Китти Келли

«Жаклин»

Посвящается моему мужу и родителям

От автора

Трудно писать биографию живого человека, особенно, если этот человек — самая известная женщина в мире. Жаклин Кеннеди Онассис знают многие, но сама она не любит рассказывать о себе, боясь попасть в немилость общества. Работая над книгой, я переговорила более чем с 350 людьми включая близких друзей Жаклин и членов ее семьи. Некоторые боялись рассказывать о ней без ее разрешения, другие соглашались дать интервью при условии, что их имена и фамилии не появятся в печати. Так что официально я могу поблагодарить лишь немногих, хотя выражаю благодарность всем, кто оказал мне помощь.

Я предприняла несколько попыток взять интервью у самой миссис Онассис, но она не отвечала ни на письма, ни на телефонные звонки. Впоследствии я писала и звонила ее секретарше, Нэнси Такерман, которая всякий раз уверяла меня, что не желает сотрудничать со мной. Таким образом, мне пришлось ограничиться теми интервью, которые я брала у различных людей, да материалом, почерпнутым мной из книг и журналов.

Эта биография не была бы полной без помощи таких людей, как Лесли Хэфтер, Джулия Когут, Мэри Хаверсток, Л. Макгрегор Фиппс, Кери Коркоран, Дик Леггитт, Джон Салливан, Том Вулф, Филип Нобайл, Маркус и Барбара Раскин, Джуди Клемесруд, Кэри Уинфри, Пол Вик, Эл Мейслис, Энн Чемберлин, Джоэл Оппенгеймер, Сильвия Конер, Джерри Андерсон, Мервин Блок, Бетти Тайтген, Пэт Тидвел, Джо Гулден, Джейн О'Райли, Дон Юффингер, Терри Гвин, Лэвид Майкл, Стив Блашк, Маффи Чайлдс, Патрисия Босворт, К. Т. Маклей, Боб Кларк, Присцила Крейн Бейкер и Фрэнк Уолдроп.

Лиз Смит, пишущая статьи в газете «Нью-Йорк дейли ньюс», рассказала мне много интересного о миссис Онассис и передала множество доверительных интервью и заметок, которые она собирала годами и многие из которых ранее не публиковались.

Я также благодарна Уильяму Хифнеру из «Вашингтон пост», Дику Маши из «Скриппс-Ховард» и Санди Орм из «Нью-Йорк таймс», которые предоставили мне архивные номера изданий, проявив при этом редкое терпение и отличное чувство юмора. Близкие друзья, Том и Хитер Фоли, облегчили мне поиск материалов и помогали перепечатывать их, а Козетт Саслав и Айрин Кинг подготовили рукопись к печати в рекордные сроки.

Огромное спасибо моему мужу, Майклу Эджли, моему адвокату, Йану Волнеру, и моему издателю, Лайлу Стбюарту.

КИТТИ КЕЛЛИ

Вашингтон, Июнь 21, 1978

Статьи в журналах и биографии так притягивают и интересуют нас, потому что помогают найти ответ на вопрос: «Кто же он такой на самом деле?»

Джон Фитцджеральд Кеннеди

Во всем мире люди любят сказки о жизни богачей. Нужно научиться понимать это и смириться с этим.

Аристотель Сократ Онассис

Глава первая

Представители высшего общества начали звонить сразу же, как только получили от мистера и миссис Хью Дадли Очинклоссов приглашения на свадьбу Жаклин Ли Бувье и Джона Фитцджеральда Кеннеди.

Фамилия Очинклосс издавна знакома американцам. Члены этой семьи вступали посредством браков в родство с такими знаменитостями, как Рокфеллеры, Слоансы, Винтропсы, Салтонстолсы, Дюпоны, Тиффани и Вандербильты. В то время как католики ирландского происхождения Кеннеди были мало кому известны.

Несмотря на свое состояние, насчитывающее 400 миллионов долларов, энергичные Кеннеди не допускались в узкий круг американской элиты. Однако теперь двери домов англо-саксонской протестантской аристократии наконец открывались для них, и гранд-дамы Ньюпорта готовы были занять место рядом с краснощекими бостонцами.

Уже в 1953 году[1], задолго до того, как Джон Фитцджеральд Кеннеди стал президентом США, эта свадьба между девушкой из высшего общества и сенатором штата Массачусетс была объявлена бракосочетанием года и привлекла к себе большой интерес. Эта свадьба должна была иметь историческое значение, и никто не хотел пропустить ее.

Обычно семья невесты решает, какое количество гостей необходимо пригласить на бракосочетание, и намечает план его проведения. На этот раз все произошло иначе. Ведь будущий свекор являлся бывшим послом США[2] и человеком, который страстно желал, чтобы его старший сын сделал блестящую политическую карьеру. Веря в брак по расчету, Джо Кеннеди радовался тому обстоятельству, что теперь его семья будет иметь доступ в высшее общество, ранее закрытое для нее. Он был уверен, что ритуал, соединяющий внука владельца салона и американскую аристократку, необходимо оформить на королевском уровне.

Событие подобного масштаба, от которого зависело слишком многое, нельзя было доверить матери невесты. В конце концов, Джейнет Очинклосс просто выдавала свою дочь замуж, в то время как Джо Кеннеди знакомил страну с будущей первой леди. Она хотела, чтобы все было сделано по правилам, он решил устроить грандиозное и экстравагантное бракосочетание, о котором напишут на первой странице «Нью-Йорк таймс». Итак, предоставив матери невесты позаботиться о шампанском и конфетти из лепестков роз, будущий свекор занялся организационными делами, начиная от полицейских эскортов и кончая прессой.

«Старик Джо полностью подготовил это событие, — вспоминает один из членов семьи, — а Джейнет оказалась как бы связанной по рукам и ногам. Особенно бурно она протестовала против его предложения пригласить ирландского священника, который даже не имел права провести мессу».

Хотя Джек и Джекки[3] были католиками, они не являлись слишком религиозными людьми. А так как почти все подруги невесты и друзья жениха были протестантами, Джейнет не могла превратить эту свадьбу в католический ритуал. Но Джо все же настоял на своем и пригласил старого друга семьи, архиепископа Кушинга, для проведения обряда.

Фактически архиепископу помогали еще четыре священника включая епископа Уэлдона из Спрингфильда, штат Массачусетс, преподобного Джона Каванага, бывшего президента университета Нотр-Дам, и преподобного Джеймса Келлера из Нью-Йорка. Все они являлись друзьями мистера Кеннеди, который настоял на том, чтобы каждому из них была отведена соответствующая роль на бракосочетании. Посол пригласил Луиджи Вена, тенора из Бостона, спеть «Аве Мария» и попросил миссис Мэлони, также живущую в Бостоне, аккомпанировать на органе. Он добился того, что папа Пий XII благословил жениха и невесту и заказал в Квинсе, штат Массачусетс, торт высотой в четыре фута.

Джо Кеннеди понимал, как важен этот брак в политическом отношении. Он хотел, чтобы его сын стал первым в истории Америки президентом-католиком, и составил список приглашенных с этим расчетом. Среди гостей были известные журналисты, пишущие на политические темы, репортеры, освещающие жизнь высшего общества, кинозвезды, члены конгресса и спикер палаты представителей.

В то время как жених в последний раз холостяком путешествовал по Европе, а невеста покупала наряды в Нью-Йорке, Джейнет Очинклосс и Джо Кеннеди, споря между собой, обсуждали все детали свадьбы.

Джейнет была дочерью человека, который своим трудом и упорством пробился в люди. Он и его жена только на склоне лет получили доступ в высший свет Нью-Йорка. Добившись высокого социального статуса замужеством, она поняла всю ценность брака по расчету. Но ей не очень-то нравилась семья Кеннеди, и она предпочла бы, чтобы ее дочь породнилась с каким-нибудь аристократическим семейством. Так поступила сестра Жаклин, Ли, выйдя замуж за Майкла Кэнфилда. Однако, будучи прагматичной женщиной, Джейнет сделала выбор в пользу богатства.

За год до этого Джекки, которой тогда исполнилось двадцать три года, была помолвлена с Джоном Г. У. Хастедом-младшим, красивым молодым человеком, сыном известного нью-йоркского банкира. Несмотря на то, что Джон принадлежал к высшему свету, имел обширные связи, жил в графстве Венчестер и закончил Йельский университет, а его сестра училась вместе с Джекки в заведении мисс Портер в Фармингтоне, Джейнет решила, что в финансовом отношении он не подходит ее дочери.

«Ее мать решила, что я ей не пара, — усмехается стройный и все еще красивый в 51 год Хастед, работающий биржевым маклером в нью-йоркской фирме «Доминик и Доминик». — Когда мы начали встречаться с Джекки и готовились к помолвке, Джейнет спросила меня, сколько я зарабатываю, и я ответил, что мой доход составляет 17 000 долларов. Я мог рассчитывать на повышение, но в этом не существовало уверенности, а мое наследство было невелико. По крайней мере, Джейнет хотела для Джекки большего. Вследствие этого она рьяно воспротивилась нашему союзу. Джейнет Очинклосс — весьма практичная женщина, которая заботится о будущем дочери. Наша помолвка продлилась всего четыре месяца».

Сидя в своем кабинете на сорок четвертом этаже здания, находящегося на Уолл-стрит, Джон Хастед вспоминает о тех днях, когда Жаклин Бувье работала в Вашингтоне и, несмотря на то, что принадлежала к семье Очинклоссов, имела очень мало денег. «В те дни Джекки ездила в крошечном стареньком автомобильчике и совершенно не походила на богачку. Я помню, как однажды мы увидели одну картину, исполненную в импрессионистском стиле и изображавшую белую лошадь, которая очень понравилась Джекки, но она не могла позволить себе купить ее. Тогда она была просто прелесть, отличалась свободомыслием, острым умом и чувством юмора».

Хастед вспоминает о тех днях, когда они любили друг друга: «Во время нашего первого свидания мы пошли в «Дансинг-клаб», в Вашингтоне. В те дни это заведение пользовалось хорошей репутацией. Она мне сразу же очень понравилась, и мы стали встречаться каждый уик-энд. Джекки работала в газете «Вашингтон пост энд Таймс Геральд» и занималась тем, что задавала людям разные глупые вопросы, фотографируя их при этом. Она могла спросить у кого-то: «Верите ли вы мужьям, которые носят обручальные кольца?» Я помогал ей в работе. Мы вдоволь веселились, занимаясь этим. Однажды в конце недели мы поехали в Бедфорд, где жила моя семья, и моя мать предложила ей взять фотографию, где я был изображен младенцем, но она отказалась принять ее, сказав, что если захочет иметь мое фото, то сама сфотографирует меня. Это сильно удивило мою мать, и впоследствии они так и не поладили друг с другом. Фактически мать ненавидела ее. Но я любил Джекки и очень хотел жениться на ней. Как-то раз я сказал ей, что если она встретится со мной в баре «Поло» отеля «Вестбери», это будет означать, что она согласна стать моей женой. В тот день шел сильный снег. Я пошел в «Вестбери» и долго ждал ее там, не зная толком, придет она или нет. Наконец, Джекки явилась, мы пообедали вместе и решили обвенчаться. О нашей помолвке писали в газетах, и Очинклоссы устроили большой торжественный прием в своем доме в Мерривуде, штат Вирджиния, где я подарил Джекки сапфировое кольцо с двумя бриллиантами, которое принадлежало моей матери. Затем я вернулся в Нью-Йорк. Мы начали переписываться и ездить в гости друг к другу».

Хастед спешит добавить, что их отношения носили невинный характер.

«Джекки познакомила меня со своим отцом, и, когда я попросил у Черного Джека ее руки, тот сказал, что он, собственно, не против, но из этой затеи ничего не получится. Он не объяснил мне, почему так думает, а я не спрашивал его. Встречались мы с ним всего один раз.

Мы переписывались с Джекки, и вначале ее письма носили такой же романтический характер, как и мои, но потом я заметил, что она несколько остывает ко мне. Она писала, что мать постоянно жалуется на то, что мы слишком спешим, еще толком не знаем друг друга, и нам лучше бы подождать.

Я запомнил одно письмо, которое Джекки написала мне — я все еще храню все ее письма, — в нем она просит меня не верить всяким сплетням о ней и Джеке Кеннеди. Затем я получил письмо, в котором она говорит, что нам стоит подождать еще месяцев шесть, а потом уже играть свадьбу. К этому времени все уже было готово, и Джекки ходила к священнику насчет бракосочетания. Но однажды в конце недели я приехал в Вашингтон, Джекки встретила меня в аэропорту и положила в мой карман обручальное кольцо. Она не плакала, но я чувствовал себя ужасно».

Помолвка была расторгнута с необыкновенной легкостью. Ее мать находилась на седьмом небе от счастья и немедленно принялась возвращать все подарки Хастеда, позаботившись о том, чтобы сообщение о расторжении помолвки появилось во всех газетах. В те дни необходимо было уведомить общество о том, что обе стороны прерывают договоренность по обоюдному согласию.

Однако отчиму Джекки нравился Хастед, и он хотел, чтобы свадьба состоялась.

«Хью был хорошим парнем. Он дружил с моим отцом, любил меня и хотел, чтобы я женился на Джекки. Но Джейнет не желала этого. Все вышло так, как хотела она, — вспоминает Хастед. — После того как все закончилось, он написал мне письмо, в котором сожалел о том, что свадьба расстроилась. Он также цитировал поэта Теннисона, который сказал, что лучше любить кого-то и потерять любимую, чем вообще никогда никого не любить. Он-то хорошо это знал, так как сам был женат, по крайней мере, дважды до того как женился на Джейнет».

На этот раз Джекки влюбилась в молодого конгрессмена из Массачусетса, который уже признался ей, что собирается стать президентом. Но прежде, разумеется, он должен победить Генри Кэбота Лоджа и пройти в сенат. На это ушли все его время и силы в 1952 году. Однако даже в разгар предвыборной кампании он находил время прилетать в Вашингтон, где водил Джекки в кино и обедал с ней в ресторанах.

Более, чем социальный статус Джона Хастеда и респектабельность семьи Очинклоссов, ее привлекали деньги и власть, которыми обладали Кеннеди.

«Джекки надоело интервьюировать людей в супермаркетах, — вспоминает Джон Хастед. — Она захотела встречаться и беседовать со знаменитостями, конгрессменами, сенаторами и тому подобное».

Свободный и беззаботный образ жизни Джона Кеннеди, политика-мультимиллионера, привлекал молодую женщину, которая всю жизнь испытывала финансовые затруднения, хотя выросла в роскоши. Работая, она тратила около 56 долларов 27 центов в неделю — эти деньги ей платили в газете. Отец давал ей 50 долларов в месяц, иногда мать подкидывала какие-то суммы.

Дед Джекки по матери, Джеймс Ли, ненавидел Джека Бувье до такой степени, что хотел разорить его, после того как тот развелся с его дочерью, и собирался лишить детей Бувье права на наследство. Он заставил Джекки и Ли подписать документы, где те обещали не претендовать на его деньги. Лишенные наследства деда, обе девочки Бувье очень рано поняли, что если они хотят быть материально обеспечены, то должны выйти замуж по расчету.

«Джекки постоянно думала о деньгах, — говорит Нэнси Дикерсон, телекомментатор, которая впоследствии купила дом в Мерривуде. — Хотя она и выросла в роскоши, больших денег не видела и еще в раннем возрасте мечтала выйти замуж за человека, который был бы богаче ее отчима».

Гор Видал, живший в Мерривуде, когда его мать вышла за Хью Очинклосса, соглашается с этим. «Ни у Джекки, ни у Ли, ни у меня не было денег, хотя люди так не считали. Мистер Очинклосс был богатым человеком, и наши сводные братья и сестры жили совсем неплохо. Но мы оказались в другой ситуации, мы просто выживали. Вот почему мне пришлось найти себе работу, а Джекки и Ли пришлось искать богатых мужей. Однако депрессия не затронула Мерривуд, так что девочки не знали, что такое настоящая жизнь».

Понимая, что, выйдя замуж за Джека Кеннеди, она получит все, Джекки признавалась одной подруге по газете, что больше всего на свете ей хочется стать его женой. Этой цели она посвятила все свое время, на это были устремлены все ее помыслы. Ради этого она терпела его ухаживания за другими женщинами, которые не прекращались всю его жизнь.

Ее мать не очень-то хотела, чтобы дочь вышла замуж за политика, отец которого находился вне высшего общества Бостона, однако, учитывая кругленькую сумму, которая лежала на счету избранника дочери, Джейнет Очинклосс назначила помолвку на 25 июня 1953 года, как раз через неделю после того как в газете «Сэтердей ивнинг пост» появилась статья под названием «Джек Кеннеди — молодой сенатор-холостяк».

Воспользовавшись случаем, будущая теща отвела жениха в сторонку и сказала: «Прошу вас, Джек, пусть это будет приличная свадьба. Не станем поднимать шумихи, не надо прессы, фотокорреспондентов. Пусть о свадьбе напишут только ньюпортские газеты».

Кеннеди рассмеялся, услышав такие слова. «Послушайте, — сказал он, — ваша дочь выходит замуж за известного человека, сенатора, который когда-нибудь может стать президентом Соединенных Штатов. Хотим мы этого или нет, но на свадьбе обязательно будут фотокорреспонденты. Пусть Джекки предстанет в лучшем виде».

Наделенный природой хорошими внешними данными, Кеннеди одевался довольно неброско и часто появлялся на людях в мятых костюмах, в старых рубашках и безвкусных носках. Но ради этого бракосочетания он решил приодеться, заказав одежду у портного фирмы «Х. Харрис и компани», обслуживающей Рокфеллера. Он также пригласил парикмахера из отеля «Низерланд» в Нью-Йорке.

Тем временем список гостей все увеличивался. Джон Кеннеди пригласил почти весь сенат США, а отец добавил к списку своих друзей-бизнесменов из Голливуда. Видя, что счет приглашенных пошел уже на тысячи, миссис Очинклосс расстроилась и стала настаивать на том, чтобы Джекки позвонила в офис Кеннеди в Нью-Йорке и поговорила бы с Кей Донован, которая рассылала приглашения от имени посла.

Мисс Донован немедленно позвонила в Вашингтон и переговорила с Эвелин Линкольн, личной секретаршей Кеннеди в сенате. «Джекки считает, что на свадьбу приглашено слишком много гостей, — сказала она. — Нельзя ли сократить список?»

Об этом разговоре стало известно Кеннеди, который, если верить миссис Линкольн, добавил к списку еще несколько новых фамилий, полностью проигнорировав просьбу невесты.

Затем архиреспубликанка, мать невесты, стала спорить с будущими родственниками-демократами по поводу организации бракосочетания. Она боялась, что старший Кеннеди может пригласить свою любовницу, Глорию Свеннсон, дав повод для сплетен, а это испортит все мероприятие, которое должно быть проведено на высшем уровне. Даже тетя Джекки, Мишель Бувье Путман, выразила свое недовольство событием. «Клан Кеннеди помешан на рекламе, — сказала она. — Мы придерживаемся другого мнения. Они объединены, а мы нет».

К утру 12 сентября сады, окружающие ферму Хаммерсмит, являющуюся загородным поместьем Очинклоссов, были приведены в полный порядок. Посыпанные гравием дорожки были готовы к приезду 1200 гостей, огромная эстрада ждала оркестра Мейера Дэвиса. Вдобавок ко всему Джейнет Очинклосс велела установить на лужайках столики под зонтиками, неподалеку от которых на лугах бродили низкорослые лошадки. Все это имело весьма пасторальный вид.

Внутри особняка в викторианском стиле бесшумно сновало множество слуг и служанок, одетых в черное. Они расставляли букеты цветов и сотни свадебных подарков, зарегистрированных в нью-йоркском офисе Джо Кеннеди. Накануне семейная портниха закончила шить шелковое платье для невесты. На втором этаже в коробке лежала кружевная вуаль, которую надевало не одно поколение невест семейства Ли.

В «Кинг-отеле» заказали номер для сенатора Джозефа Маккарти, близкого друга Кеннеди и известного антикоммуниста, который обещал прибыть на свадьбу, если ему позволят сделать это сенатские дела. Старший Кеннеди остановился в ньюпортском особняке Роберта Янга, который частенько принимал у себя герцога и герцогиню Виндзорских, а теперь собирался принять Уэстбрука Пеглера, Мортона Дауни, Бернарда Гимбела, Марион Дэвис и других людей, приглашенных на свадьбу.

Джекки дала двенадцати подружкам свои портреты в серебряных рамках, на которых стояла дата свадьбы, а жених вручил друзьям черные шелковые зонтики, на ручках которых имелись серебряные монограммы. Тем временем лакеи отеля «Викинг» отглаживали полосатые брюки Джона Бувье-третьего, любимого папочки невесты, который, несмотря на свою ненависть к Очинклоссам, прибыл в Ньюпорт, чтобы выдать дочь замуж. Хотя его супружеская жизнь с Джейнет Ли закончилась разводом много лет назад, он гордился своими детьми, а их процветающего отчима именовал не иначе, как неотесанным болваном. Оба мужчины были маклерами, но лишь это, не считая Джейнет, и объединяло их. Женившись во второй раз в 1942 году, Джек Бувье бросил крылатую фразу, находясь в зале нью-йоркской фондовой биржи. Эту фразу потом часто повторяли на Уолл-стрит: «От Очинклоссов одни потери».

Эта фраза оказалась пророческой, так как через несколько лет вашингтонская фирма Хью Очинклосса оказалась на грани разорения, и его вдове пришлось продать свое любимое поместье Хаммерсмит Фарм практически за бесценок. Но в описываемое нами время Джек Бувье понес значительно большие потери, так как после нового замужества Джейнет он лишился еще и двух своих дочерей.[4]

Джек Бувье более не обременял себя браком и старался как можно чаще видеть своих дочерей. Он давал им деньги, платил за их обучение, покупал лошадей для верховой езды и в целом относился к ним скорее как ухажер, чем как отец, завоевывая их любовь и расположение.

Его прозвали Черным Джеком, так как он имел смуглую кожу и черные волосы. Он был красавцем, и Джекки боготворила его.

«Джек говорил мне, что Жаклин помешана на отце, — вспоминает Джордж Смазерс, сенатор от штата Флорида, свидетель жениха на свадьбе Кеннеди. — Он показал мне ее старика и сказал, что это Черный Джек[5] с синими яйцами. У Бувье кожа была с синеватым оттенком, как результат какой-то болезни, но он был весьма привлекателен на лицо. Он производил большое впечатление, и Джекки с ума по нему сходила».

Мужество, которым обладал Джек Бувье, привлекало к нему не только женщин, но и мужчин. Ходили слухи, что он бисексуал и когда-то находился в интимной связи с композитором Коулом Портером, который закончил вместе с ним Йельский университет в 1914 году. «Я с ума схожу по Джеку», — признавался Коул близким друзьям в разгар своей дружбы с Бувье. Впоследствии они редко виделись, но сохранили дружеские отношения на всю жизнь.

Джекки и Ли обожали своего жизнерадостного, экстравагантного папочку. Они не простили свою мать за то, что она развелась с ним. Распад семьи негативно повлиял на них. В то время Джекки исполнилось только тринадцать лет, и переезд в Мерривуд с отчимом и его тремя детьми означал для девочки конец свободной жизни в Нью-Йорке. «Для них я была великаншей-людоедкой, — вспоминает миссис Очинклосс, — я учила их манерам, заставляла прямо сидеть за столом и чистить зубы. А муж позволял им делать все что угодно».

Чувствуя себя стесненной в новом доме, Джекки оживала лишь тогда, когда навещала отца и семейство Бувье в Ист-Хемптоне, где она родилась.

«Джек Кеннеди напоминал Джекки ее отца», — уверяет близкий родственник. Хотя Черный Джек являлся консерватором и республиканцем, а Кеннеди был демократом, оба мужчины отлично поладили и имели много общего, начиная с легкомысленного отношения к женщинам, которых они часто меняли. Они так никогда и не стали верными мужьями.

Оба обладали острым умом и не терпели глупости. Имея большой опыт отношений с женщинами, они слыли светскими людьми. Они любили спорт, страдали от болей в пояснице и умели хорошо жить. В то время, когда они встретились, Джеку Бувье исполнилось пятьдесят три и он испытывал определенный спад, он растранжирил большую часть своего состояния и страдал от алкоголизма. А Джек Кеннеди в свои тридцать шесть находился в расцвете жизни. Его только что избрали в сенат США, он метил в президенты.

Вспоминая их первую встречу, Джекки говорит: «Они были очень похожи друг на друга. Мы обедали втроем и разговаривали о спорте, политике и девушках — то есть о том, о чем любят разговаривать все жизнелюбивые мужчины».

Для такого тщеславного человека, как Черный Джек, нелегко было приехать к Очинклоссам, но он прибыл туда, словно путешествующий магараджа — загорелый и одетый в прекрасный костюм, с жемчужной булавкой и новой парой серых замшевых перчаток. Он предстал во всей своей красе и хотел, чтобы Джекки, Джек Кеннеди и вообще все присутствующие Бувье и Кеннеди гордились им.

Именно этого втайне и страшилась Джейнет Очинклосс. Ей трудно было переносить присутствие бывшего мужа. Нестерпимо было видеть, как он красуется на свадьбе, и слышать шепот представителей высшего света Ньюпорта: «Это ее первый муж, тот самый, который вел легкомысленный образ жизни и наконец бросил ее». Она уже достаточно настрадалась, когда несколько месяцев назад Джек появился на свадьбе ее дочери Ли, вышедшей замуж за Майкла Кэнфилда. Джейнет ненавидела своего бывшего мужа за это и решила не обрекать себя вновь на страдания. Она позвонила Джеку и попросила его не приезжать на свадьбу, мотивируя это тем, что его присутствие все испортит. Она умоляла его во имя любви к Джекки остаться дома. Кроме того, Джейнет чувствовала, что это было бы несправедливо по отношению к Хью, который спас ее от одиночества после развода и столько сделал для Джекки и Ли. От своего первого отца они такого никогда не дождались бы. Но, когда Джекки стала настаивать на том, что отец должен выдать ее замуж, матери ничего не оставалось, как с улыбкой согласиться. Ведь Джейнет Очинклосс была леди.

К всеобщей радости, в день свадьбы стояла хорошая погода. Светило солнце, дул свежий ветерок. Даже сам Джо Кеннеди не смог бы организовать и заказать такой замечательной погоды. Как только утреннее солнце стало пробиваться сквозь старинные оконные стекла церкви св. Марии, перед ней начал собираться народ. Известные в обществе друзья Очинклоссов и Бувье готовы были встретить сенаторов, конгрессменов и мэров, которые прибывали на свадьбу.

Да, славное предстояло бракосочетание! Вскоре должна появиться прекрасная невеста и, окруженная подружками, проплыть в своем легком свадебном наряде навстречу жениху.

Но за час до удара церковных колоколов события стали принимать неприятный оборот. В то время как Роза Кеннеди надевала свое кружевное шелковое платье, а посол примерял костюм, на ферме Хаммерсмит зазвонил телефон. Как раз когда Джек Кеннеди играл с братьями в футбол и упал в розовый куст, старая неприязнь между Джейнет Очинклосс и Джеком Бувье достигла апогея.

Сначала позвонил один из кузенов Бувье и сообщил, что отец невесты напился в своем номере как свинья и облевал свой фрак. Через несколько минут опять раздался звонок. На этот раз звонил сам Черный Джек. Он угрожал, что ворвется в церковь и будет сопровождать свою дочь. «Представляете, какой начался переполох, — вспоминает Джон Дэвис. — Джейнет просто умирала, а у Жаклин случился сердечный приступ». Джейнет с гневом набросилась на дочь: «Я так и знала, что твой отец выкинет нечто подобное и все испортит. Я знала это. Не знаю, зачем тебе нужно было звать его сюда».

Джекки, рыдая, бросилась в свою комнату. Джейнет стала успокаивать ее, но Джекки не могла представить, как она пойдет в церковь без отца, и стала настаивать на том, чтобы свадьбу перенесли, пока отец не протрезвеет.

Через много лет жена одного из друзей Кеннеди доверительно сообщила мне, что все это было устроено заранее. Желая отомстить Джеку Бувье за то, что он не послушался ее и приехал на свадьбу, Джейнет велела управляющему гостиницы «Викинг» снабжать бывшего мужа спиртным круглые сутки, чтобы этот алкоголик напился и не смог присутствовать в церкви. Она даже попросила одного друга семьи, чтобы тот споил Джека.

«Теперь я уже не помню всех деталей, но отец Джекки сильно пил, поэтому ее мать не хотела, чтобы он оказался в Ньюпорте во время торжества. Для этого она и упросила кого-то напоить бывшего мужа до такой степени, чтобы тот не смог появиться на свадьбе, — рассказывает эта женщина. — Как бы совершенно случайно Хью оказался у дверей церкви, одетый в подобающий случаю костюм, который был взят напрокат за несколько дней до этого. Он готов был вести невесту к жениху. Я и по сей день не знаю, догадалась ли Джекки о том, что действительно случилось с ее отцом».

Когда Джекки все-таки появилась у церкви, держа в руках букет розовых и белых орхидей, к ней устремилась толпа благожелателей, которые уже несколько часов ждали ее. Она выглядела так замечательно, что люди, за исключением самых близких друзей и родственников, не обратили внимание на то, что ее ведет под руку отчим. Впоследствии сам Джон Кеннеди сообщил репортеру «Нью-Йорк таймс», что отец невесты внезапно заболел гриппом и не смог выдать ее замуж.

Толпа вновь подалась вперед, когда жених и невеста вышли из церкви и остановились перед фотокорреспондентами. Сенатор Кеннеди широко улыбался, миссис Кеннеди выглядела немного смущенной. Окруженные подружками невесты и друзьями жениха новобрачные провели два часа в зале особняка Хаммерсмит, где перед ними танцевали ньюпортские дамы.

Наконец Джекки бросила в толпу свой свадебный букет и поднялась наверх, чтобы переодеться для путешествия в Акапулько, где молодые решили провести медовый месяц. Через несколько минут она вышла в сером дорожном платье с бриллиантовой булавкой, которую ей подарил свекор, и бриллиантовым браслетом, подарком мужа. До этого у нее не было драгоценностей.

Джек Кеннеди поцеловал на прощанье мать и вышел на улицу вслед за женой.

В это время Джека Бувье увозила в Нью-Йорк «скорая помощь». Его дочь — его солнце, луна и звезда — выходила на новую орбиту, где она вскоре станет самой знаменитой женщиной двадцатого столетия.

Глава вторая

«На самом деле я не хочу рассказывать о своих отношениях с Джоном, — говорит симпатичная женщина с серебристыми волосами, потягивая вино. — В конце концов, он ведь мертв, и от моего рассказа не будет никакого толка. Скажу вам, однако, что это я заставила его жениться на Джекки, и горжусь этим. Видите ли, он встречался одновременно с ней и со мной».

Произнеся эти шокирующие слова, Ноэль Ноэль, сидящая в кресле, подбирает под себя свои длинные стройные ноги, подобно котенку. Даже в свои пятьдесят пять она все еще сохраняет привлекательность. Много лет назад она нравилась Кеннеди. Стены ее спальни увешаны фотографиями. В молодости она была очень похожа на Вивьен Ли в фильме «Унесенные ветром»: густые темные волосы ниспадают на плечи, обрамляя прекрасное лицо с большими глазами, чувственным ртом, широкими скулами. Безусловно, она была красавицей.

«Я ужасно постарела, когда мне исполнилось сорок лет, — говорит эта женщина, как бы извиняясь. — Я поседела за три дня». Она пьет вино и закуривает.

Ноэль, живущая в Вашингтоне и по вечерам работающая в юридической фирме, объясняет, что Филип Грэм, который тогда являлся издателем «Вашингтон пост», был ее любовником номер один, а Джона Кеннеди она считала своим первым дружком.

«Филип покончил с собой в августе 1963 года, а Джона Кеннеди убили тремя месяцами позже. В течение многих лет я не могла приезжать в Вашингтон, так как этот город был полон призраков. Ну а теперь…» — она пожимает плечами.

Прошло много времени, и воспоминания уже не так болезненны. Огромный портрет Филипа Грэма все еще висит на стене ее спальни, а в кухне, рядом с телефонами парикмахерши и запиской, напоминающей о том, что ей необходимо покормить кота, приколот небольшой снимок Джона Кеннеди. «Он был замечательный человек, — говорит она, вспоминая те дни, когда находилась в связи с Кеннеди. — Мы с ним отлично ладили. Не сказать, чтоб он был так уж хорош в постели, хотя и там нам было неплохо, но я веселилась с ним от души. Он любил секс, но ненавидел все эти поцелуи и объятия. Помню, как-то раз, после наших занятий любовью, он уснул. Его подтяжки лежали возле кровати рядом с моими розовыми кружевами. Пока он спал, я схватила подтяжки и украсила их кружевами. Видели б вы его лицо, когда он проснулся и начал одеваться. На его лице даже не было улыбки, но глаза смеялись. Он надел эти подтяжки, которые походили на корсет какой-нибудь шлюхи, не проронив ни слова. Он обладал отличным чувством юмора. Как-то раз в те дни, когда он спал и с Джекки, и со мной, я подарила ему на Рождество рыжие усы, чтобы никто не узнал его. Что же я еще могла подарить человеку, который мог купить себе все на свете?»

Выпив еще вина, Ноэль Ноэль объясняет мне, как она заставила Джека Кеннеди женится на Джекки.

«Мы вместе путешествовали по Европе. В Италии, после того как мы занялись с ним любовью, я сказала ему, что намерена отправить его домой, чтобы там он сделал предложение одной девушке. Я уверяла его, что Джекки молода, красива, происходит из хорошей семьи и, по счастливому совпадению, является католичкой. Так что для него она будет идеальной женой. Если он хочет стать президентом, то ему следует жениться именно на такой девушке. А ведь мы оба знали, что когда-нибудь он обязательно станет президентом».

В те времена — шел 1952 год — Джекки, которая жила с матерью и отчимом, начала просто преследовать Джона Кеннеди. Он постоянно водил ее в кино и рестораны. Она часами переводила для него с французского книги по Индокитаю, работая допоздна в маленькой комнатке в Мерривуде, где она жила вместе со своей сестрой.

«После того, что я сделала для него, он просто был обязан жениться на мне», — говорила она одной своей подруге. Она постоянно покупала ему книги, посылала завтраки в его кабинет в сенате и привлекала его внимание такими вопросами: «Что вы думаете о семейной жизни?», «Как вы себе представляете идеального спутника жизни?», «Вы считаете, что жена — это роскошь или необходимость?», «Объясните, почему холостяк должен в конце концов жениться?»

Кеннеди, безусловно, должны были нравиться некоторые выражения ее статей, подкрепленные цитатами из его любимых авторов: «Ноэль Ковард однажды сказал: «Некоторых женщин нужно бить регулярно, как бьют гонг. Вы согласны?» Уинстон Черчиль как-то заметил: «Чтобы супруги жили счастливо, они должны завтракать отдельно друг от друга. Вы согласны?» Ирландский писатель Шин О'Фалейн утверждает, что ирландцы бесподобны в искусстве любви. Вы согласны?»

Пройдут годы, и найдется немало женщин, которые смогут ответить на этот вопрос, ибо, подобно Ноэль Ноэль, они близко познакомятся с Кеннеди. И до Жаклин Ли Бувье у него были женщины, будут они у него и после женитьбы на ней. Ей пришлось смириться с этим, так как она вышла замуж за человека, очень похожего на ее отца, который не мог жить с одной женщиной. В каком-то смысле она была готова к этому, как ни печально это звучит. Она никогда не любила свою мать и, расставшись с отцом, росла одиноким ребенком, чувствуя себя чужой в снобистской семье Очинклоссов, где ей предпочитали ее младшую сестру, отличавшуюся необыкновенной красотой.

«Ли всегда считалась красавицей, — со вздохом вспоминает Джекки по прошествии многих лет. — Думаю, что меня считали умницей».

Развод родителей так болезненно сказался на ней, что вскоре ее родственники Бувье стали замечать, как она уходит в свой собственный мир, не замечает окружающих и предпочитает одиночество. Так она боролась с унижением и стыдом, которые ей довелось пережить.

Несмотря ни на что, она обожала отца, который являлся для нее самой притягательной фигурой все юные годы. Игнорируя едкие замечания матери по поводу эксцентричности Черного Джека, его связей с другими женщинами, а также насмешки над ее внешним видом и манерами, Джекки продолжала любить отца. В нем ей нравилось именно то, что критиковала мать. Своим подругам она представляла его отчаянным человеком, против которого не может устоять ни одна женщина. В семейном альбоме ей особенно нравилась одна фотография, и она часто с удовольствием показывала ее своим подругам. На ней ее родители стоят рядом с великолепной женщиной по имени Вирджиния Кернохан. Джейнет одета в костюм наездницы и прислонилась спиной к забору, а Черный Джек, на котором отличный европейский костюм с платком в нагрудном кармане, сжимает руки бесподобной мисс Кернохан.

Джон Хастед хорошо помнит эту фотографию. «Джекки показывала мне фото, на котором ее отец держит за руки какую-то женщину на виду у своей жены. При этом она дико смеялась. Ей все очень нравилось».

Одна подруга вспоминает, что Джекки рассказывала ей о том, как ее отец вступил в связь с другой женщиной во время своего медового месяца. «Джекки поведала мне, что через сорок восемь часов после свадьбы Джек и Джейнет отправились в путешествие по морю. На корабле он познакомился с великолепной женщиной и в течение считанных минут соблазнил ее. На протяжении всего круиза он крутил с ней роман. Джейнет узнала об этом, страшно негодовала и по прошествии лет рассказала об этом Джекки, надеясь дискредитировать в ее глазах беспутного отца. Но Джекки понравилась эта история, и она часто рассказывала ее своим друзьям».

Та же подруга рассказывает, что через несколько лет, когда обнаружились письма ее деда по отцовской линии к своей любовнице, Джекки восприняла это с восторгом. Письма покойного Джона Верно Бувье-младшего, бывшего нью-йоркского адвоката, сопровождались неприличными стишками и забавными размышлениями о природе любви, секса, семейной жизни и женской одежды. В письмах упоминалась «ароматная Жаклин», которая, по мнению мистера Бувье, в свои восемнадцать была «одной из самых очаровательных юных дев, наделенных незаурядным умом».

Подобно деду, Джекки идеализировала своего отца и считала, что со временем он перебесится и станет образцовым семьянином. В конце концов, он ведь никогда не пренебрегал своими детьми и постоянно заботился о них.

Всю его жизнь он являлся для нее образцом мужчины, с которым она сравнивала всех своих ухажеров, предпочитая среди них людей постарше, наделенных качествами ее отца, с ними она могла бы вновь почувствовать себя маленькой девочкой.

В детстве она была очень одинока, хотя и росла в роскошном доме на Парк-авеню, а летом гостила в Ист-Хэмптоне. Друзья вспоминают, что в те дни, когда она познакомилась с Кеннеди, Джекки продолжала оставаться одиноким и неуверенным в себе человеком.

«Жаклин была славной, но довольно застенчивой девушкой, — вспоминает жена одного сенатора, бывшего друга Кеннеди. — Она по уши влюбилась в Джека, а тот почти не замечал ее и постоянно насмехался над ней, так как тогда у нее была столь плоская грудь, что ей приходилось носить набитый ватой лифчик. В то время мы все понимали, что она хочет выйти за него замуж, а он не очень-то стремится жениться на ней, хотя и подумывает об этом, обращаясь к друзьям за советами. Он колебался, и мы в шутку предлагали ему вынести этот вопрос на голосование в сенате. Когда он, наконец, сделал ей предложение, Джекки была вне себя от радости, что, по моему мнению, объяснялось не только тем, что она сходила по нему с ума. Замужество освобождало ее из-под опеки властной матери, которая критиковала все, что бы ни делала ее дочь. Не думаю, что мать простила Джекки ее любовь к отцу. Однажды, будучи еще подростками, Джекки и Ли вызволили Черного Джека из больницы, где он лечился от алкоголизма, и это взбесило Джейнет. Во всяком случае, как только Джек сделал ей предложение, Джекки немедленно уволилась с работы и начала готовиться к семейной жизни. Но Джек слишком нервничал перед свадьбой и сразу же после помолвки отправился в путешествие по Европе вместе со своим другом по Гарварду, Торби Макдональдом. Во Франции они взяли напрокат яхту. Мы боялись, что он может не вернуться домой».

Ньюпортский знакомый Жаклин, находившийся также в дружеских отношениях с Джоном Кеннеди, вспоминает, как он провел вечер с ДФК[6] накануне помолвки: «Он пошел обедать со мной и моей женой, напился, снял в ресторане какую-то женщину и переспал с ней. Перед этим он провел с нами три часа и ни разу не заговорил о помолвке, что, надо признать, весьма странно для влюбленного мужчины, собирающегося жениться».

И все же Джекки чувствовала себя спокойно рядом с Джоном, который был старше нее на двенадцать лет и отличался уверенностью в себе, граничащей порой с высокомерием. Он был самым желаемым холостяком в стране — богатый, известный, красивый. Джекки находилась на верху блаженства. «Я самая счастливая девушка в мире», — говорила она.

Ей особенно нравилось то обстоятельство, что мать до смерти боялась ее жениха. Она говорила одной подруге, что Джек ужасает маму, потому что она не может помыкать им. Со своей стороны, Кеннеди вел себя очень почтительно со своей властной тещей и всегда называл ее только миссис Очинклосс.

«Когда Джекки познакомилась с Джеком, ему было тридцать пять лет и он только что стал сенатором, — вспоминает Бетти Сполдинг, друг семьи Кеннеди, — и ради своей политической карьеры он просто обязан был жениться. Вот почему он взял ее в жены. Он собирался стать президентом и, разумеется, не мог привести в Белый дом Энджи Дикинсон. Джекки больше подходила ему».

Он порвал с традицией семьи Кеннеди, где мужчин привлекали в основном красивые манекенщицы и чувственные актрисы-старлетки без всякого образования и социального статуса. Зная о его прошлых увлечениях, Джекки заявляла таинственным и трогательным голосом: «Но я так не похожа на тех девушек, которых Джек находит привлекательными…»

У отца Джон научился разбираться в женщинах. Одни были созданы, чтобы быть любовницами, другие годились лишь на роль жены. Джекки была создана для дома и семьи. «Джекки отличалась красотой, но она, конечно же, не была чувственной красавицей, вроде таких женщин Джека, как Инга Арвад, Анжела Грин и Фло Причет, — утверждает один из друзей ДФК по морфлоту. — Но она была хорошо образованна и умела вести себя в обществе. Не забудьте, что она была католичкой. Джек не стал бы президентом, если бы женился на девушке, придерживающейся другого вероисповедания».

Подобные утверждения близких друзей указывают на то, что, делая предложение Жаклин, Джон думал о своей политической карьере. Да, она нравилась ему, но никакой романтической отчаянной любви с его стороны не было. Он тщательно подобрал себе жену, обучавшуюся в заведениях мисс Чапин и мисс Портер, свободно говорившую по-французски, являвшуюся католичкой и принадлежавшую к респектабельному семейству.

«Однажды я спросил его, приходилось ли ему когда-нибудь безнадежно влюбляться в кого-либо, — вспоминает Джеймс Бернс, — на что он пожал плечами и ответил: «Я не влюбчив».

Отец Джона мог спокойно привести в дом свою любовницу и посадить ее за один стол с женой и детьми. С другой стороны, его мать играла роль безупречной жены. Она была очень религиозна и занималась исключительно воспитанием детей и надзором за прислугой, поварами и лакеями.

«Джек полагал, что женщины созданы для того, чтобы служить мужчинам, — говорит Бетти Сполдинг, — и его жена обязана делать то, что мама Роза делала для Большого Джо: заботиться о еде, одежде и отдыхе мужа».

Все это совпадало с представлениями Джекки о роли жены и матери. Даже став первой леди, она старалась вечерами развлекать мужа, уводя от тех проблем и стрессов, которые преследовали его на протяжении дня. Это она умела и лишь к этому стремилась.

Она росла в несчастливой семье, ее детские воспоминания омрачились холодными отношениями между родителями, уходом отца из семьи на шесть месяцев и, наконец, разводом, который нанес ребенку незабываемую травму. Испытывая привязанность к отцу, она видела, что мать вышла за богатого, известного человека, который мог обеспечить семье достаток на самом высоком уровне. Джекки рано поняла, что в данных условиях ей необходимо выйти замуж по расчету. В этом плане Джон Ф. Кеннеди подходил ей, как никто другой.

Вспоминает одна ее подруга по Ньюпорту: «В те дни мы мечтали о браке по расчету. Нас учили этому, и мы стремились к этому точно так же, как наши матери. Джекки отличалась от других только тем, что после окончания колледжа устроилась на работу — в то время нужно было обладать мужеством, чтобы пойти на такое. Но, в конечном счете, она стала пользоваться своей работой, чтобы встречаться с интересными людьми. Так она заарканила Джона и вышла за него замуж, подобно другим девушкам ее круга».

Близкая подруга Джекки вспоминает, как она частенько посещала пляж Бейли в Ньюпорте, летала на самолете со Стивом Спенсером, играла в теннис с Бином Льюисом и плавала с Джоном Стирлингом.

«Несмотря на все это, она не пользовалась такой популярностью у парней, как ее сестра Ли. Стив, Бин и Джон дружили с нами, и Джекки ладила с ними, но никто из них на самом деле за ней не ухаживал. Может быть, она держалась слишком отчужденно и не отличалась веселостью своей сестры. В те времена мы вели себя слишком легкомысленно и еще понятия не имели, как нужно общаться по-настоящему. Мы просто развлекались и ждали того дня, когда нам представится возможность выйти замуж».

Джекки пришлось ждать этого момента дольше, чем большинству ее подруг. Еще в средней школе ей стало приходить в голову, что она, возможно, никогда так и не найдет себе спутника жизни. «Я знаю, что никто никогда не женится на мне, — говорила она подруге по заведению мисс Портер, — и мне придется жить старой девой в Фармингтоне». Впоследствии мужчины проявляли к ней мало интереса. Кроме своего сводного брата, она почти ни с кем не встречалась.

Один мужчина, который теперь живет в Вашингтоне, вспоминает, как его мать, бывшая подругой Джейнет Очинклосс, заставила его пойти на прогулку с Джекки. «Я тогда служил в морфлоте и находился в Ньюпорте. Моя мать постоянно твердила мне, что Жаклин очень хорошая девушка. В конце концов, я назначил ей свидание. Мы ходили на вечеринки и на танцы. Мы встречались раз шесть или семь, и мне все это не нравилось. Я не считал ее симпатичной. Она казалась мне слишком скромной и замкнутой. С ней было нелегко общаться. Однако я нравился ее родителям, и они поощряли наши встречи. Они даже достали мне пропуск на пляж Бейли, так что я просто обязан был встречаться с ней, но Джекки была такой скованной и закомплексованной, что я не испытывал от этих встреч никакого удовольствия».

Чувствуя себя не на своем месте в Ньюпорте, Джекки трудно сходилась с людьми. Та неприязнь, которую она испытывала к матери, распространилась на женщин в целом, так что у нее было очень мало подруг в юности, а в зрелом возрасте она поддерживала тесные отношения только со своей сестрой. Джекки предпочитала людям животных и с радостью занималась верховой ездой.

Габор вспоминает о встрече с ней в самолете, на котором возвращалась из Англии после участия в коронации королевы Елизаветы в 1953 году. Джекки тогда работала фотокорреспондентом и встречалась с Джеком Кеннеди. «В течение двадцати четырех часов она спрашивала меня, как я ухаживаю за своей кожей. Это не шутка. А я так и не спросила, как ее зовут. Она не производила впечатление обаятельной или красивой женщины. У нее были кудрявые волосы и плохая кожа. Когда мы прибыли в аэропорт, Джекки сказала, что один молодой человек хочет сделать ей предложение. Я вышла из самолета раньше нее и увидела Джека, который назвал меня дорогушей и сказал, что любит меня. Мы часто встречались с ним… он был таким милым. Он обнял меня и подхватил на руки. В это время появилась Джекки и увидела нас. Несмотря на то, что она двадцать четыре часа приставала ко мне, расспрашивая про лосьоны и кремы, на этот раз она даже не поздоровалась. Так что Джеку пришлось представить ее мне. Он сказал, что это мисс Бувье, но не назвал ее своей будущей женой. А я сказала: «О Боже! Мы же двадцать четыре часа болтали с ней в самолете. Она такая замечательная девушка».

До встречи с Джеком Кеннеди Жаклин посещала вечеринки и ходила на танцы с позволения матери. «Я этому радовалась, — вспоминала она позднее. — Но, уже когда мне исполнилось девятнадцать, я знала, что не стану всю жизнь жить в Ньюпорте. Я не хотела выходить замуж ни за одного из молодых людей, с которыми росла вместе. Они мне нравились, но мне не нравилось то, как они живут. Я вообще не знала, чего хочу. Я вся была в поиске».

Жизнерадостная Ли была на три с половиной года моложе сестры. Более стройная, красивая и женственная, она не задумывалась о своей жизни и опередила сестру, выйдя замуж за Майкла Кэнфилда в апреле 1953 года в возрасте двадцати лет. Как и сестра, Ли посещала школу Чапин, а позднее — заведение мисс Портер в Фарминктоне. Но журнал «Лайф» посвятил Ли целый разворот, и ее пригласили сниматься в Голливуд. Позднее она училась дизайну у Сары Лоуренс и играла в школьных постановках. Несколько месяцев она провела в Италии, обучаясь пению, так как мать сочла, что у нее хороший голос, а вернувшись домой, вышла замуж за Кэнфилда, сына известного издателя Кэсса Кэнфилда.

Выпускник Гарворда и бывший моряк, Кэнфилд работал в нью-йоркском издательстве своего отца. Позднее он получил работу при американском посольстве в Лондоне, где исполнял обязанности секретаря Уинтропа Олдрича, посла США в Англии. Он и Ли скоро стали вести светский образ жизни. Чужие в семействе Очинклоссов, Джекки и Ли держались вместе. Но Джекки, которой приходилось заботиться о Ли, завидовала сестре, находившейся постоянно в центре внимания. Впоследствии Ли сама начала искать себе место в жизни, пытаясь стать актрисой, но, отвергнутая критиками, бросила сцену и начала писать. После страшного провала ее первой книги «Одним памятным летом», в которой она описывала свое пребывание в Европе вместе с Джекки, когда они обе еще учились в школе, Ли перестала писать. Затем она попробовала работать на телевидении, но не вызвала к себе интереса в качестве ведущей развлекательной программы и некоторое время занималась дизайном. Хотя Ли, в конце концов, стала принцессой и очень разбогатела, она страдала оттого, что Джекки обошла ее, став первой леди страны. То обстоятельство, что в детстве, сестры соперничали между собой, пытаясь привлечь к себе внимание отца, осложнило их отношения в зрелом возрасте. Случалось, что они ссорились. Они обе испытывали влечение к мужчинам определенного типа. Джекки не нравилось, что Кеннеди уделяет внимание Ли и иногда даже берет ее с собой за границу. Именно Ли, а не Жаклин, стояла рядом с президентом в Берлине, когда он произнес свою знаменитую речь, в которой назвал себя берлинцем. Опять-таки Ли сопровождала Кеннеди в его сентиментальном путешествии по Ирландии.

«Ли просто помешана на Джеке», — жаловалась как-то раз Жаклин своей подруге. Самым ужасным являлся тот факт, что Кеннеди обожал Ли, всегда рад был ее видеть и с удовольствием слушал сплетни про амурные дела разных знаменитостей Лондона и Парижа.

«Я собирала всякие анекдоты, чтобы развлекать его, — говорила Ли. — Его все интересовало. Он запоминал мельчайшие детали и часто при новой встрече просил, чтобы я рассказала ему о чем-нибудь еще раз».

Хотя в то время старшая дочь обычно выходила замуж первой, никого не удивило, что Ли вступила в брак раньше сестры. «Она была очень сексуальна, в то время как Джекки вела себя по-мальчишески и увлекалась лошадьми, — вспоминает одна дама, хорошо знавшая обеих сестер. — В пятидесятые годы девственность считалась буржуазной добродетелью, и мы все старались поскорее избавиться от нее. Я уверена, что Ли рассталась с ней раньше Джекки, — говорит она. — Джекки в этом плане отставала от сестры, хотя и делала все, что в ее силах. Она любила повторять, что ей нравится секс до полового акта и после него».

Не будучи застенчивой девственницей, Джекки до замужества старалась скрывать свои отношения с Кеннеди. Однажды, путешествуя ночным поездом из Ньюпорта в Вашингтон, после проведенного в Хаммерсмите уик-энда, ДФК сидел в своем купе и разговаривал с товарищем, который готовился ко сну. Товарищ вспоминает, что в этот момент появилась Джекки. Она шла по коридору, увидела беседующих друзей и сделала вид, что не знакома с ними. Она не кивнула и не улыбнулась им.

Кеннеди громко рассмеялся, схватил ее за руку и сказал, что его приятель все знает. Он, очевидно, понял, что Джекки стесняется посторонних и не хочет, чтобы кто-то знал об их близких отношениях.

Нью-йоркский дилер, Чарльз Гамильтон, рассказывает о письмах, которыми обменивались Черный Джек и его дочь, которая тогда училась в колледже. «Джекки пытается объяснить отцу, почему она провела ночь с молодым человеком. Из этого письма явствует, что она уже спит с мужчинами. Отец пишет в ответ чудесное письмо, где доказывает, что женщина может иметь богатство, красоту, ум, но ей никогда не удастся вернуть себе репутацию, если она ее испортила. Он вовсе не ругает ее, просто хочет, чтобы она вела себя поосторожней».

Имея некоторый сексуальный опыт, но будучи еще незрелыми эмоционально, Джек и Джекки с трудом привыкали к ролям мужа и жены. Они оба были эгоистами и не умели толком общаться друг с другом. Им предстояло научиться всем сложностям совместной жизни.

«Я думаю, Джеку после женитьбы было очень трудно найти общий язык с Джекки, — говорит Бетти Сполдинг. — Оба они были глубоко в себе. Она была так же закомплексована, как и он. Поначалу они часто ссорились, так как их психосексуальный опыт не соответствовал возрасту. Джек часто жаловался мне, что ему трудно жить с одной женщиной. Он не мог общаться с ней с той же легкостью, с какой общался с другими женщинами.

По-своему они любили друг друга, но духовного родства между ними не существовало. Он очень робел перед ней».

Крайне застенчивая молодая женщина, вышедшая замуж за Кеннеди в 1953 году, вовсе не походила на ту женщину, которой она стала впоследствии. В то время Джекки отличалась ранимостью, неуверенностью и скромностью. Ее весьма занимал ее внешний вид, она боялась, что ее одежда может не понравиться другим людям. Однажды, сопровождая Джека в Хианнис Порт на выходные, еще до замужества, она появилась за ужином безвкусно одетая, и он стал дразнить ее: «Куда ты так вырядилась, Джекки?» Она очень обиделась, тем более, что его сестры толкали друг дружку локтями и смеялись над ней.

«Впервые я увидела Джекки на одной из вечеринок по случаю их помолвки в Кейпе, когда я уже вышла замуж за Чака, и она мне очень понравилась, — вспоминает миссис Сполдинг. — Она вовсе не походила на тех девушек, с которыми Джек встречался раньше. В ней чувствовалась некая утонченность. Мы подружились с ней, и она сказала мне, что из всех знакомых Джека только со мной она может говорить откровенно. Жаклин призналась мне, что страшно боится входить в семью Кеннеди.

Она боялась также семейных забот. А эти Кеннеди были очень шумными ребятами. Они постоянно приставали к вам, неожиданно врывались в комнату, перебивали вас, шутили, насмехались над кем-нибудь в присутствии посторонних. Кеннеди походили на семью, описанную в романе Толстого «Война и мир», но не обладали ни умом, ни воспитанием персонажей романа. Их интересовали лишь спорт и политика. Джекки испытала шок, столкнувшись с этими людьми, и не знала, что ей делать».

«Конкуренция движет нами, — говорил Джо Кеннеди, характеризуя свою семью. — Это относилось и к женщинам. Фактически Юнис была более энергична, чем Джек и Бобби. Если бы она была мужчиной, то стала бы президентом».

Такая семья, состоящая из честолюбцев, всегда готовых подмять под себя другого, явилась анафемой для Джекки, которая не любила спорт. Вначале Джекки пыталась участвовать в живых играх семьи, но после того как Тэдди сломал лодыжку, упав на нее во время игры в футбол, она стала наблюдать за играми со стороны.

«Я устаю даже тогда, когда смотрю, как они играют», — призналась она однажды. В частном разговоре с Ли она называла их гориллами, которые постоянно толкают и пихают друг друга. После одного посещения семьи она вернулась в Вашингтон вся в синяках и сказала сестре, что они убьют ее еще до свадьбы. Джекки признается в том, что испытывает страх перед этой семьей, и не уважает Розу, считая ее слишком властной и эгоистичной.

«Я встретила Джека в Вашингтоне, когда он находился в конгрессе. Он часто приходил в дом Бобби и Этель. Я знала Юнис. Но мне никогда не приходилось видеть всю семью в полном сборе. Вполне понятно, что если вам действительно нравится старший сын и вы довольно застенчивы, то приходится нервничать».

И на то имелись свои причины, ибо за ее спиной сестры Кеннеди уже начали ставить под сомнение вкус брата по отношению к женщинам. В то время как Джекки и Ли высмеивали сестер Кеннеди, те в свою очередь всячески издевались над Жаклин. Они передразнивали ее манеру говорить. Когда Джекки сообщила Этель, что раньше мечтала стать балериной, та разразилась смехом. «С такими ножищами, как у тебя? — она показала на ноги Джекки, которая носила обувь десятого размера. — Ты больше подходишь для игры в футбол, детка». Интерес Джекки к охоте на лис, французскому языку и антиквариату не встретил понимания у женщин Кеннеди, которые подобно Джеку, Бобби и Тэдди интересовались лишь политикой и спортом. «Даже разговаривая, они соревнуются друг с другом, — говорила Джекки, — стараясь переговорить и перекричать одна другую».

Для женщины, которая любила уединение, шумные Кеннеди были в тягость. Вскоре Джекки решительно отказалась от регулярного посещения семейных ужинов в Хианнис Порт, где собиралась вся семья для обсуждения политических вопросов. «Раз в неделю я могу там бывать, но только не каждый вечер».

Ее ошеломило то, с какой силой этот клан стремится к власти, их постоянные политические дискуссии сбивали ее с толку. Она выросла в республиканской семье и с детства путала Франклина Делано Рузвельта с дьяволом. Насколько она помнила, ее отец обвинял Рузвельта во всех бедах, постигших Уолл-стрит. Когда Джозеф П. Кеннеди возглавил комитет, контролирующий фондовую биржу, он ограничил маклеров, вроде Джека Бувье, в купле и продаже акций. В результате Черный Джек потерял 43 000 долларов за один только год и возненавидел Рузвельта, его политику Нового курса, а также Джо Кеннеди. Эта ненависть носила такой неистовый характер, что он, по словам Джона Дэвиса, моментально бледнел, несмотря на свой загар, при одном упоминании имени Кеннеди.

Лишь старик, отец семейства, правящий членами семьи, словно вождь своим племенем, по-настоящему смог оценить Жаклин. Привыкнув к своим энергичным дочерям, он поначалу не мог понять тихую и застенчивую Джекки. Но постепенно она завоевала его уважение, проявив такие черты характера, которые не могли не понравиться Кеннеди.

Однажды, когда в семейном разговоре наступила пауза, Джек повернулся к Джекки и сказал: «Дам пени, если ты скажешь, о чем думаешь». Джекки мило улыбнулась и сказала негромко, но так, чтобы все услышали: «Я думаю о своем, Джек, и если я расскажу тебе о своих мыслях, то они перестанут быть моими». Наступила гробовая тишина, члены семьи стали переглядываться, гадая, что же это за существо такое находится с ними рядом, которое даже не хочет делиться с ними своими мыслями. Наконец старик Джо громко рассмеялся.

«Честное слово, Джек, — сказал он, — Джекки — девушка себе на уме, она в нашу породу». «Держу пари, что так оно и есть», — сказал Джек, благодарный отцу за то, что тот разрядил атмосферу.

Таким образом Джо Кеннеди постепенно приучил членов семьи к Джекки, несмотря на всю ее непохожесть на них. Джекки считала, что она более всего имеет общего со своим свекром. Она любила подшутить над ним или «уколоть» его, как он сам это называл. Однажды она нарисовала картинку акварельными красками. На ней изображалась вся семья Кеннеди, загорающая на пляже. Они смотрели на солнце. Надпись над картинкой гласила: «Мы не можем взять его с собой, оно принадлежит отцу».

Этот гордый, властный человек, который вознамеривался сделать своего сына президентом, само собой интересовался женщиной, с которой встречался Джек. В те дни, когда он увлекался Ингой Арвад, Джо Кеннеди сделал все, чтобы их отношения прекратились. Инга — скандинавская красотка — в свое время знавала в Берлине самого Гитлера. Она даже сопровождала фюрера на Олимпийские игры 1936 года. Когда она прибыла в Соединенные Штаты и стала работать в газете «Вашингтон пост энд Таймс Геральд», ею сразу же заинтересовалось ФБР, подозревая ее в шпионаже. Слух о том, что она находится под наблюдением ФБР, дошел и до Джо, и он стал неистово убеждать сына не встречаться с ней, понимая, что такая связь может погубить карьеру Джека.

Инга-Бинга, как называл ее Джек, не только подозревалась в шпионаже, но также оказалась замужней женщиной. Джо Кеннеди мог бы заплатить приличную сумму, и брак был бы аннулирован, но он не стал делать этого, зная, какой скандал разгорится по этому поводу.

Годы спустя в личном досье Эдгара Гувера найдутся сведения о том, что одной из женщин, находящейся в связи с Джоном Кеннеди, было заплачено полмиллиона долларов за то, чтобы она не подавала на него в суд. Она утверждала, что он изнасиловал ее в 1951 году. В досье покойного директора ФБР имеется также вырезка из итальянского журнала «Ле Оре», в которой утверждается, что женщина по имени Алисия Пурдом, жена актера Эдмунда Пурдома, была обвенчана с Джоном Ф. Кеннеди. В журнале пишется, что эта помолвка была расторгнута по настоянию Джозефа П. Кеннеди из-за польско-еврейского происхождения женщины. В памятной записке ФБР, направленной генеральному прокурору Роберту Кеннеди, говорится о письмах, доказывающих связь Джона Ф. Кеннеди с этой женщиной.

Разумеется, Джо Кеннеди имел достаточно власти, чтобы замять это дело, и ни одна тень не упала бы ни на него, ни на его сына. Один из близких людей Кеннеди говорит: «Старик Джо был слишком умен, чтобы прибегать к шантажу, когда эта особа стала грозить судом, после чего Джек уже никогда не стал бы президентом. В конце концов, полмиллиона для него была не сумма. Он легко расстался с деньгами, чтобы спасти сына. Я уверен, что досье ФБР не врут, но какое значение это имеет теперь? Джо добился того, что Джек стал президентом, а именно в этом он видел смысл своей жизни».

В 1962 году стали распространяться слухи о том, что президент Кеннеди был женат и развелся до своего брака с Жаклин в 1953 году. Эти сведения были почерпнуты из книги «Генеалогия семьи Блаувельт», написанной Луи Л. Блаувельтом и напечатанной в 1957 году. Сам автор умер в возрасте восьмидесяти двух лет за год до выхода книги в свет. В книге сообщается о некой Дури (Керр) Малкольм. Даты рождения нет. Она урожденная Керр, но взяла фамилию своего отчима. Первый раз она вышла замуж за Джона Ф. Берсбаха. Потом они развелись, и она вышла замуж за Джона Ф. Кеннеди, сына Джозефа П. Кеннеди, бывшего посла в Англии. Детей от второго брака у нее нет. Репортеры, пытаясь проверить эти сведения, не обнаружили свидетельств о браке или разводе. Единственным свидетельством в пользу подобных слухов явилась заметка в одной из майамских газет, где пишется о том, что мисс Малкольм и мистер Кеннеди посетили вместе ресторан сразу же после окончания второй мировой войны. В 1947 году мисс Малкольм вышла замуж за Томаса Шевлина из Палм-Бич. Шевлин ранее являлся мужем Лоррейн Купер, ставшей потом женой сенатора от штата Кентукки, Джона Шермана Купера, близкого друга Кеннеди.

В ходе расследований оказалось, что эта женщина находилась вне брака и теоретически могла бы стать женой Кеннеди только дважды: между летом 1938 года и зимой 1939 года, когда он только что поступил в Гарвардский университет, и между январем и июлем 1947 года, когда он заседал в конгрессе в качестве члена палаты представителей.

Кеннеди отказался выступить с публичным опровержением, что дало бы повод для дальнейших пересудов. Когда его близкий друг Бен Брэдли, работающий в журнале «Ньюсуик», спросил его об этом браке, Кеннеди изумился и ответил: «Ты ведь знаешь ее. Помнишь, мы как-то играли вместе в гольф, а потом зашли в один салон, и там на диване сидела женщина, а рядом с ней стоял мужчина? Так это были Дури Малкольм и Шевлин. С ней встречался мой брат Джо, а я пару раз ходил гулять с ней. Вот и все».

Сын своего отца, Джек Кеннеди, естественно, был бабником. Отец заботился лишь о том, чтобы сын не повредил своей политической карьере. Он поощрял его встречи с красотками в клубе «Эверглейдс» в Палм-Бич, и дразнил его, когда тот водил шлюх в нью-йоркский «Эль Марроко». Бывало, Джо сам пытался соблазнять тех же женщин, что и сын, но когда дело дошло до свадьбы, он настаивал на правильном выборе. Тут уж не до похоти, говорил он.

В Джекки Джо видел идеальную жену для своего сына. Это была классная женщина, и ее принадлежность к высшему свету автоматически распространялась и на семью мужа. Очень важно и то, что она являлась католичкой, это было необходимо, чтобы он попал в Белый дом. Он не мог себе позволить жениться на протестантке или развестись. Слишком сильны в те времена были предрассудки. Эл Смит пытался стать президентом в 1928 году и потерпел неудачу именно по этой причине. Католичка французского происхождения, по мнению Джо, обязательно должна была быть аристократкой. Бостонские католики-ирландцы в социальном плане проигрывали ей.

На протяжении всего своего замужества Джекки постоянно обращалась к свекру за помощью и советом. Их отношения были до того близкими, что Джекки однажды заметила: «После мужа и отца я больше всех на свете люблю Джо Кеннеди». Несмотря на всю свою силу, Джо все же не смог защитить ее и спасти от стрессов, сопутствовавших ей в этом политическом браке. Постепенно она все больше впадала в депрессию и кончила тем, что оказалась в частной психиатрической лечебнице, где ее лечили электрошоком.

Глава третья

«Однажды во время медового месяца Джекки попросила его сделать то, что ее отец творил с ее матерью, но не слишком при этом расходиться, — вспоминает приятель Кеннеди по службе в морфлоте. — Ему нравилось ее невинное чувство юмора. На вид она казалась леди, но иногда говорила такое… нет, на шлюху она была не похожа, просто дразнила его».

Во время медового месяца Джекки не имела причин для беспокойства, так как в течение первых недель в Акапулько ее муж принадлежал только ей одной, но позднее, вспоминая эти чудесные дни, проведенные на розовой вилле с видом на Тихий океан, она скажет, что все это длилось очень не долго. Из Мексики она написала отцу письмо, в котором прощала его за то, что он не смог присутствовать на обряде бракосочетания в церкви. Письмо так тронуло Джека Бувье, что он заплакал и показал его своему напарнику, сказавшему, что это одно из самых волнующих писем, которые он когда-либо читал. Только очень благородный человек мог написать такое.

Прежде чем вернуться домой, Кеннеди отвез новобрачную в Калифорнию, где жили его старый друг по морфлоту Ред Фей и его жена Анита. Затем все вместе они вчетвером отправились в Поло-Альто, чтобы навестить еще одного приятеля по имени Том Кейси. Все шло не совсем гладко, потому что Джекки и Анита ладили друг с дружкой хуже, чем их мужья. Жаклин предпочла бы отдыхать вдвоем с Джоном. Но Кеннеди наслаждался вовсю и не замечал разногласий, возникших между женщинами. В последний день их совместного пребывания в Калифорнии он пошел вместе с Феем на футбол, а Джекки оставил с женой своего друга, которая должна была показать ей район возле бухты. Вернувшись на восточное побережье, Джек и Джекки отправились в дом Кеннеди в Хианнис Порт, где решили жить до покупки дома в Вашингтоне. Он сказал, что у него будет много дел в сенате после месячного отсутствия, и ему не удастся уделять ей много времени, так что ей лучше жить в Кейпе вместе с его семьей, а он будет навещать ее по уик-эндам. «Там у тебя будет время, чтобы писать письма своим друзьям», — объяснил он.

Джекки, которая в 1950 году победила в конкурсе журнала «Вог» на лучшее эссе, начала сочинять поэму, посвященную мужу. Вдохновленная известным произведением «Тело Джона Брауна», она подражала поэту Стивену Винсенту Бенету.

Джеку Кеннеди очень понравилась эта поэма, и он хотел, чтобы она вышла в свет, но Джекки отказалась ее печатать, уверяя, что это любовное письмо в стихах, о котором не должны знать другие люди. Тем не менее Кеннеди показал поэму своим родственникам и близким друзьям. Через несколько лет Роза Кеннеди все же напечатала стихи, сопровожденные ее воспоминаниями, где признавалась, что не всем братьям и сестрам их семьи Джекки поначалу пришлась по вкусу, но всем им сразу понравилась эта замечательная поэма.

В юности Кеннеди заносил в записную книжку любимые цитаты и впоследствии, будучи президентом, часто цитировал в своих речах Гете, Свифта, Бисмарка и даже королеву Викторию. После того как они вернулись из свадебного путешествия, он читал Джекки свою любимую поэму, и она запомнила ее. Позднее она читала ее ему, чтобы доставить удовольствие. Поэма принадлежала перу Алана Сигера и называлась «Моя встреча со смертью».

Через несколько месяцев Кеннеди сам чуть не встретился со смертью. У него был поврежден позвоночник, а тут еще привязалась болезнь Эддисона. Боли стали такими невыносимыми, что ему пришлось ходить на костылях. Он похудел на тридцать пять килограммов и, когда его сестра Юнис сказала ему, что он совсем отощал, Джон пошутил: «Не беспокойся. Ничего серьезного. Так кормит меня Джекки».

В конце концов боли стали невыносимыми и он лег на обследование в нью-йоркскую больницу, где ему объяснили, есть два выхода: либо постоянно страдать от болей, либо согласиться на операцию, во время которой он может умереть.

Джека предупредили, что его шансы выжить во время операции будут пятьдесят на пятьдесят, ибо его организм плохо вырабатывает адреналин. Он все-таки решил рискнуть, говоря, что лучше умереть, чем всю жизнь ходить на костылях. Итак, 21 октября 1955 года Джекки сопровождала своего мужа в Нью-Йорк, где его должны были оперировать.

Операция прошла неудачно, у него началась стафилококковая инфекция, он бредил. Вскоре он впал в состояние комы, его положение сочли критическим. Разбуженные среди ночи родственники Джона прибыли в больницу, где его уже исповедовал священник.

Джекки курила сигарету за сигаретой и не отходила от Джо Кеннеди, ища в нем поддержку. «Тогда я в первый раз молилась», — скажет она позже своей подруге.

Джекки планировала посетить благотворительный показ мод в Бостоне, но из-за тяжелого состояния своего мужа решила не ездить туда. Она написала председателю трогательное письмо, объясняя, почему ей не удастся присутствовать на показе. «Мне очень тяжело сообщать вам это, но я не думаю, что смогу быть с вами тринадцатого ноября, — писала она. — Я просто не могу оставить Джека ни на один день. Других посетителей к нему не допускают, так что, если меня не будет, ему придется провести целый день в одиночестве в этом мрачном заведении. Это плохо скажется на его моральном состоянии. Надеюсь, вы понимаете меня. Он тоже будет сожалеть, когда узнает, что я не смогла приехать к вам, ибо и ему вы оказали большую помощь… Но даже если бы я и приехала, пользы от меня было бы мало, потому что я не переставая волновалась за него».

Когда Кеннеди начал выздоравливать, отец решил отвести его на Рождество в Палм-Бич, где он мог бы расслабиться в своем привычном окружении. Семья надеялась, что мягкий теплый климат побережья взбодрит его. Годы спустя, когда Джекки уже могла шутить, вспоминая это Рождество, она говорила: «Это было ужасно. Мы уже вели речь о возможном наследнике». Тогда всех угнетало состояние Джека, и она постоянно пыталась подбодрить мужа.

Через шесть недель Кеннеди, все еще страдающий от болей, решил вернуться в Нью-Йорк и вновь лечь на операцию, во время которой врачи должны были удалить металлическую пластину из его спины. На этот раз операция прошла удачно, но он еще несколько месяцев приходил в себя. Его семья опасалась, что Джек не сможет выполнять свои обязанности сенатора.

Выздоравливал Джон в доме Кеннеди на Палм-Бич, живя в комнате возле веранды напротив бассейна. Джекки жила в соседней комнате. Для нее это были самые трудные времена, ибо она практически ничем не могла помочь ему.

«Я думаю, что выздоравливать труднее, чем страдать от болей», — говорит она, видя как мучается ее муж, становясь все более беспокойным и раздражительным.

Кеннеди мог спать всего лишь часа два, лежа на спине и не пользуясь подушкой. Именно тогда он начал собирать материалы для своей книги «Мужественные люди», завоевавшей Пулитцеровскую премию в 1957 году. «Работа над книгой спасла ему жизнь, — говорила жена. — Она давала выход его энергии и отвлекала от болей».

Благодаря тому, что Джон собирал материалы для книги, в дом постоянно приходили разные люди. Он выписывал в сенате более двухсот книг. Журналы и газеты посылались из библиотеки конгресса прямо во Флориду. Стенографистки записывали под его диктовку, Теодор Соренсон и другие помощники работали над черновиками.

Все это время Джекки также помогала мужу. Она читала ему вслух, когда он утомлялся и уже не мог держать книгу в руках. Она писала письма его секретарю в Вашингтоне с просьбой прислать книги и статьи. Жить под одной крышей с властной свекровью, которая вставала каждый день ни свет ни заря и посещала мессу, было для Джекки нелегко. В свободное время, когда ей не нужно было ухаживать за мужем, она гуляла по Ворст-авеню, заходила в разные магазины. Делая покупки, она отвлекалась от скуки и монотонности обыденной жизни.

В то время Джон, как никогда в жизни, нуждался в своих друзьях. Общение с ними, разговоры о политике помогали ему бороться с депрессией. Джекки бодрствовала вместе с Редом Фейем и Дейвом Пауэрсом, которых пригласил в Палм-Бич посол.

Пауэрс, мягкий, отзывчивый человек, называвший себя «трехпалубным ирландцем», имея в виду, что он рос в бедном районе Бостона, состоящем из трехквартирных домов, являлся самым близким другом Джона Кеннеди. Джек очень любил проводить с ним время. Он был экспертом по демократической партии, обладал отличной памятью и знал множество анекдотов. Общаться с ним было одно удовольствие. Он постоянно развлекал Кеннеди. Зная это, Джо Кеннеди настоял на том, чтобы Пауэрс провел с Джеком первые два месяца после его выписки из больницы.

Джекки, хотя в момент свадьбы ей уже исполнилось двадцать четыре года, еще ни разу не голосовала. Она не понимала, как люди могут до такой степени интересоваться политикой, но не имела ничего против Дейва Пауэрса, так как он положительно влиял на ее мужа. Она в шутку называла их «дружками Джека» и считала грубыми, курящими сигары, неотесанными болванами. Она чувствовала, что ее муж отличается от них. В ее глазах он был привлекательным, образованным и остроумным мужчиной.

Джекки цитировала Шекспира, пытаясь охарактеризовать мужа: «Он похож на дельфина: на поверхности видна лишь его спина». Жаклин не считала его прожженным политиком. Ей даже не хотелось называть его прагматиком. Она говорила, что он идеалист, не имеющий никаких иллюзий. То же относилось и к Бобу Кеннеди.

Однако Джекки безжалостно высмеивала остальных членов клана Кеннеди, называя их занудами. Тем не менее она прекрасно понимала, что их брак превратится в ад, если ее муж перестанет заниматься политикой. Сама же она продолжала оставаться совершенно аполитичной. «Я этого не понимаю, — говорил Кеннеди. — Она дышит политическими парами, которые витают вокруг нас, но они почему-то не попадают ей в легкие».

Зная о его страстном желании стать президентом, Джекки боялась, что он не сможет достичь своей цели из-за слабого здоровья и депрессивного состояния, ставшего для него нормой. Во время его выздоровления она как-то раз спросила Теда Соренсона, думает ли он, что Джеку удастся стать президентом. Она видела перед собой прикованного к постели мужа и сомневалась, что он когда-либо полностью оправится от болезни. Соренсон уверил ее, что Кеннеди может стать президентом, но прежде ему надо стать вице-президентом. Джон с трудом ел, не поднимался с постели, но уже готовился к президентской кампании 1956 года. Более всего его беспокоило не здоровье, а жена, которая была слишком рафинированна и не могла понравиться большинству избирателей.

Вспоминает Бетти Сполдинг: «Однажды я гостила у них в Палм-Бич, и мы говорили о выборах. Тут-то Джек и сказал: «Американский народ еще не готов для такой женщины, как ты, Джекки, и я просто не знаю, что нам делать. Думаю, тебя нужно только мельком показывать по телевизору».

Эти слова подействовали на нее как пощечина. На ее глазах показались слезы, и она, рыдая, выбежала из комнаты. Джека эта сцена крайне поразила: он не понимал, что он такого сказал. Он привык, что его сестры всегда могли постоять за себя и ответить должным образом. Но Джекки не походила на Юнис, Пэн или Джин. Ее эти слова очень обидели. Она уже привыкла, что члены семьи Кеннеди не замечают ее, но от мужа она ждала уважительного к себе отношения.

«Джек не мог пойти на унижение и не побежал за ней, чтобы попросить прощения, так что я почувствовала себя обязанной сходить за ней и вернуть ее в комнату, — вспоминает потом Бетти Сполдинг. — Мне самой стало немного стыдно, ибо я постоянно защищала Джекки во время семейных дискуссий и говорила, что она может оказать большую помощь мужу во время избирательной кампании. Со мной никто не соглашался. Когда она перестала плакать, и мы вернулись в комнату, Джек сказал, что он мог бы подобрать и другие выражения. Понятно, что он не мог извиниться перед ней, потому что просто не знал, как это делается. Но, произнося эти слова, он уже как бы извинялся, и Джекки приняла его извинения. Больше об этом в тот день не говорили».

Но позднее Кеннеди снова возвращался к этому вопросу. Джекки, однако, отказывалась обсуждать с ним эту тему. Роза, Юнис, Этель, Джин и Пэт организовывали одно за другим чаепития, на которые приглашались разные политики, но Джекки ужасала сама мысль о том, что она должна общаться с посторонними людьми. Она также презирала стратегов из «ирландской мафии», которые окружали Кеннеди. Они в свою очередь недолюбливали ее, чувствуя, что она может стать помехой в продвижении их человека на вершины власти. Они пытались дать ей понять, что она слишком хороша собой и может вызвать зависть у женской части избирателей, но Джекки понимала, что они на самом деле имеют в виду, и ненавидела их за это. Сам посол, ее единственный союзник, наконец, заметил как бы в шутку: «Что ж, Джекки, если хочешь уклониться от кампании, то лучше забеременей».

Годы спустя, когда Кеннеди стал президентом, а Джекки впала в панику из-за страха перед тем, что ей придется быть первой леди и выполнять соответствующие обязанности, она сказала подруге: «Мне нужно постоянно быть беременной, это единственный выход».

Через восемь месяцев Кеннеди полностью выздоровел и закончил свою книгу. Он выбросил костыли и вернулся в сенат, а Джекки стала подыскивать им дом. Позднее, просматривая старые газеты, Джекки дразнила его: «Боже, это похоже на встречу принца».

Вскоре Джекки нашла отличный дом в георгианском стиле из белого кирпича. Дом назывался ««Гикори Хилл»» и находился на другой стороне реки Потомак, неподалеку от Мерривуда, где она выросла. ««Гикори Хилл»» ранее принадлежал покойному судье Верховного суда, Роберту Джексону, и во время гражданской войны служил штаб-квартирой генерала Джорджа Маклеллана. Джекки обустраивала дом, а Джек с головой погрузился в работу, произнося речи и путешествуя по стране. Затем он с женой отправился в официальное путешествие по Европе, включающее аудиенцию с папой и визит за железный занавес, в Польшу. День Благодарения супруги провели с семьей Кеннеди в Хианнис Порт, а Рождество вместе со всем кланом в Палм-Бич. В следующем году Джек работал еще больше, так как надеялся стать вице-президентом.

«Большинство уик-эндов я проводила в одиночестве, так как Джек путешествовал по всей стране и произносил речи, — говорит Джекки. — Все шло не так как надо. Политика отнимала его у меня, мы почти не виделись у себя дома». Джекки не предпринимала никаких попыток помочь мужу в его политической борьбе.

«Джек не хотел, чтобы его жена была в центре внимания, так же, как и он сам, — признавалась она, давая понять, что ей отведена вторая роль. — Я иногда показываюсь на людях и улыбаюсь, — говорит она о своем участии в кампании. — Иногда я могу сказать пару слов, но это все, чего хочет от меня Джек».

Обычно она говорила по-французски или по-испански, если среди потенциальных избирателей имелись этнические меньшинства.

С самого начала Джекки знала, что Джек Кеннеди собирается стать президентом Соединенных Штатов, а она, в качестве жены, будет когда-нибудь первой леди. Вначале ее привлекала романтическая перспектива стать женой сенатора, но она понятия не имела, что это значит — быть замужем за политиком. Когда один репортер спросил, оправдал ли ее ожидания этот брак, Джекки честно ответила, что просто не знала, что ей ожидать от него. Впоследствии она призналась, что знания дались ей с большим трудом:

«Как-то утром на первом году нашей совместной жизни Джек спросил у меня, какую еду я собираюсь подать сорока гостям, которые приглашены на ленч. Никто ничего не говорил мне об этом. Было 11 часов, гости должны прибыть в час дня. Меня охватила паника».

Жена одного сенатора, бывшего близким другом Кеннеди, вспоминает, как Джек привел Джекки к ним на обед незадолго до свадьбы и сказал, чтобы она рассказала его невесте, каково быть женой высокопоставленного политика.

«Я сказала ей, что сенатор занимается делами своих избирателей и у него просто нет времени для семейной жизни, — вспоминает эта женщина. — Будучи женой политика, ты уже не имеешь возможности встречаться со своими подругами, так как постоянно занята друзьями мужа и посвящаешь все свое время тому, чтобы его переизбрали. Джекки захихикала и сказала, что это замечательно. Она не может дождаться, когда станет женой сенатора. Через несколько месяцев она пришла ко мне и сказала: «Боже мой. Вы сказали мне, каково быть женой политика, но умолчали о многом».

Расписание, по которому жил Кеннеди, стало проблемой для его жены.

«В первый год нашей совместной жизни мне было очень трудно, — вспоминает Джекки. — Он приходил домой в 7 или 8 часов вечера, часто позже. Почти каждый выходной он куда-то уезжал произносить речи. Я не ездила с ним. Я оставалась дома. Обычно он так уставал, что мы ходили в гости или принимали гостей лишь раз в неделю».

Их вкусы не совпадали. Джек любил общество и жить не мог без мюзиклов, а она предпочитала устраивать вечеринки для узкого круга друзей, подавая блюда на великолепном серебре и севрском фарфоре. Джекки любила потягивать дорогое вино, сидя за столом при свечах и говорить о кино и искусстве. Кеннеди предпочитал пить пиво и разговаривать о политике весь вечер, предварительно съев бифштекс с картошкой.

«С ней нелегко было общаться, — говорит журналист Маркиз Чайлдс. — Близкие друзья считали ее слишком застенчивой и очень сдержанной; в основном она говорила об охоте, балете, Бодлере и о людях, которых хорошо знала. Живя с таким эгоистичным, тщеславным мужем, она чувствовала себя не совсем в своей тарелке».

Вспоминает одна старая подруга:

«Во время обедов у Кеннеди нам постоянно приходилось играть в какие-то глупые игры. Никого они не веселили, кроме самих Кеннеди. Когда Жаклин подавала сыр и фрукты на десерт, Джон шел на кухню и возвращался с огромным блюдом, полным ванильного мороженого и шоколадного соуса. Если мы начинали разговаривать о чем-то другом, кроме политики, Джек скучал, поднимался наверх и ложился спать. В таких случаях он вел себя крайне грубо, а ел вообще как свинья, но вскоре Жаклин благотворно повлияла на него, и его манеры улучшились. Она всегда говорила ему за обедом, чтобы он не спешил есть. До женитьбы на ней он часто появлялся на людях в мятой одежде, но она занялась и его внешним видом тоже».

Напутешествовавшись вдоволь из Вашингтона в Бостон, из Ньюпорта в Палм-Бич, живя то со своими родителями, то с родителями мужа, Джекки надеялась, что ««Гикори Хилл»» станет их домом в подлинном смысле этого слова, местом, где ее отец будет проводить выходные дни, а муж отдыхать после работы. Она месяцами покупала нужную мебель, охотилась за антиквариатом и со вкусом обставляла их новый дом.

Особое внимание она уделила детской, так как в октябре собиралась рожать. Возможно, опасаясь еще одного выкидыша — первый случился у нее вскоре после свадьбы, — она скрывала свою беременность. Но ко времени открытия съезда демократической партии в Чикаго, тем августом, она уже была полна радостных ожиданий.

Из-за беременности она жила у Шрайверов вместо того, чтобы остановиться в отеле «Хилтон» со своим мужем и его помощниками.

В то лето в Чикаго стояла страшная жара. Из-за сильной влажности по городу распространилось зловоние со скотобоен. Всякий раз, когда Джекки выходила на улицу, ее начинало тошнить, но она сопровождала мужа на завтрак с делегатами от Новой Англии в «Палмер Хаусе» и на прием в «Шератон Блэкстоун», которым владела некая миссис Места. Джекки не нравилось это заведение, где хозяйка угощала всех розовым шампанским.

«Она ведет себя, как жена продавца дистиллированной воды», — говорила Джекки, которую раздражал подобный экстравагантный прием.

В свою очередь владелица «Шератона» и сторонница демократической партии, которая, кстати, никогда не поддерживала Кеннеди, отнесла Джекки к разряду битников и в негодовании заявила представителям прессы, что та не носит чулок. Когда Жаклин стала первой леди, миссис Места подверглась общественному остракизму. Во время президентства Кеннеди ее ни разу не пригласили в Белый дом.

Джекки, по словам ее матери, была довольно злопамятна и никогда не прощала обид, особенно, если это касалось ее мужа. В то же время она так и не поняла условий политической игры — твой враг сегодня может завтра стать твоим лучшим другом. Если ее муж возвращался домой, негодуя на какого-нибудь коллегу-политика, она тотчас записывала этого человека в список врагов и в следующий раз, когда тот приходил к ним в дом, метала в его сторону огненные взоры и отказывалась разговаривать с ним. Впоследствии Кеннеди мог похвалить этого человека, и тогда Джекки недоумевала: «Как ты можешь хвалить эту крысу? Я ненавижу его уже три недели».

«Он объяснял ей, что в политике нет ни друзей, ни врагов, а есть только коллеги, — вспоминает Артур Шлезингер-младший, — и что никогда не стоит ни с кем ссорится, так как любой политик в свое время может пригодиться тебе».

Кеннеди пытался объяснить жене все тонкости политической игры, стараясь не ранить ее чувства. «Нельзя принимать политические дела слишком близко к сердцу, — говорил он. — Если ты постоянно будешь эмоционально реагировать на слова политиков, то это может привести к депрессии».

Джекки не могла понять этого. В своей наивной преданности мужу она делила всех политиков на врагов и друзей, не вдаваясь в тонкости и нюансы. Она не любила Элеонору Рузвельт. В те времена, когда Кеннеди хотел стать вице-президентом, миссис Рузвельт заявила, что не сможет доверять ему, пока он не осудит сенатора Джозефа Маккарти, известного своими антикоммунистическими высказываниями. Джеку трудно было пойти на это, так как Маккарти был католиком ирландского происхождения и старым другом семьи Кеннеди, нередко гостившим у них. При встрече с миссис Рузвельт он уклонился от прямого ответа на ее вопрос, сказав, что выскажется на эту тему, когда придет свое время.

Элеонора же настаивала, чтобы он немедленно дал отповедь республиканцу из Висконсина. Кеннеди отказался, и в результате миссис Рузвельт перестала поддерживать его.

С политической точки зрения, Элеонора Рузвельт действовала вполне тактично, и Кеннеди признавал это. Однако Джекки считала эту женщину тупоголовой, низкой и завистливой. Она отказывалась разговаривать с ней. Даже став первой леди, Джекки не смягчилась и покинула Белый дом, когда ее муж привел туда миссис Рузвельт.

Будучи в свое время первой леди страны, Элеонора Рузвельт путешествовала по всему миру, являясь доверенным лицом и представителем своего мужа-инвалида. Она вступила в профсоюз, писала статьи в газетах, выступала на пресс-конференциях, встречалась с шахтерами и умиротворяла пикетчиков у Белого дома. Ее смерть потрясла страну.

По этому случаю объявили национальный траур. Но и это не тронуло Жаклин Кеннеди. Она не хотела идти на похороны. Только после того как ее муж заверил Джекки, что ее присутствие необходимо по этикету, она подчинилась.

Патриция Пободи Рузвельт хорошо запомнила это событие:

«Джекки Кеннеди невозмутимо сидела на диване, демонстрируя всем своим видом полное отчуждение от происходящего. Элегантным движением руки она достала сигарету и ждала, что кто-то даст ей прикурить… сыновья Эллион сидели как завороженные, не в состоянии услужить ей. Джекки помахивала своей негорящей сигаретой и ждала. Наконец, вздохнув, достала из сумочки спички и сама зажгла сигарету».

Когда семья Кеннеди и сопровождающие ее лица прибыли в Чикаго, они тотчас начали собирать вокруг себя сторонников. Юнис, возглавляющая чикагский женский комитет, привлекала своих сестер к участию в кампании, а Шрайвер и Боб Кеннеди беседовали то с одной делегацией, то с другой, пытаясь заручиться голосами южан. В это время папа Джо постоянно звонил лидерам партии из Франции, пытаясь склонить их на сторону сына. Во время всей этой кампании Джекки в основном находилась в квартире Шрайверов и почти не видела мужа. А он, как правило, лежал в шортах на кровати в своем номере и вместе с помощниками анализировал ход кампании.

Кеннеди наблюдал за ходом событий по телевизору, а его жена явилась в здание, где проходил съезд, когда началось голосование. В первом туре Кеннеди получил 304 голоса, обойдя Кефовера. Однако его позиция все еще была непрочной. Когда во втором туре он набрал 618 голосов, а его соперники лишь 551 голос, Джекки начала кричать и махать плакатом, сидя в ложе семьи Кеннеди. Теперь Джону требовалось лишь шестьдесят восемь голосов, и Джекки была уверена, что он их получит.

При следующем голосовании он получил еще тридцать голосов, и делегация от штата Массачусетс принялась топать ногами. Председатель призвал к порядку. Кеннеди подвела делегация от штата Миссури, члены которой отдали свои голоса человеку из штата Теннесси, и тот сразу же вырвался вперед.

Когда Кеннеди вошел в зал, где проходил съезд, и признал, что представителем демократической партии и ее лидером стал Кефовер, его жена заплакала, зная, как разочарован ее муж, который был так близок к победе.

Признав свое поражение и принужденно улыбнувшись, Кеннеди сошел с платформы, а оркестр заиграл «Вальс Теннесси». Через пятьдесят четыре месяца Джон станет лидером демократической партии, но сейчас он был повержен, утомлен, огорчен и разочарован.

Вместе с Джекки и своим хорошим другом, сенатором Джорджем Смазерсом, он вернулся в гостиницу и позвонил отцу, который отдыхал на Ривьере.

«Мы сделали, что смогли, отец, — сказал он. — Я получил огромное удовольствие».

Затем он повесил трубку и стал анализировать причины своего поражения.

«Я никогда не был на ирландских поминках, — вспоминает Смазерс, — но, возможно, на них происходит то же, что происходило в тот раз в гостиничном номере. Мы втроем сидели в полутемной комнате и почти не разговаривали. Таким образом мы провели там часа полтора, и Джек думал только о допущенных им ошибках. Он был очень расстроен. Ведь победа была так близка».

На следующий день Кеннеди решил лететь во Францию, где отдыхали его родители, не слушая Джекки, молившую его остаться с ней и поехать в Ньюпорт. Она не любила летать на самолетах, и ей особенно не хотелось делать это теперь, когда она ожидала ребенка. Не желая жить одна, она решила поехать к матери и отчиму в Хаммерсмит.

«Джекки так переживала, что Джек оставил ее. Она сказала, что не хочет этого ребенка, — вспоминает подруга по Ньюпорту. — На самом деле, конечно, она хотела его, но очень страдала оттого, что муж ее покинул. Она вывернула себя наизнанку и сознательно изводила себя. Кроме всего прочего, съезд и эти шумные толпы народа утомили ее и до того истощили нервную систему, что она, в конце концов, оказалась в больнице».

Через неделю после ее прибытия в Хаммерсмит у нее начались кровотечения и судороги. Ее положили в больницу, где ей сделали кесарево сечение. Ее ребенок, девочка, был мертв. Мать Джекки вызвала Роберта Кеннеди, и он прибыл в ньюпортскую больницу, в то время как Юнис тщетно пытался отыскать своего брата на юге Франции.

На следующий день передовица газеты «Вашингтон пост» гласила: «Сенатор Кеннеди отдыхает на Средиземном море, не подозревая, что его жена потеряла ребенка».

«Джек сходил с ума, когда позднее увидел статью, но Джекки сказала, что он заслужил это», — рассказывает друг семьи.

Газеты писали, что выкидыш произошел в результате нервного истощения, вызванного участием в съезде демократической партии. А Джекки во всем винила мужа.

Джек, путешествующий на яхте возле Капри, узнал о случившемся только через три дня. С ним связались по корабельной рации. Он воспринял новость спокойно и, узнав, что с Джекки все в порядке, решил продолжать свой отдых. И только по настояния Джорджа Смазерса он согласился вернуться в Америку.

«Если ты хочешь стать президентом, то тебе лучше поспешить к своей жене, иначе все американки будут голосовать против тебя, — говорил ему Смазерс. — На его вопрос, почему он должен ехать именно сейчас, я отвечал, что, если потребуется, я понесу его домой на руках. Джо Кеннеди согласился со мной. Так что мы отбыли в Штаты вместе с Джеком».

Истощенная физически и эмоционально, Джекки оставалась в больнице, а ее семья устроила поминальную панихиду по умершему, не принявшему крещения младенцу. Годы спустя крошечный гробик с надписью «Младенец Кеннеди» будет перенесен на Арлингтонское кладбище и похоронен рядом могилами двух Кеннеди.

Кеннеди провел с женой несколько дней в Ньюпорте и опять отправился в путешествие по стране, во время которого выступил 140 раз перед публикой, призывая голосовать за Стивенсона и Кефовера. Он объехал двадцать шесть штатов. По его возвращении они с Джекки побывали в Нью-Йорке, где посетили несколько театров, а потом улетели в Вашингтон. Его секретарь Эвелин Линкольн вспоминает, что будущий президент сказал ей тогда: «Не думаю, что в этом году мы будем жить в ««Гикори Хилл»». Джекки приложила столько сил для обустройства детской, и теперь она не хочет возвращаться в наш дом. Она очень переживает».

Глава четвертая

Эйзенхауер одержал на выборах ошеломляющую победу и вновь стал президентом. Кеннеди решил, что так или иначе он все равно не занял бы пост вице-президента. Демократы могли поставить ему в вину неудачу на выборах, потому что он католик, и его политической карьере пришел бы конец.

Вспоминая своего старшего брата, погибшего во второй мировой войне, Кеннеди говорил: «Джо был звездой в нашей семье. У него все получалось лучше, чем у всех остальных нас. Если бы он остался в живых, то далеко бы пошел. Его непременно избрали бы в конгресс и сенат. Подобно мне, он попытался бы стать вице-президентом, но в отличие от меня не потерпел бы поражения. Он стал бы вице-президентом, а потом его и Стивенсона победил бы Эйзенхауер. Сегодня его политическая карьера рухнула бы, и ему пришлось бы все начинать сначала».

Джек Кеннеди говорил об этом с некоторой долей удовлетворения. Он уже пережил свое поражение. В свои сорок лет этот красивый сенатор был известен всей стране, так как он выступал с речью в поддержку Стивенсона на съезде демократической партии. Люди стали говорить о нем как о возможном кандидате в президенты еще до того, как появилась книга «Мужественные люди», завоевавшая Пулитцеровскую премию.

Джо Кеннеди нажал на своего близкого друга Артура Крока, известного журналиста из «Нью-Йорк таймс», который являлся членом комиссии по вручению Пулитцеровских премий, и тот посодействовал, чтобы премия досталась Джону.

«Ты увидишь, как книга, пользующаяся популярностью у людей из высшего класса, поможет тебе в жизни», — говорил он сыну.

Эта премия подняла интеллектуальный статус сенатора, и он стал думать о своем политическом будущем. Прежде всего он обеспечил свое переизбрание большинством голосов штата Массачусетс. После этого стал готовиться к борьбе за президентство.

В течение последующих трех лет Джекки считала, что сделала ошибку, выйдя замуж за Джека.

В Вашингтоне стали распространяться слухи, будто супруги Кеннеди находятся на грани развода, и никого уже не удивляло, что их редко стали видеть вместе на людях. В газетах даже появились сообщения о том, что они больше не живут вместе, и Джекки хочет подать на развод, но Джо Кеннеди заключил с ней сделку, заплатив миллион долларов за то, чтобы она осталась с его сыном.

Эта история, не имевшая под собой никаких оснований, появилась именно тогда, когда Джо Кеннеди объявили самым богатым человеком в Америке. Его состояние оценивалось в 400 миллионов долларов. Джо сделал свое состояние, спекулируя акциями, вкладывая деньги в производство третьесортных голливудских фильмов и торгуя спиртным во время сухого закона. Он, разумеется, мог бы предложить своей невестке кругленькую сумму, но в этом не было необходимости. Джо Кеннеди, тем не менее, имел разговор с Джекки относительно ее семейной жизни, уверяя, что, несмотря на всяческие слухи, муж очень любит ее. Он давал ей понять, что они должны жить вместе, и тогда у них все получится. Чтобы Джек успокоился, она должна родить ему ребенка.

Озабоченный разными слухами о супругах Кеннеди, Ред Фей наконец обратился к своему другу за объяснениями. Он вспоминает, что задал Джону такой вопрос: «Сестра жены одного моего близкого друга, которая ехала в одном купе с Джекки и Ли в Нью-Йорк, утверждает, что Джекки будет жить с тобой только до тех пор, пока ты не станешь президентом или только до окончания выборов, после чего собирается подать на развод. Она говорит, что ей сообщила об этом близкая подруга Жаклин. Я хочу, чтобы ты опроверг эти слухи.

Выслушав это, Джек спокойно посмотрел на меня и сказал, что мне не стоит беспокоиться, ибо людям, распространяющим подобные сплетни, все равно ничего не докажешь, и они не нуждаются в опровержениях».

Джекки знала об этих слухах. Но будучи пассивным человеком, не стремящимся к конфронтации, она не опровергала их и, ведя уединенный образ жизни, беседовала лишь с близкими друзьями. Тем не менее она старалась сохранять независимость и часто встречалась с такими людьми, как Уолтер Сойер и Филип Кэррол.

«Хотите верьте, хотите нет, но Джек ревновал Джекки, если видел ее в обществе других мужчин, — рассказывает Бетти Сполдинг. — Он ревновал ее даже к такому парню, как Билл Уолтон, ибо был уверен, что она может заниматься тем же, чем занимался он. Он очень расстраивался, испытывая подобное чувство, так как это подрывало его веру в себя, а он хотел видеть себя настоящим мужчиной, который значит много как для жены, так и для всех остальных женщин в мире. По мнению Джека, его женщины не имели никакого отношения к его семейной жизни. Они просто удовлетворяли его сексуальность, вот и все».

Джекки часто намеренно старалась возбуждать ревность мужа в отместку за то, что тот изменял ей с другими женщинами. Видя его реакцию, она испытывала удовлетворение. Став первой леди, она путешествовала в Италию с Каролиной, а газеты того времени пестрели фотографиями, где она изображалась рядом с магнатом Джанни Ангели, владельцем фирмы «Фиат». Когда Кеннеди увидел эти фотографии и услышал вести, поступившие к нему по дипломатическим каналам, то послал ей дипломатической почтой телеграмму, которая гласила: «Поменьше Ангели и побольше Каролины».

«У Джекки было много друзей-мужчин, потому что она лучше ладила с мужчинами, чем с женщинами, — говорит миссис Сполдинг, — что имеет свои корни в ее отношениях с матерью, с которой она имела мало общего. Но она совершенно не умела флиртовать, в ней не было ничего соблазнительного или чувственного. Она вела себя очень осмотрительно».

Однако о ней распространялись всякие слухи, и она знала об этом. Как-то она сказала Робину Дуглас-Хоуму:

«Что мне делать? Стоит мне пообедать с каким-то мужчиной, станцевать с кем-то более одного танца, сфотографироваться с кем-то без Джека, и все тотчас начинают говорить, что этот мужчина — мой любовник. Как мне быть с этим?»

Когда Хоум спросил ее об одном особенно известном ее друге, который уже на протяжении достаточно долгого времени считался ее любовником, Джекки ответила:

«Знаете, почему все так считают? Да потому, что всякий раз перед тем как навестить меня, он звонит трем самым большим сплетницам в Нью-Йорке и как бы невзначай говорит им, что намерен зайти к Джекки, так как она просто умирает от одиночества и умоляет обязательно навестить ее. После этого он просит свою собеседницу никому не рассказывать об этом, ибо если это станет известно, то Джекки расстроится».

Хоум полагал, что Джекки, понимая, какой привлекательный мужчина ее муж, хотела быть желанной для него женщиной.

Вспоминает одна из подруг:

«Она постоянно думала о женщинах своего мужа. Иногда она относилась к этому по-взрослому и рационально, но, случалось, выходила из себя, терзалась и впадала в депрессию, погружаясь в собственные переживания и целыми днями игнорируя мужа. В такие дни она отправлялась по магазинам или навещала Уолтера Сойера, который жил в Джорджтауне. Временами она дразнила Джека по поводу его романов. Помнится, однажды мы пошли купаться. Вдруг она вернулась и сказала Джеку, чтоб он поторопился, так как две его знакомые уже пошли на пляж.

Джек и Джекки постоянно болтали друг с другом по поводу того, кто с кем спит. Они оба любили посплетничать на эту тему. Как Джекки, так и Джек испытывали любопытство относительно амурных дел высокопоставленных людей. Они могли часами обсуждать романы своих знакомых».

Одна женщина вспоминает, как посетила Джекки в Белом доме вскоре после визита шаха Ирана.

«Мы смеялись над напыщенным и серьезным шахом и его молодой красивой и жизнерадостной женой, — говорит она. — Джекки очень интересовала их семейная жизнь, и она высказала предположение, что они вряд ли вступили в союз по любви. Нам нравилось болтать на подобные темы».

Однажды Джекки в качестве первой леди явилась на прием в честь астронавтов и сбила их с толку, знают ли они Сигизмунда фон Брауна, брата Вернера, который сыграл такую большую роль в деле о разводе герцога Аргильского.

Ведя разговор с присущим ей чувством юмора, когда дело касалось сексуальной жизни других людей, Джекки не любила распространяться о подробностях своей интимной жизни.

«Единственный раз Джекки дала мне понять, что знает о любовных связях Джека, когда спросила меня, знаю ли я о его романе с Памелой Турнур, — вспоминает Бетти Сполдинг. — Я сказала, что мне ничего не известно об этом. Если б я даже и знала, то ничего не сказала бы ей. Я не имела права вникать в такие вещи. Ее расстроило то, что у ее мужа роман со служащей, которую ей приходится видеть каждый день. Это волновало ее больше, чем то обстоятельство, что ее муж спит с этой женщиной».

Эта связь, которая началась еще в те дни, когда мисс Турнур работала секретаршей Кеннеди в сенатском кабинете, могла бы стать препятствием на его пути к президентству. Если бы он находился под таким же пристальным вниманием со стороны общественного мнения, под которым находились ведущие политики после Уотергейта, ему не удалось бы стать президентом. Даже его пресс-секретарь, Пьер Сэлинджер, признавал в 1977 году, что если бы Кеннеди был президентом в это время, то его выкинули бы из Белого дома через шесть месяцев. Однако в бытность Кеннеди кандидатом в президенты пресса не особенно одолевала его и не лезла в его частную жизнь.

Летом 1958 года, когда Джекки жила в Хианнис Порт, он частенько заглядывал к своей симпатичной двадцатилетней секретарше, снимавшей квартиру в Джорджтауне у мистера и миссис Леонард Кейтеров.

«Однажды ночью мы засиделись допоздна и слышали, как кто-то кидает камешки в окно Пэм, — вспоминает миссис Кейтер. — Мы выглянули на улицу и увидели сенатора Кеннеди, стоящего в нашем саду. Он кричал Памеле, что, если она не спустится вниз, он сам поднимется к ней на балкон. Наконец, она позволила ему войти к ней.

Нас с мужем все все это так заинтриговало, что мы установили магнитофоны на кухне и в подвале, чтобы записывать разговоры в спальне. В следующий раз, когда Кеннеди пришел к ней, мы слышали, о чем они разговаривали в гостиной, а после того как они удалились в спальню, оттуда раздались звуки, говорящие о том, что они занимались любовью.

Могу заверить вас, что он не был разговорчивым любовником, — говорит миссис Кейтер, утверждая, что в гостиной Джек только спросил у своей любовницы, готова ли она, и та ответила, что всегда готова».

Миссис Кейтер сказала, что у нее сложились плохие отношения с квартиранткой и, в конце концов, ей пришлось предложить Памеле уйти с квартиры.

«После того как я выкинула Пэм, ДФК устроил ее в доме Мэри Мейер в Джорджтауне и продолжал навещать ее там. Меня бесило, что этот католик ирландского происхождения, который строит из себя хорошего семьянина, может стать президентом, и я решила действовать.

В те дни я была еще наивной и не представляла, против каких сил я ополчилась. Но я знала, что никто не поверит мне, если я не представлю доказательств, так что в дополнение к магнитофонным записям мы решили представить еще и фотографию.

Вечером 11 июля 1958 года — как странно, что я до сих пор помню эту дату, — мы с мужем поехали на Тридцать Четвертую улицу, где жила тогда Пэм, увидели Кеннеди, входящего в дом, а потом их обоих, садящихся в «Альфа Ромео». Она знала наш автомобиль, так что нам пришлось взять напрокат другой, поменьше размерами. Мы ждали в темноте их возвращения. Вы не представляете, как жутко все это было.

Кеннеди показался около часа ночи. Мой муж ждал его на тротуаре. Он позвал его: «Эй, сенатор», — и Кеннеди повернулся к нему. Когда увидел фотоаппарат в руках моего мужа, он закрыл лицо руками. Затем сказал: «Какого черта вы здесь делаете? Как вы смеете фотографировать меня?»

Я выскочила из темноты: «А как вы смеете баллотироваться в президенты, притворяясь добрым христианином?» Я сказала ему, что и сама католичка и не позволю, чтобы в Белом доме находился распутник. Я протянула ему книгу под названием «Сын ирландского католичества», а он записал номер нашего автомобиля.

На следующий день я позвонила Джо Кеннеди, — продолжает миссис Кейтер. — Он был вполне светским, воспитанным, даже елейным человеком. Он сказал мне, что уезжает в Европу и считает сказанное мною пустяками».

Через несколько дней Кейтеры поехали на своем автомобиле на N-стрит, где жил Кеннеди, и стали ожидать.

«Сенатор вышел из дома, подошел к автомобилю, посмотрел на номер и опять вошел в дом, — вспоминает миссис Кейтер. — Затем он опять вышел в сопровождении какого-то человека и обратился к моему мужу: «Я знаю все о вас и о том, где вы работаете. У вас хорошая репутация, так зачем же вам ее портить? Если вы будете приставать ко мне и моему отцу, я позабочусь, чтобы вы никогда не нашли себе работу в Вашингтоне».

Я выскочила из автомобиля и закричала на него: «У меня есть магнитофонные записи, доказывающие, что вы занимаетесь прелюбодейством. Вы не имеете права быть президентом этой страны!» Мне показалось, что на его лице отразился страх. Он повернулся и ушел».

После того как ДФК отошел от машины, миссис Кейтер сказала своему мужу: «Этому человеку никогда не стать президентом. Он мог бы дать тебе в нос, но он не имеет права угрожать тебе».

Прежде чем миссис Кейтер успела начать свою кампанию по дискредитации Кеннеди, ей позвонил адвокат посла, Джеймс Макинерни, раньше служивший в ФБР. По словам миссис Кейтер, ныне покойный адвокат попросил передать ему записи и фотографию и забыть все это дело, добавив, что если она сделает все это достоянием общественности, то политическая карьера сенатора прервется, а ее муж останется без работы.

«Все католики в стране станут ненавидеть вас, — сказал он, — и ваш муж уже не пригодится своей компании».

Обсудив это дело между собой, миссис и мистер Кейтер сказали адвокату, что всегда хотели иметь какую-нибудь картину Модильяни, и что если они получат ее, то забудут этот инцидент. Макинерни не предоставил им картину, но навестил их несколько раз.

«Он приходил к нам раз девять, а потом я звонила Джо Кеннеди насчет дела сенатора и сказала ему, что я думаю по этому поводу. Он сказал мне, чтобы я не горячилась и что он хотел бы встретиться со мной после моего возвращения из Калифорнии, куда мы собирались отправиться с мужем. Он спросил, когда мы намерены вернуться в Вашингтон, и я сказала ему. Кеннеди готов был встретиться со мной в любом месте, и я пригласила его к нам домой. Затем он спросил, не хотела бы я побывать в съемочных павильонах Голливуда, и я ответила отрицательно. Он сказал, что слышал, будто я человек с характером, и с нетерпением ждет встречи со мной. Похоже, он считал меня глупой ханжой.

Потом я позвонила кардиналу Кушингу из Бостона и попросила его принять меня. Он назначил мне встречу, и я все ему рассказала о моральной неустойчивости сенатора Кеннеди, который не достоин быть президентом. Я сказала кардиналу, что, если Кеннеди будет баллотироваться в президенты, я опубликую в газете материалы о его безнравственном поведении. Кардинал сказал, что он поражен моим рассказом, но лично ничего не может сделать».

Миссис Кейтер после этого стала рассылать копии фотографии разным журналистам и политикам, но никто не обращал на это никакого внимания и, наконец, она появилась на одном из выступлений Кеннеди, держа в руках увеличенную фотографию и вопрошая громким голосом: «Почему вы прячете свое лицо, сенатор?»

Фотограф газеты «Вашингтон стар» снял Флоренс Кейтер в тот момент, когда она указывала плакатом с фотографией в сторону Кеннеди, улыбавшегося ей. На следующий день фото появилось в газете. Как только Роберт Кеннеди увидел сигнальный экземпляр, он тотчас же позвонил Биллу Хиллу, главному редактору газеты и сказал, что, если эта фотография не будет изъята из номера, он подаст на них в суд.

Сотрудники «Стар» немедленно начали расследование и отправились в Джорджтаун к тому дому, возле которого был сфотографирован Джон. В то же время помощники Кеннеди распространили слухи, что миссис Кейтер является религиозной фанатичкой, преследующей сенатора по всей стране. Они утверждали, что она лечилась в психиатрической больнице.

В конечном счете «Вашингтон стар» решила не печатать статью о Кеннеди с его фотографией, так как это было бы вторжением в личную жизнь сенатора. Репортеры считали миссис Кейтер экстравагантной особой, но не сомневались в правдивости ее истории.

Убедившись в том, что газета не станет печатать ее материал, она вышла на улицу и стала пикетировать редакцию «Стар», а позднее и Белый дом. В руках она держала плакат с увеличенной фотографией Кеннеди и следующей надписью:

«Это фотография сенатора Кеннеди от штата Массачусетс. Он покидает дом своей подружки в час ночи. Посмотрите на руку сенатора, которой он закрывает лицо. Эта рука может лечь на библию в январе следующего года, если его выберут президентом. Готова ли страна к тому, чтобы первым лицом в ней стал сенатор Кеннеди? Разве таким должен быть президент Соединенных Штатов? Из-за этой фотографии сенатор Кеннеди грозил лишить моего мужа работы. Когда ему это не удалось, его адвокат, Джеймс Макинерни, пять месяцев запугивал нас.

14 мая во время митинга в Мэрилэндском университете я подошла к сенатору Кеннеди с этим плакатом и спросила его, что он думает о нем. Полицейские вывели меня из зала. После митинга помощник Кеннеди утверждал, что на фотографии изображен не сенатор, а другой человек, и утверждал, что это дело рук религиозных фанатиков из Аризоны. Но эта фотография была сделана в Джорджтауне, Вашингтон, округ Колумбия. Меня зовут Мэри Кейтер, и я являюсь католичкой ирландского происхождения. Мой адрес 2733 Данбартон-авеню, Вашингтон, 20007. Я готова отдать картину Ренуара из своей коллекции тому, кто сумеет доказать, что данная фотография является подделкой».

Никто не откликнулся на вызов миссис Кейтер и не пожелал приобрести ее картину.

«Никто не смог уличить меня во лжи. Я говорила правду, но никто не слушал меня. Пресса хотела, чтобы Кеннеди стал президентом, вот и все.

После того, как его избрали президентом, он позвонил мне и сказал, что моя проблема имеет сексуальный характер. Я будто бы сексуально не удовлетворена. Потом он еще звонил несколько раз только для того, чтобы досадить мне. Однажды он позвонил мне и сказал, что собирается в поездку по стране и не знает, какой галстук ему надеть.

«Вы очень умная женщина, миссис Кейтер, так посоветуйте, надеть мне полосатый или одноцветный галстук».

Он, должно быть, развлекался подобным образом. Не знаю. Я так его толком и не поняла».

Жаклин Кеннеди непросто было жить с таким человеком. Но уже в первые дни брака она научилась не обращать внимания на обиды и видеть в нем лишь мужчину, чьи желания она должна удовлетворять. Таковы были все мужчины, которых она по настоящему любила. Ее отец, дед и свекор — все имели слабость к женщинам. Но, позволяя себе флирт, они в то же время оставались отменными семьянинами.

Истории о том, что Джекки собирается подать на развод, не имели под собой никаких оснований, ибо эта женщина понимала, что романы ее мужа с другими женщинами не угрожают их браку. Однако нельзя сказать, что ее не ранили его измены. И все же, по ее мнению, это не имело никакого отношения к их семейной жизни. Все это казалось ей частью политики, а политика для Джекки была властью, которая подразумевала беспорядочные половые связи. Это — нечто вроде игры.

«Я отделяю политику от своей личной жизни, — говорила она, — может быть, поэтому я так ценю свой домашний очаг».

Будучи прагматичной женщиной, она также понимала, что если разведется, то ее жизнь потеряет перспективу, несмотря на щедрые алименты, которые она будет получать. Став в юном возрасте свидетельницей развода своих родителей, она не хотела, чтобы ее ребенок пережил подобную травму.

«В подобных делах неизбежны ссоры, — говорила она. — Все это действует угнетающе. Я уходила в себя в целях защиты».

Занавес, разделяющий ее сознание и внешний мир, помогал ей преодолеть страдания и жить в спокойном, надежном собственном мире.

«Физически она как бы находилась рядом с вами, но духовно была где-то очень далеко», — вспоминает Бен Брэдли.

Но Джекки понимала, что происходит, и стала относиться к браку довольно цинично.

«Не думаю, что есть мужчины, которые остаются верными своим женам, — говорила она. — В мужчинах достаточно и плохого, и хорошего».

Глава пятая

В 1946 году семья Кеннеди организовала фонд имени Джозефа Кеннеди-младшего, в память о сыне Розы и Джо, погибшего во время второй мировой войны. Это был первый своем роде фонд, оказывающий помощь умственно отсталым людям. Занимаясь филантропической деятельностью подобного рода, семья хотела замолить свои грехи.

До 1962 года, когда в газете «Сэтурдей ивнинг пост» напечатали статью Юнис Кеннеди Шрайвер под названием «Надежда умственно отсталых детей», мало кто знал, что в семье Кеннеди есть умственно отсталый ребенок, находящийся на излечении в соответствующем заведении. Ходили, правда, слухи о том, что одна из сестер Джека Кеннеди как бы не совсем в себе, но семья настаивала на том, что она просто тихоня, которая решила посвятить свою жизнь помощи инвалидам, содержащимся в женском заведении св. Коллеты. Семье трудно было признать, в каком положении на самом деле находилась эта бедная девушка. Они даже распространили версию, что она присутствовала на церемонии инаугурации своего брата вместе с другими членами семьи, но она никогда не появлялась на людях в Вашингтоне и никогда не переступала порог Белого дома.

Розмари Кеннеди, третья из девяти детей семьи, жила в заведении св. Коллеты, что в городе Джефферсон, штат Висконсин, с того времени как ей исполнился двадцать один год. Ее поместили в это религиозное заведение, потому что она не могла жить рядом с нормальными людьми. Кеннеди прятали свою дочь, стыдясь того состояния, в котором она пребывала, и показывали ее лишь врачам.

С момента рождения в 1918 году девочка отличалась крайней медлительностью, с трудом училась ходить и говорить. Миссис Кеннеди считала, что умственная отсталость ее дочери явилась результатом генетических изменений или травмы при родах, но семья надеялась, что со временем она догонит в развитии своих братьев и сестер, живя в среде, где царил дух соревнования.

Родители так сильно хотели видеть Розмари нормальной девочкой, что даже представили ее королеве и королю Англии в Букингемском дворце в те дни, когда отец был послом. Тем летом по возвращении семьи в Соединенные Штаты Розмари стала проявлять признаки гиперактивности. Она вела себя очень шумно, нападала на людей и ломала вещи. Ее показывали лучшим врачам, и они все утверждали, что она страдает невралгией. Угнетенные ее состоянием и поведением посол и его жена решились, наконец, на крайнюю меру. В 1941 году они дали согласие на то, чтобы их дочери была сделана операция на мозге — лоботомия.

Лоботомия впервые была опробована на людях в 1935 году, после того как опыты на шимпанзе показали, что путем устранения некоторых нервных окончаний можно нейтрализовать определенные невротические синдромы. Тогда операция считалась радикальным средством лечения психических заболеваний. Кеннеди находились в таком отчаянии, что готовы были пойти на все. Они посовещались с врачами и, приняв все меры предосторожности, госпитализировали Розмари. Во время операции хирурги просверлили отверстия в черепе и надрезали белое вещество, окружающее фронтальные доли мозга. Целью операции было сделать девочку более послушной. К сожалению, лоботомия лишь ухудшила состояние Розмари. Сегодня врачи прописали бы ей успокаивающие лекарства, не прибегая к рискованной операции на мозге.

Семья никогда не распространялась об этой операции. В своих мемуарах Роза Кеннеди лишь смутно намекает на какое-то нейрохирургическое вмешательство, к которому они прибегли, посоветовавшись с известными специалистами-медиками.

«После операции девочка стала менее агрессивна, у нее прекратились припадки, — писала Роза, — но в то же время ее развитие осталось на детском уровне. Однако она способна управлять автомобилем, делать покупки в магазинах и наслаждаться жизнью. Она совершенно счастлива там, где находится, и не могла бы жить в другом месте».

Сестра Паула, монахиня, присматривающая за Розмари, утверждает, что пятидесятидевятилетней женщине, содержащейся в заведении св. Коллеты, действительно в свое время была сделана операция на мозге.

«Все это очень печально, — говорит она, — но в те дни еще не существовало транквилизаторов. Сейчас можно было бы обойтись и без лоботомии. Розмари принимала бы лекарства и чувствовала бы себя нормально. Но она очень хороший человек и здесь о ней заботятся». Юнис Кеннеди Шрайвер была особенно близка со своей умственно отсталой сестрой. Являясь директором фонда им. Джозефа П. Кеннеди, она занимается вопросами лечения душевнобольных. Каждый год она проводит спортивные игры для людей с замедленным развитием в своем имении в Роквилле, штат Мэрилэнд. В течение года она часто выступает с докладами, в которых подчеркивает, что лечению умственно отсталых людей следует уделять больше внимания. Она регулярно навещает Розмари и каждое лето привозит ее в дом семьи Кеннеди в Хианнис Порт. Роза Кеннеди с трудом переносит эти визиты, так как все еще не отделалась от чувства вины, связанного с операцией. Она признается, что очень мучается из-за дочери.

«Я постоянно спрашиваю себя, почему это должно было случиться со мной, — говорит она. — Мне кажется, несправедливо то, что она так страдает, в то время как другие мои дети вполне счастливы. Чем чаще я думаю об этом, тем яснее становится мне, что Бог в своей премудрости имел на то свои причины, хотя мне их не понять, но со временем каким-то образом эта тайна откроется».

Обладая сильным характером, Джо Кеннеди повлиял на всех своих детей, которые привыкли во всем быть первыми и никогда не сдаваться.

«Вскоре мы поняли, что дух соревнования, который царит в семье, является подготовкой для нашего вступления в большой мир», — говорил Джек Кеннеди. В таких больших семьях младшие дети часто лишены заботы со стороны родителей, у которых просто нет для них свободного времени. Бобби Кеннеди признается, что, являясь седьмым ребенком, он страдал от отсутствия к нему внимания.

«В моем случае мне приходилось просто вести борьбу за существование, — вспоминает он. — Я помню, в детстве мне пришлось посещать много различных школ, где я постоянно знакомился с новыми ребятами. Я также помню, что был страшно неуклюж. Я все время ронял что-нибудь или падал сам. Несколько раз я лежал в больнице с ушибами головы и переломами ног. В общем же я был очень тихим и любил одиночество».

Дочерям в детстве приходилось еще труднее. Они соревновались с братьями за право греться в лучах того солнца, которым для них являлся отец. В зрелом возрасте Джин Кеннеди Смит жаловалась матери на то, что в детстве родители уделяли ей совсем мало времени.

«С восьми лет меня стали отправлять в интернаты», — говорила она.

«Но что же я могла поделать? — возражает Роза Кеннеди. — Твоего отца никогда не было дома, а мне приходилось то и дело устраивать обеды и приемы в посольстве. У меня просто не хватало времени на детей».

Юнис Кеннеди Шрайвер, пятый ребенок в семье, оказалась самой сильной. В детстве она отличалась тем, что соревновалась с братьями в плаванье и играла с ними в футбол. Позднее, летом 1977 года, с ней случился сердечный приступ, но это событие стало семейным секретом. Она отказалась лечь в больницу, настояв на том, что сама о себе позаботится. Юнис никогда не хотела от кого-либо зависеть.

Люди, которые входили в эту семью посредством браков, попадали под влияние Кеннеди точно так же, как и их дети. Стив Смит и Сарджент Шрайвер оба занялись финансовыми делами семьи. Позднее они помогали своякам проводить избирательные кампании, но сами не имели успеха на политическом поприще. Питер Лоуфорд, самый неудачливый из зятьев Джо Кеннеди, стал связным между семьей и Голливудом, знакомя Джека со звездами экрана и нужными людьми из высшего общества.

«Нравы этой буйной семьи были совершенно чужды мне, — вспоминает этот британский актер, — и я стал в ней чужаком. Прошло два года, пока я понял, что должен участвовать в делах этого клана».

Участие в делах семьи было обязательным для всех мужчин, которые женились на дочерях Кеннеди. Никому не дозволялось жить своей жизнью и полностью содержать себя. Все они зависели от отца семейства и его денег. Их жены посылали счета для оплаты в офис Кеннеди и не давали мужьям забывать о том, что в финансовом отношении они полностью зависят от семьи.

Посол часто разражался тирадами по поводу того, что члены семьи должны вести экономный образ жизни, ругал своих детей за то, что они транжирят деньги, хотя сам и приучал их к роскоши. Однажды за ужином он сказал: «Не знаю, что станет с этой семьей после моей смерти. Все в семье, кроме Джоан и Тедди, живут не по средствам. Никто не задумывается над тем, сколько денег он тратит. Не знаю, что с вами будет, когда я умру». Повернувшись к своей дочери Джин, он произнес: «А ты, юная леди, хуже всех. Ты даже не думаешь о том, на что тратишь деньги. Счета приходят ко мне со всех концов страны. Просто смешно так относиться к деньгам».

Видя, что его жена расплакалась и выбежала из комнаты, Стив Смит сказал, что Джо Кеннеди добился своего. Через несколько минут он привел свою жену и усадил ее за стол. Все присутствующие включая Джекки чувствовали себя неважно. Джек Кеннеди посмотрел на сестру и улыбнулся.

«Ну, детка, не волнуйся, — сказал он. — Мы решили, что единственный выход — это заставить отца работать больше».

Следуя примеру отца, все мужчины семьи Кеннеди женилась на женщинах, находящихся на более высокой социальной ступени, чем они сами. Обладая соответствующим статусом, который после брака распространялся и на их мужей, они должны были отныне посвящать свою жизнь супругам, которые делали политические карьеры. Кроме этого, они обязаны были рожать детей-наследников. Женам в семействе Кеннеди отводились вторые роли, и они постоянно находились в тени своих энергичных мужей. Предполагалось, что женщины должны подавлять в себе личность и с энтузиазмом помогать тщеславным супругам, стремящимся к своим целям.

Такая роль не подходила Жаклин Бувье Кеннеди. Сначала она честно пыталась соответствовать этим образцам, но так и не смогла преодолеть себя.

«По натуре я интровертка, люблю одиночество и часто предаюсь грусти», — говорила она о себе. В детстве она любила уединяться, читать или совершать прогулки в полном одиночестве. Со своими одноклассницами она мало общалась. Став взрослой, Жаклин с легкостью дарила людям дорогое подарки, но не позволяла им заглянуть себе в душу. Она встречалась с друзьями раз в шесть — восемь месяцев, так как не могла постоянно поддерживать с ними дружеские отношения.

«Повседневная жизнь является большей обузой для нее, чем для большинства из нас, — утверждает одна подруга. — Она сразу же готова откликнуться, если кто-то попадает в беду, но не переносит рутины, у нее нет близких друзей, с которыми она регулярно разговаривает по телефону и обедает. Джекки способна время от времени сближаться с кем-то, но постоянно дружить она не может».

Пол Матиас, французский журналист, пишущий в «Пари матч» и являющийся хорошим знакомым Джекки, вспоминает: «Бывает, она звонит мне или кому-то еще и договаривается о встрече. При этом она сама нежность и очарование, но потом вдруг исчезает и может не встречаться с вами в течение года. Она не то чтобы капризна, но может обидеть человека, а потом начинает его утешать. Она все время ведет борьбу сама с собой».

Жаклин часто предавалась меланхолии. Муж однажды нарисовал вот такую схему, представляющую картину их отношений.

Джон Кеннеди обозначил себя в виде прямой линии и дал понять, что его уравновешенный темперамент является тем фундаментом, который сдерживает частую смену настроений, свойственную его жене. Джекки полностью согласилась с супругом.

«Он как скала, — сказала она, — и я прячусь за ним в трудные минуты. Он так добр. Вам это скажет любой, кто работает вместе с ним. Джек никогда не хандрит и не бывает раздражителен».

Однажды Кеннеди попросили одним словом охарактеризовать свою жену. Он задумался на минуту, затем улыбнулся и сказал: «Фея». Так этот прожженный политик из Бостона видел свою эфемерную жену.

Склонность Джекки к меланхолии становилась явной всякому, кто знал ее продолжительное время. Производя внешне впечатление спокойного и сдержанного человека, она имела привычку грызть ногти. Она никогда не носила с собой пилочку для ногтей, чтобы не привлекать внимание к своим рукам. Норман Мейлер характеризует ее как даму с тонкой и обостренной нервной системой. Он добавляет: «В ней чувствовалась некая отчужденность или отстраненность, как говорят об этом психологи. Романисты же называют таких людей задумчивыми и мечтательными… В ней чувствовалось некое безумие, являющееся предвестием будущей трагедии».

«Она несчастлива, — говорил Морис Матиас. — Она такая сложная, сумасбродная. Иногда ей просто не удается контролировать себя».

Та раздвоенность, которая была свойственна ей в детстве, привела к серьезным проблемам в зрелом возрасте. После брака она стала испытывать на себе страшное давление, ее толкало то в одну, то в другую сторону. Унижения, испытываемые ею по поводу измен мужа, привели к неврозам. Она не любила своих золовок, которые вечно пели гимны семье и ее финансовому благополучию. Она чувствовала свое превосходство над ними, но и находилась в зависимости от них.

«Джекки не ладила с Розой, а Розе не нравилась Джекки, — утверждает сенатор Джордж Смазерс, — а сестры Джека просто тяготили его жену. Боже, эти женщины только и говорили что о своем богатстве, о том влиянии, каким пользовался Джо Кеннеди, и какой властью обладала семья. Такими разговорами они любого могли бы свести с ума. Все они были такими, кроме Пэт, которая более походила на женщину, чем остальные. Я думаю, что они, в конце концов, достали Джекки».

То напряжение, которое испытывала Жаклин, живя с мужем-политиком, делающим карьеру, и требования, возлагаемые на нее семьей, мучали ее. Ее депрессивные состояния и неврозы участились, что привело ее в частную психиатрическую клинику в Карлайле, штат Массачусетс, где практиковалась шоковая электротерапия.

Шоковая терапия впервые была применена в США в 1939 году и без вреда использовалась при лечении беременных женщин, стариков в возрасте восьмидесяти — девяноста лет и даже людей, перенесших операции на сердце. Точно неизвестно, какой характер носит эта терапия. Опыты на животных показывают, что конвульсии способствуют изменениям в деятельности мозга, успокаивая и расслабляя. Согласно одной теории подобное лечение восстанавливает химический баланс в нервной системе душевнобольных людей. Другая теория утверждает, что электрошок прекращает ненормальные процессы, вызывающие депрессивные состояния и способствует тому, что поведение человека становится более ровным. Все это происходит при условии, что депрессия, от которой страдает больной, вызвана внешними раздражителями, а не является следствием изменения характера страдающего от этого недуга человека. Некоторые психоаналитики, верящие в то, что психические заболевания коренятся в глубинах подсознания пациента, выступают против шокотерапии, так как из-за нее лечение психоанализом становится невозможным. Джекки уже было далеко за сорок, когда она, живя в Нью-Йорке, начала посещать психоаналитика. По прошествии многих лет с той поры, когда ее лечили электрошоком, она стала пять раз в неделю проводить около часа у психиатра.

Приблизительно в то же время, когда она проходила курс лечения в психиатрической клинике, молодой адвокат из Сент-Луиса по имени Томас Иглтон лег в клинику Майо в Рочестере, штат Миннесота, где его лечили шоком.

«В те времена так лечили людей, страдающих от депрессий и нервного истощения», — рассказывает он. Иглтон также никому не говорил в то время, что лечится электрошоком. Только много лет спустя, когда он стал сенатором и был назначен Джорджем Макговерном на пост вице-президента от демократической партии, эти сведения стали достоянием общественности.

Внутри партии эта новость вызвала изумление, и ее члены стали задавать друг другу вопрос, достаточно ли здоров Иглтон, чтобы выполнять свои обязанности. Припертый к стене фактами, он, наконец, признался, что прошел курс электротерапии и находился также на лечении у психиатра.

«Мне нужно было научиться вести себя правильно, — говорил он, — научиться соразмерять мои возможности с целями и избегать перегрузок». Через несколько дней Макговерн попросил его устраниться от избрания на пост вице-президента и выбрал для этой роли Сарджента Шрайвера.

Чтобы не вызвать подобного скандала, который мог бы пагубно сказаться на политической карьере Джека Кеннеди, тот факт, что его жена прошла курс шокотерапии, тщательно скрывался семьей Кеннеди, об этом эпизоде практически не упоминали в доме. Многие годы всякие знаменитости посещали частную клинику в Вэллихэд, но истории болезней пациентов, которые лечились там — клиника была закрыта в 1977 году, — теперь находятся в подвальном помещении архива города Спрингфильд, штат Массачусетс, и их можно получить только с письменного согласия самого пациента.

Мало кто знал бы о путешествии миссис Джон Ф. Кеннеди в Вэллихэд, если бы это не случилось в тот уик-энд, когда анестезиолог клиники оказался на отдыхе. В тот день его замещал врач из Бостона, который подрабатывал в Вэллихэд. Этот человек, и по сей день работающий в больнице города Бостона, позднее рассказал своей жене, что среди его пациентов оказалась жена Джона Кеннеди. Годы спустя, когда управляющую клиникой, миссис Джезафину Дельфино, спросили о посещении Джекки Вэллихэд, она сказала, что в то время ее там не было, но она помнит более известных пациентов, чем эта женщина.

Процедура лечения электрошоком весьма проста. Больному делают внутривенный укол и усыпляют его, а потом дают лекарство, расслабляющее мускулы. Затем врач подсоединяет электроды к голове больного и включает ток, который вызывает изменения в центральной нервной системе, что в свою очередь вызывает конвульсии. При этом тело пациента лишь слегка подергивается, а он сам не испытывает никакой боли. Во время терапии и спустя несколько минут после нее пациент находится в состоянии сна. Полностью он приходит в себя минут через пятнадцать — двадцать.

Эта процедура рекомендуется больным, страдающим психопатией или неврозами. Люди, находящиеся в стадии депрессии или депрессивно-маниакальном состоянии, а также шизофреники должны проходить полный курс лечения, который благотворно влияет на них.

Самым распространенным побочным эффектом электротерапии является временная потеря памяти сразу же после проведения процедуры. Однако амнезия наступает не всегда. Этот эффект со временем проходит, и через два-три месяца пациент чувствует себя нормально.

Мало кто из друзей Джекки знал, что она находилась в психиатрической клинике, но никого из них это не удивило бы. Писатель Трумэн Капоте знал ее еще тогда, когда она училась в колледже и работала для журнала «Вог» в Нью-Йорке.

«Не знаю, что происходит с Джекки, — говорил он, — но она порой становится какой-то странной».

Пол Матиас дает еще более патетическую картину: «В детстве Джекки потряс факт развода ее родителей, и она так и не оправилась от этого потрясения. Я думаю, она несчастлива… Джекки пытается заполнить свою жизнь разными вещами, но она по-настоящему страдает. По-человечески мне ее очень жаль. Я все больше и больше понимаю, как она несчастна, и тут уж ничего не поделаешь».

Глава шестая

В 1957 году Джекки несколько раз ездила в Нью-Йорк и навещала своего больного отца, которому, однако, ничего не говорила о своей беременности. Так что Черный Джек со смешанными чувствами удивления, радости, и обиды узнал из газет, что в ноябре станет дедом.

Тем летом Джек Бувье умирал. В то время как Джекки праздновала свое двадцативосьмилетие в Хаммерсмите, его состояние ухудшилось, и он оказался в больнице. Ему так и не сказали, что у него рак печени. Джекки, хотя и знала, что отец серьезно болен, была потрясена известием о его смерти.

Пребывая в весьма подавленном состоянии, она прилетела в Нью-Йорк на похороны. Она остановилась в квартире Джо Кеннеди и, послав мужа за гробом, сама отправилась к одной знакомой Черного Джека, чтобы взять фотографию отца для некролога. Она сама составила текст, в котором содержалось много данных о происхождении покойного и его семье, настояв на том, чтобы ее муж лично доставил некролог редактору «Нью-Йорк таймс». Впрочем, газета отказалась печатать фото умершего.

На похоронах она стояла возле гроба и смотрела на отца, впервые в жизни видя покойника. Поддавшись чувствам, она сняла браслет, подаренный ей отцом в день окончания колледжа, и положила ему на руки. Затем она в последний раз поцеловала его и заплакала.

На отпевание, состоявшееся в соборе св. Патрика, Джекки послала гирлянды маргариток в белых плетеных корзинах, сказав при этом: «Я хочу, чтобы это походило на летний сад». Пренебрежительно относясь к искусственным цветам и мрачным венкам, она украсила алтарь живыми веселыми полевыми цветами.

Но лишь немногие друзья Бувье присутствовали вместе с родственниками на его похоронах. Его бывшая жена, Джейнет, узнала о кончине Джека, находясь на борту «Королевы Елизаветы-2», на которой она с мужем и сыном Джэмми направлялась в Европу.

Джекки плакала, сожалея о том, что ее отцу не довелось увидеть своего первого внука.

«Он был бы так счастлив, — говорила она. — Обещай мне, Джек, что мы назовем ребенка в честь Бувье».

На могильной плите кладбища св. Филомены в Ист-Хэмптоне стояли только инициалы Д. В. Б., однако Джекки украсила могилу цветами, сделав ее похожей на деревенский сад.

Черный Джек завещал Ли свой письменный стол, а Джекки — картину Шрейера, изображавшую арабских скакунов. Кроме этого, обе дочери получили по 80 000 долларов.

Вернувшись в Вашингтон, Джекки привезла с собой письма, написанные ей отцом, когда она училась в школе, и попросила свою секретаршу Мэри Галахер, отпечатать их в двух экземплярах и послать один экземпляр Ли, которая жила в Лондоне.

В это время Джекки готовилась к переезду в новый дом в Джорджтауне, продав «Гикори Хилл» Бобу и Этель Кеннеди. Несколько месяцев она занималась обустройством дома по своему вкусу. Зная, что там не будет места для картины, доставшейся от отца, она продала ее вместе с некоторыми свадебными подарками, включая серебряный портсигар, подаренный ей друзьями Джека Кеннеди.

Через несколько месяцев родилась Каролин Бувье Кеннеди. Семья Кеннеди переехала в новый дом вместе с горничной, поваром, шофером и британской няней, Мод Шоу, которая должна была ухаживать за новорожденной. Несмотря на то, что в доме имелись слуги, Джекки часто называла себя «старомодной женой». Она видела себя в роли хозяйки замка. В заведении мисс Портер ее научили не быть домохозяйкой, и она не собиралась ею становиться.

«Я думаю, что способна развлекать мужа и ограждать его от забот, — говорила она. — Джек нуждается именно в такой жене. В течение дня он живет только политикой, а дома ему необходимо расслабляться».

Она следила за тем, как питается ее муж, заставляла его есть три раза в день и принимать необходимые лекарства. Часто она посылала ему горячие завтраки прямо в его кабинет в сенате.

«Я внесла порядок в его жизнь, — говорила она. — Мы хорошо питались. А ведь до женитьбы Джек лишь перекусывал всухомятку. Теперь по утрам он больше не выходил из дома в грязных туфлях. Его одежда всегда была выглажена, и я собирала ему вещи в дорогу, если он куда-нибудь улетал. От всех этих мелочей порядком устаешь. Мне доставляло большое удовольствие вести, домашние дела так, чтобы Джек мог в любое время привести с собой нежданных гостей, и все было бы готово к их приему. Честно говоря, все это нужно как следует спланировать».

Когда Джекки только вышла замуж, одна ее подруга поделилась с ней опытом ведения домашнего хозяйства. Жаклин узнала, как служанка должна убирать кровати, и о том, что всегда нужно держать в доме холодное пиво на случай, если все гости окажутся мужчинами. Пользуясь этими инструкциями, Джекки распределила обязанности всех слуг, так что у нее самой оставалось время для рисования, чтения и игр с Каролиной. Она проводила долгие часы, подбирая себе необходимый гардероб, заранее готовя различные наряды, которые закупала на сезон раньше. Она подолгу листала журналы мод, подбирая себе подходящие фасоны, посылая потом заказы в Париж, где в каждом модном салоне имелись ее размеры. С таким же вниманием она относилась и к одежде мужа, развешивая костюмы в шкафах соответственно цвету и подбирая туфли к костюмам.

Одна женщина, навестившая ее в те дни в Джорджтауне, вспоминает:

«Когда она открыла шкаф, меня поразило большое количество бежевых туфель и около двадцати пяти образцов губной помады в золотых тюбиках. Она проводила все утро, делая себе макияж. В одном ящике у нее лежали короткие перчатки, в другом — длинные. Казалось, она живет очень организованной жизнью. Каждую неделю в назначенный час она ехала к парикмахеру и каждый день спала после обеда. Она не любила сюрпризы или когда ее заставали врасплох, и у нее всегда было припасено достаточное количество еды и спиртного просто на всякий случай. В холодильнике всегда имелась рыба, которую любил Джек, так что ей ни о чем не приходилось беспокоиться.

Поручив основную работу прислуге, Джекки сконцентрировала свое внимание на мелочах — выбирала, в какой цвет должна быть покрашена столовая, каким должен быть узор на полу, подбирала рамки для картин и постоянно переставляла мебель.

Она ни с кем особенно не дружила и однажды, когда я спросила ее о причинах этого, сказала, что любит грустить в одиночестве.

Она часто находилась в подавленном состоянии духа, и Джек не любил этого, так что ей приходилось часто пребывать в одиночестве. Тогда-то она и читала все бестселлеры, какие только могла достать».

«Мама говорит: моя беда в том, что я не играю в бридж с подругами, — говорила Джекки, не любившая женского общества. — Я полагаю, что веду себя не по-американски, ибо в этой стране люди любят собираться вместе. Наверное, это первыми начали делать мужчины, а потом к ним присоединились женщины…»

После рождения ребенка ее жизнь обрела смысл, она почувствовала, что в ней нуждаются. «Ребенок изменил ее жизнь, — вспоминает подруга Жаклин по Джорджтауну. — Она так старалась, чтобы эти роды прошли нормально. Если бы что-то случилось, у нее непременно произошел бы нервный срыв. Теперь и Кеннеди, у которых не было проблем с детьми и которые уже стали считать Джекки не совсем здоровой, начали относиться к ней с большим уважением».

В те дни Джекки вела себя как хорошо воспитанная молодая леди, которая «немного» интересуется искусством, знает толк в тонких винах, дает обеды и заботится о том, чтобы у джентльменов всегда имелись сигары. Но всякая помощь Джеку в осуществлении его политической карьеры была ей тягостна. В отличие от мужа ей не нравился активный образ жизни, и она не считала нужным утомлять себя, пожимая руки всяким незнакомым людям, спрашивая у них, за кого они голосуют.

Даже позировать перед фотокамерой было ей в тягость, и она старалась уклоняться от встреч с журналистами. Вот как она объясняет это в письме к одному редактору:

«Дело в том, что о нас в последнее время уже появилось несколько статей. О нашей семье писали журналы «Лайф», «Лук», «Ледиз хоум джорнел» и «Редбук». Я очень устаю от разговоров репортерами и особенно от позирования перед фотокорреспондентами. Сейчас я просто измотана… Не могли бы вы использовать какие-нибудь старые фотографии, которые есть у Жака Лове. Я фотографировалась у него три раза и всякий раз приходилось менять одежду и освещение, подыскивать соответствующий пейзаж, заставлять ребенка улыбаться. Я уверена, что ему все это надоело так же, как и мне!»

Отказываясь от еще одного предложения, Джекки писала:

«Мне хотелось бы сказать вам, что я согласна или что я только что попала под автобус и не смогу позировать в течение месяца. Мне очень понравились ваши статьи, но — только не злитесь — я больше не хочу демонстрировать свою красоту и свой гардероб! Всякий раз мне приходится вторгаться в область политики вместе с Джеком, и я всегда очень смущаюсь по этому поводу. Конечно, будь я фотомоделью, мне бы нравилось это занятие, а так — я не могу. Надеюсь, вы поймете меня правильно».

Джекки представляла себе президентскую кампанию в виде ужасного монстра, готового проглотить ее, а потом выплюнуть остатки.

«Боже, мне страшно, — говорила она одной женщине. — Одна мысль об этом приводит меня в смятение. Джек постоянно будет в дороге, а мне придется догонять его до полного изнеможения».

В те дни Джекки не раз говорила своей подруге о том, как она одинока. Однажды она сказала: «Даже когда муж дома, чертов телефон так часто звонит, что мы не можем спокойно пообедать. Но, если я прошу Джека не снимать трубку, мы начинаем ссориться. Я говорю ему, что у меня такое ощущение, будто я содержу пансионат, но он меня не понимает. Он просто смотрит на меня, как это умеет делать только он один, и говорит, что я вполне справляюсь с делами».

Кеннеди был предан одной единственной цели и не уделял должного внимания своей жене. Раздражительность Джекки иногда доходила до такой степени, что она впадала в ярость или замыкалась в себе — непонятая, беспомощная, страдающая. Часто, когда Джек начинал говорить с кем-то о политике, она выходила из комнаты.

Не имея настоящих друзей и просто преданных ей людей, Джекки порой едко высмеивала знакомых мужа и даже его самого. Как-то она жаловалась соседке: «К нему приходят люди, которые по возрасту подошли бы в друзья моей матери, или политические шакалы, от которых меня просто тошнит».

Вспоминает одна ее подруга: «Она постоянно насмехалась над матерью, пародируя ее. Все это делалось за спиной матери, разумеется, но производило неприятное впечатление. После замужества она стала пародировать ДФК, если его не было поблизости. Все это было очень смешно, но я чувствовала себя при этом неловко, так как в ее отношении чувствовалась враждебность. Она умела подражать другим людям, безжалостно высмеивая их при этом. Было очень забавно, но вы понимали, что она и вас может высмеять за вашей спиной в присутствии других людей».

Робин Дуглас-Хоум однажды признался, что он далеко не сразу почувствовал себя непринужденно, беседуя с Джекки с глазу на глаз. Поначалу он постоянно боялся, что она с ее острым умом вдруг по какой-то прихоти захочет высмеять его. Ему казалось, что способность вызывать подобные страхи была неотъемлемой чертой этой обаятельной женщины. Личная секретарша Жаклин Кеннеди, проработавшая с ней шесть лет, вспоминает: «Лучше всего Джекки чувствовала себя со своей сестрой, потому что только в присутствии Ли могла по-настоящему расслабиться и излить душу. Они походили на одноклассниц, делились секретами и говорили о неприятных типах, которые доводят их до белого каления».

Джекки не уставала издеваться над политическим окружением ДФК, называя этих людей «лакеями», «шакалами», «дебилами», когда их не было поблизости, но в их присутствии мило улыбалась и вела с ними светский разговор.

Как бы ее ни пугала избирательная кампания, у нее не было иного выбора, как только помогать во всем мужу.

«Если Джек не будет баллотироваться в президенты, — говорила она, — он уподобится тигру в клетке».

На этот раз Кеннеди путешествовал по всей стране, произнес 100 речей в 100 городах за один год, встречаясь с партийными лидерами и избирателями, делегатами и добровольцами, создавая мощную политическую машину, способную обеспечить его победу. В то же время он делал все, чтобы общественность не сравнивала его как политика с отцом, отличавшимся консервативными взглядами, ибо у Джека имелась своя стратегия. Джо Кеннеди во время кампании не появлялся на людях, и его нельзя было увидеть на фотографиях в газетах рядом с сыном.

Во время избирательной кампании Кеннеди было всего сорок два года. Поначалу к нему никто не относился всерьез. Срок его пребывания в сенате был еще слишком мал, а то, что он являлся католиком, рассматривалось как препятствие на его пути в президенты. У него часто спрашивали, не согласится ли он стать вице-президентом, на что он раздраженно отвечал: «Я не собираюсь быть вице-президентом».

Отец соглашался с ним. Джо, истративший более семи миллионов долларов на то, чтобы ввести своего сына в Белый дом, заявлял: «Мы не собираемся быть на вторых ролях».

Джекки, при всем ее отвращении к политике, твердо настаивала на том, чтобы ее муж баллотировался в президенты. Однажды вечером, когда Билл Этвуд, помощник Стивенсона, ужинал вместе с Кеннеди в джорджтаунском доме Бена и Тони Брэдли, Кеннеди спросил Этвуда о том, что замышляет его босс. В то время Джек хотел добиться одобрения Стивенсона и был поражен, узнав от Этвуда, что лидер демократов прочит его на вторые роли.

«Я на это не пойду, — сказал Джек довольно сурово. — Я буду баллотироваться в президенты и точка».

Джекки, которая не участвовала в этой политической дискуссии, вдруг с волнением вступила в разговор: «Пусть Стивенсон один потерпит поражение, — сказала она. — Если вы не верите Джеку, я могу поклясться, что он не согласится избираться вместе со Стивенсоном».

Беременность спасла Джекки от самых трудных дней кампании, но вначале она сопровождала мужа по всем штатам.

«Слава Богу, что покончено с этими дурацкими обедами, — говорила она, — во время которых нужно сидеть во главе стола, носить корсет, ни сметь и думать о сигарете и слушать какого-нибудь болтуна, который может довести вас до изнеможения».

Джекки согласилась помогать мужу во время первичных выборов в Висконсине и Западной Вирджинии, где Кеннеди встретился со своим самым сильным оппонентом в лице сенатора Губерта Хэмфри. Этот сенатор от штата Миннесота жаловался на огромное количество родственников Кеннеди, которые помогают Джону во всех штатах. «Они все похожи друг на друга и говорят одинаково. Люди всех их принимают за Джека. Мне сообщают, что он появляется одновременно в двух-трех штатах».

Джекки не устраивала чаепитий по всему Висконсину, подобно Розе и Джин, Пэт и Этель. У нее имелись свои идеи, и она претворяла их в жизнь, ни с кем не советуясь. Однажды, находясь в городке Кеноша, она вошла в оживленный супермаркет и, послушав управляющего, говорящего о ценах на товары, взяла в руки микрофон и начала говорить срывающимся голосом: «Продолжайте делать покупки, а я расскажу вам о своем муже, Джоне Кеннеди». И она вкратце поведала о его службе в морфлоте и работе в конгрессе, закончив тем, что он очень озабочен благосостоянием страны, и призвав всех голосовать за него.

В Форт-Аткинсоне жена лютеранского священника стояла вместе со своими детьми возле отеля «Блэкхоук» и ждала появления Кеннеди. После того как Джон вышел и пожал руку сияющей матери, он обратился к Дэйву Пауэрсу: «Приведи сюда Джекки». Пауэрс перевел Джекки через улицу, и Кеннеди сказал жене: «Пожми руку этой леди, Джекки».

Когда Кеннеди вернулся на один день в Вашингтон, Джекки весь вечер ждала результатов выборов. Джек победил на первичных выборах, получив 56 % голосов, после чего Джекки отправилась сначала в Вашингтон, а потом на отдых и Палм-Бич. Она обещала мужу вновь участвовать в избирательной кампании в Западной Вирджинии, Индиане и Небраске, если он отвезет ее в Рождество на Ямайку.

«Она не стала бы участвовать в кампании, если бы не знала, что за этим последует отличный отдых», — говорит один из помощников Кеннеди.

Кампания в Западной Вирджинии проходила очень сложно. Кеннеди пришлось вплотную столкнуться с Хэмфри. Но сенатор от штата Миннесота не мог противостоять известным деятелям, которые поддерживали Джона Кеннеди. Одним из таких политиков был Франклин Делано Рузвельт-младший, который, соединив вместе два пальца, говорил, обращаясь к шахтерам, что его отец и отец Кеннеди были закадычными друзьями.

Женщины семьи Кеннеди угощали жителей шахтерских городов «хот-догами» и шашлыками, посещая клубы больших городов. Джекки в сопровождении лишь одного шофера посещала жен шахтеров в их неказистых домиках. Нищета шокировала ее, и она навсегда запомнила это. Став первой леди, она заказала для Белого дома бокалы для шампанского в виде тюльпанов, сделанные в Моргантауне, штат Западная Вирджиния.

«Эти бокалы потом были разрекламированы и поступили в продажу как посуда из Белого дома. Они стоили всего шесть долларов за дюжину, — говорила Жаклин. — И я считала, что помогаю жителям Западной Вирджинии, которые видят, что такие простые бокалы могут находиться в Белом доме».

Впоследствии, когда ей предложили в качестве подарка дорогую посуду, она отказалась, объяснив свой отказ следующим образом: «Все дело в Западной Вирджинии. Я буду отвечать отрицательно на ваше предложение до тех пор, пока жители этого штата будут по-прежнему жить в бедности. Мы вели кампанию во многих местах, но положение людей в этом штате глубоко тронуло меня. Их бедность поразила меня больше, чем нищета в Индии. Может быть, это происходит оттого, что я не подозревала о существовании подобной нищеты в США. Маленькие дети сидят на верандах с прогнившими полами рядом с беременными матерями. Это молодые женщины, но у них уже нет зубов из-за плохой пищи. Я готова каждую неделю бить бокалы и заказывать новые, чтобы помочь им».

В ту ночь, когда в Западной Вирджинии состоялись первичные выборы, Кеннеди находились в Вашингтоне. Они вместе поужинали и посмотрели фильм с участием Бена и Тони Брэдли. Вернувшись в свой дом на N-стрит, они узнали от Бобби, позвонившего им по телефону, о победе Джона и немедленно заказали свой личный самолет «Каролина», на котором полетели в Чарльстон.

«Прибыв победителем в Западную Вирджинию, Кеннеди сразу же позабыл о Джекки, и она, к своему огорчению, осталась как бы не у дел, — вспоминает Брэдли. — В тот вечер она и Тони, никем не замечаемые оставались на лестнице, в то время как ДФК выступал по телевидению. Позднее, когда Кеннеди переживал свой величайший триумф, Джекки тихо удалилась, подошла к автомобилю, села в него и сидела там одна, дожидаясь, пока муж освободится, и они могут лететь в Вашингтон».

В июле, когда Кеннеди прибыл на съезд демократической партии в Лос-Анджелесе, за него проголосовал 761 делегат. Наблюдая за демонстрацией в поддержку Эдлая Стивенсона, он заверил своего отца: «Не волнуйся, папа. У Стивенсона есть все, но делегаты его не поддерживают». Перед тем как появиться в зале, где проходил съезд, он позвонил Джекки, которая находилась в Хианнис Порт.

«Хорошо что ты не приехала сюда, — сказал он ей. — Здесь творится черт знает что. Через несколько минут ты увидишь меня по телевизору. Позвоню тебе позже, чтобы узнать, как тебе это понравилось».

Чтобы укрепить свои шансы на избрание, Кеннеди выбрал сенатора Линдона Джонсона из Техаса в качестве вице-президента, несмотря на предостережения своих помощников, вожаков профсоюза, либералов и правозащитников, которые предлагали на эту роль Стьюарта Саймингтона, Генри Джексона, Орвилла Фримена и Эдлая Стивенсона. Его брат Роберт, являвшийся организатором кампании, негодовал. Но отец одобрил выбор сына.

В тот вечер победа праздновалась в калифорнийском доме Пэт и Питера Лоуфордов. Участники, среди которых были Энджи Дикинсон, Пьер Сэлинджер, Бобби Кеннеди, чета Лоуфордов и будущий президент США, напились и нагишом бросились в бассейн. Они плавали и резвились там до самого утра.

«Они так шумели, что соседи вызвали полицию, которая забрала всех в участок, где их обвинили в пьянстве и хулиганстве в общественном месте, — вспоминает один из помощников. — Ни у кого из них не имелось с собой документов, потому что они были полуодеты, когда их сажали в полицейский фургон, так что им с трудом удалось объяснить, кто они такие. Но когда полицейские поняли, кого задержали, всех немедленно отпустили. Один полицейский показал на мокрого смеющегося Кеннеди и сказал, что этого парня нужно тотчас отпустить на свободу».

На этот раз Джекки осталась в Хианнис Порт, где писала портрет своего мужа, изображая его на борту яхты «Виктура» в наполеоновской шляпе и окруженным родственниками. На берегу собрались толпы приветствующего его народа. В манере импрессионистов она изобразила себя на пристани с простертыми к мужу руками. Рядом с ней — Каролина и ее любимые домашние животные, в то время как их британская няня, Мод Шоу, с энтузиазмом машет американским и английским флагами. Над оркестром, играющим на пристани, висит плакат: «Добро пожаловать, мистер Джек».

Встречаясь в тот день с репортерами, Джекки сказала: «Думаю, я не смогу принять активное участие в кампании, но сделаю все, что в моих силах. Я чувствую, что должна быть рядом с Джеком в его борьбе, и, если бы не ребенок, я помогала бы мужу с еще большим энтузиазмом, чем жена мистера Никсона. Я не настолько самоуверенна, чтобы полагать, будто мое участие может оказать влияние на исход выборов, но будет трагедией, если моему мужу не хватит всего нескольких голосов для победы только потому, что меня не было рядом с ним и людям больше понравилась миссис Никсон, которая постоянно встречалась с ними».

Интерес к женам двух кандидатов был столь велик, что газеты посвящали им подробные статьи, описывая их прически, гардероб и сравнивая, сколько денег каждая из них потратила на кампанию. Джекки бесилась, читая сообщения о том, что женщины отрицательно относятся к ней, так как она тратит слишком много денег на свою одежду.

«Это чертовски нечестно, — говорила она. — Они используют всякий повод для нападок на меня, а Джека критикуют за то, что он католик. Я уверена, что трачу на одежду меньше денег, чем миссис Никсон. Она заказывает свои наряды в ателье Элизабет Арден, а там нет ни одной вещи, которая стоила бы меньше 200 или 300 долларов».

Раздраженная статьей в «Уименз уэ дейли» Джекки заявила: «Одна газета поместила в воскресенье статью, в которой уверяет, будто я трачу 30 000 долларов в год на покупку одежды в Париже, и что женщины ненавидят меня за это. Это невероятная сумма, которую я могла бы тратить, только если бы носила нижнее белье из соболиного меха».

Джек Кеннеди прочитал это и взорвался: «О Боже, больше до конца выборов эта чертова женщина не будет давать интервью!»

За несколько месяцев до этого, когда репортеры спросили Джекки о том, где будет проходить съезд демократической партии, она радостно ответила им, что он состоится в Акапулько. Потом на вопрос, почему ей не нравится предвыборная кампания, она честно призналась, что не любит большие толпы народа. Это вывело ее мужа из себя.

Позднее один журналист сказал ей, что в Нью-Йорке ее муж победит большинством в полмиллиона голосов. Она посмотрела на него широко отрытыми глазами, взгляд ее выражал скуку.

«В самом деле? — спросила она. — Это важно, не так ли? Замечательно».

Когда все больше и больше людей стали критиковать Кеннеди за его принадлежность к католической вере, Джекки заметила: «Я думаю, нечестно обвинять его в том, что он католик. Он плохой католик. Вот если бы они критиковали Бобби, я могла бы понять это».

Кеннеди злили ее высказывания. Он был озабочен тем, что она приобретает репутацию экстравагантной особы из Ньюпорта с вызывающими прическами, носящей французские наряды и пренебрегающей политикой. Стараясь уверить репортеров, что она не такова, он говорил: «Когда мы только поженились, моя жена не считала, что будет играть большую роль в моей карьере. Я тогда уже был сенатором, и она думала, что ее помощь мне в политическом плане будет минимальна. Теперь же, когда стало понятно, что мне предстоит яростная борьба, исход которой неясен, она начинает играть все большую роль. Все, что она делает или не делает, влияет на исход моей борьбы. Я предан политике, моя жена предана мне, так что ей деваться некуда».

Ей он говорил, что она должна время от времени встречаться с прессой, подчеркивая с журналистами хорошие отношения, напоминал, что она должна остерегаться противоречивых высказываний.

«Побольше улыбайся и рассказывай им о Каролине», — советовал он ей. Он также постоянно напоминал ей, чтобы она не курила на людях.

Кеннеди настаивал, чтобы Джекки появлялась вместе с ним на телевидении. Позднее, в разгар кампании, Дороти Шив, издатель газеты «Нью-Йорк пост», сказала ему, что, по ее мнению, Джекки хорошо смотрится на экране.

«Он сказал, что это ей больше подходит, чем давать интервью газетчикам, — вспоминает издатель. — Он очень прохладно говорил о ней, и у меня создалось впечатление, что она интересует его лишь постольку, поскольку помогает ему в предвыборной кампании».

Джекки чувствовала себя свободно лишь с такими широко известными журналистами, как Джозеф Элсоп, Артур Крок и Уотер Липмэн, которых считала равными себе. Женщин, пишущих о ней, она за глаза называла «дурочками» и с презрением отзывалась об их глупых вопросиках.

Нэнси Дикерсон вспоминает, что, когда она перешла работать с радио на телевидение, Джекки, которая давно знала ее, стала относиться к ней как к знаменитости, презирая журналистов, которых считала ниже себя.

«В начале 1961 года она давала завтрак для женщин-журналисток, — вспоминает миссис Дикерсон, — и очаровала всех. Передо мной стояла Дорис Флисон, весьма уважаемая журналистка, пишущая о политике. Увидя ее, Джекки сказала: «О, Дорис, что вы здесь делаете среди этих журналисток?» И все слышали эти ее слова. Когда мы уходили, Дорис шепнула мне, что этой молодой леди еще предстоит многому научиться».

Джекки считала, что журналисты, являющиеся близкими друзьями семьи, не должны задавать Кеннеди трудные вопросы и давить на него. Однажды, находясь вместе с ним на телепрограмме «Лицом к нации», она положила записку на стол, за которым сидели знакомые журналисты. Она просила их не задавать ему коварных вопросов.

По настоянию мужа, ей приходилось беседовать с журналистами. Делая это, она с трудом скрывала свое снисходительное к ним отношение. Когда ее спросили, что она думает по поводу выборов, она ответила: «Мне не следует говорить о политике».

«Почему же нет?» — поинтересовалась одна женщина.

«Я не люблю говорить от имени моего мужа».

«Тогда говорите от своего имени».

«Почему вы все собрались здесь? — вдруг набросилась она на них. — Потому что я его жена. Мои мнения совпадают с его мнениями, но он выражает их лучше, чем я».

Когда у нее спросили, будет ли она продолжать свою колонку под названием «Жена президента участвует в кампании», Джекки сказала, что это будет зависеть от хода кампании.

У нее спросили, пишет ли кто-либо статьи за нее. На что она ответила, что не ставит свое имя под статьями, написанными другими.

«Будете ли вы ходить по магазинам без колготок или в брюках, если вашего мужа выберут президентом?» — спросила одна женщина, которая привыкла видеть Джекки небрежно одетой и разгуливающей по Джорджтауну босиком.

«Боже, конечно нет, — ответила Жаклин. — Я никогда не покидаю дом, пока не уверюсь, что я прилично одета».

Позднее, выслушав жалобы Джекки на репортеров и их грубые вопросы, одна ее подруга сказала: «Что ж, когда ты станешь первой леди, тебе уже не удастся охотиться на лис».

«Ты очень ошибаешься, — сказала на это Джекки. — Охотиться я никогда не перестану».

«Но тебе все же придется как-то ограничивать себя, не так ли?»

«О, несомненно, — отвечала будущая первая леди. — Я стану носить шляпы».

В конце предвыборного марафона она стала нервничать и выражать неуверенность в исходе кампании. Это раздражало ее мужа. Он был настолько уверен в своей победе над Никсоном, что за четыре месяца до выборов попросил Джекки подыскать пресс-секретаря для Белого дома.

В день выборов Джек и Джекки слетали в Бостон, чтобы проголосовать там, а потом вернулись в Хианнис Порт и наблюдали за развитием событий по телевизору. За завтраком Джекки сказала Артуру Шлезингеру-младшему:

«Я голосовала только за Джека. Нечасто доводится голосовать за своего мужа, который намерен стать президентом Соединенных Штатов, и я не хотела портить себе удовольствие, голосуя еще и за вице-президента».

Позднее Кеннеди пообедали с Билли Уолтоном и Беном и Тони Брэдли, а затем вместе с другими родственниками собрались в доме Бобби, чтобы следить за исходом голосований по телевизору. В три часа утра, когда усталый Никсон появился на экране рядом со своей утомленной и едва сдерживающей слезы женой, Джекки повернулась к мужу и сказала: «О, дорогой. Теперь ты президент».

Кеннеди покачал головой.

«Пока что нет», — сказал он.

Результаты голосования еще окончательно не подвели, но Кеннеди ушел спать.

В 1960 году Кеннеди — Джонсон победили только большинством в 118 550 голосов. Когда один репортер заметил, что Никсону не хватило всего лишь 24 000 голосов, чтобы попасть в Белый дом, Джо Кеннеди фыркнул: «А вы хотели, чтобы я потратил все деньги на победу с подавляющим количеством голосов, черт возьми?»

В то утро, пока Кеннеди играли в футбол, Джекки вышла из дома, надев плащ с зеленым вязаным воротником и туфли на низком каблуке. Она направилась на пляж, где хотела побыть одна. Агенты службы безопасности уже окружали дом Кеннеди, журналисты поздравляли Джекки.

«А вы уверены, что должны говорить все это мне? — спросила она. — Разве результаты уже известны?»

Когда ее заверили в том, что ее муж победил, она пошла мимо прибрежных домиков. Собравшиеся там фотографы приветствовали ее, она делала вид, что не замечает их, и отворачивалась, чтобы они не видели ее слез. Никто не понимал, каково быть первой леди страны.

Глава седьмая

Джекки пребывала в смятении и очень страдала, когда вернулась в Вашингтон. Атмосфера оживления, царившая в ее джорджтаунском доме, была ей, явно, в тягость. Она была на восьмом месяце беременности, а тут от нее требовалось стать первой леди со всеми вытекающими последствиями. Все это ужасало ее и угнетало до такой степени, что она плакала. Она гордилась победой мужа, но ей самой это не принесло радости. Она и так уже намучилась во время кампании, когда пресса критиковала ее за прически и за одежду, а ведь теперь вся ее жизнь будет на виду, каждый поступок будет комментироваться, каждое высказывание интерпретироваться журналистами. У нее больше не будет личной жизни, к которой она так стремилась.

«У меня такое ощущение, что я стала общественной собственностью, — говорила она. — Меня по-настоящему пугает то, что в тридцать один год я теряю себя как личность».

Привыкнув вести спокойную семейную жизнь, она вдруг оказалась в центре шумной компании, окруженной референтами, служащими сената, агентами тайной полиции, толпами репортеров, телевизионщиков и секретарей, У них постоянно трещал телефон, но никто не звонил ей лично. Центром внимания стал Кеннеди. Бодрый и веселый накануне инаугурации, он выходил на крыльцо дома и выступал перед репортерами, ожидавшими его появления, на холоде.

Джекки негодовала по поводу того, что вокруг их дома из красного кирпича постоянно бродят толпы туристов, надеющихся увидеть хоть на миг ее или Джека. Муж постоянно был занят, и это тоже раздражало ее.

Им приносили целые мешки писем и множество подарков для будущего новорожденного. Наконец она велела своему секретарю вынести вон все подарки, которые уже стали заполнять ее комнату для занятий живописью.

«Боже, положи их в свою машину в конце рабочего дня и увези куда-нибудь», — сказала она.

Обращаясь к мужу, который получал большое удовольствие от всего этого ажиотажа, она сказала: «Я не могу больше переносить этот хаос, Джек. Он сводит меня с ума».

«Ради Бога, Джекки. Сейчас тебе стоит беспокоиться лишь о платье, которое ты наденешь на бал в честь моей инаугурации. Пусть Летиция думает об остальном».

Летиция Болдбридж, всю жизнь считавшаяся республиканкой и учившаяся в заведении мисс Портер за два года до Джекки, была назначена секретаршей Белого дома. После ее назначения репортеры спросили, каковы будут ее обязанности. «Я, скорее всего, буду оставаться в тени, и записывать высказывания новорожденного», — ответила она.

Эта шутка раздосадовала Джекки, которая решила охранять частную жизнь своего ребенка в «этом ужасном месте», как она называла Белый дом. Летиция, или как ее называли — Тиш, была напыщенной блондинкой и раньше работала секретаршей у посла и миссис Дэвид Брюс в Париже, а также пресс-секретарем у Тиффани в Нью-Йорке. Джек, на которого произвели впечатления ее энергия и опыт, предложил жене связаться с ней летом и нанять на работу в Белый дом.

Одетая в костюм от Диора и леопардовую шляпу, новая секретарша встретилась с репортерами в клубе «Салгрейб». Она начала с того, что охарактеризовала Жаклин Кеннеди как женщину, у которой есть все включая президента США.

Она сказала, что мисс Кеннеди превратит Белый дом в галерею, где будут выставлены произведения лучших американских художников. «Она сделает резиденцию президента интересным местом. В ее планы входит поиск картин известных мастеров».

«Но где она повесит их? — спросил один репортер. — Там ведь все стены заняты, особенно на первом этаже».

«Этой проблемой займется первая леди и служащие, — сказала Летиция. — Они не станут выбрасывать портреты предыдущих президентов и первых леди, но место для картин найдут».

Отвечая на вопрос о женщинах — членах клуба, которые захотят встретиться с первой леди, она сказала: «Миссис Кеннеди уже думала о том, что ей делать С теми толпами, которые ждут, что их будут развлекать в Белом доме, — я имею в виду большие группы всех этих очень интересных дам».

Не делая паузы, она начала говорить о том, что собирается содрать штукатурку со стен столовой Белого дома и посмотреть, что находится под ней: «Я сделаю это в первый же день при помощи моего перочинного ножа».

Когда ее спросили, пригласила ли Мэми Эйзенхауэр миссис Кеннеди осмотреть жилые апартаменты Белого дома, Летиция сказала: «Приглашение еще не поступило, но мы, разумеется, надеемся на это».

На следующий день, прочитав это интервью, Кеннеди выскочил из своего кабинета в Джорджтауне, размахивая газетой.

«Господи Иисусе, Джекки! — кричал он. — Что здесь происходит, черт возьми? Неужели ты не можешь управлять своим собственным чертовым секретарем? Ты читала, что говорит о нас эта женщина?»

Увидев перед собой «Вашингтон дейли ньюс», которую он уж бросил ей под нос, Жаклин прочитала заголовок, набранный крупным шрифтом:

«ДЖЕККИ НЕ БЕСПОКОИТ ТОТ ФАКТ, ЧТО ОНА НЕ ПОЛУЧИЛА ПРИГЛАШЕНИЯ».

Кеннеди выскочил из комнаты и приказал одному из своих секретарей заставить замолчать «эту женщину», чтобы она больше никогда не болтала лишнего. Затем он вернулся к Джекки и сказал, что Летиция Болдбридж больше не будет давать интервью.

Позднее маленькая Каролина вошла в комнату и спросила няню: «Почему эта чертова женщина свела папу с ума?»

Рядом с домом на N-стрит царило радостное возбуждение, народ все прибывал. Люди по всей стране с энтузиазмом приветствовали своего нового молодого президента. Даже представители прессы проявляли знак преклонения перед Кеннеди.

«Репортеры стояли возле здания на N-стрит и днями, часами ждали каких-либо новостей. Все они поддались общему возбужденному настрою масс, — вспоминает Хелен Томас, представитель Юнайтед Пресс Интернешнл. — Мы окоченели от холода, но знали, что освещаем уникальный период в истории нашей страны, находясь в привилегированном положении».

Однако внутри дома напряжение в отношениях между недавно избранным президентом и его женой все нарастало. Несколько дней назад Кеннеди привел в дом бывшего президента Трумэна, и его разозлило то обстоятельство, что в это время жена все еще находилась наверху, была одета в халат и не могла спуститься вниз. Позднее он жаловался одному своему другу: «Императорша соблаговолила выйти на лестницу и сказать «здравствуйте». Боже, можно подумать, что это ей выпала честь управлять страной, а я выступаю лишь в роли принца».

Неделю Кеннеди провел на техасском ранчо Линдона Джонсона, а затем отправился в Палм-Бич, чтобы отдохнуть там вместе с родителями. Он вернулся в Вашингтон ко Дню Благодарения и отобедал с Джекки и Каролиной, но сказал, что вечером ему надо возвращаться во Флориду.

«Почему бы тебе не остаться здесь, пока я рожу ребенка, после чего мы могли бы полететь туда все вместе?» — спросила Джекки. Ей не нравилось, что он будет нежиться на южном солнце, в то время как она должна оставаться в холодном Вашингтоне. Кеннеди отказался менять свои планы. Но, когда Джекки и Каролина провожали его до дверей, он выглядел так, будто вот-вот заплачет, и с трудом выдавил на лице улыбку.

Через час после его отъезда Джекки отдыхала в своей спальне на втором этаже и вдруг позвала к себе няню Каролины: «Вы можете немедленно прийти ко мне, мисс Шоу?»

Няня вбежала в комнату и сразу же поняла, что у миссис Кеннеди начались преждевременные роды. Она поспешила вызвать доктора Джона Уолша. Через пятнадцать минут Джекки уже везли в джорджтаунскую больницу и там сделали кесарево сечение.

В это же время Кеннеди, выпивавший на борту своего личного самолета, получил радиограмму о том, что случилось с его женой.

Испуганный этой новостью и, испытывая чувство вины оттого, что находится вдали от Жаклин, он сказал: «Я всегда оказываюсь где-то в другом месте, когда она больше всего нуждается во мне». Как только Джон приземлился в Палм-Бич, он тотчас сел в другой самолет, направляющийся в Вашингтон, и в течение всего полета оставался в кабине пилота, чтобы принимать сообщения о состоянии здоровья своей жены. В 1.17 поступила новость о том, что в Вашингтоне родился Джон Фитцджеральд Кеннеди-младший. Репортеры, находившиеся на борту самолета, неистово зааплодировали.

Как только самолет совершил посадку в Вашингтоне, Кеннеди сразу же помчался в больницу, чтобы встретиться с женой и посмотреть на сына через окошко родильного отделения.

«Да это же самый красивый мальчик из всех, которых я когда-либо видел, — сказал он репортерам. — Возможно, я назову его Авраам Линкольн».

Через несколько дней Джо Кеннеди послал в Вашингтон няню семьи Кеннеди, Луэллу Хеннесси, чтобы она могла ухаживать за Джекки. Главной обязанностью этой веселой уроженки Новой Англии была забота о том, чтобы смягчить послеродовую депрессию матери. Хеннесси занималась Джекки, Мод Шоу присматривала за Каролиной, а Элси Филлипс прибыла, чтобы нянчить новорожденного. Однажды, когда Джекки находилась в больничном солярии, закутавшись в длинное черное замшевое пальто, к ней подошла одна из пациенток.

«Вы миссис Кеннеди, не так ли? — произнесла она. — Я узнала вас по фотографиям в газетах».

«Понимаю. Теперь это стало моей проблемой», — ответила Джекки, встала и удалилась в свою палату, где могла остаться в полном одиночестве.

В день крещения младенца в больницу прибыл Кеннеди, чтобы отвезти свою жену, сидящую в кресле на колесиках, в церковь. Увидев в конце холла репортеров, он остановился. Джекки заскрипела зубами.

«О Боже. Не останавливайся, Джек, — взмолилась она. — Поехали дальше».

Но Кеннеди, понимая, что это первый ребенок, который родился у него после того, как его избрали президентом, широко улыбнулся и позволил репортерам сделать снимки.

А в Белом доме Мэми Эйзенхауэр позвала к себе старшего дворецкого Дж. Б. Уэста.

«Я пригласила миссис Кеннеди на экскурсию по Белому дому днем девятого декабря, — сказала она. — Пожалуйста, наведите в комнатах порядок. Наверху не должно быть слуг. Я собираюсь уехать в час тридцать, так что приготовьте к этому времени мой автомобиль».

«Агент из охраны миссис Кеннеди позвонил сегодня из больницы, — отвечал дворецкий. — Она попросила приготовить к ее приезду кресло на колесиках».

«О Боже. А я хотела устроить экскурсию для нее одной, — сказала первая леди, барабаня пальцами с идеально наманикюренными ногтями по ночному столику. — Вот что я вам скажу. Приготовьте кресло, но поставьте его куда-нибудь за дверь, чтобы оно не бросалось в глаза. Может, она и не вспомнит о нем».

Утром девятого декабря Джекки выписалась из больницы и прибыла домой. Через несколько часов она, избегая внимания репортеров, вышла на улицу через черный ход. Зеленый служебный фургон доставил ее к Белому дому. Там ее проводили на второй этаж, где она встретилась с миссис Эйзенхауэр, которая страшно волновалась перед официальной встречей двух хозяек Белого дома.

Через час после того как они обошли тридцать комнат, приспособленных для жилья, где Джекки ужаснули букеты искусственных цветов, безвкусная дешевая мебель и золотые решетки возле каминов, обе женщины появились у Северного крыльца и предстали перед фотографами.

«Думаю, этого достаточно», — сказала миссис Эйзенхауэр, которая спешила на игру в бридж. Она пожала руку Джекки и попрощалась с ней.

«До свидания, — прошептала Джекки. — Большое спасибо за все, что вы сделали для меня. Вы не знаете, как я благодарна вам».

«Я была счастлива помочь вам, — сказала миссис Эйзенхауэр. — Удачи вам. Счастливой поездки на юг».

Вернувшись в дом на N-стрит, Джекки истерически разрыдалась. «О Боже! — кричала она. — Это самое плохое место в мире. Там так холодно и мрачно. Похоже на подвалы Лубянки. Комнаты обставлены мебелью, купленной в магазине по сниженным ценам. Я никогда ничего подобного не видела. Меня пугает одна мысль о том, что придется переехать туда. Я ненавижу этот дом, ненавижу, ненавижу!»

В Палм-Бич она навестила свою подругу Джейн Райтсмен и рассказала ей об экскурсии по Белому дому, жалуясь на то, что там ей даже не предложили чашки чая. «Боже, все было так ужасно! Я чуть вновь не слегла в больницу».

Кеннеди искренне удивлялся истерике своей жены. Он не понимал, как можно не испытывать радостного волнения от перспективы стать первой леди и жить в Белом доме. «Я этого не могу понять», — говорил он.

Во Флориде Джекки большую часть времени проводила в постели. Она писала письма и памятные записки от руки. «Я полагаю, что пыталась организовать свою жизнь там», — скажет она позднее. Она отказалась обедать вместе с остальными членами клана и предпочитала, чтобы еду ей приносили в ее комнату, избегая суматохи, которая царила в доме посла. Этот дом уже становился таким же переполненным, как и дом на N-стрит. «Народу было так много, — жаловалась она, — что, возвращаясь из ванной, я вдруг обнаруживала в своей спальне Пьера Сэлинджера, который проводил там пресс-конференцию!»

Роза Кеннеди, эта энергичная матрона, носилась по всему дому, готовясь к утренней мессе, игре в гольф и заботясь о прибывавших гостях. Озабоченная тем уединенным образом жизни, который вела ее золовка, она как-то раз обратилась к Мэри Галлахер: «Вы не знаете, собирается ли Джекки вставать сегодня? Напомните ей, что мы ждем к завтраку очень важных гостей».

Когда миссис Галлахер передала сообщение, Джекки передразнила напевный голос своей свекрови: «Напомните ей, что мы ждем к завтраку очень важных гостей», — повторила она.

Гости прибыли к завтраку и уехали домой, так и не повидав Джекки, которая все это время оставалась у себя в комнате. Она настаивала на том, что у нее должна быть своя личная жизнь.

В это время прибыл Бергдорф, который должен был довести до ума платье из белого шелка, приготовленное специально, чтобы Джекки могла надеть его на бал в честь инаугурации. Платье, сшили довольно замысловато, с лифом, прошитым серебряными нитками, и белой блузкой. Так как у Джекки не имелось своих драгоценностей, которые могли бы произвести впечатление, она страстно хотела взять напрокат замечательную бриллиантовую булавку и серьги с бриллиантами у Тиффани, но Кеннеди, узнав об этом, запретил ей. Джекки, которая уже обо всем договорилась через свою секретаршу, обратилась к Летиции Болдридж, чтобы та попросила Тиффани поддержать ее версию о том, будто она берет булавку у своей свекрови. Тогда она сможет надеть ее вместе с серьгами.

«Скажи Летиции, что, если об этом станет известно журналистам, я больше не буду иметь никаких дел с Тиффани. А если никто ничего не узнает, то мы закупим у них все наши подарки».

Когда с этим было покончено, Джекки занялась свои нарядом, в котором собиралась появиться на гала-концерте, организованном Питером Лоуфордом и Фрэнком Синатрой накануне инаугурации.

Ранее Олег Кассини написал ей письмо, предлагая свои услуги и уверяя, что первая леди Америки, как и английская королева, должна иметь своего модельера. Так как семья Кеннеди настаивала на том, что она должна носить в Белом доме только американскую одежду, Джекки решила назначить голливудского кутюрье на должность модельера при Белом доме. Впервые в истории первая леди приняла такое решение.

Мужчины семьи Кеннеди, любившие кутить с такими богатыми молодыми людьми, как Олег и его брат Игорь, знали, что модельер — отчаянный бабник и никак не гомосексуалист. Так что общественный скандал администрации президента не грозил. Олег и Игорь многие годы являлись доверенными лицами Джо Кеннеди, знакомившими его с голливудскими актрисами-старлетками и сопровождавшими его в клуб «Ла Каравелла», где они тратили огромные суммы денег, закусывая и выпивая в обществе женщин. Джекки частенько приставала к Кассини с просьбами рассказать ей об этих «ужасных загулах», как она называла подобное времяпрепровождение.

Этого модельера, бывшего мужа кинозвезды, не признавали на Седьмой авеню, но он создавал элегантную и простую одежду, которая нравилась Джекки. К тому же он развлекал ее как европейский кутюрье. Хотя его и обидело то обстоятельство, что она решила работать с Бергдорфом над своим инаугурационным платьем, Джекки чувствовала, что Кассини можно смело доверить заботу о ее гардеробе, который занимал большую часть ее времени в Палм-Бич. В декабре она написала ему подробное письмо, в котором говорила о том, что конкретно нужно для нее сделать.

«Дорогой Олег!

Слава Богу, весь страх позади — мне не пришлось нарушить слов, данных Бергдорфу и вам. Теперь я понимаю, что чувствовал бедный Джек, когда сказал троим, что они могут стать государственными секретарями!

Но я все же думаю, что вы не в обиде, не так ли? Вы вели себя как настоящий джентльмен, каковым и являетесь.

Это письмо представляет из себя лишь ряд невнятных мыслей. Но мне необходимо все привести в порядок и обдумать все детали, иначе у меня просто не будет сил сделать то, что я должна сделать».

Затем она объяснила ему, какие требования предъявляет своему модельеру. Самым важным для нее было то, чтобы одежда отличалась оригинальностью.

«Позаботьтесь о том, чтобы никто не носил такой одежды, как у меня, — писала она. — Я думаю, что вы захотите взять некоторые из моих платьев для вашей коллекции, но мне хочется, чтобы моя одежда принадлежала только мне, и я не желаю видеть в ней разных там маленьких толстушек. Вы лучше меня знаете, как поступить, чтобы никто не наладил выпуск дешевых подделок. Я хочу, чтобы ни у кого не было таких платьев, как у меня. Так что заранее никому не следует говорить о моих нарядах…

А теперь я заканчиваю письмо, и вот еще кое-что напоследок:

1) Извините, что не обратилась к вам с самого начала. Теперь я совершенно счастлива.

2) Защитите меня — я у всех на виду и не знаю, как избежать этого.

3) Будьте добры доставить мне все необходимое вовремя, так, чтобы я ни о чем не волновалась.

4) Имейте в виду, что каждый раз, когда вы будете посещать Белый дом, вы должны обедать с нами и развлекать бедного президента и его жену в этом ужасном месте.

5) Я всегда считала, что, если мы с Джеком отправимся в официальную поездку во Францию, я тайно пойду к Живанши и закажу там себе одежду, чтобы мне не было стыдно появляться на людях. Но теперь я знаю, что мне нет нужды делать это. Вы создаете такую прекрасную одежду».

Джекки не рассматривала инаугурационный бал как вечеринку и считала его политическим событием. Но так как во время бала ей предстояло стать центром внимания публики и телевизионщиков, она решила играть роль первой леди, которая, по ее мнению, должна быть ничем не хуже королевы.

Глава восьмая

Джек Кеннеди стремился вернуться в Вашингтон, где его как новоизбранного президента ждали вечеринки и приемы. Радуясь своей победе и желая хорошенько отметить ее, он с энтузиазмом принимал все приглашения. Хотя Кеннеди не любил классическую музыку, он с нетерпением ждал начала торжественного концерта в честь инаугурации в Конституционном зале. В городе намечалось пять балов, и он планировал потанцевать на каждом из них. Идея проведения парада перед Белым домом очень ему понравилась, несмотря на то, что пришлось бы провести несколько часов на холоде. Привыкнув за многие годы к компании кинозвезд, он с волнением приветствовал голливудских знаменитостей, которые собрались выступить на гала-концерте, финансируемом демократической партией и организованном Фрэнком Синатрой и Питером Лоуфордом. Он гордился тем, что после принесения им президентской присяги Роберт Фрост прочитает свои стихи, а Марион Андерсен споет для него «Звездно-полосатый стяг». В общем, Кеннеди относился к торжествам с мальчишеским восторгом.

Для Джекки, однако, все это оказалось тяжким испытанием, которое страшило ее. Она не переносила шумных толп, потных рукопожатий и фотовспышек. Она отказалась присутствовать на приеме для заслуженных женщин в Национальной художественной галерее, где пришлось бы приветствовать четыре с половиной тысячи гостей. Она отказалась пойти на прием в честь вице-президента и миссис Джонсон, которых она презирала. Не появилась Джекки и на вечеринке, устроенной для молодых демократов, равно как и на приеме, который устроил губернатор. Она ответила отказом на приглашение мистера и миссис Уиллеров отобедать у них перед инаугурационном балом и не пожелала посетить вечеринку, которую устраивали Джин Кеннеди Смит и ее муж в Джорджтауне. Так что новый президент должен был повсюду ходить один.

Кеннеди уехал из Палм-Бич раньше Джекки, потому что она вообще не хотела уезжать оттуда, пока ее не убедили, что ее присутствие в Вашингтоне необходимо. Она настояла, чтобы Пьер Сэлинджер выступил с заявлением о том, что по совету врачей миссис Кеннеди ограничится посещением только самых значительных событий.

Обычно женщина оправляется после кесарева сечения за шесть недель. Джекки отдыхала уже два месяца после родов, но не хотела перенапрягаться.

Когда Кеннеди оказался на борту самолета, летящего в Вашингтон, к нему подошли корреспонденты разных изданий, один из которых сказал: «Нам кажется, что миссис Кеннеди одевается лучше всех женщин в мире».

Кеннеди окинул их холодным взглядом и сухо ответил: «Если вы хотите говорить о серьезных вещах, то я готов к беседе с вами». Он боялся этого вопроса с того момента, когда обнаружил, что Джекки называли самой модно одетой женщиной 1960 года и внесли ее в список наиболее модных женщин мира. Когда Джекки узнала об этом, она была вне себя от радости. Но старалась не подавать виду, так как муж негодовал по этому поводу, утверждая что ее болезненный интерес к одежде погубит его новую администрацию.

«Я так и вижу, — кричал он, — этих французских кутюрье, которые саботируют наш новый курс».

Джо Кеннеди был изумлен. «Всю свою жизнь я тратил тысячи долларов на одежду для моих женщин, — говорил он, — а теперь мне приходится отказаться от всего этого».

Несмотря на то, что новоизбранный президент расстроился, его мать поздравила свою невестку, хотя ее обидело то обстоятельство, что она сама не попала в список самых модных дам. Джекки в своих высказываниях постаралась пощадить чувства своей свекрови: «Я нахожусь в числе самых модных женщин впервые в жизни, и это несмотря на то, что в течение года я была беременной, — говорила она. — Я рада помочь индустрии, производящей модную одежду, но, мне кажется, мною пользуются торговцы. Я не хочу стать символом моды. Я просто хочу прилично одеваться. Одежда тяготит меня. Она надоедает мне. Но приходится одеваться, от этого никуда не денешься».

Джек Кеннеди, который знал собственную жену несколько получше, волновался из-за того, что жена просто помешалась на дорогой одежде из Франции. Она пыталась разуверить его: «Джек, я обещаю тебе в будущем покупать только американскую одежду у Олега».

Позднее она сказала одному репортеру: «Я намерена добиться того, что администрации моего мужа не будут досаждать историями о моих пристрастиях к модной одежде».

Она немедленно велела Летиции Болдридж сделать заявление, в котором говорилось: «Миссис Кеннеди понимает, что ее одежда вызывает интерес у публики, но ее беспокоит обвинение в экстравагантности. Некоторые фирмы бесцеремонно используют ее имя в рекламных целях. В течение последующих четырех лет она будет покупать свою одежду только у Олега Кассини. Вся ее одежда будет производится в Америке. Она станет одеваться очень скромно, и на фото вам часто придется видеть ее в одной и той же одежде».

Справедливости ради следует сказать, что став первой леди, Джекки никогда не фотографировалась в одной и той же одежде. Она тратила ежегодно сорок тысяч долларов на одежду, так что могла себе позволить надевать каждый день что-нибудь новое. Она велела сделать это заявление лишь для того, чтобы успокоить мужа.

Решив оградить президента от обвинений в пристрастии к тем или иным деловым людям, она написала письмо дирижеру оркестра Майеру Дэвису. В нем в резкой форме говорилось следующее: «Я бы хотела, чтобы наши фотографии не использовали на обложке вашего альбома, составленного из вещей, которые вы играли во время инаугурации. Я бы не хотела также, чтобы вы перепечатывали мое письмо. Я вижу, что вы хотите использовать президента в своих коммерческих целях, и намерена бороться против этого все время, пока администрацию будет возглавлять мой муж. Я полагаю, что достаточно написать на задней стороне конверта, что вы играли на свадьбе моей матери (подумать только!), а также на моей свадьбе и инаугурации Кеннеди. Это будет интересно для широкой публики.

Как бы хорошо я к вам ни относилась, дорогой Майер, вы должны понять: я не желаю, чтобы имя моего мужа использовалось в рекламных целях. Что до музыки, то я в самом деле люблю все, что вы играете. Мне кажется, больше всего мне нравится вальс из «Травиаты». Наверное, моему мужу нравится мелодия «Greensleeves». Можете включить в альбом любые вещи из тех, которые вы обычно играете. Но я не хочу, чтобы вы объявляли, будто этот альбом состоит из наших любимых вещей. Это слишком вульгарно. Мне нравится музыка, которую вы исполняете. (Не используйте эту цитату в рекламных целях! Тем не менее это комплимент!) На вашем месте я выбрала бы для инаугурационного бала из вашего альбома те же вещи, которые вы обычно играете на танцах».

Несмотря на свои призывы не использовать президента в рекламных целях, Джекки, подобно жене президента Тафта Нелли, пользовалась служебным положением мужа в личных целях. Миссис Тафт в бытность свою первой леди выделили только 12 000 долларов на всякие поездки. Тогда она купила несколько автомобилей для Белого дома по сниженным ценам, разрешив при этом владельцам автомобильных фирм рекламировать их машины как транспортные средства, на которых ездит сам президент. Точно так же и Джекки заключила тайный договор с «Тиффани и К°», где взяла напрокат бриллианты для инаугурационного бала.

Когда ей захотелось иметь восточный ковер стоимостью 10 000 долларов для личной столовой президента на втором этаже Белого дома, она написала письмо старшему дворецкому:

«Мне очень нравится этот ковер, но у нас мало денег. Я с негодованием отношусь ко всем, кто хочет обмануть Белый дом. Скажите дилеру, что если он даст на ковер, то налоги ему будут снижены, и его фото появится в моей книге. Если нет — скатертью дорога!»

Дилер ковер подарил.

У нее имелись фавориты среди фотографов. Например, Ричард Эйв и Марк Шоу. Она разрешала им фотографировать себя и детей в семейной обстановке и публиковать эти фотографии в различных изданиях. В то же время Пьер Сэлинджер заботился о соблюдении ее личных интересов и не подпускал к ней обычных фотографов. Был у нее и любимый парикмахер, Кеннет Баттел из Нью-Йорка, за которым в особых случаях она посылала лимузин. На каждый день у нее имелся парикмахер из Джорджтауна Жан-Луи.

«В бытность ее первой леди, — вспоминает Жан-Луи, — мне приходилось посещать Белый дом три-четыре раза в неделю, чтобы делать ей прически. Всякий раз я должен был подолгу ждать, так что, в конце концов, я сказал ей, чтобы она сама мыла волосы, а только потом уже вызывала меня. Тогда она стала приглашать Кеннета. Во время инаугурации она пригласила нас обоих. Я делал ей прическу перед тем, как Кеннеди давал торжественную клятву, а Кеннет готовил ее для бала. Она очень капризничала».

Оставив детей во Флориде с их няньками, Джекки прилетела в Вашингтон накануне инаугурационного гала-представления. Сначала она в одиночестве направилась в дом на N-стрит, который кишел горничными, лакеями, секретарями, парикмахерами и гостями ее мужа.

Так как Жаклин дала согласие посетить обед, который давал до гала-представления Филип Грэхэмс, ее личная горничная Прови попыталась найти для нее соответствующий наряд и привести его в порядок. При этом она даже погладила Жаклин ее нейлоновые чулки. Новоизбранный президент в то время находился у Билла Уолтона, так что Джекки хозяйничала в доме и распоряжалась парикмахерами, как хотела.

«Кеннет и я прилетели из Нью-Йорка, чтобы сделать прическу Джекки во время инаугурации и попали прямо в сумасшедший дом, — вспоминает Розмари Соррентино. — Шел снег, по всему городу были автомобильные пробки, там и сям сновали полицейские.

Хотя я и была всю жизнь республиканкой, мне всегда нравился Кеннеди с тех самых пор, когда я познакомилась с ним в Хианнис-Порт, куда приезжала, чтобы сделать Джекки прическу перед началом предвыборной кампании. Я помню, что она представила меня мужу как свою парикмахершу и сказала, что я делала прически Мэрилин Монро, Джоан Вудкрофт и Лорен Бэкол. Мы завтракали вместе, и Джон Кеннеди разговаривал с Тедом Соренсоном. Он посмотрел на меня и спросил, действительно ли Мэрилин Монро такая темпераментная особа, как о ней говорят. Мэрилин его очень интересовала. Затем он спросил меня, знаю ли я что-нибудь о первичных выборах и считаю ли их важными. Я должна была признаться, что не разбираюсь в политике, но могу рассказать ему все о перманенте. И тогда этот человек сказал, чтобы я рассказала ему все о перманенте. И я, как идиотка, послушалась его.

Прибыв в Вашингтон за два дня до инаугурации, мы отправились в их дом в Джорджтауне, где большую часть времени провели наверху, занимаясь прической Джекки и готовя ее к гала-представлению, церемонии принесения присяги и инаугурационному балу. Президент не мог видеть ее в бигуди. Однажды войдя в комнату и застав Жаклин в таком виде, он произнес: «О Боже!» — и тут же вышел. Он показался мне очень энергичным человеком, в то время как Джекки была погружена в себя и не склонна к веселью.

Однако все остальные веселились вовсю — пили, гуляли, праздновали. Пэт Лоуфорд так нализалась, что я должна была отправиться в Белый дом в день инаугурации и сделать ей прическу прямо в постели: она так сильно страдала с похмелья, что не могла пошевелиться».

В день инаугурации Кеннеди вместе с Уолтом пошел к мессе в церковь св. Троицы, а затем вернулся домой и заперся наверху в библиотеке, готовясь там к выступлению. Пока Джекки завтракала, Прови уложила в коробку ее бальное платье, чтобы доставить в Белый дом. Первая леди должна была его надеть в тот вечер. Так как ей велели лично отнести одежду в Королевскую комнату, горничная не могла посетить церемонию принесения торжественной клятвы в Капитолии. Летиция Болдридж уже находилась в Белом доме и готовилась к приему.

Президент Эйзенхауэр лично позвонил Кеннеди накануне и попросил зайти к нему выпить кофе по пути в Капитолий. Кеннеди, который постоянно жаловался на капризы жены, умолял ее приготовиться загодя, чтобы не опоздать.

Сам он в то утро стал одеваться пораньше, но начал нервничать и спешить, после того как ему никак не удавалось застегнуть воротничок — в последнее время он прибавил в весе. Все секретари в доме кинулись искать в ящиках подходящий воротничок. Наконец, впав в отчаяние, он послал своего шофера Магси О'Лири взять воротничок у отца, находившегося поблизости.

Когда черный «Кадиллак» остановился у крыльца дома на N-стрит, новоизбранный президент, одетый в визитку, жилетку перламутрового цвета, серые брюки в полоску и воротничок, который был ему немного великоват, приготовился ехать, его жена, одна из самых молодых первых леди в истории Америки, еще занималась макияжем.

«Ради Бога, Джекки, пора ехать», — сказал Джон Кеннеди. Он ходил взад-вперед, мял в руках шляпу с шелковым верхом и нервничал, ожидая жену.

Проходили минуты, а Джекки все не давала о себе знать. Наконец она спустилась вниз в элегантном бежевом шерстяном пальто с собольим воротником и собольей муфтой. Она оказалась единственной женщиной, стоящей на трибуне рядом с президентом, на которой не было норки.

«Я не хотела надевать меховое пальто, — скажет она позже. — Не знаю, почему. Возможно, из-за того, что некоторые женщины напоминают мне зверей своими меховыми шкурами».

«Когда лимузин уже готов был отправиться, — вспоминает миссис Соррентино, — новоизбранный президент бросился в дом, так как забыл там что-то, и увидел нас с Кеннетом, стоящих у окна. Вернувшись в автомобиль, он махнул нам рукой. Это произвело большое впечатление на Кеннета, которому до этого мгновения Кеннеди не очень-то нравился из-за того, что говорили о его отношении к женщинам. Но увидев, что человек, который вот-вот станет президентом, не считает зазорным помахать нам, он стал хорошо к нему относиться».

В Белом доме Джона Кеннеди встретил Эйзенхауэр. Они вели себя очень сдержанно по отношению друг к другу, хотя и старались создать атмосферу сердечности.

Позднее, когда они ехали по Пенсильвания-авеню к Капитолию, и президент Эйзенхауэр сидел на почетном месте справа, его жена весело произнесла, указывая на него рукой: «Не правда ли, Айк в своем цилиндре похож на Пэдди-ирландца?» Кеннеди это замечание явно смутило, а Джекки не произнесла ни слова.

В свои семьдесят лет Дуайт Дэвид Эйзенхауэр являлся самым старым президентом в истории США. 20 января 1960 года ему на смену пришел самый молодой из когда-либо избранных президентов. Джон Фитцджеральд Кеннеди оказался также первым католиком, который когда-либо становился хозяином Белого дома, и первым президентом, родившимся в двадцатом столетии. Все это символично в глазах Джекки, которая чувствовала, что является свидетельницей не просто смены администраций, когда слушала самую короткую в истории инаугурационную речь.

«Мне уже приходилось слышать ее отрывки, когда муж работал над этой речью во Флориде, — говорила она. — Пол нашей спальной комнаты был завален черновиками. Но в тот день, услышав речь всю целиком, я поняла, как она красива, чиста и возвышенна. Это была великая речь. Я уверена, что она войдет в историю как одна из самых впечатляющих речей, которые когда-либо произносились включая надгробные речи Перикла».

В отличие от других президентов Кеннеди не стал целовать свою жену после церемонии принесения присяги. Вместо этого он величаво сошел с трибуны, как бы забыв о существовании Жаклин. Когда они впервые встретились в Капитолии, уже как президент и первая леди, она изо всех сил старалась выразить свое нежное отношение к мужу, но это у нее плохо получалось.

«Я так гордилась Джеком, — говорила она. — Я так много хотела ему сказать. Но я не могла даже обнять его в присутствии всех этих людей, а только прикоснулась к его щеке и сказала, что он держался великолепно. Он очень нежно и трогательно улыбнулся мне. Он выглядел таким счастливым!»

В то время как президент и первая леди находились в Капитолии на завтраке в их честь, родственники правящей четы направились в роскошный бар в отеле «Мэйфлауэр», где в качестве хозяина выступал отец президента. Кеннеди, Бувье, Ли и Очинклоссы, многие из которых раньше никогда не видели друг друга, имели теперь возможность познакомиться.

«Сразу после того как подали первое блюдо, все присутствующие разделились на две группы, — вспоминает Джон Дэвис Бувье. — Роза, Джо и остальные Кеннеди сидели за пятью-шестью столами, стоявшими в ряд.

Нейтральной территорией оказался буфет, куда время от времени представители обеих семей совершали кратковременные вылазки. Обменявшись там парой фраз по поводу лобстера или утки под апельсиновым соусом и получив свой заказ, каждый затем возвращался в расположение своего лагеря».

В тот день температура не поднималась выше нуля и оркестры, солдаты и участники театрализованных шествий мерзли, проходя по Пенсильвания-авеню мимо президента и первой леди. Новый главнокомандующий решил отдавать честь каждому проходящему подразделению, однако его жена через час сказала, что замерзла и испытывает недомогание. Она позвала своего хорошего друга, Годфри Макхью, которого недавно назначили советником военно-воздушных сил, и попросила сопровождать ее в Белый дом.

Встав, Джекки пожала руки вице-президенту и его жене, похлопала мужа по плечу и ушла, а президент продолжал приветствовать закоченевших на холоде участников парада.

Как только она прошла через мраморное фойе Белого дома, ее встретил главный дворецкий и проводил наверх в Королевскую спальню, которая находилась напротив комнаты Линкольна, где должен был спать ее муж.

Прием в честь родственников президента и миссис Кеннеди был первым официальным мероприятием, состоявшимся в Белом доме в тот день. Он должен был начаться сразу же по окончании парада, но на самом деле начался гораздо раньше, потому что Кеннеди, Ли, Бувье и Очинклоссы промерзли до костей и покинули трибуну, чтобы погреться в Белом доме.

Там их ждал великолепный стол, на котором расставили роскошные серебряные чайные сервизы и блюда с русской икрой. Роза Кеннеди и Джейнет Очинклосс выступали в роли хозяек. Вскоре гости стали исследовать административный особняк, коротая время до прибытия президента и первой леди. Они заглядывали в Восточную комнату, рассматривали позолоченные колонны и огромные канделябры, ощупывали стены и осматривали французскую мебель восемнадцатого века.

Когда один из гостей начал подниматься вверх по лестнице, чтобы осмотреть официальные помещения, агент тайной полиции сказал ему, что туда нельзя, так как там отдыхает миссис Кеннеди.

«Но я ее кузен».

«Меня это не интересует — она велела не беспокоить ее».

Обеспокоенная тем, что ее дочь не желает спускаться вниз и приветствовать гостей, Джейнет Очинклосс решила, что Джекки должна как первая леди, по крайней мере, появиться на вечеринке. Она поднялась наверх, чтобы поговорить с Жаклин, но через несколько минут вернулась. Весь вид ее выражал огорчение.

«Джекки находится в Королевской спальной и пытается расслабиться, — начала извиняться Джейнет. — Она приняла лекарство. Не знаю, спустится ли она вниз».

Через час, когда парад закончился, новый президент вошел в административный особняк, где его тепло встречали сестры, кузины, тети. Все они обнимали его и сердечно поздравляли. Он поздоровался со всеми родственниками, а затем спросил, где Джекки. Кто-то сказал, что она отдыхает наверху. Предварительно выпив, Кеннеди заявил, что поднимется наверх и приготовится к инаугурационному балу. Некоторые члены семьи Бувье стали жаловаться на то, что Джекки могла бы спуститься хоть на несколько минут, чтобы поздороваться с родственниками, ведь некоторые из них живут в Италии и Перу, и им пришлось проделать тысячи миль, чтобы попасть сюда.

«Позднее за обедом, — вспоминает Джон Дэвис, — Бувье пришли к выводу, что для Джекки, которая всегда робела в присутствии родных, легче было обратиться к нации по телевизору, чем встретиться с членами семьи в этот знаменательный день.

Для Америки она стала новой первой леди. Для Бувье, Ли, Очинклоссов и Кеннеди она по-прежнему оставалась просто Джекки. Чтобы выполнить эти две роли, нужно было обладать весьма пластичной психикой».

Во время парада Джекки послала одного из служащих Белого дома за доктором Джейнет Трэвел, которая находилась на трибуне рядом с президентом.

«Когда мне нужно было идти на обед, я просто не могла встать с кровати, — вспоминает Джекки. — Силы оставили меня, я впала в состояние паники. Что мне оставалось делать? Тогда-то я и позвала доктора Трэвел».

Врач, лечившая Кеннеди уколами во время болезни Эддисона, поспешила к первой леди и дала ей таблетку декседрина, которая должна была взбодрить ее. Впоследствии Жаклин уже не могла обходиться без этих таблеток.

Тем временем Кеннеди спешно приводил себя в порядок, собираясь посетить обед, организованный Уиллерами в честь группы друзей, которые во время предвыборной кампании наняли самолет и летали по всем штатам, обеспечивая Кеннеди голоса избирателей. В числе приглашенных были члены правительства, а также люди из группы поддержки — Этель и Бобби, Джоан и Тед, Юнис и Сардж, Джин и Стив Смит, Пэт и Питер Лоуфорды, Шлезингер-младший, Джеф Чэндлер, Энджи Дикинсон, Пол Фрей, Джеймс Мичинер, Байрон Уайт и Стэн Мюзиал.

«Джекки тоже была приглашена, — вспоминает один из гостей, — но мы знали, что она не придет. Никто, однако, не испытывал по этому поводу ни разочарования, ни удивления. Фактически, мне кажется, Джек чувствовал себя без нее гораздо лучше, так как мог полностью расслабиться и не беспокоиться о жене. В конце концов, обед давался в честь людей, которые помогали ему, а не ей».

«Люди, помогавшие Джону во время политической кампании, вряд ли вызвали бы интерес у Джекки, — говорит одна из ее подруг. — К тому же она знала, что хозяйка и все другие женщины, если на то пошло, будут флиртовать с ее мужем, а это весьма ее раздражало. Ей и так частенько приходилось мириться с этим, так что она не желала лишний раз видеть, как женщины вьются возле ее мужа, в то время как на нее никто не обращает внимания. У нее имелись основания не ходить на этот обед».

Только в десятом часу президент вернулся в Белый дом, чтобы захватить свою жену. Вице-президент и миссис Джонсон уже около двадцати минут поджидали его в Красной комнате. Когда Джекки услышала шаги мужа, она стала спускаться вниз в своем белом платье, взятых напрокат бриллиантах и достигающей пола накидке из белого шелка. Слуга ввел ее в комнату Кеннеди, который посмотрел на жену, погасил сигару и сказал: «Дорогая, такой красивой я тебя никогда не видел. У тебя замечательное платье».

Повернувшись к слуге, он приказал: «Принесите вина. Это дело надо отметить». Выпив шампанского, супруги Кеннеди и Джонсоны начали посещения и отправились первым делом на бал в отеле «Мэйфлауэр», где среди гостей находились бывший президент Трумэн и его жена. Во время первичных выборов Трумэн выступал против Кеннеди, обвиняя его в том, что Джон покупает себе президентство, но как только съезд назначил Кеннеди претендентом, экс-президент начал поддерживать Джона подобно другим членам партии. По дороге на встречу с Трумэном после съезда Кеннеди заметил: «Я думаю, он извинится передо мной за то, что говорил, будто я покупаю себе президентство, а я извинюсь перед ним за то, что делаю это». С тех пор Кеннеди делал все, чтобы быть в хороших отношениях с экс-президентом, и решил первым делом пойти на тот бал, где присутствовал Трумэн.

Под звуки марша «Да здравствует вождь!» президент и первая леди вошли в зал, где толпа разразилась громким аплодисментами и криками приветствия, а затем все уставились на почетных гостей и забыли о танцах.

«Так мы и проведем весь вечер — вы будете смотреть на нас, а мы на вас», — обратился Кеннеди к гостям.

Джекки улыбалась и походила на прекрасную статую, освещаемую вспышками фотокамер. Судя по выражению ее лица, можно было сказать, что ей нравится быть в центре внимания, но она ненавидит всю эту суматоху. Президент, который веселился вовсю, заметил своего хорошего друга Реда Фея, сопровождавшего Энджи Дикинсон, так как его жена находилась в Швейцарии. Кеннеди не мог не поддеть Фея относительно его роскошной дамы.

«Ты вот стоишь здесь, греясь в лучах великолепной голливудской звезды под треск фотоаппаратов, которые регистрируют все твои эмоции, и не думаешь о том, что через двадцать четыре часа твоя жена в Швейцарии увидит все это на фотографиях в газетах».

Когда они пришли еще на один бал в отеле «Стэтлер-Хилтон», президент покинул Джекки, оставив ее вместе с Джонсонами в президентской ложе, а сам отправился к Фрэнку Синатре, который устраивал прием для знаменитостей, выступавших накануне.

«Я хочу лично поблагодарить Синатру и всех этих калифорнийцев, которые устроили вчера вечером замечательное шоу, — сказал он, ускользая от жены и вице-президента. — Я скоро вернусь».

Кеннеди не мог пропустить вечеринку, где присутствовали такие люди, как Этель Мерман, Нэт Кинг Коул, Джимми Дюран, Джин Келли, Фредерик Марч, Тони Кетрис и Дженет Лей. Когда он вернулся, Джекки встретила его холодным взглядом. Его отсутствие явно раздражало ее. Она пожаловалась на то, что никто не танцует и балу недостает пышности. «Люди просто ходят туда-сюда, как загипнотизированные», — сказала она. Находящийся вне себя от радости президент не обратил на ее слова никакого внимания и стал переходить из ложи в ложу, приветствуя друзей и принимая поздравления. Джекки осталась сидеть одна в президентской ложе.

Когда они прибыли на третий бал, ей уже надоели эти празднества. «Я устала, — скажет она позже. — Я испытывала упадок сил и поэтому отправилась домой, а Джек продолжал веселиться с остальными».

В два часа ночи, после того как он посетил все балы, президент попрощался с Джонсоном и велел шоферу лимузина ехать к дому Джозефа Олсопа на Думбартон-стрит в Джорджтауне, где собрался узкий круг друзей. Одна молодая женщина с особым нетерпением поджидала его. Выпив и перекусив, Кеннеди и его знакомая поднялись на второй этаж.

На следующий день, когда один журналист спросил Олсопа о ночном визите Кеннеди, тот ответил, что президент был голоден, и он накормил его.

Глава девятая

«Эта администрация уделяет внимания сексу больше, чем администрация Эйзенхауэра уделяла гольфу», — острил Тед Соренсен в самом начале президентства Кеннеди. Это замечание соответствовало действительности. При содействии тайной полиции и преданных помощников и не без помощи братьев и сестер новый президент вел весьма свободный образ жизни, постепенно меняя женщин, многие из которых работали у него секретаршами.

Во время отсутствия первой леди президент частенько развлекался тем, что устраивал купания в бассейне нагишом. Затем следовали обильные обеды в его личных апартаментах, после чего он вместе со своей дамой перебирался в кровать. Днем он, свежий и удовлетворенный, приступал к работе, зная, что вечером его снова ждет веселье. В таких случаях Кеннеди запрещал слугам подниматься на второй этаж, дав им знать, что он ожидает гостей и сам подаст еду на стол.

Обычно секретарш Белого дома приглашали в бассейн и на ужин по телефону. С другими женщинами связь осуществлялась через Эвелин Линкольн. Их потихоньку привозил Дейв Пауэрс. Он вел их наверх, а Кеннеди показывал им Белый дом, после чего угощал коктейлями. Иногда за ужином присутствовал какой-нибудь другой мужчина, но он уходил, когда Кеннеди и его женщины направлялись в спальню. Президент не спал со своими дамами ночью, он всегда возвращался в свою комнату, где его ждал твердый, как камень, матрас. Если его дама проводила ночь в комнате Линкольна, на следующее утро Кеннеди приносил ей завтрак на подносе. Через какое-то время приходил Дейв Пауэрс и ждал, пока президент удалится в Овальный кабинет, после чего выпроваживал очередную прелестницу из Белого дома.

Многим женщинам довелось хорошо провести время с Кеннеди в бытность его президёнтом. Одна из них, очаровательная блондинка, была впоследствии убита при загадочных обстоятельствах. Преступление так и не было раскрыто. Мэри Мейер переехала в Джорджтаун после развода и четыре дня в неделю занималась живописью в своей студии, находившейся неподалеку от дома сестры, жившей со своим мужем — Беном Брэдли. Сама она жила в двух шагах от своих близких друзей, четы Кеннеди. Она знала Джека еще со студенческих дней и часто совершала прогулки с Джекки. Позднее, разведясь с Кордом Мейером, который работал в ЦРУ, она часто посещала Белый дом вместе с четой Брэдли.

Мэри приводило в восторг то, что ее близкие друзья живут в Белом доме. Однажды вечером во время обеда у Кэри Фишер, она стала развлекать гостей анекдотами о личной жизни президента и первой леди.

«Она все говорила и говорила, пока, наконец, мне не надоело, и я не обратилась к ней с вопросом, когда она кончит копаться в грязном белье этой семьи, — вспоминает одна гостья. — Тогда она повернулась ко мне и сказала с негодованием, что эта тема представляет интерес, так как Джек является президентом США. Через несколько дней она прислала мне письмо, в котором извинялась за свои слова. Она писала, что нельзя копаться ни в чьем грязном белье — даже если это белье принадлежит президенту. Но ее так пленил этот человек, что ее в нем интересовало все».

Роман Мэри с Джоном Кеннеди начался через год после того, как он стал хозяином Белого дома. Согласно ее дневнику он впервые предложил ей переспать с ним в 1961 году, но тогда она отказала ему, так как находилась в связи с художником Кеннетом Ноландом. Кеннеди настаивал на своем, и после разрыва с Ноландом она стала регулярно встречаться с Джеком, посещая Белый дом два-три раза в неделю в те дни, когда Джекки уезжала из Вашингтона.

Мэри доверительно сообщала о деталях ее романа своему близкому другу, Джеймсу Труитту, который рассказывает, что однажды вечером, когда она и Кеннеди пошли в спальню, Мэри преподнесла ему сюрприз. «Я приготовила кое-что для тебя», — сказала она. Затем вынула небольшой портсигар, в котором лежали сигареты с марихуаной. Президент выразил желание попробовать их. Мэри сказала, что сначала ДФК ничего не почувствовал, а потом засмеялся и сообщил ей, что через две недели в Белом доме должна состояться конференция по проблеме наркотиков. «Она говорила, — вспоминает Труитт, — что, выкурив вторую сигарету, Джек откинулся в кресле и закрыл глаза. Он долго находился в таком состоянии, и Мэри уже начала думать, что погубила президента.

Они выкурили три сигареты, после чего Кеннеди сказал: «Хватит. Вдруг русские предпримут что-нибудь прямо сейчас». Она утверждает, что он сказал ей: «Это похоже на кокаин. Я достану тебе марихуаны». Через месяц Джек вновь выразил желание покурить «травки», но до этого дело так и не дошло».

Мэри говорила Труитту, что любила Кеннеди, но понимала: их связь будет носить характер кратких встреч, хотя, по ее словам, он и не испытывал глубоких чувств к Джекки.

Через несколько месяцев после убийства президента сорокатрехлетняя художница рисовала у себя в студии, а потом решила сделать пробежку. Надев свитер с капюшоном и теплую футболку, она направилась к тому месту, где иногда прогуливалась вместе с Жаклин Кеннеди. Был полдень, но возле набережной реки Потомак почти не было людей. Служащий заправочной станции помнит, что он услышал женский крик, доносящийся из района бечевника. «Помогите! Кто-нибудь, помогите!» Затем раздался выстрел, а через несколько минут еще один.

Подбежав к каменной стене возле бечевника, служащий увидел черного человека в светлой куртке, склонившегося над телом белой женщины в свитере с капюшоном. Когда прибыли полицейские, они обнаружили тело красивой женщины, убитой выстрелом в голову.

Позднее, тем же вечером, сотрудник ЦРУ Джеймс Энглтон с женой пришли в дом Мэри, чтобы взять ее с собой на вечер поэзии. Однако там им никто не открыл, Энглтон позвонил в полицию и узнал, что Мэри убили. Они тотчас отправились к Брэдли, чтобы позаботиться о похоронах.

Еще до того как Джеймс Труитт отбыл в Токио, где возглавил корпункт журнала «Ньюсуик», к нему обратилась Мэри с просьбой позаботиться о ее дневнике в случае ее смерти. Она просила сохранить все свои записи и показать их ее сыну Квентину, когда тому исполниться 21 год. Узнав об убийстве, Труитт сообщил о дневнике Энглтону, который в то время являлся шефом контрразведки и близким другом Мэри Мейер.

Энглтон немедленно отправился в ее дом в Джорджтауне вместе с Брэдли и подругой Мэри по колледжу. Они начали поиски дневника, где Мэри описывала свои интимные встречи с президентом США в Белом доме, но ничего не нашли. Позднее Тони Брэдли обнаружила дневник сестры в металлическом ящике, где также лежало много других бумаг. Миссис Брэдли передала свою находку Энглтону, который утверждает, что отнес его в штаб-квартиру ЦРУ, где дневник уничтожили.

Единственным человеком, которого подозревали в этом убийстве, оставался негр в светлой куртке, замеченный владельцем заправочной станции. Но на суде подозреваемый отрицал свою причастность к убийству. Прокурор не мог доказать его виновность, так как не имелось свидетелей преступления. После долгих часов раздумий суд присяжных вынес вердикт — невиновен. Это убийство так и не было раскрыто, оставляя место для домыслов и слухов. Тайный дневник жертвы не стал достоянием общественности и не послужил в качестве улики. Все, кто знал о связи Мэри с президентом, помалкивали, пока Джеймс Труитт не предал огласке эту историю.

Деля свою постель в Белом доме с миссис Мейер, президент также встречался с Джудит Кэмпбел, яркой красавицей, с которой он познакомился через Фрэнка Синатру во время президентской кампании. Этот роман чуть было не повредил репутации президента, ибо встречаясь с Кеннеди в Белом доме, мисс Кэмпбел в то же время дружила с одним крупным мафиози, пользовавшимся репутацией одного из самых влиятельных боссов преступного мира Чикаго. Директор ЦРУ Эдгар Гувер, который вел наблюдение за этим гангстером, в конце концов встретился с президентом и предупредил, что его любовница связана с членами организованной преступной группировки. Гуверу не пришлось убеждать Кеннеди, насколько это опасно для него, тот немедленно прервал все отношения с миссис Кэмпбел.

Эта история, возможно, осталась бы тайной и по сей день, если бы не убийство одного из боссов мафии, Сэма Джанканы, которого застрелили накануне его выступления перед сенатской комиссией, расследовавшей заказные убийства иностранцев и связи Джанканы с ЦРУ. Во время расследования его убийства постоянно всплывало имя Джудит Кэмпбел, которая имела связи со всеми персонажами этой интриги. Ей пришлось публично рассказать о своем романе с Кеннеди.

Подобно Мэри Мейер она тоже влюбилась в президента. Она также припомнила, как Кеннеди признавался, что не был счастлив в браке. Не говоря ничего плохого о Джекки, он давал понять, что их отношения далеко не идеальны. «Если я не буду переизбран на президентский пост, в моей жизни последуют перемены», — сказал он ей.

«Он только это и сообщил мне тогда, — заявила миссис Кэмпбел, — и я не расспрашивала его о подробностях. Позднее я слышала разные разговоры на эту тему и у меня создалось впечатление, что именно Джекки собиралась бросить его, если он не станет президентом».

Другие женщины, близко знавшие Джона Кеннеди, еще когда он был сенатором, а потом и президентом, ставили под сомнение возможность развода.

«Он не мыслил себя вне брака, — рассказывает одна из них. — О разводе речь никогда не заходила. Мы просто получали обоюдное удовольствие от наших встреч. Джекки не вполне его удовлетворяла, так что он развлекался на стороне, но она всегда оставалась его женой. Он просто хотел хорошо проводить время. Джек не выносил скуки. Его никогда не удовлетворила бы жизнь с одной женщиной».

Еще одна знакомая президента, встречавшаяся с ним в течение последних четырех лет его жизни и проведшая много вечеров, слушая вместе с ним музыку Джонни Мэтиса, откровенно заявляет, что была далеко не единственной дамой, которую он завоевал.

«Я употребляю слово завоевал, потому что это очень характерно для обозначения того, как Джек относился к женщинам, — вспоминает она. — Он не считал женщин за людей и даже не рассматривал их как объекты почитания. Ему требовалось покорять их и доминировать над ними. И он вовсе не скрывал этого.

Он позвонил мне накануне инаугурации, и я приехала в его дом в Джорджтауне. Присутствие агентов тайной полиции ничуть его не беспокоило. Он плевал на них. Джекки в тот момент не было дома, и этот человек, открывший дверь, безусловно, ждал меня. Меня проводили наверх в спальную комнату.

Через час, в то время как Джек надевал свой белый галстук и фрак, я покинула дом. Полагаю, он хотел, чтобы я обслужила его перед тем, как ему отправиться не всякие там вечеринки и приемы. В то время он очень нравился мне, но наша интимная связь носила столь ужасный характер, что еще многие годы после этого я считала себя фригидной. В постели он был невыносим, я думала, что сама в этом виновата. И только после того как я полюбила одного мужчину, мне стало ясно, насколько ужасен был мой роман с Джеком».

Женщины, которые близко знали ДФК, характеризуют его как жадного человека, думающего только о себе и с пренебрежением относящегося к партнерше.

Одна журналистка из Вашингтона вспоминает, как однажды во время обеда в Белом доме президент подошел к ней и сказал: «Давайте на минуту удалимся в мой кабинет. Я хочу сообщить вам нечто необычное». Заинтригованная журналистка, одетая в длинное платье и белые перчатки, последовала за Кеннеди в Овальный кабинет, где тот немедленно повалил ее на диван. Через несколько секунд он задрал ей платье на голову, так что она с трудом могла дышать. Когда она пришла в себя и осмотрелась, то увидела, что президент, уже полностью одетый, сидит за столом и просматривает какие-то бумаги.

«Его нельзя было назвать нерешительным любовником», — со смехом вспоминала она потом этот эпизод.

Во время предвыборной кампании Кеннеди удовлетворял свою ненасытную похоть с секретаршами и стюардессами, но не брезговал и коридорными в отелях, продавщицами, лифтершами и горничными, не говоря уже о голливудских старлетках и светских дамах, которых поставляли ему Пэт и Питер Лоуфорды.

«Во время кампании Джек и я были вместе лишь у Лоуфордов, — говорит Джоан Ландберг Хичкок, красавица из Сан-Франциско, которая три года находилась в интимной связи с Кеннеди. — Мы всегда встречались с ним у Пэт и Питера, живших в Санта-Монике. Иногда мы проводили ночь в маленьком мотеле в Малибу, где Джек, снимая номер, называл себя Джоном Томпсоном. Во время кампании я много ездила с ним, и мы останавливались в разных гостиницах, но после его избрания президентом нам пришлось быть более осторожными. Однако наши отношения ни для кого в Калифорнии не являлись тайной, и Пэт Лоуфорд больше не приглашала меня в свой дом. Все это стало слишком явно».

Став президентом, Кеннеди в основном развлекался в Белом доме. Когда однажды в Палм-Бич увидели, как он перелезает через забор, чтобы поплавать вместе с Фло Притчет Смит, глава государства решил быть поосторожней. И все же его не покидало убеждение, что ни агенты тайной полиции, ни его друзья или слуги никому ничего не скажут о нем, а если и скажут, то в печать все это не попадет.

«Кто бы посмел бросить вызов президенту? — задает вопрос бывший служащий Белого дома. — Кеннеди чувствовал себя вполне спокойно, и вместо того чтобы отправляться куда-то, как прежде, он стал приводить дам в Белый дом. Естественно, он поощрял Джекки к путешествиям, так как в ее отсутствие мог устраивать вечеринки».

Посол Франции в США Эрв Алфан и его жена Николь нередко проводили время в компании четы Кеннеди, но, находясь в Белом доме, посол беспокоился из-за фривольного поведения президента. «Он любит удовольствия и женщин, — говорил он. — Из-за своих страстей он рискует попасть в скандальную историю, чем не преминут воспользоваться его политические противники. Это может случиться в любой день, так как он живет в пуританской стране и не предпринимает никаких мер предосторожности».

Однажды, еще во время борьбы за сенаторское кресло, когда его соперником был Генри Кэбот Лодж, Кеннеди показал фотографию, на которой он совершенно обнаженный лежал рядом с какой-то красоткой. Обеспокоенный тем, что республиканцы могут использовать эту фотографию в своих целях, помощник Кеннеди привлек к ней его внимание, надеясь, что тот будет отрицать ее подлинность. Вместо этого, увидев снимок, Кеннеди лишь ухмыльнулся. «О да, — сказал он. — Я ее помню. Восхитительная женщина».

Во время избирательной кампании эта фотография так и не всплыла, и Кеннеди никогда не беспокоился, что его разнузданная половая жизнь может повредить его политической карьере. Он знал, что ни одна газета не опубликует фото, на котором он будет изображен в голом виде, так как в этом случае его отец немедленно примет свои меры. Он откровенно балагурил с журналистами по поводу своих амурных дел, говоря им: «Я никогда не отпускаю женщину, пока не использую ее тремя разными способами». Репортеры могли получать удовольствие от его высказываний, но он знал, что в печати это никогда не появится.

Какое-то время он проявлял полную беззаботность, но стал осторожней после столкновения с домохозяйкой Памелой Турнур, которая, пользуясь фото как уликой, пыталась дискредитировать его в тот момент, когда он собирался стать президентом. Герцогиня де Уэзе припоминает, что во время своего посещения Парижа без Джекки Джон Кеннеди пришел на одну вечеринку, где видели, как он сидел на диване рядом с великолепной француженкой и целовал ее. Фотограф сделал несколько снимков, и герцогиня, до замужества Пегги Бедфорд Бэнкрофт, поместила снимки в свой альбом. Через несколько недель они таинственным образом исчезли оттуда. Она уверена, что Кеннеди удалось каким-то образом уничтожить их из опасения, что фото могут скомпрометировать его.

Став хозяином Белого дома, Джон Кеннеди уже не беспокоился о таких пустяках и открыто развратничал на глазах агентов тайной полиции и слуг. Трафис Брайан, работавший в те годы в Белом доме, вспоминает, что во время вечеринок, которые устраивал президент, его подружки бегали голышом по коридорам Белого дома, а потом бросались в бассейн. Вспоминая одну свою ночь на дежурстве, Брайан говорит: «Как только двери лифта открылись, я увидел, что по холлу бежит обнаженная блондинка. Ну и видок у нее был: груди болтаются и все такое! Мне ничего не оставалось делать, как поспешно спрятаться и нажать кнопку, чтобы убраться оттуда». Брайан утверждает, что Джекки однажды нашла женское белье под подушкой на кровати мужа. Она взяла свою находку и показав Брайану, вежливо попросила: «Будьте любезны, посмотрите, пожалуйста, чье это? Размер явно не мой».

Дворецкий Дж. Бернард Уэст знал о вечеринках Джека Кеннеди, но говорит о них весьма сдержанно.

«Президент часто развлекался в отсутствие жены и детей», — вспоминает он, не желая вдаваться в детали.

Нелегко быть замужем за таким человеком, как Джон Кеннеди, его жена притворялась, что не замечает вещей, известных всем людям из окружения президента. Она пыталась защитить себя тем, что по возможности держалась от всего этого подальше. Неведение как бы избавляло ее от необходимости решать эту проблему. Непоседливость позволяла ей сохранять дистанцию между собой и мужем. Став первой леди, Джекки проводила четыре дня в неделю в своем охотничьем домике в Вирджинии.

Желая сохранять достоинство, связанное с ее ролью первой леди, она старалась публично не обсуждать дам, флиртовавших с ее мужем. Жаклин всегда контролировала ситуацию, предпочитая быть хозяйкой, а не гостьей, и характеризовала грандиозные празднества в «Мэдисон Сквэр Гарден», устроенные в честь дня рождения президента, как вульгарное мероприятие.

Более 20 000 членов демократической партии присутствовали тогда на Мэдисон Сквэр, заплатив по тысяче долларов за билет, чтобы посмотреть выступление Гарри Белафонти, Джимми Дуранте, Марии Калас и Эллы Фитцджеральд. Самым знаменательным событием вечера стало появление Мэрилин Монро, выдающейся актрисы, пользовавшейся мировой славой секс-символа Америки. Когда Джекки узнала, что Питер Лоуфорд попросил Мэрилин Монро исполнить «С днем рождения» для президента, она отказалась присутствовать на концерте. Вместо этого она с детьми уехала в Глен Ора, куда на следующий день приехал и Джек.

Но в тот вечер ничто не могло удержать его от посещения «Мэдисон Сквэр Гардена».

Когда Мэрилин Монро выскользнула на сцену в платье, которое, по словам Адлаи Стивенсона, походило на обнаженную плоть, усыпанную золотыми блестками, Кеннеди пришел в восторг. На сцене Мэрилин извивалась, крутилась, вертелась и совершала волнообразные движения под рев толпы, а потом, любовно обхватив себя руками, начала мурлыкать «С днем рождения, дорогой президент». Она в высшей степени возбудила массы, почти доведя их до оргазма. Люди визжали и топали ногами. Через несколько минут счастливый президент выскочил на сцену и сказал: «Теперь я могу спокойно уйти из политики, после того как такая нежная и красивая девушка спела для меня «С днем рожденья».

Через несколько месяцев ослепительная блондинка умерла от сверхдозы снотворного. Но перед смертью и она успела разделить ложе с президентом Кеннеди.

«Нет сомнения в том, что Джек вел самую активную половую жизнь из всех мужчин, которых я когда-либо знал, — утверждает Джордж Смазерс, его близкий друг по сенату. — В этом смысле он вел себя просто невероятно и становился все более ненасытным, чем дольше длился его брак. Я помню, однажды ночью он занимался любовью со знаменитой кинозвездой, и Джекки чуть было не застукала их в самый неподходящий момент. Я также помню тот круиз, который она организовала в честь его сорокалетия. Он попросил меня отвлечь ее на некоторое время. Затем он исчез внизу с женой Дэвида Найвена. Но тут ко мне подошла Джекки и спросила: «А где Джек?» «Думаю, — где-то там», — сказал я и указал в противоположном направлении. Я чертовски боялся, что она спустится вниз. Джон вернулся через десять минут. Он вел себя, как петух, нагнавший курицу и мигом овладевший ею, так, что та, отряхиваясь еще толком не поняла, что же произошло».

День рожденья мужа[7] в 1963 году тщательно готовился Джекки, которая тогда была на пятом месяце беременности. Чтобы развлечь мужа, она планировала ночной круиз по Потомаку на яхте «Секвойя» и разослала приглашения, в которых гостям предлагалось явится в одежде яхтсменов. Она пригласила Бобби и Этель, Джорджа и Розмари Смазерсов, Шиверсов, Тедди Кеннеди, политика из Бостона по имени Клем Нортон, одну женщину, которую представили просто как Энид, Билла Уолтона, Мери Мейер, Лема Биллинга, чету Брэдли, Дэвида Найвена с женой, Аниту Фей, Чарли и Марту Бартлетт, Джима Рида и многих других. Весь вечер играло музыкальное трио, произносились бесчисленные тосты.

Обеспокоенная состоянием мужа, которого мучали боли в пояснице, Джекки спросила доктора Джанет Трэвилл, не может ли она сделать ему какой-нибудь укол, так чтобы спина у Джека в тот вечер не болела. Врач заверила, что может сделать укол, но тогда президент ничего не будет чувствовать в нижней части своего тела. Кеннеди отказался. «Мы не можем себе такого позволить, не так ли, Жаклин?» — сказал он.

В тот вечер президент веселился вовсю и не разрешал шкиперу причаливать к берегу.

Но Джекки чувствовала себя ужасно и не только потому, что ее муж занимался любовью с другой женщиной. Она потратила несколько дней на то, чтобы разыскать в какой-нибудь из галерей изысканный подарок, и, наконец, нашла, к своей радости, очень красивую редкую антикварную гравюру, которая стоила 1000 долларов. Джекки велела положить ее в коробку.

Когда президент стал открывать коробки с подарками, вокруг него столпилось много народа. Гости вспоминают, что он вел себя, как ребенок, срывая ленты и обертки, желая поскорее увидеть, что же там лежит. Больше всего ему, кажется, понравился альбом, который подарила Этель Кеннеди.

Затем Джекки вручила ему свое произведение искусства. К этому времени гости уже прилично выпили и чувствовали себя весьма непринужденно. Клем Нортон пошатнулся и нечаянно наступил на эту редкую гравюру, безнадежно повредив ее. На мгновение наступила тишина: все с замирание сердец ждали, как отреагирует на случившееся Джекки. Она вся напряглась, увидев поврежденный подарок, но не произнесла ни слова.

«На ее лице появилась как бы вуаль, то самое выражение отстраненности, которым она защищалась в трудные минуты, — вспоминает Бен Брэдли, — а когда все начали утешать ее, она сказала, что, мол, ничего страшного не произошло и гравюру можно восстановить».

«Ужасно, Джекки, не так ли?» — сказал президент, откладывая гравюру в сторону и направляясь к следующему подарку. Жаклин, не выразив никаких эмоций по поводу этого инцидента, весь вечер игнорировала Клема Нортона и отказывалась говорить с ним.

Когда начались танцы, Юнис Шрайвер подошла к Джорджу Смазерсу и на виду у его жены стала отчаянно флиртовать с ним. «О, Джордж, — говорила она, обнимая его, — разве ты не жалеешь, что не женился на мне? Ты мог бы стать президентом. Папа позаботился бы о тебе. Ты совершил большую ошибку, не так ли, Джордж?»

Сенатор из Флориды улыбнулся и галантно пригласил сестру президента на танец. Извинившись перед женой, он постарался увести Юнис подальше, так чтобы его супруга не могла слышать ее слов. Но самой Юнис было на это наплевать: «Ну, Джордж, признайся, почему ты не женился на мне? Могу сказать лишь одно — ты упустил свое счастье».

«Я говорил ей, что у меня уже есть красивая, милая жена, но Юнис не унималась», — вспоминал он позже.

Розмари Смазерс уже привыкла к тому, что женщины набрасываются на ее красивого мужа, не обращая на нее никакого внимания. Ей приходилось мириться с тем, что сестры Джона Кеннеди тоже так и льнут к симпатичному другу их брата. Даже Ли Радзивилл преследовала Смазерса, хотя и она, и он уже состояли в браке.

Кеннеди поощрял Ли и пытался устроить ей встречу со своим другом.

«Джеку было плевать на то, кем является женщина — твоей женой, матерью или сестрой, — говорил Смазерс. — Если он ее хотел, то непременно добивался желаемого. Не сомневаюсь, что он ухаживал за Ли, но вряд ли у них было что-нибудь серьезное. Впрочем, я не удивлюсь, если и было что-то. Джек был помешан на сексе больше, чем кто-либо другой из тех кого я знал, несмотря на то, что любовник он был никудышный. Он брал не качеством, а количеством. Не знаю, как женщины могли переносить все это».

Джордж Смазерс и Джек Кеннеди вместе приударяли за женщинами, когда были конгрессменами, а потом сенаторами. Они оба отличались красотой, были похожи на артистов и привлекали к себе толпы юных поклонниц. Они много времени проводили вместе — путешествовали, отдыхали во время отпуска и играли в гольф. Когда сенатор от штата Массачусетс подумывал о том, чтобы жениться на Жаклин Ли Бувье, он обратился за советом к своему доброму другу.

«Джек пришел ко мне и спросил: «Как ты думаешь, мне стоит жениться на ней?» — вспоминает Смазерс. — Я был настолько глуп, что сказал: «Нет, мне кажется, ты не должен этого делать». Я говорил ему, что он совершает большую ошибку. А потом старина Джек забрался к Джекки в постель, чтобы доказать ей свою любовь, и, как идиот, признался, что собирается на ней жениться, несмотря на то, что его лучший друг против этого. Она, разумеется, выудила у него все, что я о ней говорил, и потом ненавидела меня всю жизнь. Она не простила мне обиды, даже когда переселилась в Белый дом. Каждый раз, когда я танцевал с ней, она говорила мне: «Я знаю, вы не хотели, чтобы я выходила за Джека. Вы считали, что я недостаточно хороша для него». На что я отвечал: «О, полно, Джекки, кто сказал вам такую глупость?» Тогда она окидывала меня своим характерным взглядом, и я понимал, откуда у нее эти сведения. Позднее Джек признался, что проговорился. Идиот. С тех пор мы уже не могли поддерживать с ней хороших отношений. Я уважал ее, но она постоянно злилась на меня, и что тут говорить, ее можно понять».

Джордж Смазерс путешествовал с Кеннеди в 1956 году по югу Франции, когда у Джекки случился выкидыш. Именно Смазерс уговорил Кеннеди немедленно вернуться к жене и сопровождал его в Штаты, но Джекки знала, что они оба предпочли бы остаться, и винила себя в том, что им пришлось прервать отдых.

«Она часто вспоминала то время, когда мы валяли дурака во Франции, а у нее случился выкидыш, — признается Смазерс. — Даже когда они переселились в Белый дом, она не забыла то время. Мы ходили на вечеринки, во время которых президент первый танцевал с Джекки, а потом ее приглашали его друзья.

Когда я танцевал с ней, она всегда начинала шептать своим драматическим шепотом: «Держу пари, что вы с Джеком хотели бы сейчас оказаться в Вендоме на юге Франции». Она постоянно подкалывала меня подобным образом. И все-таки я уважал Джекки, так как она вдоволь натерпелась от своего мужа. Не всякая женщина вынесет такое. Джекки не откажешь в уме, а ведь нужно было быть законченной дурой, чтобы не понимать, чем занимается Джек. Он вовсе не скрывал, что имеет других женщин. Конечно, он не знакомил с ними жену, но она все знала. Он вел себя так ужасно, что порой мне хотелось ударить его. Однажды я застал его в одной из комнат Белого дома и спросил, как он собирается выпутываться из сложившейся ситуации. Он был уверен, что Джекки ни о чем не догадывается, но она наверняка все знала. Клянусь Богом, она была в курсе событий. Мне всегда приходилось как бы обороняться, так как она постоянно подкалывала меня. Она знала о моих поездках с Джеком, и мне приходилось все отрицать, чтобы не подвести своего друга».

В те дни, когда они были сенаторами, Джорджу Смазерсу приходилось часто покрывать своего приятеля. Если Кеннеди приходил поздно домой, Джордж говорил Джекки, что они работали в Капитолии, в то время как он был у себя дома. Еще холостяком Кеннеди проделывал то же самое со своей сестрой Юнис, живя с ней в одном доме в Джорджтауне. Однажды он сказал ей, что идет на футбольный матч со Смазерсом, не подозревая, что его друг во время уик-энда находится в городе. Пока Кеннеди проводил время с какой-то женщиной, Юнис повстречала Смазерса и его жену на одной вечеринке и спросила у него, почему он не на футбольном матче вместе с Джеком.

«Я был не против прикрыть его, если он просил меня об этом, но тут ведь он ничего мне не сказал, и это разозлило меня, — говорит Смазерс. — Я никогда не нравился Джекки, потому что она считала, будто я оказываю плохое влияние на ее мужа. Он сказал ей, что я вращаюсь в определенных кругах, где мне, возможно, не следовало бы вращаться в то время. Он всегда использовал меня в качестве прикрытия, и я знал об этом. Но он нравился мне, так что приходилось делать для него все, что он хотел. Не мог же я сказать, что он врет. Бог — свидетель, что это он плохо влиял на меня, а не я на него. Когда мы оба были сенаторами, у нас имелся небольшой домик у реки, куда мы иногда приводили девочек. Помню, однажды я пришел туда с одной милашкой, а там уже находился Джек с какой-то девицей. Он ушел в другую комнату, чтобы позвонить, и через несколько минут позвонил Эвелин Линкольн и сказал, что мне необходимо срочно явиться в Капитолий. Я уже находился на пути к Вашингтону, когда меня озарило: ведь сенат распущен на каникулы. Тогда я понял, что старина Джек подшутил надо мной. Тогда я вернулся в этот домик. И что вы думаете я там обнаружил? Этот негодяй развлекался там с двумя девушками. Ему нравились такие вещи».

Сексуальные стремления Джека Кеннеди иногда приводили к тому, что он принимал участие в оргиях, имевших место в отеле «Кэррол Армс», находившемся напротив сената. В то время как его коллеги голосовали за какой-нибудь закон, Кеннеди развлекался с парой девчонок.

«Такие занятия были его любимым времяпрепровождением», — говорит Смазерс, с трудом сдерживая улыбку. Даже став президентом, Кеннеди умудрялся заниматься любовью в Белом доме с двумя-тремя женщинами одновременно.

«И далеко не все из этих женщин были красавицами, — вспоминает Смазерс. — У него работали две девушки, с которыми он постоянно развлекался. Я глазам своим не поверил, когда впервые увидел их. И если бы Джекки знала об этом, она бы тоже не поверила, потому что эти девушки были самыми уродливыми существами, которых я когда-либо встречал. Они были просто ужасны».

Тед Соренсон был прав. Администрация Кеннеди действительно уделяла больше внимания сексу, чем администрация Эйзенхауэра — гольфу. Атмосфера, царившая в Овальном кабинете, оказывала влияние на остальных сотрудников, так что большинство мужчин, работавших с Кеннеди, начали водить своих секретарш в административный особняк. В отличие от своего брата, Бобби Кеннеди вел монашеский образ жизни и протестовал против того, что творилось в Белом доме. Он никогда не критиковал самого президента, которого обожал и всячески защищал, но пытался положить конец роману своего деверя, Стива Смита.

«Бобби очень расстроился из-за связи между Стивом и Хелен Шварц, — вспоминает помощник Кеннеди. — Ему это вовсе не нравилось. В конце концов он прямо сказал Хелен, чтобы она оставила Стива в покое. Затем его расстроило то обстоятельство, что Ли Радзивилл стала проводить время в обществе Аристотеля Онассиса, подумывая о разводе с мужем. Бобби просто взбесился и обратился к Джекки с тем, чтобы она положила конец этому роману. Мы поддразнивали его по этому поводу, говоря что генеральный прокурор должен наказывать преступников, а не тратить свое время на разборки с секс-партнерами членов его семьи. Однако он относился к этим делам весьма серьезно».

Однажды, когда на вечеринку в Белый дом пришел писатель Гор Видал, Бобби Кеннеди вышел из себя. Гор начал танцевать с Джекки, прижимая ее к себе. Видя, что жена президента танцует, прижавшись к человеку, который известен в обществе как бисексуал, высокоморальный генеральный прокурор впал в ярость. Он подбежал к танцующим и, оттолкнув Гора от Джекки, сказал ему: «Не смейте больше так танцевать с первой леди. Меня просто тошнит от этого».

«О, Бобби, — сказала Джекки. — Ты всегда стараешься защитить меня, даже тогда, когда я не нуждаюсь в этом».

Видал не стал устраивать скандала и удалился прочь, оставив Джекки под защитой родственника. В тот вечер его изгнали из Белого дома. Джекки осталась верна свояку и больше никогда не встречалась с Гором Видалом. Впоследствии Видал написал статью о генеральном прокуроре, в которой обвинял его в жестокости. Эта статья положила конец дружбе между знаменитым писателем и знаменитыми Кеннеди.

Когда Гору Видалу исполнилось десять лет, его мать, Нина Гор, дочь сенатора, развелась с Юджином Гором и вышла замуж за Хью Д. Очинклосса. Семья переехала в Мерривуд — поместье в штате Вирджиния на берегу реки Потомак. Они прожили там шесть лет. После расторжения брака Хью женился на Джейнет Ли Бувье, и Гор освободил спальную комнату наверху, где поселились дочери Джейнет, Джекки и Ли. Несмотря на то, что у них был общий отчим, они не сразу познакомились.

«Я не извлек никакой выгоды из отношений с Джекки, — говорит он. — Скорее, наоборот. Начав работать репортером в Вашингтоне, она представлялась моей сестрой, хотя в то время я даже не был знаком с ней. Она брала интервью у разных людей, говоря им это. Да, она извлекала большую пользу от родства со мной».

Они подружились только после замужества Джекки. Гор Видал являлся одним из самых ярых сторонников ее мужа. В 1960 году он баллотировался в сенаторы и находился с Кеннеди в таких близких отношениях, что Бобби помогал ему в проведении кампании. Джекки любила его общество, так как он был умен, талантлив, обаятелен и имел успех. Кеннеди любили водить дружбу со знаменитостями.

«Джек очень любил сплетни, — вспоминает Гор Видал. — Он знал больше сплетен, чем Джекки, потому что у него имелись более обширные источники информации. Он мог часами говорить о киноактрисах Голливуда. Он знал практически всех. И он постоянно подыскивал себе привлекательных женщин. У Джека это было на первом месте».

За несколько дней до посещения Далласа он совершил президентскую поездку без Джекки. Он вылетел в Майами, чтобы побеседовать с группой латиноамериканских издателей и, несмотря на плотное расписание, нашел время поразвлечься, прежде чем вернуться в Белый дом. Сопровождавшие его лица хорошо запомнили эскапады президента.

«О Боже, ну и развлекался же он во время этой поездки, — вспоминает один из них. — В его распоряжении имелось немало женщин, и все они хотели угодить ему».

Женщины всегда были доступны Джеку Кеннеди, а после женитьбы он сам стал доступен им. Но секс всегда оставался для него лишь удовольствием, удовлетворением естественных потребностей, не требующим никаких эмоциональных затрат и не имеющим отношения к его семейной жизни.

«Мне кажется, Джек по-своему любил Джекки, — говорит Джордж Смазерс. — Он, случалось, валял дурака, но это никак не отражалось на его отношениях с женой. Вначале он совершенно очаровал Джекки. Позднее она стала лучше понимать его».

Несмотря на амурные увлечения мужа, Джекки цеплялась за этот брак, ибо она больше всего на свете хотела быть женой Джона Фитцджеральда Кеннеди. Она страстно хотела выйти замуж и подобрала себе в мужья самого завидного холостяка католического вероисповедания во всех Соединенных Штатах, после чего стала считать себя самой счастливой девушкой в мире. Возможно, она и была счастлива, но только не в качестве жены Джона Кеннеди. Даже став ее супругом, президент США продолжал оставаться холостяком.

Глава десятая

«Я думаю, Белый дом должен продемонстрировать стране то удивительное наследие, которым он обладает. В конце восемнадцатого века мы переживали рассвет искусств и архитектуры. В процессе реставрации с каждым днем мы заглядывали все дальше и дальше в глубь времен. Прибыв сюда, я с удивлением обнаружила, что здесь мало что ассоциируется с историей. Я почувствовала бы себя ужасно, если бы прожила тут четыре года и ничего не сделала бы для этого дома», — заявляла первая леди. В частной беседе она с горечью сожалела о том, что дом выглядит так, будто здесь вообще ничего не происходило. «Тут не чувствуется поступь истории».

Как только Жаклин Кеннеди поняла, что Белый дом принадлежит ей, она решила выкинуть оттуда весь «старый хлам» — так она называла репродукции и безвкусную мебель. Она наложила запрет на пепельницы наподобие тех, какие находятся в пульмановских вагонах, шторы тошнотворно-зеленого цвета, а также лепные украшения на стенах.

«Я не переношу викторианские зеркала — они отвратительны, — заявляла она. — Отправим их в подвал». Джекки начала претворять в жизнь грандиозный план, обставляя особняк подлинными антикварными вещами XVIII–XIX веков.

Весь проект принадлежал ей одной, она в одиночку взялась за это дело, полностью посвятив себя ему. Муж протестовал против ее попыток изменить интерьер особняка, имеющего историческое значение. Кеннеди еще не забыл скандал, вызванный тем, что президент Трумэн пристроил к южной галерее балкон.

«Меня предупреждали, умоляли и практически угрожали, чтобы я не шла на это», — говорила Джекки, тем не менее настаивая на своем. В конце концов она убедила президента и конгресс в том, что Белый дом нуждается в реставрации, чтобы стать самым прекрасным домом в стране.

Она велела американскому декоратору Пэришу отремонтировать жилые апартаменты.

«Надо перекрасить это сарай», — говорила она. Тайно она послала телеграмму Стефену Бодину, главе самой известной парижской фирмы, занимающейся декоративными работами, прося его как можно раньше прибыть в Вашингтон, чтобы помочь ей. Приняв решение пригласить француза для работ по реставрированию официальной резиденции президента США, она поступила крайне опрометчиво с политической точки зрения, и не смогла, как ни пыталась, сохранить это в тайне.

Вскоре на энергичного маленького мосье Бодина, который шнырял по всему Белому дому, давая указания на своем ломаном английском языке, обратили внимание.

«Он является консультантом при моем комитете», — солгала Джекки.

Имея под рукой декораторов из Нью-Йорка и Парижа, Джекки нанимала также кураторов, ученых и вербовала себе в помощь экспертов в области изящных искусств по всей стране. Она всеми правдами и неправдами уговаривала частных лиц жертвовать свою мебель, имеющую историческую ценность, льстила фабрикантам, поощряя их к тому, чтобы они делали пожертвования и упросила музеи передать ей 150 бесценных картин. В течение года она превратила резиденцию президента в национальный заповедник, заполненный антиквариатом, общая стоимость которого составляла 10 миллионов долларов.

«Когда я переехала в Белый дом, у меня появилось желание стать женой Томаса Джефферсона, так как он лучше других знал, что подходит этому дому, — говорила Джекки. — Но потом я решила, что жены президентов должны вносить свою лепту в благоустройство официальной резиденции, так что мне следует усердно потрудиться в этой области».

Джекки очень рассчитывала на щедрость мультимиллионеров — членов комитета, таких, как миссис К. Диллон, миссис Пол Меллон, Мэри Ласкер и миссис Чарльз Райтсмен, которые внесли огромные суммы денег в проект реставрации, иногда оплачивая ремонт целой комнаты, который мог стоить до 25 000 долларов. Президент негодовал, узнав, сколько денег тратится на реставрацию, и стал умолять Джекки сократить расходы.

Он просто взбесился, когда выяснил, что обои, которые украсили стены комнаты для дипломатических приемов стоили 12 500 долларов. Еще более возмутил Кеннеди тот факт, что слухи о грандиозных расходах дошли до журналистов, и в газетах появились статьи на эту тему.

Обои девятнадцатого века тайком сняли со стен одного имеющего историческую ценность дома в Мерилэнде и доставили в Белый дом. Джекки удалось заставить Национальное общество декораторов застраховать эти обои, но когда президент узнал из газет, что уже продаются идентичные обои, но стоящие совершенно недорого, он вышел из себя.

«12 тысяч 500 долларов — это слишком высокая цена за обои», — негодовал он.

Через несколько лет, когда леди Берд Джонсон и Пэт Никсон переехали в Белый дом, они ужаснулись виду обоев, на которых изображалась Америка глазами европейцев XIX века. Но они не стали менять их, чтобы не вызвать возмущения общественности. Когда первой леди стала Бетти Форд, она сказала, что обои действуют на нее угнетающе, и заменила их.

Продолжая претворять в жизнь свои расточительные реставрационные планы, Джекки принудила членов комитета поклясться в том, что они будут хранить все дело в тайне, так чтобы никакие сведения о нем не становились достоянием общественности. Через несколько дней в «Вашингтон пост» появилась статья о том, что она собирается сделать Голубую комнату белой.

«Голубая комната перестанет быть голубой», — писалось в этой газете. «Пост» поместил фотографию Франко Скаламандра, фабрики которого производили шелк. Франко, якобы, собирался подарить белый шелк Джекки. Она тотчас же отменила поставку шелка и велела Пэм Турнур позвонить Скаламандру и сказать ему, чтобы он выступил в печати с опровержением.

«Но как я могу сделать это? — взвыл фабрикант. — Они ведь опубликовали фотографии с шелком».

Кеннеди рассердила эта история. Узнав, что «Ньюсуик» собирается публиковать фотографию Скаламандра рядом с рулонами шелка, он позвонил Бену Брэдли и велел ему запретить публикацию этой фотографии. Брэдли подчинился, и фото так и не появилось в этом журнале.

Представительница компании Скаламандра впоследствии написала президенту резкое письмо, протестуя против публичного унижения, которому подвергся ее хозяин. Она говорила, что он прибыл в США, скрываясь от преследования со стороны Муссолини, и надеялся обрести в Америке свободу. Она так и не получила ответа из Белого дома, и прошло несколько месяцев, прежде чем Джекки согласилась принять дар от итальянского производителя шелка.

Продолжая заниматься реставрацией, она тайком заказала во Франции шелковые шторы ручной работы за 25 000 долларов и отправила членов своего комитета на поиски необходимых ей вещей, которые они искали на правительственных складах и в антикварных магазинах по всей стране. Вскоре Красная комната стала темно-вишневой, Зеленая комната приобрела цвет ликера шартрез, а пресловутая Голубая комната превратилась в белую. Ни один уголок Белого Дома не остался нетронутым. Все, начиная от маленьких скамеечек для ног и оттоманок, до диванов и кушеток было перетянуто новым шелком и украшены парчой с рисунками ручной работы.

Джекки во всем стремилась к совершенству и не шла на компромиссы. Она приказывала малярам Белого дома по семь раз красить одну и ту же комнату, пока работа полностью не удовлетворяла ее. Драпировка ее собственной спальни обошлась ей в 50 долларов за ярд. Она настаивала на том, чтобы дверцы шкафа в ее будуаре были украшены картинами, представляющими самые знаменательные события ее жизни. Эта работа стоила 800 долларов и заняла 15 дней. Втайне от других она наняла с этой целью художника Стефана Бодина. Заплатив 5000 за канделябры и 35 000 за ковер XVIII века, Джекки за несколько недель израсходовала весь годовой бюджет Белого дома, предназначенный на ремонты. И все-таки она намеревалась закончить свой проект, невзирая на расходы.

Жалуясь на то, что не существует путеводителя по Белому дому, Джекки решила издать его и продавать туристам, совершающим экскурсии. Она полагала, что доходы от продажи помогут оплачивать дорогостоящую реставрацию. Когда Кеннеди заметил, что она занимается спекуляцией, Джекки послала за директором Национальной художественной галереи, надеясь убедить мужа в том, что все исторические здания имеют такие путеводители. Располагая большим количеством экспертов, защищающих ее проект, она могла убедить в своей правоте любого — даже президента США. И все же его пугали ее расточительные планы: он боялся скандала и негодования общественности по поводу тех радикальных изменений, которые проводила его жена. Он был убежден в том, что налогоплательщики не потерпят подобной расточительности.

Джекки старалась переубедить его.

«В мой комитет входит Генри Дюпон. Кто посмеет критиковать нас? Кроме всего прочего, он ведь еще и республиканец».

Дюпон слыл одним из самых лучших в Америке знатоков мебели. Являясь покровителем Винтертурского музея, Джекки знала, что его престиж произведет впечатление на потомка ирландского фермера.

Стремясь оградить свою жизнь от посягательств общественности, Джекки связалась с адвокатом семьи Кеннеди, Джеймсом Макинерни и поручила ему составить письменное показание под присягой для служащих Белого дома. Вручая документы главному дворецкому, она настаивала на том, чтобы его подписали все повара, горничные, лакеи и секретари. Они должны были поклясться ничего не публиковать о первой семье страны и о том, чем занимаются Кеннеди. Но об этом стало известно прессе, и появилась статья «Клятвы верности ДФК». По всей стране передовицы газет запестрели заголовками: «Белый Дом настаивает на секретности», «Джекки и ДФК заставляют молчать горничных». Журналисты высказывали мнения о том, что президент злоупотребляет властью.

Обеспокоенный этой шумихой, Кеннеди попытался убедить жену забрать у служащих письменные показания под присягой, но она отказалась сделать это.

Тогда он обратился к главному дворецкому.

«Я прощу вас помочь мне, мистер Уэст, — сказал он. — Это дело доставляет нам немало неприятностей. Вы имеете к этому какое-то отношение?»

«Я просил служащих подписать документ», — отвечал дворецкий.

«Хорошо. Тогда мы выступим с заявлением о том, что это ваша инициатива».

Обеспокоенная тем, чтобы никто не вмешивался в ее личную жизнь, Джекки в то же время поощряла всякую рекламу своего проекта. Она понимала, что сообщения в прессе на эту тему вызывают у общественности интерес к Белому Дому и толкают людей на то, чтобы они совершали пожертвования. Таким образом, она охотно появлялась на людях, позировала перед фотографами, писала письма и давала автографы. Она с волнением отнеслась к предложению Блейра Кларка, вице-президента телекомпании Си-Би-Си, организовать передачу о реставрации Белого дома. Передача, в ходе которой первая леди страны показывает Чарльзу Коллингвуду административный особняк, должна была продлиться один час.

«О, только не Коллингвуд, — простонала Джекки. — Он слишком консервативен. Почему бы вам самому не сняться со мной?»

Кларк, который тогда отвечал за отдел новостей, объяснил, что сам он не может появляться перед камерой. Однако он заверил ее, что лично будет наблюдать за съемкой. После того как он заметил, что компания выделяет 100 000 долларов на реставрационный проект, Джекки сразу же согласилась на передачу, в которой Коллингвуд должен выступать в роли комментатора.

Однажды в конце недели Кеннеди освободили место в Белом доме для пяти тонн осветительной аппаратуры и камер, которые привезли с собой телевизионщики Си-Би-Си. Всю субботу и все воскресенье Джекки готовилась к телепередаче и заучивала свои слова, чтобы ей не пришлось читать текст перед камерой. В момент записи она появилась одетая в ярко-красный костюм и с жемчужным ожерельем на шее. Не имея никакого представления о том, как сложны подобные съемки, она выделила на них лишь три часа своего времени.

«Мне пришлось сказать ей, что съемки займут весь день и нам еще повезет, если мы уложимся в один день, — вспоминает Коллингвуд. — Она возразила, говоря, что ее время ограничено, так как ей надо подготовиться к приему с торжественным обедом, но после того как я ей все объяснил, она, наконец, дала свое согласие принять наши условия».

Более 46 миллионов американцев посмотрели шоу с участием Джекки Кеннеди, на которое ушло 255 990 тысяч долларов. Первая леди переходила из одной комнаты в другую, описывая дары и называя имена меценатов. При этом она говорила тихим детским голоском, который, по словам писателя Нормана Мейлера, вызвал в стране шок.

«Такие голоса можно услышать по радио поздно вечером. Ими вам нежно нашептывают девушки, продающие мягкие матрасы или крем, улучшающий цвет кожи», — писал Мейлер в журнале «Эсквайр».

«Вы помните девушку, одетую в великолепный свитер, которая мелодичным голосом сообщала нам о погоде в стране? — спрашивал он. — Девушка, сообщающая прогноз погоды, считала, что говорит сексуальным голосом. Эта девушка, возможно, повлияла на Джекки Кеннеди, на ее манеру говорить, когда она выступала перед публикой».

«Лучшая телепрограмма», — писала газета «Чикаго дейли ньюс» по поводу экскурсии, проведенной Жаклин Кеннеди. Норман Мейлер был не согласен с этим утверждением, говоря, что первая леди передвигалась, подобно деревянной лошади, и говорила с пафосом актрисы, начисто лишенной всякого таланта.

«Джекки Кеннеди похожа на юную актрису, которая никогда не научится хорошо играть, ибо живет в совершенно нереальном мире. Она не умеет вести себя естественно и говорить осмысленные вещи». Он закончил тем, что назвал шоу глупым, непродуманным, пустым, тупым и угождающим самым низким вкусам.

Кеннеди больно ранила критика Мейлера, а Джекки, взбешенная этой атакой на нее, удвоила свои усилия, направленные на охрану своей личной жизни.

Наняв Памелу Турнур в качестве своей личной секретарши, она велела ей «просто улыбаться и уклоняться от ответов на вопросы» и добавила: «Прессе, я намерена давать минимум информации и максимум любезностей».

«Я не хочу иметь в качестве секретарши какую-нибудь высокомерную, вечно постукивающую пальцем по столу дуру», — говорила она.

Она наняла женщину, похожую на себя. Ее секретарша носила такие же платья без рукавов, такие же туфли на низких каблуках и такие же бусы, как и первая леди. Она предпочитала такие же прически и даже говорила голосом маленькой девочки из богатой семьи.

Кеннеди сам предложил мисс Турнур своей жене, сказав, что она идеально подойдет ей.

«Ну, разумеется, он предложил ее, — смеется Джордж Смазерс. — Он сделал это для того, чтобы она постоянно находилась у него под рукой».

Но зачем Джекки понадобилась молодая женщина, находящаяся в интимной связи с ее мужем?

«Я думаю, Джекки поступила очень умно, — говорит Смазерс. — Она рассуждала следующим образом: пусть эта женщина станет до такой степени доступна ее мужу, что надоест ему. Она знала о происходящем между ними».

Трудно представить себе, что Джекки не знала о неуравновешенной леди, которая бегала повсюду с плакатом, стараясь помешать избранию Кеннеди в президенты в 1960 году, имея при себе фотографию, на которой он изображен вместе с мисс Турнур. Но, по словам одной ее подруги, она не чувствовала угрозы со стороны этой секретарши, которую считала просто очередным увлечением Джека. Она контролировала Пэм, которая делала то, что хотела Джекки.

В памятной записке, адресованной мисс Турнур, Джекки писала: «Я не намерена давать интервью и позировать перед фотографами в течение ближайших четырех лет». Единственное исключение делалось для Пьерра из журналов «Лук» и «Лайф».

Джекки устраивала чаепития для женщин-журналисток в Белом доме, но которым, однако, не давала никаких интервью.

Отказываясь пожимать руки «гарпиям», как она называла женщин-репортеров, она возлагала обязанность принимать их на Тим Болдридж. Джекки предпочитала являться в конце приема и говорила только с теми немногими, которых она могла выносить.

«Боже, я чуть не умерла, — вспоминает одна репортерша. — Когда подошел лакей с подносом напитков и я выбрала один, то это оказалась какая-то подслащенная вода, а не апельсиновый сок. Я бы не позволила пить такое даже моим детям и вообще не держала бы подобное пойло в доме».

В отличие от мужа Джекки не смогла установить хороших рабочих отношений с журналистами, которые писали о ней. Они вскоре стали называть ее «королевой».

«Боже, да ей надо жить в Букингемском дворце, а не в Белом доме, — негодовали они. — Она обращается с нами, как с крестьянами».

Но Джекки продолжала игнорировать их. Тогда президент сам попытался взять инициативу в свои руки и чуть ли не силком потащил ее к пишущей братии.

«Слушай, Джекки, сказал он твердо, — пошли к девочкам и поговорим с ними».

Она приблизилась к ним, как к прокаженным, нежно улыбнулась, поздоровалась, все время молчала, пока ее муж разговаривал с ними. Кеннеди был изумлен.

Позднее он признался премьер-министру Индии, что его жена не верит в свободную прессу. Шаху Ирана он намекнул, что его жена не доверяет людям, владеющим пишущей машинкой.

Конечно, она не могла запретить репортерам писать о приемах, происходящих в Белом доме, но однажды предложила приставить к ним вооруженных охранников. В записке Памеле Турнур она писала, что пресса может быстро осмотреть столовую до начала обеда, но делать это им нужно очень быстро. «Я считаю, что им не стоит появляться после обеда и задавать гостям всякие вопросы. Меня раздражает один вид их записных книжек, но, возможно, следует разрешить им иметь их при себе, так как они все-таки представители прессы. Однако они не должны носить большие значки, и их следует удалять из столовой, как только обед начинается».

Тем не менее «гарпиям» удавалось выуживать любопытную информацию. Интерес публики к первой леди был огромен. Люди страстно хотели знать все об экстравагантной юной особе, одевающейся по французской моде. В газетах писали о ее бесчисленных шляпках и платьях без рукавов.

«Джекки, безусловно, является самой модной женщиной в мире», — писал журнал «Варайете». — «Каждый предмет ее одежды является образцом для подражания», — утверждал журнал «Тайм». «Джекки украшает Америку», — восклицала газета «Нью-Йорк дейли ньюс».

До 1961 года в Америке еще не было такой молодой и прекрасной первой леди. Людей очаровывала модная одежда Жаклин и ее привязанность к охоте на лис. Их умиляли ее дети, и они с жадностью читали все о Каролине, которая каталась по Белому дому на трехколесном велосипеде. Маленькая блондинка восхищала читателей своими остроумными ответами. Самым знаменитым ее замечанием было сказанное в ответ на вопрос одного корреспондента о том, чем занимается ее отец.

«Да он вообще ничего не делает, он просто сидит без туфель и носков».

Везя свою дочь в автомобиле с открытом верхом, президент Кеннеди получал удовольствие от того, как она обращалась с фотографами, подбегающим к машине. Подражая матери, она поднимала вверх руку и говорила: «Никаких фотографий, пожалуйста».

Когда он познакомил ее с Сэмом Рейбюрном, спикером палаты представителей, Каролина уставилась на его лысую голову и спросила: «А почему у вас нет волос?»

Показав отремонтированный Белый дом Элеоноре Рузвельт и Генри Моргентау, президент предложил им выпить. Каролина, пританцовывая в своих туфлях на высоких каблуках, выпалила: «Они уже выпили, папа. Разве ты не видишь их стаканы?»

Между тем популярность президента Кеннеди росла. «Это все из-за Каролины, — ворчал один сенатор, — и ничего уж тут не поделаешь».

Однажды, находясь в Овальном кабинете, Каролина подняла трубку телефона. «Я хочу поговорить с дедушкой, — сказала она. Оператор Белого дома немедленно позвонил Джозефу Кеннеди в Палм-Бич, и Каролина долго болтала с дедом. Затем она обратилась к отцу: «Ты хочешь поговорить с дедушкой?»

«Каролина, что ты делаешь?» — вскричал президент. Когда он снял трубку, чтобы поговорить с отцом, Каролина схватила другой телефон и велела оператору Белого дома соединить ее с мисс Чарльз Райтсмен.

«Теперь я позвоню Джейн», — сказала она.

Кеннеди поощрял общительную фотогеничную девочку как можно чаще общаться с репортерами. Фотографов специально допускали в его кабинет, чтобы они фотографировали ее. Джекки протестовала. Ей не нравилось, что ее дочь используют в политических целях. Всякий раз, когда она видела фотографии своих детей в журналах, она связывалась с Пьером Сэлинджером и спрашивала его, почему он допускает подобное. Сэлинджер робко отвечал, что все это делается с согласия самого президента. «А мне плевать, — кричала Джекки. — Он не имеет права использовать моих детей в политических целях».

Когда журнал «Лук» захотел напечатать фото-эссе о президенте и его сыне, Сэлинджер сообщил об этом Джекки. Она разразилась тирадой, говоря, что это вторжение в личную жизнь семьи. Президент улыбнулся, когда Сэлинджер повторил ему эти ее слова. «Давай подождем пока с этим, — сказал он. — Вернемся к этому вопросу, когда она уедет из города».

Как только Джекки с сестрой уехали в Италию, фотографов вызвали в Овальный кабинет, где они смогли сфотографировать маленького Джона, сидящего под президентским столом. Когда первая леди вернулась, Сэлинджер рассказал ей о случившемся. Джекки начала кричать, что муж не имеет права эксплуатировать ее детей.

«Подождите, вам понравятся фотографии», — заверил ее Сэлинджер.

«Вы всегда так говорите», — фыркнула она.

Охрана тайны семейной жизни стала просто манией у Джекки, и она велела посадить возле Белого дома рододендроны, которые скрывали бы площадку, на которой играла Каролина. Она приказала агентам секретной службы конфисковывать пленки у фотографов, которые фотографируют без разрешения.

Истории о любимых животных детей также сводили ее с ума. Прочитав дурацкую статью о Чарли, вельш-терьере семьи Кеннеди, она бросилась искать псаря. «Никогда больше не позволяйте делать ничего подобного этим любопытным репортерам, — кричала она. — Меня тошнит от их статей, и я не хочу, чтобы вы рассказывали обо мне этим ведьмам».

Пресса, со своей стороны, прилагала все больше усилий, чтобы писать о Кеннеди. Появлялись статьи о Каролине и маленьком Джоне, об их любимых хомячках Мерибел и Блюбел, котенке Томе, их желтой канарейке Робине, о пони Макарони и белом щенке Пушкине — подарке Никиты Хрущева.

«Меня просто чертовски тошнит, когда я читаю о Макарони», — сказала Джекки Сэлинджеру.

Когда один фотограф отправился за Джекки в Миддлбург и сфотографировал тот момент, когда она упала с лошади, супруга президента немедленно позвонила в Белый дом. Она сказала своему мужу, чтобы он запретил фотографам снимать ее.

Кеннеди возражал: «Когда первая леди падает на свою задницу, это является новостью, представляющей интерес для всей страны». Этот фотограф продал свою фотографию журналу «Лайф» за 13 000 долларов.

К счастью для Джекки, когда она упала второй раз, поблизости не оказалось фотографов. Ее лошадь оступилась, и она упала вперед головой, потеряла сознание, прикусила язык и вся побледнела. Когда к ней подскакал следующий за ней всадник, она встала, отряхнула пыль, села на коня и помчалась дальше.

«Слава Богу, что эти чертовы фотографы не сфотографировали меня в этот момент», — вздохнула она.

Тяжело переживая то, что она постоянно является объектом всеобщего внимания, Джекки говорила, что чувствует себя как бы сумасшедшей. Она презирала титул первой леди и злилась, когда ее так называли. «Прошу вас, мистер Уэст, — говорила она главному дворецкому, — пусть меня не называют первой леди. Это похоже на кличку лошади. Сообщите телефонисткам да и всем другим служащим, чтобы ко мне обращались как к миссис Кеннеди, а не как к первой леди».

Ей также очень не нравилось, когда ее в печати называли Джекки. «Нельзя обращаться так фамильярно к жене президента, — говорила она. — Почему меня величают этим мальчишеским именем, если у меня есть свое замечательное имя».

Она велела Сэлинджеру сказать репортерам, чтобы они обращались к ней публично как к Жаклин Кеннеди или миссис Джон Ф. Кеннеди, но ни в коем случае не Джекки. Фотографам также были даны инструкции. Им не разрешалось фотографировать первую леди с сигаретой в руках. Президент поддержал это, так как ему не нравилась привычка жены без конца курить сигарету за сигаретой.

«Он наезжает на меня постоянно за то, что я курю», — говорила Джекки.

Ненавидя титул первой леди, она не хотела играть роль, положенную хозяйке Белого дома. «Какого черта я должна заниматься благотворительностью, если у меня полно домашних дел? — спрашивала она. — Я просто пошлю в больницы фрукты, орехи и цветы».

В качестве первой леди Джекки отказывалась посещать политические мероприятия. «Бедняга Джек, — говорила она одной подруге. — Он думает, что если я не стану посещать эти благотворительные политические сборища, то его подвергнут импичменту». Она отказывалась от всяческих официальных приемов и игнорировала все, что ей казалось скучным и бесполезным. Это относилось и к голосованию.

Вместо того чтобы поехать с президентом в Бостон участвовать в ноябрьских выборах, Джекки осталась в Глен Ора. «Джек не баллотируется, так зачем я должна голосовать? — спрашивала она у подруги. — Мне плевать, кого там выберут в конгресс или сенат».

Несмотря на то, что ее муж уделял большое внимание правам человека, Джекки отказалась посетить собрание Совета негритянских женщин. Она говорила Тиш Болдридж: «Пошли им поздравление от моего имени».

И она отправилась в свое вирджинское поместье охотиться на лис. Впоследствии она послала вместо себя Тиш. «Не переношу этих глупых женщин».

Джекки презирала тупых жен сенаторов и никогда не посещала их собрания. Как только она попала в Белый дом, то отказалась иметь с ними какие-либо отношения. Боже, как она издевалась над ними, высмеивала их! Она говорила, будто леди Берд Джонсон была таким голубком, что побежала бы по улице голой, если бы Линдон захотел этого.

Клуб конгресса в Вашингтоне, состоящий из жен сенаторов и конгрессменов, традиционно устраивал ленч в честь первой леди. В тот день, когда там должна была появиться Джекки, она отказалось прийти туда. Таким образом, появиться пришлось самому президенту, чтобы не обидеть жен людей, на которых он полагался в своей реформаторской деятельности. За несколько минут до того как он пришел сообщить, что его жена нездорова, женщины увидели фотографию в газете, на которой первая леди находилось в нью-йоркском балете.

«Не лучше ли ей было бы прийти сюда и сказать нам несколько слов, ведь мы так любим ее», — сказала одна из жен конгрессменов, увидев фотографию.

Женщины несколько недель собирали деньги, чтобы купить Джекки духи за 150 долларов и бесценные миниатюрные предметы мебели, символизирующие реставрацию Белого дома. Хотя эти 965 женщин пришли в восторг от речи президента, они все же обиделись на то, что первая леди так и не показалась. Когда Джекки должна была встретиться с иностранными студентами, посетившими Белый дом, она сказала пресс-секретарю, что лежит в постели больная. Через несколько минут она выскользнула через черный ход вместе с французским министром Андре Мольро, чтобы пойти в Национальную художественную галерею.

Опять-таки, когда президент Эквадора прибыл в Вашингтон, чтобы познакомиться с великолепной первой леди, президент Кеннеди извинился перед ним, сказав ему, что она нездорова. На следующий день фотографы поместили в газетах снимки, на которых она каталась на водных лыжах в Хианнис Порт вместе с астронавтом Джоном Гленом.

«Когда он настаивал, чтобы Джекки обязательно появилась на каком-нибудь официальном приеме, он всегда сожалел об этом, ибо она приходила или слишком рано или опаздывала, — рассказывает помощник президента. — Однажды Кеннеди настоял на том, чтобы жена приняла группу жен журналистов и издателей, собравшихся на совещание в Вашингтоне. Она пригласила женщин на чай в Голубую комнату, опоздала на пять минут, пробыла минут двадцать и исчезла, не сказав никому ни слова. Позднее, открывая цветочный магазин в Вашингтоне, что входило в обязанность первой леди, она пробыла там лишь 15 минут».

Лидеры демократической партии вскоре стали настаивать на том, чтобы первая леди появлялась на публике так же часто, как и Элеонора Рузвельт.

Они хотели, чтобы она посещала заведения для умственно отсталых, благотворительные базары и помогала бы своему мужу в политической деятельности.

Но Джекки отказалась.

«Я хочу заниматься семьей и детьми, — говорила она. — Если я займусь общественной деятельностью, то у меня не останется времени на детей, а они для меня — самое главное в жизни. Мой муж согласен со мной в этом».

Каждые четыре дня в неделю она уезжала в свой домик, который снимала в штате Вирджиния, а хозяйкой Белого дома на это время оставалась одна из сестер президента или его мать.

«Люди говорили мне, что я должна делать кучу дел в качестве первой леди, — говорила она Нэнси Такерман, — но я не делала совершенно ничего».

Глава одиннадцатая

В начале Джекки не понравилось в Белом доме. «Я чувствовала себя мотыльком, бьющимся в окно, — говорила она. — Это было ужасно. Мы даже не могли открыть окон, потому что они не открывались годами. Когда мы попробовали развести камины, они начали дымить, так как ими уже давно не пользовались. Иногда я задумывалась над тем, как же мы будем вести семейную жизнь в этом огромном доме».

«Все-таки замечательно быть женой президента», — заметила одна подруга Джекки, навещая ее в Белом доме.

«Да, я его жена. Ну и что?» — фыркнула она.

«Но обрати внимание на всю эту роскошь: на лакеев, слуг, горничных — ведь это фантастика».

«О да, — сказала Джекки. — Это похоже на двор французского короля. Ты звонишь в колокольчик, и тут же прибегают слуги, чтобы обслужить короля и королеву. Слава Богу, что Джек привык к подобному образу жизни. Иначе можно было бы свихнуться от такой роскоши».

Джекки считала, что в доме слишком много прислуги и спросила главного дворецкого об этом. «Я узнала, что значит есть с подноса, когда рядом болтаются четыре лакея, — говорила она. — Вам не кажется, что им можно было бы найти другое занятие?» Позднее она признавалась подруге: «Все это приводит меня в замешательство».

Джекки торопилась организовать свою новую жизнь.

«Поначалу все ошеломляло ее, — говорит Бетти Сполдинг, — она чувствовала себя потерянной. Я помню, как она хотела составить список необходимых вещей и распорядок дня, но у нее ничего не получалось. Тогда Джек вызвался помочь ей, занявшись бюджетом и денежными расходами. Он говорил, что ему по душе такие дела. Он хотел помогать ей в чем мог».

Президент пригласил Тома Уолша в новый нью-йоркский офис посла, чтобы тот вел там бухгалтерскую работу. Мэри Галахер регулярно предоставляла президенту финансовый отчет. Каждый раз, когда он видел, какие суммы тратит на себя его жена, он выходил из себя. Вскоре миссис Галахер стала избегать встреч с Кеннеди. «Я просто не могла выносить его осуждающего взгляда», — говорила она.

Он негодовал, видя, что жена покупает одежду от Живанши за 4000 долларов или тратит 800 долларов на пылесос для конюшни. Но когда он увидел счет из универмага на сумму 40 000 долларов, Кеннеди вспылил.

Он выскочил из своего кабинета и с криком бросился в апартаменты.

«Что это значит, черт возьми?» — кричал он.

«О, Джек, я не помню», — прошептала она.

«То есть как это ты не помнишь?»

«Могу заверить тебя, что я не покупала ни мебель, ни соболью шубу, ничего в этом роде. Так, всякие пустяки, которые нам нужны здесь. Несколько купальных костюмов, одежда для детей и…»

Кеннеди был озадачен. Впоследствии, получив от миссис Галахер отчет расходов за год, он был взбешен. За двенадцать месяцев пребывания в Белом доме Джекки лично потратила на одежду, произведения искусства, еду и выпивку, лекарства, драгоценности, подарки и посещение салонов красоты 105 446 долларов.

«Ты понимаешь, что я получаю только 100 000 долларов в год? Это мое президентское жалование? — спросил ее Кеннеди. — Если бы у нас не было побочных доходов, мы обанкротились бы».

В тот вечер за ужином он объявил, что пригласил Кармин Беллино, эксперта по финансовым делам и старого друга семьи. Беллино недавно помогал Бобби Кеннеди разобраться с финансовыми затруднениями Этель. «Там все было очень запутано, — говорил Бобби президенту, — и Беллино пришлось пожить в доме на Хикори Хилл, чтобы понять, кто же там ворует».

Джекки испугалась.

«Возможно, Кармин спасет тебя, — сказал ей муж. — По крайней мере, он скажет, почему жизнь здесь обходится нам дороже, чем в Джорджтауне, где нам самим приходилось за все платить».

Кеннеди и раньше нападал на жену. Он обвинял ее в том, что она бездумно тратит деньги, говорил, что она транжирка. Когда ей это надоело, она сказала, что он жмот. Но в основном она спускала ему с рук все эти разговоры.

В те времена чеки посылались напрямую в офис посла в Нью-Йорке.

Огромные доходы семье Кеннеди приносил трест, основанный его отцом. Однако нужно было соблюдать разумные пределы: так, чтобы расходы не превышали доходы. Том Уолш заметил, что где-то образовалась солидная брешь. Он все выяснил — дело было в расходах Джекки.

«Ему казалось, что он не должен выходить за рамки своих доходов, — говорит Уолш. — В этом нет никаких сомнений. Все хорошие мужья таковы».

Кеннеди отдавал часть своего жалования на благотворительные цели с тех пор, как он стал конгрессменом в 1947 году, и продолжал делать это во времена президентства. Узнав об этом, его жена расстроилась. «Я бы сама могла воспользоваться этими деньгами, Джек», — сказала она.

Кеннеди истратил 13 миллионов долларов во время проведения своей предвыборной кампании. Это очень расстроило Джекки, которая считала, что деньги, идущие на политику, тратятся впустую, тем более те, которые ограничивают ее удовольствия.

«Я этого не понимаю, — говорила она. — Джек может истратить 100 000 долларов на избирателей, но ему жаль выложить такую же сумму на покупку произведения искусства».

Когда он жаловался ей на то, что она тратит слишком много денег на одежду, она отвечала, что делает это в политических целях. «Я должна хорошо одеваться, Джек, чтобы не подвести тебя. Как общественная личность ты будешь унижен, если я появлюсь на фотографиях в журналах одетой в какой-то старый хлам и буду походить на расплывшуюся домохозяйку. Все будут говорить, что твоя жена — неряха, и перестанут голосовать за тебя». Однако он не прислушивался к подобным аргументам.

«За все те годы, что я знал Кеннеди, он жаловался на Джекки только за то, что она тратит слишком много денег на одежду, — вспоминает Джордж Смазерс. — Я всегда смеялся, когда он заводился по этому поводу, потому что ему в сущности плевать было на деньги. Я путешествовал с ним по всей Европе годами, и он постоянно был набит деньгами.

Когда Джек впервые прибыл в сенат, отец привел его в мой кабинет и сказал: «Джордж, окажи нам большую услугу, объясни Джону все насчет денег. Он считает, что они растут на деревьях и их можно легко найти прямо на улице. Я хочу, чтобы ты растолковал ему, как трудно зарабатывать доллары в наши дни и как нелегко хранить их. Джек не понимает, почему мы должны следить за его затратами».

Я напоминал Джеку об этом разговоре всякий раз, когда посещал Белый дом, а он начинал кричать о транжирстве Джекки.

«Это все Джекки, — орал он. — Она просто невыносима. Она совершенно не ценит деньги. Думает, что может тратить их без конца. Боже, она сводит меня с ума».

«Я не мог поверить в это и так ему прямо и сказал. Тогда он начал кричать: «Джордж, она залезла в государственные фонды, а теперь берет мои личные деньги. Если налогоплательщики узнают, какие деньги она тратит, они выгонят меня из Белого дома». Я продолжал смеяться над ним и не верил в то, что Джекки может тратить больше, чем тратит он сам».

Джекки считала, что ее муж слишком прижимистый человек, и не хотела даже говорить с ним на эту тему. Если только он сам не заводил разговор о ее расходах. Но даже в этом случае она не сообщала ему сколько денег тратит на себя.

«Я помню два новых дорогих ковра, которые она купила для дома в Джорджтауне, — вспоминает Билл Уолтон. — Она не хотела, чтобы он знал, сколько они стоили, потому что они были очень оригинальны. Он, разумеется, был от них без ума».

Небольшая ссора, начавшаяся в Джорджтауне, переросла в партизанскую войну в Белом Доме. Джек Кеннеди настаивал, что французская одежда, повар-француз и француз-декоратор разорят его. Более всего его беспокоило, что общественности станет известно, в какой они живут в роскоши. Он умолял жену уменьшить расходы. Она обещала экономить.

Вызвав к себе старшего дворецкого, Джекки сказала: «Я хочу, чтобы вы управляли этим домом так, будто здесь живет самый бедный президент из всех когда-либо выбранных в этой стране. Мы тратим астрономические суммы на развлечения, мистер Уэст, и нам нужно резко сократить наши расходы».

Обратившись к своей секретарше, она спросила: «Мэри, как вы считаете, куда уходит большая часть моих денег?»

«На одежду», — отвечала миссис Галахер.

«О да, Мэри. С данной минуты я попрошу вас хлопать меня по руке, если я стану заказывать какую-нибудь чересчур дорогую вещь».

Затем она написала записку Тиш Болдридж: «Еда и напитки поступают в Белый дом, как будто в последний день Римской империи». Джекки добавила: «Теперь все меняется: мы сократим наши расходы».

Через несколько минут она позвонила Кенни О'Доннел, секретарю президента. «На меня наехал Кармин Беллино, Кенни, требуется твоя помощь. Наши счета на напитки чрезмерно высоки, и Джек настаивает, чтобы мы предприняли что-то по этому поводу. Скажи, пожалуйста, что все, кто хочет сделать ему подарок, пусть покупают выпивку».

Экономка Энн Линкольн получила записку следующего содержания: «У нас тут скопилось слишком много спиртного. Единственный выход — это пригласить состоятельных гостей, которые могли бы заплатить за место за столом».

Начавшая экономить первая леди приказала кухонным работникам перестать посылать дары в сиротские дома, а использовать эту пищу на обедах семьи Кеннеди. Почтовому отделению было велено не раздавать подарки, присылаемые Каролине и маленькому Джону.

«Все приходит в норму, — сообщила она президенту через несколько дней. — Мы начали экономить, и я полагаю, что вскоре тебя ждет большой сюрприз».

В частном разговоре она издевалась над скупостью президента. Однажды, обедая с подругой в «Ла Каравелла» в Нью-Йорке, она заметила: «Президента сейчас больше интересует мой бюджет, чем бюджет США».

Но она продолжала время от времени делать дорогие покупки. Шкафы на третьем этаже ломились от одежды, которую она никогда не надевала.

«Видели бы вы одежду, которая хранится наверху», — говорила Ли Радзивилл одному гостю Белого дома. — Это невероятно». Даже сам Кармин не смог удержать ее от покупок. К концу второго года пребывания в Белом доме расходы Джекки составили 121 461 доллар.

Помимо одежды она тратила большие денежные суммы на аренду Глен Ор. Джекки потратила 10 000 долларов на ремонт дома, когда переехала туда. Впоследствии ей пришлось заплатить 10 000 долларов за то, чтобы со стен сняли обои. Она заменила все ковры и шторы и превратила 9000 ярдов земли в площадку для гольфа.

«Это совершенно напрасная трата денег», — негодовал президент.

«Нет, — отвечала она. — Глен Ор — это мое спасение. Я бы умерла, если бы не могла укрыться здесь от всей суеты, которая окружает меня». Президент сердился, но Джекки знала, что деньги потрачены с толком. Она спасалась в Глен Ор.

Джекки никогда не думала о том, что придет день, когда ей против ее воли и с болью в сердце придется покинуть Белый дом и расстаться с королевскими привилегиями первой леди. Она чувствовала, что не может ничего сказать, сделать или пойти куда-то без того, чтобы это немедленно не стало известно общественности. Отказываясь выполнять обязанности, возлагаемые на нее как на общественную фигуру, Жаклин не могла получать удовольствие от пребывания в официальной резиденции. В то время как Кеннеди был счастлив жить в Белом доме в качестве президента и с радостью показывал Белый дом своим друзьям, Джекки это совершенно не трогало. Жизнь в Белом доме для нее означала потерю собственной независимости. Живя в нем, она становилась объектом сплетен и политических домыслов. Ее тошнило оттого, что само ее существование теперь подходило под президентский протокол. Теперь она должна была жить единственно для глупых женщин, устраивающих идиотские чаепития.

Она понимала, что у нее нет никакого выбора, но была слишком упрямой, чтобы прекратить борьбу. Появляясь на публике, она вела себя, как королева, и мило улыбалась. Наедине с собой она негодовала по поводу своей общественной роли, презирая лицемерие и тем не менее получая удовольствие оттого, что ей льстят.

«Она порой казалась растерянной, разочарованной и беспомощной, — вспоминает ее друг Робин Дуглас-Хоум. — А то вдруг превращалась в королеву, первую леди, перед которой так и хотелось преклониться и оказать средневековые знаки почтения».

Ревнуя своего мужа к его президентским обязанностям, она избегала официальных тусовок, пользуясь своими детьми как прикрытием.

«Маленьких детей нельзя отдавать на попечение других людей. Ими должны заниматься родители, иначе ничего хорошего из них не получится. Мать постоянно должна быть при них. Тогда они чувствуют себя в безопасности в этом непонятном мире».

В то же время она надолго оставляла Каролину и маленького Джона. Она настояла на том, чтобы дети остались в Палм-Бич, когда сама переехала в Белый дом. Когда же они через месяц прибыли в Вашингтон, она оставила их с нянями и отправилась в Нью-Йорк за покупками, а потом в Вирджинию поохотиться на лис, после чего отдыхала в Палм-Бич.

Вначале она страшно страдала от своего нового общественного статуса. Белый дом казался ей адом.

«Она с трудом привыкала, — говорит Джин Смит. — Я думаю, что ее поездка в Европу произвела больше шума, чем поездка самого президента. Мне кажется, вот тогда-то она и начала получать от всего этого удовольствие. До того времени она была просто женой, что ее не очень трогало. Потом она поняла, что оказывает большое влияние на людей».

Только после этой поездки в Европу в 1961 году семья Кеннеди начала понимать, что они недооценили общественное значение Джекки. Они считали, что ей никогда не справиться с ролью первой леди. Чувствуя себя в течение долгого времени на вторых ролях, Джекки втайне радовалась тому, что оставила в тени свою свекровь, а также Юнис Шрайвер, которая тоже была в Париже.

В ходе президентского визита во Францию Джекки Кеннеди стала первой леди. Завоевав Париж, она превратилась в международную сенсацию. По всей Франции говорящую по-французски Жаклин приветствовали, называя: «Шарман!», «Белль!», «Рависант!»

Жаклин Бувье Кеннеди была француженкой. Она училась в Париже, сначала в колледже, а потом в Сорбонне. Возвращение в Париж в качестве первой леди явилось символическим возвращением к корням. Парижане сходили по ней с ума. Выстроившись вдоль тротуаров, они часами ждали ее появления. Завидя официальную кавалькаду, они начинали махать флагами и кричать: «Жаклин! Жаклин! Жаклин!» По всему пути кавалькаду сопровождали полицейские на вороных лошадях. Звучали трубы и литавры. На площади Ла Конкорд толпы кричали: «Да здравствует Америка! Да здравствует Франция! Да здравствует Жаклин!»

Мэр Парижа подарил ей часы с бриллиантами стоимостью 4000 долларов и сказал, что ее визит может сравниться только с посещением Франции королевой Елизаветой.

«Какая там к черту королева, — прошептал Дейв Пауэрс президенту. — Даже при втором пришествии на улицах этого города вряд ли собрались бы такие же толпы».

Кеннеди пришлось согласиться с этим. Фактически его ошеломил невероятный успех его жены. Во время пресс-конференции он сказал корреспондентам: «Мне кажется, я не имею права выступать перед публикой. Я просто сопровождаю Жаклин Кеннеди в Париже, и это доставляет мне огромное удовольствие».

Джекки даже удалось очаровать знаменитого французского президента.

«А, великолепная миссис Кеннеди», — проговорил Шарль де Голль. Покоренный этой восхитительной женщиной, старик снял очки в ее присутствии. Он с гордостью расправил плечи, услышав ее слова о том, что она с удовольствием прочитала его мемуары по-французски и хотела бы, чтобы они были переведены на другие языки, так как всему миру полезно познакомиться с его гениальными идеями.

«Боже, ну она и дает», — заметил Кеннеди своему помощнику.

Джекки восхитила де Голля своим рассказом о посещении Мальмезона, дома Жозефины Бонапарт. Он подмигнул ей, когда она упомянула Андре Мальро, который называл Жозефину «настоящей верблюдицей» и удивлялся тому, что Наполеон так любил ее. Он громко рассмеялся, когда она сообщила ему, что Жозефина ревновала Наполеона.

«Она была права, и я не виню ее», — прошептала Жаклин. Она болтала о Луи Шестнадцатом и о династии Бурбонов. Во время обеда в Елисейском дворце французский лидер повернулся к президенту Кеннеди. «Ваша жена знает больше о французской истории, чем любая француженка», — сказал он.

В знак уважения к старейшему союзнику Америки первая леди появилась в Версальском дворце одетой в белое шелковое платье, сшитое для нее французом Абдером Живанши. Она тайно заказала это платье специально для данного обеда. Парижский парикмахер Александр несколько часов делал ей прическу, украсив ее волосы бриллиантами.

«Первая леди молода и прекрасна», — писала газета «Фигаро».

Позднее генерал де Голль говорил о Джекки с министром культуры Андре Мальро. «Она уникальная жена для американского президента», — сказал Мальро.

«Да, она бесподобна, — сказал де Голль. — Через десять лет я увижу ее на яхте греческого миллионера!»

Франция сходила с ума от Жаклин Кеннеди. Сама же она попала под очарование галлов. Прохаживаясь по сверкающему убранствами замку Луи XIV, она восхищалась красотой, окружавшей ее. Рассматривая Зал Зеркал, она вздыхала: «О, мне кажется, я на небесах. Мне такое и не снилось».

После обеда, состоявшего из шести блюд, поданного на фарфоровой посуде, чета де Голлей проводила гостей в дворцовый театр, где они сидели в королевской ложе. Сидя под антикварными канделябрами, они смотрели балет. Танцоры выступали в костюмах восемнадцатого века, париках и туфлях с пряжками.

«Какие замечательные туфли», — прошептала Джекки. Даже ее муж был потрясен представлением.

«Нам нужно устроить нечто подобное в Белом доме», — сказал он.

С этой поездки во Францию началась слава Жаклин. Она решила, что Белый дом должен походить на Версаль и производить на посетителей подобное же впечатление. Вскоре на столах появилась золотая посуда времен Джеймса Монро. Она украсила особняк фламандскими картинами и французскими фарфоровыми пепельницами. Во время государственных обедов она настаивала на том, чтобы к столу подавались французские вина.

Копируя культурные салоны Марии Антуанетты, Джекки стала приглашать самих лучших художников и музыкантов страны в Белый дом. Она поразила воображение президента Судана Ферика Ибрагима Аббуда, показав ему выступление театральных трупп на американском шекспировском фестивале в городе Стрэдфорд, штат Коннектикут. Она пригласила звезд оперы Метрополетен Роберту Питерс и Джерома Хайнс, которые пели для президента Перу Мануэля Прадо. Она восхитила Гарри Трумэна игрой пианиста Юджина Листа и попросила меццо-сопрано Грейс Бамбри спеть на обеде в честь вице-президента, спикера палаты представителей и главного судьи Верховного суда.

Когда она пригласила получившего политическое убежище Пабло Казальса выступать на обеде в честь губернатора Луиса Муньеса и его жены, она достигла своего наивысшего успеха в культурной сфере. Восьмидесятичетырехлетний виолончелист отказался выступать в стране, которая поддерживала генералиссимуса Франко, но сделал исключение для Джекки. Появившись в Вашингтоне, он объявил Белый дом дворцом культуры.

«Концерт Казальса явился не просто музыкальным явлением, — писала газета «Нью-Йорк таймс». — Он показал, что Белый дом проявляет ответственность перед народом и проявляет признаки зрелости».

Вдохновленная поездкой во Францию, Джекки решила устроить самый грандиозный в истории страны государственный прием с обедом. Для этой цели она выбрала Маунт Вернон, где жил первый президент США. Она решила устроить обед при свечах в честь президента Пакистана Аюб Хана на лужайке плантации Джорджа Вашингтона над рекой Потомак.

«О Боже, — простонала одна секретарша, услышав о планах первой леди. — С таким же успехом она могла выбрать для этой цели Эйфелеву башню».

Отыскивая подходящее место на берегу Потомака, Джекки вызвала дворецкого. «Я полагаю, вы спрыгнете с крыши Белого дома завтра утром».

«Нет, — отвечал мистер Уэст, — я сделаю это только после обеда».

«Все шло очень непросто, — вспоминает Энн Линкольн, — и мы устали как собаки. Ничего подобного прежде не происходило».

«Я могла лишь составить план мероприятия, провести репетицию и молиться, чтобы не пошел дождь», — говорит Тиш Болдбридж. Облеченная полной ответственностью, секретарша приступила к действиям и спустила на воду целый флот государственных яхт, которые должны были перевезти сотни гостей по реке от Вашингтона до Маунт Вернона. Она использовала армейские грузовики для транспортировки фарфоровых изделий, серебряной посуды и золоченых кресел, которые Джекки хотела иметь под рукой. Она велела установить портативные кухни и эстраду для национального симфонического оркестра. Был также установлен павильон-шатер из брезента, украшенный гирляндами цветов.

Директор исторического заповедника с удивлением наблюдал за происходящим. «Если бы он только знал о сути этого проекта, он, скорее всего, наложил бы вето на все мероприятие», — заметила мисс Болдридж.

Очарованная выступлением французского оркестра в Версале, где музыканты носили костюмы XVIII века, Джекки приказала полковнику третьего пехотного корпуса устроить парад перед обедом.

«Пусть солдаты наденут парадную форму и будут при всех регалиях». Она настояла на том, чтобы военные были в форме времен колониальных войн — в париках, бриджах и красных мундирах. «Пусть у них будут копии барабанов XVIII века, которые имелись в армии Джорджа Вашингтона.

Она хотела, чтобы по краям стояли морские пехотинцы при полном параде вдоль всей извилистой дороги от Маунт Вернона до особняка. «И пусть военно-воздушные силы споют нам свою вечернюю серенаду».

Благообразный белокаменный Маунт Вернон вряд ли мог сравниться по роскоши с Версалем, но Джекки старалась вовсю. Она велела Тиш Болдбридж просить, заимствовать и красть все необходимое для этого вечера. Написав несколько записок с указаниями относительно проведения мероприятия, Джекки улетела в Хианнис Порт, чтобы отдохнуть и поваляться на солнце, оставив свою прислугу в Вашингтоне потеть над исполнением ее грандиозных фантазий. Она вернулась в день обеда, отдохнувшая и прекрасно загоревшая.

Она появилась на людях в длинном шелковом платье цвета шартрез с кружевным воротником. В этот миг она походила на Марию Антуанетту в Зале Зеркал Версаля.

Президент Кеннеди произнес тост перед собравшимися гостями:

«Джордж Вашингтон однажды сказал: «Я предпочел бы находится в Маунт Вернон с парой верных друзей, чем быть среди чиновников и представителей европейских держав».

Президент Аюб Хан находился под сильным впечатлением, гости веселились вовсю, Джекки была на седьмом небе от счастья. Ее государственный обед побил все рекорды, никогда еще за всю историю Белого дома не устраивалось ничего более грандиозного. На следующий день первая леди улетела в Хианнис Порт на все лето и вернулась в Вашингтон только в октябре.

«Мне нужно расслабиться, — сказала она мужу. — Эта вечеринка крайне утомила меня».

Глава двенадцатая

«Ах, как мы проводили наши вечера, — вспоминает первая леди. — Вчера мы ужинали вдвоем, разговаривая о Эде Гуллионе, американском посланнике в Конго, мы говорили, что он замечательный человек, который был не у дел в течение восьми лет… и Джек сказал, что в Африке в наши дни могут появиться удивительные люди, для которых там есть огромное поле деятельности. Он говорил: «Это как раз такое место». Накануне вечером у нас были Рузвельты и английский посол, и мы с удовольствием слушали этих людей. Женщины внимали их речам и иногда вставляли слово-два, чтобы оживить беседу… После концерта Казальса у нас был Леонард Бернстайн с супругой, с которыми мы прекрасно пообедали. Мы все молоды, богаты, у нас замечательные дети…» Побыв год в качестве первой леди, Жаклин постепенно стала привыкать к своей роли. Ей нравилось встречаться с лидерами держав, дипломатами и всякого рода знаменитостями. «У меня постоянно спрашивают о том, что представляют из себя Аденауэр и Макмиллан, — говорила она. — Очень интересными личностями были президент Судана Аббуд, президент Финляндии Кекконен. За три дня я узнала от них много интересного».

Позднее она говорила мужу: «Я надеюсь, что, еще до того как мы покинем Белый дом, я дам интервью, во время которого кто-нибудь спросит меня о том, кто был самым замечательным и выдающимся политиком из тех, с кем я встречалась. И я скажу, что это не де Голль, Неру, Макмиллан или кто-либо еще. Я скажу, что это Ллерас Камарго из Колумбии».

Одним из любимчиков Джекки был министр культуры Франции Андре Мальро — интеллектуал, государственный деятель, историк искусств, писатель, принимавший участие в китайской революции, гражданской войне в Испании и сражавшийся в рядах французского сопротивления во время второй мировой войны.

«Он человек эпохи Ренессанса», — говорила Джекки, рассказывая о том, как Мальро, будучи офицером французской армии, был ранен, попал в плен, бежал, а потом стал активным подпольщиком, опять попал в плен, снова бежал и, в конце концов, закончил войну офицером в Эльзасе.

Перед его прибытием в Белый дом она тщательно изучала список гостей, приглашенных к ужину. Заметив, что среди приглашенных пять лауреатов Нобелевской премии, она вычеркнула их имена. «Их присутствие обидит Андре, — рассуждала она, — ибо он заслуживает Нобелевской премии, но ее ему так никогда и не вручили». Позднее она говорила одной подруге, насколько восхищал ее этот человек. «Когда я слушаю его, мне кажется, что я плыву на плоту. Это очень волнующе и захватывающе, но и весьма опасно. Я должна держаться изо всех сил, ибо не понимаю всего того, что он говорит».

К ужасу президента, Джекки развлекала Мальро сплетнями о лидерах иностранных держав, с которыми она встречалась.

Президент слышал, что его жена назвала немецкого канцлера Аденауэра безумцем, как она с презрением отзывалась о королеве Греции Фредерике и говорила, что шах Ирана ведет себя, словно надутый индюк. Затем неожиданно она спросила французского министра: «Вы видели когда-либо, как вашу жену рвет?» Мальро был шокирован. Через несколько лет он посвятил свои «Антимемуары» Джекки.

В Белом доме Джекки вела привилегированную жизнь, полную удовольствий. Будучи женой президента, она стала важной фигурой, известной во всем мире. Ее ценили короли, принцы и императоры. Когда президент Пакистана подарил ей колье с рубинами, бриллиантами и изумрудами стоимостью 100 000 долларов, Кеннеди стал дразнить ее: «Признай, что в жизни первой леди есть свои положительные стороны».

Когда принц Ливии Хассан подарил им подарков на общую сумму 50 000 долларов, президент сказал: «Моя жена обрадуется этим дарам». Но на самом деле на Джекки не произвели впечатления серебряные портсигарницы, золотые браслеты и булавки. Премьер-министр республики Сомали подарил ей черно-белый ковер из шерсти обезьяны, а губернатор Пуэрто-Рико с супругой преподнесли аргентинское пончо девятнадцатого века. Король Хуссейн подарил отделанную перламутром картину, изображавшую сценки из жизни страны.

Жаклин понравилась шкура леопарда, которую ей подарили члены нигерийской миссии, и она была на седьмом небе от счастья, когда император Эфиопии Хайле Селаси преподнес ей шубу из меха леопарда. Встретив этого невысокого лидера с распростертыми объятиями, первая леди проводила его в сад, где примерила эту роскошную шубу стоимостью в 75 000 долларов. Увидев президента, она воскликнула: «О, Джек, посмотри, что он подарил мне. Невероятно. Он подарил это мне!»

«Я удивился, увидев тебя разгуливающей по саду в шубе», — сказал президент, выражая благодарность императору за прекрасный подарок.

«О, я потрясена», — прошептала Джекки императору по-французски.

Король Марокко Хассан навечно очаровал Джекки, подарив ей кафтан белого шелка и огромный пояс, украшенный сотнями крошечных драгоценных камней.

«Я написала ему письмо по-французски на пяти страницах, чтобы поблагодарить за великолепный подарок, — говорила она. — И я навсегда полюбила Аюба за то, он подарил мне Садара, — говорила она о пакистанском президенте, привезшем ей коня. — Скакать на нем буду лишь я одна».

Одним из ее любимых подарков были часы с бриллиантами, которые она получила от мэра Парижа.

Дорогие подарки, так и сыпавшиеся на его жену, ставили президента в двусмысленное положение. Во время президентской кампании он был против того, чтобы его соратники принимали подарки, говоря, что, подобно жене Цезаря, его сторонники должны быть вне подозрений. Он обещал, что все подарки от общественных организаций будут немедленно отправлены в Смитсоновский институт.

Но президент отказался предоставить прессе полный список даров от глав иностранных держав, в особенности это касалось драгоценностей, мехов, редких произведений живописи и восточных ковров, подаренных его жене. В конечном счете она стала самой «одаренной» первой леди в истории США. Ее подарки оценивались в два миллиона долларов. Позднее, в 1966 году, конгресс принял закон о том, что первая семья страны не может принимать подарков, стоимостью выше 100 долларов.

Когда губернатор Пенсильвании прислал семье Кеннеди деревянную подставку для Библии, первая леди предложила сжечь ее в камине. Она отдавала медали, тарелки и небольшие украшения своим секретаршам.

«Они всегда выставляли подарки в комнате для обедов, — вспоминает один из частых посетителей Белого дома, — и я никогда не забуду вечера после посещения премьер-министра Сомали. Джекки тащила нас в комнату, чтобы показать свои подарки — лампу, сделанную из клыка носорога, зажигаемую при помощи страусиного яйца. «Посмотрите на эту ужасную вещь, — сказала она. — Я боюсь включить эту чертову штуковину, так как из яйца может вдруг вылупиться страусенок».

Джекки никогда не владела большим количеством золота и драгоценностей и тайком брала их напрокат у Тиффани, чтобы надевать на балы.

«Я слышала, как президент подкалывал свою жену насчет того, что она собирается взять напрокат драгоценности у всех лучших ювелиров мира, чтобы не оплошать перед шахом Ирана и его женой», — вспоминает Тиш Болдридж. Всех в Белом доме тогда интересовало, как оденется первая леди на ужин в честь четы из Ирана.

Джекки знала, что юная супруга шаха прибудет украшенная бриллиантами и изумрудами величиной с куриное яйцо. Полюбив антикварные бриллиантовые заколки восемнадцатого века, она решила купить себе такую заколку и украсить ею свои волосы. Чтобы заплатить за нее 6160 долларов, она продала кое-какие свои драгоценности, в том числе огромный аквамарин, подаренный ей правительством Бразилии. Она не сказала мужу, что продает государственные дары, зная, что он будет против.

В тот вечер, когда шах Ирана прибыл в Белый дом, президент Кеннеди лицезрел шахиню, украшенную драгоценностями. Потом он посмотрел на свою жену с одной бриллиантовой заколкой в волосах. «Моя жена одержала верх», — ухмыльнулся он.

Видя жен всяких знаменитостей, увешанных драгоценностями, Джекки испытывала чувство неполноценности. Вскоре по дипломатическим каналам распространились слухи, что первая леди готова принимать подарки в виде драгоценных камешков. После этого драгоценности так и посыпались в Белый дом.

Почти 66 глав государств, посетивших Белый дом, преподнесли Джекки дорогие подарки.

Король Марокко Хассан привез золотой меч, украшенный пятьюдесятью бриллиантами. Джекки тотчас же приняла решение удалить бриллианты и заменить их стеклянными камешками. Она приказала своей секретарше заняться этим.

«Джекки попросила меня позвонить в Нью-Йорк и попросить Тома Уолша прибыть в Белый дом, — вспоминает миссис Галахер, объясняя, что первая леди хотела, чтобы он отнес меч ювелиру и пронаблюдал бы за тем, как тот удаляет бриллианты. — Уолш должен был хранить драгоценные камни». Том Уолш прилетел в Вашингтон, чтобы заняться этим делом, но, осмотрев меч, он решил, что бриллианты Саудовской Аравии нелегко будет отделить от меча, и сказал Джекки, что это будет стоить очень дорого.

«Иногда я злюсь сама на себя, думая о том, сколько энергии я трачу на устройство быта в Белом доме, — говорила Джекки. — У нас был такой чудесный дом в Джорджтауне. Вы могли прийти туда вечером и присесть возле зажженного камина. Мы вели мирные беседы и никогда не засиживались допоздна. Я боюсь, что в Белом доме ничего подобного не будет. Дети уже никогда не смогут пообедать с Джеком.

Я поняла, что, когда человек становится президентом, его связи с внешним миром обрываются».

И все же Джек Кеннеди — президент не был изолирован от внешнего мира. С помощью друзей и помощников он жил, как плейбой, в своем административном особняке. «Для Джека Белый дом являлся увеселительным заведением», — вспоминает Джордж Смазерс. Для Джекки этот дом стал чем-то вроде убежища. Впервые она могла регулярно видеть своего мужа. Никогда раньше ей не удавалось проводить так много времени в его обществе». «Бывали дни, когда мы завтракали, обедали и ужинали вместе! — восклицает она. — Я просто не верю в это». Она вспоминала, гуляя по южной площадке Белого дома, что никогда еще не чувствовала себя такой счастливой.

Но Кеннеди нуждался в новых женщинах. Он также сближался с разного рода мужчинами. Например, одно время он был близок со своим другом по колледжу Лемоном Биллингом, который посещал Белый дом каждый уик-энд. «Он запросто заходил в комнату президента, даже когда того не было там», — вспоминает главный дворецкий, который всегда информировал первую леди о приходе этого человека.

«О, мистер Уэст, — говорила Джекки. — Он заходит к нам каждый уик-энд с тех пор, как мы поженились».

Годами она должна была мириться с его сестрами, живя с ними под одной крышей, политическими соратниками мужа. «Я постоянно натыкалась на какого-нибудь политика, курящего сигару». В те дни она не знала, будет ли ее муж ужинать дома вечером или прибудет домой с десятью незваными гостями.

Долгие разлуки, которые ей приходилось выносить во время его путешествий, приносили ей страдания и вносили напряжение в их взаимоотношения. Но с переездом в Белый дом все это кончилось. Ей казалось, что она может забыть семь бурных лет, наполненных политической борьбой, и снять эмоциональное напряжение. «Теперь, когда мы живем в Белом доме, Джек, возможно, расслабится и станет привыкать к семейной жизни».

Но Кеннеди не желал становиться добропорядочным семьянином.

«Когда я спрашивала его, стоит ли Каролине идти на прием, надеть длинное или короткое платье, — вспоминает Джекки, — он просто щелкал пальцами и говорил: «Поступай, как знаешь». Тогда я говорила ему: «Да, но ведь ты мастер принимать решения. Почему же все, кроме меня, извлекают из них пользу?»

Кеннеди все же интересовала одежда его жены. Он настаивал на том, чтобы она никогда не носила платья коричневого цвета или платья в цветочках. Ему это не нравилось. Она также избегала носить одежду бирюзового цвета, считая, что он придает ее лицу болезненно-желтоватый оттенок. Однажды она показала ему коллекцию одежды, присланную Олегом Кассини. «Джекки, — сказал президент. — Тебе следует отослать эту одежду назад. В ней ты похожа на цыганку». Одежда была отправлена назад.

Уважая мнение своего мужа о том, что она должна поддержать производителей женских шляпок, Джекки начала носить шляпы. Однажды, когда из Нью-Йорка прилетел Кеннет, чтобы сделать Джекки прическу, президент вошел в комнату, где парикмахер занимался своим делом. Увидя замысловатую прическу, которую он придумал для первой леди, президент открыл рот от изумления. «Боже мой, — обратился он к парикмахеру. — Неужели вы хотите погубить меня как политика?» Кеннету потребовалось полчаса на то, чтобы изменить прическу. Наконец, президент был удовлетворен.

Джек Кеннеди никогда не был нежным мужем и держался с Джекки отчужденно как в интимной обстановке, так и на людях.

«Только после рождения Каролины он стал проявлять некоторые признаки нежности», — вспоминает Бетти Болдинг. Джек любил подтрунивать над Джекки, дурачиться и баловаться с маленьким Джоном. Джекки тоже с любовью относилась к детям, не обращая внимания на их капризы и разрешая им делать все, что они хотели. Когда куратор Белого дома, Лоррейн Пайерс, шлепнула Каролину за то, что та стала играть с какой-то хрупкой антикварной вещью, Джекки наказала ее и, как только путеводитель по Белому дому был закончен, куратор была уволена. Она с любовью и теплом относилась к своим детям, но так и не смогла найти понимания со своим мужем.

«Они так редко демонстрируют эмоции, разве что смеются вместе, — говорит Бен Брэдли. — Они очень отчуждены друг от друга и ведут себя крайне независимо».

«Джекки проявляла к мужу внимание единственным доступным ей способом, — говорит одна подруга. — Она создала для него семейный очаг в Белом доме и развлекала его, устраивая вечеринки для близких друзей».

«Я хочу, чтобы мой муж мог покидать свой кабинет хотя бы на несколько часов, — говорила Джекки главному дворецкому. — Я хочу, чтобы его окружали незаурядные люди, которые интересовали бы его и отвлекали от политики!»

Во время кризиса в заливе Свиней в апреле 1961 года — в это время Кеннеди совершил самую большую ошибку за все годы своего президентства — Джекки отчаянно пыталась отвлечь его от событий, связанных с неудачной попыткой захватить Кубу. Надеясь провести приятный вечер, во время которого не будет упоминаться неудача, связанная с попыткой свергнуть Фиделя Кастро, она пригласила Пола и Аниту Фей, Бобби и Этель Кеннеди на скромный ужин. Когда подали первое блюдо, мужчины начали говорить о катастрофе, во время которой 1200 кубинских эмигрантов — противников режима Кастро — при помощи ЦРУ пытались захватить побережье Кубы. Джекки пыталась перевести разговор на более веселую тему, но генеральный прокурор и секретарь военно-морского ведомства все задавали и задавали президенту вопросы о 87 кубинцах, погибших во время вторжения, и о пленных, за которых требовали выкуп.

«Больше я никогда не приму рекомендации Верховного командования, не проверив предварительно все сведения», — клялся Кеннеди, жалуясь с горечью в голосе на ложную информацию, которую он получил.

Защищая позицию мужа относительно того, что он отказался от использования авиации в качестве прикрытия, Джекки заметила довольно легкомысленно, что этот чертов Кертес Ламей, командующий военно-воздушными силами, разбомбил бы все подряд, если только ему позволили бы.

В течение вечера президент становился все более серьезным и задумчивым. Вскоре в комнате наступила тишина. После ужина Джекки обратилась к Полу Фею: «Ты знаешь, я надеялась, что у нас будет приятный ужин, но Джек только и говорил про сражение в заливе Свиней».

Джекки очень заботилась о своем свекре, который в семьдесят три года перенес инфаркт в первый год пребывания Кеннеди в Белом доме и остался парализованным до конца своих дней. Хотя старик был прикован к креслу на колесах и не мог говорить, произнося только нечленораздельные фразы, Джекки настояла на том, чтобы его включили в список гостей, приглашенных в Белый дом на обед в честь президента. Она постоянно вытирала рот свекру, не прекращая при этом разговаривать. Она добродушно подтрунивала над ним и болтала о разной ерунде. Она напомнила ему о том, как он заставил сына жениться на ней. В течение ее брака посол был единственным человеком в семье, кто поддерживал ее. Джекки осталась преданной ему до конца его дней.

«Вечеринки, которые устраивали Кеннеди в Белом доме, были замечательны, — вспоминает один из гостей. — Я помню, они однажды хотели свести помощника ДФК по военно-воздушным силам с дочерью друзей Николь Альфан. Николь и ее муж, французский посол, были замечательными людьми и друзьями четы Кеннеди. В тот вечер они давали вечеринку, на которой все говорили по-французски. Разговор шел о разнице между французскими и американскими женщинами. Джек говорил, что француженки более сексуальны, потому что умеют флиртовать. Американки же слишком просты и лишены всякого шарма. Джекки согласилась с мужем. Помню, что президент сказал: «Я не знаю ни одной очаровательной женщины в Вашингтоне». Я полагаю, он поступил опрометчиво, заявляя это в присутствии своей жены, но таков уж был Джек. Когда я спросил его, почему он считает француженок такими возбуждающими, он ответил, что они каким-то образом умеют воздействовать на мужчин. Американки же, по его словам, не любят мужчин».

Во время ракетного кризиса с Россией в октябре 1962 года Джекки изо всех сил пыталась отвлечь мужа от его проблем. В тот вечер, когда президент выступил по телевидению, информируя нацию о том, что Советы размещают на Кубе ракетные установки, Джекки устроила в его честь ужин в Белом доме. В то время как вся страна со страхом ожидала начала войны с Советами, первая леди приглашала своих гостей послушать игру на пианино. «Она изо всех сил старалась развеселить гостей, чтобы президент хоть на время мог забыть о кризисе», — вспоминает один из приглашенных на вечеринку.

«Когда все гости, за исключением ее сестры, ушли, миссис Кеннеди в полном изнеможении села у пианино, надеясь вопреки всему, что президент хоть немного поразвлекся», — вспоминает Робин Дуглас-Хоум.

«Такая взрослая и умная женщина, как Джекки вела себя наивно и инфантильно, но так она понимала свою роль жены президента, — говорит одна ее подруга. — Она считала, что должна отвлекать и развлекать своего мужа, чтобы он забывал на время о политических проблемах».

«Мы никогда не говорили с мужем о серьезных вещах, — говорила она. — Он никогда не говорил мне о Женевской конвенции или переговорах в Кашмире. Он желал меня как жену и редко говорил дома о своих проблемах — может быть, пару раз он упомянул самые серьезные из них», — признавалась Джекки.

Кеннеди, который никогда не относился к женщинам как к равным, обращался со своей женой, словно с ребенком. Иногда его раздражало ее спокойствие. Однажды, когда Кеннеди ждал, что его сфотографируют, Джекки набросила ему на шею венок цветов, как на лошадь, победившую на скачках. По словам фотографа, президент крикнул на жену: «Черт возьми, Джекки, сними с меня этот венок и не глупи. Я не могу фотографироваться в таком виде». Джекки, которая слегка опьянела от шампанского, просто строила ему рожицы.

«Джек вовсю наслаждался своим президентством и в отличие от Джекки, которая никак не могла приспособиться к жизни в новых условиях, никогда не скучал в Белом доме, — вспоминал один из друзей президента. — Когда она закончила реставрационный проект и затосковала, он предложил ей отправиться в Индию или Пакистан вместе с ее сестрой».

Ее сестра Ли, которая тогда жила в Лондоне со вторым мужем, Станиславом Радзивиллом, стала самой близкой подругой Джекки и ее компаньонкой. Они регулярно разговаривали по спутниковому телефону, Ли часто навещала Джекки в Вашингтоне и сопровождала ее в поездках за границу.

«Отношения между сестрами были очень близкими, потому что их мужья ладили между собой, — объясняет один друг. — Кеннеди постоянно называл Стаса настоящим аристократом. «Он настоящий польский князь», — любил повторять он. Стас сам сколотил свое состояние и стал миллионером, за что и уважал его Кеннеди. Он любил людей, которые самостоятельно делали большие деньги. Кроме того, будучи богатым человеком, Стас также отличался неким шармом, щедростью и добросердечностью. Циник по отношению к женщинам, он нашел союзника в лице Кеннеди.

Джекки также обожала своего сорокашестилетнего родственника. Станислав Радзивилл во многом напоминал ей отца. Хотя польский дворянин и не отличался красотой, которой славился Черный Джек, он обладал тем же европейским шармом и чувством юмора. «Он говорит ужасные вещи, — восклицала Джекки. — Мне нравится, что он такой порочный!»

Одной из самых грандиозных вечеринок, устроенных первой леди, был обед с танцами в честь четы Радзивиллов. Не доверяя кухне Белого дома, Жаклин заказала еду из самого лучшего французского ресторана в Вашингтоне. На вечеринку она пригласила известнейших в стране людей включая Роберта Макнамару, министра обороны. Джекки настояла на том, чтобы оркестр Лестера Ланина играл до утра без перерывов. «Скажите ему, чтобы они играли не останавливаясь», — сказала она.

Президент Кеннеди обещал своим родственникам королевский прием в Вашингтоне. Разочарованный тем, что они не смогли посетить церемонию приведения к присяге, он дважды звонил им в Лондон во время инаугурации, сообщая, как он скучает по ним. Он был особенно благодарен Стасу за то, что тот обеспечил ему поддержку американцев польского происхождения.

Американские поляки признавали его как влиятельного человека. Покинув Польшу в начале войны, Радзивилл сражался в подполье в Европе, а затем обосновался в Лондоне, став британским подданным и отказавшись от своего титула. Хотя официально Станислав перестал быть аристократом, он настаивал на своих дворянских привилегиях, а его молодая жена вела себя, как княгиня. Когда ее спросили, как к ней следует обращаться, она ответила: «О, княгиня Ли Радзивилл. Такое обращение меня устроит. При рождении меня назвали Каролин Ли Бувье, но меня всегда называли просто Ли, и это мне надоело».

Когда президент Кеннеди и первая леди посетили Радзивиллов в Лондоне, они получили приглашение от королевы Елизаветы и принца Филиппа поужинать в Букингемском дворце. В списки приглашенных ко двору Радзивиллы значились как князь и княгиня, хотя королева и не давала им права использовать иностранный титул в Англии. Кеннеди, как большинство демократов-американцев, очень гордились тем, что в их семье есть княгиня, так что королева в тот вечер пошла им навстречу.

В Лондоне Станислав Радзивилл занимался бизнесом и основал строительную фирму, которая стала процветать в послевоенное время. Он стал одним из самых богатых людей в Англии. Кроме большого особняка в георгианском стиле, находящегося неподалеку от Букингемского дворца, он владел еще апартаментами из двенадцати комнат на Пятой авеню в Нью-Йорке, загородным поместьем с 49 акрами земли под Хенли на Темзе, где имелись конюшни и огромный плавательный бассейн, а также вил\ой в Греции.

Когда Ли развелась с Майклом Кэнфилдом, чтобы выйти замуж за Стаса, этот брак не был признан церковью. Радзивилл женился в третий раз. Его первый брак был аннулирован Ватиканом, его второй гражданский брак кончился разводом, который не был признан церковью. Ли поговорила с Джоном Кеннеди, и тот обещал все устроить, как только станет президентом. Кеннеди лично обсудил это дело с представителем Ватикана, живущим в Вашингтоне, и договорился с адвокатами, готовыми выступить в защиту Ли в Риме. Ли подала в ватиканский суд. Она утверждала, что Майкл Кэнфилд являлся импотентом, и она не могла иметь от него детей. В глазах церкви это явилось существенной причиной для того, чтобы аннулировать брак.

Когда Джекки и Ли решили посетить Индию и Пакистан, Кеннеди стал настаивать на том, чтобы по пути они заехали в Рим и добились бы аудиенции у Папы. «Вам следует доказать Его Святейшеству, что вы добропорядочные католички», — сказал он им полушутя. Несмотря на долю иронии, содержавшейся его словах, Кеннеди верил, что первая леди может помочь Ли. Политически было важно, чтобы брак Ли был признан церковью. Он организовал сестрам беседу с кардиналом Чиконнани, госсекретарем Ватикана.

«С Ватиканом непросто было иметь дело, — утверждает один из родственников Очинклоссов. — Ли клялась, что ее брак, длившийся шесть лет, оказался бесплодным. Она начала спать со Стасом в то время, когда еще была замужем за Майклом, а через шесть с половиной месяцев у нее родился ребенок. И Ли хотела стать княгиней. Все очень просто. А так как Джон Кеннеди, ее родственник, являлся первым президентом-католиком в истории США, ей удалось аннулировать свой первый брак».

Расторжение этого брака, на которое церковь дала разрешение в 1964 году, обошлось в 50 000 долларов. Позднее Ли объяснила, почему она пошла на это.

«Это было очень важно для Стаса и его отца, — говорила она. — И это было важно для детей».

Находясь в центре мирового внимания так же, как и ее сестра, Ли страдала не меньше Жаклин, получая от славы также и удовольствие. Хотя она и пользовалась знаками внимания как сестра первой леди, все же ей отводилась только вторая роль. «Фактически они должны были бы поменяться ролями, — говорит один из друзей. — Джекки была бы более счастлива замужем за кем-то вроде Стаса и живя тихой жизнью, в окружении роскоши и детей, в то время как Ли дала бы все на свете, чтобы стать первой леди и быть в центре событий. Все это проявилось во время путешествия в Индию и Пакистан. Ли постоянно находилась на втором плане, в то время как к Джекки относились, будто она была королевой. Однако Джекки не смогла бы путешествовать без Ли. Она нуждалась в ней, потому что та поддерживала ее морально.

Джекки трижды откладывала поездку, прежде чем набралась мужества для того, чтобы отправиться в путешествие. «Я чуть не заболела перед самым отъездом, думая о том, что не смогу путешествовать, — говорила она. — Джек всегда гордится мною, когда я предпринимаю нечто подобное, но я не терплю быть на виду у людей. Мне хотелось бы держаться в тени и быть хорошей супругой и матерью».

Надев пальто из шкуры леопарда стоимостью в 75 000 долларов, первая леди отправилась в путешествие в сопровождении своей сестры, парикмахера, горничной, пресс-секретаря, своего любимого агента тайной полиции, Клинта Хилла, двадцати четырех охранников и с шестьюдесятью четырьмя чемоданами. Проделав 16 000 миль за 20 дней, сестры Бувье остановились в Риме для личной аудиенции с Папой Иоанном XXIII. Они насладились видом Тадж Махала при лунном свете, посетили розовый город Джайпур, любовались Шалимарскими садами в Лахоре. Они ездили на слонах в Индии и на верблюдах в Пакистане. Они наблюдали за поединком между коброй и мангустом. Они плыли вниз по священной реке Ганг, наблюдая за пилигримами-индусами и буйволами, сидящими в грязи. Княгиня повсюду сопровождала первую леди. Она видела, как слуги, одетые в алые и золотые одежды, несли над Джекки зонты из белого шелка, чтобы защитить ее от палящего солнца. Она видела, как на самолете привозят хлеб из Бейрута лишь потому, что Джекки любила сэндвичи с сыром на завтрак. Группа телохранителей постоянно сопровождала первую леди, равно как и множество фотографов. На вопрос одного репортера Ли ответила тихим голосом: «Я стесняюсь говорить о себе, так как верю, что человек должен достичь чего-то, прежде чем давать интервью. Кому интересно знать что-то обо мне, когда существует так много замечательных людей? Я еще ничего не совершила в своей жизни». Она видела, как Джекки возложила венок из белых роз на могилу Ганди. Она ехала в конце кавалькады, в то время как Джекки восседала в первом лимузине, усыпанном лепестками роз.

«Ли вела себя замечательно, — говорила Джекки после путешествия. — Хотя мы часто ездили вместе, я и тогда находилась в головной автомашине с наиболее интересными личностями, а Ли ехала сзади, где-то в пятой машине. Иногда я просто не могла найти ее. Я так гордилась ею — часто мы веселились, вспоминая всякие смешные вещи, случившиеся в течение дня. Мы никогда не ссорились».

Но как ни близки друг с дружкой были сестры, между ними существовал дух соперничества. В письме к Легации Мовинкель, которая подыскивала ей одежду в Париже, Джекки говорит: «Так мило с твоей стороны, что ты написала мне длинное письмо об этой божественной одежде… Более всего я благодарна тебе за то, что ты сообщила мне об этом еще до того, как об одежде узнала Ли. Пожалуйста, поступай таким же образом и впредь: теперь, когда она знает, что ты моя «разведчица», она попытается выуживать информацию из тебя. Этой осенью сообщи мне первой о самых модных вещах».

Одежда играла первостепенную роль в жизни Джекки. Ли всегда находилась в списке особенно модно одевающихся дам, и многие считали ее более модной, чем Джекки. Но сама она так не думала, полагая, что ей далеко до сестры. Находясь в Вашингтоне и собираясь сопровождать Джекки в Капитолий, где президент должен был выступить с речью, она провела несколько часов в Королевской комнате, готовясь к визиту. Когда она вышла из нее, одна из секретарш заметила, что она чудесно выглядит.

«О, мне вовсе так не кажется, — сказала она. — Чудесно выглядит Джекки в своей норковой шубке. А на меня просто никто не обратит внимания».

Но иногда маленькая шикарная княгиня все же требовала, чтобы на нее обращали внимание. Когда к ней обратились с предложением попозировать для журнала «Маккол», она отправилась в Париж, чтобы выбрать для себя самую модную одежду. Она устроила скандал, пытаясь войти в дом моделей Хьюберта Живанши, но ей отказали в этом, сославшись на то, что она официально считается представительницей прессы, а репортеры допускаются в дом моделей только во время демонстрации мод. «Мистер Живанши пытается сделать себе рекламу, — фыркнула Ли. — Но теперь это уже не играет никакой роли. Я уже сколько месяцев не покупала у него одежду. Я ношу одежду от Ива Сен-Лорана».

Выросшие в снобистской семье Очинклоссов и будучи посторонними в ней, две «никому не нужные» девочки держались друг дружки, эмоционально поддерживая одна другую. «Мы обе любили нашего отца, — говорит Ли. — Наши родители развелись, и отец уже больше никогда не женился. Мы были всем для него. Он был одиноким человеком, и мы каждое лето проводили у него каникулы. Он был очень красивый мужчина и придумывал всякие развлечения. Все эти детские воспоминания еще живы во мне».

Развод оставил незаживающие раны в душах обеих девочек. Особенно переживала Джекки, возлагая вину на свою мать. Ли считала так же, хотя и была любимицей матери. «Их мать стала испытывать к ним нежность только после того, как Джекки стала первой леди, а Ли княгиней, — говорит Пол Матиас, близкий друг семьи. — Они с уважением относились к ней и вели себя по отношению к ней безупречно. В глубине души они испытывали горькие чувства, но не показывали миру свою скорбь. Они лояльны к миссис Очинклосс, но не проявляют к ней признаков привязанности. Джекки и Ли скрывают свои чувства. Их мать не может делать этого».

Обладая привилегией быть матерью первой леди, Джейнет Очинклосс часто посещала Белый дом, чтобы повидать своих детей и внуков. «Всякий раз, когда приезжает, мать начинает поучать меня, как мне одеваться и что мне нужно носить», — жаловалась Джекки сестре. «Я знаю, — говорила Ли. — А ты говори ей: да, мама, да, мама, да, мама».

Временами миссис Очинклосс пыталась пересылать записки через секретаршу Джекки. «Однажды она попросила меня посоветовать Джекки, какое платье ей следует надеть, — вспоминает миссис Галахэр. — Это случилось после того, как она и Джекки ходили на чай в посольство. Миссис Очинклосс очень огорчилась из-за того, что ее дочь надела слишком короткое платье. Она сказала, что, когда Джекки согнулась, чтобы достать что-то, были видны ее подвязки. «Попробуйте посоветовать ей, чтобы она носила более длинные платья». Но при всем уважении к миссис Очинклосс я не могла собраться с духом, чтобы сказать Джекки об этом».

В детстве Джекки и Ли всегда объединялись вместе против матери, поддерживая отца. «Они считали меня ведьмой, потому что я не баловала их так, как баловал их он, — говорила миссис Очинклосс. — Мне приходилось воспитывать их и учить манерам».

«Джекки и Ли вели с матерью настоящую войну, — вспоминает одна их подруга. — Ли была на стороне Джекки против миссис Очинклосс, и они практически неделями не разговаривали. Затем Ли обнаружила, что Джекки тайком помирилась с матерью, не сказав об этом самой Ли, и это взбесило ее. После этого Джекки и Ли некоторое время дулись одна на другую».

Несмотря на свои ссоры, сестры поддерживали между собой очень хорошие отношения. «Я уверен, что единственной женщиной, с которой Джекки бывает счастлива, это Ли», — говорит Робин Дуглас-Хоум.

Кеннеди тоже обожал энергичную сестру своей жены и часто обращал на нее внимание своих друзей: «Посмотрите на нее. Какой характер».

К неудовольствию Джекки, Ли с нежностью относилась к Кеннеди. Их соперничество в детском возрасте продолжилось и тогда, когда они стали взрослыми, а их любовь к отцу трансформировалась в любовь к своим мужьям. Обеим сестрам нравился определенный тип мужчин. Сначала это был Черный Джек Бувье. Затем Джек Кеннеди и Станислав Радзивилл. Позднее таким мужчиной станет греческий кораблестроитель по имени Аристотель Сократ Онассис.

Глава тринадцатая

«Я удаляюсь от дел, — писала Джекки в памятной записке своему секретарю по социальным вопросам в январе 1963 года. — Я занималась общественными делами все время, став первой леди, а теперь я хочу посвятить себя детям. Я хочу, чтобы вы избавили меня от всякого рода встреч, будь то с поэтом за чашкой кофе или с королем за рюмкой ликера. Я больше не желаю иметь ничего общего с художественными галереями, разве что в крайних случаях, когда это совершенно необходимо».

Первая леди должна была родить своего третьего ребенка той осенью и решила никому не говорить о своей беременности до апреля, когда Белый дом сделает официальное заявление по этому поводу.

«Не знаю, удастся ли мне сохранить это в тайне на такой срок, — говорила она президенту. — Я интуитивно чувствую, когда какая-то женщина беременна, и, мне кажется, не одна я обладаю такой способностью».

«Никто не догадается, если только ты не растолстеешь», — сказал он.

«После рождения ребенка я собираюсь несколько лет просто бездельничать».

Неутомимая сочинительница откровенных писем и записок, Джекки продолжала наполнять Белый дом своей писаниной, исполненной детским почерком. Однажды объектом ее гнева стал Вон Мидер, который на короткое время прославился как отличный имитатор семьи Кеннеди. Президент был польщен, ему понравилось представление. Особенно забавлял его эпизод, когда Мидер подражал ему самому, готовящемуся ко сну: «Спокойной ночи, Джекки, спокойной ночи, Бобби, спокойной ночи, Этель, спокойной ночи, Тедди, спокойной ночи, Каролина, спокойной ночи, маленький Джон». Джекки не находила это смешным.

Посмотрев выступление комика по телевизору, она написала короткую записку Памеле Турнур: «ДФК сказал, что не против, если вы позвоните Мидеру и скажете ему, что миссис Кеннеди считает дурным вкусом зарабатывать на детях. Пусть уж он хоть не называет их Джон и Каролина.

Скажите ему, что мне наплевать на то, что он говорит о нас, но мне не нравится его желание делать деньги на детях, и в этом плане я считаю его негодяем».

Стараясь изо всех сил сохранить престиж Белого дома, первая леди писала экономке, Энн Линкольн: «ДФК увидел президентскую печать на пачке сигарет «ЛМ». Это ему не понравилось. Немедленно положите этому конец. Сама я курю «Салем», и, мне кажется, нужно быть весьма храбрыми людьми, чтобы помещать президентскую печать на пачку».

К памятным запискам Джекки относились как к президентским директивам, и ее помощники тотчас выполняли все указания. В бытность первой леди она окружила себя женщинами своего класса, которых интересовали французские антикварные вещи, модная одежда и отличная еда. Все они учились в заведении мисс Портер в Фармингтоне, штат Коннектикут, или знали ее по Вассару. Все, кроме Летиции Болдбридж, угождали ее причудам.

Вначале Джекки полностью полагалась на свою секретаршу, занимающуюся вопросами социальной жизни в Белом доме и официальной частью. Летиция составляла меню из изысканной французской еды, планировала развлечения во время государственных приемов, приглашала музыкантов, поэтов, актеров и танцоров. Она придавала значимость государственным обедам, приглашая на них самых известных людей в Вашингтоне. «Роскошные вечера в Белом доме организовывала Летиция Болдбридж», — говорил главный дворецкий.

Летиция также организовывала поездки Жаклин Кеннеди, иногда проводя за рубежом по нескольку недель, чтобы подготовить номера в гостиницах, договориться о встречах и экскурсиях. Желая создать имидж Джекки как первой леди, Летиция предложила организовать ужин для лауреатов Нобелевской премии и благотворительный концерт для детей дипломатического корпуса, где она была бы хозяйкой. Она также настаивала на том, чтобы жена президента время от времени показывалась на публике. «Вам необходимо делать это», — повторяла она. Жалуясь главному дворецкому, Джекки говорила: «Мистер Уэст, я не должна делать ничего подобного». Главный дворецкий соглашался с ней.

Джекки в частном порядке жаловалась на то, что Летиция слишком много на себя берет, однако публично она признавала большой вклад, который внесла ее старая подруга. Вернувшись из необычной поездки по Индии и Пакистану, она сообщила одному журналисту: «Вы знаете, Летиция следовала впереди нас и подготавливала все к нашему приезду. Когда мы прибывали на место, все уже было в полном порядке, каждому вручался соответствующий подарок и так далее. Если она когда-нибудь покинет Белый дом, я уйду из него тоже!»

«Как только я прочитала об этом в «Сатердей ивнинг пост», я поняла, что дни Летиции сочтены, — смеется одна из подруг. — Джекки так противоречива — сегодня она относится к вам с любовью, а завтра без всякой причины отвергает вас». К сожалению, Летиции пришлось испытать на себе характер Джекки.

Разрыв начался, когда энергичная секретарша стала настаивать на том, чтобы первая леди вела более активную общественную жизнь. Потом Джекки узнала, что Летиция систематически уничтожает ее памятные записки. Вот тогда-то она и пожаловалась президенту, настаивая на том, чтобы он изыскал какой-нибудь дипломатический способ избавления от Летиции, так, чтобы она могла нанять на ее место Нэнси Такерман. Мисс Такерман была лучшей подругой Джекки в школе мисс Портер.

«Такки идеально подойдет мне, — говорила Джекки. — Летиция предъявляет ко мне слишком много требований, а с рождением ребенка я не смогу делать того, чего она хочет от меня!»

Президент, который также имел трения с мисс Болдридж, понимал свою жену. На официальном приеме, случившемся в Белом доме в воскресенье, Летиция распорядилась подать крепкие алкогольные напитки — что было запрещено со времен Эйзенхауэра. В газетах появились заметки под кричащими заголовками: «Алкоголь в воскресный день в Белом доме запрещен», «Никогда больше не появлюсь в воскресенье в доме ДФК», — говорит конгрессмен-баптист».

Кеннеди хотел тотчас же уволить ее. «Он взбесился и имел на то все основания», — сказала позднее Тиш.

Впоследствии президент подыскал ей работу в Чикаго в одной из фирм посла Кеннеди. Летицию деликатно уведомили о ее новом назначении, и, не имея другого выбора, она согласилась. Когда было решено, что она покинет Белый дом в мае, Джекки почувствовала облегчение.

Она обратилась к Тиш с новой директивой: «Пожалуйста, сохраните все мои записки, написанные моей рукой или под мою диктовку. Я опечалена тем, что вы уничтожили много интересных записок, где я писала о Маунт Вернон и о встречах с замечательными людьми».

Обычно Джекки выражала свои мысли в памятных записках, редко выступая публично. Однажды она охарактеризовала «Дочерей американской революции» как старых и одиноких женщин, и это появилось в печати. Заголовки гласили: «Первая леди называет «Дочерей американской революции» старыми кошелками», «Джекки говорит, что «Дочерям американской революции» пора на свалку».

Президент побелел от злобы, когда увидел эти заголовки.

«Боже, — простонал он. — Мне придется заставить замолчать первую леди».

«Боюсь, твоя жена говорит то, что думает», — рассмеялся их старый друг Билл Уолтон.

Джекки обвораживала своих друзей чувством юмора. «Это было ее замечательной чертой», — говорит один из друзей. Тони Брэдли бьется в конвульсиях от смеха, вспоминая, как первая леди выступила в роли матери-наблюдательницы в детской школе, где училась Каролина, на третьем этаже Белого дома. «Ее напугало то обстоятельство, что ей пришлось помогать мальчикам ходить в туалет. Ее особенно испугал один мальчик, который, по ее словам, вовсе не имел письки».

Рене Карпентер, красивая жена астронавта Скотта Карпентера, стала любимицей семьи Кеннеди и часто посещала Белый дом, общаясь с детьми. Она вспоминает, что Джекки была озабочена маленьким Джоном. Рене как-то раз заметила, что его няня, Мод Шоу, слишком балует его. «Боюсь, что он вырастет неженкой», — сказала она. Джекки очень любила своих детей. Ей казалось, что Этель, которая постоянно была беременной, рожает детей, подобно кроликам, и это казалось ей ужасным.

Джекки особенно радовалась игровой школе, в которой обучалась Каролина. Готовясь к прибытию шаха Ирана и его юной невесты, она пообещала детям, что приведет к ним наверх иранскую королеву.

«Она наняла детям учителя танцев, — вспоминает одна из матерей, — и малыши учились танцевать всю неделю. Джекки предложила ребятам нарисовать картинки для шахини, которые та смогла бы показать своему ребенку. Она выстроила весь класс, чтобы мальчики поклонились Шабану, а девочки сделали бы реверанс.

Дети были очень взволнованы, ожидая встречи с настоящей королевой, но, когда Джекки появилась с женой шаха, одетой в обычную одежду, они забыли о поклонах и реверансах и просто смотрели на нее в упор. «Вы не настоящая королева, — закричали они. — Где ваша корона?» Джекки пыталась объяснить им, что в двадцатом веке королевы одеваются иначе, но дети уже потеряли интерес к шахине. Они считали, что их обманули».

Джекки изо всех сил старалась дать детям хорошее воспитание и часто приходила в отчаяние. Когда посол Кеннеди перенес инфаркт и его парализовало, он мог произносить лишь бессмысленные словосочетания дребезжащим голосом. Все это напугало Каролину, которая не могла понять, почему дедушка издает непонятные звуки и передвигается в кресле на колесах. Не желая объяснять ребенку суровую суть вещей, Джекки сказала, что он плохо себя чувствует и поэтому передвигается в кресле на колесах, а голос его звучит так странно потому, что у него ларингит. На следующий день Каролина сообщила своим одноклассникам: «Мой дедушка заболел, у него ангина».

Ожидая рождения третьего ребенка, Джекки посвящала все больше и больше времени Каролине и Джону. Часто, беря их с собой на пикник или в луна-парк, она надевала парик, чтобы ее не узнали представители прессы. Зимой она заказала старомодную карету, запряженную тройкой лошадей, чтобы дети могли прокатиться в ней возле Белого дома. Ее возмущению не было предела, когда она увидела фотографов. Она постоянно негодовала по этому поводу, полагая, что не сможет правильно воспитать детей, если на них все время будут направлены объективы фотоаппаратов. В день Холлвина она достала маску и тайком отвела детей в Джорджтаун, где они могли ходить по домам и просить сладости.

Однажды, когда она увидела, что какая-то журналистка сфотографировала Каролину, она стала умолять эту женщину не публиковать фотографию в журнале. Журналистка согласилась, и Джекки была весьма благодарна ей за это.

Во время беременности Джекки отложила все официальные дела и настояла на том, чтобы фотографы не снимали ее в одежде, которую носят беременные женщины. «Это проявление неуважения и вторжение в мою личную жизнь», — говорила она.

Когда в Белом доме объявили о рождении ребенка — впервые за 63 года ребенок президента родился в официальной резиденции — поток поздравлений обрушился на семью Кеннеди.

Криво улыбаясь, Кеннеди заметил: «Теперь у Джекки будет настоящая причина не принимать участие в общественных делах». Первую леди засыпали письмами и поздравлениями. В ответ на поздравление Росуэлла Гилпатрика, тогдашнего заместителя министра обороны, она писала:

«Вы поступили очень умно, написав мне о ребенке. Я так счастлива и благодарю вас за то, что вы нашли время, чтобы поздравить меня. Теперь, когда мне не нужно будет ходить на все эти официальные завтраки, я постараюсь найти время, чтобы прийти к вам и Мадлен и позавтракать с вами в мае или июне».

Мадлен, третья жена Гилпатрика, презирала легкомысленную первую леди. Она чувствовала, что ее пятидесятисемилетний муж уделяет жене президента больше внимания, чем следует. Вследствие этого Джекки, которая не скрывала того, что ей нравится Гилпатрик, так и не получила приглашения на завтрак от его жены.

Вместо этого она пригласила позавтракать его вместе с ней, и они провели весь день в Кэмп-Дэвиде, в то время как президент находился на западном побережье, проверяя военные объекты. Джекки была на седьмом месяце беременности, а Гилпатрик, который ушел в отставку, готовился к возвращению в Нью-Йорк, где собирался заняться юриспруденцией. Тридцатитрехлетняя первая леди наслаждалась временем, проведенным с Гилпатриком. Через несколько дней она написала ему длинное письмо, благодаря его за все.

«Я наслаждалась тем днем, который мы провели в Мэриленде, — писала она. — Потом в течение недели я чувствовала себя самым счастливым человеком на свете. Сегодня четверг, но я знаю, что очарование продлится до завтрашнего дня…

Прошлым вечером у нас на ужине были люди, которые участвовали в прощальной вечеринке в вашу честь у Андерсонов. Не могу смириться с тем, что вы уезжаете…

Мне жаль того человека, который придет вам на смену. Кто бы он ни был, я никогда по-настоящему не полюблю его. Никто не обладает такой силой и добротой, какой обладаете вы.

Но больше всего мне жаль нас самих. В этом странном городе, где люди то появляются, то стремительно куда-то исчезают, вы привыкаете к этой частой смене лиц. Так что, когда вы испытываете пустоту после того, как кто-то уезжает навсегда, то этот человек должен гордиться этим, хотя вы не тот человек, который стал бы этим гордиться.

Я знаю, что в конце концов вы сбрежете умиротворение, но я также знаю, что вам потребуется некоторое время для адаптации. Я желаю вам всего наилучшего. Пожалуйста, дорогой Рос, знайте, что я всегда буду желать вам только добра. Спасибо. Джекки».

Кеннеди никогда не мог понять привязанности своей жены к лысеющему Гилпатрику или Роберту Макнамаре. Он любил обоих мужчин, считал их весьма умными, но вовсе не находил их красивыми. «Я думаю, такие мужчины олицетворяют для тебя твоего отца», — подтрунивал он над ней. Он говорил об этом за ужином с одной парой, после того как Джекки вновь сказала, что считает Росуэлла Гилпатрика одним из самых очаровательных мужчин в Вашингтоне. «Мужчины просто не понимают, что такое сексуальность, — говорила она. Видя растерянные выражения лиц обоих мужчин, она начала смеяться. — Посмотрите на них. Они похожи на собак, у которых только что отобрали тарелку с едой». Позднее она говорила: «Я думаю, что мужчины старше шестидесяти лет гораздо привлекательней молодых людей. Например, генерал Максвел Тейлор строен и выглядит отлично, в то время как одноклассники Джека растолстели, и на них просто тошно смотреть. Генералу Максвелу за шестьдесят, но он играет в теннис и строен как кипарис».

Джекки провела лето в Хианнис Порт, отдыхая там вместе с детьми, а президент совершал государственные поездки в Англию и Германию, а потом съездил на родину предков в Ирландию. Джекки постоянно поддерживала связь с Белым домом, составляя расписание мероприятий на осень и заказывая новую одежду у Олега Кассини. Она подобрала рождественские открытки и все подарки, которые собирались дарить она и президент. Она сообщила Эвелин Линкольн и Тому Уолшу, что хотела бы получить от своего мужа шиншилловые покрывала стоимостью 4000 долларов. «Я знаю, что это очень дорогой подарок, но, возможно, они купят его в складчину, — предположила она. — Если же у них не получится шиншилла, пусть купят покрывало из белого меха».

Утром 7 августа она повезла детей покататься верхом на лошадях в Остервилль, находящийся на расстоянии нескольких миль от Хианнис Порт. Вернувшись домой, она почувствовала, что у нее начинаются родовые схватки, и вызвала врача, Джона Уолша, который проводил отпуск поблизости. Он вызвал вертолет и сообщил в военный госпиталь базы военно-воздушных сил в Отисе, что миссис Кеннеди немедленно прибудет туда. Это были преждевременные роды.

«Доктор Уолш, вы должны вовремя доставить меня в госпиталь, — умоляла его Джекки. — Поторопитесь, пожалуйста! Я не хочу, чтобы с ребенком что-то случилось. Этот ребенок не должен родиться мертвым».

Когда Джекки поместили в открытый автомобиль, личный врач президента появился в дверях. «Миссис Кеннеди, вы хотите, чтобы я позвонил президенту?» — спросил доктор Дженет Трэвел.

«Нет, — крикнула Джекки из автомобиля. — Не звоните ему».

Как только машина скрылась из виду, доктор Трэвел позвонил в Белый дом и сообщил президенту, что его жена находится на пути в военный госпиталь.

В 12 часов 52 минуты, через час после того как Джекки сделали кесарево сечение, в госпитале было объявлено, что миссис Джон Ф. Кеннеди родила мальчика весом в четыре фунта. Мальчик, который родился на пять недель раньше срока, был окрещен и получил имя Патрик Бувье Кеннеди в честь своего деда — Черного Джека Бувье.

Когда прибыл президент, ему сообщили, что его жена уже практически оправилась после родов, но у ребенка проблемы с дыханием. Он немедленно посоветовался с врачами, которые порекомендовали перевести младенца в детскую больницу Бостона, где имелось специальное оборудование для лечения респираторных заболеваний, которые часто встречаются у недоношенных детей. Проведя несколько минут с Джекки, он вновь обратился к врачам. Позднее он с гордостью нес ребенка на руках в отдельную палату миссис Кеннеди. В тот же вечер он сопровождал, младенца в скорой помощи, которая везла его в Бостон. На следующий день он четыре раза посещал госпиталь, чтобы справиться о здоровье сына. В ту ночь он спал на свободной койке возле Патрика. Младенец не перенес нагрузку на сердце, впал в кому и умер на следующий день.

Президент был безутешен. «Он отчаянно боролся за жизнь, — сказал он дрожащим голосом. Это был красивый мальчик». Затем удрученный отец расплакался. «По-видимому, этот человек, который редко проявлял эмоции, действительно очень страдал», — заметил кардинал Кушинг.

Совершив полет на базу в Отисе, президент сообщил печальную новость своей жене, обнял ее и разрыдался. «О, Джек, о, Джек, — рыдала она. — Я не перенесу этого, если потеряю тебя».

«Я знаю, знаю», — шептал он.

«Я впервые видела его плачущим, — говорила она позднее подруге. — Он был безутешен. Я думаю, Джек перенес потерю даже хуже, чем я. Хотя он никогда не говорил мне об этом, я знаю, что он хотел второго мальчика».

В тот же день президент привез в госпиталь Каролину повидаться с матерью. Пятилетняя девочка с косичками была одета в теннисные туфельки и держала в руках букет цветов. Джекки обняла свою первую дочку и осыпала ее поцелуями. Она умоляла мужа, чтобы он привез и маленького Джона.

Вечером на вертолетах прибыли Джейнет и Хью Очинклоссы, а также их дети, Джанет и Джэми. Ли Радзивилл прервала свой отдых в Греции и прилетела в Массачусетс, чтобы быть рядом с сестрой. Вместе они полетели в Бостон на похоронную мессу, которую служил кардинал Кушинг, появившийся не в черном, а в белом облачении.

Джекки провела то утро в одиночестве в своей палате. Хотя и не посетила похороны, она настояла на том, чтобы гробик сына был покрыт цветами точно так же, как гроб ее отца. После мессы президент взял крошечный гробик на руки и положил туда медаль св. Кристофора, подаренную ему Джекки во время бракосочетания. Ребенка похоронили на Холирудском кладбище в Бруклине, неподалеку от того места, где родился президент. Кеннеди прикоснулся к гробу, когда его опускали в землю. «Прощай», — прошептал он, едва сдерживая слезы.

«Дорогой Джек, пойдемте, — сказал кардинал Кушинг. — Тут уж ничего не поделаешь».

В расстройстве чувств президент полетел в Кейп, чтобы утешить жену. Джекки оставалась в постели в течение семи дней, а затем до конца лета отдыхала в Хианнис Порт. Покидая госпиталь, она поблагодарила сестер. «Вы были так добры ко мне. Я обязательно приеду сюда через год рожать следующего ребенка. Так что будьте готовы».

Впервые за всю свою жизнь президент стоял возле жены, с любовью держа ее за руку. А потом повел к автомобилю.

Глава четырнадцатая

«Джекки так страдает, — говорил президент. — Она очень хотела иметь еще одного ребенка. Мы так радовались, когда родились Каролина и маленький Джон. Было бы неплохо иметь еще одного сына».

Боясь, что жена впадет в депрессию, Кеннеди старался прилетать в Кейп каждый уик-энд после смерти Патрика. И все-таки он находил время для других женщин. 24-го сентября он начал путешествие по стране и взял с собой Мэри Мейер. Они отправились в Милфорд, штат Пенсильвания. Эта поездка имела целью приобретение правительством особняка, принадлежащего кузену Мэри, сыну покойного губернатора. «Вообще-то присутствия президента там не требовалось», — признает Бен Брэдли, близкий родственник миссис Мейер. Но Кеннеди не мог побороть в себе искушение навестить Рут Пинчет, мать своей любовницы, и попозировать перед фотографами.

За несколько дней до этого он отметил десятую годовщину своего брака с Джекки на Хаммерсмит-Фарм в Ньюпорте, Род-Айленд. Там Джекки вручила мужу золотую медаль св. Кристофора вместо той, которую он положил в гробик сына. Она также подарила ему альбом в кожаном переплете, тисненном золотом, с изображением розового сада у Белого дома.

В первую же весну своего пребывания в Белом доме президент попросил Банни Меллона, садовода, развести небольшой сад, который будет цвести все лето, под окнами своего кабинета.

«Это был совершенно ужасный участок до того, как Банни занялся им, — вспоминает Джекки. — Теперь это просто чудесный сад… Его красота поражает даже бездушных журналистов, которые вечно трутся у Белого дома».

Кеннеди вручил жене письмо от Дж. Дж. Клаймена, нью-йоркского дилера по антиквариату, со списком имеющихся в наличии произведений искусства, описанием и ценой каждого из них. Ни одно из произведений искусства в этом списке не стоило меньше тысячи долларов. Кеннеди сказал жене, что она может выбрать себе любое из них к юбилею. Внимание Джекки привлекли рисунки Дега, гравюры Фрагонара, языческих времен статуэтки и этрусские произведения искусства. В конце концов, она выбрала браслет в форме свернувшейся в кольцо змеи.

Примерно в это время ей позвонила сестра, которая проводила лето, отдыхая с Аристотелем Онассисом в Греции. Ли вернулась в Афины после похорон Патрика и однажды за ужином рассказала греческому магнату о том, как тяжело перенесла смерть сына Джекки. С сочувствием выслушав ее, Онассис предложил совершить круиз на своей роскошной яхте, чтобы хоть немного взбодрить первую леди. Ли немедленно позвонила сестре, сообщив ей, что яхта «Кристина» находится в ее распоряжении.

«Скажи Джеку, что мы со Стасом будем сопровождать тебя, — сказала она. — О, Джекки, мы так весело проведем время. Ты не представляешь, какая замечательная яхта у Аристотеля, и он говорит, что мы можем плыть, куда ты пожелаешь. Путешествие пойдет тебе на пользу».

Кеннеди согласился и разрешил жене принять это предложение, хотя и опасался, какой резонанс вызовет в обществе гостеприимство богатого грека. «Больше всего меня беспокоит этот чертов обвинительный акт», признавался он другу.

В период правления Эйзенхауэра Аристотелю Онассису предъявили обвинение в том, что он пользовался американскими кораблями, не платя при этом налоги. В конце концов, грек заплатил штраф в размере семи миллионов долларов, лишь бы не появляться в суде.

Президента также беспокоили интимные отношения между Ли и корабельным магнатом, она проводила большую часть своего времени на его яхте, совершая с ним полеты в Лондон и Нью-Йорк. «Ли хотела выйти замуж за Онассиса, но тот не очень-то стремился жениться на ней», — вспоминает Бетти Сполдинг, которая не раз беседовала с четой Кеннеди по этому поводу. — А Джекки не хотела, чтобы Ли оставляла Стаса и выходила за Онассиса. Поэтому-то она и отправилась в Грецию. Не только ради отдыха, но и чтобы серьезно поговорить с Ли и вразумить ее».

Бобби Кеннеди был также обеспокоен этой ситуацией. Его пугали политические последствия того, что Ли, которая вела тайные переговоры с Ватиканом, вдруг бросит своего второго мужа и выйдет за Аристотеля. Верховный прокурор однажды вечером встретился с Джекки наедине и сказал: «Передайте Ли, чтобы она не горячилась». Джекки заверила его в том, что сделает это.

Президент тем временем связался с помощником министра финансов, Франклином Делано Рузвельтом-младшим, и стал настаивать на том, чтобы он с женой сопровождал Джекки во время круиза. «Ваше присутствие придаст респектабельности всему событию, — говорил президент. — Люди не будут распространять сплетни, если на яхте окажетесь вы и Сью».

Рузвельты согласились на предложение президента.

Через несколько дней Памела Турнур объявила представителям прессы, что Джекки собирается совершить частную поездку в Грецию в октябре и пробыть там две недели. Часть своего отдыха она проведет на вилле Маркоса Номикоса, которого она посещала в качестве первой леди в 1961 году. «Несколько дней она также проведет на яхте Аристотеля Онассиса», — с неохотой добавила мисс Турнур.

Когда ее спросили, будет ли богатый грек на яхте вместе с первой леди, мисс Турнур ответила, что она не знает. Он сказала, что князь Радзивилл нанял яхту Онассиса, и что он, его жена и супруги Рузвельты будут сопровождать Джекки.

Онассис, понимая какой скандал может вызвать его присутствие, решил остаться в Афинах, но Джекки настояла на том, что он должен быть на борту «Кристины». «Я не могла бы принять приглашение без его личного присутствия на яхте, — говорила она позднее. — Это было бы жестоко. Я просто не могла пойти на это».

На яхте Онассиса припасли редкие вина, восемь разновидностей икры и свежие фрукты, которые привезли на самолете из Парижа. Экипаж состоял из шестидесяти человек, двух парикмахеров, шведского массажиста и небольшого оркестра, игравшего танцевальную музыку. Все это стоило ему более 40 000 долларов. Кроме Радзивиллов и Рузвельтов, на яхте также находились сестра Онассиса, Артемис, и ее муж, греческий драматург, модельер, княгиня Ирина Голицына с мужем и Аккарди Гурни, обворожительный холостяк, хороший друг Ли.

«Бедняга Франклин вовсе не хотел отправляться в этот круиз, — говорила Джекки. — Он сказал, что создает свой новый имидж, такое путешествие не пойдет ему на пользу, но я заставила Джека упросить его поехать с нами. Мне действительно хотелось, чтобы Франклин сопровождал нас».

Путешествие не доставило удовольствия Рузвельту.

«Джекки безжалостно дразнила его и плохо обращалась с ним, — вспоминает один из гостей. — Когда Франклин появился в красных шортах и свитере, она осмеяла его и сказала, что он похож на маленького Джона. Тогда еще было не принято, чтобы мужчины носили шорты, и Джекки, которая тщательно следила за модой, считала, что Франклин одевается безвкусно, она вела себя так, будто он обременяет ее. Она также критиковала его коричневый костюм, который просто ненавидела».

Как школьницы, Джекки и Ли подшучивали над помощником министра. Один из гостей вспоминает тот вечер, когда обсуждались галлюциногенные наркотики. «Кто-то сказал, что мускатный орех, если его употребить в больших количествах, произведет такой же эффект, как и ЛСД. На следующий день Ли и Джекки, которые вели себя просто глупо, когда были вместе, подумали, что будет забавно дать Франклину наркотики и посмотреть, как у него начнутся галлюцинации. Они заставили повара подложить в суп Рузвельта мускатный орех. Бедняга чуть не задохнулся, когда попробовал его. Его жена недоумевала по этому поводу. Фактически все мы считали эту шутку довольно глупой и совсем не смешной. Джекки и Ли были такими не похожими на других, они вели себя глупо и по-детски. На протяжении всего круиза они говорили нечто вроде того, что надо позвонить Джеку и сказать, будто мы застряли в Стамбуле и не можем вернуться назад. Что-то в этом роде».

«Детские выходки Джекки сводили с ума агентов секретной службы, — вспоминает один друг. — Ей нравилось доводить беднягу Клинта Хилла. Он был ее любимым агентом, она всегда требовала, чтобы он охранял ее, когда она выезжала за город. Однажды в Нью-Йорке, когда она поехала в ночной клуб вместе с Чаком Сполдингом и Рузвельтами, Клинт сидел на первом сиденье рядом с водителем, который спросил, куда надо ехать. Тогда Джекки прошептала: «Поедем в Гарлем». Клинт чуть с ума не сошел от волнения, когда услышал это. Она всегда предлагала ехать в какие-нибудь сомнительные и пользующиеся дурной славой районы, чтобы попугать его. Увидя, что он напуган, она начинала хихикать и говорила: «О мистер Хилл. Не бойтесь. Я постараюсь быть хорошей девочкой».

Но порой Джекки была не столь игрива. Однажды она велела Хиллу отобрать пленку у фотографа, который снимал ее из-за забора. «Отдай мне пленку, — закричал Хилл фотографу. — Джекки просто достанет меня!»

В конце концов, полиция вмешалась в это происшествие и доставила фотографа в участок, где были проверены его документы. Только после вмешательства Пьера Сэлинджера этого человека освободили, вернув ему пленку.

Во время путешествия в Грецию Джекки заверила Клинта Хилла, что он может расслабиться и отдыхать на море, так как на яхте не будет представителей прессы.

В Афинах ее встречала Кризантемус Папакотис, двенадцатилетняя девочка, у которой имелись особые основания любить первую леди. Во время своего первого посещения Греции в 1961 году Джекки услышала, что этот ребенок в результате заболевания сердца не сможет дожить до пятнадцати лет.

Джекки попросила представителей американского посольства исследовать это дело, сказав им, что если потребуется операция, то девочку нужно доставить в США. Джекки обещала оплатить все расходы.

Через несколько дней ей сообщили в посольстве, что девочку отвезли в афинскую больницу для обследования. Позднее в больницу Уолтера Рида поступила информация, что требуется особая операция на сердце, чтобы удалить тромб. Операцию сделали военные хирурги и через два месяца, проведенных в госпитале, ребенок посетил первую леди в Белом доме. Джекки организовала для Кризантемус полет в Нью-Йорк на личном самолете Кеннеди, где девочка посетила зоопарк и осмотрела Статую свободы. Она остановилась в номере Кеннеди в отеле «Карлайл» и посетила Организацию Объединенных Наций в качестве личного гостя Эдлая Стивенсона. Первая леди также организовала для нее полет домой с остановкой в Париже, где девочка могла осмотреть достопримечательности.

«Доброта Джекки, по-видимому, спасла жизнь этой девочки, — говорил один свидетель, — и хотя ей не составило особого труда сделать это, нас всех удивило то, что она приняла участие в судьбе этой юной гречанки. Это был ее лучший поступок за весь тот период, когда она была первой леди».

Газеты по всей Греции превозносили Джекки за ее щедрость. Когда она вновь прибыла в Грецию в 1963 году, ее встречали там толпы благодарных греков. Кризантемус подарила ей букет гортензий, когда Джекки вышла из самолета. Затем, обняв свою сестру Ли, Джекки села в лимузин и уехала на виллу Номикуса, находящуюся на побережье в четырнадцати милях к югу от Афин.

Через несколько дней «Кристина» отправилась в плавание, нагруженная бочонками красного вина, ящиками с виноградом, черными фигами, грушами и гранатами. Прежде чем они отправились в путешествие, Онассис объявил им, что первую остановку они сделают в Дельфах. «Затем мы отправимся туда, куда пожелает миссис Кеннеди. Она командует яхтой и является капитаном».

В Стамбуле Джекки приветствовали толпы ликующих турков, когда она сошла на берег, чтобы взглянуть на знаменитую Голубую мечеть. «Возвращайтесь», — кричали они, когда она покидала город.

«Я вернусь, когда мой муж уже не будет президентом», — пообещала Жаклин.

Круиз продолжался по Ионическому морю, яхта следовала в сторону чудесного острова Скорпиос, принадлежащего Онассису. Он купил его шесть месяцев назад за 110 000 долларов. Имеющий форму скорпиона, этот необитаемый холмистый остров весь порос прекрасными оливковыми деревьями.

«Замечательно, Аристотель, просто замечательно», — шептала Джекки.

«Ерунда, — сказал грек, пренебрежительно махнув рукой. — Подождите и увидите, что я собираюсь построить на вершине холма. Я планирую построить там копию дворца в Кноссе, состоящего из 180 комнат».

«Между прочим, — поинтересовался он, — сколько комнат в Белом доме?»

«О, не так много, как вы собираетесь иметь в вашем дворце, — рассмеялась Джекки. — Но я очень привыкла к этому дому… видите ли, я его переделала, и в нем теперь живет мой дух. Вы меня понимаете?»

«Конечно, конечно, — отвечал ей вежливый хозяин. — Я много слышал о ваших стараниях реставрировать Белый дом, и это произвело на меня большое впечатление. Возможно, вы посоветуете мне, как украсить мой дворец, когда он будет готов».

Греясь в ярких лучах средиземноморского солнца, Джекки всем говорила о том, как прекрасно быть на свободе и не зависеть от ежедневной рутины.

«Здесь так красиво, — говорил Франклин Рузвельт-младший. — И мы сами можем выбирать маршрут».

Во время всего круиза первая леди ни разу не заговорила о смерти сына. «Она говорила, что устала, и однажды споткнулась возле дельфийского оракула, но ни разу не упомянула своего умершего сына, — вспоминает один из гостей. — Онассис был отличным хозяином, он все тщательно продумал и действовал очень энергично, но я могу заверить вас, что во время круиза между ним и Джекки ничего не было. Она лишь говорила ему, что чудесно себя чувствует и прекрасно отдыхает. Она все время повторяла: «О, я хотела бы, чтобы здесь с нами оказался Джек».

Джекки хотела бы разделить свое счастье с мужем. Президент дважды связывался с ней по телефону, но слышимость была очень плохая. Она едва разбирала его слова, когда он сказал ей о том, что подписал договор о запрете на испытание ядерного оружия. Каждый вечер Джекки писала ему длинные письма.

«Я очень скучаю по тебе — это хорошее чувство, но… довольно грустное, — писала она. — Я всегда преувеличиваю, но я сочувствую всем людям, находящимся в браке. Здесь я совершенно не испытываю никакого напряжения в отличие от тебя. Я хотела бы, чтобы ты чувствовал себя так же беззаботно, как и я».

В последний вечер круиза Онассис по своему обыкновению планировал элегантную вечеринку с ужином, во время которой женщины должны были получить роскошные подарки. Ли Радзивилл получила три браслета с драгоценными камнями. Сью Рузвельт — золотое кольцо, украшенное бриллиантами. Миссис Рузвельт получила также замечательную французскую вечернюю сумочку. «О, Сью, — воскликнула Джекки. — Она так похожа на ту сумочку, которую подарил мне президент де Голль».

У гостей отвалились челюсти, когда они увидели подарки, которые Онассис преподнес первой леди. Наиболее удивительным среди них было ожерелье из бриллиантов и рубинов, которое можно было превратить в два браслета.

«О Боже, — простонала Ли Радзивилл. — Оно такое чудесное, я просто не верю своим глазам». Позднее княгиня писала президенту: «Аристотель осыпал Джекки множеством подарков. Я с трудом смогла перенести это. Сама я получила лишь три дешевых браслета, которые вряд ли станет носить даже Каролина».

На лице президента, появилась гримаса, когда он взял в руки газету с описанием круиза Джекки. Там говорилось о роскошной ярко освещенной яхте с веселыми гостями, отличной едой и напитками. Кеннеди боялся, что общественность опять поднимет крик о том, что первая леди купается в роскоши.

Но он и пальцем не пошевелил, чтобы приостановить путешествие.

«Каждые два-три дня Джекки и я звонили ему с «Кристины», чтобы рассказать о том, чем мы занимаемся, — вспоминает Франклин Рузвельт. — Он ни разу не высказал никакой критики и не говорил Джекки, чтобы она поскорее возвращалась домой. Позже я читал статьи о том, что он якобы хотел, чтобы она вернулась, но это неправда».

Кеннеди однажды спросил жену, какую страну она посетила бы, если бы у нее был выбор, — Италию, Ирландию или Марокко. «Я знаю, что ты больше всего хочешь поехать в Ирландию, — сказала она, — но я поехала бы в Марокко». Сразу же после круиза Онассиса она вылетела в Маракеш и остановилась в резиденции кузины короля.

Первая леди прибыла вместе со своей сестрой во время празднеств по поводу сорокового дня жизни первенца монарха, принца Мухаммеда. «Ты знаешь, — говорила она, хихикая, — Хассан был таким плейбоем, почти таким же испорченным, как шах Ирана. Но, став королем, он очень посерьезнел».

Король Хуссейн позвонил первой леди вскоре после ее прибытия и пригласил ее в Фантазию — на выставку берберийских скакунов, находящуюся на первом этаже дворца. Ее восхитил белый жеребец, и тридцатичетырехлетний монарх немедленно приказал подарить коня своей гостье.

Король выписал Джекки парикмахера, который прилетел из Касабланки, находящейся на расстоянии 140 миль от Маракеша. По просьбе Жаклин он запретил представителям прессы фотографировать ее. Затем арабский правитель издал указ о том, что все понравившееся Джекки должно приноситься ей в дар. Прогуливаясь по базару Маракеша, она восхищалась многими вещами. Когда она уезжала, вслед за ней последовали три товарных вагона с подарками. Джекки, однако, велела послать белого жеребца в Грецию на виллу сестры.

Президент ждал жену в вашингтонском аэропорту вместе с Каролиной и маленьким Джоном. Обычно он так не поступал. Толпа ее почитателей разразилась аплодисментами, когда она сошла с трапа самолета, улыбающаяся и счастливая в свете прожекторов. «О, Джек, — прошептала она, — я так рада вновь вернуться домой». Кеннеди, который стеснялся демонстрировать свои чувства, быстро обнял ее и посадил в лимузин, который сразу же помчался к Белому дому.

Через несколько дней Джекки рассказывала друзьям о круизе и Онассисе. «Аристотель больше не думает о своем богатстве. Оно само плывет к нему в руки». Во время ужина с четой Брэдли Джекки сказала, что ей не понравилась вся эта шумиха, сопровождавшая круиз. Президент обратился к жене с предложением поехать с ним в следующем месяце в Техас.

«Я, конечно же, поеду с тобой», — сказала она.

Первая леди пригласила Робина Дугласа-Хоума провести с ней день в ее деревенском доме, который она построила в Атоке, штат Вирджиния, возле Горы Рэттлснейк. «Она, безусловно, выглядела счастливой и отдохнувшей. Такой я ее еще не видел, — говорил он. — Она, наконец, успокоилась, исчезло разочарование и горечь прошлых дней. Теперь она уже больше не подшучивала над людьми, как это стучалось с ней прежде. Казалось, она повзрослела за этот год, исчезли иллюзии молодости. Она поняла, что ее идеалы не выполнимы на все сто процентов. Поубавилось высокомерия. Джекки стала проще. У нее прекратились перепады настроения, она стала менее агрессивной».

За ужином тем вечером жена президента изливала душу своему другу, рассказывая о том, как тяжело перенес ее муж смерть маленького Патрика. «Рождение и смерть этого ребенка сблизили Жаклин Кеннеди с ее мужем, — вспоминает этот человек. — Они стали лучше понимать друг друга, уважать и ценить. Парадоксально, но смерть Патрика обновила их брак и укрепила семью. Жаклин никогда не была такой счастливой».

Хотя первая леди и презирала политику, она согласилась сопровождать мужа в Техас. Она совершила 13 поездок за границу после того, как стала хозяйкой Белого дома. Но отказывалась путешествовать по Штатам, не удаляясь далее Вирджинии. Поездка в Техас должна была стать ее первым путешествием в качестве супруги президента и первым появлением перед общественностью после смерти сына.

Президенту нужно было посетить Техас, чтобы уладить разногласия в рядах демократической партии. Консервативный губернатор, Джон Коннали, и сенатор-либерал, Ральф Ярборо, яростно нападали друг на друга, и президент понимал, что, если они не помирятся, ему не окажут поддержку в этом штате на президентских выборах в 1964 году. Даже имея вице-президентом Линдона Джонсона, Кеннеди с трудом победил в Техасе в 1960 году, получив лишь 46 233 голоса. Ему нужна была твердая поддержка Штата Одинокой Звезды во время выборов 1964 года. Так что ему просто необходимо было совершить поездку в Техас.

Эдлай Стивенсон посетил Техас в октябре, участвуя в церемонии по случаю Дня Организации Объединенных Наций. Толпы разъяренных техасцев всячески оскорбляли его. Агенты секретных служб предупреждали помощников президента, что в Техасе возможны антиправительственные демонстрации. Близкие друзья советовали Кеннеди не ездить в Даллас, являющийся центром «Общества Джона Берча». Сторонники сегрегации ненавидели его. Но Кеннеди решился на эту поездку. «Никто не заставлял президента ехать в Техас, — говорит Кении О'Доннел, — и менее всего Линдон Джонсон. Но его нельзя было удержать от этой поездки».

За несколько дней до его отъезда президент вылетел в Майами вместе с сенатором Джорджем Смазерсом, чтобы встретиться с группой латиноамериканских издателей. Вернувшись в Белый дом, он сказал, что не хочет ехать в Техас, но должен сделать это, добавив, что Джекки поедет вместе с ним.

«Это замечательно», — сказал Смазерс.

«Да, ей пора уже начать совершать со мной эти идиотские поездки. Я рад, что она будет рядом со мной».

Белый дом сделал заявления о том, что первая леди будет сопровождать своего мужа 21 и 22 ноября в поездке по юго-западу, включая такие города, как Сан-Антонио, Хьюстон, Форт Ворт и Даллас. Чета Кеннеди планировала провести уик-энд на ранчо Линдона Джонсона близ Остина, и Джекки обещала быть вместе с президентом на завтраках, обедах и ужинах. «Она будет всячески помогать ему, насколько это позволит ей здоровье», — заявил представитель Белого дома.

Джекки говорила друзьям, что боится этого путешествия, но обязательно поедет вместе с мужем. «Джек знает, что я ненавижу подобные вещи, — сказала она. — Он сказал мне, что хочет, чтобы я поехала, но только если я действительно хочу поехать. «Ты очень поможешь мне, — сказал муж. — Но если ты не захочешь поехать, я пойму тебя». Так что теперь я определенно решила ехать в Техас, хотя и буду ненавидеть каждую минуту своего пребывания там. Но он хочет, чтобы я поехала с ним, и это все решает. Я жертвую собой ради того, что он считает важным для себя».

Глава пятнадцатая

Президент Кеннеди хотел, чтобы его жена получила удовольствие от этой поездки. Он велел своему помощнику Годфри Макхью, позвонить в бюро прогнозов погоды и узнать, какая температура в Техасе, с тем чтобы он мог сказать Джекки, какую одежду ей брать с собой, он хотел, чтобы она отлично выглядела в Далласе.

«На обеде будут присутствовать все эти богатые республиканские шлюхи, одетые в меха и с бриллиантовыми браслетами на руках, — говорил он, — и ты должна выглядеть так же роскошно, как и они. Покажи этим чертовым техасцам, что такое хороший вкус».

«Если тебе так важно, чтобы я хорошо выглядела, почему мне нужно пылиться в автокавалькаде?» — спросила Джекки.

Президент решил ехать по городу в машине с открытым верхом. Он хотел, чтобы люди видели их.

Первую остановку они сделали в Сан-Антонио, а потом направились в Хьюстон, где Джекки должна была выступить с краткой речью на испанском языке перед Лигой латиноамериканских граждан. Она говорила по-испански не так бегло, как по-французски, и настояла на том, чтобы рядом с ней на борту самолета присутствовал учитель испанского языка, который помог бы ей составить речь.

Макхью сообщил, что погода будет прохладной, и президент посоветовал жене взять с собой осеннюю одежду.

Пытаясь решить, что ей надеть, Джекки входила в комнату и выходила из нее, примеривая разную одежду. Наконец, она выбрала два платья — бежевое и белое, два костюма — синий и желтый. А для Далласа она взяла с собой розовый костюм от Шанель с оборками синего шелка и розовую шляпку.

Мэри Галахэр отвечала за ее гардероб во время этой поездки. Она внимательно следила за тем, как Прови укладывает большой чемодан с косметикой и белыми перчатками.

Перед завтраком в четверг 21-го ноября сорокашестилетний президент Соединенных Штатов оделся в полном одиночестве в своей комнате. Он надел подтяжки и одежду, которую выбрал для него его слуга, и завязал шнурки на туфлях. Потом прихватил очки, которые никогда не носил на людях и в которых никогда не фотографировался. В карман он положил бумажник с медалью св. Кристофера, которую подарила ему Джекки.

В другой комнате парикмахер колдовал над прической Жаклин. Каролина, отправляясь в школу, заскочила к отцу, чтобы попрощаться с ним. Президент собирался взять с собой в аэропорт своего маленького сына, который любил самолеты.

Все еще опасаясь холодной погоды, Кеннеди попросил секретаря еще раз узнать прогноз. Через несколько минут в комнату осторожно вошла миссис Линкольн и сообщила неприятную новость. Согласно новому прогнозу погоды в Техасе в ближайшие два дня будет очень жарко.

«Господи, — простонал президент, снял трубку и позвонил служанке своей жены. — Возьмите с собой легкую одежду».

«Слишком поздно, мистер президент, — отвечала Прови на своем ломаном английском. — Вся одежда уже в самолете».

Кеннеди положил трубку и позвонил Годфри Макхью, чтобы отругать его за неверные сведения о погоде. Он все утро был не в духе.

Тем временем уже собрались сорок репортеров, которые должны были освещать путешествие, и тринадцать конгрессменов от штата Техас, которые должны были сопровождать президента, агенты секретной службы разработали меры безопасности, которые срабатывали всякий раз, когда президент покидал Вашингтон. Все были готовы ехать, кроме Джекки, которая, как обычно, запаздывала.

«Посмотрите, готова ли она», — приказал президент одному из своих помощников.

Через несколько минут первая леди появилась в белом шерстяном платье. Заметив, что она одета в теплую одежду, президент окинул Годфри Макхью негодующим взглядом.

Уже опаздывая, личный самолет президента покинул базу военно-воздушных сил Эндрюс в 11 часов 5 минут дня. На борту самолета Джекки сразу же прошла в отдельную кабину, в то время как Кеннеди начал беседу с конгрессменами. Первая леди планировала надеть норковую шапку в Сан-Антонио, но за несколько минут до посадки она позвала своего секретаря и осведомилась о погоде, полагая, что, возможно, ей будет слишком жарко в меховой одежде.

Наконец, она решила надеть другую шляпку. В это время президент постучал в дверь.

«Да, Джек, в чем дело?» — спросила она.

«О, Джекки, я просто хотел посмотреть, все ли с тобой в порядке».

«Да, Джек, у меня все хорошо. Уходи, пожалуйста».

Когда самолет президента совершил посадку в Сан-Антонио, собравшаяся толпа народа с энтузиазмом приветствовала их. Джекки появилась первой, улыбаясь своей ослепительной улыбкой. Ей вручили огромный букет желтых роз с открыткой, в которой было написано: «Выражаем уважение и благодарность за ваш вклад в развитие культуры в нашей стране и за тот образ американки, который вы демонстрировали за границей». Она улыбалась, видя плакаты с надписями: «Джекки, приезжайте в Техас покататься на водных лыжах», «Добро пожаловать, ДФК», «Рады вас видеть, мистер президент и миссис первая леди».

Ликующие толпы махали флажками и выкрикивали приветствия, выбрасывая кавалькаду конфетти. Уже привыкнув к поклонникам, сопровождавшим его повсюду, президент широко улыбался и махал рукой истерически кричавшим женщинам. Джекки махала толпе своим букетом. Но, непривычная к такому бурному проявлению энтузиазма, она поначалу была довольно скованна.

Толпа, приветствующая их в Хьюстоне, проявила еще больше энтузиазма. Когда Кеннеди спросил Дейва Пауэрса о численности людей, пришедших встречать их, тот ответил, что толпа встречающих его по численности равна той, что была здесь в прошлом году, но к ней добавилось еще сто тысяч человек, которые явились приветствовать Джекки.

«Вот видишь, — воскликнул Кеннеди, обращаясь к жене. — Ты изменилась».

Позднее Джекки призналась, что не любит губернатора Коннелли.

«Почему ты так говоришь?» — спросил ее муж.

«Я просто не переношу его. Не могу слышать, как он хвалит самого себя. От него просто спасения нет».

«Ты не должна говорить, что он не нравится тебе, Джекки. В этом случае ты будешь относиться к нему с предубеждением. Не надо злить его, ибо я прибыл в Техас, чтобы уладить тут все противоречия».

Джекки раздражали трения, возникшие между сенатором Ярборо и вице-президентом Джонсоном. Они отказались ехать в одной машине. Ей не нравилось то, что ее муж старается примирить их. Она не выносила губернатора Коннелли, ей были противны ревущие толпы, она устала постоянно улыбаться и махать рукой. К тому времени, когда они прибыли в отель города Форт-Ворт, она уже ворчала на своего мужа и жаловалась, что Мэри Галахэр вовсе не помогает ей. Президент вызвал к себе секретаршу первой леди и отчитал ее.

«Мэри, — сказал он, — Джекки ждет тебя в своей спальне. Она расстроена тем, что нигде не может найти тебя. Ты ведь должна все организовывать еще до нашего прибытия в отель. Поговори с Магси об автомобиле с багажом. Он следует сюда другой дорогой».

Одетый в полосатую пижаму, президент лежал на постели в своей комнате, когда туда вошла его жена. С одной половины кровати был убран матрас, там виднелись одни пружины. Так что Джекки пришлось вернуться к себе в комнату и спать одной. Перед тем как уйти, она обняла мужа. Это были объятия двух очень усталых людей.

Джекки выключила свет и пожелала мужу спокойной ночи.

«Не вставай вместе со мной, — крикнул Кеннеди. — Я должен выступить на площади еще до завтрака, а ты оставайся в постели. Приходи к завтраку в пятнадцать минут десятого».

Под моросящим дождем толпы народа стали собираться у отеля уже в пять часов утра. Позднее Джекки жаловалась, что плохо спала той ночью, но Кеннеди, разбуженный слугой, был рад большому количеству собравшихся людей. Вбежав в комнату жены, чтобы лучше рассмотреть ждавшую его выступления толпу, он сказал: «Боже, посмотри на эту толпу. Только взгляни на нее. Ведь это замечательно!»

Агент тайной полиции, стоящий у дверей, признался позднее, что первая леди негодовала, видя людей, слоняющихся и кричащих под окнами гостиницы. Они просили ее выйти к ним. Несмотря на просьбу президента, она отказалась даже подойти к окну и жаловалась на то, что техасцы слишком грубы.

Президент ушел выступать перед народом, сказав, уходя, своей жене: «Встретимся позднее, Джекки. Постарайся быть готовой».

Позавтракав в своей комнате, первая леди пошла в ванную комнату, а потом потребовала у секретарши косметику. Джекки осмотрела себя в зеркало.

«Один день участия в кампании может состарить человека на тридцать лет», — вздохнула она, заметив новые морщинки у глаз.

Стоя под дождем, президент указал рукой на окно восьмого этажа, где находился его номер. «Миссис Кеннеди приводит себя в порядок, — сказал он. — Это займет какое-то время, но зато она будет выглядеть лучше, чем мы». Толпа громко рассмеялась. Затем президент вошел в отель, чтобы обратиться к двум тысячам техасцев, ждавших его в зале для приемов.

Джекки все еще находилась наверху, решая, надеть короткие или длинные перчатки. Наконец, она выбрала короткие и попросила Мэри Галахэр застегнуть пуговицы. Внизу муж с нетерпением поджидал ее появления.

«Два года назад представляя ее в Париже, я сказал, что являюсь человеком, который сопровождает миссис Кеннеди в Париже. Путешествуя по Техасу, я испытываю нечто подобное. Почему никого не интересует, что носим мы с Линдоном?»

Хор пел «Глаза Техаса смотрят на вас». Президент поглядывал на кухню, откуда должна была выйти его жена. Прошло двадцать минут, прежде чем Жаклин, наконец, появилась, одетая в свой розовый костюм от Шанель и шляпку. Как только она вошла, началась суматоха, засверкали фотовспышки. Толпа топала ногами, приветствуя ее, люди становились на стулья, чтобы аплодировать ей.

Через час она уже находились на борту президентского самолета, вылетавшего в Даллас. Просматривая газеты, Кеннеди прочитал неприятную статью, критикующую его администрацию. В течение нескольких месяцев «Даллас ньюс» постоянно выступала против президента, пятьдесят раз называя его дураком за то, что он подписал запрет на испытание ядерного оружия. Джекки считала этот акт важнейшим достижением президента за все время его пребывания в Белом доме. Прочитав всю критику в свой адрес, Кеннеди протянул газету жене, говоря: «Боже, сегодня мы окажемся в стране дураков. Ты знаешь, вчерашний вечер был идеальным для покушения на жизнь президента. Шел дождь, было темно. Если бы у кого-то в портфеле оказался пистолет… — он указал на стену и сделал жест, будто нажимает на курок револьвера. — Потом он мог бы бросить пистолет и портфель и исчезнуть в толпе».

Джекки не обратила внимания на его слова. Ее беспокоило то, что ей придется провести 45 минут в открытом автомобиле. Она опасалась за свою прическу. «О, я хочу, чтобы над автомобилем опустили прикрытие из пластика».

Оно не было пуленепробиваемым, как предполагали некоторые люди. Оно просто использовалось для защиты от дождя или снега. «Джекки обожала его, потому что тогда ветер не развевал ее волосы, — говорил Кенни О'Доннел. — Президенту же оно не нравилось, потому что скрывало его от людей».

Президентский самолет совершил посадку в аэропорту «Лавфилд» близ Далласа. Собравшиеся толпы людей с энтузиазмом приветствовали их. Но чувствовалась и некая враждебность. Высоко над толпой развевался флаг Конфедерации. На некоторых плакатах было написано: «Помогите Кеннеди уничтожить демократию», «Мистер президент, так как вам нравится социализм, и мы сдались коммунистам, я презираю вас».

Вице-президент и его жена стояли у трапа, чтобы в четвертый раз за двадцать четыре часа приветствовать президента. Джекки рассмеялась, когда Линдон указал ей на ряд встречающих. Ее забавлял этот человек, которого Джек называл пароходным игроком. «Он такой колоритный», — сказала она однажды своей подруге. «Как бы лояльно она ни относилась к Линдону Джонсону, для нее и ее мужа вице-президент всегда оставался комиком», — говорит Робин Дуглас-Хоум.

Приняв букет красных роз от жены мэра, первая леди увидела, что президент пожимает руки встречающих его представителей общественности. Большой синий линкольн «Континенталь» с открытым верхом и флажками подкатил к ним. Открылись двери, приглашая чету Кеннеди и Коннелли занять места в машине. Впереди ехали полицейские на мотоциклах. Губернатор и его жена, Нелли, сидели на передних сиденьях перед президентом и его женой, которые занимали задние сиденья. Между ними лежал букет алых роз.

В лучах яркого солнца кавалькада двигалась к Трейд Маркет, где президент должен был произнести речь. Джекки страдала от жары в своем шерстяном костюме. Она надела темные очки, которые защищали ее глаза от яркого солнца. Но президент велел ей снять их, потому что люди пришли посмотреть на нее, а очки скрывали ее лицо. Она подчинилась, но время от времени все равно надевала очки, когда муж не смотрел на нее.

Президент дважды останавливал кавалькаду, чтобы приветствовать группу детей, несущих плакат с надписью «Мистер президент, пожалуйста, остановитесь и пожмите нам руки». Позднее он остановился, чтобы приветствовать группу монахинь. Он всегда с уважением относился к представителям церкви. Джекки позднее вспоминала, что во время десятилетнего юбилея их свадьбы он заметил группу монахинь и остановил машину, чтобы поздороваться с ними, и сказал им, что Джекки всегда хотела стать монахиней».

На Оуак-стрит стоял оглушающий шум. Люди стояли по двенадцать человек друг за другом на тротуарах, ожидая появления президента и первой леди.

«Нельзя сказать, чтобы в Далласе вас не любили, мистер президент», — сказала Нелли Коннелли. Кеннеди улыбнулся, польщенный этими словами.

«Вы правы», — согласился он.

Свернув с Мэин-стрит, лимузин продолжал свой путь. Толпы людей, стоящие вдоль дороги, кричали так громко, что Джекки почти ничего не слышала. Было очень жарко. Затем миссис Коннелли показала на подземный переход и сказала, что они уже почти приехали. «Слава Богу», — подумала Джекки.

Внезапно раздался резкий трескучий звук, затем еще два.

«Боже мой, в меня попала пуля», — сказал президент, прижимая руку к горлу. Губернатор Коннелли вскрикнул: «Они убьют нас обоих».

Сенатор Ярборо прыгнул в машину вице-президента. «Боже! — воскликнул он. — Они застрелили президента».

«Этого не может быть», — проговорила леди Берд Джонсон.

Услышав звуки выстрелов и крики, Жаклин Кеннеди повернулась к мужу и увидела выражение удивления на его лице. Затем он наклонился к ней, и она поняла, что у него вся голова в крови.

«Боже, что они делают? — вскричала она. — Господи, они убили Джека. Они убили моего мужа. Джек! Джек!»

Обхватив голову мужа, лежащую у нее на коленях, руками, Джекки зарыдала: «Он мертв… они убили его… о, Джек, о, Джек, я люблю тебя». «Нас обстреливают!» — крикнул шофер. Через несколько секунд автомобиль уже мчался с бешеной скоростью к больнице, расположенной на расстоянии шести миль. Находясь в полубезумном состоянии, Джекки попыталась выскочить из автомобиля, но телохранитель схватил ее за руку и усадил на заднее сиденье.

По мере того как автомобиль мчался к госпиталю, Джекки обняла мужа и никому не показывала его. Сотрудники госпиталя уже ждали с носилками, куда положили пробитое пулями тело президента Соединенных Штатов и тяжело раненного, но находящегося в сознании губернатора Техаса. Джекки не хотела отходить от мужа и держала его за руки.

«Прошу вас, миссис Кеннеди, — умолял ее Клинт Хилл. — Мы должны показать президента врачам».

«Я не отпущу его, мистер Хилл», — стонала она.

«Его нужно отнести в госпиталь, миссис Кеннеди».

«Нет, мистер Хилл. Вы знаете, что он мертв. Оставьте меня в покое».

Внезапно телохранитель понял, почему Джекки находится как бы в параличе. Он снял свой пиджак и положил его на колени Джекки, чтобы она могла накрыть им президента. Вид мозгов и крови был невыносим.

Залитая кровью, Джекки неверной походкой вошла в госпиталь, держась за пиджак, покрывающий голову президента, которого на тележке везли в операционную.

Охваченные ужасом, состраданием и не веря в происшедшее, помощники президента, вице-президент и миссис Джонсон вбежали в госпиталь. Охваченные паникой агенты тайной полиции метались туда-сюда, не зная, мертв ли их главнокомандующий и начинать ли им уже подчиняться вице-президенту. Мэри Галахэр перебирала свои четки, а Дейву Пауэрсу показалось, что у него начался сердечный приступ. Он попросил священника исповедать его. Репортеры бросились к телефонам. Доктора делали президенту переливание крови. В госпиталь доставили священника.

Джекки неподвижно сидела у операционной и курила сигарету за сигаретой. На минуту у нее возникла надежда, что он выживет. «О Господи, — подумала она, — я все сделаю для него».

«Я хочу войти в операционную, — сказала она сестре. — Я хочу быть рядом с ним, когда он будет умирать».

Видя, как священник совершает над мужем церковные обряды, Джекки упала на пол и стала на колени в луже крови рядом с мужем.

«Пусть его душа покоится в мире, — шептал священник, освящая лоб президента благовонием. «Пусть вечный свет озаряет его», — проговорила Жаклин.

Был заказан бронзовый гроб и, когда его доставили, доктора попытались заставить Джекки покинуть комнату.

«Вы считаете, что вид гроба может расстроить меня? — спросила она. — Я видела, как умирал мой муж, его застрелили у меня на глазах. Я вся в его крови. Разве можно увидеть что-то более ужасное?»

Доктор отошел в сторону, позволив ей остаться. На глазах Кенни О'Доннел и Дейва Пауэрса она сняла свое обручальное кольцо и попыталась надеть его на палец мужа. Затем она поцеловала его в губы и попрощалась с ним.

В коридоре она обратилась к Кенни О'Доннел. «Как насчет кольца? — спросила она. — Правильно ли я поступила?»

Находясь в предобморочном состоянии, О'Доннел заверил ее, что там ему самое место. Позднее, однако, он вернул кольцо Джекки, но в тот миг он думал лишь о том, как доставить тело президента в Вашингтон как можно скорее. Далласские врачи настаивали на том, чтобы тело президента осталось в Парклэнде для вскрытия в соответствии с законом штата. О'Доннел твердо стоял на том, чтобы Джекки избавили от этого испытания. Оттолкнув врачей, он с помощью Лэрри О'Брайн, Дейва Пауэрса и телохранителя Кеннеди понес гроб к выходу. Они поставили его в катафалк и велели шоферу ехать в аэропорт «Лавфилд», надеясь, что далласская полиция не вернет их назад, применив оружие.

На борту президентского самолета Джекки подумала, не переодеться ли ей: ведь вся ее одежда была залита кровью. Наконец она решила не делать этого. «Нет, — прошептала она гневно. — Пусть все видят, что они сделали». Она, тем не менее, причесалась и умыла лицо. Когда О'Доннел спросил ее, не хочет ли она видеть, как Линдон Джонсон будет принимать президентскую присягу, она сказала, что, с исторической точки зрения, ей лучше находиться там.

Отказавшись быть с Линдонами после принятия присяги, она удалилась в задний отсек самолета. Там вместе с Кенни О'Доннелом, Лэрри О'Брайном и Дейвом Пауэрсом она сидела возле гроба мужа, ни на минуту не отходя от него.

Члены команды Кеннеди приходили к ней, чтобы выразить свои соболезнования, выпить виски, поплакать и разделить с другими свою боль. Во время этого долгого полета в Вашингтон Джекки окружали представители ирландской мафии. Она слушала их дружеские сердечные воспоминания, прося их рассказать ей побольше о муже, ведь она так мало знала о его политической деятельности.

«Как я завидую тому, что вы путешествовали с ним в Ирландию, — говорила она. — Он говорил, что это было самое замечательное событие в его жизни. На похоронах должны быть ирландские курсанты и флейтисты».

Думая о похоронах, она все повторяла: «Что, если бы меня не было в Техасе? Я так рада, что была там вместе с ним». Последнее прощание должно было стать государственным событием, во время которого нация могла бы попрощаться с убитым лидером. Джекки интересовало, как был похоронен Авраам Линкольн, и решила последовать историческому примеру. Она вспомнила, как в первый год их пребывания в Белом доме она спросила мужа, где их похоронят.

«В Хианнис, я думаю. Нас всех там похоронят». Она же сказала, что он должен быть похоронен на Арлингтонском кладбище. «Ты ведь принадлежишь всей стране».

По мнению Джекки, он стал частью истории.

Глава шестнадцатая

Потрясенная вестью о смерти Кеннеди, страна погрузилась в глубокий траур. Печаль перемежалась с истерикой. Закрывались офисы, в школах прекратились занятия. Люди скорбели, сидя возле своих телевизоров. Они впитывали в себя все мельчайшие сведения о жизни и смерти президента. Многие, словно в трансе, просиживали перед телевизорами целые уик-энды. Телевидение стало национальным транквилизатором. Небывалое событие навсегда оставило след в жизнях американцев.

Они с ужасом наблюдали за тем, как Джона Фитцджеральда Кеннеди, 35-го президента Соединенных Штатов Америки, друзья несли в самолет. Они с сочувствием смотрели на красивую молодую вдову в забрызганной кровью одежде в объятиях генерального прокурора.

«Ах, Бобби, я просто не верю, что Джек мертв», — шептала она брату Джона, когда они сопровождали тело покойного к военно-морскому госпиталю.

«Мне не нужны люди из похоронной компании, — говорила она, обдумывая похороны. — Пусть все устраивают моряки». Затем она в мельчайших деталях описала Роберту Кеннеди все, что случилось в Далласе.

«Боб с трудом переносил все это, — вспоминает один из друзей, — но понимал, что должен выслушать все до конца».

Очинклоссы ждали Джекки у госпиталя вместе с Нэнси Такерман, Джин Кеннеди Смит и супругами Брэдли. Юнис Шривер, Чарли и Марта Барлит прибыли позднее. Там Роберт Кеннеди узнал, что Ли Харви Освальд арестован по подозрению в убийстве его брата. Отведя Джекки в сторонку, он сказал ей: «Кажется, они нашли человека, который убил Джона. Они считают его коммунистом».

Джекки повернулась к матери. «Это, наверное, глупый и ничтожный коммунист, — сказала она. — Я не вижу в этом убийстве никакого смысла».

Начиная с этого дня убийство президента Кеннеди стало обрастать противоречивыми подробностями. Миллионы долларов были потрачены на расследование обстоятельств его смерти, но его вдову не интересовало, явилось убийство результатом международного заговора или это было делом рук маньяка-одиночки. Ее муж умер и никогда уже не воскреснет. Только это имело для нее значение. Она давала показания перед комиссией Уоррена, но не обратила никакого внимания ни на суды, ни на слушания по этому делу. Ее не интересовали ни книги, ни статьи на эту тему.

«Джекки, ты сама скажешь детям или хочешь, чтобы это сделала я или мисс Шоу?» — спрашивала ее Джейнет Очинклосс.

«Ну… маленький Джон может подождать, а Каролине нужно сказать, прежде чем она узнает об этом от своих друзей».

Британской няне, которая три месяца назад должна была сообщить Каролине о смерти ее брата-младенца, теперь предстояло сказать девочке о том, что ее отец уже никогда не придет к ней. Мод Шоу не хотела портить девочке день, поэтому решила сообщить печальную новость перед сном. Обняв ребенка, она сказала: «Я не могу не плакать, Каролина, потому что должна сообщить тебе печальную новость. Твой отец ушел, чтобы позаботиться о Патрике, которому было так одиноко на небесах. Он там никого не знает, а теперь у него есть самый лучший друг».

Маленький Джон узнал о смерти отца позднее. Когда Мод Шоу объясняла ему, что он отправился на небеса, трехлетний мальчик спросил с любопытством: «Он полетел туда на своем большом самолете?» «Да, Джон, скорее всего, так оно и случилось». «Интересно, когда он вернется?» — спросил невинный ребенок.

Находясь в расстроенном состоянии и все еще не смирившись с постигшей ее потерей, Джекки изливала душу своим друзьям, рассказывая им об ужасном событии, происшедшем в Далласе, надеясь таким образом облегчить свои страдания. «Я помню, что она описала рукой полукруг, рассказывая о том, как пуля попала в голову президента, — говорит Бен Брэдли. — Она передвигалась, словно в трансе, разговаривая с каждым из нас по очереди, а потом и с другими друзьями, прибывшими попозже, и игнорировала советы врачей лечь спать и сменить забрызганную кровью одежду».

Она вновь и вновь повторяла историю убийства. Так проходили дни, недели, месяцы.

«Губернатор Коннелли визжал, как недорезанная свинья, Джон не издал ни звука». Она сказала Бетти Сполдинг, что старалась удержать мозг в голове мужа. «Я была в состоянии шока. Я даже не помню, как пыталась выскочить из автомобиля». Дворецкому Белого дома она сказала: «Только подумать, что я могла бы не поехать с ним в Техас. О, мистер Уэст, что если бы я отправилась вместо этого в Вирджинию? Слава Богу, что я поехала вместе с ним».

Дейву Пауэрсу она предложила: «В библиотеке Кеннеди нужно устроить бассейн, чтобы Дейв показывал, как он плавал вместе с президентом».

Вспоминая вечер в госпитале, она говорила: «Я чувствовала какой-то странный прилив энергии». И эта энергия позволила ей держаться с большим достоинством в день похорон мужа на виду всей нации. «Нам как-то нужно пережить несколько последующих дней, — твердила она своим секретарям. — Будем держаться два-три дня».

В тот вечер обо всем позаботился Роберт Кеннеди, взяв организацию похорон на себя. Он вызвал катафалк, артиллерийские орудия, военных и специальное подразделение «зеленых беретов», которых президент Кеннеди посылал в джунгли Вьетнама. В Белом доме Сарджент Прайвер и Билл Уиолтон задрапировали Восточную комнату в черный цвет. Похороны уже начались. Тело покойного президента должно было находится в Капитолии все воскресенье и похоронено в понедельник после погребальной мессы.

В конце дня новый президент обратился к потрясенной случившимся нации.

«Мы все сейчас переживаем тяжелые времена, — сказал Линдон Джонсон. — Мы понесли ни с чем не сравнимую утрату. Я знаю, что люди во всем мире разделяют печаль, которую испытывает миссис Кеннеди и члены семьи покойного. Я сделаю все, что смогу. Я обращаюсь к вам за помощью — и да поможет мне Бог».

Джекки собиралась провести всю ночь в госпитале. «Я не уйду отсюда, пока здесь остается Джон, но не стану плакать, пока все это не кончится», — заявила она, куря одну сигарету за другой. Она включила телевизор и смотрела повтор принесения присяги новым президентом, их прибытие на базу военно-воздушных сил в Эндрюсе, американцев, молящихся на улицах и собирающихся в группы, чтобы почтить память покойного президента. Она умоляла всех оставаться с ней, просила родителей провести ночь в Белом доме. «Пожалуйста, ночуйте в комнате Джека, — просила она свою мать. — Я хотела бы, чтоб вы спали в постели Джека». Она настаивала на том, чтобы Лэрри О'Брайн, Кенни О'Доннел и Пьер Сэлинджер оставались с ней, а также Джин Кеннеди Смит, Бобби и Юнис Шрайвер.

«Казалось, она не хотела, чтобы день кончался», — вспоминает Марта Бартлет.

«Ей невыносимо оставаться одной», — говорит Джейнет Очинклосс.

Ближе к рассвету Джекки отвезли в Белый дом, где она сопровождала гроб с телом мужа, который отнесли в Северную галерею. Затем она поднялась наверх и, наконец, сменила свою забрызганную кровью одежду. Пока она принимала ванну, ее служанка положила окровавленную одежду в коробку и спрятала ее. Позднее Джейнет Очинклосс отвезла эту одежду в ее дом в Джорджтауне. Она поместила ее на чердаке рядом со свадебным платьем Джекки, где эта реликвия находится до сих пор.

В то утро Джекки приняла снотворное, которое ей дал доктор Джон Уолш и погрузилась в сон.

Когда ее сестра с мужем прибыли из Лондона, Стас Радзивилл был поражен королевской атмосферой, царившей в Белом доме. «Словно в Версале после смерти короля», — сказал он. Он повторит это позднее, когда Джекки будет настаивать на том, что у могилы ее мужа должен гореть вечный огонь, подобный тому, что горит у могилы Неизвестного солдата под Триумфальной аркой в Париже. Роберт Кеннеди поразился этой идее. «Она хочет, чтобы возле могилы Джека горел этот чертов вечный огонь», — пробормотал он, обращаясь к министру обороны.

Президент Линдон Джонсон решил, что вдова Джона Ф. Кеннеди может сколько угодно долго жить в Белом доме. Она прожила там только одиннадцать дней.

Джекки взглянула на список гостей, приглашенных на похороны. Представители госдепартамента заказывали трансатлантические телефонные разговоры, приглашая в Вашингтон глав государств. Кортеж должен был проследовать от Белого дома до собора св. Матвея, а затем к Арлингтонскому кладбищу. Сначала президент Франции хотел остаться в Париже. У него были серьезные политические разногласия с Кеннеди и, будучи гордым человеком, он не хотел казаться лицемером. Когда он передумал и решил присутствовать на похоронах, его примеру последовали другие. Короли, королевы и императоры во всем мире принимали приглашения. Следуя примеру легендарного де Голля, девяносто две нации послали своих представителей на похороны. Без присутствия де Голля похороны Кеннеди не имели бы такого международного значения.

Когда Джекки узнала, что президент де Голль прибудет в Белый дом, она велела убрать картины Сезанна со стен Желтой Овальной комнаты и повесить там гравюры Беннета и Картрайта.

«Я буду принимать президента де Голля в этой комнате, — заявила она, — я хочу, чтобы он познакомился с американским искусством. Эти гравюры представляют сцены из истории нашей страны». Все же, когда она выбирала, какую картину оставить в Белом доме на память от семьи Кеннеди, она решила, что это должен быть натюрморт с лилиями французского художника Клода Моне.

Та энергия, с какой Джон Кеннеди правил страной, проявилась и в трагические дни похорон. «Это походило на ирландские поминки, — вспоминает один близкий друг. — В течение всего уик-энда в особняке царила некая эйфория. Все, включая Джекки, которая отказывалась оставаться в одиночестве, испытывали какой-то подъем. Я помню, что, когда прибыл Аристотель Онассис, мы все сели в спортивный автомобиль и понеслись в Арлингтон, а на обратном пути к Белому дому мы пели песни и смеялись».

Бобби Кеннеди постоянно расспрашивал греческого кораблестроителя о его яхте и богатстве. Во время обеда верховный прокурор подал Онассису документ, согласно которому тот обязывался отдать половину своего богатства беднякам из Латинской Америки. В ответ на эту шутку Онассис подписал документ по-гречески под общий смех.

«Я помню, что все пели «Мое сердце», а Тедди Кеннеди напился. Дейв Пауэрс рассказывал безумно смешные истории о тех днях, когда Кеннеди баллотировался в Бостоне. Никто не плакал, никакой грусти не ощущалось в стенах Белого дома. Все члены семьи Кеннеди острили и подкалывали других. Все это не походило на поминки».

Настоящее веселье началось тогда, когда прибыла Этель Кеннеди в парике. Какой-то шутник сдернул с нее парик и нацепил на Роберта Макнамару, министра обороны, который стал похож на старушку в очках. Это очень всех позабавило.

Наверху в апартаментах президента Джекки составляла списки того, что ей необходимо сделать. Она рассылала памятные записки по всему Белому дому. Она хотела, чтобы Банни Меллон занялся цветами на могиле президента. Она заказала себе черную вуаль. Она сделала дизайн открытки с приглашением на погребальную мессу с надписью: «Боже, позаботься о своем рабе Джоне Фитцджеральде Кеннеди. Прими его к себе на небеса».

Она отобрала из вещей президента те, которые сочла нужным раздать его помощникам на память. Жаклин также написала им письма благодарности. Она послала письмо с выражением соболезнования Мэри Типпит, вдове полицейского, застреленного Освальдом в Далласе. Хотя Джекки, охваченная горем, отказалась разговаривать по телефону с миссис Типпит, она позднее послала ей фотографию, на которой была изображена вместе с президентом. Она настояла на том, чтобы Луги Бена — тенор, который пел у нее на свадьбе, спел «Аве Мария» на похоронах ее мужа. Джекки также приглашала всех совершить торжественное шествие от Белого дома к собору. Затем она стала размышлять о том, где ей жить после того, как она покинет Белый дом. Джон Кеннет Гэлбрайт заверил ее, что уже организовал ее переезд в особняк Аверелла Гарримана в Джорджтауне, пока она не определится, как ей жить дальше.

В полутьме спальной комнаты Жаклин написала страстное письмо своему мужу, клянясь ему в любви. Она запечатала конверт и отправилась в детскую комнату, где сказала дочери: «Ты должна написать письмо папочке и сказать ему, как ты любишь его». Каролина взяла шариковую ручку и начала писать печатными буквами: «Дорогой папочка, мы все скучаем по тебе. Папа, я очень люблю тебя. Каролина». Маленький Джон, который еще не умел писать, поставил на письме сестры крестик. Затем Джекки взяла письма, золотые запонки, которые она когда-то подарила мужу, два сапфировых браслета, подаренных ему Ли, и положила все это в гроб. Роберт Кеннеди положил туда же золотую заколку для галстука. Джекки отрезала с головы убитого президента прядь волос.

Страна, как завороженная, сидела возле телевизоров, наблюдая за тем, как величественная первая леди покидает Белый дом вместе с детьми, направляясь в Капитолий, где был выставлен гроб с телом покойного. Там они услышали взволнованные слова сенатора от штата Монтана, Майка Мэнсфилда, который все повторял дрожащим голосом: «…и она сняла кольцо со своего пальца, положила ему в руки, поцеловала его и закрыла крышку гроба».

Вид Жаклин Кеннеди, приближающейся к гробу и держащей за руку свою белокурую дочку, потряс нацию.

«Мы хотим попрощаться с папой, поцеловать его и сказать папе, как сильно мы его любим и как будем скучать по нему», — прошептала Каролина. Когда они все вместе подошли к гробу, вся нация испытала глубокое волнение. Люди плакали от сострадания вдове и от стыда. В своем горе они почитали Жаклин как любимую икону. Она стала популярной героиней фольклора. Легенды о ней стали распространяться с той минуты, когда она появилась перед Белым домом, чтобы возглавить похоронную процессию к собору св. Матвея. Барабанная дробь, салют из 21 пушки, воинские почести и цоканье лошадиных копыт поразили воображение нации.

Держа за руки детей, одетых в голубые костюмчики и красные туфельки, Жаклин излучала благоговейную и успокаивающую нацию энергию. С лицом, прикрытым черной вуалью, она стояла, стараясь не горбиться, и пролила только несколько слез на людях. Она почтительно слушала проповедь кардинала Кушинга и, казалось, была очень тронута, когда священник перешел с латинского на английский, сказав: «Пусть ангелы, дорогой Джек, перенесут тебя в рай».

От собора кортеж отправился в последний путь к Арлингтонскому кладбищу. Похоронный оркестр играл «Салют вождю». Когда почетный караул выстроился, чтобы воздать последние почести убитому президенту, Джекки склонилась к сыну и прошептала: «Я хочу, чтобы ты попрощался с отцом, Джон».

Трехлетний мальчик вышел вперед, поднял правую руку. Образ маленького мальчика, отдающего последний салют отцу, был самым трогательным зрелищем в тот день. Люди плакали, видя печальное лицо Джона Фитцджеральда Кеннеди-младшего, прощающегося с отцом. Словами не описать всю остроту этого момента. На смену отчаянию пришла преданность.

Одетая в тот же черный костюм, который был на ней, когда ее муж объявил себя кандидатом в президенты. Джекки зажгла вечный огонь у могилы и передала факел братьям мужа. Затем она вернулась в Белый дом, минуя толпы людей, плачущих на улицах. В административном здании она устроила прием для глав государств.

Смены ее настроения особенно проявились во время беседы с президентом де Голлем. Сначала она резко отчитала его за то, что он внес разлад в франко-американские отношения, утверждая, что Франции, Англии и Америке нужно держаться вместе. А через несколько минут она начала по-детски кокетничать с ним. Взяв его за руку, она сказала: «Пойдемте посмотрим на ваш прекрасный комод». На французском шкафчике, который де Голль подарил семье Кеннеди, стоял букет маргариток. Джекки взяла один цветок из вазы и дала его президенту Франции. «Возьмите на память о Кеннеди», — сказала она. Де Голль потом говорил своим помощникам, что его озадачило поведение Жаклин.

После того как заграничные гости покинули Белый дом, Джекки собрала друзей и членов семьи в столовой, чтобы отметить день рождения Каролины.

Во время Дня Благословения Джекки вылетела в Хианнис Порт, чтобы повидаться с послом Кеннеди, которому не позволили присутствовать на похоронах сына. Няня старика, Рита Даллас, помнит шумную сцену, когда Кеннеди пытались не пустить Джекки наверх в комнату посла.

«Я приехала сюда, чтобы повидаться с дедушкой», — кричала Жаклин. — Оставьте меня в покое и позвольте мне увидеть дедушку».

Джекки попросила миссис Даллас передать Джо Кеннеди флаг, который покрывал гроб Джона Ф. Кеннеди. Затем она вошла в его комнату и, обняв парализованного патриарха, начала разговаривать с ним.

«Дедушка, Джек мертв, и все теперь будет по-другому. Он мертв, и я хочу сообщить вам об этом». В течение последующего часа тридцатитрехлетняя вдова изливала душу своему больному свекру.

Через два дня она вернулась в Белый дом и стала собирать вещи. Напуганная своим внезапным одиночеством, она обращалась за помощью к обслуживающему персоналу. Обнимая Нэнси Такерман, она говорила: «Бедная Такки. Ты приехала из Нью-Йорка, чтобы работать здесь, а теперь все кончено. Как грустно. Ты останешься со мной на некоторое время, не так ли?»

Пребывая в угнетенном состоянии и плача, она обратилась к своей личной секретарше, Мэри Галахэр. «Почему Джек умер таким молодым? Даже когда тебе шестьдесят, твой муж должен быть рядом с тобой. Дети так болезненно переносят смерть отца. Пожалуйста, Мэри, не оставляй меня».

«Мистер Уэст, — обратилась она к дворецкому Белого дома, — пожалуйста, оставайтесь моим другом на всю жизнь».

Во время своих последних дней пребывания в Белом доме Джекки растрогала слугу своего мужа до слез, подарив ему кресло-качалку президента с надписью «кресло-качалка Джона Ф. Кеннеди, тридцать пятого президента США». Еще более любезна она была по отношению к Мод Шоу, няне, которая заботилась о ее детях с тех пор, как Каролине исполнилось одиннадцать дней. Она подарила ей одну из рубашек Кеннеди. Внезапно Белый дом, который она когда-то ненавидела, стал самым желанным местом для нее, она не хотела расставаться с ним и прожила там еще около двух недель. За день до отъезда она заказала бронзовую табличку, которую поместили над камином в спальне президента.

На табличке была надпись: «В этой комнате жил Джон Фитцджеральд Кеннеди со своей женой, Жаклин. Они прожили здесь два года, десять месяцев и два дня, с 20 января 1961 года по 22 ноября 1963 года». Ни одна другая первая леди за всю историю страны не делала ничего подобного. В той же комнате находилась табличка с надписью: «Здесь спал Авраам Линкольн во время своего пребывания в Белом доме в качестве президента Соединенных Штатов с 4-го марта 1861 года по 13-е апреля 1864».

Джекки поместила свою табличку под табличкой Линкольна.

Глава семнадцатая

«Джон обычно цитировал классику, — говорит его вдова, — но, к своему стыду, я не помню ни одной его цитаты, только слова из музыкальной комедии, которые он любил повторять. Ночью перед сном Джек любил слушать пластинки и больше всего ему нравилась песня, в которой были такие слова: «Никогда мы не забудем это милое местечко под названием Камелот».

«О, в Америке опять будут великие президенты, — продолжала она, — Джонсоны великолепны, они отлично ко мне относятся, но такого президента, как Кеннеди, уже больше никогда не будет».

Став вдовой, Джекки объявила для себя год траура, во время которого поклялась сделать все, чтобы память о ее муже сохранилась в сердцах американцев. По мере того как шло время, она все больше размышляла об убийстве и чувствовала, что была не очень хорошей женой и помощницей своему мужу. Джекки задалась целью сделать все, чтобы увековечить память о муже. Она начала с Вечного огня.

«Проезжая по мосту, разделяющему Вашингтон и Вирджинию, — говорила она, — вы видите особняк Ли на холме. Когда королева была маленькой, она первым делом научилась узнавать этот особняк. Теперь Вечный огонь виден под особняком на мили в округе».

Затем, перед отъездом из Белого дома, она, обратилась к Линдону Джонсону и попросила его переименовать Мыс Канаверэл во Флориде в мыс Кеннеди. Учитывая вклад Кеннеди в осуществление космических программ, Джонсон немедленно переименовал взлетную площадку космических кораблей в честь покойного президента.

Джекки назвала свой дом в Бексфорде в честь графства в Ирландии, где родились предки Кеннеди.

Она поклялась, что будет жить в Вашингтоне и никогда не покинет Америки. «Я не стану жить в Европе, — говорила она, — и не буду совершать длительных поездок за границу. Я буду жить там, где мы жили с Джеком. В Джорджтауне и с семейством Кеннеди. Это моя семья. Я собираюсь воспитывать моих детей. Я хочу, чтобы Джон рос хорошим мальчиком».

В течение следующего года она занималась Мемориальной библиотекой имени Джона Ф. Кеннеди, открывала выставки и спонсировала их. Она поощрила более ста человек, которые имели отношение к новому курсу, записать свои воспоминания о работе с Кеннеди и сотрудничала с Уильямом Манчестером, который писал документальную книгу об убийстве ее мужа. Она провела десять часов с автором, наговаривая на магнитофон свои мысли о тех ужасных днях. Она выступила по телевизору, чтобы поблагодарить сотни тысяч людей, которые писали ей. В день ее выступления миссис Джонсон давала свой первый обед в Белом доме, но на следующий день газеты писали не о Леди Берд, а о Джекки.

С трудом произнося слова, миссис Кеннеди сказала: «Та любовь, что вы демонстрируете по отношению к моему мужу, поддерживает меня и помогает мне переносить мое горе. Я никогда не забуду этого. Я ценю каждое ваше послание, которые важны не только для меня и моих детей, но и для будущих поколений, узнающих, как к нему относились люди в нашей стране и за рубежом. Ваши письма будут находиться вместе с его документами в библиотеке, которая будет построена в память о нем на берегу Чарльз-ривер в Бостоне, штат Массачусетс. Я надеюсь, что в ближайшие годы вы и ваши дети посетите библиотеку имени Кеннеди».

Более миллиона писем с выражениями соболезнования получила вдова после этого выступления. Менее чем за год сторонники убитого президента собрали более десяти миллионов долларов, чтобы почтить память Кеннеди. Конгресс назначил миссис Кеннеди жалование размером в 50 000 долларов в год, а также пенсию в размере 10 000 долларов в год. К ней и ее детям были приставлены телохранители до конца ее дней или до того дня, когда он выйдет замуж.

Сенат США принял билль о постройке Центра Джона Ф. Кеннеди в Вашингтоне. Вскоре другие страны, большие и малые, стали присылать в Центр свои пожертвования.

Нью-йоркский аэропорт Айлдлуальд был переименован в честь покойного президента, его именем были названы авеню, школы и площади по всей стране. В Далласе именем Кеннеди была названа площадь. По всему миру увековечивалось имя Кеннеди; Кеннеди-платц в Берлине, Корсо Кеннеди в Риме, Кеннеди-авеню в Париже. Появилась пятидесятицентовая монета с изображением Кеннеди. Тысячи подарков были присланы вдове и детям. Принцесса Марокко, Лала Айка, по просьбе своего брата короля Хассана вылетела в Вашингтон, чтобы объявить о том, что ей преподносится в подарок дворец в Марракеше.

И все же никакие подарки не могли заполнить ту пустоту, которую Джекки чувствовала в течение всех этих ужасных дней. Она говорила друзьям о своем одиночестве и кошмарном отчаянии, которое еще испытывает.

«Я — кровоточащая рана. Моя жизнь закончена. Я полностью истощена. Иногда у меня не хватает сил, чтобы встать с кровати, — доверительно сообщала она. — Я плачу днями и ночами до полного изнеможения. Я начала пить».

Джекки попросила своего секретаря быть с ней, когда она разбирала документы мужа. «Гораздо легче заниматься этим в вашем присутствии, чем ночью, когда я одна и заливаю мою печаль водкой».

Когда декоратор Билли Болдвин прибыл из Нью-Йорка, чтобы помочь ей реставрировать особняк Гарримана, он увидел Джекки в гостиной с какими-то книгами. «Я никогда не видел более удрученного человека в своей жизни», — говорил он.

«Послушайте, — сказала она, открывая коробки. — Я хочу показать вам прекрасные вещи, — она вынула маленькую греческую статуэтку и очень, ценную древнеримскую. — Это часть коллекции, которую начал собирать Джек».

Затем она расплакалась на глазах у оформителя. Прошло несколько минут, прежде чем она посмотрела на него.

«Я недавно знакома с вами, но знаю, что вы умеете сострадать, — сказала она. — Не возражаете, если я расскажу вам кое о чем? Я знала, что мой муж был предан мне. Он гордился мною. Мы долго примерялись друг к другу, и, наконец, нам все удалось. Мы начинали по-настоящему жить вместе. Я собиралась участвовать в его предвыборной кампании. Я знаю, что занимала особое место в его жизни…»

Она все говорила и говорила, очень тихо и грустным голосом. Она рассказывала о своей жизни с Джеком, пытаясь оправдать свой брак с ним. Она старалась уверить себя и всех остальных, что была ему хорошей женой, несмотря на то, что он постоянно изменял ей с другими женщинами. Все же по-своему он любил ее. Все утро Жаклин повторяла, что те годы, которые она провела с Кеннеди в Белом доме, были самыми счастливыми годами их совместной жизни. «Чувствовалось, что она очень одинока», — вспоминает оформитель.

«Может ли кто-то понять, что значит сначала жить в Белом доме, а потом стать президентской вдовой? — спросила она. — А дети? Весь мир восхищается ими, а я очень боюсь этого, потому что они находятся у всех на виду. Как я могу воспитывать их в таких ненормальных условиях? Мы даже не стали бы называть Джона в честь отца, если бы знали…»

Миссис Линкольн совершила ошибку, потребовав большое помещение. «Она хотела знать, почему мне нужен такой большой кабинет, — говорит секретарша Кеннеди, — и я сказала ей, что люди любили президента, поэтому в кабинете надо выставить его личные вещи, чтобы все могли видеть их. Тогда Жаклин воскликнула, что все эти вещи принадлежат лишь ей одной, и она никому не хочет их показывать».

Джекки критиковала секретаршу своего мужа за то, что та слишком долго разбирала архив Кеннеди.

Хотя она и написала письмо благодарности министру финансов, хваля работу секретных агентов, и стояла рядом с Клинтом Хиллом, когда тому вручали медаль за храбрость, Джекки жаловалась на то, что в Далласе телохранители оказались не на должном уровне. Она упомянула одного агента, который вообще ничего не делал в критический момент.

Она обсуждала события в Далласе с Дейвом Пауэрсом и Кенни О'Доннелом, рассуждая о том, был ли интервал между вторым и третьем выстрелом. Она была убеждена, что, если бы агенты, сидевшие на переднем сиденье, отреагировали быстрее на первые два выстрела, а шофер нажал бы на газ еще до того, как прогремел третий выстрел, ставший решающим, президент был бы жив.

Погрузившись в свою печаль, она стала остерегаться друзей, которые пытались сочувствовать ей. Вейн Хейс, бывший тогда конгрессменом от штата Огайо, хотел помочь ей, но был отвергнут. Он посещал чету Кеннеди в Белом доме и помнил, что Джекки показывала ему антикварную чернильницу, стоящую на письменном столе в Зеленой комнате. Она тогда сказала ему, что во всем особняке ей нравится только эта вещь, и она возьмет ее с собой, когда будет покидать Белый дом.

Позднее Хейс увидел фотографию чернильницы в одном журнале и понял, что это точная копия той, которую ему показывала Джекки. Он позвонил дилеру в Лондон и попросил его подержать эту чернильницу до его приезда. Совершая путешествие по Европе, он специально заехал в Англию и заплатил 1500 долларов за это сокровище, которое хотел подарить первой леди после ее возвращения из Далласа.

После убийства президента он ждал несколько недель, прежде чем сообщить Сардженту Прайверу о том, что у него есть подарок для Джекки. Прайвер сказал, что спросит об этом вдову. Прошли месяцы, а Хейс так и не получил ответ. В следующий раз, когда он повстречал Прайвера, Хейс вновь спросил его о подарке миссис Кеннеди. Прайвер позвонил ему через несколько дней и сказал, что Джекки предложила передать подарок через посыльного. Взбешенный таким отношением, конгрессмен решил оставить чернильницу себе.

В это время Джекки испытывала финансовые трудности. Видя, что много денег уходит на еду и напитки, она решила, что персонал обманывает ее.

«Я думаю, что мои служащие уносят с собой еду», — сказала она. Заметив, что миссис Галахэр платит лишние деньги телохранителям, Джекки взорвалась. «Что они такого делают? — фыркнула она. Узнав что миссис Галахэр заплатила Прови, ее личной служанке, 900 долларов за сверхурочную работу, она закричала. — Сверхурочная работа? Ты считаешь, что мы должны платить кому-то за всякую мелкую работу, которую они делают во внеурочное время?»

«Да, Джекки, — отвечала миссис Галахэр. — Так поступают все».

«О, Мэри, — сказала Джекки. — Я думаю, что 100 долларов слишком большая зарплата для Прови, а ты, — она повернулась к секретарше, — требуешь 12 000. Я не могу себе позволить платить тебе такие деньги».

Многие люди полагали, что вдова Джона Ф. Кеннеди унаследовала миллионы после его смерти. Но фактически она получала лишь 25 000. Кроме того, ей платили как вдове президента. В общей сложности она получала менее 70 000 долларов.

Два трастовых фонда, которые он основал для своей жены и детей, насчитывали 19 миллионов долларов, но Джекки получала в год только десять процентов от этой суммы.

Через два месяца после смерти мужа она вместе с финансовым советником решила исследовать свою денежную ситуацию. Впоследствии она стала получать 200 000 тысяч долларов в год, примерно 17 тысяч в месяц. Она продолжала отсылать счета в нью-йоркский офис, который занимался ее делами.

«Джек оставил ей доход, но не оставил капитала, — говорила Бетти Сполдинг, которая посетила Джекки после убийства ее мужа. — Он позаботился о детях, но Джекки получала лишь доход, полагающийся вдове. Я навестила ее в Бексфорде, и мы разговаривали с ней до трех часов утра. Она не знала, где ей жить, ее беспокоило то обстоятельство, что она должна одна растить детей».

Прежде Джекки могла тратить на покупки 40 000 долларов за три месяца, а теперь должна была ограничивать себя в деньгах. В декабре 1963 года она купила себе дом в Джорджтауне напротив особняка Гарриманов за 175 000 долларов. Через несколько недель дом на N-стрит, где она жила до переезда в Белый дом, был назначен к продаже за 225 000 долларов. «Боже, меня это бесит, — говорила она подруге. — Мы с Джеком купили этот дом в 1957 году за 78 000. Мы вложили много денег в его ремонт и получили за него лишь 105 000 через три года. Мы почти не извлекли никакой прибыли, а теперь Аусбруки собираются заработать на этой сделке 120 000, потому что это был наш дом, а они жили там только три года».

В своем горе Джекки полагалась на Роберта Кеннеди, который ежедневно посещал ее и детей в Джорджтауне. Она попросила Дейва Пауэрса заглядывать к ней каждый день, чтобы пообедать с маленьким Джоном и поиграть с мальчиком в солдатики. Каролина посещала школу в британском посольстве до самого лета. «Бобби и я проводили с Джекки какое-то время почти каждый день, — вспоминает Кенни О'Доннел, — мы переживали трудные времена и были не уверены в своем будущем, так что это скорее она утешала нас, чем мы ее».

Смерть Джона Кеннеди потрясла Роберта Кеннеди, и он тайно обратился к правительству с тем, чтобы ему предоставили охрану. Как верховному прокурору ему не полагалось иметь телохранителей, но благодаря его хорошему другу, Джиму Макшейну, из департамента юстиции, в «Гикори Хилл» были посланы агенты, которые стали охранять дом круглые сутки. «Мы находились там в течение шести месяцев после Далласа, — вспоминает один из них, — и Бобби был так расстроен, что не разговаривал с нами. Он иногда здоровался с нами, но ни разу не обмолвился и словом ни с кем из нас. Его так потрясло убийство брата, что он почти не общался со своей женой. Я помню, что порой он не мог спать ночами. Он вставал в три часа утра, садился в свой автомобиль и мчался по пустынным улицам. Он не позволял никому из нас сопровождать его, так что мы не знали, куда он уезжал. Он пропадал где-то до шести утра. Затем он возвращался в дом, переодевался и отправлялся на работу.

Большинство его детей были еще слишком малы и не понимали, что случилось с президентом. Но однажды, когда мы везли куда-то Бобби-младшего, он начал баловаться и неожиданно схватил рацию. Прежде чем мы сообразили, что происходит, он начал говорить в микрофон: «Это Бобби Кеннеди, сын верховного прокурора. Меня только что похитили». Это сообщение подняло по тревоге все службы безопасности Вашингтона, и мы чуть было не оказались в беде, но вовремя вырвали у него микрофон и сообщили, что мальчик просто пошутил».

Бобби Кеннеди проводил больше времени с Джекки и ее детьми, чем со своей семьей. Одно время она даже хотела, чтобы он усыновил Джона и удочерил Каролину, чувствуя что не сможет воспитать их в одиночку. Боб сказал ей, что это безумная мысль. Он отдавал ей всю свою любовь, защищал и поддерживал ее. «Мне кажется, он способен к состраданию, как никто иной, — говорила Джекки, — но только члены его семьи и самые близкие друзья могут понять это. Таких скрытных людей, как он, часто понимают превратно, потому что они слишком скромны и горды».

Джекки часто посещала «Гикори Хилл» в дни траура, так что ее дети могли играть со своими двоюродными братьями и сестрами. Ее одолевали толпы любопытных зевак, которые вечно собирались на тротуаре возле ее дома. Каждое утро туда прибывали автобусы с туристами, вооруженными фотоаппаратами. Они страстно желали хотя бы мельком увидеть ее и детей.

«Они часами сидят там, едят и бросают бумажки на землю, — говорила она со слезами на глазах. — Я просто не могу выходить из дома, не могу переодеваться, потому что они постоянно смотрят в окна».

«Пресса просто преследовала ее после убийства мужа, — вспоминает Бетти Сполдинг. — Они врывались в ее дом, постоянно наблюдали за ней, делая ее жизнь невыносимой».

Однажды вечером Джекки хотела поужинать в Вашингтоне со своей сестрой Ли, Марлоном Брандо и его продюсером, Джорджем Ингландом. Ли, которая дружила с Ингландом, предложила провести спокойный вечер в «Жокей-клубе», любимом французском ресторане Джекки. Но через несколько минут после их прибытия туда нагрянули репортеры и фотографы, и Джекки с Ли пришлось удирать через кухню. Брандо и Ингланд вышли через дверь.

«Я совершил большую ошибку, — заявил Брандо репортерам. — Я прибыл в Вашингтон на конференцию американских индейцев. Я даже не знаком с миссис Кеннеди».

«Мистер Ингланд помогает организовать фонд имени Кеннеди в Нью-Йорке, — говорила Памела Турнур, — и, я думаю, ужин имел к этому какое-то отношение. Они не хотели оставлять вдову в одиночестве и поэтому пригласили ее в ресторан».

У Джекки сложилось впечатление, что журналисты следуют за ней по пятам. Она просто никуда не могла пойти. Но некоторые репортеры старались защищать молодую вдову. Одна журналистка из «Вашингтон пост», которая сама была вдовой, вспоминает, как она увидела Джекки в ресторане Билли Мартина «Кэрридж Хаус», в Джорджтауне. «Я сидела с подругой в дальнем углу, где есть бар, в котором играет пианист, и ни на кого не обращала внимания. Телохранитель, сопровождавший Джекки, узнал меня и стал задавать мне всякие вопросы о том, что я делаю в ресторане. Я подняла глаза и увидела Джекки, сидящую за столиком с Робертом Макнамарой, обнимая и целуя его. Она к тому, времени уже напилась, и мне было очень жаль ее. Когда она встала и направилась в туалет, ее слегка качало. Люди, конечно же, узнали ее, но никто ничего не говорил о ней, и я, разумеется, не собиралась писать об этом, так как, потеряв мужа, вполне понимала ее и сочувствовала ей».

В конце концов, Ли Радзивилл уговорила сестру переехать в Нью-Йорк, где ее не будут до такой степени осаждать туристы. «Тебе нужно уехать из этого мрачного города, — говорила она. — Вашингтон полон болезненными воспоминаниями». Джейн Райтсмен, подруга Джекки по Палм-Бич, также советовала ей поменять место жительства. Она сказала ей, что на Пятой Авеню продается квартира. Джекки вылетела в Нью-Йорк и посетила здание из серого гранита неподалеку от Центрального парка. Осмотрев квартиру на пятнадцатом этаже с личным лифтом и двадцатью тремя окнами, она решила переезжать. «Квартира идеальная, — говорила она Андре Мейеру, ее советнику по финансам и председателю банковской фирмы «Лаза Фрер», — если вы считаете, что в нее можно вложить деньги, я куплю ее». Квартира стоила 200 000 долларов.

В то время как Джекки проводила лето в Хианнис Порт, ее служащие сделали официальное заявление о том, что миссис Кеннеди решила переехать из Джорджтауна в Нью-Йорк, так как считает, что смена обстановки благотворно отразится на ней и ее детях.

Этим летом Джекки продолжала говорить об убийстве мужа, не в силах забыть варварский акт насилия, имевший место в Далласе. «Я больше никогда туда не поеду, — говорила она. — Вы представить себе не можете, что я испытала, когда, разбирая вещи Джека в Белом доме, обнаружила в ящике шкафа набор запонок с картой Техаса. О Боже, это ужасно. Я была так предана ему, что однажды легкомысленно заметила, что он должен пожизненно быть президентом! Нет, сказал он, восемь лет президентства — достаточно большой срок для любого человека. Он надеялся, что его переизберут.

У меня никогда не было своей жизни. Я жила ради Джека. Просто не верится, что больше никогда не увижу его. Иногда я просыпаюсь утром и хочу сказать ему что-то, но его нет рядом со мной… Почти все религии утверждают, что существует загробная жизнь, и мне хочется верить в это.

Джек был особенным человеком, и я знаю, что он видел и во мне необыкновенные качества… Те три года, что мы провели в Белом доме, стали нашими самыми счастливыми годами. А теперь все это в прошлом…»

По настоянию Роберта Кеннеди Джекки собралась развлекаться. Она летала в Вермонт, чтобы покататься там на лыжах, отдыхала в Вест-Индии с Полем Меллоном, делала покупки в Нью-Йорке и совершила круиз вместе с Райтсманами. «Когда я путешествую, со мной все в порядке, — говорила она, — но стоит вернуться домой, как я начинаю испытывать пустоту и угнетенность». Вскоре Тедди Кеннеди пострадал, летя на личном самолете, который потерпел катастрофу в тумане возле Дорхэмптона, штат Массачусетс. Двое его спутников погибли, Кеннеди несколько недель находился в критическом состоянии. Джекки вместе с Бобом летали навещать его. Когда они зашли в кафетерий при больнице, Джекки сказала: «О, Бобби, как же нам не везет».

Верховный прокурор сам находился в отчаянном положении и полной неуверенности относительно своего будущего, зная, что ему не дадут эффективно работать в администрации Линдона Джонсона. Техасец считался недостойным преемником брата Роберта. Это был грубый, малообразованный человек, который никогда не попал бы в Белый дом, если бы не Кеннеди. Бобби презирал его.

В то время как президент Джонсон начал проводить свою политику, Бобби Кеннеди намеревался продолжить дело своего брата и осуществить его мечты. Пользуясь популярностью в народе, который считал его преемником Джона, Бобби решил баллотироваться в сенат от штата Нью-Йорк, используя это положение как трамплин для выдвижения своей кандидатуры на выборах в президенты. Появившись на съезде демократической партии в Атлантик-сити, он под аплодисменты присутствующих, которые были растроганы до слез, представил фильм о Джоне Ф. Кеннеди и сказал, цитируя Шекспира: «Когда он умрет, пусть его тело превратится в яркие звезды, которые так украсят небо, что все немедленно полюбят ночь». До конца своих дней Бобби называл своего обожаемого старшего брата не иначе как «президент», никогда не называя его Джеком. А Линдона Джонсона он называл или «Джонсон», или «этот человек».

Джекки также посетила Атлантик-сити тем летом, чтобы участвовать в приеме в честь ее мужа, на котором присутствовало 5000 гостей, но не приблизилась и на расстояние мили к зданию, где проходил съезд партии. Осенью она не голосовала на президентских выборах. Она признавала Джонсона президентом, но лишь в той степени, в какой техасец являлся тенью ее мужа. Вначале она не испытывала к нему никакой враждебности. Она регулярно переписывалась с ним, часто разговаривала по телефону и принимала его у себя в доме, куда он приходил, чтобы утешить ее и детей. Когда кто-то из друзей говорил о том, что Линдон Джонсон — совершенно не тот человек, который должен был прийти на смену Кеннеди, она возражала: «Он вовсе не так плох, к тому же при нем находятся советники Джека. Так что он не совершит ошибок». Но после того как Джонсон получил такую поддержку в конгрессе, какой никогда не было у Кеннеди, она не смогла перенести успех этого человека и начала ненавидеть его.

Чувствуя, что подвела своего мужа при его жизни, мало помогая ему в его политической деятельности, она решила наверстать упущенное после его смерти. «Самым лучшим способом достижения этого явилась помощь Роберту, которого она идентифицировала со своим мужем, считая, что он сможет воплотить в жизнь мечты Джона, — говорит Робин Дуглас. — Джекки, самая знаменитая и наиболее всеми любимая женщина в мире, полностью поддерживала брата мужа. По его просьбе она согласилась встретиться с Дороти Шифф, издательницей «Нью-Йорк пост», влиятельной либеральной газеты, в чьей поддержке Бобби весьма нуждался, чтобы пройти в сенат от штата Нью-Йорк».

«Он должен победить. Он победит, — говорила она миссис Шифф. — Люди говорят, что он жестокий и холодный. Но он не похож на других. Он не такой светский человек, какими были два его старших брата. Он очень скромный, но у него самое доброе сердце во всем мире».

После этого разговор естественным образом перешел к воспоминаниям о ее муже. По мере того как она говорила о нем, ее глаза все более наполнялись слезами. «Я никогда не говорила ему какие-то неприятные вещи и никогда не доставляла ему неприятностей, — говорила она, — и когда он приходил домой, я всегда подавала ему его любимый коктейль, дайкири. В компании нескольких друзей мы слушали его любимые пластинки. Люди говорят мне, что время лечит любые раны. Но сколько времени надо для этого? Я не могу читать газеты и журналы, потому что в них все еще пишут о моем муже».

Она говорила то об одном эпизоде из жизни Кеннеди, то о другом, меняя темы без видимой логической связи.

«Я не хочу быть послом во Франции или Мексике, — говорила она. — Президент Джонсон говорит, что я могу стать тем, кем пожелаю. Я хотела бы работать на кого-либо, вот только на кого… Я покинула Вашингтон, потому что этот город был полон призраков. Я хотела бы жить в доме, где мы жили с Джеком, когда он был сенатором, но этим домом владеют другие люди…

Люди просят меня писать о муже… поступает много предложений от различных журналов, но я не обращаю на них внимания… Они хотели бы, чтоб я писала о роскошной жизни и модах, но меня интересует лишь то, что интересовало Джека…».

Миссис Шифф припоминает, с каким трудом ей удавалось поддерживать разговор. «С ней было трудно говорить. Временами она вообще замолкала. Она очень странная особа, не похожая на других людей. Вела она себя вовсе не по-королевски, как в прежние времена».

Ее парикмахер, Розмари Сорренто, помнит тот день, когда Джекки пришла в салон красоты Кеннета. Это было как раз в годовщину убийства Кеннеди. «Идя по Пятой авеню, она видела его портреты в каждой витрине и к тому времени, когда дошла до салона, находилась почти в состоянии истерики. Она вошла и тотчас разрыдалась».

«О, Розмари, — плакала Джекки, — в Вашингтоне было так ужасно. Люди повсюду преследовали меня, сидели перед моим домом, обедали и бросали бумажки на траву. Я думала, что в Нью-Йорке мне будет легче. Если бы только Господь не отнял у меня младенца. Я иду по улицам и вижу его портреты в траурных рамках в каждой вечерке. Это невыносимо. Зачем вспоминать об этом убийстве? Не лучше было бы отпраздновать его день рождения?»

«Она плакала так безутешно, что я обняла ее и сама расплакалась, — говорит миссис Соррентино. — Она просто рыдала. Позже она изменилась. Стала холодной, непроницаемой. Не знаю, почему она так вела себя. Может быть, мы напоминали ей о счастливых временах. Мы делали ей прически многие годы, с тех пор, когда она была женой сенатора и в период президентской кампании, и в день инаугурации, и во время ее пребывания в Белом доме, возможно, теперь она хотела забыть все это. Я не знаю.

Будучи первой леди она часто приходила в салон, обнимала и целовала меня. Но после убийства мужа она ушла в себя, замкнулась. Ее волосы были в ужасном состоянии. Однажды Лайда Миннелли хотела сделать ей прическу. Она подошла к Джекки и сказала: «Здравствуйте, миссис Кеннеди. Я Миннелли. Мы встречались с вами несколько месяцев назад». Джекки не сказала ей ни слова. Просто холодно улыбнулась и ушла прочь. Ее лучшие друзья молча сидели в своих креслах. Они знали, что она не желает общаться с людьми. После смерти президента она продолжала приходить в салон Кеннета, но держалась очень отчужденно».

Посвятив свою жизнь памяти Джона Ф. Кеннеди, Джекки превратилась в национальный символ. Не являясь политическим деятелем и не будучи простой гражданкой, Джекки продолжала оказывать сейсмическое воздействие на весь мир. Она пыталась заниматься тем, чем занимаются другие матери, живущие на Пятой авеню, — отводить детей в школу, следить за их играми, водить их кататься на карусели в Центральный парк, покупать мороженое. (Однажды она спросила полицейского на ярко-красном мотоцикле, как ей пройти туда-то и туда-то. Тот узнал ее и попросил у нее автограф. «Я дам вам автограф, если вы прокатите Джона на мотоцикле», — сказала она. Полицейский отказался сделать это, сославшись на то, что не может нарушать правила своего департамента.)

Она окружила себя сторонниками Нового курса, которые постоянно напоминали ее мужа и старые добрые времена. Ее офис, телефон которого не значился в телефонной книге, функционировал на 14-м этаже здания на Парк-авеню, где Нэнси Такерман и Памела Турнур продолжали отвечать на множества писем. На конвертах некоторых из них стояло просто «Леди Кеннеди, США». Даже без адреса они неизбежно попадали в офис. В этом же кабинете находились полки с альбомами Джекки. Вся тысячу дней ее пребывания в качестве первой леди в Белом доме были зарегистрированы в семи томах с отметками «ЦВЕТЫ», в которых содержались фотографии каждой вазы с цветами, выставляемые по разным случаям. В двух альбомах с пометкой «ФАРФОР» хранились фотографии с обеденной посудой, салатницами и бокалами, которые подавались во время государственных приемов. Два тома с пометкой «ПОЛОТНО» содержали фотографии салфеток, которыми она пользовалась будучи женой президента. Альбомы с пометкой «ТКАНИ» содержали запись тканей и обоев, использованных в Белом доме во время ремонта. В альбоме, помеченном «САД», содержалось описание работ, проведенных в саду напротив кабинета президента. Тут имелись фотографии груды камней, бульдозеров и обвязанных мешковиной деревьев.

Склонная к архивному делу, она сохранила все, что имело отношение к тем дням, которые она провела в Белом доме, настаивая на том, чтобы все это хранилось в ее офисе как драгоценное напоминание о прошлом. Однако она в течение нескольких месяцев после смерти мужа не могла найти в себе сил войти в этот офис. «Во время ее пребывания в Белом доме в качестве первой леди там воцарился хороший вкус, — говорит ее приятель Пол Матиас, — в конечном счете ей все удалось. Но она вся создана из противоречий. Она привыкла быть миссис Кеннеди, а теперь, полагая, что все лучшее в ее жизни уже в прошлом, она сдалась. Люди обычно превращаются в легенду после своей смерти. Она, выжив и находясь рядом с мужем в момент его гибели, стала легендой при жизни…»

Джекки отчаянно пыталась начать новую жизнь и делала все, чтобы помочь Бобби попасть в сенат. Она даже разрешила ему использовать Каролину и Джони в ходе кампании, зная, что присутствие детей президента создаст особую ауру. Она предложила помогать Уильяму Манчестеру в работе над его книгой.

Но что бы она ни делала, она не могла избавиться от депрессии, в которую впала после смерти мужа. «Я постоянно думаю о Джеке и о том, что с ним произошло».

Глава восемнадцатая

Наконец закончился период официального траура. Джекки перестала носить траурную одежду. В течение года каждый ее шаг находил отражение в светской хронике. Всякий раз, когда она покидала свою квартиру на Пятой авеню, ее фотография появлялась в газетах всего мира.

В январе она отказалась лететь в Вашингтон, чтобы посетить церемонию инаугурации и приведения к присяге президента Джонсона.

В феврале она вылетела в Мексику.

В марте она отправилась с детьми и сестрой во Флориду. Она появилась в белой норке и бриллиантах в «Метрополитен Опера», чтобы послушать Марко Каллас в «Тоске». В этом же месяце Джонсоны пригласили ее в Вашингтон на праздник сада роз, устроенный в ее честь. Она вновь отказалась от приглашения, послав вместо себя мать.

На табличке, прикрепленной к столбу возле беседки, было написано следующее: «Этот сад посвящается Жаклин Кеннеди. Все те, кто работал с ней в Белом доме, выражают ей свою любовь и привязанность.

23 апреля 1965 года».

Джейнет Очинклосс трудом сдерживала слезы во время церемонии.

«Я знаю, что вы поймете, какие чувства я испытываю по отношению к этому событию, посвященному моей дочери, — говорила она. — Президент Кеннеди любил сады, и он занимался этим садом вместе с Джекки. Я знаю, что она счастлива оттого, что этот сад посвящен ей. Люди, которым не безразлична Жаклин, поступили как нельзя лучше, оставив память по тем годам, что они провели вместе с ней в Белом доме».

Она, естественно, не упомянула о том, что ее дочь впала в ярость, получив приглашение Леди Берд, и начала кричать, что скорее поедет в Даллас, чем объявится в Вашингтоне до тех пор, пока в Белом доме находится Линдон Джонсон.

В мае Джекки вылетела в Лондон на торжество в честь ее мужа, которое устраивала королева Елизавета.

В июне она посетила открытие Музыкального театра Леонарда Бернстайна.

В июле она отметила свой тридцать шестой день рождения вместе с семьей Кеннеди в Хианнис Порт.

В августе отдыхала и загорала на пляже в Ньюпорте и посетила бывшего посла Кеннеди в Новой Зеландии.

В сентябре она вылетела в Бостон вместе с Розой Кеннеди, чтобы принять участие в бале «Золотая труба». Затем она вернулась в Нью-Йорк, чтобы присутствовать на торжественном обеде, который давали в ее честь мистер и миссис Энгельгарды.

В октябре Жаклин сама устроила вечеринку в честь Джона Кеннета Гэлбрайта, бывшего посла Кеннеди в Индии. Предпочтя белый цвет, Джекки появилась в горностаевом жакете без рукавов и длинном шелковом платье. В таком наряде она приветствовала своих гостей. Она сняла на весь вечер ресторан «Знак Голубя» в Нью-Йорке. Сторонники Нового курса слетелись туда, как ручные голуби: Роберт Макнамара, Роберт Кеннеди, Стивен Смит, Мариэтта Три, Ли Радзивилл, Тедди Кеннеди, Трумен Капоте, Банни Меллон, Пьер Сэлинджер, миссис Дэвид Брюс, Ричард Гудвин, Артур Шлезингер, Теодор Соренсон, Росуэлл Гилпатрик, Макджордж Банди, Уильям Болтон, Дуглас Диллон, Пэт Кеннеди Лоуфорд.

Почти все гости были в той или иной степени связаны с администрацией Кеннеди. Они помнили весь блеск Белого дома, вечеринки в «Гикори Хилл», где людей одетыми бросали в бассейн. Это были плейбои. Они прибывали на кадиллаках. Они все поклонялись памяти Джона Фитцджеральда Кеннеди. Они смеялись над Линдоном Джонсоном и подшучивали над его госсекретарем, Дином Раском. Они танцевали под музыку Джо Пайро. Они произносили тосты в честь своей королевы, одетой в белое. Они наслаждались французской кухней. Один из гостей, Аристотель Онассис, пробыл в ресторане всего несколько минут. Остальные ели, пили и танцевали до трех часов утра.

В октябре Джекки также охотилась на лис, в Нью-Джерси, где у нее был охотничий домик.

В ноябре она сопровождала мастера и миссис Франклин Д. Рузвельтов на открытие выставки, посвященной Элеоноре Рузвельт. Она нанесла частный визит принцессе Маргарите и лорду Сноудону в доме Джона Хей Уитни. Затем наступила вторая годовщина убийства Кеннеди. Она провела этот день в одиночестве в своей нью-йоркской квартире, отказавшись читать газеты и смотреть телевизор. На следующий день она вылетела в Хаммерсмит, чтобы провести День Благодарения вместе с матерью и отчимом, а также отметить дни рождения своих детей.

В декабре она обедала вместе с Аланом Джей Лернером, поэтом, написавшим текст «Камелота» — любимой песни ее мужа. Она заказала белое шелковое платье у мадмуазель Гре в Париже, провела Рождество в Нью-Йорке, а на следующий день вылетела с детьми в Сан-Вэлли, чтобы покататься на лыжах с семьей Тедди Кеннеди.

Позднее она тайком посетила Вашингтон и в семь часов утра стояла под проливным дождем на Арлингтонском кладбище. Там она плакала, когда кардинал Кушинг освящал новое место упокоения Джона Ф. Кеннеди, куда ночью перенесли его гроб. Теперь он покоился рядом со своими детьми — дочерью, родившейся мертвой в 1956 году, и сыном Патриком, который прожил лишь 39 часов.

Весь год она держалась поближе к семейству Кеннеди, стараясь обрести покой в их кругу, где хорошо помнили Джона. Затем она начала путешествовать, делать покупки, заполнять свои дни роскошными обедами, посещать выставки лошадей и светские приемы. Она летала в Швейцарию кататься на лыжах вместе с семьей Гэлбрайтов. В Нью-Йорке она ходила на дискотеку с Майком Николсом. Ее вновь объявили самой известной и обожаемой женщиной в мире. Она обедала с Кенни О'Доннел и Виви Стокс Греспи в ресторане «Колония» и посетила клуб «Эль Марокко» в компании Артура Шлезингера-младшего. Она летала в Испанию, чтобы посетить бои быков в Севилье и обедала с Ее Величеством княгиней Грейс и князем Ренье в Монако. Она с негодованием отвергла слухи о том, будто собирается выйти замуж за испанского дипломата Антонио Гарригуэса, шестидесятидвухлетнего холостяка, имевшего восемь детей.

По всему миру появлялись фотоснимки, на которых Джекки изображалась в андалузском дорожном костюме, танцующей фламенко, машущей рукой восторженной толпе поклонников. Она улыбалась ослепительной улыбкой и галантно кланялась. Казалось, она веселится вовсю. На самом деле она умирала от скуки. В Севилье она сказала Хоуэлу Гранту: «Я еще относительно молодая женщина, но не проходит и дня, чтобы я не вспоминала о дорогом Джеке… Меня угнетает то, что каждый день кто-то присылает мне его фотографии. Слава Богу, что вы пришли посидеть со мной. Мне было так скучно. Эти испанцы просто сводят меня с ума».

Затем она возвращается в Нью-Йорк, летит на Гаваи вместе с детьми и проводит там шесть недель, опять — в Нью-Йорк, потом в Ньюпорт на свадьбу своей сводной сестры, Джейнет Дженнингс Очинклосс. Там Джекки вызывает к себе такой интерес прессы, что на свадьбу прибывает множество репортеров и фотографов. Невеста растрогана до слез. Взволнованные толпы заполняют церковь св. Мартина. Люди кричат: «Джекки, Джекки, Джекки», — толкая друг друга, чтобы хоть краем глаза увидеть тридцатисемилетнюю вдову Джона Ф. Кеннеди. Джекки, которую держал под руку Стас Радзивилл, улыбалась ослепительной улыбкой.

В следующем месяце они вылетела на мыс Код, где ее ментор Банни Меллон устраивала вечеринку в честь дня ее рождения. «Эта дружба, которая продолжается много лет, может многое сказать вам о Джекки, — утверждает одна подруга, называя миссис Меллон идеалисткой, состояние которой оценивается в сотни миллионов долларов, и чьей добротой пользовалась Джекки. — Банни почти всерьез характеризует Джекки как ведьму, приписывая ей сверхъестественную силу. Она часто говорила мне, чтобы я не злила Джекки, иначе она напустит на меня порчу».

«Годами Банни посылала Джекки конверты с сотнями тысяч долларов. Она предложила построить для нее дом в Антигуа. Во время пребывания Джекки в Белом доме Банни потратила миллионы на реставрационный проект. Она предоставила еду и мебель для обеда в Маунт Вернон. Когда же Джекки переехала в Нью-Йорк, Банни подарила ей кровать ценой в 17 000 долларов для ее квартиры на Пятой авеню, но Джекки она не понравилась, и легкоранимая Банни плакала несколько дней подряд».

Вечеринка в честь дня рождения Джекки, которую устраивала Банни, собрала немало членов семейства Кеннеди и их друзей. Бобби и Этель, Тедди и Джоан, посол и миссис Дэвид Брюс, Дик Голдвин, Джон Кеннет Гэлбрайт, Артур Шлезингер-младший, Роберт Макнамара с супругой, Аверал Гарриман и Катрин Грэхэм, издательница «Вашингтон пост». Миссис Меллон также пригласила парикмахера Джекки Кеннета и ее оформителя Билли Болдвина. Зная ее привязанность к Дж. Бернарду Уэсту, главному дворецкому Белого дома, миссис Меллон пригласила и его. К сожалению, вечеринка состоялась накануне свадьбы Люси Бейнс Джонсон, младшей дочери президента. Мистер Уэст решил, что он не успеет слетать в поместье Меллон в Остервиле, штат Массачусетс, и вовремя вернуться к свадьбе.

«Вы должны приехать, — настаивала миссис Меллон. — Я все устрою». Когда прибыл мистер Уэст, почетная гостья стала подшучивать над ним.

«О, мистер Уэст! — хихикала она. — Что Люси будет делать без вас? Если бы мы жили во времена французской революции, то вас первого отправили бы на гильотину».

Напряженность в отношениях между Кеннеди и Джонсонами достигла апогея, и Джекки жаловалась на «этого чертова Линдона». «Вы знаете, он даже запретил своим телохранителям носить застежки на галстуках», — говорила она. Тем летом она получила письмо от Уильяма Манчестера, в котором тот сообщал ей, что закончил работу над книгой «Смерть президента».

«Хотя я и пытался писать без предубеждений о некоторых государственных деятелях, которые напоминали мне актеров третьесортных фильмов, — писал он, — я не смог скрыть своего отношения к ним». Джекки было наплевать на это. Она чувствовала, что Линдон Б. Джонсон заслуживает любую критику.

Перед публикацией манускрипт был передан Бобби Кеннеди, который обратился к своим помощникам по департаменту юстиции: Джону Сигенталеру и Эду Гетману, также к бывшему помощнику ДФК, Артуру Шлезингеру и Дику Гудвину. Каждый из них написал большие рецензии, с которыми автор согласился. Бобби, который уже готовился к президентской кампании 1968 года, считал, что книга должна быть напечатана осенью 1966 года. Его волновало не содержание книги, а время, когда она будет издана. Манчестер подписал контракт с семьей Кеннеди, предоставив им право изменять содержание по своему усмотрению. Автор также пообещал им, что все дополнительные доходы от продажи книги пойдут в фонд библиотеки им. Кеннеди. «Джекки хотела избежать окоммерцилизации и сенсационности, — вспоминает один из помощников Кеннеди. — Но когда она узнала, что журнал «Лук» готов заплатить Манчестеру 66 500 долларов за право публикации книги по частям, она подняла крик, утверждая, что он наживается на смерти ее мужа, и она положит этому конец, даже если ей придется подать на него в суд».

Так началась битва за книгу.

Несколько раньше Джекки не понравилась книга Мод Шоу «Няня в Белом доме», и она послала в Лондон Сола Линовитца, чтобы тот пригрозил издателю судебным разбирательством, если в тексте не будут сделаны определенные изменения. Она возражала против того факта, что это няня, а не сама Джекки сообщила Каролине о смерти отца. Ей не хотелось, чтобы об этом узнал весь мир. Потом Пол Фей написал книгу о Джоне Ф. Кеннеди под названием «Удовольствие, которое я получал от общения с ним». Джекки заставила Фея сократить текст на несколько тысяч слов.

Фей сделал все так, как сказала ему Джекки, но она все равно страшно злилась на него и прежде всего за то, что он вообще написал эту книгу. Он прислал ей чек на 3000 долларов в фонд библиотеки им. Кеннеди. Джекки вернула его назад. Он был одним из самых близких друзей Кеннеди, но из-за этой книги она перестала с ним разговаривать.

«Она сотрудничала с Тедом Соренсоном и Артуром Шлезингером-младшим, когда те писали книги о Кеннеди, но настаивала, чтобы они называли ее в своих книгах «Жаклин» или «миссис Кеннеди», но ни в коем случае не «Джекки», — говорит один из помощников. — Вы заметите, что в обеих книгах их супружеские отношения явно идеализированы и нет даже намека на те страдания, которые они испытывали. И ни одного упоминания о женщинах Джека».

В книге Манчестера Джекки не устраивало то, что он пишет о ее тщеславии, о том, что она слишком большое внимание уделяла своей внешности, о последней ночи, которую она провела с президентом в Техасе, о ранении в голову президента, об ее мыслях и поступках по возвращении в Белый дом. Она также хотела, чтобы он убрал из книги эпизод, когда она надела свое обручальное кольцо на палец мертвого мужа. Она не желала, чтобы он упоминал о том, что она много курит и пьет.

Хотя она в течение десяти часов давала автору книги интервью, которые записывались на пленку, Джекки стала настаивать на том, чтобы он не использовал этот материал в своей книге. Она потребовала, чтобы пленки заперли в сейфе библиотеки им. Кеннеди и хранили бы их там в течение пятидесяти лет. Только по истечении этого срока они могут стать достоянием общественности. Она также настаивала на том, чтобы письма, которые она писала мужу с яхты Онассиса, не использовались в книге. В то время никто не воспринимал ее требования всерьез.

Страна по-прежнему почитала вдову Джона Ф. Кеннеди. Они помнили, как сквозь слезы видели ее, идущую за гробом под приглушенный барабанный бой. Ее достоинство, с которым она держалась в те дни, объединило нацию. Они понятия не имели о том, какая властная натура скрывается под скромной черной вуалью. Даже Бобби Кеннеди не подозревал о том, какую решимость может проявить его свояченица.

Конфликт осложнился еще тем, что Манчестер собирался издать свою книгу в издательстве «Харпер энд Роу», принадлежавшем Кэсу Кэнфилду, отчиму Майкла Кэнфилда, бывшего мужа Ли Бувье, сестры Джекки. Несмотря на развод с Ли, Кэнфилд сохранил близкие отношения с семьей Кеннеди. Его издательство напечатало книгу Джона Ф. Кеннеди «Мужественные люди», которая получила Пулитцеровскую премию, «Враг внутри» Бобби Кеннеди, книгу Теодора Соренсона «Кеннеди» и «Неуверенную трубу» генерала Максвела Тейлора. Семья Кеннеди, естественно, выбрала именно это издательство для публикации книги о гибели президента.

Когда отрывки из книги предстояло продать разным журналам, семья Кеннеди предпочла журналу «Лайф» журнал «Лук». «Я рад, что отрывки будут напечатаны в журнале «Лук», — заявил Бобби Кеннеди, — потому что его редакция с теплотой относилась к нашей семье, а издатель «Лайф» Люс — просто негодяй». Гардинер Коулс, издатель журнала «Лук», был хорошим другом семьи Кеннеди, главный редактор, Билл Эттвуд, был назначен президентом Кеннеди послом в Гвинею.

Так что с самого начала Кеннеди имели дело с теми людьми, которым они доверяли, и которые в прошлом служили им верой и правдой. Джекки собиралась полагаться на эту дружбу. Когда она стала возражать против публикации отрывков в журнале, она думала, что ей стоит только позвонить Гардинеру Коулсу, и он сразу же согласится с ее требованиями. Она позвонила ему. «Ноябрь всегда был трудным месяцем для меня и детей», — сказала она.

Коулс понял ее. Он пообещал ей, что отложит публикацию до следующего года. Она настаивала на том, чтобы он вообще отказался от печатания отрывков. Он объяснил ей, что не имеет права делать этого, так как журнал уже подписал контракт с автором книги. Джекки сказала, что ей плевать на это. Она настаивала на том, чтобы журнал не печатал отрывки. Коулс отказался. Тогда она наняла адвоката, Саймона Х. Рифкинда и опять позвонила Коулсу, настаивая на том, чтобы он вылетел в Хианнис Порт вместе со своим адвокатом для встречи с ней. «Если вы не прилетите, — сказала она ему, — я решу, что вы боитесь меня». Гардинер Коулс вылетел в Хианнис Порт со своим адвокатом.

Джекки хотела вновь сыграть на дружеских чувствах.

«Я просто не понимаю, почему вы хотите печатать эти отрывки, если я возражаю против этого», — сказала она. Издатель сказал ей, что журнал «Лук» купил рукопись с согласия членов семьи Кеннеди. «Я готов напечатать четыре отрывка вместо семи, — сказал он, — и мы начнем печатать их лишь в следующем году, но я не имею права полностью отказаться от публикации».

«Если все дело в деньгах, я заплачу вам миллион», — предложила Джекки.

Тогда заговорил адвокат Коулса, убеждая Джекки в том, что дело не только в деньгах. «Лук» считает, что это отличная книга, и хочет печатать ее», — сказал он.

«Вы сидите в кресле моего покойного мужа, — сказала Джекки. — Я настаиваю на том, чтобы книга не печаталась в журнале».

Встреча закончилась конфузом. Поняв, что ей не удастся переубедить представителей журнала, она пригласили в Хианнис Порт Уильяма Манчестера, и писатель, который обожал ее, с охотой прибыл туда. И снова Джекки пыталась сыграть на дружеских чувствах. «Я думаю, что Коулс ведет себя ужасно, и ненавижу всех этих крыс из журнала «Лук», — сказала она. — Но вы мне по-прежнему нравитесь, мы вдвоем будем бороться с ними. Вы всю свою жизнь были честным человеком. Все говорят мне, чтоб я не читала вашу книгу, но я прочитаю в ней каждую строчку. Я сильнее, чем они думают. Я хочу, чтобы вы выступили со мной заодно против журнала «Лук».

Затем самая знаменитая и обожаемая женщина в мире объяснила автору книги, в чем дело.

«Я сотру с лица земли любого, кто осмелится противостоять мне», — сказала она Манчестеру.

В это время автор уже находился на грани нервного срыва. Он отказался от работы в университете и по просьбе Жаклин Кеннеди переехал с женой и детьми в Вашингтон, где два года писал эту книгу. Он получил 40 000 тысяч задатка на осуществление проекта, а когда эти деньги кончились, жил на те жалкие сбережения, которые у него имелись. Он месяцами брал интервью у тех, кто что-то знал про убийство, летая в Даллас и возвращаясь назад. Теперь же выход книги под сомнением, а вдова, которую он идеализировал, просит его переписать книгу и отказаться от денег, которые он мог бы получить за нее. Через несколько дней он слег в больницу с диагнозом «нервное истощение». В конечном счете за книгу заплатили миллион долларов, и все деньги пошли в Мемориальную библиотеку им. Кеннеди.

Тяжба между семьей Кеннеди и автором «Смерти президента» многие недели оставалась в центре внимания ведущих газет. Адвокаты призывали к компромиссу, предлагая изменить те строчки книги, которые оскорбляли Джекки. Но она оставалась непреклонной, ссылаясь на то, что это вторжение в ее частную жизнь. Она угрожала судом. После месяца борьбы был достигнут компромисс. Журнал согласился изъять или смягчить дюжину абзацев из отрывка, насчитывающего 60 000 слов. В конечном счете пропало лишь 1621 слова, но формально Джекки оказалась победительницей. Ей удалось подвергнуть цензуре часть произведения Манчестера. Однако все пикантные эпизоды, которые она с таким отчаянием пыталась убрать из книги, разошлись по разным изданиям и были напечатаны во всем мире. Все узнали о том, что она с таким усердием пыталась скрыть, и общественное мнение неожиданно восстало против нее.

В течение пяти лет институт по сбору общественного мнения им. Джорджа Гэллапа объявлял ее самой любимой американцами женщиной мира. Теперь пьедестал пошатнулся, и идол чуть не рухнул на землю.

Семья Кеннеди была столь обеспокоена реакцией общественности, что настаивала, чтобы Джекки отказалась от федеральных денег, которые поступали в ее офис. Через несколько дней сенатор Эдвард Кеннеди сделал заявление в Вашингтоне. Согласно этому заявлению Джекки отказывалась от государственных субсидий.

Джекки продолжала отстаивать неприкосновенность своей личной жизни. Ее секретари хранили молчание. Сторонники Нового курса отказывались сообщать журналистам какие-либо сведения о ней. Друзья, которые только упоминали ее имя представителям прессы, становились ее врагами. Ее сотрудники не имели права распространяться о ней. Когда Джекки узнала, что ее шеф-повар, молодая немка Аннемари Хосте, собирается писать книгу о здоровой пище и в рекламных целях сняться на телевидении, она немедленно уволила ее. Еще раньше Аннемари написала статью для журнала «Уэйт Уочерз», которая не имела к Джекки никакого отношения, хотя ее имя и появилось на обложке журнала:

«Шеф-повар Джекки Кеннеди предлагает свои рецепты от полноты». Джекки в это время сидела на диете и принимала таблетки, чтобы похудеть. Ей не понравились намеки на то, будто она специально наняла этого повара, чтобы похудеть. Ее адвокат попытался остановить публикацию статьи, но журнал к этому времени уже продавался в киосках. Потом появилась другая статья о том, как симпатичная блондинка шеф-повар прославилась среди состоятельных семейств, работая сначала у мультимиллионера Билли Роуза, потом у Жаклин Кеннеди.

В статье также упоминалось о том, что Каролина Кеннеди готовит лучше, чем мать. Это разгневало Джекки даже больше, чем то, что Аннемари собирается писать книгу о вкусной и здоровой пище. Адвокаты Джекки пытались приостановить публикацию книги, но, в конце концов, согласились на гарантию того, что имя Джекки не появится на обложке.

Двадцатилетняя шеф-повар работала у Джекки два с половиной года, получая 130 долларов в неделю. Как и все служащие миссис Кеннеди, она подписала контракт, клянясь никогда ничего не писать о Жаклин и ее детях. Нэнси Такерман, которая порекомендовала немку Джекки, позвонила своей протеже после появления статьи. «Миссис Кеннеди считает, что вам лучше больше не приходить к ней», — сказала мисс Такерман.

Молодая женщина считала, что с ней поступили несправедливо.

«Я не злюсь на нее за то, что она меня уволила, — заявила она. — Я понимаю желание миссис Кеннеди оберегать свою личную жизнь от вторжения посторонних. Я никогда не говорила о ней ничего плохого и буду очень скучать по детям, для меня это такой удар, что я больше, наверное, не буду работать ни в какой семье».

Продав свой дом в Вексфорде за 225 000 в 1964 году, Жаклин заставила новых владельцев поклясться, что они будут хранить молчание.

«Это единственный дом, который мы построили вместе с Джеком, и я сама оформляла его, — говорила она. — Я не хочу, чтобы его фотографировали только потому, что он принадлежал нам».

Покупатели, мистер и миссис Квинг Нон Вонг, согласились подписать контракт. «Купив дом, мы дали согласие никак не рекламировать его в течение десяти лет, если только миссис Кеннеди не изменит своего решения», — вспоминает миссис Вонг.

Во время битвы за книгу Джекки старалась держать детей в неведении. «Мы, разумеется, не говорили при них об этом, — говорит она. — Но дети соображают, что к чему. Услышат одно-два слова и понимают, в чем дело. По дороге в школу и обратно они проходили мимо киосков, где продавались газеты и журналы. Они, естественно, смотрели на обложки журналов и читали надписи на них. Им что-то говорили на эту тему в школе или на улице. Детям нелегко переносить такое. Однажды, когда мы выходили из церкви в День всех святых, какая-то странная женщина вдруг накинулась на Каролину и стала кричать, что ее мать порочная женщина, которая убила трех человек, а ее отец все еще жив!»

Джекки с любовью говорила о своих детях, которые учились в частных школах. «Каролина более замкнутая, — говорила она, — но Джон совсем другой. Он легко сходится с людьми. Он часто удивляет меня, не скажешь, что ему шесть лет, он выглядит старше. Иногда мне кажется, что это он защищает меня, а не наоборот. Прошлым ноябрем, в день годовщины убийства Кеннеди, мы с ним шли домой из школы, и я заметила, что небольшая группа детей, часть из которых учились в одном классе с Джоном, идут за нами. Затем один из ребят громко произнес: «Ваш отец умер… ваш отец умер». Вы же знаете, какими иногда бывают дети. Джон в тот день слушал, как они повторяют одно и то же, не говоря ни слова. Он просто подошел ко мне, взял мою руку и пожал ее. Казалось, он хотел заверить меня, что все в порядке. И так мы шли домой, а дети преследовали нас.

Иногда я говорила сама себе: «Он не может помнить отца. Он был тогда слишком маленький». Но теперь мне кажется, что он помнит его. Вспоминает о нем, слушая рассказы людей, знавших его. Я иногда говорю ему что-то вроде этого: «О, не обращай внимание на свое правописание, твой отец тоже неважно писал». Могу спорить, что это доставляет ему удовольствие.

Дейв Пауэрс постоянно разговаривает с ним о спорте. Джон, по-моему, уже знает об этом очень много. Он рассказываем мне о ком-то по имени Бабби Смит и о Кассиусе Клее… Я хотела бы, чтоб он побольше узнал о своем отце. Я могу добиться этого. Этим летом, когда мы поедем в Хианнис Порт, Джон будет плавать на любимой лодке отца вместе с Тедом. Это тоже будет кстати. Все это сблизит его с Джеком. Администрация школы настаивает на том, чтобы ученики младших классов носили галстуки. Ему это нравится. Он с радостью носит застежку для галстука своего отца…

Я не хочу, чтобы мои дети были просто парой ребят, живущих на Пятом авеню и посещающих хорошие школы, — говорит Джекки. — За пределами нашего убежища находится большой мир. Бобби рассказывал им кое о чем, например, о детях Гарлема. Он говорил им о крысах и об ужасных жилищных условиях, в которых живут люди прямо в центре богатейшего города. О разбитых окнах и холодных квартирах. Джона это так тронуло, что он решил пойти работать, чтобы застеклить окна в этих домах. Дети прошлым Рождеством собрали свои игрушки и попросили отдать их бедным.

Я хочу, чтоб они знали, как живут другие люди, но я также хочу, чтобы у них имелось надежное убежище, где бы они могли укрыться в трудную минуту. Каролину сбили с ног фотографы, когда я повела ее учить кататься на лыжах. Как мне объяснить подобное ребенку?»

Жами Очинклосс припоминает, как его старшая сводная сестра пыталась осчастливить своих детей. «Однажды она устраивала вечеринку в своей квартире в честь принца Марокко и его младшей сестры, — вспоминает он. — Я учился тогда в Колумбийском университете, и Джекки попросила меня зайти к ней. Она любила, когда я приходил к ней в гости и приносил подарки Каролине и Джону.

В тот вечер ее квартира была полна тайными агентами марокканских спецслужб. Джекки внесла в комнату пирог со свечами, а затем Джекки начала петь, хотя у нее ужасный голос. Тем не менее она продолжала петь: «С днем рожденья, с днем рожденья, с днем рожденья, дорогой принц Лион, наследник трона, вождь народа». Она перечислила все его титулы. Мы все разразились смехом, потому что все это было очень забавно. А вот няня принца неожиданно расстроилась. Принц хотел потушить свечи, но у него не получилось, что тоже было смешно, принимая во внимание, что перед нами находился прямой потомок Муххамеда, у которого все должно получаться. Парень впал в ярость. Няня просто обезумела и начала обвинять Джекки во всех смертных грехах. Джекки была застигнута врасплох этой атакой, так как с ней никто никогда так не говорил, но она проявила королевскую выдержку и отвечала, что это ее дом, где она может шутить, как хочет. Я хочу, чтобы мои гости веселились».

Тяга Джекки к уединенной частной жизни вдруг осложнилась тем, что ее тщеславная младшая сестра неожиданно объявила, что собирается стать кинозвездой. «Я решила не опровергать никаких слухов, — говорила Ли. — Я собираюсь… ну… стать актрисой. Я согласилась сыграть главную роль в спектакле чикагского театра «Айвенго» «Филадельфийская история». Я надеюсь, что люди не станут думать, будто я хочу нажиться на славе покойного президента… Джекки уже знает о моим решении и не возражает».

На самом деле Джекки очень расстроилась. Ей не нравилось, что Ли собирается стать актрисой. Однако она сдерживала себя и говорила, что Ли надо попробовать. Все это, тем не менее, раздражало ее. Она понимала, что решение сестры вызовет ажиотаж, который неизбежно коснется и ее.

Принцесса хотела дебютировать на сцене в пьесе Филипа Бэрри. С помощью ее хорошего друга, Трумена Капоте, она приступила к репетициям. «Мне также помогал драматург Ноэль Корард, — говорила она, — а также Марго Фонтен и Рудольф Нуриев, танцоры балета». Джордж Мастеро специально прилетел из Голливуда, чтобы заняться ее гримом, а Кеннет прибыл из Нью-Йорка, чтобы сделать ей новую прическу. Ив Сен Лоран был модельером ее костюмов. И все же пьеса провалилась. Единственное, за что критики хвалили Ли, так это за то, что она хорошо выучила свою роль.

В день премьеры спектакля Джекки с детьми находилась в Ирландии, отдыхая там вместе с четой Макдоннеллсов и их восьмью детьми. «Впоследствии хозяева особняка признались, что Джекки не хотела оставаться в Америке в то время, когда ее сестра выступала на сцене. В день премьеры Джекки послала Ли телеграмму и подарок.

Целью поездки в Ирландию было знакомство детей с родиной их отца. Ирландцы улыбались им, когда они посещали дом предков Кеннеди в Данганстауне. «Я так счастлива находиться в стране, которую очень любил мой муж, — сказала Джекки в аэропорту Шецнон. — Для нас это просто дом родной».

Джекки провела в Ирландии месяц. Ирландский премьер-министр дал обед в ее честь в Дублине. На Джекки было длинное платье светло-зеленого цвета. Она посетила концерт в Ланхилле и получила в подарок хрустальную чашу. Она побывала в ирландском пабе «Твоми», заказала твидовый костюм для верховой езды.

Во время этого визита лорд Гарлек, бывший британский посол в США, вылетел в Ирландию, чтобы встретиться с Джекки. Его жена, Сисси, погибла в автомобильной катастрофе той весной, и Джекки летала в Лондон на ее похороны, которые также посетил Бобби и другие члены семьи Кеннеди.

Теперь же она хотела отдохнуть несколько дней в обществе своего старого друга. Ее дружба с одним из самых близких приятелей Джона Ф. Кеннеди породила слухи, которые преследовали их на протяжении последующих лет. В газетах всего мира этот джентльмен с носом, как у ястреба, был объявлен претендентом на роль спутника жизни Джекки.

Сорокадевятилетний лорд Гарлек, известный как сэр Дэвид Ормсби-Гор, в течение четырех лет своего пребывания в Вашингтоне унаследовал титул и земли своего отца, после того как тот скончался в 1964 году. Его кузен Маркиз Хартингтонгский, был женат на Кэтлин Кеннеди, сестре покойного президента, погибшей в авиакатастрофе над Францией. Он имел прочные связи с семьей Кеннеди. В качестве посла он был ближе президенту, чем любой другой дипломат. Кеннеди однажды заметил: «Я доверяю Дэвиду так же, как членам моего кабинета». Бывший посол ездил с Кеннеди в Хианнис Порт, играл с ним в гольф в Палм-Бич и часто обедал в Белом доме. Как только он узнал об убийстве президента, он тотчас послал Бобби Кеннеди письмо, в котором говорилось: «Джек был самым обаятельным, внимательным и верным другом из всех, которые у меня когда-либо были. Я скорблю о нем так, как если бы он был моим родным братом».

Естественно, что Жаклин Кеннеди пыталась утешить своего друга, пережившего смерть жены. Теперь они оба понесли утрату. Джекки хотела вновь выйти замуж, но никогда не рассматривала лорда Гарлека в качестве кандидата на роль своего мужа. То же относится к ее родственникам и близким друзьям.

«Он мил, но очень скучен, — говорил Пол Матиас. — Она боится за детей. Она считает, что Каролина может восстать против нее, так как бережно хранит память о своем отце. Джекки слишком обоготворяет своего мужа в глазах детей. Она создала его культ».

«Джекки никогда не выйдет во второй раз замуж, — говорила ее сводная сестра, Джейнет Очинклосс Резерфорд. — Никто из мужчин не захочет стать «мистером Кеннеди». Ужасно, Джекки хотела бы выйти замуж из-за детей. Вся семья желала бы этого. Бобби хочет этого. Да и Тедди тоже. Я хочу этого. Все хотят. Но мы опасаемся, что это никогда не случится».

Джекки продолжала появляться вместе с лордом Гарлеком на людях. Они ходили на балет, в театр, в рестораны, вместе летали в Гарвард по делам, имеющим отношение к библиотеке им. Кеннеди. Слухи о них все росли. Строились разные предположения. Обеспокоенный различными сообщениями о нем и Джекки в печати, лорд Гарлек выступил с заявлением: «Миссис Кеннеди и я являемся близкими друзьями на протяжении тринадцати лет. Но между нами не существует никакой близости. Я начисто отрицаю это». Джекки также публично опровергла все слухи, а своих друзей заверила, что не собирается выходить замуж за лорда Гарлека. Ее сестра Ли громко рассмеялась, когда ее спросили об отношениях между Джекки и англичанином. «Вы его когда-нибудь видели?» Она считала, что Гарлек очень некрасив.

Несмотря на все опровержения, слухи о их возможном браке не прекращались и особенно усилились после того, когда Джекки попросила Гарлека сопровождать ее в поездке по Камбоджи осенью 1967 года. «Джекки сама решила отправиться туда, — вспоминает Пол Матиас. — Она хотела повидать величественные руины Ангкор Вата и пригласила с собой Гарлека».

«Мы предполагали, что мировая пресса будет много писать о нашем совместном путешествии. Так оно и случилось, — говорил он позднее. — Прежде чем мы отправились в путешествие, мы все обсудили и знали, как отреагирует на это пресса. Верно, что они при всякой возможности фотографировали нас вместе, крайне надоедая нам при этом, но мы были готовы к этому и старались не обращать внимания. Миссис Кеннеди держалась превосходно».

Королевские гвардейцы низко кланялись Джекки, когда она прибыла в Камбоджу, одетая в зеленую мини-юбку и короткие белые перчатки. Школьницы бросали на ковер, по которому она шла, лепестки роз и жасмина. Она восседала на позолоченном троне, когда ее приветствовали в буддийских традициях. Американские флаги развевались повсюду в ее честь, что являлось большой уступкой, принимая во внимание факт разрыва дипломатических отношений между Камбоджей и США. На протяжении всего путешествия Джекки отказывалась говорить с репортерами. Она лишь однажды выступила перед общественностью на открытии авеню им. Дж. Ф. Кеннеди.

Говоря по-французски, она сказала следующее: «Президент Кеннеди хотел посетить Камбоджу. Ему понравился бы жизнерадостный кхмерский народ. Называя авеню в его честь, вы тем самым признаете ту роль, которую он сыграл в деле укрепления мира и взаимопонимания между народами».

В следующем году Джекки вместе с Росуэллом Гилпатриком совершила путешествие в Мексику, чтобы осмотреть руины времен майа в Юкатане. Эта поездка вновь приковала к себе внимание всего мира. Распространились слухи, что Гилпатрик, который на шестьдесят первом году жизни развелся с третьей женой, станет вторым мужем Джекки. Джекки, уже привыкнув к разным сплетням, не трудилась опровергать эти слухи. «Ее все меньше волнует то, что о ней пишут в газетах, так как она все равно ничего не может с этим поделать, — говорит Пол Матиас в доверительной беседе. — Сначала она хотела бороться с этим, но теперь ей просто на все наплевать».

Гилпатрик был слишком хорошо воспитан, чтобы придавать значение всяким слухам. «Ее всегда привлекали мужчины с развитым интеллектом, — заявил он. — Она настоящая личность. Оправившись после горя, связанного с потерей мужа, она продолжает наслаждаться жизнью. Она уважает прессу и заботится о своих костюмах. В Мексике она не успела как следует одеться для встречи с репортерами в аэропорту, и самолет сделал несколько лишних кругов в небе, прежде чем она была готова. Джекки очень чутко относится к людям, — говорил он. — Я бы не сказал, что она двулична, но она старается не подавать вида, когда ей кто-то не нравится. Ей очень неприятно, когда кто-нибудь старается извлечь личную выгоду из общения с ней. Джекки очень хорошо пишет, и во время путешествия в Мексику ее по-настоящему заинтересовало доколумбийское искусство. Она много читала о майа. Я пытался заставить ее написать об этом статью, проиллюстрировав ее замечательными фотографиями, которые сделал наш фотограф, но она очень непостоянна. Она так же легко теряет интерес к чему-либо, как и расстается с друзьями».

Находясь в Мексике, Джекки узнала, что Роберт Кеннеди выставил свою кандидатуру на пост президента. Она немедленно составила заявление для прессы. «Я всем сердцем вместе с ним. Всегда буду поддерживать его».

Продолжали распространяться всякие слухи о ее отношениях с лордом Гарлеком и Росуэллом Гилпатриком. Джекки появлялась с ними в обществе. Ее часто сопровождали чьи-то мужья, такие люди, как Франклин Делано Рузвельт-младший, Ричард Гудвин, Роберт Макнамара и Джон Кеннет Галбрайт, всегда были рады пойти с ней в театр и на балет. В это время она также встречалась с Майком Николсом, Чаком Сполдингом, Майклом Форрестолом, Уильямом Волтоном, Артуром Шлезингером-младшим и Труменом Капоте. Все они так или иначе были связаны с администрацией Кеннеди. Некоторые из них были холостяками, другие слыли голубыми. Все они являлись ее надежными друзьями.

Но лишь отношения с Аристотелем Онассисом, греческим кораблестроителем, который оставался ее близким другом в дни траура, имели какое-то значение для Джекки. Он часто навещал ее в нью-йоркской квартире, принося чудесные подарки как ей, так и детям. Он был отличным собеседником и очаровательным человеком. Джекки с нетерпением ждала новых встреч с ним. Однако сначала она отказывалась появляться с ним на людях. Когда она, наконец, сказала Бобби, что ей нравится человек, которого он всегда называл «грек», тот всплеснул руками. «Да это просто семейная болезнь», — сказал он, имея в виду, что в прошлом этот человек находился в связи с ее сестрой, Ли Радзивилл.

«Он очень хорошо относится ко мне и детям, Бобби», — сказала Джекки.

Подумав о политическом значении женитьбы Онассиса на вдове своего брата, он на минуту замолк, а потом сказал, что о планах на свадьбу можно говорить лишь через пять месяцев, когда он станет кандидатом в президенты от демократической партии. Он заставил Джекки обещать ему, что она будет в этот период вести себя благоразумно. Вспомнив о своем больном свекре, она согласилась. «Я знаю, что посол посоветовал бы мне то же самое», — сказала она.

Глава девятнадцатая

Все члены семьи Кеннеди посвятили себя президентской кампании Бобби. Этель, Джоан, Юнис, Пэт, Джин и Роуз готовились к поездкам по штатам. Амбициозные женщины, преданно служащие своим одержимым властью мужьям, готовы были на все, чтобы фамилия Кеннеди вновь ассоциировалась с Белым домом. Стив Смит принялся за организационную работу, Дик Гудвин, который поддерживал сенатора Юджина Маккарти, когда тот баллотировался в президенты, немедленно присоединился к Бобби.

В 1968 году проблемой номер один для Америки была война во Вьетнаме. Маккарти являлся единственным демократом, выступавшим против эскалации войны, которую проводил Линдон Джонсон. Вначале он хотел убедить Бобби возглавить оппозицию, но Бобби отказался открыто выступать против Джонсона. Убежденный в том, что война — это ошибка с моральной точки зрения, Маккарти выдвинул свою кандидатуру. Он добился успеха на первичных выборах в Нью-Гэмпшире. Впервые в истории действующий президент был вынужден признать победу человека, состоящего с ним в одной партии. Маккарти стал национальным героем — символом мужества. На следующий день после успеха сенатора в Нью-Гэмпшире Бобби решил баллотироваться в президенты. Естественно, он ожидал, что Маккарти уступит ему, но тот отказался, заявив, что будет бороться до конца. Вследствие этого первичные выборы превратились в ожесточенное соревнование между либералом-пацифистом Маккарти, Кеннеди и его сторонниками и теми, кто поддерживал курс Линдона Джонсона на эскалацию войны. За Кеннеди голосовали бедняки, черные, индейцы и сторонники политики убитого президента. Все члены семьи Кеннеди, кроме Джекки, участвовали в кампании.

«В начале зимы я обедал с Джекки», — вспоминает Артур Шлезингер-младший, — и сказал ей, как важно, чтобы Бобби победил на выборах. Она внимательно выслушала меня, а потом сказала: «Я надеюсь, что Бобби никогда не станет президентом США». «Я спросил ее, почему она так считает. Она сказала, что если он станет президентом, то с ним произойдет то же самое, что и с Джеком».

Через месяц пуля убийцы поразила Мартина Лютера Кинга во время его выступления в Мемфисе, штат Теннесси. Бобби Кеннеди проводил свою предвыборную кампанию, когда услышал об убийстве чернокожего проповедника. Он тотчас же нанял самолет, чтобы отвезти тело Кинга в Атланту, а потом и сам вылетел в Джорджию, чтобы быть рядом с вдовой убитого, Кореттой Кинг.

«Джекки выражает вам свое соболезнование, — сказал Бобби вдове Кинга, — она хотела бы также быть здесь, но ей было бы слишком тяжело, так как ее постигло такое же горе. Однако, если вы действительно нуждаетесь в ее поддержке, она постарается прибыть сюда».

«О да, — сказала миссис Кинг. — Меня бы это очень поддержало, если бы она прилетела сюда».

Бобби позвонил Джекки в Нью-Йорк, и та с неохотой согласилась прилететь в Атланту, чтобы участвовать в похоронах. Она прибыла туда вместе с Банни Меллон. «Жаклин Кеннеди появилась в моем доме за несколько минут до того, как я собиралась идти на похороны, — вспоминает миссис Кинг. — Мы впервые встретились с ней. Обменялись приветствиями, и я поблагодарила ее за то, что она приехала, и выразила свое уважение к ее семье и мужу, которого мы очень уважали… Я сказала ей, что говорю от лица всего «нашего народа».

Она держалась с большим достоинством, говорила о том, что восхищается моим мужеством. Я сказала ей то же самое, потому что действительно так считала. Затем она похвалила меня за умение говорить и назвала хорошим оратором. Вот и все, что она сказала мне».

Джекки не хотела посещать похороны убитого борца за гражданские права чернокожих, но сделала это по настоянию Бобби, ибо знала, что ее присутствие важно для него в политическом смысле. Она чувствовала себя неловко среди плачущих и причитающих чернокожих, идущие от глубины души песнопения которых заполнили баптистскую церковь Эбенезер. Перед началом похорон Ричард Никсон поздоровался с ней, но она окинула его холодным взглядом. Как только служба окончилась, она чартерным рейсом вернулась в Нью-Йорк.

Оказавшись вновь в своем кругу, она вместе с дочерью побывала на бракосочетании Джорджа Плимптона. Через несколько дней Джекки вылетела в Палм-Бич на личном самолете Аристотеля Онассиса, чтобы провести Рождество вместе с детьми на вилле Чарльза Райтсмена. Онассис не выходил из самолета, не желая, чтобы его фотографировали, а затем вылетел в Нассау вместе со своей дочерью Кристиной. Джекки уже решила отправиться с ним в круиз на борту его роскошной яхты в следующем месяце.

Жаклин наслаждалась жизнью, которую ведут богатые люди, имеющие хороший вкус. Она чувствовала себя, как дома, на виллах и в компаниях со знаменитостями. Чтобы помочь ей избавиться от одиночества и депрессии, Ричард Гудвин попросил своего друга Нормана Подгоретца устроить вечеринку, где бы она могла встретиться с интересными людьми. «Он хотел подбодрить ее и познакомить с необычными персонажами», — говорит писатель-интеллектуал.

«Я пригласил Эдмунда Уилсона, Байарда Растина, миссис Роберт Лоуэл, Филиппа Рота и Джулиуса Пфайферса. Но вечеринка не удалась. Гости боялись ее, все испытывали некую скованность».

Бобби и Джекки так часто видели в Нью-Йорке вместе, что поползли слухи о том, что их отношения вышли за пределы родственных. Джекки не только не опровергала эти слухи, но еще и подогревала их, держа его за руку и целуя его на людях. Хотя она и участвовала в кампании, но держалась по-прежнему весьма отчужденно. «Психологически для нее тяжело было бы видеть Этель в роли хозяйки Белого дома, — говорит Пол Матиас. — Кем же тогда станет сама Джекки? Королевой-матерью? Естественно, что ей трудно было смириться с этим. Она желает Бобби добра, но принимает лишь пассивное участие в кампании. Может быть, она по-настоящему начнет помогать ему позднее».

Но такого шанса судьба не предоставила Джекки. Пятого июня 1968 года Роберт Фрэнсис Кеннеди был убит в отеле «Амбассадор» в Лос-Анджелесе, через несколько минут после того как победил на первичных выборах в Калифорнии. Беременная одиннадцатым ребенком, Этель упала на пол, чтобы прикрыть своим телом сраженного пулей мужа. «Пожалуйста, дайте ему дышать, — кричала она. — Прошу вас, отойдите». Кто-то сунул ему в руки четки. Большинство участников кампании и репортеры были потрясены случившимся.

Рузвельт Грир, здоровый спортсмен из Лос-Анджелеса, схватил убийцу за руку. Олимпийский чемпион Рафер Джонсон поднял его и бросил на железный кухонный стол. «Не трогать этого человека, — кричали они. — Он нужен нам живым!»

В зале царила паника. Люди кричали, в сумятице толкая друг друга. Убийца, Сирхан-Сирхан, был передан в руки полиции. Через несколько минут Кеннеди положили на носилки и отвезли на «скорой помощи» в больницу «Добрый самаритянин», где шесть нейрохирургов пытались спасти ему жизнь.

В 3.45 в нью-йоркской квартире Жаклин Кеннеди раздался телефонный звонок. Стас Радзивилл звонил из Лондона, узнав о том, что в Роберта стреляли. «Джекки, — сказал он, — как Бобби?»

«Отлично. Замечательно, — отвечала она. — Ты слышал, что он победил в Калифорнии, не так ли?»

«Да, но как он сам?»

«Я же сказала тебе. Он победил в Калифорнии».

«Но, Джекки, — сказал Стас, — ведь в него стреляли. Это случилось несколько минут тому назад».

«Этого не может быть, — закричала она. — Такое не может повториться».

«Она ничего не знала о случившемся, — вспоминала впоследствии Ли. — В Америке была полночь, и она спала. Ее ужасно поразило это сообщение».

Джекки немедленно вылетела в Лос-Анджелес и вместе с Этель находилась у постели Бобби, который несколько часов боролся за жизнь. Когда врачи объявили, что он мертв, Жаклин разрыдалась. На этот раз она не сдерживала себя. Отдавшись полностью поразившему ее горю, она рыдала до полного изнеможения. Затем попробовала утешить жену Бобби.

«Теперь он на небесах вместе с Джеком», — сказала Этель, чья вера в бога была непоколебима.

«О, Этель, — прошептала Джекки. — Ты так крепка в вере».

Вскоре две вдовы двух братьев Кеннеди стали обсуждать предстоящие похороны. Прежде чем покинуть Западное побережье, Джекки позвонила Леонарду Бернстайну.

«Мы думаем о том, какая музыка больше всего подошла бы к этим похоронам. Естественным образом мы вспомнили о вас, так как полностью полагаемся на ваш музыкальный вкус».

Президент Джонсон прислал за телом Бобби правительственный самолет. Джекки опять позвонила Бернстайну. «Я сижу в самолете рядом с Этель, — сказала она. — У нее есть особые пожелания относительно похорон».

«Я предложил ей Малера, и она решила, что этот композитор идеально подойдет для такого случая», — вспоминает Леонард Бернстайн.

«Этель хочет, — сказала Джекки Бернстайну, — чтобы монахини из школы, где она когда-то училась, спели некоторые песни, которые она помнит с детства».

Бернстайн сказал, что женщинам запрещается петь в соборе св. Патрика. Джекки оставалась непоколебимой. «Скажите им, что Этель хочет этого. Она также хочет, чтобы был исполнен «Военно-морской гимн»… Вы знаете, эти вещи успокоят ее».

Этель настаивала на том, чтобы Энди Уильямсу позволили спеть «Боевой гимн республики» — одну из самых любимых песен Бобби. Леонард Бернстайн протестовал, говоря, что это дурной вкус.

«Согласно нашей вере смерть есть начало вечной жизни, а не ее конец, — сказала Этель. — Я хочу, чтобы месса стала радостным событием».

Джекки, которая во всем поддерживала Этель, посетила кардинала Спеллмана, настаивая, чтобы он сделал так, как этого хочет Этель, невзирая на церковные традиции. В конце концов, кардинал сдался. Во время похорон особый акцент был сделан на Воскресении и Вечной жизни. Месса читалась на английском языке, а священники были не в черных, а в лиловых одеяниях. Дети семьи Кеннеди были одеты в белое. Тедди, последний сын семьи Кеннеди, срывающимся голосом произнес прощальное слово о брате, характеризуя его как доброго и честного человека, который знал природу зла и хотел исправить его, видел страдания и хотел смягчить их, ненавидел войну и хотел остановить ее. Энди Уильямс начал петь без всякого сопровождения «Боевой гимн республики», находясь на хорах. Этот одинокий голос, раздавшийся в гулких стенах собора, растрогал присутствующих до слез. Пение произвело впечатление даже на Леонарда Бернстайна.

Позднее тело Роберта Кеннеди было доставлено на поезде из Нью-Йорка в Вашингтон, чтобы быть похороненным на Арлингтонском кладбище рядом с братом. Похоронная процессия, состоящая из школьных друзей Бобби, его политических соратников и членов семьи восемь часов двигалась по городу. Люди стояли по краям улиц, чтобы попрощаться с покойным.

Этель старалась утешать присутствующих. «Из всех нас у нее было право на скорбь, — вспоминает Пит Хэмилл. — Но ее больше беспокоила наша скорбь, чем ее собственная. Удивительно! Она сильная женщина. Жаклин была непроницаема. Они не походили одна на другую».

Фактически Джекки не могла выйти из шока. Страдая после убийства Бобби, она внезапно ощутила свое полное одиночество и незащищенность в этом мире. Бобби, который морально поддерживал ее, был убит, ее свекор не мог даже принимать пищу самостоятельно. Теперь уже никто не мог защитить ее. Ей не к кому было обратиться за поддержкой и помощью.

«Джекки сильно страдала после смерти Бобби, — говорят помощники Кеннеди. — Однажды она впала в истерику и стала кричать, что ненавидит эту страну и презирает Америку, не хочет, чтобы ее дети жили здесь, потому что они тоже могут стать жертвами убийц. Она хотела уехать из страны. Она, как и вся семья, постоянно испытывала страх. Тедди по два часа каждый вечер беседовал по телефону со своими племянницами и племянниками, стараясь заверить их, что на него не будет совершено покушение. Он говорил, что утром предстанет перед ними целым и невредимым. Все дети перенесли тяжелую психологическую травму и нуждались в консультации психиатра. Для всех это явилось тяжелым испытанием. Мы не знали, как нам пережить это. Некоторые из нас напились и плакали не переставая».

После похорон Джекки позвонила Аристотелю Онассису и попросила его прибыть с дочерью в Хаммерсмит, чтобы вместе провести уик-энд.

«Я хорошо помню тот уик-энд, — говорит Жами Очинклосс. — Это было ужасно. Мы все находились в состоянии шока после смерти Бобби. Джекки позвонила маме и спросила, может ли она привезти с собой гостя. Мать спросила, кто это.

«Аристотель Онассис», — отвечала Джекки.

«О нет, Джекки. Не может быть. Ты, наверное, шутишь».

«Мать чуть не сошла с ума, — вспоминает Жами. — С ней просто случился нервный срыв. Она не могла поверить в это. Когда прибыл Онассис, мать очень плохо обошлась с ним. Основанием для этого послужили события, происшедшие пару лет назад, когда мама находилась в Лондоне и хотела встретиться с Ли. Ей сказали, что Ли, которая в то время еще была замужем за Стасом, находится в номере Онассиса в одном из отелей. Мама отправилась туда и долго стучала в дверь, но ей так никто и не открыл. Она барабанила и орала, а потом заметила, что дверь не заперта.

Мама из тех людей, которые читают письма других людей и входят в комнаты без разрешения. Однажды я сказал ей, что если она еще раз вскроет конверт, адресованный мне, то я подам на нее в суд.

Ладно, дверь была не заперта, и мама вошла в номер, где за письменным столом времен Наполеона сидел в шелковом халате и темных очках сам Аристотель Онассис. Он положил ноги на стол и разговаривал с кем-то по телефону.

Мать посмотрела на него и закричала: «Где моя дочь?»

Онассис поднял на нее глаза. Он был очень удивлен, увидев эту взволнованную женщину в своем номере. «Простите, мэм, но кто ваша дочь?»

«Моя дочь — княгиня Радзивилл», — вскричала мама.

«О, понятно, — сказал Онассис. — Она вышла отсюда полчаса назад».

Онассис продолжил свой прерванный телефонный разговор, а мама выскочила из номера, даже не извинившись, не поблагодарив его и не сказав до свидания. Естественно, она предположила самое худшее. Она знала, что Онассис любит титулованных особ, а Ли обожает богатых господ, и поэтому была очень озабочена сложившейся ситуацией. После этого она уже не могла ладить с этим человеком и относилась к нему с презрением».

Джейнет Очинклосс возмутило то, что ее дочь в своем горе обратилась за поддержкой к Онассису, но она и не подозревала, что Джекки вскоре станет женой шестидесятидвухлетнего грека. Тот уик-энд в Ньюпорте прошел в атмосфере принужденной любезности.

«Аристотель был простым человеком, но по-своему весьма замечательным, — вспоминает Жами. — Мне он очень нравился. Он любил Шопена и мелодичные песни. Но Кристина была просто невыносима. Джекки вела себя идеально и пыталась изо всех сил подружиться с ней, но у девочки был очень трудный характер. Она была привязана к отцу и не хотела ни с кем разговаривать. А если и говорила с кем, то постоянно унижала американцев, утверждая, что они слишком много пьют и очень скучные.

Я должен был сопровождать ее повсюду, и ей было чрезвычайно трудно угодить. Практически невозможно. Она хотела идти то сюда, то туда, но, сказав о том, что она хочет сделать и посмотреть, тотчас замыкалась и уходила в себя. Я был просто рад, когда она, наконец, уехала от нас».

Через несколько дней Джекки и ее мать получили письма благодарности от Онассиса, сопровожденные репродукциями с изображением древних македонских драгоценностей. Все лето он навещал Джекки в Хианнис Порт, хорошо познакомился с Каролиной, Джоном и остальными членами семьи Кеннеди. Он особенно стремился поговорить с Розой. Его обворожили рассказы Джекки о матриархате, который установила эта женщина, и об ее умении экономить, несмотря на богатство, которым обладала семья. «Джекки рассказала ему о том, как однажды Роза велела покрасить их дом в Палм-Бич только спереди, оставив заднюю часть непокрашенной, так как это было слишком дорого, — вспоминает один друг семьи. — Она говорила ему, что Роза не нанимает горничных или лишнего повара, так как экономит».

Аристотелю нравилась эта эксцентричная женщина. Он рассмеялся, услышав, как Роза отреагировала на замечание о том, что Бобби тратил слишком много денег во время первичных выборов. «Это наши деньги, и мы можем тратить их, как хотим, — заявила она. — Чтобы победить на выборах, нужно тратить много денег. Эти траты оправданны… Так же поступают и Рокфеллеры».

При первой же встрече Роза нашла Онассиса очаровательным, но не очень привлекательным мужчиной. Она заметила, что он плохо одевается и носит мешковатые брюки. Вспоминая его визит в Хианнис Порт, она говорила: «Я запомнила его сидящим в плетеном кресле. У нас большие белые кресла. Некоторые из наших тоже сидели в таких креслах, а другие примостились на подушках, которые были в не очень хорошем состоянии от солнца, сырости и туманов. Белая краска на плетеных креслах покоробилась. Все было мило, но не очень элегантно. Зная о сказочном богатстве Онассиса — островах, яхтах и виллах, я думала о том, как он себя чувствует в нашем не совсем обычном и не привычном для него доме. Но если он и испытывал какой-то дискомфорт, то виду не подавал. Он был очень компанейским человеком, весьма контактным, умным, обладал большим чувством юмора и часто рассказывал всякие анекдоты. Мне он нравился. В нем даже присутствовала некая харизма».

В дни своего пребывания у Кеннеди Онассис пригласил Тедди сопровождать Джекки во время круиза на яхте «Кристина» в августе того года. Тедди принял приглашение, зная, что Джекки собирается выйти замуж за магната. Он хотел поговорить о финансовой стороне дела. Ему также хотелось повлиять на мировоззрение грека. Брак с человеком, который с энтузиазмом поддерживал правящую в Греции военную хунту, мог отрицательно сказаться на политической карьере Кеннеди. Прежде чем покинуть страну, Тедди вылетал в Хианнис Порт, чтобы поговорить с Розой.

«Мама, — сказал он, — я собираюсь отправиться в круиз на яхте Онассиса».

«А что здесь такого?» — спросила миссис Кеннеди.

«Онассис влюблен в Джекки», — сказал Тедди, приготавливая мать к худшему.

Роза Кеннеди задумалась на несколько минут.

«Я знаю Онассиса уже пятнадцать лет, — проговорила она наконец. — Это замечательный человек».

Один из самых богатых людей в мире, Аристотель Сократ Онассис пользовался дурной репутацией. В 1954 году в США он был арестован и отпущен под залог. Он избежал тюремного заключения лишь потому, что заплатил штраф размером в семь миллионов долларов. Его корабли ходили под иностранными флагами, так как он уклонялся от налогов. Он противопоставил себя обществу, ведя аморальный образ жизни. В течение десяти лет он состоял в связи с Марией Каллас, оперной дивой, которая оставила своего мужа-итальянца в 1959 году и отправилась в кругосветное путешествие с Онассисом. Через несколько месяцев его жена, Тина, подала на развод. Общественность с интересом следила за отношениями между певицей и магнатом, жадно пожирая сведения об их мелодраматических ссорах, расставаниях и романтических примирениях.

Темпераментная черноволосая Каллас была незаурядной певицей, талант которой был признан во всем мире. Она обладала чудесным голосом и непревзойденным мастерством актрисы. В течение 25 лет она выступала с неизменным успехом, став наиболее значимой певицей в мире. Ее преследовали легионы поклонников.

Кеннеди не были поклонниками оперного искусства, но они знали Марию Каллас из-за ее любовной связи с Онассисом. Многие годы они видели фотографии в журналах, где эта пара изображалась на яхте магната в окружении таких знаменитостей, как Уинстон Черчилль, Элизабет Тейлор и Грета Гарбо. Они целовались, пили шампанское, танцевали и обедали в Париже, Монте-Карло и Афинах. Они видели, как Онассис во время вечеринок в Греции бьет об пол посуду, стоящую тысячи долларов. Так он развлекался. Они читали о судебных разбирательствах.

Кеннеди, однако, не знали, что в марте 1968 года эта пара собиралась вступить в законный брак, но в последний миг темпераментная дива и магнат поссорились и расстались. Он начал все чаще и чаще навещать в Нью-Йорке Джекки. Они регулярно встречались в ее квартире и порой даже ужинали в ресторанах. На них мало кто тогда обращал внимание. Предполагалось, что Онассис, который постоянно охотился за знаменитостями, оказывал знаки почтения самой известной даме в Америке.

Джекки чувствовала себя в безопасности с этим человеком, который во многом походил на ее свекра. Ей приятно было находиться в его обществе, она подзаряжалась от этого человека, обладавшего огромной жизненной энергией. Ей нравилось, что он внимателен к ней, ее поражала его необычная щедрость. Она начала доверять ему свои сокровенные мысли, рассказывала ему о своем браке, о жизни в Белом доме, о том, каково ей было быть первой леди. Жаклин говорила ему, что ей очень трудно, так как в финансовом отношении она полностью зависит от семьи Кеннеди. Они вспоминали те дни, когда впервые встретились на юге Франции, где тогда находились родители Джека Кеннеди, еще не президента, а сенатора.

«Кристина» стояла на причале в Монте-Карло, и Онассис пригласил молодоженов на коктейль, чтобы познакомить их с Уинстоном Черчиллем. Кандидат в президенты вел оживленный разговор с бывшим премьером, утверждали газеты той поры. На самом деле Черчилль держался очень отчужденно. После того как они покинули яхту, Джекки пошутила: «Я думаю, он принял тебя за официанта, Джек».

Она говорила Онассису, что Кеннеди был очень разочарован: он встретился со своим героем, а тот даже не обратил на него внимания. В ее рассказах муж выглядел мечтательным и амбициозным подростком. Она делала все, чтобы представить своего мужа безупречным лидером нации и идеальным человеком, но у нее не было никаких иллюзий относительно него, и сама Джекки не верила в создаваемый ею миф. С Онассисом она открыто говорила о своей неудавшейся семейной жизни, о смерти ребенка и об ужасе, который ей довелось испытать во время убийства мужа. Она говорила о своей обеспокоенности за судьбу детей. Жаклин особенно волновалась за своего семилетнего сына, который растет без отца. Джон становился трудным ребенком — он постоянно рисовался, цеплял своих одноклассников и попадал во всякие истории. Директор школы св. Давида рекомендовал ей оставить мальчика на второй год, но Джекки отказалась. Вместо этого она перевела его в другую частную школу, где на дисциплину обращали особое внимание.

Онассис сочувственно слушал ее. Ему было жаль Джекки, он понимал, как одинока она и как хочет вновь выйти замуж. Он чувствовал, что измены мужа глубоко ранили ее. Вначале он просто хотел помочь ей развеяться из чувства сострадания.

После убийства Роберта Кеннеди жизнь Джекки зашла в тупик. Охваченная страхами, опасаясь за свою жизнь и за своих близких, она обратилась к единственному человеку, который мог защитить ее. Существовали трудности, которые им предстояло преодолеть. В первую очередь это касалось религии. Онассис принадлежал к греческой православной церкви и был в разводе. Католичке Джекки грозило отлучение от церкви в случае брака с ним. Во имя детей она хотела избежать разногласий с Ватиканом. Она также хотела смягчить удар, который нанесла бы этим замужеством по семье Кеннеди. Но она твердо решила выйти за Онассиса с благословения церкви или без такового.

Убежденная в том, что только Онассис может дать ей счастье и покой, которые были необходимы ей и детям, Жаклин приняла решение выйти за него замуж как можно скорее. Она стала приглашать его в Хианнис Порт, чтобы он мог больше времени проводить с Каролиной и Джоном, надеясь, что они подружатся с ним. Жаклин обратилась за советом к кардиналу Кушингу, который присутствовал на ее свадьбе, крестил детей и хоронил мужа. Его поддержка должна была придать ей сил в отношениях с семьей Кеннеди. Онассис готов был стать отчимом ее детей. Но Джекки хотела, чтобы они сохранили фамилию отца и тесные связи с его семьей.

У Онассиса тем временем возникли проблемы с собственными детьми. Кристина и Александр обожали мать и не хотели видеть другую женщину рядом с отцом. Они презирали Марию Каллас, считая ее виновной в разводе родителей. Онассис редко видел своих детей, так как постоянно работал и путешествовал, однако он нежно любил их и не хотел, чтобы страдала их психика.

Чтобы сделать детей своими наследниками, ему пришлось иметь дело с необычным греческим законом, известным как «номамос мира», согласно которому муж должен оставить по крайней мере 12,5 % своего состояния жене и 37,5 % — детям. Если грек умирает, то процент наследства удваивается. Онассис хотел, чтобы Джекки была независима в финансовом отношении, он хотел заботиться об ее детях, удовлетворять ее прихоти и оплачивать ее дорогие покупки, но он не мог завещать ей все свое богатство, которое насчитывало 500 миллионов долларов. Между Тедди и Онассисом был заключен договор во время августовского круиза. Джекки получала три миллиона для себя и по миллиону на каждого ребенка. Дата свадьбы не была назначена. Но это событие должно было произойти в ближайшем будущем.

Вернувшись из круиза, Джекки вылетела в Бостон в сопровождении телохранителя, чтобы побеседовать с кардиналом Кушингом. Эта в высшей степени эмоциональная встреча продолжалась два часа. Джекки открыла прелату свою душу и, страдая, подробно описала ему жизнь с Джеком Кеннеди и последующие пять лет своего вдовьего существования после его гибели.

Много лет тому назад кардинала посетила миссис Леонард Кейтер, дама из Джорджтауна, которая очень не хотела, чтобы Кеннеди стал президентом. Она привезла с собой фотографию в качестве свидетельства супружеской неверности кандидата в президенты. Так что кардинал был в какой-то степени подготовлен к откровениям Джекки. Она говорила ему, как добр к ней Онассис и как хорошо он относится к детям президента Кеннеди, заботясь о них, как о своих собственных.

Кардинал признался, что члены семьи Кеннеди одолевают его телефонными звонками, умоляя удержать ее от брака с греческим магнатом. Члены семьи Кеннеди были до такой степени рассержены перспективой подобной свадьбы, что послали в Нью-Йорк Роберта Макнамару с тем, чтобы он отговорил Джекки. Но она осталась непреклонна и решительно отвергла все доводы Макнамары.

Кардинал Кушинг, сын ирландского иммигранта-кузнеца, отказался содействовать семье Кеннеди. Вместо этого он полностью поддержал Джекки. Она сказала ему, что походила на утопающую, хватающуюся за соломинку до того, как кардинал вошел в ее жизнь.

С тех пор, говорила она, у нее появилось чувство, что у нее есть к кому обратиться в трудную минуту. Кардинал сообщил ей, что не сможет препятствовать Ватикану, если тот пожелает отлучить ее от церкви, но сказал, что готов публично поддерживать ее, утверждая, что никто не может назвать ее грешницей. Он говорил ей, что его родная сестра нарушила церковный устав и вышла замуж за еврея, но католическая церковь признала этот брак, и они прожили вместе более тридцати лет. Он также заверил ее, что об их встречах никто не узнает. Джекки обняла прелата и со слезами на глазах поблагодарила за сочувствие. Позднее она написала ему большое письмо, благодаря его за понимание. Тогда никто из них еще не понимал, чего будет стоить кардиналу эта поддержка Джекки.

К этому времени все члены семьи Кеннеди уже знали о том, что Джекки собирается выходить замуж за Онассиса. Она также поделилась своими планами с сестрой, которая в свою очередь рассказала об этом Трумэну Капоте. Она поделилась опасениями со своим финансовым советником, Андре Мейером, который в течение двух недель пытался отговорить Джекки. Мейер презирал Онассиса и считал, что Джекки делает большую ошибку, но она игнорировала его.

На День труда вся семья собралась в Хианнис Порт. «Стив Смит просто негодовал по поводу решения Джекки, — вспоминает помощник Кеннеди. — Он всячески обзывал ее и Онассиса, крича, что они погубят клан Кеннеди в политическом плане. Он тогда сам предполагал заняться политикой и выдвинуть свою кандидатуру на пост губернатора Нью-Йорка. Ему было ясно, что последствия грядущего брака не сулят его политической карьере ничего хорошего. Все эти годы он держался в тени, помогая братьям Кеннеди проводить их кампании, теперь, когда у него возник шанс самому активно заняться политикой, Джекки выбрасывала его на помойку. Боже, он просто сходил с ума. Это событие бесило не только Стива. Перспектива расстроила всех, включая Тедди. В конце концов, они вынудили Джекки дать им обещание, что Каролина и Джон будут воспитываться и получат образование в США. Они также обсуждали, как им публично отреагировать на эту свадьбу, но Джекки даже не сказала им, когда она состоится».

Но уже слишком многие знали о свадьбе, и ее невозможно было хранить в тайне. 15 октября газета «Бостон Герольд Треваллер» сообщала в своей передовице, что в ближайшем будущем состоится свадьба вдовы Джона Ф. Кеннеди и Аристотеля Онассиса. Никакого официального подтверждения этому сообщению со стороны семьи Кеннеди не поступило, но кардинал Кушинг, не желая врать, не опроверг этот слух.

В тот же день Джекки позвонила Онассису в Афины и сообщила, что об их планах узнала общественность, и поэтому им необходимо как можно скорее пожениться. Онассис в то время вел сложные деловые переговоры с греческим диктатором, Георгием Пападопулосом, но он тотчас согласился с Джекки, бросил все и начал необходимые приготовления.

Затем Джекки позвонила своей матери в Вирджинию.

«Привет, — сказала она. — Ты свободна?»

«Нет, я занята», — отвечала Джейнет.

«Мама, я прошу тебя поехать со мной в Грецию».

«Это смешно, Джекки, у меня тут полно дел».

«Мы с детьми вылетаем из Нью-Йорка в Афины в воскресенье. Я выхожу замуж на Аристотеля».

«О, Джекки, этого не может быть, — вскричала миссис Очинклосс. — Ты, наверное, шутишь. Как ты можешь так поступать? Что же будет с детьми? Прошу тебя, Джекки, я думаю, ты должна…»

«Прости, мама, но уже слишком поздно».

Оставаясь до той поры в неведении относительно планов дочери, миссис Очинклосс была ошеломлена этим звонком. «Мать была в шоке, — рассказывает Жами Очинклосс. — Она изо всех сил пыталась отговорить Джекки. Она страшно рассердилась. Но все было напрасно. Джекки приняла решение, и тут уж ничего нельзя было поделать. Мама все повторяла: «Она мстит мне за то, что я развелась с отцом, вот что она делает. Я знаю». Мама все-таки сделала сообщение о свадьбе через Нэнси Такерман в Нью-Йорке. Затем она стала искать свой паспорт и опять впала в истерику, так как оставила его в Ньюпорте, и никто там не мог его найти. Наконец, она позвонила Франсис Найт из Отдела паспортов в Вашингтон, и миссис Найт, которая раньше жила в Ньюпорте и любила мою мать, выписала ей новый паспорт за 15 минут».

Нэнси Такерман также ошарашила новость о замужестве Джекки.

«Я не могу поверить в это», — сказала она.

«О, Нэнси, ты не знаешь, как одинока я была все эти годы, — отвечала ей Джекки. — Прошу тебя, поддержи меня. Сейчас я нуждаюсь в тебе, как никогда в жизни».

Потом Джекки позвонила Джин Смит и сказала ей, что свадьба перестала быть тайной, так что с ней надо поспешить. Она попросила Джин поехать с ней в Грецию и взять с собой детей, но Стив Смит не позволил детям ехать туда. Вместо этого он отправил их к Этель в «Гикори Хилл». Джекки попросила Джин позвонить Розе и сообщить ей новость. Сама она не могла звонить свекрови, побаиваясь этой матроны.

Роза Кеннеди была потрясена новостью не меньше, чем Джейнет и Нэнси. «Я очень удивилась, — сказала она, — фактически новость ошеломила меня. Я была в недоумении. Я стала думать о разнице в годах между ними. Я думала о том, что они проповедуют разные религии. Я думала о Каролине и Джоне, о том, смогут ли они принять Онассиса и признать его своим отчимом. Я о многом передумала в тот день, мои мысли путались».

К тому времени, как ей позвонила сама Джекки, матрона семейства уже успокоилась настолько, что сумела пожелать невестке счастья в семейной жизни. Джекки сказала ей, что кардинал Кушинг поддерживает ее. Розу порадовал тот факт, что Джекки обратилась за советом к духовнику семьи, но отказалась ехать на свадьбу в Грецию, сославшись на плохое состояние здоровья мужа. Джекки все поняла и не настаивала.

Затем она позвонила Ли в Лондон и сообщила ей, почему им пришлось поспешить со свадьбой. Ли заверила ее, что она, Стас и дети будут ждать ее в Афинах.

17 октября 1968 года, в 3.30 дня Нэнси Такерман выступила с официальным заявлением перед прессой. Заявление носило неопределенный характер, так как Джекки хотела сохранить время и место свадьбы в тайне, чтобы избежать наплыва журналистов и фотографов.

Через два часа, одетая в серое платье из джерси, она вместе с детьми вышла из своей квартиры на Пятой авеню. Сопровождаемая верной подругой и несколькими телохранителями, она села в ожидающий ее лимузин и отбыла в аэропорт.

Там она встретилась с матерью и отчимом, Джин Кеннеди Смит, Пэт Кеннеди Лоуфорд и ее дочерью. Онассис устроил им полет самолетом его собственной авиакомпании «Олимпик Эйруэй», велев высадить 90 пассажиров, чтобы те не мешали невесте и приглашенным на свадьбу во время восьмичасового перелета.

Глава двадцатая

Сообщения о втором браке Жаклин Кеннеди появились на страницах газет всего мира. Передовицы дышали негодованием. «ОНА БОЛЬШЕ НЕ СВЯТАЯ, — кричала «Верденс Ганг». «ДЖЕККИ, КАК ВЫ МОГЛИ?» — вопрошала «Стокгольм Экспрессен». «ДЖОН КЕННЕДИ УМЕР ВТОРИЧНО», — утверждала стамбульская «Дейли Морнингер». Затем последовали комментарии людей, близко знавших супружескую пару. Некоторые из них сдержанно желали молодоженам всего хорошего, другие не скрывали своих чувств.

Роза Кеннеди: «Моя семья меня уже ничем не может удивить».

Тедди Кеннеди: «Я разговаривал с Джекки несколько дней назад, и она сообщила мне о своих планах. Я пожелал ей всего наилучшего».

Стив Смит: «Без комментариев».

Сарджент Прайвер, который в то время был послом во Франции: «Я об этом ничего не знаю. Мне кажется, я не имею права делать комментарии по этому поводу».

Юнис Кеннеди Шрайвер: «Без комментариев».

Александр Онассис: «Ну, мы полагаем, что она нуждается в деньгах. В конце концов, как она может жить на 250 000 долларов в год?»

Гор Видал: «Могу лишь сказать, что это весьма удачный брак».

Мария Каллас: «Джекки поступила правильно, обеспечив своих детей дедушкой. Аристотель богат, как Крез».

Президент Линдон Джонсон: «Без комментариев».

Леди Берд Джонсон: «Я чувствую себя свободной. Теперь в Белом доме меня не преследуют тени».

Патриция Болдридж: «Вы знаете, это ее жизнь, и пусть все радуются, если она счастлива».

Джордж Смазерс: «Я думаю, она поступила так, чтобы не зависеть от семьи Кеннеди».

Нэнси Такерман: «Я очень взволнована».

Миссис Лэрри О'Брайн: «Это не должно было случиться. Они оба отчаянные люди».

Росуэлл Гилпатрик: «Она однажды сказала мне, что может положиться на него».

Лорд Гарлек: «Миссис Кеннеди была моим близким другом в течение четырнадцати лет. Надеюсь, она будет счастлива».

Яилл Болтан: «Она заслуживает большого счастья, и я надеюсь, она найдет его».

Трумэн Капоте: «Я давно знал об этом — где-то месяцев шесть. Гарлек был ей всего лишь другом. Это пресса романтизировала их отношения. Я желаю ей счастья. Мы с ней большие друзья».

Пол Матиас: «Желаю ей огромного счастья. Она его заслуживает».

Коко Шанель: «Все знали, что эта вульгарная женщина не будет всю жизнь верна мертвому мужу».

Джоан Риверс: «Давайте начистоту. Вы стали бы спать с Онассисом? Думаете она будет с ним спать?»

Боб Хоуп: «Вместе с Никсоном баллотировался грек. Теперь пошла мода на греков».

Монсеньор Фаусто Валлейн: «Ясно, что, когда католичка выходит замуж за разведенного мужчину, она нарушает церковный закон».

Лишь кардинал Кушинг от всего сердца пожелал ей всего хорошего: «Она имеет право выходить замуж за кого угодно. Можно ли проклинать ее за это?.. Я включаю радио и слышу, как люди поносят ее, но мало кто понимает Жаклин Кеннеди… Я как мог помогал ей. Я получил от нее письмо, которое стоило бы сотни тысяч дол\аров, если бы я предложил его в какой-нибудь журнал, но я сжег его. В этом письме она благодарила меня за понимание.

Многие люди из администрации покойного президента Кеннеди и члены его семьи просили меня воспрепятствовать тому, что случилось. Они говорили, что вдова Кеннеди не должна выходить замуж за Онассиса… Но я призываю вас к милосердию».

Однако в ответ на этот призыв последовали письма, полные ненависти, ему угрожали по телефону. В конечном итоге все это так потрясло его, что он решил уйти на пенсию на два года раньше срока.

«Мой дорогой друг, 35-тый президент США, Кеннеди, просил меня позаботиться о Жаклин и детях, если что-то случится с ним. Сейчас я могу сказать, что выполнил его наказ. Но в мой адрес пришло столько оскорбительных писем, что я решил изменить свои планы. Я собирался оставаться священником до 1970 года на должности архиепископа Бостонского, но в данной ситуации подаю прошение на имя Его Святейшества Папы Павла VI о своей отставке в этом году».

Атмосфера ненависти, царившая вокруг кардинала Кушинга в Бостоне, не чувствовалась в маленькой часовне Богоматери на греческом острове Скорпио. Здесь американская королева выходила замуж за короля магнатов. Игралась самая знаменитая свадьба XX столетия.

Держа за руку свою десятилетнюю дочь, Джекки вошла в часовню, одетая в бежевое платье с длинными рукавами. В этом платье она впервые появилась в Вашингтоне несколько месяцев назад. Прилетевший из Афин парикмахер уложил ее длинные каштановые волосы и заплел их в косу, перевязав ее бежевой лентой под цвет платья. Несмотря на то, что на ней были надеты бежевые туфли на низком каблуке, невеста, рост которой достигал пяти футов семи дюймов, возвышалась над своим маленьким, коренастым женихом, одетым в синий мешковатый костюм с двубортным пиджаком, белую рубашку с красным галстуком. Джон-младший в белом костюмчике стоял возле матери, держа в руках церемониальные свечи. Вид у него был серьезный и немного удивленный. Из цветов в церкви была только ветка гортензии. Бывший телохранитель первой леди с застежкой Джона Ф. Кеннеди в галстуке стоял у дверей и не пускал репортеров.

В 5.15 дня 20-го октября 1963 года бородатый православный архимандрит, одетый в шитые золотом одежды и высокую черную шапку, начал службу, которая продолжалась 30 минут. Хью Очинклосс вновь, как и пятнадцать лет назад, выдавал свою падчерицу замуж.

«Благослови, Господи, рабов Твоих, Аристотеля и Жаклин, и да по воле Твоей прилепится жена к мужу», — произнес священник.

Говоря по-гречески, он обратился к новобрачным со словами о том, что жена должна повиноваться и бояться своего супруга, а тот обязан любить свою жену так, как Христос любит свою церковь. Затем сестра Онассиса, Артемис, возложила изящные венки из ростков лимона, переплетенных белыми лентами, на головы новобрачных. Продолжая произносить молитвы на греческом, священник трижды перекрестил венки. Простые золотые кольца были надеты на пальцы новобрачных и трижды переданы из рук в руки, что символизировало святую Троицу. При помощи трех служек священник предложил новобрачным серебряную чашу с красным вином, которую они должны были поцеловать прежде, чем выпить. На протяжении всей церемонии Джекки внимательно наблюдала за священником. В конце обряда им не предложили поцеловаться. Священник сказал лишь, что раб Божий Аристотель вручается рабе Божией Жаклин, во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Стоя друг возле друга в маленькой часовне, родственники и друзья Джекки, а также двое детей Онассиса, его сестра, Артемис Гарафалидис, его сводная сестра с мужем, его племянница, миссис Панос Дракос с мужем, его друзья и деловые партнеры из Монте-Карло, мистер и миссис Николас Кокимс, Яонис Георгакис, исполнительный директор «Олимпик Эрвейс» с женой, терпеливо слушали службу. Лишь двадцати двум гостям разрешено было войти в часовню.

Онассис делал все, чтобы оградить личную жизнь Джекки от вторжения в нее посторонних лиц. Он нанял два больших вертолета с электронным оборудованием для охраны острова. Охрана, состоящая из 200 вооруженных человек, сдерживала толпу журналистов и фотографов, прибывших еще утром. Патрульные катера, а также крейсеры и вертолеты греческого военно-морского флота несли дежурство у берега.

Обратившись к журналистам, Джекки попросила их оставить ее в покое и согласилась попозировать перед фотографами по окончании свадебного обряда.

«Мы хотим, чтобы наша свадьба на острове Скорпио стала узкосемейным событием. Если вы оставите нас в покое, то мы позволим вам сделать необходимые снимки», — сказала она.

После свадебного обряда фотографам только на несколько минут разрешили заняться своим делом. На фотографиях, которые потом обошли весь мир, улыбающаяся невеста, держала под руку шестидесятидвухлетнего жениха. У Александра и Кристины Онассис были такие печальные лица, как будто они находились не на свадьбе, а на похоронах. Каролина и Джон тоже не улыбались и стояли, опустив головки.

Новобрачные и гости отъехали от часовни в джипах и направились к роскошной яхте Онассиса, «Кристине», чтобы переодеться для торжественного ужина. Названный в честь единственной дочери, этот дворец на воде стоимостью в три миллиона долларов по длине превышал футбольное поле. Обслуживали яхту пятьдесят человек. Ее содержание стоило хозяину 1 140 000 в год. На яхте имелось девять кают, обставленных мягкой мебелью, с мраморными ванными и искусно отделанными туалетными комнатами. Все каюты были названы в честь греческих островов. В детской, оформленной Людвигом Бемельманом, имелись куклы, наряженные в одежду от Диора, лошадь-качалка, игральный автомат для детей и музыкальные игрушки ручной работы.

Личные апартаменты Онассиса состояли из трех комнат. В огромном кабинете над письменным столом в стиле ампир висели русские иконы, картина Эль Греко стоимостью в 250 000 долларов, и мечи в золотых ножнах — подарки короля Саудовской Аравии Ибн Сауда.

Спальная комната была украшена венецианскими зеркалами восемнадцатого века. На туалетном столике стоял инкрустированный драгоценностями будда, самая древняя статуэтка этого рода в западном мире, стоимостью в 300 000 долларов. Ванная комната, украшенная изображениями летающих рыб и дельфинов, являлась копией ванной короля Миноса в его критском дворце.

В одном из салонов имелся пейзаж кисти Уинстона Черчилля, а в другом — кинозал. Картины Марселя Берте висели на белых стенах столовой. В комнате для курения возле горящего камина стоял рояль. Бассейн «Кристины» являлся подлинным произведением искусства, украшенный мозаикой, также представляющей из себя копию той, что украшала дворец Миноса. Дно бассейна поднималось с помощью электронного устройства до уровня палубы и могло служить танцплощадкой.

Яхта могла похвастаться сорока двумя телефонами, а также внутренней линией связи, при помощи которой гости могли вызывать в каюты горничных, лакеев, портних и массажистов. На яхте были бары, буфеты, а также медпункт с рентгеновской установкой. На «Кристине» находились восемь моторных лодок, две спасательные шлюпки, три ялика и один гидроплан.

Являясь дворцом на воде, «Кристина» служила также административным особняком, центром международной финансовой империи, которую возглавлял очень богатый и могущественный человек.

Даже привыкшие к роскоши сестры Кеннеди были изумлены, впервые ступив на борт яхты.

«Боже мой, — воскликнула Пэт Лоуфорд, — просто невероятно».

«Чувствуешь себя здесь бедным человеком, не так ли?» — ухмыльнулась Джин Кеннеди Смит.

Джейнет Очинклосс также была ошеломлена.

«Сказочное место», — говорила она потом подруге, описывая яхту. Однако, несмотря на свой восторг, Джейнет не собиралась признавать своим зятем человека, который был старше нее по возрасту. Ей к тому же не нравился этот мужчина в солнечных очках и мешковатом костюме, вылетевший из Турции в Аргентину с шестьюдесятью долларами в кармане, а впоследствии создавший самую большую кораблестроительную империю в мире. Но даже принимая во внимание тот факт, что Аристотель Онассис обладал состоянием в 500 миллионов долларов, он не соответствовал ее стандартам.

«Не такого мужа я хотела для своей дочери, — говорила она. — Я пыталась препятствовать этому браку, но ничего не могла поделать».

Этель Кеннеди, ожидающая рождения одиннадцатого ребенка и все еще носящая траур по убитому мужу, удивила Джекки тем, что прислала поздравительную телеграмму. Однако Юнис Кеннеди Прайвер отреагировала на этот брак холодным молчанием. Тедди тоже не прислал поздравлений. Через несколько дней Роза поздравила свою невестку, но в день свадьбы не прислала даже открытку.

Выпив розового шампанского, гости разошлись по каютам, чтобы приготовиться к свадебному вечеру. Джекки провела час с Онассисом в их каюте, в то время как ее служанка и гувернантка Ли Радзивилл готовили детей ко сну.

Джин Кеннеди Смит первой вошла в зал, одетая в пижаму золотистого цвета, через несколько минут за ней последовала Патриция Кеннеди Лоуфорд в великолепной тунике. Затем вошла сияющая от счастья Джекки в длинной белой юбке, черной блузке и с широким ремнем на поясе. Этот украшенный драгоценностями ремень подарил ей король Марокко, когда она еще была первой леди.

Все обратили внимание на то, что было надето у нее на пальце левой руки. Вместо золотого обручального кольца Джона Ф. Кеннеди, которое она носила все то время, что была вдовой, Джекки надела перстень с рубином величиной с куриное яйцо, украшенный бриллиантами. В ее серьгах также красовались рубины в виде сердца, обрамленные бриллиантами. Пораженные драгоценностями Джекки, стоимость которых оценивалась в 1 200 000 долларов, никто не мог произнести ни слова. Наконец, тишину нарушила подбежавшая к матери Каролина.

«Мама, мама, мама, — кричала она. — Они такие красивые, ты такая красивая». Она подняла левую руку, откинула волосы матери, чтобы лучше рассмотреть великолепные серьги. Джекки засмеялась, видя, как радуется дочь, потом сняла кольцо и протянула его Каролине, чтоб та могла примерить его. Десятилетняя девочка подбросила рубин вверх, восхитив тем своих двоюродных братьев и сестер. Драгоценности сверкали, как искры. Онассис также подарил невесте огромный золотой браслет, украшенный головами баранов с рубинами в них.

Никто из гостей не покинул «Кристину» без ценного подарка от хозяина, а в свадебный вечер Онассис подарил всем драгоценности от Золотаса, знаменитого афинского ювелира. Ли, Джин и Пэт получили по кольцу со знаком зодиака, Каролина, Сидни и Тина завизжали от восторга, когда открыли бархатные коробочки, содержащие маленькие золотые браслеты, усыпанные бриллиантами и сапфирами. Джон и Тони Радзивилл получили часы, которые показывали не только время, но и температуру на улице, а также число, широту и долготу. «Вам понадобятся такие часы, если вы будете управлять этой яхтой», — пошутил Онассис.

Став на четвереньки, магнат начал баловаться с детьми, которые лазали по нему, крича от восторга. Джекки с обожанием смотрела на них, а гости смотрели на Джекки. Затем всех пригласили в столовую к праздничному столу. Жених и невеста сидели рядом друг с другом. Слева от Онассиса сидела его дочь, Кристина, а возле Джекки — Александр. «То и дело произносились тосты, люди плакали», — вспоминает один из гостей.

Наиболее трогательные слова произнесла Джин Кеннеди Смит, которая встала, подняла свой бокал с вином и сказала: «Я хочу выпить за свою дорогую сестру». Джекки заплакала, услышав это.

Джейнет Очинклосс постоянно вытирала слезы, слушая, как гости произносят тосты в честь новобрачных. Наконец, она встала и, глядя прямо на своего шестидесятидвухлетнего зятя, сказала: «Я знаю, что моя дочь обретет покой и счастье, живя с вами».

Онассис произнес тост в честь семи сестер, собравшихся за его столом, и сказал, что это добрый знак, говорящий о том, что новая семья будет крепкой. Затем встала Джекки и подняла свой бокал. «Я хочу произнести тост в честь единственного брата, присутствующего за этим столом», — сказала она, имея в виду своего пасынка, Александра. У того в глазах появились слезы. Кристина расплакалась и обняла отца.

К тому времени, как в столовую внесли свадебный торт, у всех сидящих за столом глаза уже были на мокром месте. Сестры Онассиса улыбались сквозь слезы, видя, как счастлив их брат. Когда официанты внесли тарелки для торта, Онассис обратился к сестрам Кеннеди, чтобы они внимательно посмотрели на рисунок. На фарфоре был изображен древнегреческий символ, который походил на знак, обозначающий американский доллар. Дочери Джо Кеннеди по достоинству оценили это.

Джекки и Аристотель разрезали торт антикварным греческим ножом. Когда каждый гость получил свой кусок, Каролина и Джон слизали сахарное украшение. Вскоре детей отправили спать, обняв и поцеловав на прощанье, а взрослые прошли в курительную комнату, чтобы выпить и потанцевать. Джекки и Аристотель сидели рядом, держась за руки. Они не целовались, просто иногда поглядывали друг на друга и загадочно улыбались, как будто обладали какой-то тайной.

На следующий день гости покинули «Кристину» и разлетелись по домам. Аристотель вылетел в Афины, чтобы продолжить свои деловые переговоры, прерванные свадьбой. Джекки попрощалась с детьми, которые улетели в Штаты, а сама осталась в Греции: у них с мужем начинался медовый месяц. Она позвонила в Нью-Йорк Биллу Болдуину и попросила его срочно вылететь в Грецию для оформления к Рождеству дома на острове Скорпио.

Когда оформитель прибыл, ему показали дом, а затем устроили поездку на яхте. Он ужаснулся. «Внутри все было так безвкусно, — говорил он, — все сплошь покрыто коврами… Обед мне очень понравился, но стол был ужасен — плохой фарфор, плохое серебро, плохо подобранные цветы».

Этот привередливый маленький человек ужаснулся, когда Джекки повела его в салон выпить кофе. «Я увидел зеленые панельные стены и французскую мебель под старину».

Он немедленно принялся за работу, чтобы привести дом в порядок еще до праздников. Онассис предоставил ему полную свободу действий.

«Билли, — сказал он, — я готов оказать тебе любую помощь. Пойми только одну вещь. Я хочу, чтоб ты оформил дом как можно оригинальнее. Я доверяю тебе и Джекки и ничего не хочу знать о твоей работе. У меня есть лишь одна просьба. Можно ли поставить большой диван у камина, где я мог бы лежать, читать, дремать или просто наблюдать за огнем?»

Оформитель согласился на это, а потом потратил 250 000 тысяч долларов, заказав в Лондоне мебель, шторы и покрытия, которые хотела иметь Джекки.

Газеты продолжали писать о свадьбе двух знаменитостей. Мало кто из женщин за всю мировую историю так приковывал к себе глаза всего мира, как это делала Джекки. В течение пяти лет люди восхищались ею и испытывали чувство вины по поводу убийства ее мужа. В тот миг, когда она вышла замуж за человека другой веры и иной культуры, люди, которые боготворили ее, отвернулись от нее. Став женой международного пирата, который сумел закончить лишь шесть классов средней школы, она разрушила миф о самой себе. Чары развеялись. Но даже упав с пьедестала, Джекки продолжала вызывать к себе повышенный интерес.

Ее фото появилось на обложках журналов «Тайм» и «Ньюсуик» вместе со статьями, в которых ее называли новой первой леди острова Скорпио, где ей служат 72 человека, новой хозяйкой виллы в Клифаде с десятью слугами, владелицей роскошной квартиры в Париже с пятью слугами, гасиенды в Монтевидео с тридцатью восьмью слугами и квартиры на Пятой авеню в Нью-Йорке с пятью слугами.

В некоторых статьях о ней писали как о дочери пьяницы, который никогда не оплачивал свои счета, и падчерице богача, который не баловал ее. Став взрослой, она вышла замуж за самого могущественного человека в мире, который, однако, не мог понять экстравагантного поведения своей жены. Теперь она стала супругой одного из самых богатых людей на земном шаре. Акцент делался на деньгах Онассиса и любви к ним Джекки. Намекалось на то, что вдова святого наших дней на самом деле не кто иная, как высокооплачиваемая куртизанка.

Пресса до такой степени подчеркивала разницу в возрасте между ними, что Джекки походила на совсем юную красавицу, а Онассис представлялся древним и дышащим на ладан стариком. Появились анекдоты о молодоженах. Вот наиболее типичный из них.

Маленький Джон подходит к Онассису и говорит: «Побудьте лягушкой, пожалуйста».

«Кем?» — спрашивает магнат.

«Лягушкой», — говорит мальчик.

Онассис не понимает, что нужно семилетнему мальчику, тогда тот поясняет.

«Я хочу слышать, как вы квакаете, — говорит Джон, — потому что мама сказала мне, что, когда вы квакнете[8], мы станем самими богатыми людьми в мире».

Шутки все более и более приобретали характер черного юмора.

Вот анекдот, который любил рассказывать конгрессмен Моррис Удал во время президентской кампании: «Репортер, берущий интервью у Никиты Хрущева упоминает тот факт, что Ли Харви Освальд побывал в свое время в России. Репортер спрашивает затем русского лидера, изменился ли бы ход мировой истории, если бы Освальд остался в СССР и застрелил бы Хрущева. Тот задумался на минуту и, наконец, ответил: «Ну, я полагаю, что прежде всего Аристотель Онассис не женился бы на госпоже Хрущевой».

Позднее в книге, написанной стюардом, служившим на яхте Онассиса, тот утверждает, что видел брачный договор, подписанный супругами. По его словам, там оговаривалось, что каждый из супругов должен иметь отдельную спальню. Джекки должна была получать 585 040 долларов в год на протяжении всего замужества и 20 миллионов в случае развода. Об этом писали газеты всего мира, и даже самые близкие друзья Джекки поверили в эту историю.

«Это ложь чистой воды, — говорила сама Жаклин Трумэну Капоте. — У меня нет никаких денег. После того как я вышла за Аристотеля, мне перестали платить деньги из состояния Кеннеди, а также вдовью пенсию, которую мне платило правительство США. Я не заключала с Аристотелем никаких финансовых соглашений, так как не хотела торговать собой. Кроме своих вещей, у меня еще есть 52 000 долларов в банке».

Онассиса пресса характеризовала как тщеславного человека, одержимого идеей покупки самой знаменитой женщины мира, которую он внес в свою коллекцию знаменитостей. «Он одержим знаменитыми женщинами, — говорила Мария Каллас. — Он преследовал меня, так как я была знаменита». Позднее оперная дива стонала: «Сначала я потеряла свой вес, потом голос и, наконец, Онассиса».

Ли Радзивилл пыталась защищать свою сестру, представляя Онассиса одним из богатых европейцев, которые тратят гигантские суммы денег ради своего удовольствия. Но заявления Ли только подлили масла в огонь.

«Моей сестре нужен человек типа Онассиса, — говорила она, — который мог бы защищать ее от вторжения в ее личную жизнь. Онассис далеко еще не старый человек, — настаивала Ли. — Напротив, он молод, энергичен и жизнерадостен. Это сразу видно. Несмотря на разницу в возрасте, моя сестра будет счастлива с ним. Но людям не нравятся богачи вроде Онассиса. Однако в Европе богатые люди любят показать всем, что у них есть деньги, которые они тратят направо и налево. Богатые американцы, наоборот, стараются не хвастать своим богатством. Они основывают библиотеки, занимаются филантропической деятельностью, поддерживают политические движения. Похоже, что они испытывают чувство вины перед обществом за свое богатство. Американцы не понимают таких людей, как Онассис. Если бы муж моей сестры был молод, богат и имел бы светлые волосы, большинство американцев одобрили бы ее выбор».

Она была права. Американцев взбесил выбор Джекки. Ее, в свою очередь, оскорбило отношение к ней общественности. Она читала то, что писали о свадьбе газеты. Ее тронули слова Росуэлла Гилпатрика, и она немедленно написала ему письмо: «Дорогой Рос, я прочитала твои высказывания обо мне и была весьма тронута. Надеюсь, ты знаешь, как я ценю тебя. С любовью, Джекки».

На острове Скорпио она нашла убежище от людской ненависти, не подозревая еще, что ее замужество явилось первым актом греческой трагедии, которая разыграется в течение последующих семи лет и будет изобиловать смертями и семейными скандалами, которые в итоге лишат ее счастья, к которому она так стремилась.

Тот страх, который она испытывала, вступая в семью Кеннеди, одержимая стремлением к власти, почти сломал ее в двадцатичетырехлетнем возрасте. Она вскоре поняла, что политика — это не ее стихия. То напряжение, которое она испытывала, психологически надломило ее. Ничто не могло компенсировать ей смерть мужа и его брата. Она обиделась на страну, допускающую такие проявления насилия. Брак с иностранцем, который не участвовал в американской политике, казался идеальным выходом: она переставала быть культовым символом — вдовой президента-мученика. Она отдала себя в руки мужчины, который мог относиться к ней как к жене и дочери одновременно. Теперь ей уже не надо было ни перед кем отчитываться за потраченные деньги. Она могла начать новую жизнь, перестав быть американской героиней. «Я — аутсайдер, быть которым не принято в Америке», — говорила она.

Она естественным образом стремилась к человеку, предлагавшему ей беззаботную жизнь, в которой ей уже не придется зависеть от семьи Кеннеди. Да, она получила ведра бриллиантов и собольи шубы стоимостью в 60 000 долларов, равно как бесценные картины, антиквариат и дорогие изделия, но настоящее счастье так и не пришло.

Впервые в жизни она могла не думать о деньгах. Счета отсылались прямо в офис Онассиса, где их оплачивал сам магнат, который был рад угодить жене.

«Бог — свидетель, Джекки очень долго страдала, пусть покупает, что ей угодно».

Он организовывал ее отдых — путешествия и круизы по всему миру в каютах, где всегда имелось шампанское, фрукты и цветы. Он приглашал толпы знаменитостей, чтобы только развлечь ее. Жаклин ездила в «роллс-ройсах», ее охраняли телохранители, в ее распоряжении имелись частные самолеты. Став миссис Аристотель Онассис она могла иметь все, что можно купить за деньги.

Однако она не могла защитить себя от судьбы. На нее вскоре обрушились всякие несчастья. Ей пришлось пережить такие трагедии, что Джекки практически превратилась в бесчувственное существо. Она страдала вместе с мужем из-за внезапной смерти его свояченицы и таинственной смерти его первой жены. Вместе они похоронили его любимого сына, Александра. Они переживут скандал, связанный со смертью молодой женщины, которая утонула, купаясь вместе с Тедди Кеннеди. Они будут оплакивать смерть Джозефа Кеннеди, смерть кардинала Кушинга и Стаса Радзивилла. Позднее их потрясет известие о том, что у Тедди Кеннеди обнаружили рак и ему ампутировали ногу. Они переживут попытку к самоубийству Кристины Онассис и ее брак, который длился девять месяцев. В конечном счете они потеряют все, к чему стремились. Впоследствии лишь смерть Онассиса избавит Джекки от развода. Она снова станет вдовой.

Глава двадцать первая

Джекки пробыла с мужем в Греции около месяца. Затем она одна вылетела домой, чтобы побыть с детьми, оставив мужа в Афинах заниматься делами, которые он вел с греческим диктатором Георгием Пападопулосом. Он обсуждал самую большую сделку в своей жизни. Переговоры закончились почти сразу же после падения хунты. Но Онассис осуществил свои планы и начал строить нефтеочистительный завод, судоверфь, алюминиевый завод, несколько предприятий легкой промышленности, аэропорт и сеть курортов, которые должны были преобразить Грецию, а его самого сделать богатейшим человеком в мире.

В США он подвергался суровой критике за сотрудничество с хунтой, но ему на это было наплевать. Он никогда не руководствовался моральными принципами, занимаясь бизнесом. Это был абсолютно аполитичный человек, заинтересованный только в создании своей империи. «Дело тут не в деньгах, — говорил он. — В какой-то момент деньги уже не имеют значения. Главное — это успех. Мне бы нужно сейчас остановиться, но я не могу. Я ставлю перед собой все новые и новые цели».

Через несколько дней он вылетел в Нью-Йорк, чтобы провести уик-энд с семьей в деревенском домике, который Джекки снимала в Нью-Джерси. Перед его приездом Джекки велела арестовать фотографа за то, что тот без разрешения ступил на ее землю, и приказала воздвигнуть всякого рода заграждения на пути к своему дому. Онассис подшучивал над ней, говоря, что она строит укрепрайон.

Вскоре после возвращения из Греции ее секретарь, Нэнси Такерман, позвонила Розмари Соррентино, которая работала в салоне красоты Кеннета, и попросила ее прийти в квартиру Джекки и сделать ей прическу. «Я должна была хранить это в тайне, так как пресса охотилась за ней, — говорит миссис Соррентино. — Нэнси сказала мне, чтобы я оделась, как домработница, и вошла бы в дом через черный ход, чтобы репортеры ни о чем не догадались. Она прислала за мной лимузин, но меня высадили за квартал от дома Джекки. Я вошла через черный ход, меня осмотрели агенты тайной полиции, затем я поднялись в лифте на пятнадцатый этаж. Я выглядела, как крестьянка, просто ужасно, но зато никто не догадался, кто я такая на самом деле».

Миссис Соррентино не удивили инструкции Нэнси Такерман. Еще в свою бытность первой леди Джекки часто говорила парикмахерше, чтобы она представлялась как секретарша Белого дома. «Однажды во время выступления балета Джерома Роббинсона Джекки позволила мне спуститься вниз и посмотреть представление, но Кеннету она велела оставаться наверху, ибо журналисты могли узнать его», — вспоминает миссис Соррентино.

«Я уже так привыкла к ее причудам, что ничуть не удивилась, когда Нэнси позвонила мне. Джекки в тот день выглядела великолепно. Я сказала ей об этом и поздравила ее с замужеством. У нее гостила Банни Меллон, и она говорила нам обеим, как она счастлива».

В салоне Кеннет к миссис Аристотель Онассис относились не как к обычному клиенту. Если верить миссис Соррентино, ее почитали, как королеву. «Когда она начала вновь посещать салон, то обычно записывалась под вымышленной фамилией, чтобы никто не обнаружил, что она находится там. У нее имелась своя комната на восьмом этаже, где ей красили и выпрямляли волосы. Она не хотела, чтобы кто-то знал о том, что она красит волосы, так что мы должны были клясться в том, что не скажем об этом репортерам. Когда об этом все же стало известно, она просто взбесилась и какое-то время не разговаривала с нами».

В декабре Джекки вылетела в Вашингтон повидаться с Этель Кеннеди, которая родила одиннадцатого ребенка. Перед отъездом оттуда она сходила на Арлингтонское кладбище к могилам мужа и его брата. Затем вместе с Каролиной и маленьким Джоном она улетела в Грецию, чтобы провести Рождество с Онассисом и его детьми на острове Скорпио. Джекки подарила мужу свой портрет кисти Арона Сиклера и получила от него в подарок серьги стоимостью в 300 000 долларов. В течение последующих нескольких лет Онассис преподнес жене драгоценностей на сумму, превышающую три миллиона долларов. Когда ей исполнилось сорок лет, он купил ей сорокакаратный бриллиант — по одному карату на каждый год, также браслет и ожерелье стоимостью в миллион долларов. Зная, что президент Кеннеди был основателем космической программы в 1961 году и через десять лет хотел высадить человека на Луну, Онассис подарил Джекки драгоценности в честь полета космического корабля «Аполлон». Он подобрал серьги в виде сапфировой земли и цепочку с большой рубиновой луной. «Аполлон» прикреплялся к тонкой золотой нити, которая опоясывала сапфировую землю и падала на рубиновую луну. Ювелир сбросил 150 000 за это уникальное украшение ради того, чтобы угодить своему лучшему покупателю.

За спецзаказами Онассис всегда обращался к Золотасу, но за крупными драгоценностями, вроде бриллианта в сорок каратов, он ездил в Париж, где находился магазин Ван Кдиффи Арпельс. Обычно он платил наличными и посылал драгоценности вместе с цветами. До своей женитьбы на Джекки он несколько раз отправлял ей букеты вместе с бриллиантовыми браслетами.

Илиас Лалаонис, дизайнер Золотаса, вспоминает, что Джекки часто посещала их магазин после своего замужества: «Она любила оригинальные украшения».

После Рождества Джекки с детьми улетела назад в Нью-Йорк, а Онассис отбыл в Париж, где пообедал с Марией Каллас в доме их хорошей знакомой, баронессы ван Зулен. Позднее он прошелся по своим любимым ночным клубам вместе с Эльзой Мантинелли и ее мужем, Анри Дюбонне. Он каждый день разговаривал по телефону со своей женой. В следующем месяце золотая парочка встретилась в Нью-Йорке, чтобы побыть некоторое время с Каролиной и Джоном, прежде чем отправиться в круиз на Канарские острова.

Пасху они провели на «Кристине» с детьми, Розой Кеннеди и Нэнси Такерман. Во время круиза Онассис подарил матроне семейства Кеннеди браслет с головой змеи, украшенный бриллиантами и рубинами. Роза полагала, что драгоценности фальшивые, но позднее, оценив браслет, узнала, что он стоит 1300 долларов.

Став миссис Онассис, Джекки сблизилась со своей бывшей свекровью и часто приглашала ее в круизы. «Когда я выходила замуж за Аристотеля, она поддержала меня, несмотря на то, что я была замужем за ее сыном и имела от него детей… Она провела с нами Новый год».

Во время путешествия Розы по Греции Джекки фотографировала ее при посещении Акрополя, а потом поместила фотографию в альбом и сопроводила ее смешными надписями. Она также написала письмо бывшей свекрови, в котором говорила о непредсказуемости судьбы. Не завися более от денег Кеннеди, Джекки сблизилась с женщиной, к которой многие годы испытывала неприязнь.

Проведя Новый год в Греции с Джекки и Аристотелем, Роза сказала: «Я была тронута ее доброжелательностью, ибо теперь смогу постоянно видеться с Каролиной и Джоном. Я также знаю, что все, включая Аристотеля и его родственников, всегда рады видеть меня».

Роза имела причины для беспокойства за детей. Каролине трудно было принять Онассиса в качестве отчима, и она часто отпускала по его поводу колкие замечания в кругу школьных друзей. Джон лучше ладил с ним, но он также чувствовал, что Онассис хочет купить их подарками. Сам Онассис по-настоящему любил детей и собирался проводить с ними столько времени, сколько ему позволяла его работа. Он также очень хорошо относился к тете Джекки, которая жила в пришедшем в упадок имении неподалеку от Ист Хэмптон.

В 1971 году Эдит Бубье Билль, сестру Черного Джека, и ее дочь, старую деву, известную как Маленькая Эдди, чуть было не выселили из их особняка на побережье, после того как дом осмотрела санитарная комиссия графства Суффолк, которая обнаружила, что все 28 комнат дома затянуты паутиной, а в них поселились еноты и больные кошки. У Билль не было ни отопления, ни воды, ни пищи, и представители власти объявили их дом непригодным для обитания.

Один человек из санитарной комиссии позвонил сыну Эдит, Бувье Биллю, нью-йоркскому адвокату, женившемуся на девушке из высшего общества и живущему в своем доме в Глен Коув. Он сказал, что у матери могут отобрать дом, если только он не даст денег на его ремонт. Однако Бувье Билль проявил безучастность к судьбе матери и отказался помочь ей.

Через несколько дней передовицы некоторых газет гласили: «Тете Джекки предложено покинуть особняк». По всему миру прошел слух об Эдит, которую давно бросил муж и которая живет с Маленькой Эдди, преданной своей эксцентричной матери, в мрачном особняке. Их богатые, образованные и пользующиеся признанием в обществе родственники отвернулись от них, предпочитая лучше пережить скандал, чем расстаться хоть с центом. Джекки поначалу отказалась помогать тете, заявив, что та имеет право жить, как хочет.

«О, это было ужасно, — стонала Маленькая Эдди. — Бувье ненавидели нас, потому что нас считали бунтарями. Мы художники, мы происходим от французской королевской династии XIV века. Я умею читать и писать по-французски, так как училась в заведении мисс Портер, однако плохо говорю на этом языке. Соседи считают нас сумасшедшими… Они ненавидят наших кошек… Мы бы погибли, если б не мистер Онассис».

Путаясь в словах и перепрыгивая с одной темы на другую, Маленькая Эдди рассказывала о муже своей знаменитой кузины. «Он замечательный человек. Он позвонил матери, у нее, вы знаете, превосходный голос, и мистер Онассис попросил ее спеть ему что-нибудь по телефону, а потом он пел ей песни любви. Они беседовали по телефону минут 40. О, это было чудесно… Джекки представила нас по телефону и сказала, что очень любит его.

Я хотела бы лично встретиться с мистером Онассисом, но в то время я находилась не в очень хорошей форме… я прожила всю жизнь в этой дыре… Джекки всегда в хорошей форме… Она говорила мне, что в нее безумно влюбился Неру… но ей не нравилась политика… Мы знали, что она была не слишком счастлива в браке с Кеннеди».

Онассис спас женщин от выселения, истратив 50 000 долларов на ремонт дома. Он купил им новую печь, так что им больше не нужно было ночью заворачиваться в газеты. Он оплатил все их счета.

«Джекки спрашивала мать о том, как она собирается жить дальше, и та отвечала, что хочет жить в своем старом доме. После этого мистер Онассис дал Джекки деньги, чтобы та положила их в банк на счет мамы, и мы могли бы платить за отопление, воду и свет, — говорит Маленькая Эдди. — Она однажды навестила нас, и я познакомилась с Каролиной и Джоном… Вы знаете, Ли — настоящая красавица… Она красивей Джекки… Это просто принцесса… Я держала ее на руках, когда она была совсем маленькой… Ли тоже навещала нас… Мне пришлось продать столовое серебро, чтобы нам не умереть с голоду».

Позднее Джон Дэвис приехал в Ист Хэмптон навестить тетю, которой тогда уже было 76 лет и которая большей частью лежала в постели и пела арии из оперетт в окружении своих кошек. «На ней было надето прекрасное шелковое платье, — вспоминает он. — Я сказал ей, что оно великолепно, и она объяснила мне, что оно от Живанши, добавив, что Джекки присылает ей дорогую одежду». Вид тети, разгуливающей по всему дому в роскошной одежде, раздражал Джона Дэвиса. «Я думаю, Джекки поступала очень гуманно, присылая тете эти платья. Наверное, она очень сочувствовала этим женщинам и хотела им как-то помочь».

Джекки то и дело совершала полеты из Европы в Америку и опять в Европу. По праздникам она привозила в Грецию детей, затем возвращалась с ними в Нью-Йорк, в то время как Онассис занимался укреплением своей империи. Так они жили на протяжении всего брака, что было приемлемо для Джекки, которая не могла постоянно находится рядом с одним и тем же человеком. Онассис не предъявлял ей никаких требований, предоставляя полную свободу действий.

«Джекки — это птичка, нуждающаяся как в свободе, так и в безопасности, — говорил он, — и я обеспечиваю ей то и другое. Она делает то, что хочет — путешествует, посещает театры, встречается с друзьями, ну и я, разумеется, делаю, что хочу. Я не задаю ей никаких вопросов, и она ни о чем меня не спрашивает».

В Нью-Йорке Джекки стала звонить своим старым друзьям и просить их сопровождать ее в отсутствие Онассиса. Ее часто видели вместе с Андре Мейером, Биллом Уолтоном, Франклином Д. Рузвельтом-младшим и Полем Матиасом.

Журнал «Уименс веар дейли» назвал их «папа О» и «Джекки О». Люди поклонялись им, как кинозвездам или членам королевских семейств. Они стали самой знаменитой парой в мире, затмив Элизабет Тейлор и Ричарда Бертона.

Репортеры и фотографы преследовали Джекки и сообщали мельчайшие детали об ее экстравагантной жизни, описывая ее восхитительные драгоценности и безумные покупки. Платья от Валентино, меха от Максимилиана и драгоценности от Золотаса сделали ее самой хорошо одетой дамой мира. Открытки, изображающие Джекки, загорающей на острове Скорпио, продавались за тысячи долларов.

Более не ограниченная семьей Кеннеди, Джекки впервые в жизни начала по-настоящему веселиться. Она носила дорогостоящие украшения и облегающие джинсы, футболки без лифчика, экстравагантные юбки и легкомысленные шляпки.

Онассис ни в чем не препятствовал ей. Напротив, чтобы удивить ее, он заказал Хальстону сексуальное нижнее белье для жены.

«Он заплатил мне столько за это нижнее белье, что мне хватило бы этих денег до конца моих дней», — вспоминает Хальстон. Когда коллекция была готова, он послал ее Джекки, которая действительно очень удивилась и так рассердилась, что отослала ее назад.

Джекки наслаждалась своей славой, но ее раздражали неожиданные вспышки фотоаппаратов и назойливые журналисты. Однажды какой-то фотограф снял ее в тот миг, когда она покидала кинотеатр после просмотра порнофильма. Она сбила его с ног, использовав прием борьбы дзюдо. Особенно ее раздражал один фотограф по имени Рон Галелла. Она пожаловалась на него Онассису, и тот попробовал убедить этого человека оставить ее в покое. Однажды вечером он обнял Галеллу за плечи и спросил, зачем ему все это надо.

«У вас своя работа, у меня своя», — отвечал фотограф.

«Она пережила много горя».

«Да, но жизнь продолжается. Я ведь не садист. Если бы не я, люди убивали бы друг друга, страдая от любопытства: им же необходимо все знать о ней и детях».

«Не делайте больше этого».

«Тогда устройте меня на работу в «Олимпик Эйруэйз».

«Хорошо, и я заплачу вам один доллар».

Джекки рассердилась на Аристотеля за то, что тот снизошел до разговора с фотографом. В конце концов, она добилась того, что Галеллу арестовали. Она предъявила ему иск в 6 000 000 долларов за вмешательство в личную жизнь и моральный ущерб, утверждая, что не могла покинуть своей нью-йоркской квартиры из-за страха перед ним и его фотоаппаратом.

На всех 4000 фотографиях Галеллы она выглядит превосходно. Он никогда не фотографировал ее выпивающей или курящей сигарету. Фактически он старался приукрасить ее. За год он продал 15 000 ее фотографий различным изданиям. Ему приходилось прыгать через заборы, прятаться у обочины дороги, следовать за ней на Капри, в Неаполь, на Скорпио, Пипак, в Нью-Джерси и Бруклин Хейтс. Каждая фотография демонстрирует любовь фотографа к своему объекту.

Судебное разбирательство длилось несколько дней, в конце концов, федеральный судья, назначенный еще президентом Кеннеди, вынес приговор в пользу Джекки. Он приказал фотографу не приближаться к самой желанной для журналистов женщине в мире на расстояние 50 ярдов и не подходить к ее дому на расстояние 100 ярдов. Позднее этот приговор был пересмотрен, и расстояние сократилось до 25 футов. И все же у Джекки появился новый повод праздновать победу. Первое поражение в суде она нанесла Уильяму Манчестеру.

«Так ему и надо, — говорила она друзьям. — Он не имеет права преследовать меня». Онассис был недоволен. Когда адвокат Джекки прислал ему счет на 235 000 долларов, он отказался оплатить его, заявив, что не имеет к этому делу никакого отношения.

«На людях Джекки ведет себя безупречно, — говорил ее сводный брат, Жами Очинклосс. — Она знает, как выйти из автомобиля, и делает это с элегантностью кинозвезды. Она знает, как нужно улыбаться и расположить к себе толпу. Фактически в конце вечера она испытывает упадок сил, так как тратит очень много энергии. Но она разрешала себя фотографировать только в такие минуты. Ее сводят с ума фотографы, которые пытаются делать снимки, когда она не знает об этом, наживаясь на ее фотографиях. Топ-модели получают огромные деньги, если их фото появляются на обложках журналов, ей же в подобных случаях не платят ни цента. Это-то ее и бесит».

Имея в своем распоряжении миллионы долларов, Джекки начала вести до предела экономный образ жизни. Она тайком продавала свою одежду в комиссионные магазины, которые платили ей 50 % от цены. Деньги были нужны ей, так как у нее практически не имелось наличных. Вскоре после свадьбы Онассис дал ей два миллиона долларов и посоветовал вложить их в облигации. Вместо этого она начала играть на бирже и потеряла почти все деньги. Она умоляла Аристотеля возместить ей убытки, но он отказался.

В отличие от мужа Джекки не тратила деньги направо и налево. Она платила своим служащим минимальные зарплаты, полагая, что они должны служить ей ради престижа. Однако она не жалела денег на роскошную одежду, а также тратила большие суммы на детей, поощряя поначалу и свою падчерицу покупать для себя одежду.

Кристина была робкой молодой женщиной, которая принимала амфетамин, чтобы не полнеть, и транквилизаторы, которые помогали ей бороться с депрессивными состояниями. Она не могла видеть Джекки в качестве своей мачехи и постоянно надеялась на то, что отец вновь сойдется с ее веселой красивой русоволосой матерью, которой было только шестнадцать лет, когда она вышла замуж за сорокалетнего Онассиса. Тина Ливанос Онассис уже была замужем за маркизом Блэндфордским, когда Аристотель решил жениться на Джекки, но Кристина и ее брат Александр наивно надеялись, что родители могут сойтись вновь.

С детства Кристина и Александр привыкли видеть, как их отец враждует с нефтяными компаниями, суверенными государствами, главами держав. Они были свидетелями жестоких разногласий между ним и их дядей, Ставросом Ниаркосом, который женился на темноволосой и серьезной сестре их матери, Евгении. Они страдали, когда их отец в течение шести лет находился в любовной связи с Марией Каллас, которую они презирали.

Избалованные, выросшие в роскоши, они с детства привыкли встречаться с разного рода знаменитостями. Князь Ренье, княгиня Грейс из Монако считались членами семьи. Сэр Уинстон Черчиль был любимым другом, а Грета Гарбо — частым гостем. Их портреты писали Верте, Домерк и Видал-Квадрос. Король Саудовской Аравии лично дарил им пони. Деньги дождем лились на них. Достигнув двадцатилетнего возраста, они стали миллиардерами. Однако оба ребенка скорее страдали от богатства, чем были счастливы.

У отца Кристины никогда не хватало времени побыть с ней, и он не скрывал, что хотел бы иметь второго сына. Она бесцельно прожигала жизнь в роскошных квартирах и на яхтах, расстраиваясь из-за непокорных волос, склонности к полноте и большого носа. Она старалась дружески относиться к Жаклин, но это у нее плохо получалось.

Близкие друзья Джекки говорят, что неприязнь была взаимной. «Джекки говорила мне, что Кристина — это избалованный монстр, одевающийся, как греческая крестьянка, — вспоминает одна женщина. — Сначала она хотела доставить удовольствие Аристотелю, устраивая вечеринки для Кристины в своей нью-йоркской квартире и водя ее по магазинам. Но у нее так ничего и не получилось».

Говорит одна из подруг Кристины: «Не сомневайтесь, она ненавидела Джекки с самого начала. В лучшем случае они просто терпели друг дружку».

Менее чем через три года после того как Джекки стала миссис Онассис, ее падчерица, которой тогда было двадцать лет, сбежала с Джозефом Болкером, сорокавосьмилетним разведенным продавцом недвижимости из Лос-Анджелеса. Онассису сообщили о свадьбе, которая состоялась в Лас-Вегасе, по телефону, когда они с Джекки отмечали ее 42-ой день рождения на Скорпио. Звонок взбесил его, и он немедленно лишил дочь наследства, сказав ей, что она не получит ни цента, пока будет находиться в браке с Болкером. Мысль о том, что его дочь выходит замуж за еврея, имеющего четырех взрослых детей, вызвала у него взрыв ярости. Онассис всегда недолюбливал евреев и не доверял им. Видя мужа в гневе, Джекки замолкла, боясь своими словами подлить масла в огонь.

Кристина прожила в браке лишь девять месяцев. Болкер послушался Онассиса и начал бракоразводный процесс в Калифорнии. «Мы жили в напряжении, — говорил он. — Она еще слишком молода и не смогла перенести разлуки с отцом».

«Он перестает быть моим мужем, но навсегда останется моим лучшим другом», — заявила Кристина.

Онассис также был недоволен своим сыном, Александром, из-за его романтической связи с Фионой Тиссен. Онассис протестовал, ибо баронесса была разведена и имела двоих детей. Кроме того, несмотря на свою красоту и внешнюю моложавость, она годилась Александру в матери. Александр, в свою очередь, напал на отца, обвиняя его в том, что тот женился на Джекки, которую он презирал и называл куртизанкой. Он не скрывал свою враждебность к ней. Однажды вечером они втроем сидели в ресторане «Максим», и Александр, обращаясь к Джекки, спросил: «Ты действительно считаешь, что женщина может выйти замуж из-за денег?»

Александр посчитал себя преданным, когда его мать вышла замуж за человека, который когда-то был женат на ее сестре. В это время его отношения с отцом заметно улучшились, и они вместе обсуждали всякие деловые вопросы. Онассис стал прислушиваться к советам сына.

Александр уговаривал отца заменить устаревшие самолеты «Пежо» вертолетами, что в результате привело к его смерти. Онассис признался сыну, что его женитьба на Джекки была бессмысленна, и они начали обсуждать возможность развода и в какую сумму он обойдется Онассису.

Вечером 21 января 1973 года Александр позвонил Фионе из Афин и договорился встретиться с ней на следующий день в Лондоне. Он объяснил, что должен научить пилота летать на самолете «Пежо», который находился на борту «Кристины». Этот летчик прибыл из Огайо, чтобы совершить пробный полет, и Александр хотел проверить его, прежде чем доверить ему самолет.

На следующий день они вылетели из Афин. Через несколько минут после того как они поднялись в воздух, самолет потерпел катастрофу. Спасатели, прибывшие на место происшествия, узнали Александра только по носовому платку с его монограммой. Его немедленно доставили в больницу для срочной операции. Только чудо могло спасти его.

Печальная весть настигла Аристотеля и Джекки в США. Кристина в это время находилась в Бразилии. Тина и Ставрос Ниаркос были в Швейцарии. Фиона ждала Александра в Лондоне. Все они немедленно вылетели в Афины, чтобы быть вместе с Александром. Они молились за него. Но Онассис вскоре понял, что надежды нет, и велел врачам отключить жизнеподдерживающую систему, чтобы прекратить мучения сына, который умер через несколько минут после этого.

«Мы не убили его, — говорил Онассис. — Мы просто позволили ему умереть». Онассис был потрясен до глубины души смертью сына. Он во всем винил себя, считая, что, если бы он не вызвал этого пилота, его сын был бы жив. Он говорил, что если бы он заменил самолеты на вертолеты, как советовал Александр, то все было бы в порядке. Онассис не верил в то, что смерть сына — просто несчастный случай. Он немедленно начал расследование, предложив огромное вознаграждение тому, кто сможет доказать, что катастрофа явилась результатом происков врагов. Он был готов потратить все свои деньги, лишь бы узнать причину гибели Александра.

В окружении родственников мужа, утешавших его в горе, Джекки чувствовала себя посторонней. Они и не думали скрывать своих чувств, плача и причитая, а она привыкла сдерживать свои эмоции. Инстинкт велел ей похоронить боль и продолжать жить дальше. Онассис зациклился на своем несчастье и жил воспоминаниями о прошлом. Только одна женщина могла понять его страдания. Только она могла утешить его и помочь вернуться к нормальной жизни. В самый трудный момент своей жизни он обратился к Марии Каллас.

Глава двадцать вторая

В 1970 году все письма, которые Джекки написала Росуэллу Гилпатрику, стали достоянием общественности. Чарльз Гамильтон, получил их от кого-то, кто был ранее связан с нотариальной конторой Гилпатрика, где они хранились в сейфе. Гамильтон стал готовиться к аукциону. Репортерам удалось узнать о содержании писем, и они напечатали то, что Джекки писала человеку, который провел с ней день в Кэмп-Дэвиде, когда она находилась на шестом месяце беременности. Но для Онассиса все это уже было далеким прошлым, не имеющим отношения к его жизни.

«Боже мой, какой же я идиот, — говорил он друзьям. — Боюсь, что я женился на расчетливой, холодной и недалекой женщине».

Письма были тотчас же возвращены Гилпатрику, но их содержание уже стало известно всему миру. Третья жена Гилпатрика к тому же подала на развод. Все поняли, что Джекки несет ответственность за охлаждение чувств между шестидесятитрехлетним адвокатом и его женой.

«Все это неверно и нечестно по отношению к ним, — сказала Нэнси Такерман. — Они близкие друзья. Он присутствовал на торжестве в честь годовщины свадьбы супругов Онассис. Он также был хорошим другом президента Кеннеди».

Но третья жена Гилпатрика, Мадлен, не считала намеки неуместными. Она не раз давала понять, что между ее мужем и Джекки существовала любовная связь. В частной беседе она сообщила своим друзьям, что психопатическая привязанность Гилпатрика к Джекки разрушила их брак.

Онассис был унижен теми сплетнями и предположениями, которые высказывались по поводу отношений его жены с Росуэллом Гилпатриком. Теперь уже для него не имело значения, остаются они любовниками или нет. Его жалили взгляды друзей, ядовитые замечания врагов. Он привык к тому, что его превозносят за успехи в бизнесе, и впервые оказался в ситуации, когда было уязвлено его мужское самолюбие. Ее пугала встреча с ним, и она говорила друзьям, что он, скорее всего, разведется с ней. Когда же, наконец, она позвонила ему, чтобы все объяснить и извиниться, его реакция поразила ее.

Он спокойно заверил ее, что все в порядке, и ей не о чем беспокоиться. Он все понимает. Онассис сказал, что это еще один пример того, как средства массовой информации делают из мухи слона. То же самое случилось, когда он появился с Марией Каллас в Париже на премьере ее первого фильма. Лишь самые близкие друзья Аристотеля знали, что история с письмами служит началом разрыва.

Онассис поддерживал с мадам Каллас особые отношения, которые не прерывались даже после его женитьбы на Жаклин Кеннеди. Он продолжал регулярно встречаться с оперной дивой, сначала лишь в интимной обстановке ее парижской квартиры, а позднее и в ресторанах или ночных клубах.

Хотя он и засыпал от ее пения, Онассис радовался мировому успеху певицы и гордился ее широко признанным талантом. Каллас была умна, проницательна, красива и сексуальна. Она была прекрасной спутницей для Онассиса. Ему нравилось то, что она умна, и его влекло к ней как к женщине. Будучи греком, он полностью понимал ее, а она понимала его, хотя временами и выводила его из себя.

Его раздражали ее ядовитые замечания по поводу его свадьбы, но он продолжал встречаться с ней и даже сумел смягчить ее гнев. Онассис все еще нуждался в связи с певицей, ибо она безгранично любила его и принимала таким, как он есть. Она понимала, как важно было для него попасть в нью-йоркский высший свет, двери куда открылись перед ним благодаря его жене. Она также понимала, что он является защитой для Джекки, которая не была так сильна и независима, как Каллас.

Она хотела стать подругой его новой жене, а Джекки не пошла на это. Но Мария продолжала при любой возможности встречаться с Аристотелем у хороших друзей. В Париже они часто ужинали у нее дома или в загородном поместье баронессы ван Зулен. В Нью-Йорке их принимал у себя партнер по бизнесу Онассиса, Константин Грацос.

«Онассис — мой лучший друг, — говорила Мария Каллас. — Мы долго были вместе, и нас многое объединяет. Скандал заключается в том, что я никогда не встречалась с его женой. Но она сама этого не хочет. Если бы мы встретились, то все сплетни в газетах сразу прекратились бы».

Когда ее спросили, не будет ли она страдать при такой встрече, Мария покачала головой. «Онассис нуждается во мне как в друге, ибо я всегда говорю ему правду».

Скрытный человек по натуре, Онассис мало кому доверял, но Мария доказала ему, что ей можно верить. Во многом она была похожа на него, так как сама добилась славы и богатства. Он любил людей, которые с боем пробивались на самый верх. В ней он видел амбициозную женщину, равную себе.

Она же считала его замечательным человеком, гениальным бизнесменом, но она также понимала, что имеет дело с аморальным типом и авантюристом, который иногда идет на преступление, чтобы добиться своих сомнительных целей. В отличие от Джекки она интересовалась его делами, ее восхищали его грандиозные планы. Ей одной он подарил танкер. Годами она наблюдала за тем, как он ведет войну с американским правительством, нефтяными компаниями, перуанским морфлотом и аристократами Монако. Он с наслаждением шел на риск, ввязывался в драку.

Еще в самом начале их отношений Каллас признавала, что ее талант способствует его карьере. Она также понимала, что после того как она перестала выступать на сцене, нечто очень важное исчезло из их отношений. После его женитьбы на Жаклин Кеннеди она вновь начала готовиться к выступлениям.

Вскоре после публикации скандальных писем Онассиса в течение четырех вечеров видели покидающим квартиру Марии Каллас в час ночи. Через три месяца он вылетел на остров Трагонис, где она гостила у семьи Эмбрикосов, и подарил ей пару сережек, сделанных сто лет назад. Его сфотографировали, когда он целовал ее в губы, сидя под пляжным зонтиком. Эта фотография появилась в газетах по обе стороны Атлантического океана. Когда Каллас попросили прокомментировать это фото, она сказала, что очень уважает Аристотеля и имеет право встречаться с ним где угодно.

Джекки увидела эту фотографию, находясь на борту самолета, летящего в Грецию. Через несколько дней она и Аристотель ужинали в «Максиме» и, казалось, веселились от души. Но, несмотря ни на что, Онассис уже не был счастливым человеком. После гибели сына его уже мало что интересовало, и он не находил успокоения в семейной жизни.

Он начал открыто жаловаться на свою жену за то, что она бездумно тратит большие денежные суммы. Он выражал недовольство тем, что она использует самолеты и вертолеты «Олимпик Эрлайнс» для личных целей. Его вывело из себя то обстоятельство, что она, пригласив гостей в свою квартиру на ужин к шести часам, появилась только в 8.30. Более чем два с половиной часа Онассис выполнял роль хозяина, развлекая таких людей, как Фрэнк Синатра, Питер Душин и Леонард Бернстайн. За несколько минут до прихода мэра Нью-Йорка и миссис Линдсей, Джекки, наконец, вышла из своей комнаты, держась так, как будто ничего не произошло.

Он жаловался на то, что она позволяет детям делать все, что они хотят, особенно подчеркивая то, что она разрешает им носить грязные джинсы. Он чувствовал, что она могла бы приложить больше усилий для сближения с его детьми, которые отвергали ее. Онассис свободно говорил на шести языках, но не читал книг и не мог понять, как может Джекки проводить столько часов за чтением в полном одиночестве.

Вскоре он начал проводить еще больше времени без Джекки, чем раньше. Он просил у нее извинения за то, что ему приходится подолгу оставаться за границей, ибо того требуют дела, но в действительности он терял интерес к своей империи.

Оставив Джекки в Нью-Йорке, он совершил продолжительный круиз вместе с дочерью, единственной наследницей империи Онассиса. Естественно, он скептически относился к тому, что женщина может управлять делами, но после смерти сына у него уже не было выбора, и ему пришлось подготавливать Кристину.

Впервые в жизни на Кристину ложился груз ответственности. До этого она вела бессмысленную жизнь, развлекалась с плейбоями и представителями высшего света, теперь же ей пришлось часами проходить науку управления делами. Но она все еще находилась в глубокой депрессии после смерти брата и, в отличие от отца, не могла найти забвения в работе. Она начала удаляться от родственников и друзей. Через несколько недель в Лондоне она приняла сверхдозу каких-то таблеток и была доставлена в больницу под вымышленным именем. Ее жизнь удалось спасти.

Едва оправившись, она узнала, что ее мать, Тина Ниаркос, умерла в парижском отеле от воспаления легких. Услышав это, Онассис немедленно отправился к Ниаркосу, своему давнему врагу. Кристина прибыла через несколько часов и потребовала проведения вскрытия. Ожидая установления подлинной причины смерти матери, она подозревала, что Ниаркос имеет к этому какое-то отношение. Когда ее тетя Евгения умерла, отравившись большой дозой снотворного, вскрытие показало, что у нее на теле имеется 14 ран, которые, по предположению врачей, нанес ей муж, чтобы привести ее в чувство. Делались предположения, что он намеренно пытался убить ее, но ничего конкретного доказать не удалось. Через год мать Кристины, Тина, развелась, с маркизом Блэнфордским и вышла замуж за Ниаркоса.

Вскрытие подтвердило воспаление легких, но Кристину это не убедило. Позднее она скажет, что, если бы Ставрос спал в той же спальне, что и его жена, она была бы жива. Ниаркос чувствовал ее враждебность. В гневе он сообщил репортерам, что его жена впала в депрессию после того, как посетила в больнице Кристину. Он сказал также, что Тина не могла оправиться от шока, вызванного попыткой самоубийства дочери. Факт, который Кристина тщательно скрывала. Позднее Кристина пыталась отсудить наследство в 300 миллионов долларов, которое он получил после смерти жены.

Онассис не в силах был присутствовать на похоронах жены. Он чувствовал себя усталым, старым человеком и стал задумываться о своей смерти. Позднее он слег в одну из нью-йоркских больниц с диагнозом «миастения». Врачи, опасаясь, что болезнь может повлиять на его сердце, настаивали на тщательном обследовании. В случае миастении нарушается правильный обмен веществ, что ведет к нарушениям в деятельности нервов и мышечной системы. У Онассиса болезнь выражалась в том, что он не мог открыть глаза, и его веки необходимо было прикрепить ко лбу. Чтобы скрыть это, ему пришлось носить солнцезащитные очки.

Джекки искренне пыталась облегчить его страдания, связанные со смертью сына. Она пригласила Пьера Сэлинджера с женой в круиз на «Кристине» из Дакара к Антильским островам. Она постоянно говорила Аристотелю, что ему нужно отправиться в путешествие, хорошенько отдохнуть и забыть все дела. Тогда он почувствует себя гораздо лучше. В прошлом это срабатывало, но теперь он получал мало удовольствия от путешествий. Он даже не мог спать ночами.

«Он больше не хотел жить, — говорит Каста Грацос. — Он считал себя виновным в смерти сына».

Чувствуя недоброе, Джекки в январе 1974 года предложила Онассису вылететь в Акапулько, где она проводила медовый месяц с Джеком Кеннеди. Он согласился. Аристотель уже не испытывал никаких иллюзий по поводу их брака, развод же страшил его. Он понимал, что Джекки не должна забывать своего покойного мужа, чтобы ее дети в сознании общества ассоциировались именно с Кеннеди. И все же ему нелегко было сознавать, что она обязана своей славе в большей степени убитому президенту, чем ему. Страдая от депрессии и чувствуя себя больным человеком, он рассвирепел, когда она сказала ему в самолете на пути в Мексику, что хотела бы построить дом в Акапулько. Тот факт, что она провела там медовый месяц с первым мужем, не волновал его. Однако ее расточительность в трудные для него времена бесила Аристотеля.

Отчаянно желая прорваться в нефтяную промышленность, он планировал создание нефтеочистительного завода в Нью-Гэмпшире. Но ему не давали сделать это. Попытка добиться этого дорого ему стоила. К тому же «Олимпик Эйруэйз» стала нести убытки, а эмбарго арабских стран на поставки нефти нанесло удар по его танкерам. Вследствие этого он больше не собирался поощрять экстравагантные расходы своей жены и сказал ей об этом. Джекки вышла из себя и начала кричать, что он ужасный человек, и она ненавидит его. Она с горечью напомнила ему о том, чего ей стоил брак с ним. Ведь в результате ее престиж упал как дома, так и за границей. Она кричала, что ей не нужны его чертовы деньги.

Он невозмутимо отвечал ей, что она их все равно не получит. Затем, не говоря ни слова, Онассис удалился в заднюю часть самолета и написал свое завещание. Большая часть его состояния отходила дочери. Завещание также предполагало создание фонда имени его сына, Александра. Впервые Онассис проявил себя как филантроп.

Никогда раньше он не занимался благотворительностью. Теперь же он создавал центр, который финансировал образование, литературу, религию, науку, искусство и средства массовой информации. Предполагались премии. Все это походило на Нобелевский центр в Швеции.

Он позаботился о Джекки, выделив ей ежегодный пенсион в 155 000 долларов до конца дней. Такую же сумму получали оба ее ребенка, Полагая, что она захочет оспорить это решение, он проинструктировал своих адвокатов, чтобы те препятствовали ей всеми легальными средствами.

После путешествия в Акапулько состояние здоровья Онассиса резко ухудшилось. В это время он занимается постройкой пятидесятидвухэтажного небоскреба в Нью-Йорке с 250 квартирами и девятнадцатью этажами, выделенными под офисы. «Олимпик Тауэрс» — так назывался этот небоскреб — выходил окнами на собор св. Патрика.

Он больше не притворялся, что их брачные отношения с Джекки складываются нормально. Теперь он редко появлялся с ней в общественных местах и всегда в сопровождении других лиц. Джекки жила своей жизнью в квартире на Пятой авеню, он проживал в парижском отеле «Пьер». В конце концов, под давлением дочери Онассис начал готовиться к разводу.

Втайне от жены он поручил своему преданному помощнику, Донни Мейеру, войти в контакт с Ройем Коном и спросить того, сможет ли он представлять Онассиса на бракоразводном процессе. «Он позвонил мне в присутствии мистера Онассиса, — вспоминает адвокат, который в 1950 году входил в комиссию сенатора Джозефа Маккартни по расследованию антиамериканской деятельности. — Он сказал, что мистер Онассис хочет расторгнуть брак». Аристотель также нанял частного детектива, который должен был следить за Джекки, надеясь добыть свидетельства ее неверности, которые можно будет использовать в суде. Хитрый грек понимал, что наличие таких свидетельств уменьшит его затраты. Он полагал, что, если она не спит с ним, значит, спит с кем-то другим.

Онассис тайно делал приготовления к разводу. А Джекки всячески опровергала слухи о разрыве через свою секретаршу, Нэнси Такерман. «Это полный абсурд», — утверждала она. Друзьям Джекки говорила, что ее муж болен, тронулся умом, и что с ним совершенно невозможно иметь дело, но о разводе речь не идет.

Но Джекки не знала, что помощники Онассиса открыто объявили их отношения «несовместимыми». Она понимала, что они не заявили бы этого без его согласия. Тем не менее она не предпринимала никаких попыток поговорить с ним на эту тему и фактически игнорировала его, живя своей жизнью.

Осенью она вместе с детьми и Ли вылетела в Ньюпорт, чтобы присутствовать на скачках. Разыгрывался кубок Америки. Через несколько дней она вернулась в Нью-Йорк, посетила косметолога, совершила пробежки в Центральном парке и сделала прическу в салоне красоты Кеннета. Она купила свой зимний гардероб у Валентино и приобрела за 200 000 дом в Бернардовилле для охоты на лис. На каникулах она возила детей в Кению и вступила в комитет по спасению вокзала «Гранд Централь». Она посетила Международный фотоцентр и написала об этом статью для «Ньюйоркера».

Онассис решил публично унизить свою жену, создав дело, которое оправдало бы его развод. Он попросил своего секретаря пригласить из Вашингтона в Нью-Йорк любителя грязных сплетен, Джека Андерсона. Этот журналист никогда не встречался с Онассисом, и очень удивился, когда ему позвонили и пригласили на обед. Он с готовностью принял предложение. За ним прислали лимузин, который доставил его в «Клуб 21», любимый ресторан Онассиса.

В прошлом магнат со смешанными чувствами любви и ненависти относился к прессе. Он взял за правило поощрять таких журналистов, как Судзи и Эрд Уилсэн, но частенько бранил и даже избивал фотографов и репортеров. Иногда он соглашался давать интервью. Иногда же просто говорил им, что они могут писать о чем нем что угодно, ему наплевать. Когда появились сообщения о его смерти, он рассмеялся и сказал, что не будет опровергать этот слух.

Понимая, какую власть имеет пресса, он теперь хотел использовать ее в своих целях. За обедом с Джеком Андерсоном он начал жаловаться ему на свою жену. «Зачем ей такое количество одежды? — спрашивал он. — Ведь я постоянно вижу ее в одних и тех же джинсах». Он повел Андерсона в свой офис, где представил его своим помощникам и оставил его с ними, чтобы те могли ему все объяснить.

Андерсону показали множество документов, свидетельствующих о транжирстве Джекки. Он узнал, что Онассис давал Джекки 30 000 долларов в месяц, но пришел в ярость, увидев ее астрономические счета. В конце концов, он снизил сумму до 20 000, несмотря на ее протесты.

Джекки чувствовала себя жертвой его тирании и стала ненавидеть его за то, что он ограничивает ее в деньгах. Они начали ссориться. Если верить рассказам друзей, Джекки особенно взбесил эпизод с Элизабет Тейлор в Риме.

Онассис и кинозвезда обедали в ресторане, когда какой-то посторонний человек стал приставать к мисс Тейлор. Онассис плеснул ему в лицо бокал шампанского и постарался, чтобы об этом узнали во всем мире. Джекки была взбешена.

«Мне стыдно за тебя, — говорила она. — Дети прочитали об этом случае и им стало стыдно перед другими людьми. Как ты мог быть таким вульгарным?»

Его простонародные забавы, которые когда-то восхищали Джекки, теперь лишь огорчали ее. Ее ужасали его выходки и дикие оргии, которые он устраивал на «Кристине». Она больше не участвовала в хоровом пении и танцах, которые он обожал. Она не жаловалась на то, что ей «приходится торчать на Скорпио все лето». Британские дипломат, сэр Джон Рассел, который часто бывал на острове, характеризует ее как замкнутую особу, которая ни с кем не могла найти общий язык.

Когда-то ей нравились рубины величиной с куриное яйцо, теперь же она отказывалась носить подарки мужа. Она говорила друзьям, что у него дурной вкус. Драгоценности для Онассиса были средством продемонстрировать меру, чего он достиг. Он ожидал, что его жена будет благодарна ему за подарки. Когда Джекки вновь попросила у него денег, он предложил ей продать драгоценности, которые только зря хранятся в сейфах. Она отказалась сделать это и стала по возможности избегать его.

В то время как Онассис пребывал в Париже и был очень нездоров, Джекки развлекалась в Нью-Йорке. Она появилась на вечеринке в «Ленокс Хилл» и с улыбкой позировала фотографам. Она выставила на аукцион мебель из своего загородного дома в галерее Уильяма Доула и появилась на благотворительном вечере, который устраивал комитет по спасению «Гранд Централь». «Утверждают, что уже слишком поздно спасать вокзал, — говорила она, — но это не верно. Мне не безразлична судьба старых зданий».

Через несколько дней ей позвонили из Афин и сказали, что ее муж слег с сильными болями в желудке. Захватив с собой известного кардиолога, она вылетела в Грецию и прибыла в дом Онассиса в Глифаде. Через несколько дней доктор посоветовал госпитализировать Онассиса, и Джекки согласилась. Его сестры хотели, чтоб он остался дома, где его могли бы лечить специалисты, но Джекки настояла на том, чтобы его отвезли в американский госпиталь, находящийся в предместье Парижа.

В тот же день Джекки и Кристина вылетели в Париж вместе с Онассисом на частном самолете. Во время полета он беседовал с сопровождающим его медиком. «Профессор, вы знаете, как по-гречески смерть? Танатос. И вы знаете, что я уже никогда не выйду из этого госпиталя. Что ж, практикуйте на мне танатос».

В аэропорту «Орли» Онассис отказался, чтобы его выносили из самолета на носилках. Он также настаивал на том, чтобы его сначала доставили в его квартиру на авеню Фох, где бы он мог провести ночь. Оттуда он позвонил Марии Каллас. Утром он отбыл в госпиталь.

В течение последующих пяти недель он находился в полуобморочном состоянии. Ему сделали операцию. Каждые 48 часов ему делали переливание крови. Его сестры и дочь дежурили возле его кровати круглые сутки, чтобы держать его руку, если он вдруг придет в себя. В первые дни Джекки тоже подолгу оставалась с ним, но напряжение, существовавшее между ней и семьей мужа, стало таким невыносимым, что она стала приходить в госпиталь лишь раз в день. Впав в депрессию, она позвонила своему хорошему другу, Полю Матиасу, и пошла с ним посмотреть художественную коллекцию Пегги Гуггедхайм. Они часто ужинали в «Ля Дюмаго», знаменитом кафе предместья Сен-Жермен, и совершали продолжительные прогулки. Она проводила много времени со своими друзьями, Пегги и Клемом Вудом. Она обедала в «Лукас Карте» на площади Мадлен. Смотрела постановку «Инферно» на Елисейских полях. Была сфотографирована с улыбкой на устах за ужином с Франсуа Фабром, президентом французской авиалинии. Она покупала одежду и регулярно делала себе прическу. Фотографии Джекки, разгуливающей по Парижу и его окрестностям в то время, когда ее муж умирает, приводили в ярость Кристину. Не в силах более терпеть присутствие мачехи, она покинула квартиру Онассиса и поселилась в отеле «Плаза Атень».

В те редкие моменты, когда Онассис приходил в себя, он говорил с дочерью о своим бизнесе. Она знала, что он был бы доволен, если бы она вышла замуж за кого-нибудь, вроде Петра Гуландриса, представителя другой греческой кораблестроительной династии. Когда-то они даже были помолвлены, но, к огорчению Онассиса, помолвка была расторгнута. Он знал, что Петр, выпускник Гарварда, достаточно умен, чтобы руководить его империей, и что, объединившись, обе династии будут доминировать в мире. Зная это, Кристина сказала отцу, что опять начала встречаться с Петром. Онассис улыбнулся слабой улыбкой и попросил ее привести молодого человека в госпиталь. Когда она вошла, держа Гуландриса под руку, он велел всем посторонним выйти из палаты, чтобы он мог наедине поговорить с молодыми людьми. Вскоре они заявили, что собираются пожениться. Но Кристина просто обманывала отца из любви к нему.

В конце месяца показалось, что Онассису стало лучше. При помощи кислородных подушек и специального аппарата, поддерживающего работу почек, он, по мнению врачей, мог бы прожить еще несколько месяцев. Джекки, узнав об этом, решила слетать в Нью-Йорк и посмотреть документальный фильм, снятый телекомпанией Би-Би-Си в Апалачах при участии Каролины. Когда она сообщила Аристотелю о своих планах, он не стал ее удерживать. Полагая, что она будет отсутствовать в течение уик-энда, Кристина согласилась разрешить Марии Каллас попрощаться с Онассисом.

Джекки позвонила в понедельник. Услышав, что состояние ее мужа не претерпело изменений, она решила остаться в Нью-Йорке. В конце недели Онассис заболел пневмонией и стал умирать. Джекки оставалась в Нью-Йорке. 15 марта 1974 года, в субботу, Онассис умер. Кристина в момент смерти находилась у его постели, а жена — за 3000 миль от него.

Глава двадцать третья

Счастье, которое выпало на долю Джекки, когда она выходила замуж за Онассиса, теперь обернулось унижением. Ее высмеивали за то, что ее не было у постели мужа в последние минуты его жизни. Враждебность общественности била ее больно, как град. Она вновь стала вдовой, но теперь ее не утешала погруженная в траур нация. Никто, и меньше всего родственники Онассиса, не понимали, почему она оставила умирающего мужа.

«Между ней и Аристотелем был заключен договор, согласно которому она могла проводить часть времени с ним, а часть времени с детьми, — говорит Нэнси Такерман. — В тот момент она чувствовала, что должна быть с Каролиной и Джоном».

«Ей позвонили доктора из Парижа и сообщили, что Аристотель умирает, — говорит ее отчим, Хью Очинклосс. — Она уже собиралась в дорогу, когда пришло сообщение о его смерти. Не думаю, что это событие слишком поразило ее».

«Я думаю, она ужасно переживала из-за того, что не оказалась рядом с ним в момент его смерти», — говорит Ли Радзивилл.

Джекки узнала о случившемся рано утром в субботу и весь день не покидала свою квартиру. Она боялась семьи Онассиса и поэтому позвонила Тедди Кеннеди, умоляя его полететь на похороны вместе с ней и детьми. В тот же вечер, одетая в черное, она вылетела в Париж со своей матерью. Дети прибыли позже со своим дядей. В «Орли» ее встретил только личный шофер семьи, который отвез ее прямо в дом Онассиса, где она пробыла десять часов, прежде чем отправиться в госпиталь посмотреть на мертвого мужа.

Помощники Онассиса избегали ее, а родственники практически не разговаривали с ней, сообщив ей лишь, что Кристина не может встретиться с ней, так как приняла успокаивающие лекарства и отдыхает. Самые лучшие отношения у Джекки сложились с сестрой Аристотеля, Артемис, но теперь даже миссис Гарафулидис сторонилась ее, не скрывая семейной вражды к ней. Когда Джекки предложила свою помощь в организации похорон, ей сообщили, что обо всем уже позаботились. Онассис просил, чтобы его похоронили на Скорпио рядом с сыном, и чтобы православный священник совершил скромный погребальный обряд, в котором участвовали бы члены его семьи.

Через несколько часов Джекки отправилась в американский госпиталь. В сопровождении личной медсестры Онассиса и телохранителя она вошла через бронзовые двери в часовню, чтобы попрощаться с мужем. Прощание было недолгим. Не было ни слез, ни вздохов, ни даже прощального поцелуя. Она просто склонила голову, помолилась и через несколько минут вышла. Держась совершенно спокойно, она улыбалась фотографам, ждавшим ее у госпиталя. На следующий день она прилетела с телом мужа в Грецию. Выйдя из самолета, она взяла Кристину под руку и повела ее к ждавшему их лимузину. Они обе сели на заднее сиденье рядом с сенатором Кеннеди, и похоронная процессия направилась на Скорпио. Даже после принятия успокоительных таблеток Кристина не могла контролировать себя. Видя, как ее мачеха улыбается, позируя фотографам, она не могла сдержать своего негодования: «О Боже, — стонала она. — Даже в такой день… как ты можешь…»

«Держись, — сказала ей Джекки. — Скоро все кончится».

Кристина провела последние 48 часов жизни отца у его кровати и видела, как он умирал. Теперь она отдалась своему горю. Она в слезах выскочила из лимузина, чтобы не находиться рядом с вдовой, и пересела к теткам. У могилы члены семьи Онассис оттеснили Джекки, ее мать и брата ее первого мужа в сторону. Они явно ненавидели ее, но Джекки — в темных очках и с легкой улыбкой на лице — казалась невозмутимой.

Небольшой дворик перед часовней был украшен белыми лилиями. Возле огромного венка лежал небольшой букет с открыткой, на которой было написано: «Аристотелю от Джекки». В бухте стояла «Кристина». Команда выстроилась для последнего прощания, флаг был приспущен. После короткого богослужения гроб Аристотеля Сократа Онассиса был вынесен из часовни и опущен в могилу. Затем все последовали за Кристиной, на яхту, где единственная дочь покойного обратилась к команде на греческом языке.

«Эта яхта и этот остров теперь принадлежат мне, — сказала она. — Вы все будете служить мне».

Джекки улыбалась, слушая свою падчерицу. Позднее Тедди Кеннеди попробовал поговорить с Кристиной о завещании ее отца, но та оборвала его, сказав, что ему следует обратиться к ее адвокатам. Джекки провела ночь в Афинах, затем отправила сына с дядей в Америку, а сама с Каролиной полетела в Париж отдохнуть в загородном имении своих друзей, мистера и миссис Фабр. Перед вылетом она выступила с коротким заявлением перед журналистами.

«Аристотель Онассис спас меня в тот миг, когда моя жизнь была полна призраков, — сказала она. — Он много для меня значил. Вместе с ним я обрела любовь и счастье. Мы пережили много чудесных мгновений, которые я никогда не забуду и за которые я буду вечно благодарна ему».

Она заявила, что ее связи с семьей Онассиса по-прежнему крепки. Она утверждала, что хотела бы, чтобы ее дети получили образование в Греции, которая славится своей высокой культурой. Затем ее попросили прокомментировать слухи о том, что она вступила в разногласия со своей падчерицей по поводу завещания Онассиса.

«Как говорил мой муж, люди во всем мире любят сказки о жизни богачей», — сказала она.

Так началось второе вдовство королевы. На этот раз она не предавалась трауру. Она не притворялась. Через несколько часов ее фотографировали, когда она делала себе прическу в Париже, а потом смотрела бой быков в Гагероне. Когда она через месяц прибыла на Скорпио, чтобы почтить память мужа, его семья вновь подвергла ее остракизму. Джекки собрала свои вещи и покинула остров. Летом она прибыла в Грецию со своим хорошим другом, Карлом Катпем, и Каролиной, чтобы открыть детский лагерь в знак памяти об Онассисе. Это была ее последняя поездка на Скорпио.

Нью-йоркские адвокаты Джекки стали разбираться в том, что она должна была получить по наследству от второго мужа. Сообщалось, что ей положено получить 120 миллионов долларов. Другие, так называемые надежные источники, утверждали, что ей причитается 250 миллионов. Фактически она получала лишь ежегодное жалование размером в 100 000 долларов плюс по 50 000 на каждого ребенка. Хотя Аристотель и не успел подать на развод, он сумел доказать, что не считал Джекки своей женой в полном смысле этого слова. Большая часть его состояния досталась дочери.

Кристина была готова отвергнуть все претензии Джекки. Она так обиделась на Джекки, что не соглашалась на совместное с ней владение яхтой и островом и соответствующим образом проинструктировала своих адвокатов. Она больше не хотела иметь ничего общего с Жаклин до конца своих дней.

Адвокаты посоветовали Кристине публично опровергнуть тот факт, что ее отец хотел развестись с Джекки, с которой Кристина должна поддерживать хорошее отношения до принятия окончательного решения, так как вдова могла в судебном порядке оспорить завещание, а этого нужно было избежать во что бы то ни стало.

В тот день, когда появилась статья Джека Андерсона, в которой утверждалось, что Онассис действительно планировал развестись с Джекки, адвокаты Кристины выступили с заявлением:

«Мисс Кристина Онассис весьма огорчена и обеспокоена предположениями, появившимися в международной прессе и касающиеся ее покойного отца и миссис Жаклин Онассис.

Эти слухи абсолютно не верны, и она отрицает их. Фактически мистер Онассис и миссис Жаклин Онассис жили в браке счастливо, и все предположения об их разводе не имеют под собой никакого основания.

Сама она находится с миссис Онассис в дружеских отношениях, не омраченных ни финансовыми, ни какими-либо иными спорами.

Мисс Кристина Онассис желает, чтобы их обеих оставили в покое».

В то время как адвокаты Джекки вели переговоры, она жаловались членам своей семьи, что ничего не получает из наследства Онассиса.

«Она говорила моей кузине, — вспоминает Джон Дэвис, — чтобы та не верила всему, что о них пишут в газетах, и что на деле у нее почти нет денег».

Джекки настаивала на том, чтобы ей выплатили деньги. Если ей отказывают в ежегодном жаловании, то пусть заплатят 20 миллионов долларов плюс доход от острова и яхты. Кристина же хотела, чтобы она отказалась от всего имущества, предложив ей восемь миллионов. Джекки отвергла это предложение, настаивая на двадцати миллионах. Наконец, после восемнадцати месяцев переговоров Кристина согласилась с требованиями своей мачехи при условии, что та прекратит всякие связи с семьей Онассис.

Джекки велела своим адвокатам потребовать также возвращения всех писем, которые она писала Аристотелю.

Кристина согласилась, так как хотела окончательно порвать с Джекки все отношения, заплатив ей 26 миллионов долларов, что являлось для нее небольшой ценой по сравнению с теми страданиями, которые ей пришлось бы перенести в суде.

Новость о соглашении сторон появилась на первых полосах газет всего мира. Империя Онассисов подверглась унижению вследствие этого, а семья Кеннеди отказалась выступить с комментариями по данному поводу. Они хорошо помнили, что Джекки сказала Джо Кеннеди, когда тот стал хвастать, что выдаст каждому ребенку по миллиону долларов, когда они достигнут двадцатилетнего возраста.

«Знаете, что я сказала бы вам, если б вы дали мне миллион? — спросила Джекки. — Я попросила бы у вас еще один миллион».

В то время все приняли это как остроумное замечание, но с годами ее тяга к расточительству начала беспокоить членов семьи. Однажды за обедом Этель сказала Джекки, что она тратит слишком много денег на свои покупки, и это тревожит членов семьи. «Всегда я только и слышу — семья, семья, семья, — фыркнула Джекки в ответ. — Вы только об этом и думаете, а на мое счастье вам наплевать». С благословения судьбы Джекки, потеряв второго мужа, стала более богатой, чем при его жизни.

Через год Константин Грацос, который возглавлял империю Онассиса, чуть было не вышел из себя, когда его спросили о Джекки.

«Пожалуйста не спрашиваете меня об этой женщине, — сказал он. — Она заслуживает презрения. Я не могу даже думать о ней. И не спрашивайте о ней Кристину, потому что она не выносит ее. Она сразу же откажется говорить о ней. Она не хочет видеть ее, даже слышать ее имя».

Сидя в своем кабинете небоскреба «Олимпик Тауэрс», Коста Грацос выглядел как олицетворение империи — высокий благородный мужчина с седыми волосами и в очках в роговой оправе. В свои семьдесят лет он был строен и энергичен. Жаклин Кеннеди он называл только «она» или «эта женщина». Он не мог заставить себя произнести ее имя.

«Она из тех женщин, которых называют непечатными словами».

Он сжимает руки, костяшки его пальцев белеют при мысли о жене его лучшего друга. Затем он меняет тему разговора. «Я хорошо знал первую миссис Онассис и очень любил ее, — говорит главный помощник Онассиса. — Я обожаю Марию Каллас. Это была красивая и благодушная женщина, которая по-настоящему любила мистера Онассиса. Он сожалел потом, что женился на этой женщине. Слава Богу, Мария знала об этом. Он говорил ей о том, как несчастен в браке, и они продолжали свои отношения. Они много раз приходили в мой дом, когда приезжали в Нью-Йорк. Он очень любил ее и сожалел о содеянном.

Все это так печально. Я страдал, видя, как он разочарован. Если бы не Мария Каллас, он умер бы раньше. Он понял ей цену только после своей женитьбы, но было уже слишком поздно. После его смерти она заперлась в своей парижской квартире и не хотела никого видеть. Она даже не отвечала на мои телефонные звонки, а ведь я был одним из ее самых близких друзей после его смерти. Жизнь потеряла для нее всякий смысл, и она умерла 15 сентября 1977 года».

Однако для Джекки, которая, наконец, освободилась от своего греческого альбатроса и стала впервые в жизни независимой в финансовом отношении, жизнь приобрела особый вкус. Через шесть месяцев после похорон мужа она стала работать редактором-консультантом в издательстве «Викинг пресс».

На эту работу ей помог устроиться ее друг, Томас Гинзбург, президент нью-йоркского издательства. Джекки зарабатывала 200 долларов в неделю, у нее был свой кабинет и ненормированный рабочий день. Она занималась тем, что находила для издательства новых авторов.

В «Викинг» присылали печатный материал странного содержания, в издательство звонили какие-то ненормальные, в него поступали запросы со всего мира. Туда писали люди, которые просто хотели получить ответ с автографом Жаклин Бувье Онассис, как она теперь называла себя.

Джекки помогала в организации выставки об изменении социальной роли женщины в XVIII веке. Она посетила Москву вместе с Томасом Ховингом, директором «Метрополитен Музеум Оф Арт» и впоследствии издала альбом фотографий «В русском стиле». Во время презентации ее первой книги «Викинг» устроил обед в ее честь в зале «Версаль» отеля «Карлейль». На презентации отсутствовали представители «Нью-Йорк дейли ньюс», самой многотиражной газеты в Америке, потому что Джекки сказала, что ей не нравится это издание. Шести репортерам, приглашенным на обед, дали понять, что они не имеют права фотографировать что-либо и записывать на магнитофон. Их также предупредили, что они могут задавать вопросы, которые касаются только книги.

Джекки вошла в комнату вместе со своим издателем, улыбаясь репортерам ослепительной улыбкой и здороваясь с ними за руку. На ней был надет черный свитер, коричневые брюки. Никаких драгоценностей и совсем мало косметики. Объяснив, что в основном одна работала над книгой, она сказала: «После окончания колледжа я хотела сотрудничать в газете или работать в издательстве, но мне пришлось заниматься другими делами. Наконец, пришло мое время. Мне всегда была по душе такая работа, и надеюсь, что буду и впредь работать редактором, так как люблю это дело».

Однако существовали и проблемы. Ее секретарь в «Викинге» презирал ее и считал ниже своего достоинства перепечатывать ее письма. Другие сотрудники были с ней подчеркнуто вежливы, но существовало какое-то ощущение, о котором не говорилось вслух, что к Джекки не стоит относиться серьезно, что для нее эта работа просто развлечение. Ее мягко пожурили на собрании, когда она предложила издать книгу фотографий руин Ангкор Ват в Камбодже. Ее предложение о том, что Дорис Дьюк напишет книгу об ее реставрационном проекте в Ньюпорте было также отвергнуто. Она хотела издать какую-нибудь значительную книгу — мемуары Лорда Сноудона или биографию Фрэнка Синатры, но, несмотря на дружбу с этими людьми, потерпела неудачу. Она написала Стиву Робертсу, который представлял в Афинах «Нью-Йорк таймс» и предложила ему написать книгу о Греции, но и из этого ничего не вышло. Вскоре она вылетела в Афины, чтобы поговорить с ним об этом. Она говорила о том, как ей трудно работать и что ее известность лишь мешает ей.

Зная о том, что ее не воспринимают как профессионала, она пыталась защищаться, говоря, что когда-то работала репортером и была свидетельницей драматических событий в истории Америки.

Джекки приняли на эту работу, чтобы она привлекала в издательство знаменитостей, но через некоторое время она отказалась приводить своих друзей из-за того, как к ним там относились.

«Она чуть не умерла в тот день, когда пригласила лорда Сноудона пообедать с Томом Гинзбургом, — вспоминает один бывший сотрудник. — Том был очень груб, и его нисколько не интересовали воспоминания Сноудона. Джекки пришлось извиняться перед ним. Точно так же эта фирма обращалась и с другими знакомыми Джекки.

С издательством сотрудничали такие отличные писатели, как Сол Веллоу. У «Викинга» была отличная репутация, но у них никогда не было денег, чтобы заплатить авторам приличный аванс. Джекки просто не знала, как ей бороться с грубостью сотрудников и их необязательностью.

Она говорила мне, что страшно разочарована. Она доверяла Гинзбургу и расстроилась, узнав, что фирма дышит на ладан. Она считала, что попала не в то издательство, и собиралась уволиться в ближайшее время. Но она не решалась просто пойти к Тому и сказать ему, в чем дело, потому что не могла говорить людям то, что думает. Ей нужен был повод. Такова Джекки».

В октябре 1977 года «Викинг» опубликовал противоречивую книгу Джефри Ачера «Сказать ли нам это президенту?», в которой говорилось, что на Тедди Кеннеди было совершено покушение. Джекки уже давно знала об этом романе. Она могла бы приостановить публикацию, но ничего не сделала. Только после того как в «Нью-Йорк таймс» появилась рецензия на книгу Джона Леонарда, она выступила с возражениями. В статье был один абзац, затронувший ее: «Есть одно слово, каким можно охарактеризовать эту книгу — хлам. Все, кто как-то участвовал в ее публикации, должны испытывать чувство стыда». Это был как раз тот предлог, в котором нуждалась Джекки.

Она побеседовала со своими хорошими друзьями, Ричардом Гудвино, бывшим советником Кеннеди, журналистами Питом Хэмиллем и Яном Веннером, издателем журнала «Роллинг Стоун». Затем она послала письмо Тому Гинзбургу с просьбой об увольнении. Позднее она выступила с заявлением при помощи Нэнси Такерман, которая работала в «Даблдей», где Джекки станет издателем. «Прошлой весной, когда мне рассказали об этой книге, я попыталась оставаться служащей «Викинга» и не думать о себе как о члене семьи Кеннеди, — говорила она. — Но этой осенью, когда мне дали понять, что я имею какое-то отношение к этой книге и что меня не расстроило ее издание, я решила уволиться».

Том Гинзбург отказался дать интервью, но сделал заявление, в котором говорил, что полжизни дружил с миссис Онассис и сожалеет об ее решении уволиться.

Джекки вновь сблизилась с кланом Кеннеди. Она поддерживала Сарджента Прайвера, когда тот неудачно баллотировался в президенты в 1976 году, и выделила 25 000 для его кампании. Она поддержала текстильную фабрику в Бруклине, потому что за этот проект выступал в свое время Роберт Кеннеди. Она устроила Каролину на работу в офис Тедди во время летних каникул и послала своего сына вместе с детьми Сарджента Прайвера помогать беднякам. Она появилась в Мемориальной библиотеке им. Джона Кеннеди в Массачусетсе. Она выступала в роли почетного председателя на благотворительном вечере в Центре Кеннеди в Вашингтоне, чем удивила многих. После смерти Онассиса она уже редко ездила в Хианнис Порт и проводила время с такими друзьями, как Пит Хэмилл, и со своими детьми.

Хэмилл — известный журналист из «Нью-Йорк дейли таймс» — жил с Ширли Маклейн в течение нескольких лет, но покинул ее, когда эта кинозвезда сказала, что не хочет выходить за него замуж. Примерно в это время Джекки начала работать в «Викинге». Хотя Хэмилл и критиковал ее в прошлом, он стал испытывать к ней чувство жалости из-за публикаций о ней. Он позвонил ей и предложил познакомить с писателями. Джекки немедленно приняла его предложение, и они стали близкими друзьями, а позднее любовниками. Об их связи много писалось, повсюду печатались их фотографии. Фотографы преследовали их.

Иногда им удавалось побыть вдвоем. Они пили пиво и смотрели на катера, входящие в бухту Шипохед. Он мучился оттого, что прежде плохо к ней относился. Когда она вышла замуж за Аристотеля Онассиса, Хэмилл, будучи ярым сторонником Кеннеди, работал в газете «Нью-Йорк пост». Разгневанный ее решением выйти замуж во второй раз, он бросился к пишущей машинке, словно Джек-потрошитель на свою жертву.

Он написал гневную статью, но потом не стал печатать ее, сочтя слишком ядовитой.

Статью, однако, напечатали через шесть лет, когда Пит и Джекки начали встречаться, и их отношения стали приобретать серьезный характер. Чтобы унизить журналиста, пишущего для газеты-конкурента, издатель «Нью-Йорк пост», Руперт Мердок, опубликовал ее в разделе сплетен. Статья печаталась с продолжением и интригующей надписью: «Кто написал это?»

На пятый день «Пост» поместил совместную фотографию Пита и Джекки. Под ней было написано: «В 1971 году Пит Хэмилл писал о Джекки Онассис, что ни одной куртизанке еще не удавалось продать себя так дорого. Он, видите ли, не одобрял ее брак с Аристотелем. Времена меняются, и вот прошел слух, что миссис Онассис, которой сейчас 48 лет, готова выйти замуж в третий раз за сорокадвухлетнего Хэмилла».

Понятно, что Хэмилл был взбешен. «Как только я увидел статью, я сразу понял замысел газеты «Пост». Я немедленно позвонил Джекки и объяснил ей все. Она меня поняла и злилась не на меня, а на этого негодяя, Руперта Мердока. Она согласилась со мной, что он совершил самый грязный поступок, на какой когда-либо решались журналисты. Этот человек — отъявленный негодяй, и я буду постоянно повторять это».

Джекки продолжала встречаться с Питом Хэмиллом. Он проводил с ней вечера и уик-энды с ее детьми. Он помог Каролине устроиться на лето в газету «Ньюс». Они с Джекки гостили в Хианнис Порт, когда умер Элвис Пресли. Пит немедленно отправился в Мемфис, чтобы написать статью о певце, и взял с собой Каролину. Каролине удалось взять интервью у членов семьи Элвиса, и Хэмилл помог ей написать статью, которая была отвергнута «Ньюс». Потом ее переписали, и она появилась в журнале «Роллинг Стоун».

Джекки, безусловно, попала под обаяние ирландского шарма Пита. Он был красив и обладал чувством юмора. Особенно ее прельщало то, что он предан ее детям, а они тянутся к нему.

«Более всего я озабочена тем, чтобы мои дети были счастливы, — говорила она. — Если вам не повезло с детьми, то все остальное уже не имеет значения».

Мало кто критиковал Джекки как мать. Она была по-настоящему предана своим растущим без отца детям. Она ходила с ними в гости, путешествовала с ними, любила общаться с ними. После смерти Онассиса она начала встречаться с мужчинами моложе себя, чтобы они находили общий язык с ее детьми-подростками. Такие люди, как Пит Хэмилл, Скил Стайн и Ян Вернер, не могли заменить детям отца, но они разговаривали и общались с ними. Каждый из этих мужчин считал ее примерной матерью. Друзья ее детей относились к ней, как к приятельнице.

«Когда Каролина работала в газете «Нью-Йорк дейли ньюс», мы часто проводили с ней свободное время, — вспоминает один молодой человек. — Однажды вечером мы напились пива и накурились «травки». Каролина ушла домой пьяная. Когда я позвонил ей на следующий день, к телефону подошла Джекки. Я не поверил своим ушам, когда она сказала своим голосом маленькой девочки, что она все знает про нашу вечеринку и удивлена тем, что мы не пригласили ее. Она сказала, что хотела бы повеселиться вместе с нами. Ее нисколько не расстроило то обстоятельство, что Каролина пришла домой под кайфом. Джекки — скорее старшая подруга свои детям, чем мать. Это действительно так. Они постоянно ссорятся и тут же мирятся. Все это странно, но здорово».

Джекки дала понять своим детям, кто они такие. Оба ее ребенка гордились тем, что носят фамилию Кеннеди и что они дети покойного президента Кеннеди, его наследники. Они ни в чем не нуждались. Благодаря фондам Кеннеди и Онассиса они стали миллионерами, еще не достигнув двадцатилетнего возраста.

Будучи женой Джона Ф. Кеннеди, Джекки немало страдала, но как мать его детей она чтила память мужа. Она говорила близким друзьям, что заплатила бы любые деньги, чтобы в печати не появлялись сведения о личной жизни покойного президента.

«Эти откровения заставляли ее страдать, потому что она беспокоилась за детей», — говорит Джейнет Очинклосс.

Всякий раз, когда появлялись статья или книга о какой-нибудь любовнице Джека, Джекки должна была объяснять детям, что их отец любил ее, она любила его, и они тоже должны любить его. Все члены семьи обязаны были отрицать эти сплетни, потому что Джекки не хотела, чтобы дети знали отца с этой стороны. И она преуспела, так как Каролина и Джон не верили тому, что писалось об их отце в связи с другими женщинами.

Друзья покойного президента и его бывшие помощники также старались защитить его детей. Когда выяснилось, что Джудит Кэмбей Экснер была одной из женщин, которые находились в интимных отношениях с Кеннеди в бытность его в Белом доме, Кенни О'Доннел, Эвелин Линкольн и Дейв Пауэрс публично отрицали, что знали ее, хотя все они обычно устраивали ее визиты к президенту.

Позднее Пауэрс признался биографу миссис Экснер, что на самом деле знал, кто она такая, но не мог признать это публично, так как боялся потерять место директора Мемориальной библиотеки им. Кеннеди.

Каролину и Джона воспитали в духе почитания отца. Они хранили память о тех днях, которые провели в Белом доме. В 1971 году они снова побывали там вместе с матерью по приглашению президента Никсона и его жены. Детям разрешили взглянуть на официальные портреты Кеннеди, которые еще не показывали общественности. Джекки хотела, чтобы тринадцатилетняя Каролина и десятилетний Джон увидели картину, на которой их отец и мать были изображены в качестве президента и первой леди.

«Она просила меня, — вспоминает миссис Никсон, — никому не говорить об ее посещении».

В то время Джекки еще не знала, что Пэт Никсон хотела убрать ту табличку, что она прикрепила над камином. Картину кисти Моне, которую семья Кеннеди подарила в знак памяти о покойном президенте, перенесли из Зеленой комнаты в менее значительное место после визита Джекки.

Каролина и Джон с волненьем вошли в Белый дом. Они побывали в Овальном кабинете, где когда-то работал их отец, осмотрели сад, посвященный их матери. Потом посетили спальные комнаты и солярий на третьем этаже, где они когда-то занимались в детской школе. Джекки была благодарна Никсонам за то, что они дали возможность детям осмотреть особняк, который семь лет назад был их домом. Потом она написала им письмо благодарности. «Благодаря вам дети и я смогли вновь побывать в Белом доме, где мы когда-то жили. Большое спасибо. Мы все были очень тронуты».

Джекки хотела, чтобы потомство помнило ее по тому портрету, который теперь висел на первом этаже Белого дома. На портрете Арона Сиклера мы видим прекрасную женщину с романтическим и мечтательным выражением лица. Она стоит возле камина в своей нью-йоркской квартире. На ней длинное белое платье от Живанши. Она похожа на ребенка. Нет и намека на то внутреннее напряжение, эмоциональный дисбаланс, беспокойство и страх, которые преследовали эту женщину. Художник удалил с ее лица все признаки одиночества и мучений, оставив лишь образ женщины-ребенка. Перед нами элегантная американка, живущая в XX веке, но с сознанием француженки XVIII века. Она спокойна, нет никаких признаков раздвоенности ее натуры.

В портрете акцент делается на утонченном лице и взгляде, устремленном вдаль.

Ничто не указывает на то, что эта женщина страдала, боролась и побеждала большой ценой. Художник создал милый, таинственный, притягательный, но обманчивый образ. И все-таки перед нами Жаклин Бувье Кеннеди Онассис, какой она хотела бы предстать перед всем миром.

Иллюстрации

Жаклин Бувье. Ей еще предстоит оказаться «на коне».

Жаклин Бувье в возрасте шести лет.

Последняя фотография, на которой они вместе. «Черный Джек» Бувье и Вирджиния Кернохан держатся за руки. Джейнет Бувье сидит в стороне.

Джекки со своим отцом и дедом, 1943 г.

Миссис Бувье со своими дочерьми Ли и Джекки, 1941

Джекки — фоторепортер, 1953

На пороге взрослой жизни, 1946. Джекки крайняя слева.

«Свадьба года»

Сенатор Джон Кеннеди отправляется в дом отца после операции на позвоночнике. Джекки сопровождает мужа.

Несмотря на беременность, Джекки присоединилась к мужу, чтобы принять участие в предвыборной кампании Джона Кеннеди.

Джон Ф. Кеннеди в окружении родственников. Слева направо стоят: Этель Кеннеди, Стивен Смит, Джин Кеннеди Смит, Д. Ф. К., Роберт Ф. Кеннеди, Патриция Кеннеди Лоуфорд. Сидят, слева направо: Юнис Кеннеди Шрайвер, Роза Кеннеди, Джозеф П. Кеннеди, Жаклин Кеннеди и Эдвард М. Кеннеди.

Счастливая семья на отдыхе в Хианнис-Порт.

Энди Диккинсон частенько рассказывала о своих «особых отношениях» с Д. Ф. К.

Мэрилин Монро.

Юдит Кэмпбелл познакомилась с Жаклин Кеннеди в 1960 г. Их знакомство продолжалось более двух лет.

«Я просто тот, кто сопровождает Жаклин Кеннеди в Париж».

«Прекрасная Жаки» посетила Париж, и ее принимали как королеву.

Доктор Макс Якобсон — личный врач четы Кеннеди.

Прием в Белом Доме.

«Как это могло случиться?» — ответ на этот вопрос Жаклин хотела получить через много лет после убийства президента Кеннеди.

Визит в Испанию, 1966 г.

Роберт Кеннеди выражает соболезнование Джекки. Вашингтон, 1964 г.

Джекки и Роберт Кеннеди во время посещения Мемориала Кеннеди, 1965 г.

Финансовый магнат Андрэ Мейер отговаривал Джекки от нового замужества.

Джекки совершает покупки.

Их свадьба в 1968 году поразила мир. Греческий судовладелец Аристотель Онассис дал своей жене в приданое 3 млн. долларов.

Яхта «Кристина» — одна из крупнейших в мире частных яхт.

Аристотель со своей дочерью Кристиной.

Аристотель и Джекки, 1970. Назревает разрыв.

Ли Радзивилл и Джекки Онассис на Капри.

Джекки Онассис со своими детьми Каролиной и Джоном Кеннеди.

Двоюродная сестра Джекки — Эди Бил.

Трумэн Капоте.

Энди Уорхол.

Джекки в 1975 году после смерти Аристотеля Онассиса.

Дом Джекки с высоты птичьего полета.

Жаклин Онассис с «алмазным бароном» Морисом Темплсмэном.

Джон Ф. Кеннеди-младший унаследовал от Бувье темные глаза и волосы.

Церемония бракосочетания 28-летней Каролины Кеннеди и Эда Шлоссберга (41 год).

Первая внучка Джекки, Роза, родилась 25 июня 1988 года.

Женщина, которую зовут Джекки.

Примечания

1

Церемония бракосочетания Джона Кеннеди и Жаклин Бувье состоялась 12 сентября 1953 года.

2

Джозеф Кеннеди — отец будущего президента — был назначен послом США в Великобритании 9 декабря 1937 года, и до конца жизни в кругу друзей и знакомых его называли послом.

3

Джек — сокр. от Джон; Джекки — сокр. от Жаклин.

4

Мать Жаклин Кеннеди после развода с Джоном Бувье вышла замуж во второй раз за Хью Очинклосса.

5

Кроме этого прозвища, Джона Бувье называли еще Черным Шейхом и Черным Тюльпаном.

6

В Соединенных Штатах Америки Джона Фитцджеральда Кеннеди, как правило, называли сокращенно по первым буквам имени JFK — Джей Эф Кей.

7

Джон Фитцджеральд Кеннеди родился 29 мая.

8

«Квакнуть» (англ. croak) жаргон. — умереть.

Content

Китти Келли
«Жаклин»

От автора

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Иллюстрации

Примечания