Филенко Евгений

ШЕСТОЙ МОРЯК

Филенко Евгений Иванович

ШЕСТОЙ МОРЯК

роман

Часть первая. СКОЛЬЗЕЦ

На свете есть столь серьезные

вещи, что говорить о них можно

только шутя.

Нильс Бор

Я снова слышу голоса.

Это значит, у меня есть уши. И, как следствие, голова. По меньшей мере — голова.

Тело, как свидетельствует мой прежний опыт, здесь вовсе  не обязательно. Бывало, что они обходились одной лишь головой. Если им нужно было только лишь задать вопрос и только лишь получить ответ. Уши — чтобы выслушать вопрос, и рот с языком, чтобы дать ответ. Даже глаза не обязательны. Но без головы — никак. Где же тогда пристроить рот и на что навесить уши?! Придумать что-нибудь другое никому и никогда не хватало воображения.

Ненавижу, ненавижу эти самые первые минуты Воплощения, когда непонятно, что у тебя есть, что же тебе вернули эти... умельцы. Даже их самих ненавижу меньше, чем проклятую неопределенность первых минут!

О чем они там говорят? А, чирикают между  собой. И язык какой-то странный, непонятный. Или это у меня мозг еще не работает как нужно? Однажды мне объясняли последовательность пробуждения мозга, какой участок включается в первую очередь, какой — в последнюю. Не все мои собеседники сплошь оказывались невежественными властолюбцами... Давно это было, и я уже почти все запамятовал.

Нет, разумеется, если вдруг возникнет острая необходимость, я сумею восстановить все услышанное до мельчайших подробностей. Вплоть до интонаций говорившего, до морщинок и теней его лица, до складок его одеяния — если у меня в ту пору были глаза. А у него — лицо и одеяние. Вовсе, между прочим, не факт...

Но прежде всего, помнится, должны выйти из забытья древнейшие инстинкты, как и при появлении на свет. Ориентировка  и самосохранение.  Все правильно. Они проснулись и работают. Я лихорадочно пытаюсь понять, где нахожусь и что вокруг меня творится на сей раз, а заодно и провести учет собственных свойств и атрибутов. Что они там себе решили по поводу меня, что вернули мне своей высочайшей милостью...

И голоса у них какие-то не в меру резкие,  высокие, даже с подвизгом.

Ну, это не так уж и важно. Могло пройти немало времени, многое могло измениться в том мире, куда меня сейчас вернули. Могло измениться вообще все.

Хорошо  бы, чтобы это все еще были тукнругилухи. В конце концов, они не так уж плохо со мной обращались. Хотя вопросы задавали довольно неумные и порой жестокие. Даже по отношению к самим себе — но это уж их забота.

Хвала Создателю, это никак не могут  быть кулпатсантры. Эти уже ушли, и ушли навсегда. Я сам был свидетелем их ухода. То, к чему они меня принуждали, было отвратительно. Даже для меня, повидавшего и познавшего все мерзости, вместившего в своей душе всех демонов ада. Гнусные твари... Да, кулпатсантры  ушли и уже не вернутся. Никто не возвращается. Это хорошо, как в случае с кулпатсантрами.

И это печально, как в случае с авакуапеулиа.

Вот о ком я буду вспоминать с непреходящей благодарностью — пока буду способен вспоминать. В конце концов,  однажды я узнаю столько, что  начну забывать. И не хотелось бы мне, чтобы авакуапеулиа оказались забыты в числе первых.

Они воплотили меня только однажды. Как видно, из чистого любопытства и, может  быть, мимовольно. Воплотили меня всего, в целости и совокупности. Они смотрели на меня, а я смотрел на них и все ждал, когда они начнут от меня чего-то требовать, домогаться, вожделеть... Я даже не удержался и спросил первым. Они защебетали что-то на своем диковинном языке, который я так до конца и не усвоил, потом засмеялись и разошлись по своим делам. Просто оставили меня в покое. И я целую жизнь был предоставлен самому себе.

Я обошел всю землю, переплыл все моря. Я узнал об окружающем меня мире больше, чем за все предыдущие Воплощения. И хотя я понимал, что это знание эфемерно, оно лишено всякого смысла, что к следующему Воплощению мир неизбежно изменится, я все равно испытывал к этому чудному народу одну только благодарность. Я желал бы хоть как-то их отблагодарить, но им ничего не было нужно от меня. Они просто смотрели на меня, а после разбредались кто куда, заливаясь своим удивительным серебряным смехом. Нет, не надо мной они смеялись. Просто все их существа почти целиком состояли из света, радости  и этого серебряного смеха. Ни с одним из них я не сошелся близко, да это было и невозможно. Они жили легко и коротко, как поденки.

Я тоже хотел бы наконец умереть. Не так, как обычно завершается Воплощение, а так, как они.  Умереть раз и навсегда, распасться всему. Смешать свой разум с прахом. Рассеять по ветру свою память. Все равно то, что она хранит, никому не нужно. Никто и никогда не спрашивал меня о прошлом. Никому не было дела до того, что я пережил и запомнил. Все эти кулпатсантры, тукнругилухи, алерсэйгарызы, фуалеласилимы... они всегда хотели одного и того же. Авакуапеулиа не хотели ничего. Быть может, все они и не догадывались о том, что я... что такой, как я, способен помнить все, что со ним происходило от начала времен. Поэтому я смотрел на авакуапеулиа с завистью и желал себе такой же быстрой и легкой смерти.

Но тот, кто произвел меня на свет, лишил меня этой возможности. Умирало мое тело, я же только  засыпал. Когда моему телу наступал срок, я принужден, был возвращаться в свое логово и проваливаться в небытие... до следующего Воплощения.

Да, все они рано или поздно уходят с лица земли, и никто не возвращается. Только я один.

Впрочем... что это я? Было и такое: ушли, ушли надолго и, как мне привычно думалось, навсегда. Их место заняли сначала одни, потом другие, и вдруг — снова они. Да, да, было и такое, что возвращались и задавали свои вопросы, причем те же самые, что и в прежнее Воплощение. Это было странно и в то же время курьезно. Вдруг узнать, что ничего в  мире не  меняется, и сосуды глупости не иссякают! Кто же это был? Фуалеласилимы? Нет, кажется, ислурсины.  Да, они самые. Ушли, потом вдруг вынырнули из небытия, задали свои глупые вопросы и снова исчезли. Наверное, теперь уже окончательно. Вот уже без малого полсотни воплощений, как о них ни слуху ни духу. Хотя... кто знает? Вдруг я открою свои глаза, а они стоят вокруг меня,  надменные, кичливые, очень гордые своей властью надо мной, и уже готовят мне свои дурацкие вопросы... те же самые,  что несколько эпох тому назад. И наивно полагают, что до них никто меня об этом спокон веку не спрашивал.

Это уж как водится: те, кто приходит позднее, даже не подозревают, что здесь до них уже кто-то был, что они не первые, и даже не двадцатые...

Взять да и сказать им в их спесивые рожи: ну сколько можно?! Вот уже и луна в небе не та, что раньше, а вы все об одном и том же, остолопы несчастные!..

Я вслушиваюсь в голоса, не открывая глаз.  Потому что боюсь вдруг обнаружить, что они не удосужились снабдить меня глазами. Да, такое бывало сотни раз...

Это определенно  не тукнругилухи и, разумеется, не ислурсины.

Значит, пришли другие. И мне еще предстоит выяснить, как они себя называют. Или же назвать их самому. Должен же я как-то пометить их перед тем, как пристроить в темные, замшелые, бесконечные хранилища своей памяти...

Обычно я употребляю для этого первое членораздельное звукосочетание, которое будет обращено персонально ко мне. И уж много позже, если вдруг выяснится, что они сами как-то обозначают себя, принять это обозначение в качестве основного. Те же авакуапеулиа никак себя не называли. Просто один из них, уходя уже, заливаясь своим дивным смехом,  проронил что-то вроде: «Ава... куа... пеу... лиа-а-а...»

И сейчас я жду. Я весь обратился в слук. Собственно, я и есть один только слух — до той поры, пока не обнаружится иное. А они стоят надо мной, числом трое, и трещат между собой, как стая птиц.

Может быть, это  и есть птицы? Большие, красивые птицы,  с просторными  черно-красными  крыльями, с белыми хохолками, с умными бирюзовыми глазами над алмазными клювами. Это было бы по меньшей мере красиво. Почему бы не случиться чему-то такому, что миром вдруг овладеют пернатые?  Ведь были уже  чешуйчатые, были мохнатые, были и вовсе непонятно кто...

Нет, всё же это не птицы. Ну, не станем об этом сильно сожалеть. Всё еще только начинается, всё еще только впереди. Будут и птицы... никуда от этого не деться.

Я уже начинаю различать отдельные слова, а скоро начну понимать их смысл.  Отчего это происходит, если никто и никогда не учит меня их речи? Наверное, это было записано в древнем Уговоре. Так решили за меня, и так бывает всегда. Следует только набраться терпения. А я терпелив. Нет существа более терпеливого, чем я. Еще бы...

Кажется, они говорят обо мне. О ком же еще-то?! Было бы удивительно, если бы кто-то осуществил  Воплощение, а после стоял бы надо мной и рассуждал о чем-то отвлеченном — о погоде, о ценах на злаки и корнеплоды.

Они обсуждают суть проблемы и выражают легкое недоумение по поводу того, что я не обнаруживаю  признаков жизни.

Хотел бы я знать,  что на сей раз является признаками жизни! Какой знак я должен им подать? Если они воплотили меня в моем истинном, первородном  облике, если им не хватило здравого смысла придать мне хотя бы отдаленное сходство с собственной расой, тогда у них ничего не выйдет. Они даже не поймут, что я уже вернулся, что я слышу их голоса, понимаю их речь и близок к тому, чтобы воспринимать их заботы.

Такое бывало. Нвуни... так я обозначил для себя этих неудачников...  сумели воплотить меня, но исполнили ритуал с грубыми промахами. Они так и не раскумекали, что я уже явился в их мир.  Постояли надо мной, попричитали с подвывом: «нву-у-ни... нву-у-ни...», поворчали и разбрелись. И мне  пришлось целую  вечность ждать в темноте и одиночестве, когда моя плоть умрет, а разум погрузится в привычное забытье.

Нет, я не хочу, чтобы этот вздор повторился!

Надо подать им знак. Моргнуть — если у меня есть веки. А если только уши? Когда-то, в ранних Воплощениях, я умел весьма выразительно шевелить ушами. Что еще? Крякнуть, прочистить глотку... а она у меня есть?.. пустить ветры... если выявится в наличии задница?

Но нет: хвала Создателю, я слышу обращенный ко мне вопрос, а значит, должен дать ответ.

Теперь я могу хоть как-то их обозначить, потому что первое слово звучит как «огисс». Так и буду называть их — огиссы. Не хуже и не лучше других. Пока не узнаю, как они сами называют себя.

— Ты уже присутствуешь среди нас? — спрашивает меня один из огиссов на своем языке, который я понимаю с пятого на десятое.

Коли он ждет ответа, значит, озаботился снабдить меня речевым аппаратом. А  как же иначе?

А вот как: уатиануматы вернули мне слух и зрение, но по каким-то своим соображениям, либо же из предрассудков, оставили без рта. Вдруг я окажусь настолько коварен, что произнесу вслух чудовищной силы заклинание и обрушу во мрак всю их задрипанную империю вместе с их паршивым императором?! Зато они  снабдили меня руками, с тем, чтобы я мог использовать для общения их потешные  письмена. Все предосторожности уатиануматам не помогли, они сгинули с лица земли вслед за прочими, и прекрасно обошлось без моих заклинаний...

— Да, я здесь, — отвечаю еле слышно.

— Ты способен открыть глаза? — задает он следующий вопрос.

Стало быть, глаза у меня тоже есть. Ничему я так не рад, как этому.

С готовностью открываю глаза. Я вижу. Несколько мгновений счастья. Я уже благодарен огиссам. Как мало нужно, чтобы сделать меня счастливым!..

Всё происходит на прежнем месте, под открытым небом, в сумеречный час, когда на небе уже нет солнца, но еще не разгорелись звезды. И древние камни вокруг, неподвластные времени и стихиям. Когда не было меня, они уже торчали здесь, словно заснувшие часовые. Когда — и если! — не будет меня, они останутся в ожидании кого-то следующего за мной. И даже когда весь этот мир распадется в прах, они уцелеют и продолжат свою стражу в холодной бесконечной пустоте.  Потому что нет ничего вечного, но должно же быть хоть что-то вечное!..

Так вот какие они, огиссы. Новые. Ну, если быть до конца откровенным, не такие уж  они и новые. Те же две руки, две ноги и одна голова. А в голове два глаза. Не три, как у кулпатсантров. И не один,  как у фуалеласилимов. Крыльев нет, увы. Чешуи, впрочем, тоже. Как там с мохнатостью? Они скрывают свои тела в оболочках из обработанных растительных волокон. Я уже видывал такое во многих Воплощениях. Должно быть, меня ничем уже не удивить. Можно предположить, что они не покрыты шерстью повсеместно, а лишь участками, например — на голове и на лице. Чудно: в их лицах есть что-то от всех ушедших. Даже от авакуапеулиа. Даже от фуалеласилимов, которые выглядели, словно исчадия самых тяжелых кошмаров.

— Ты способен встать?

Я молча подбираю под себя ноги. Не торопите меня, не так скоро, мне еще  нужно прочувствовать собственное тело, познакомиться с ним поближе...

Странно: огиссы отчего-то воплотили меня в моем предыдущем виде, доставшемся мне в наследство от тукнругилухов. Я должен казаться им жутким уродом.

Так оно и есть. Ловлю в их взглядах плохо скрываемое омерзение. Пустяки, я тоже вас люблю...

Наконец я встаю. Трое огиссов выжидательно глядят на меня снизу вверх. Что на сей раз? Вопросы или поручения? Судя по тому, что меня снабдили телом — последнее. Что ж, я готов. Почти готов. Потому что по-прежнему ничего не знаю об этом новом  мире, куда вернулся после долгого сна.

— Вы можете спрашивать, — говорю я почти в полный голос.

Они приседают, прикрывая уши...

Ха, услышали бы они, какой гам стоял повсеместно в мире тукнругилухов!

На вершинах камней  горят костры, образуя  круг танцующего света. Вершины дальних холмов покрыты бахромой  кустарника. Сквозь  вытоптанную до блеска землю кое-где пробивается трава. Наверное, сейчас лето. Или ранняя осень, любимая моя пора. Я ведь был рожден ранней осенью...

Между тем огиссы приходят в себя. Тот, кто заговорил со мной, довольно стар. Если бы не длинный посох из белого дерева — кто знает, устоял бы он от моего рева. Его спутники рядом с ним выглядят сущими детьми. У одного на лице нет даже ни малейшего следа растительности — только длинные вьющиеся волосы цвета спелых злаков. Он выглядит напуганным. Так и должно быть: тукнругилухи не были образцами красоты ни в чьем представлении, кроме собственного. К тому же в сравнении с огиссами они были просто громадинами.

— Ты готов повиноваться?  — наконец  спрашивает старик.

Ну вот и началось.

— Да, я готов..

— Внимай же.

Что мне остается...

— Три дня назад наш правитель, король Итигальтугеанер Свирепец, исчез без следа из собственной спальни. Все окна и двери были плотно закрыты, но он не переступал порога спальни. Если он не объявится в течение следующих трех дней, наш народ будет ввергнут в величайшую смуту, а враги вступят в пределы страны, чтобы взять то, что им не причитается...

— Мне надлежит рассеять полчища ваших врагов?

— Нет... Найди нам короля. Найди нам его до восхода солнца.

Я должен был это предвидеть.

Они могли бы спросить у меня, как и для чего устроен этот мир. Могли бы спросить, кто был до них на этой земле. Я готов был открыть им сокровищницы горных королей и тайники лесных ведунов. Я еще помнил, где сокрыта величайшая  библиотека  магических свитков. Я мог привести их к заповедной машине, которая была построена алерсэйгарызами для управления мирозданием, однажды приведена в действие и упрятана там, где никто не найдет ее до конца времен, никто — кроме меня.

Но их это не интересовало.

Их стадо лишилось вожака, и они хотели бы его вернуть.

Во все  времена не переводились охотники колоть орехи при помощи горного обвала. Не стоило им будить меня ради таких пустяков.

Но не я выбираю цель. Я всегда был лишь средством ее достижения. Таков Уговор...

— Как нам тебя называть?

— Мое имя — не для ваших ушей.

— Ты готов исполнить Веление?

— Как пожелаешь, мой господин...

Веление объявлено, формула повиновения произнесена.

Они поворачиваются, чтобы уйти.

— Нет!!! — рычу я.

От звуков моего голоса гаснут костры на вершинах валунов. Огиссы валятся на колени, а гладколицый и вовсе падает ничком.

— Я не могу выйти за каменный крут в этом теле.

— Об этом в скрижалях не начертано, — с сомнением бормочет старик.

Скрижали... Ну-ну. Хотел бы я знать, кто их написал и где потерял, чтобы вы подобрали.

— Вы хотите, чтобы я нашел вам правителя. Но я не в состоянии заниматься поисками, сидя сиднем на одном месте. Я должен перемещаться в пространстве!

— В чем же затруднение?

— Вы воплотили меня в теле, которое не принадлежит этому миру. Я не могу покинуть каменный круг — таков Уговор! Мне нужно другое тело, тело для Измещения!

Огиссы долго советуются на своем птичьем языке, до меня доносятся лишь отдельные слова. Откуда им знать про Уговор, откуда им знать про Измещение... с их дурацкими скрижалями!

Наконец старик оповещает:

— Мы приведем тебе раба, чтобы ты мог покинуть Каменный Алтарь.

— Мне не нужен раб, — говорю я. — Мне нужен тот, кто последним  видел вашего правителя.

Здесь я немного лукавлю. Просто хочу слегка облегчить свою миссию... Но это нисколько не противоречит Велению.

— Пусть будет так, — с поразительной охотой  соглашается старик.

И... посохом вталкивает в каменный круг одного из своих спутников. Не того,  гладколицего, а другого, коренастого, с короткими волосами на голове и на лице.

— Не-е-ет!!! — в ужасе вопит тот, застигнутый врасплох.

Измещение.

Я обрываю этот крик...  просто закрыв свой рот.

Теперь это мой рот, и мое тело.

Сильное, обросшее мускулами и посеченное боевыми шрамами тело. Кстати, кое-какие из этих шрамов побаливают от холода и сырости. А между лопаток чешется. В пятке трещина. Низ живота горячо и сладко ноет, отзываясь на женское присутствие. Все это даже забавно.

И у меня есть  имя — Агнирсатьюкхерг,  и есть прозвище —  Змееглавец. Здесь все имеют прозвища, даже короли... Я начальник королевской стражи, и это я стоял в карауле, когда король Итигальтугеанер Свирепец вошел в свою спальню, отослав прочь постельников и постельниц, и заперся изнутри.

Уже тогда я знал, что король не выйдет из спальни.

Я смотрю на ветхого колдуна Свиафсартона и на принцессу Аталнурмайю Небесницу, и страх, застывший на их лицах, меня потешает. Любопытно, как они себе все представляли? Что я вытяну им утраченного короля из своего рукава, как мошенник игральную карту? Определенно они не предвидели никаких иных отвратительных ритуалов, помимо самого Воплощения. Они полагали, что вернут меня  к жизни, и все  тотчас же разрешится, словно бы по волшебству.

Во всяком случае, принцессочка, эта глупенькая смазливая киска, наверняка так и думала.

Старый хрен Свиафсартон, точнее —  Свиафсартон Страхостарец, наоборот, надеялся исполнить сокровенный ритуал, никаких ощутимых результатов, как водится, не достичь и с чувством исполненного долга отправиться спать.  Все эти трели на тему  «ах, правитель... мы потеряли нашего любимого правителя... верните нам правителя...» на самом деле его нимало не заботили. А заботили его единственно застарелая болячка в заднице, жжение в желудке и чесотка между пальцев ног.

(Отрадно узнать, что я не утратил еще некоторые свои качества из предыдущего Воплощения.  Тогда воспринимать телесное благополучие собеседника было необходимо для исполнения Веления. А теперь? Даже не знаю...)

Но вот за каким бесом за ними увязался начальник стражи., то бишь я?! Я-то на что рассчитывал? Ну, конечно, служебный долг, сопровождение царственной особы, то-се...

А по-моему, ты был просто самонадеянным ослом, Агнирсатьюкхерг Змееглавец! Изволите видеть: питал надежду, что все обойдется.

Что старый хрен  Свиафсартон содеет  пару-тройку своих обычных фокусов, дабы произвести впечатление на киску-принцесску, тем самым сохранит лицо и с маразматически глубокомысленным видом объявит, что-де высшие силы равнодушны к злополучиям королевства.

Что киска-принцесска вздохнет, может быть, поплачет-погорюет, и утешится — в сильных объятиях настоящего мужчины.

А на престол взойдет новый правитель... эх, вот знать бы кто.

Ну и дурак же ты был, Агнирсатьюкхерг, поделом же тебе! Был — потому что от тебя уцелела лишь оболочка. И эта оболочка, со всеми ее знаниями, со всеми тайными мыслями и помыслами, теперь досталась мне. И я намерен употребить ее для достижения своей цели с наибольшей пользой.

Впрочем, Змееглавец многого не знал и не стремился знать. Кто мало знает, тот долго живет. Вот, к примеру, нищеброду с выгребных ям Охифурха... как бишь его?.. Ульретеогтарху... тоже мне, имечко! как у благородного!., а прозвище вполне подобающее — Говенная Морда... по слухам, недавно пошел восьмой десяток, если молва не врет, явился он неведомо откуда лет десять назад, ни черта-то не знает, кроме своей помойки, а живет-коптит и в ус  не дует... Хотя если взять того же Свиафсартона: уж столько знать, сколько он знает, никакой головы не хватит, а годков ему, пожалуй, что и побольше будет, чем Говенной Морде, а ведь туда же, живет-коптит, трех королей пережил, и Итигальтугеанера Свирепца, поди, тоже переживет — если, конечно, не сыщет при помощи вызванных из самой преисподней черных сил!..

Тот, кто посулил ему, Агнирсатьюкхергу, возвышение при дворе, чертог в Хумтаве — богатой северной части города при жизни и курган в сто локтей высотой в Долине Королей после смерти, благоразумно сохранил свое лицо в тени, но оставил  свой личный знак в подтверждение твердости слов и дел. Где тот знак хранится, отныне ведомо только мне. От дуралея Агнирсатьюкхерга всего и требовалось, что проследить, дабы шум и крики, доносившиеся из королевской спальни, не достигли сторонних ушей...

А и не было никаких криков! И шума особенного не было. Тому два свидетеля имеются — старший мечник Лиалкенкиг по прозвищу Плешивец и копьеносный сотник Когбосхектар по прозвищу Без Прозвища. Втроем стояли, втроем слушали, втроем и перед синклитом жрецов оточлись, слова друг друга крест-накрест подтвердив возложением рук на алтарь Мриосианза и пролитием крови в чашу Ийдебгеттаура. Сволочь жрец, глубоко секанул мою ладонь своим кинжалишком... А доносились ли из спальни короля  крики, голоса либо иной какой шум? Нет, не доносились. А выходил ли король из спальни своими ногами либо влекомый неким третьим лицом или же группой лиц, по своей воле или по принуждению? Нет, не выходил. А замечено ли было входящим в спальню короля некое третье лицо или же группа лиц, из числа тех, кому это не приличествует ни по чину, ни по степени родства, либо даже и приличествует? Нет, не замечено. Точка. Ни Мриосианз, ни Ийдебгеттаур кривды не узрели и уличающих оную знамений не выказали.

Потому  что спрашивал исключительно о дверях, о шуме за дверями, о подозрительных тенях в коридоре да посторонних в королевском дворце, и ни одному из жрецов не взбрело на ум задать простой и точный вопрос: кто надоумил да что посулил?..

Но что-то не понравилось мне тогда в ответах моих подельников, и уже тогда зародилось смутное подозрение, что недоговаривают они и ведают чуть больше, чем говорят. Эх, палачей бы сюда из подземелий Узунтоймалсы с их снарядами для извлечения признаний из сомкнутых уст... да вот не хватило жрецам проницательности.

А мне — хватит.

Вот только с кого начать? С Плешивца или с Без Прозвища?

Выбор не так прост, как кажется.

Измещение — это вам не с кочки на кочку скакать. Это дорога в один конец, обратного пути нет. Потому что оставленное мною тело — словно поношенная одежда, и годится разве на удобрение. Двум душам в одном теле не обитать, прежнюю душонку я оттуда вытолкнул, изместил, а теперь еще и сам изготовился сбежать. Так было  заведено,таков Уговор.

А если я намечу для нового Измещения не то тело, какое нужно, не с той памятью?! Это значит — суждено мне  какой-то отрезок пути блуждать в потемках.

Одно только любопытно: что случается с душой, которую внезапно и без спросу вышвырнули вон из собственного тела? Испаряется ли она, как утренняя роса, или слоняется по земле без пристанища, кляня злую судьбу  да лиходея-телохвата?..

— Что вытаращились? — спрашиваю я, ухмыляясь. — Не узнали? Я все тот же добрый Агнирсатьюкхерг Змееглавец. И мы сейчас двинемся во дворец, где я хотел бы заняться расследованием странного исчезновения нашего доброго короля...

— А что случилось  с Элмизгирдуаном Угольно-Черным? — опасливо спрашивает Свиафсартон.

— Это еще кто таков?!

Старый хрен тычет неверным пальцем в сторону Каменного Алтаря.

Так вот как они называют меня в своих ритуалах. Элмизгирдуан... Угольно-Черный... хм... Почему, зачем?! Впрочем, не хуже и не лучше других, должны  же они  как-то меня обозначать...

В сгустившихся сумерках внутри Каменного Алтаря можно различить бесформенную груду, похожую на кучу навоза после стада носорогов — если бы тем вдруг удумалось опорожниться в одно время и в одном месте. Так вот как я выгляжу в глазах огиссов... вернее, выглядел. Потому что обратной дороги нет, и воротиться в эту навозную кучу, вдохнуть в нее жизнь и вернуть ей прежний, наводящий ужас облик мне уже никогда не удастся.

А ведь это все, что осталось от целой расы тукнругилухов. От целого мира, что предшествовал этому! Большая навозная куча. Угольно-черная... Занятно.

— Сожгите на рассвете.  Или пустите на удобрение. Иного применения этому нет.

— Ты не будешь... оскорблен?

— Оскорблен?! Ха... Нисколько.

Знали бы они, сколько миров до них обернулось навозной кучей...

Киска-принцесска семенит рядом, в своем развевающемся плаще, который чересчур велик для ее юного тела, и я ощущаю бурлящее в ней любопытство. Ей невтерпеж заговорить со мной.

Раньше она о таком, небось, и не помышляла. Агнирсатьюкхерг Змееглавец, грубый солдафон с невнятной речью и похотливыми глазками, был ей безразличен и даже мерзок. Это его уделом было жарко сопеть и облизываться, глядя ей  вослед. Мнить себя принцем крови, делящим с ней королевское ложе, наяву же овладевая изукрашенной потаскухой в Веселом квартале. Одиноко взгнетать свой детородный снаряд в казарменном нужнике, вызывая в распаленном воображении ее дивный облик...

— Я могу обратиться к тебе? — наконец отваживается она.

— Все, что угодно, Небесница.

— В тебе  осталось что-то от Змееглавца?

— Только это тело. И немного воспоминаний.

Здесь я немного кривлю душой. На самом деле многое, очень многое осталось от Змееглавца.

— Кто ты? Демон? Злой дух? Призрак, блуждающий между живыми?

— Ни то, ни другое, ни третье. В вашем языке нет названия для моей сути. Я — первый и, возможно, единственный в своем роду. Никогда ничего не слышал о других таких, как я.

— Но у тебя есть название для своей расы?

— Нет, Небесница. Моя раса — это я сам. Когда мне дают имя, моя раса обретает название. Хм... Раса угольно-черных элмизгирдуанов.

— И все же...

— Скажу одно: я видел демонов. Я видел всех демонов ада. Они приютятся в моей душе, и еще останется место. Я встречал злых духов. Перед моей злобой они были кротки, словно играющие на лужайке дети. Я встречал призраков. Сейчас я думаю: в том, что они блуждают между живыми без успокоения, есть и моя вина. Где-то позади нас тащится, кляня судьбу и собственную глупость,  бестелесная тень Агнирсатьюкхерга Змееглавца.

Аталнурмайя в испуге оборачивается.

Я заливаюсь смехом...  у Змееглавца был довольно неприятный смех, скорее смахивающий на ослиное взревывание. И я поневоле ловлю себя на том, что по-прежнему гляжу на киску-принцесску его глазами. Его жадными, похотливыми зенками. Проникаю взором под трепещущие покровы, мысленно срываю их и дорисовываю воображением пленительные очертания ее юного тела... нетрону тую грудь... неласканный живот... невспаханное лоно...

Змееглавца можно понять. Смел ли он надеяться при жизни, что Аталнурмайя Небесница заговорит с ним, как с равным, да еще проявит к его особе столь жгучий  интерес?!

— Значит, ты злой демон?

— Я не демон, Небесница. Но во мне — бездна зла.

— А есть ли в тебе хотя бы крупица добра?

— Во мне скрыты бездны всего, что рождалось во всех  мирах. Следовательно, есть место и добру. Но...

— Что же, договаривай!

— Меня редко пробуждают для добрых дел.

— Как мне называть тебя?  — снова шепчет принцесса. —  Кто ты сейчас — Агнирсатьюкхерг или Элмизгирдуан?

— И снова ни то, ни другое, Небесница. С каждым Воплощением я становлюсь иным. С каждым Измещением я меняюсь. И при этом всегда остаюсь самим собой. Придумай мне имя и называй этим именем. В конце концов,  это лишь звуки твоего нежного голоса.

— Скользец, — с улыбкой произносит она.

— Отчего же Скользец?!

— Оттого, что ты скользишь между временами и мирами, от тела к телу. А захочешь тебя поймать — ты проскальзываешь между пальцев...

Скользец... надо же такое придумать! Смешное имя. Пришел Скользец — вам всем конец.

— Эта способность — лишь малая часть меня. Произнесенное Веление сделало ее моим главным оружием в этом  мире. Иная формула Веления — иные способности... Никто еще не ухитрился стребовать с меня того, что было бы для меня невозможным.

— Должно быть, эти люди не страдали избытком фантазии.

— Люди? Хм... пожалуй. Не страдали. Все их желания, все Веления были довольно однообразны. К тому же это были не люди. Впрочем, это вопрос терминологии.  То, как они себя называли, было вполне сходно по смыслу.

— Значит, мы не первые в этом мире?

— И даже не двадцатые...

— Так ты бессмертен, Скользец?

— О нет, Небесница. Я смертен, и не просто смертен. Я бесконечно смертен!

— Что это значит?

— Исполнив Веление, я должен умереть вместе со своим телом. До следующего Воплощения... Таков древний Уговор. Смерть — всегда смерть. Но когда к ней привыкаешь, она становится разновидностью сна.

— А разве никто не желал  измерить пределы твоих способностей?  Хотя бы из чистого любопытства? Например, приказать тебе убить себя раз и навсегда...

— Никто, Небесница. Меня не вызывают из любопытства. Меня вызывают от безысходности.

Я не хочу рассказывать ей про авакуапеулиа. Это слишком светлое воспоминание, слишком личное, чтобы делить его с посторонним существом, с кем я очень скоро принужден буду расстаться навсегда. Это неизбежно. Все уходили, уйдут и огиссы... вернее, люди — как они себя  называют. Обозначение не хуже и не лучше других.

— Но ты мог бы?

— Что? Убить себя? Разумеется, Небесница. Это не вопрос. Но... Разумеется, я устал, и в минуты слабости мечтаю тихо и безмятежно умереть. Но я не хочу убивать себя!

— А если тебе прикажут?

— Не в этом Воплощении. Я уже выслушал Веление и намереваюсь его выполнить. Даже если в конце концов  все пожалеют об этом...

— Что означают твои слова?

— Только то, что они означают.

— Но ты найдешь моего отца, Скользец?

— Я найду вам короля. Я начал цепь Измещений, а на другом конце этой цепи меня ждет твой отец, живой или  мертвый.

Аталнурмайя поджимает губки. Многое отдал бы, чтобы проникнуть в ее мысли. Но сделать это я могу одним  лишь способом — Измещением.

Впрочем, ничто мне не препятствует.

Возможно даже, что она что-то знает о судьбе своего  отца. Возможно...

Но пока мне хочется видеть ее рядом с собой, нежели самому быть внутри нее. Ох, уж эти оковы тела, тени чу жих чувств!..

Возле рощи на окраине Алтарного поля нас дожидаются кони. Вернее — звери, которых здесь называют конями и используют для верховой езды. Раньше «конями» называлось совсем другое... Здесь же переминается с ноги на ногу и нервно зевает полусотня копейщиков в походных латах. Среди них — Когбосхектар Без Прозвища. Огромный, волосатый, косматая грудь, косматые лапы, жесткая черная шерсть пробивается даже на расплющенном носу. Не проронив ни слова, смотрит на меня с подозрением.  Копье в его руках кажется тростинкой.

Мы молча стоим и ждем,  пока притащится старый хрен Свиафсартон Страхостарец. Как бы не загнулся по дороге... Пособить ему нет никакой возможности. Коня не пошлешь. Традиция первая: на Алтарное поле можно ступать лишь жертвенным животным. То есть пришлось бы того конька сразу и почикать... А на руках его допереть можем лишь мы двое, я да принцесса. Традиция вторая: на Алтарное поле можно ступать лишь посвященным. Принцесса посвящена от рождения. Агнирсатьюкхерга пришлось посвятить непосредственно перед ритуалом и на скорую руку. До сих пор саднят сакральные надрезы на плечах и спине. Но от этой неприятной повинности нас, по счастью, избавляет традиция третья: до магиеносных иерархов на Алтарном поле нельзя дотрагиваться никому, кроме им же равночинных.

Аталнурмайя берет  меня за руку. Посвященным дотрагиваться друг до дружки не возбраняется.

— Скользец, а у демонов бывают дети?

— Все дети — порождения демонов, — отшучиваюсь я.

По ее виду не сказать, что Небесница оценила шутку. Скорее смахивает на то, что она внезапно втемяшила себе какую-то шальную мысль.

— Следуй за мной, — вдруг велит Аталнурмайя и направляет коня в рощу.

В спину мне летит чей-то короткий смешок...

Что она задумала?! Неужели?..

Ну так и есть. Едва только пахучие плети кустарника скрывают  нас от взоров полусотни грубых псов войны, как Небесница спрыгивает  с коня, швыряет на землю свой необъятный плащ и начинает деловито обнажаться.

Какие-то бесчисленные ремешки, шнурки, застежки...

— Давай, Скользец,  — шепчет она знойно и невнятно. — Сделай мне демона...

— Что это, Небесница? Блажь или дурная шутка?

— Это приказ, обалдуй.

Элмизгирдуан Угольно-Черный не обязан подчиняться чьим-либо приказам — он уже во власти определяющего Веления, отданного ему в Каменном Алтаре.

Но Агнирсатьюкхерг Змееглавец вовсе не прочь подчиниться, что и делает с большой охотой и рвением. Увы, в пылу страсти он  не успевает заметить, был ли он первопроходцем или шел к девичьим прелестям проторенной дорожкой. Он вообще ничего не успевает заметить.

Всё происходит в большой спешке и суете.

Мне достается роль стороннего наблюдателя, ироничного и безучастного. Здесь нас таких трое — я и кони.

— А сейчас ты кто? — требовательно спрашивает Атал нурмайя.

— Твой раб, Небесница! — пылко хрипит Змееглавец.

Эти мне оковы тела...

Приводим себя в порядок и под одобрительными переглядываниями копейщиков — мол, а Змееглавец-то, оказывается, истый орел! саму принцессу огулял, во как! — появ ляемся из рощи. Ждать Свиафсартона, который уже близок.

Наконец этот трухлявый пень, сипя, кашляя и сморкаясь, доползает до своего коня, но взгромоздиться на него не имеет  никаких сил и обвисает на своем посохе, как  тряпка. Тощий, как  тот посох, не плешивый даже, а какой-то шелудивый, сморщенная бурая рожа в лишаях и шрамах. Это у всех старых колдунов поголовное: не то чужих заклятий следы, не то собственных...  Когбосхектар перекладывает копье в правую  руку — левша, стало быть, — берет старца за пояс и легко вскидывает в седло. Силы этот зверовид неимоверной. Может убить человека, переломив через колено. И убивает, если придется.  Может брошенным копьем пронизать самые прочные латы,  будто кисею. И пронизывает...

В кромешной темноте, сопровождаемые завыванием далеких шакалов и уханьем ночных птиц, мы возвраща емся в город. Я замыкаю процессию.

Уже в виду городских ворот ко мне приближается Без Прозвища.

— Как всё было? — любопытствует он.

Невинный, казалось бы, вопрос. Что он хочет знать —  как всё было на поле или как всё было в роще?

А для чего ему понадобилось знать, как всё было на поле?! Он что-то  заподозрил или тоже в деле? Что-то Змееглавец не припомнит  об его, Когбосхектара, участии... Это что же, какая-то неучтенная ниточка к про павшему Свирепцу? Интере-е-есно...

Однако же то, что мне нужно, от Агнирсатьюкхерга я уже получил. Кроме, пожалуй, личного знака его нанимателя. Знак хранится в тайнике, как ему и положено. Никуда он не денется и без Змееглавца...

Измещение.

Я немного удивлен тем, что мой собеседник резко клонится на шею коня, а после кулем валится наземь. Немного — потому что это Когбосхектар был бы удивлен изрядно тому, что Агнирсатьюкхерг Змееглавец вот только что был в полном здравии, и вдруг ни с того ни с сего завел глаза... и даже попытался бы предпринять какие-то действия, а я, Скользец, не удивлен ни чуточки, и потому спокойно продолжаю свой путь уже в одиночестве.

Если что меня и поразило, и даже раздосадовало — так это собственная оплошность.

Несчастный болван Когбосхектар ничегошеньки не знает о заговоре против короля. Какой еще заговор?! Против самого короля?! Да кто же посмеет!.. Он бесхитростно уповал, что его старинный приятель Агнирсатьюкхерг щедро поделится с ним впечатлениями от перепихона с королевской дочкой.

Вот уж воистину, пошел посрать  — лишился жопы...

Так, и что мне теперь прикажете делать с этой горой мышц, с этим бездонным, вечно бурчащим от грубой пищи животом, с этим беспрестанным свербежом в шерстяных зарослях на загривке и на холке?

Исчезновение Змееглавца ни у кого не вызывает подозрений. Копейщикам он чужой, раз его нет — стало быть, так и надо, ускакал куда-то по своим недоступным их разумению делам. Свиафсартон слишком озабочен собственными болячками и тем, как бы после всего пережитого не отбросить сандалии до прибытия во дворец. Пожалуй, лишь Аталнурмайя приметила его отсутствие, и то с большим запозданием.

— Эй, ты, — надменно окликает она меня. — Куда подевался начальник стражи?

— Его больше нет, Небесница, — гундосит Без Прозвища и сооружает на мохнатой роже подобие улыбки. — Но Скользец все еще рядом с тобой...

Выражение панического ужаса  на ее рожице доставляет мне неописуемое удовольствие.

Обожаю пугать маленьких засранок. Обожаю! Высокородная сучка может корчить из себя принцессу, властительницу, наследницу трона, но при всем этом она как была, так и останется маленькой засранкой. Посадить такую на одну ладонь, а другой сверху — хлоп, и стереть, словно тлю... или наступить на одну ногу, взять за другую... как ту мелкую потаскушку из Слогрима... как она смотрела, как она орала, как умоляла пощадить... Что,  не  нравлюсь? Боишься? То-то же, сикавка... Катись своей дорогой, нечего ошиваться возле настоящих мужиков. Такой, как я, коли уж возьмется дрючить, так после ты не то что на лошадке разъезжать — на пуховой подушке примоститься не смо жешь. Сучка... засранка... принцесса, драть твою мать...

— Что приуныли, сволочи? Копейщики вы или убрукские евнухи?! Подтянуться, сопли подобрать, песню орать!..

Над полусотней взвивается песня.

Про что могут петь грубые солдаты по пути в казарму? Про баб, жратву и бухло. Какие слова будут в этой песне? Да уж такие, что у стороннего человека уши в трубочку свернутся. Даже старый хрен Свиафсартон очнулся, вскинулся, закрутил башкой и пришпорил коня, лишь бы подальше от этого паскудного хора. А принцесса — та  вообще чуть из седла не выпала, с-сучка...

Ладно,  уеживай прочь, к своим куклам-конфетам. А мы покамест займемся мужским делом — лиходея скрадывать. Того, что Итигальтугеанера Свирепца изобидел. Короля нашего, милостивца-благодетеля, вояку и гуляку, словом — истинного мужика, не какую-нибудь там кислорожую сволочь.

Полусотня, будя своим диким ревом спящий город, пересекает пустую рыночную площадь и утягивается в казарму.

Я же, поотстав, правлю в противоположную сторону — за принцессой и старым колдуном, которых уже принял под свое крыло дворцовый караул. Хотел бы я знать, как эти двое объяснят стражникам исчезновение Агнирсатьюкхерга.

У сторожевого крыльца спешиваюсь, отставляю копье, присаживаюсь на ступеньки. Нужно выждать, пока уляжется кутерьма. А потом забрать из заветного места заветный же знак. Или даже не забирать — а постеречь, не придет ли за ним кто, вспугнутый известием о пропаже Змееглавца.

Дверь бесшумно отворяется.

Из темноты  медленно простирается  тонкая белая длань и манит меня.

С недоумением поднимаюсь и иду на зов. Лапа на худой случай устроена на рукояти кинжала. Эх, копье бы прихватить, да за своды цеплять будет, грохоту не оберешься.

Мой  проводник, с головы  до ног закутанный в бесформенную накидку, семенит впереди, ныряет в закоулки, отпирает какие-то двери, в общем — чувствует себя как дома.

— Эй, — окликаю его шепотом, — ты, мать твою, кто?

— В жопе долото!  — злобно шипит он, не оборачиваясь. — Шевели копытами, носорожья задница!

Грубит, сволочь. Наш человек...

Во дворце, против ожиданий, тихо. Никто не носится с факелами и криками: «Измена! Начальника стражи пришибли на хрен!..» Изредка слышатся чьи-то приглушенные голоса, да вереницей призраков проходит дальний караул, да где-то каплет с потолка вода.

Мы сворачиваем в тесную, забитую каким-то хламом конуру. Мой маленький грубиян запирает дверь и, пока я торчу истуканом, напряженно раскорячась и до половины вытянув кинжал из ножен, с помощью нехитрого заклинания зажигает масляный светильник в бронзовой чаше. Конура наполняется прыгающими тенями и оттого делается еще теснее.

В горле моем застревает незаданный вопрос.

Потому что он оборачивается, скидывает накидку и оказывается  принцессой Аталнурмайей Небесницей в натуральном виде.

То есть буквально в натуральном, потому что под на кидкой она совсем голая.

Сколько же ей лет? Ну-ка, прикинуть... Появилась она на свет в тот славный год, когда мы вернулись из похода на Руйталирию... пили по этому поводу, помнится, как в свой последний час, не щадя живота, заблевали всю казарму, ступить было некуда... одни тайком вздыхали, что, мол, лучше бы у короля родился  наследник, потому как негоже отдавать королевство, такими трудами и такой кровью собранное, за дочкой в приданое в чужие руки... другие, наоборот, строили хиханьки да хаханьки, что, мол, теперь всякому из нас выпала удача завалить принцессу на мягкое, по достижении ею невестинского возраста, и заделаться, стало быть, королевским зятьком... так что лет ей, не сбиться бы, примерно пятнадцать, или чуть больше. Возраст подходящий. А уж дородная она да гладкая на все во семнадцать, есть за что ухватить, в костях не заблудишься.

— Расслабься, олух, — шепчет она. — Наверное, не ожидал?

— Чего угодно, только не этого, Небесница... — бормочу я, не убирая руки с кинжала.

— Так кто ты сейчас?

— Скользец, к твоим услугам, Небесница.

— И что ты сделал с беднягой Агнирсатьюкхергом?

— Всего лишь покинул его тело и взял себе другое.

— В этом есть какой-то смысл?

— По правде сказать, небольшой. Это был неверный выбор.

— И что ты намерен делать дальше?

— Взять себе другое тело.

— Может быть, мое?

— В этом еще меньше смысла. Я не думаю, что это по может моему поиску...

— И всё же, Скользец, я предлагаю тебе свое тело...  второй раз за одну ночь.

Эта маленькая сучка держится так, словно всю свою короткую жизнь торговала собственной щелкой в Веселом квартале!

— Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя? — зловеще хрипит Без Прозвища.

— Да, хочу. Подари мне демона, Элмизгирдуан!

— Я не Элмизгирдуан, я Когбосхектар. А знаешь, почему меня называют Без Прозвища?

— Почему же?

— Потому что мое настоящее прозвище нельзя произносить вслух при посторонних. Мое настоящее прозвище настолько непотребно, что даже грубые копейщики краснеют, как целки, и жмутся задами к ближайшей стене. Потому что я сбился со счета шлюхам, подохшим подо мной...

— Давай, Без Прозвища! Трахни меня, покажи свою доблесть! — стонет она, дрожа от похоти.

Ладно, ты сама захотела.

Прости мне это бесчинство, Свирепец. Видно, быть мне твоим зятьком...

Едва сдерживая рвущийся из груди рык, я расстегиваю пряжку, распускаю шнуровку и обнажаю свое главное орудие.

Гляделки у этой сучки лезут на лоб. Рот приоткрывается в изумлении. Она переводит взгляд со вздыбленного снаряда на мое искажённое страстью лицо и обратно.

И вдруг... начинает хохотать.

Ее корчит от смеха! Ее прошибают слезы!

— Как... — пытается она выговорить, сгибаясь пополам, — нет, как... как ты находишь эту штучку в темноте... когда хочешь облегчиться?!

В моих глазах полощется красная пелена. Голос похож на рёв раненого животного. Я лют и страшен.

— Ты смеешься надо мной! Я убивал и за меньшее!..

Она едва не валится наземь:

— Прежде чем убить, попытайся изнасиловать!

— Иногда я поступаю наоборот!..

Путаясь в ремнях, пру на нее. Убить эту сучку. Разо рвать пополам. Растоптать, размазать...

Давясь смехом, Аталнурмайя швыряет мне в лицо пригоршню мельчайшего праха и произносит короткое заклинание. Что-то там вроде «айюнафилхорайя... ахоа ноба... иномлантауна...»

И я, не довершив шага, обращаюсь в дерево.

Магия. Ненавижу магию.

Кажется, у  меня даже листья появились, а корни я прямо-таки ощущаю собственными пятками. И где-то на  верхних ветках свила гнездо какая-то блядская птица...

— Так ты намного лучше, — говорит Небесница с удо влетворением. — Даже твое достоинство, кажется, увеличилось в размерах и стало пригодно к употреблению. Уж  никак не тот прыщик, что был раньше.

Она снова хихикает.

— Эй, Скользец, ты еще тут? Или  Когбосхектар тебя  окончательно задушил?

— Я никуда не исчезал, Небесница. Всё ждал, чем же  ты огорошишь этого простодырого скота.

— Вот и дождался.

— Только не надейся, что твоя детская магия сгодится  против меня. Хочешь, я  отпущу зверя на волю?

— Уж лучше сделай ему шишку побольше.

— Ты все еще намерена ублажить свою странную прихоть?

— Я решила, что стану матерью демона. И стану ей, даже если мне придется трахаться с деревом вроде этого. Даже если мне придется перетрахать все деревья в округе!

— У матерей демонов незавидная судьба. Обычно они  умирают еще при родах.

— Откуда ты знаешь?

— Я видел это не раз.

— Добавь еще, как ты любишь: и не двадцать... Твоя мать тоже умерла?

— Я не был рожден матерью. И не забудь: я не демон.

— Ах да, помню, ты Элмизгирдуан Угольно-Черный из  расы угольно-черных элмизгирдуанов.

— То, что ты делаешь, лишено всякого смысла. Лишено по двум причинам. Причина первая: что бы ты себе ни воображала, я не демон. Причина вторая: ты всё равно не доберешься до меня, как бы того ни желала. Всякий раз ты совокупляешься не со мной, а с телом, которое я всего лишь выбрал в качестве сосуда Для своей сущности. Или накинул на себя, как та накидка, на которой ты стоишь ногами. Кувшин не может обладать достоинствами вина, что было в него налито. Одежда не будет сильной, умной или пригожей, как тот, кто ее носил.

— Я хочу в этом убедиться.

— Что ж, я предупредил. Поступай как знаешь. Гляди только, чтобы твой ребенок не родился жутким уродом, похожим на всех своих отцов.

— Демон и должен быть уродом!

— У меня больше нет желания с тобой пререкаться. Поспеши совершить свой нелепый обряд, а после дозволь несчастному глупому Когбосхектару исполнить его предназначение до конца.

— Послушай, Скользец... Пока я насилую этого дуралея, можешь развлекать меня своими сказками. Ты ведь должен знать много интересного.

Меня никогда не просили ни о чем похожем. Я мог только мечтать о том, чтобы передать кому-то малую толику бремени своих воспоминаний. Но не предполагал, что стану делать это, будучи заточен в одеревеневшем теле копьеносного сотника-изверга, которого употребляет полоумная девчонка королевских кровей.

Но другой случай мне вряд ли представится.

Может быть, делясь своей памятью, наконец я научусь забывать...

— Вот, послушай, — начинаю я. — Давным-давно, в одном из прежних миров, кажется — даже в самом первом, жил король, которого звали Гумаукт. Мы же назовем его Гумаукт Третий, поскольку отец его был Гумаукт, и дед его тоже был Гумаукт. На самом-то деле королем его никто не величал, потому что он был не человек, и вообще не сходен был ни с чем, что вы, люди, можете себе вообразить, а властный титул его звучал как «Глаз Вихря». И у него была дочь, которую звали, естественно, Гумаукта. Дочь была совсем юная, а окружали ее большие, грубые и громогласные существа, которым некогда было с ней возиться. Даже отцу не было до нее дела. Целыми днями... хотя и дней-то в ту пору, можно сказать, и не было... крошка Гумаукта была предоставлена самой себе. И был при дворе... если это  можно было считать двором... некто, кого вы, люди, наверняка называли бы колдуном. В том мире все по вашим меркам были могущественными колдунами, но этого за его безмерную магическую силу почитал даже король Гумаукт Третий. Имя колдуну было Гумаульф... ты можешь заметить: никакого разнообразия, но это не так. Самые созвучные для твоего слуха имена на языке того мира казались совершенно различными. Оттого-то я и вынужден самым нелепым образом нумеровать Гумауктов, чтобы хоть как-то разбирать их, а тогда все короли были Гумауктами, но у каждого было свое имя. Однако же речь не о том, а об игрушке, которую сострадательный колдун подарил принцессе Гумаукте, чтобы немного скрасить ее досуг...

Она почти не слышит меня. Трудится, старается изо всех сил, но дерево есть дерево, даже если обработано в форме человеческого члена.

Осторожно, чтобы не спугнуть, начинаю ей помогать. Увлеченная своим занятием, Аталнурмайя даже не замечает, что дерево ожило, что мои руки сомкнулись на ее бедрах, что мое тело с пылом и охотой отзывается на всякое ее движение...

Наконец, она получает то, что хотела.

— Как  тебе это удалось, Скользец? — шепчет она. — Как ты заткнул своей булавкой мою пещеру?

— Не льсти себе,  Небесница. То, что ты называешь пещерой, всего лишь мышиная норка. И вспомни: шершень мал, но больно жалит...

— Это все еще ты, Скользец?

— Разумеется, я. И всегда был я. Когбосхектар до сих пор оглушен твоим заклинанием и  в  дело не годится. Забудь про него. Забудь навсегда. Больше ты его не увидишь.

Она подбирает накидку и неверными движениями, словно пьяная, закутывается в нее.

— Делай то, что должен, демон. Ступай своей дорогой. Я разыщу тебя в любом обличье.

На пороге я задерживаюсь. Мне снова приходит в голову навязчивая мысль, что Аталнурмайя должна кое-что знать об исчезновении своего отца. Уж слишком она спокойна и занята собой в то время, как ей полагалось бы убиваться, заламывать руки и обливаться слезами отчаяния.

Но ведь это легко проверить. Еще одно Измещение — чтобы рассеять все подозрения.

А если она ничего не знает? Если она и вправду такова, как есть, и нет резона требовать от нее того, на что она не способна? Любила ли она своего отца настолько, чтобы страдать из-за его пропажи?..

Словно ощутив мои колебания, она обращает ко мне свое лицо, слабо освещенное призрачным огнем светильника. Спокойное лицо, спокойные глаза, не выражающие ничего, кроме уверенности в своей правоте. Холод ночного металла...

Я затворяю за собой дверь каморки, так ничего и не решив для себя.

Что ж, каждому — своя дорога. По сумрачным лабиринтам королевского дворца я влачу на себе оцепенелое тело Когбосхектара Без Прозвища к тайнику с личным знаком нанимателя. Быть может, этот знак подскажет мне, где искать новое тело...

Струя бледного пламени в лицо.

Опять магия. Да не обыденная, какую использует самый распоследний раб, чтобы развести огонь и поджарить на вертеле кролика, а боевая, и хорошо заточенная. Ненавижу все эти колдовские штучки! Перевешал бы всех колдунов, да не за шею и даже не за ноги, а за то, что оборвется у них  прежде всего!..

Отшатнувшись, получаю тяжелым по затылку. Ну, меня такими гостинцами не проймешь, и не такие плюхи хватывал, и окованными дубинами, и двухсаженным копьем, и верблюжьим копытом. Покачнувшись, тяну кинжал из  ножен.  Сейчас начну резать насмерть всех подряд, и только последнего не дорежу, сберегу для дознания, и потому резать буду медленно и ремнями...

В голове взбухает и лопается пузырь синей воды. Это не удар — ударом меня не вырубишь. Это снова магия. Странно было бы ждать,  что, применивши магию единожды, не применят дважды.

Кажется, глаза закрываются на короткое мгновение, и сразу же открываются. Но я уже не в дворцовом коридоре, а в какой-то гнилой темнице. Быть может, даже и в Узунтоймалсе. Сижу вбитый в узкое, не про мою задницу, дубовое кресло, прикрученный к нему по рукам и ногам. А в голове все еще плещется и бликует проклятая синяя водица.

— Кляп уберите, — командует Лиалкенкиг по прозвищу Плешивец.

Плешь у него действительно всем плешам плешь: будто кто взял и шмякнул ему на череп морского моллюскаосьминога, а когда тот присосался как следует, отодрал его вместе с волосней. Известное дело, с магией шутки плохи, магия колдуна метит...

Едва только уста мои обретают способность производить звуки, как тотчас же производят, и в изобилии.

— Что же ты, сучье стерво, творишь?! — ору я, с трудом втыкая  человеческие слова в густую солдатскую ругань. — Сын шакала, отец шакала и любовник шакала! Дерьмо носорога, обожравшегося дристогонных колючек и охлебавшегося  болотной жижи! И не простой болотной жижи, а самого мерзкого болотного цвета и запаха, какой только бывает, если не тревожить болото триста лет кряду! А если и потревожить, то лишь затем, чтобы выпорожнить туда зараз триста золотарных обозов, которым не нашлось места в Охифурхе по причине невыносимого духа, ибо они были вывезены из солдатских нужников после того, как все мечники королевства обхавались кислого козьего молока и прославились одновременно! И самому нагадить сверху! Плод греха пьяной гиены и полусотни дикобразов, нанюхавшихся горелой травы крраднчупффн! И, коли уж на то пошло, водивших хороводы при полной луне и состязавшихся в меткости кидания игл в голый зад богохульника! Последний в помете выкормыш двенадцатисосчатой свиньи, которая блудила со всеми дикими кабанами Руйталирии! И не просто блудила, а блудила с наслаждением и задарма! Нерадивый подмастерье бездарного говночерпия при выгребных ямах Охифурха, изгнанного с должности за любовь к дерьму! Приживала при самой старой из потаскух Веселого квартала, неспособный к мужским делам из-за тридцати лет беспрерывного членодоения! Внук потаскухи, сын потаскухи и отец потаскухи! И, коли уж на то пошло, дед потаскухи! Пожиратель жареной козлятины и поглощатель кислого молока! И кислой сметаны! И кислой сыворотки! И всего кислого, что может быть произведено козой и скиснуть! И не простой козой, а самой блохастой козой из всех блохастых коз королевства и сопредельных земель! И не просто скиснуть, а свернуться и завонять! Вор, укравший саван собственного отца, лежанку собственной матери и погремушку собственной дочери! А затем всё это продавший за полцены! А вырученные гроши  проблудивший в самом гнусном и затхлом из всех блудилищ, по сравнению с которым распоследняя дыра Веселого квартала покажется чертогами Хумтавы! Клятвопреступник, выпертый из клана клятвопреступников за страсть к лжесвидетельствам! Дерьмо, прозванное дерьмом за вид дерьма, цвет дерьма и запах дерьма! И, коли уж на то пошло, за вкус дерьма! И, коли уж не скупиться на слова, за вкус дерьма носорога, обожравшегося дристогонных колючек и охлебавшегося болотной жижи!.. На кого же ты руку поднял?! Думаешь, спеленал меня, так я вовек не распеленаюсь?

— Думаю, что нет, — усмехается Плешивец. — Да ты не волнуйся, Без Прозвища, не сокрушайся так сильно. Не для того мы тебя увязали, чтобы твое нытье выслушивать. Ты нам лучше вот что расскажи: куда дел Змееглавца, а главное — зачем от него решил избавиться. Если не набрешешь или со слов твоих обнаружится, что Змееглавец наш любезный пребывает где-то в добром здравии, распутаем тебя без промедления, напоим до усрачки... Девок не позовем, потому как не сильно-то ты их привечаешь...  а содеявшееся между нами недоразумение предадим забвению.

— Ни к чему мне брехать! — рычу я. — Пускай тебе шакалы брешут! Змееглавец же, как мне доподлинно ведомо, лежит мертвым трупом на обочине дороги, что ведет от Алтарного поля к городским воротам. О чем я скорблю вместе с вами, не меньше вашего, а то и больше.

— Лежит...  мертвым трупом... — повторяет за мной Плешивец,  словно  пережевывает эту новую для него мысль. — Не дышит, стало быть, и не разговаривает... И что же такое могло произойти с другом нашим Агнирсатьюкхергом, что он в одночасье из здорового, полного сил мужика вдруг обратился в мешок дерьма?

— Удар его хватил! Стукнуло в затылок... как ты меня. Только я привычный, мне не впервой, а он похлипше оказался.

— А позволь узнать: уж не ты ли его в затылок приголубил?

— Зачем мне так с ним поступать, Плешивец? Зачем? Какой в том резон?! Я точно так же в этом деле, как и он, и ты!..

— В каком таком деле, Без Прозвища?

Похоже на то, что Когбосхектар по простоте душевной ляпнул лишнего. Даже не лишнего, а того, что ни пр каких обстоятельствах ляпнуть не мог. Поскольку вс кто хоть что-то знает об исчезновении Свирепца, до сег момента пребывали в твердой уверенности, что если у кто здесь и остался ни при чем, так это ражий прост га Без Прозвища. Шутки у тебя, Элмизгирдуан, довольн глупые и рискованные.

— Ну как же... сам знаешь... был король, и нет., мы ж вместе под дверями спальни в карауле стояли...

— Ну, стояли, и что дальше? Дело-то какое?

— Да вот это дело, что стояли, оно и есть... Вот что, Плешивец,  —  голос Когбосхектара внезапно обретает прежнюю твердость. — Ничего я  тебе внятного не скажу, хоть ты меня тут на ремни изрежь. Если, конечно, я наперед не выпутаюсь и сам всех твоих прихвостков не испластаю. И вот что еще. Коли уж так близка твоему сердцу участь Агнирсатьюкхерга, спрашивать тебе надлежит не меня, смирно топтавшегося на обочине Алтарного поля, а Свиафсартона Страхостарца, что на это поле ходил вместе со Змееглавцем и, как видно, там же его и оставил. Если, конечно, довольно в тебе храбрости обращаться к Свиафсартону с вопросами... Или допытай обо всем принцессу Аталнурмайю Небесницу. Уж она-то точно знает. Да только не забывай, что она как была, так по сю пору принцессой и остается. И не ровен час, воротится во дворец добрый наш правитель Итигальтугеанер Свирепец, и ведь никто не изведает, насколько сильно ему понравится то, что его любимую дочурку о чем-то спрашивал паршивый мечник...

Плешивец выслушивает мою непривычно долгую речь, согласно кивая в такт словам.

— Складно трещишь, Без Прозвища, — говорит он наконец. — Так и хочется с тобой согласиться. Тем более что из твоих слов как раз и получается, что спрашивать мне больше некого, кроме тебя. Что я и буду делать со всем моим прилежанием всю ночь напролет, пока ты не пропоешь мне, как птичка-ворона, все, что помнишь, от самого рождения до последних твоих минут в этом погребке.

...Долго же придется ему ждать, пока я, Элмизгирдуан по прозвищу Скользец, на самом деле ВСПОМНЮ ВСЕ!..

— Добрый ты, Плешивец, — между тем отвечаю я. — Слеза прошибает. Пострадаешь ты когда-нибудь через свою доброту. А не опасаешься, что между десятой и двадцатой флягами исканкеданского хватятся копейщики своего сотника и приправятся искать такие, как есть — пьяные да злые? И в первую голову спросят с тебя, старинного моего друга и доброжелателя?

— Да откуда же им знать, твоим копейщикам, что ты, Без Прозвища, вместо того, чтобы в казарме хлебать с ними перекисшее бухло, шляешься впотьмах по королевскому дворцу и вынюхиваешь, где и что плохо лежит? Им, небось, и в головы их пьяные да злые такого не придет. Хотя бы потому, что никогда ты раньше так не поступал и даже не намеревался.

Мне совершенно понятно, что терпение у Плешивца, как бы он ни изгалялся, уже на исходе, а запасы логики и здравого смысла у Когбосхектара иссякли намного раньше, и сейчас он беззастенчиво черпает из моих закромов.  Ничто не препятствует мне оставить это большое неуклюжее мохнатое тело и переместиться в новое. Тем более что ночь не может длиться вечно, до восхода солнца я должен предъявить Свиафсартону правителя, а подозрение, что Лиалкенкиг Плешивец хорошо осведомлен о случившемся, усиливается во мне с каждой минутой.

Как на беду, в дверь деликатно скребутся, и Плешивец, что-то гаркнув на акувахском наречии, с сожалением прерывает допрос и уходит. Чего-то он ждал и, по всей видимости, дождался, что оторвался от излюбленного занятия, которое обычно предпочитал и выпивке, и бабам, и сну, и еде. Я остаюсь в компании четверых мечников, и при свете дня-то не самых умных воинов, а сейчас, за полночь, полусонных и потому отупевших сверх всякой меры.

— Что вылупились, сволочи? —  спрашиваю я ласково. — Денег, поди, хотите?

— А есть? — равнодушно любопытствует один из них, судя по плоской смуглой роже — натуральный акувах.

— А то как же!

— Хорошо, что сказал. После заберем.

На этом вялая попытка откупиться обрывается. Акувахи, эти дикари, туго соображают. Есть крайнее суждение, что не соображают вовсе. Это не так. Просто обычному человеку недоступна их система ценностей. Оружие они любят больше денег. Если ты не владеешь мечом, значит, не существуешь вовсе, и сквозь тебя можно пройти, как сквозь пустоту. Или, на худой случай, прорубиться, как сквозь кустарник. Отсюда следствие: лучших мечников, чем акувахи, не сыскать.

Но у меня нет времени размышлять над этой их особенностью. Мне нужно найти и осмотреть личный знак нанимателя. Или понаблюдать, что вокруг него происходит. И еще мне хотелось бы обсудить некоторые свои догадки с Лиалкенкигом Плешивцем, но только в другой обстановке — когда он будет в моей власти, а не я в его.

Измещение.

Когбосхектар  по прозвищу Без Прозвища обвисает в кресле, удерживаемый одними лишь путами — большой мешок без костей, которому из озорства придали вид человеческого тела.

—  Эй, — знаменщик Хьеперрак встряхивает его за плечо _ Заснул, что ли?

Я знаю, как его зовут, знаю, чем он живет и чем дышит. И про всех всё знаю... Наблюдаю за его замешательством, старательно подыгрывая. Что это стало с сотником Когбосхектаром? Может, прикинулся? Только что сидел, вращал буркалами. Грозился всех порешить. И вдруг затих. Что-то неладно. Не нравится мне. Скорее бы здесь закончить, и  в казарму.  Пожрать, кислой  верблюжовки выпить, чтобы в животе боги в свои дудки веселее дунули. И в шкуры завернуться до побудки. Свирепца не стало — и порядка не стало. Где такое было видано, чтобы мечник вязал копейщика, будто разбойника, да волок на дознание в Узунтоймалсу?! 'Скорее бы утро. А там, глядишь, и Свирепец объявится...

Измещение.

— Ты зачем упал, Шушфар?! — вскрикивает Хьеперрак.

Выдергивает из ножен меч и озирается по сторонам...

Туго соображают, говорите?

— Ты видел, Яришвил? — спрашивает меня Хьеперрак шепотом.

— Что, что видел?!

— Мелькнуло... от сотника к Шушфару... какая-то тень.

Глупости, не мог он меня видеть. И все же...

— А где она теперь, эта тень?

— Не знаю, не знаю... — Хьеперрак с подозрением вглядывается в мое лицо.

Нет, это и впрямь что-то новое.

— Что вылупился?! — ору я на знаменщика. — Мерещится всякая дрянь! Обкурился дурью, вот и представляешь всякое...

— Мерещится, — бормочет Хьеперрак. — А зачем сотник копыта откинул? А зачем Шушфар упал и лежит, как бурдюк с верблюжовкой?

Я тоже видел, — вступает в разговор третий мечник, которого зовут Цриакамал.

Все это время он жался к стене. Что он там мог видеть из своего угла?

Проклятие, я  же всё время торчу на самом свету! И хотя никто ничего видеть не должен — в тень, скорее да поглубже!..

— Занять оборону, — командует знаменщик. — Глядеть по сторонам. Эта тварь всё еще здесь.

Конечно, здесь, куда же мне деться. Обнажаю меч и прилежно, давя на корню веселье, всем своим естеством изображаю тревогу.

— Мерещится, говоришь? — недобрым голосом спрашивает Хьеперрак и как бы невзначай придвигается поближе.

Нет, его мы оставим на закуску. А мне что-то захотелось поразвлечься.

Измещение.

Лицо Яришвила делается похожим на глиняную маску. Ноги его подгибаются, и он где стоял, там и оседает, звонко стукнувшись напоследок лбом о каменный пол.

А ведь я и вправду видел, как некая смутная тень выскользнула из-за  спины сотника Без Прозвища, на миг пригасила собой огонь факелов и растаяла за Шушфаром. Или все было не так?

Конечно, не так, болван.

Не из-за спины, а из самого сотника. И не за Шушфаром, а в самого Шушфара.

Вот теперь умница.

Но и знаменщик Хьеперрак тоже не дурак.

— Я догадался, — говорит он, переступая через груду одрябшей плоти и разъятых костей, еще мгновение назад полагавшую  себя Яришвилом. — Все понял. Ты прикончил Агнирсатьюкхерга на Алтарном поле. Потом убил сотника Когбосхектара. Потом  Шушфара и Яришвила. Скачешь от одного к другому, убивая всех.

— Опомнись, Хьеперрак, — говорю я, успокаивающе выставляя перед собой руку без меча. — Как такое возможно? И кто на такое способен?

— Врагодух. Тварь из тьмы, которую старый колдун привел за собой с Алтарного поля...

— Подожди, Хьеперрак. Успокойся. Какой врагодух? Какая тварь? Зачем? Что ты задумал? Убить меня? Меня, твоего старого боевого товарища?!

— Как же я могу убить врагодуха? — усмехается он. — Убить тебя? Ведь ты не позволишь, да?

С этими словами он подносит лезвие меча к своему горлу. Очень острое лезвие. Любовно наточенное этим утром и ни обо что еще не затупившееся.

— Давай, врагодух, — говорит он приглашающе. — Прыгай в меня. Там я тебя и похороню. Я успею. Как ты поступишь тогда?

Молодчина. Умный, отважный и очень рисковый. Будет бесчестно играть с таким в прятки.

— Это непростой вопрос, Хьеперрак, — отвечаю я раздумчиво. —  Даже философский. И, по правде сказать, я не знаю на него точного ответа. У меня еще не было случая застрять в мертвом теле до исполнения Веления. Разумеется, я не умру. Быть может, усну — как всегда со мной бывает в конце Воплощения.

— Веление, Воплощение... Пустые слова.  Просто замолчи и испытай себя. И меня заодно испытай.

— Разве ты не боишься смерти?

— Все равно я уже умер. Как все эти люди. Как Агнирсатьюкхерг. Кто с тобой встретится, тот обречен. Ведь так? Но я хочу взять с тебя плату за свою смерть.

Он прав, этот  дикарь. Этот умный, проницательный, бесстрашный дикарь. Конечно, он умрет. Однако его азарт невольно передается и мне. Ох, уж эта кипучая акувахская кровь, эти оковы тела...

— Так что же — успеешь?

— Успею.

— Верно?

— Верно.

— Гляди, не подведи меня.

— Ну, что? Давай!

— Давай!..

А вдруг он успеет?!

Измещение.

Он успел, а я нет.

Вернее, я успел, а он нет.

Вернее... В общем, Скользец стал Хьеперраком. И успел.

Только порезался чуть-чуть.

Убираю  меч от горла в ножны. Перешагиваю через тело Цриакамала. Отпираю дверь своим ключом и покидаю подземную темницу, ныне моими стараниями обратившуюся в склеп.

Хьеперрак, чье тело я примерил, еще не угомонился.; Его боевой  дух, равно как и сметливость, вызывает уважение. Знаменщик всё еще прикидывает, как бы можно было со мной справиться. Например, попробовать боевую магию. Вырубить, как Когбосхектара. А после зарезать. Два довода против. Довод первый: неизвестно, подействует ли. Против копьеносных сотников магия хороша, а вот как против врагодухов? Есть подозрение, что никак. Но ведь Когбосхектар все же угодил в кресло, вместе с врагодухом! Не нужно было только приводить его в чувство. Снести башку, и весь разговор... Довод второй: даже если и пробовать... я, то бишь Хьеперрак, в боевой магии, к стыду своему, не силен. Нельзя сказать, что полный сосунок, но с тем же Лиалкенкигом нечего и равнять. Уж он-то горазд на все эти «пламенные мечи» и «водяные кулаки»...

Забавно, но Хьеперрак действительно меня видел. Да ведь не только видел, а и всё правильно понял. Дикари... туго соображают... ну-ну.

И знать теперь я буду лишь то, что успею вспомнить, будучи Хьеперраком и нося его тело.

Поэтому меня немного  беспокоит, словно заноза в пятке, слабое подозрение, что по меньшей мере один из мечников, уже необратимо мертвых, кое-что знал. Но в этой кутерьме не успел вспомнить и поделиться этим воспоминанием со мной, прежде чем я избавился от его тела. Или я теперь в каждом вижу соучастника злодеяния?! Увы, ничего уже не исправить и содеянного не воротить. Ладно...

Мой путь лежит по бесконечным, едва освещенным и словно бы нарочно перепутанным винтовым лестницам, наверх — из темниц Узунтоймалсы в коридоры королевского дворца. Ведь именно там Змееглавец припрятал знак своего нанимателя. Создатель, доберусь ли я когданибудь до истины или буду вечно скитаться впотьмах?!

А ведь Лиалкенкиг и впрямь колдун. Это открытие я черпаю из услужливо распахнутых закромов памяти Хьеперрака. Только не храмовый колдун, чье дело ублажать богов, общаться с оракулами и провидеть будущее, а колдун боевой, бывалый, и потому своим искусством попусту не бахвалящийся. Из тех, кто произносит заклинания не на потеху собутыльникам, а исключительно чтобы сразить намеченную жертву. Он-то и завалил косматого громилу Когбосхектара «водяным кулаком». Вместе с врагодухом... Что за хрень этот самый «водяной кулак», можно только гадать. Но,  судя  по всему, хрень весьма ощутимая и действенная. Ладно, с этим мы разберемся отдельно и позже. Что там у нас еще в упомянутых закромах полезного и занимательного? Есть ли что-нибудь по интересующему нас делу?  Увы,  увы... Хьеперрак знает лишь то, что знают все. Что Итигальтугеанер Свирепец заперся в своей спальне, против обыкновения — один, а не с бабами. Может, ожидал, что бабы  придут позднее. Но бабы не пришли, да и сам Свирепец более никем во плоти замечен не был. Какового случая и ведется расследование силами синклита жрецов во главе с дряхлым пердуном Свиафсартоном Страхостарцем. Пердун-то он пердун, а личность опасная. Недаром у него такое прозвище. Хьеперрак, то бишь я, его побаивается, общения избегает и при встрече  норовит обойти дальней стороной. И все акувахи, народец к магии особо восприимчивый, обычно поступают так же. Откуда в акувахах такая обостренная чувствительность? А бес ее знает. Всегда так было. Как у кошек. Недаром говорят, что  предками акувахов были обезьяна и леопард. Уж как там эти двое поладили, предания не уточняют, но потомки получились неординарные.  Ловкость обезьяны, сила леопарда. От него же тонкое чутье на проявления темных сил. А от обезьяны... что еще от нее может быть?., наверное, красота.

Сами собой возникают два вопроса.

Вопрос первый: искушен ли был сам король Итигальтугеанер в какой-нибудь магии? Хьеперрак не знает, но справедливо полагает, что наверняка. Разумеется, в бытовом ее применении... ну, там, огонь зажечь, что-нибудь с места на место передвинуть. Насчет боевой магии Хьеперрак утверждать не берется, поскольку своими глазами не видел и рядом с королем в сражениях обретаться не сподобился. Да и не королевское это дело на ратном поле колдовать. На то у него боевые колдуны имеются, хотя бы тот же Лиалкенкиг Плешивец. Так что искусством «междусферного пронизывания»... а это еще что за хрень? а вот как раз самая нужная для мгновенного перемещения куда подальше хрень... Свирепец определенно не владел и потому сам, по своей воле, никуда из спальни перенестись не мог.

Вопрос второй: а точно ли к нему не приходили бабы? Или кто-то вообще, «некое третье лицо или же группа лиц»... и все, как на подбор, владеющие «междусферным пронизыванием»?  Под пристрастным оком синклита жрецов, а также богов Мриосианза и Ийдебгеттаура, трое раздолбаев ответили отрицательно. И они явно не лгали, поскольку лгать в таком окружении равноценно самоубийству. .. А чего им было лгать?! Ведь как был построен стержневой вопрос? «Замечено ли  было входящим... некое третье лицо или же группа лиц...» Трое раздолбаев честно и прямо ответили: не замечено. И слова и ощущения друг друга тотчас же подтвердили.

Что это может означать?

А вот что.

Что если в спальню короля кто-то чужой и вперся, то никем из троицы замечен не был. Как мне уже известно, Когбосхектар не ведал о готовящемся злодеянии ни сном ни духом. Агнирсатьюкхерг, напротив, был в дерьме по уши и даже прельщен предстоящими материальными благами и продвижением при дворе нового короля. Лиалкенкиг же, единственный среди троих наторелый боевой колдун, тоже был в деле, и вдобавок имел реальную возможность в нужный момент отвести глаза — и себе, и сотоварищам, чтобы обеспечить на неизбежном допросе состояние спасительной неосведомленности.

Что член синклита, ответственный за построение вопросов, потрудился задавать их так, чтобы вопрошаемые имели возможность покрыть собственную ложь своими правдивыми ответами.

И наконец, ничего это не означает, потому что может оказаться лишь стечением обстоятельств. Не скрою — стечением весьма подозрительным, но не более того. А на деле же к королю и вправду никакое постороннее лицо не заходило, ни третье, ни четвертое. И что там стряслось за закрытыми дверями, остается положительно неясным. Даже мне, со всеми моими способностями, которые невежественному уму покажутся сверхъестественными, но в реальности никак не выходят за рамки раз и навсегда установленных Создателем правил бытия.

И поскольку волей обстоятельств с Агнирсатьюкхерга и Когбосхектара взятки, по понятным причинам, гладки, ответить на возникающие один за другим вопросы может один только человек. Лиалкенкиг Плешивец,  старший мечник и колдун, последний из троих караульных.

...Всего более сейчас я предпочел бы оказаться в другом месте. Не тащиться по полутемному дворцу навстречу неясной цели в поисках разгадки глупого и  нелепого исчезновения. А выйти на воздух, на площадь, под высокое чистое небо. Лучше всего — при свете солнца, когда город полон шума, голосов и запахов. Осмотреться, впитать новые впечатления, привыкнуть к новым краскам, новым лицам. Это самое ценное и самое радостное, что бывает в Воплощении, а все остальное — суета и труха. Я бы даже не возражал, чтобы небо затянуто было серыми тучами, и моросил дождь. Или вот еще забавная штука —  снег. Однажды я видел снег... эти холодные, резные, едва различимые глазом игрушки. Они ложились мне на ладонь, хрустели у меня под ногами, и я с трудом вспомнил, что в мире бывает не только зябко, а и холодно. «Зима, — сказали мне тогда, — мягкая нынче выдалась зима, теплая...»

...Когда же это было, в каком из миров?.. Он, как и всякий тиран... так и обозначим его — Тиран... думал, что всесилен. Ему подчинялись бесчисленные войска, у него под рукой всегда были угодливые палачи. Так вышло, что все соперники Тирана в борьбе за трон слишком заняты были самоистреблением,  чтобы  обращать внимание на это ничтожество, а когда обратили — было уже поздно. Он стал силен, а они слабы. И Тиран спокойно добил тех, кто еще способен был ему грозить. Его правление было до безумия жестоко. Инакомыслие искоренялось до десятого колена. Ученость объявлена была пороком. Четверть населения обвинена была в преступлениях, которых не совершала, и отправлена возводить дороги и города в местах, где не выживали даже дикие звери. Остальные коротали свой век в постоянном страхе за жизнь свою и близких... Тиран полагал, что обрел безраздельную власть над своим народом, потому что никто не отваживался возражать ему, даже когда он нес околесицу. Он окружил себя льстецами и пустословами. Он был счастлив — если счастливы бывают гиены... Но случилась война, война необычайно жестокая и опустошительная, к которой Тиран оказался не готов, потому что не ждал удара. Был договор с сопредельным властителем о вечной дружбе и любви. Договор был расчетливо и хладнокровно попран... Теперь Тирану противостоял сильный и безжалостный противник, вдобавок ко всему — много лучше обученный и оснащенный. Железные звери пёрли напролом по хлебным полям, оставляя за собой бесплодные пепелища. Железные птицы обрушивали с небес ядовитый огонь на его твердыни и крепости. Полководцы его трусливо бежали, а войска рассеялись, потому что не желали защищать Тирана. Тиран был один  в своей цитадели, к стенам которой неотвратимо подкатывал вал наступления. Он знал, что вероломный сосед не уступает ему в самодурстве и жестокосердии, а значит, его голого посадят в клетку и будут возить по ярмаркам, как животное, на потеху победителю и в устрашение побежденным. И смерть покажется ему недоступным счастьем, желанным избавлением от позора и мук. Тиран был готов покончить с собой, но ему, как всякому тирану, никогда не пересекавшему охраняемые пределы дворца, чтобы возглавить атаку собственных войск, не хватало подлинного мужества. Он выл и метался по опустелым покоям, как загнанный зверь. Он молился богам, которых ниспроверг, и обещал им неслыханные жертвы... И тогда к Тирану пришли мудрецы, последние из тех, кого он не успел истребить.  Что их привело? Он был им ненавистен и страшен, но врага они ненавидели и страшились еще сильнее. И они принесли ему план избавления. Скрижали... как у Свиафсартона. Тиран не поверил. В том мире было не принято верить в магию; да ее почти и не осталось. Но выбирать не приходилось. Холодной беззвездной ночью, в кружении снежинок, на главной площади города-крепости, на возвышении, где всегда казнили мятежников и предателей, при скачущем свете зарева — на окраинах добивали последних защитников Тирана — был исполнен древний ритуал, и состоялось Воплощение. Тиран стоял на коленях на заметенных снегом камнях, с непокрытой головой, жалкий, сопливый, и хотел одного: жить и властвовать. Ему, в общем-то, было безразлично, победит он в той войне или нет, и что станет с его войском, и как будет выживать его народ... Но сама формула Веления подразумевала: да, он победит. Что ж, я мог бы в одночасье истребить всё вражеское воинство, наслав какой-нибудь мор или стихию, — вот тебе и победа. Но кем же тогда станет властвовать этот больной урод? Мертвецами? Каким-нибудь другим народом? Этот-то его уже не примет ни под каким соусом, а сразу возьмет в ножи... И мне пришлось пойти на такие меры, на какие я до того отваживался лишь изредка и всякий раз был повергнут в ужас их последствиями. Я обратил время вспять и перекроил историю. Мертвые восстали, реки потекли вспять, Руины поднялись из пепла, и заколосились сожженные хлеба... Я произвел Измещение и занял тело бывшего с ратника и учителя Тирана, которого тот в зачеркнутом прошлом лично расстрелял на одном из сборищ, обвинив в сговоре. Сам факт моего присутствия в жизни Тирана должен был стать порукой его благополучия. Я рассчитывал быть с ним рядом и направлять его действия в разумное русло. Сделать так, чтобы его правление стало и тинным благодеянием для народа. Тогда ни к чему буд ни мор, ни стихия в сопредельных державах. Его страна и без того возвысится над другими настолько, что никто не рискнет посягнуть на ее рубежи... Вскорости явлено было наглядное свидетельство того, что никакой я не демон, а простодушный мечтатель. Этот живодер обвел меня вокруг пальца. Он прикинулся искренним и понятливым учеником, внимал моему слову, первым приветствовал и последним провожал. А потом отравил своег учителя. Но не предал огню, не похоронил в земле — иначе Веление было бы формально исполнено, а его власти положен  немедленный предел. Тиран замуровал  меня в мертвом  теле... Его придворные мудрецы остановит ли тление, выпотрошили труп и пропитали растворами» в которых тот мог бы храниться неограниченно долга Во всяком случае, пока Тиран не умрет. Я знал: он рассчитывал на вечную жизнь, но еще тогда, на заснеженной площади, я развеял его мечты. Либо победа и смерть в установленный срок, либо вечная жизнь... в клетке. Теперь он поквитался  за разбитые надежды. Я застрял между жизнью и смертью в высохшем мертвеце, которого Тиран  заточил в каменном склепе у стен собственной цитадели. Он мог видеть меня, когда захочет. Он приходил и беседовал со мной, зная, что я не отвечу. В дни больших торжеств он поднимался на мой вынужденный приют и произносил оттуда свои дикие речи, испытывая болезненное удовлетворение от самой мысли, кого же он попирает своими грязными сапогами... Направляемое древним Уговором, Веление воплощалось без меня, помимо моей воли и участия. Тиран не изменился и творил со своим народом прежние безумства. Но все остальное изменилось. Чем страшнее становилось его правление, тем радостнее откликались на это притесняемые. Истребляемый народ был счастлив. А когда сопредельный властитель все же напал, его войска были завалены телами защитников Тирана, умиравших с его именем на устах. Обескровленная, изнасилованная держава славила своего правителя задушенным горлом... Тиран всё же умер. Его тоже выпотрошили и какое-то время хранили рядом со мной, как предмет поклонения. Теперь пришел мой черед с ним беседовать, а его черед — не отвечать. У него никогда не было ответов на мои вопросы... Потом его вышвырнули, а меня...  меня отчего-то не тронули. Мой труп оказался долговечнее. Я продолжал лежать в склепе у стен цитадели, забытый, ненужный, пережиток давней эпохи, наследие неудачно совершенного чуда, и Веление всё длилось и длилось, и никак не могло исполниться окончательно, за каменными стенами текла какая-то нескладная жизнь, и всё в этом мире шло наперекосяк...

Я был бы даже согласен вернуться обратно в ночь, в прохладу, под непроницаемо-темный, посыпанный звездами и слегка подернутый светлой дымкой небосвод. Как угодно, только бы прочь, прочь от давящих стен, от тесноты коридоров, от затхлой духоты золототканых гобеленов, от натыканных где попало мозаичных портретов правителей с одинаково выпученными бельмами и раздутыми щеками. Так нет же, я связан Уговором, я должен, снова кому-то что-то должен, и не обрести мне свободы, пока этот невесть откуда свалившийся на мою голову долг не верну. Найти  короля до восхода солнца! Они здесь еще не знают, что если я не уложусь с выполнением Веления, какое было изъявлено на Алтарном поле, то солнце и вовсе может не взойти...

Между тем я у цели.

Агнирсатьюкхерг был умный, но дурак. Он сообразил, что хранить предметы, способные при неблагоприятном стечении обстоятельств уличить его в измене, нужно подальше от собственного лежбища.  Где для этого лучшее место? Конечно, во дворце.

Но уж никак не в коридоре, куда выходят двери полусотни комнат, в том числе и дверь королевской спальни, и отовсюду тянутся какие-то лестницы!..

Хорошо, будем считать, что у него просто не было времени с умом избавиться от обжигающего руки знака. станем искать в этом какой-то умысел... до поры.

Сдвигаю гобелен, изображающий ратные подвиги Свирепца при взятии мятежной Руйталирии. Запускаю пальцы в узкую щель между камней, где от времени выщербился раствор... Проклятье, пальцы едва касаются чего-то гладкого и холодного, но не достают. У мечника Хьеперрака толстые короткие пальцы, куда короче тех, что были у Змееглавца. Вот незадача! Как же он собирался эту дрянь оттуда забирать? Или не собирался вовсе? Какой же тогда во всем этом смысл?.. Сопя от усилия, прилаживаюсь снова. Ох, уж эти злосчастные оковы тела!.. Так, успокоимся. Хьеперрак, разумеется, простой мечник, но ведь я-то, Скользец, демон или не демон?! Ну да, не демон, знаю, но тоже... не пальцем делан! Зря, что ли, принцесса Небесница так меня домогалась?.. Металлическая вещица приходит в движение и понемногу сама собой движется навстречу моим пальцам... моим коротким неуклюжим пальчикам, которым более подобает сжимать рукоять меча, нежели шариться в стенных щелях. Но сейчас это не живая плоть, это тот же металл, это магнит... Я уже чувствую ее. Вот еще... еще чуть-чуть...

— Что ты тут делаешь, Хьеперрак?!

Капкан не бегает, но зверя догоняет.

Лиалкенкиг Плешивец, в натуральную величину. С ним еще двое мечников, Гамибгай Шмыгоносец и Айнави Рукоблудец, оба не наши, не из акувахов. Смотрят с подозрением, ладони на рукоятях мечей. Неужели успели побывать в Узунтоймалсе и увидеть воочию, что там творится?

— Крыса, — отвечаю коротко и невнятно. — Шуршит.

— И ты решил ее поймать руками? — усмехается Плешивец.

Мне нечего возразить. Но вместо того чтобы мычать и бегать глазами, обрушиваюсь на мечников.

_ Что скалитесь, козлоноги? — рычу я. — Как стоите, уроды?! Вас что, обоих одна дура родила, что раскорячились перед знаменщиком, как шлюхи на базаре?

Мечники  захлопывают пасти и подбираются. На Лиалкенкига же моя пламенная речь впечатления не производит.

— Если ты уже поймал свою крысу, — говорит он язвительно, — то объясни, почему ты решил оставить свой пост в темнице преступника и шляться по дворцу среди ночи?

— Не знал, что Когбосхектар Без Прозвища объявлен преступником, — бормочу я.

Рука моя всё еще под гобеленом. Потому что к пальцам намертво прилип тайный знак и теперь никак не желает отлипать!

— Не твоего ума это дело, —  отвечает Плешивец. — Объявлен, не объявлен... Сказано было: стеречь. Что же ты не стережешь, несносный дикарь?

— Потому что вызвали, — само вырывается из моих уст.

— Вызвали?! — Лиалкенкиг напряженно морщит загорелый лоб. — Кто же?

— Не могу открыть.

— Странные дела творятся во дворце, — произносит Плешивец в пространство. — Непонятные и недобрые. Вот и король наш куда-то сгинул. Лучшие воины мрут как мухи, беспричинно и безвестно. Вызвали, говоришь? Ладно... Свободны! — бросает он через плечо.

Гамибгай и Айнави в полном недоумении удаляются. Надо думать, не слишком далеко. И уж очень всё это смахивает на какую-то недобрую игру.

Плешивец придвигается поближе.

— Сотник сказал что-нибудь? — шепотом спрашивает он.

— О чем?

— Кто, мол, убил Змееглавца, да зачем? Или, к примеру, "ого привел Свиафсартон с Алтарного поля?

— Не сказал ничего.

— Так-таки и ничего? Перед смертью-то?

Значит, всё же успели побывать.

— Меня вызвали, — твержу я упрямо. — Сотник был жив. С ним оставалось трое моих мечников. Ничего дру гого не знаю.

— Я для чего всё это спрашиваю? — рассуждает Лиал кенкиг, словно бы специально ко мне и не обращаясь. — Для того, что ты мне по нраву пришелся с самого начала, как слез со своей горы, сменил овечьи шкуры на латы и взял в руки меч. Нет у меня большого желания обходиться с тобой, как ты того заслуживаешь, и как я обошелся бы со всяким другим на твоем месте. Ведь ты знаешь, я не слишком-то церемонюсь, когда мне хочется что-то у кого-то выведать. А ты явно что-то скрываешь от меня. Напрасно. Я ведь могу всю душу из тебя вынуть, как потроха из требухи...

— Мне незачем таиться, Плешивец.

Он нависает надо мной, словно хищный зверь над добычей.

— Кто там был, Хьеперрак? — спрашивает он негромко. — Кто прикончил Когбосхектара и всех? Или... — Его лицо каменеет. — Он и сейчас здесь?!

Мне вовсе  не хочется выпускать знак,  который с таким трудом удалось  приманить из щели под гобеленом. Но иного выхода просто не остается. Потому что боевой колдун Лиалкенкиг Плешивец вот-вот применит одно из своих разрушительных заклинаний, и неизвестно, что из этого получится. Жаль... Я хотел пообщаться с проницательным Хьеперраком немного дольше. Обычное дело — все и всегда делается впопыхах и через пень-колоду...

Измещение.

— Наза-а-ад!!! — задушенно рычит Лиалкенкиг.

И отбрасывает меня в прежнее тело!

Нихххренннасебе!!!

Кто его научил этому искусству?!

Нуда, боевой колдун. Сноровистый. Упрямый. Поднаторелый в магических сшибках с такими же продувными мерзавцами, как и сам. Никаких дешевых эффектов, никаких фонетических магем, одна телесная магопластика.

Но никто и не думал, что это будет легко.

Измещение.

— Пшел из меня, сволочь!..

Он заворачивает себя в магическую защиту, как в крепостную кладку. Воздвигает бастионы и перебрасывает куртины, огораживается рвом, роет потерны и капониры, заготавливает емкости с неугасимым огнем для изливания на головы штурмовиков. Это становится по-настоящему увлекательным. Крепость выглядит внушительно и производит впечатление трудноприступной. Но у нее должны быть бойницы...

На шум из-за угла с мечами наперевес выскакивают Гамибгай Шмыгоносец и Айнави Рукоблудец. Вас, дурней, здесь только и не хватало.

Измещение.

Лиалкенкиг с самым обалдевшим видом следит из своей цитадели, как Хьеперрак внезапно из полного жизни и энергии агрессора превращается в бездыханную куклу, стекленеет глазами и сползает на пол, царапая скрюченными пальцами стену под гобеленом.

— Где? — вопит он в растерянности. — Где он?!

— Кто «он», Плешивец? — в один голос спрашиваем мы с Гамибгаем.

Измещение.

«Ловко, — успевает напоследок одобрить мой тактический ход Лиалкенкиг. — Не ожидал. Даже обидно...»

Крепость рассыпается, словно сложенная из песка. Гарнизон выбрасывает белый флаг, посотенно складывает оружие и строится на площади, чтобы выслушать слово победителя.

— Что с ним? — вопрошает Гамибгай, устремив белые от ужаса глаза на распластавшегося у его ног приятеля.

— Тихо, — шепчу я зловеще. — Ни слова никому. Стой здесь и жди распоряжений.

— Распоряжений... стоять и ждать... будет исполнено.

Большое дело, когда кто-то может принять за тебя решение.

Я склоняюсь над Хьеперраком и не без усилия отдираю тайный знак от его пальцев. Это небольшой узорчатый диск из красного металла, очень похожего на медь, но все же не из меди, на плоской серебряной цепочке. Мне хочется рассмотреть его получше, но откуда-то тянет сквозняк, отчего огонь от светильников пляшет и мигает. И не стоит этого делать в присутствии полуобморочного Шмыгоносца.

Понизив голос для убедительности, повторяю приказ. Стоять и ждать. Он немного приободряется. Я же сворачиваю за ближайший угол и почти бегом спешу в самое светлое место во всем дворце в ночную пору — на королевскую кухню.

Несмотря на пропажу короля, здесь продолжают старательно готовиться к его завтраку и прочим трапезам. Без большого шума и ненужной суеты. Повсюду бьют султаны горячего пара, растекаются облака пряных запахов, плещутся острые бульоны и скворчат обжариваемые мяса. Останавливаюсь, уступая дорогу процессии. Мимо меня по воздуху проплывают телячья туша, кабаний бок, кабарожий окорок, череда ободранных кроликов, стая ощипанных куропаток, а замыкает кортеж голенастая индейка. Пучки сухого чабера, сухой корицы и сухого аниса. Темно-красные бутоны гвоздики и темно-зеленые — каперсов. Красноватые рыльца шафрана, звездчатые соплодия бадьяна и пахучие фиолетовые листья базилика. Плоские витые стручки ванили и клоунские шапки красного, зеленого и синего перца. Резные листья купыря и золотые имбирные корни. Иссиня-черные маслины и нежно-зеленые оливки. Коричневые зерна мгозантокайской горчицы, песочно-желтые коробочки кардамона и сморщенный, как старушечье лицо, миндальный орех. Молотые корневища турмерика и растертые листья розмарина. Великий кухмастер Сунналбирб Осьмиохватец, в черном шелковом халате и высокой черной шапке, похожей на стопку аккуратно уложенных тарелок, в черных перчатках до локтей, распоряжается вполголоса, будучи совершенно уверен, что его услышат в любом конце этого обширного помещения. Сам он в приготовление блюд не вмешивается, зато все продукты и яства  непременно пробует на вкус, обоняет и осязает. Оттого, наверное, в двери подсобок и самой кухни он способен протискиваться  лишь боком, и то с изрядными трудами. Оттого и прозвище... Он тоже маг, но маг безвредный, к которому можно повернуться спиной без страха схлопотать «водяным кулаком».

— Что ты здесь потерял, злосчастный? — бурлит Сунналбирб, словно котел с супом, завидя мою неуместную в высоких кулинарных сферах персону.

— Не ярись, Осьмиохватец, — отвечаю я с ласкающим душу кухмастера смирением. — Мне всего лишь нужно немного света безлунной ночью.

— Ночи во дворце всегда безлунны, — ворчит он без раздражения. — Надеюсь, ты не затем, чтобы стянуть кусок жареной кабанины со специями?

— Боги покарали бы меня за такое святотатство, — отвечаю я, старательно соблюдая серьезный вид.

— Хорошо, — благосклонно роняет Осьмиохватец. — Будь здесь.

И уплывает в пахучие недра своего царства, словно сказочный зверь-кит в океанские пучины.

Я глотаю слюнки —  эти оковы тела, будь они неладны! —  и при спокойном свете самых ярких светильников подношу металлический диск поближе к глазам. Узор настолько мелкий, что кажется, будто диск просто посечен царапинками. Какие-то пляшущие фигурки, вздыбленные звери, странные цветы... Да ведь это надпись на исканкеданском! Вино они нам шлют, значит... а взамен умыкают нашего короля. Впрочем, это ничего не значит. Так уж устроен мир, что самые поразительные события, а тем более предметы, на деле могут не значить вовсе ничего...  Это магический медальон, или на чародейском жаргоне — магильон. От него исходит неощутимая для простого смертного или даже для заурядного рыночного колдуна магическая эманация. Он вполне мог быть изготовлен в Исканкедане — что там, колдунов разве не хватает? А после кем-то из здешних куплен, выигран или обретен любым иным образом. Заманчиво двинуться по исканкеданскому следу, но не уведет ли он меня в тупик? Времени у меня достаточно, но ведь и не в избытке...

Однако же магильон — не та вещица, с которой расстаются легко. Если верить Лиалкенкигу, некоторые магоемкие заклинания без него попросту невозможны. Магильон был передан Агнирсатьюкхергу определенно с какой-то пока неясной целью. Например, убедить Змееглавца в серьезности намерений. Или обозначить высокую степень доверительности отношений между заказчиком и исполнителем. Или...

О, люди, кто же породил вас на свет? Наверное, крокодилы. Отчего вы решили употребить мою силу и мои знания столь неразумным образом?! Отчего вы решили колоть орехи при  помощи горного камнепада? Ведь он неминуемо погребет и вас вместе с вашими нелепыми орехами. Не проще ли было напрячь свои скудные мозги и докопаться до истины обычными способами — ходом умозаключений, рядовым дознанием... да теми же пытками?

«Да уж пробовали, — подает голос безмолвствовавший до этой минуты Лиалкенкиг Плешивец. — Ведь три дня, как король наш Свирепец сгинул бесследно.  Вот все дни и дознавались. Мы трое очень этого опасались. Думали, что начнут железом жечь, члены выкручивать, а то и чего похуже... в душу лезть да наизнанку выворачивать. Ожоги могут зажить, руки-ноги можно на место вправить, а душа — материя тонкая, лопнет — никакой дратвой не сошьешь. Однако же обошлось. Когбосхектар, глупая скотина, вздохнул с облегчением да и забыл. Что там думал Агнирсатьюкхерг — никому не ведомо, небось, прикидывал, во сколько комнат ему обломится дворец в Хумтаве...  А я немало благодушию синклита дивился. И уж после, задним числом, подумал, что кому-то из жрецов вовсе не улыбалось, чтобы один из нас троих заговорил. Не Когбосхектар — этот вовсе ничего не ведал, и мог подолгу растыкать только о своей  детородной мощи. Что он тебе наплел там о своем прозвище? Мол, такое, что вслух не произнести? Ага, щас... Не я — я знал лишь, что мне надлежит в нужный момент отвести глаза караулу, и самому смотреть в другую сторону и думать о постороннем. За что мне было обещано... да ты уже, верно, знаешь, что мне было обещано. Кому-то из синклита хотелось, чтобы не проговорился Агнирсатьюкхерг. Чтобы ни единым словом не обмолвился о магильоне. Ибо магильон — торная дорога к его прежнему хозяину. Любой архимаг прочтет его имя, как если бы оно было намалевано там пурпурной краской. И как бы даже этот хозяин не заседал в синклите... Поэтому с нами обошлись столь ошеломляюще мягко. А железом жгли и члены из суставов выкручивали другим, мимохожим, которые ни о чем и знать не знали, и так и остались в неведении до самой смерти. Висят теперь вниз башками вдоль западной стены, как фальшивые амулеты в лавке рыночного чернокнижника... Тут-то Свиафсартон и решил, что времени осталось всего ничего, скоро праздник Веселого Бога, и если Свирепец не появится на людях, люди сильно тому удивятся, а потом огорчатся, а потом начнут требовать всякую херню... и нужно любой ценой возвращать правителя во дворец». — «Я и есть любая цена?» — «Вот именно». — «И, наверное, Свиафсартон наивно тешил себя надеждой, что я возникну из мрака и без промедления укажу ему, где таится Итигальтутеанер Свирепец?» — «Скорее, он  рассчитывал, что ты не возникнешь вовсе».

Ну, примерно так я и думал. Вызвали могучую древнюю силу, и теперь не знают, чем ее занять. Демон, говоришь? Всем демонам демон? Гавкать, поди, умеешь? Вот и ступай, поработай ищейкой.

Что меня всегда заботило... как они узнавали способ, которым можно пробудить меня к жизни? Кто им сообщал?  Где это записано, на каких-таких скрижалях, кто и когда это  сделал? Ведь это не так легко — прервать мой сон. Это сложная, изощренная процедура, требующая точного соблюдения ритуалов, которую можно проводить  только в нужном месте и в нужное время. Малейшая ошибка — ив лучшем случае ничего не произойдет, а в худшем... об этом я  могу только догадываться. Да, хотел бы я все это знать — чтобы получить бесценнную возможность влиять на события и, чем Создатель не тит, самому выбирать, когда и где просыпаться. Но Лиалкенкиг —  не тот собеседник, с которым имеет смысл обсуждать эту тему.

Да и теперешнее положение Плешивца не слишком располагает к свободному обмену мнениями. От него хранилось только тело и память. Личность его разрушена, и то, что выглядит как диалог двух равноценных собеседников, на самом деле — отклики, идущие из глубин его памяти в ответ на мои точно поставленные вопросы. Не больше и не меньше. И если я не догадаюсь задать верный вопрос, то могу остаться без полезных сведений, которые могли бы пособить мне добраться до истины.

Неприятное ощущение, что несколько раз за это Воплощение я уже упускал важные ниточки, не покидает меня ни на миг...

— На, держи, — слышу я над ухом знакомое рокотание.

Мне стоит некоторого усилия вернуться от приятных бесед с собственной памятью в реальный мир.

Сунналбирб Осьмиохватец громоздится надо мной, будто благовонная гора, и в окорокоподобной руке его — блюдо с источающим фантастические ароматы мясом в бурой поджаристой корочке.

— А теперь ступай с моих глаз, ибо ты оскорбляешь органы чувств своим видом и запахом.

— Небеса наградят тебя, Осьмиохватец, — смиренно отвечаю я и удаляюсь в сумрак дворцовых коридоров.

— Надеюсь, — ворчит великий кухмастер. — жизнь я страдаю за свою доброту...

Эти оковы тела!.. Прячу магильон за пазуху и вгрызаюсь в мясо. Как будто меня с утра не кормили!  А ведь так оно, наверное, и было. Весь день, всю ночь — в заботах и в трудах...

«Да ты никак не уймешься, Плешивец!»

Кажется, я недооценил Лиалкенкига. Его личность сильно повреждена и отступила, но никак не разрушена. И даже пытается исподволь вернуть контроль над телом. Новое для меня ощущение — оказаться в одной оболочке с сильным и недружелюбным соседом.

Злорадно роняю блюдо, дар Осьмиохватца, в ближайший воздуходувный колодец. Пускай это тело не рассчитывает на особое к себе отношение. Если оно хочет жрать — пускай пожирает само себя. Меня не интересует его благополучие. Тело необходимо мне лишь для того, чтобы перемещаться в пространстве и сообщаться с окружающими людьми, если в том возникнет необходимость. Не больше и не меньше. Когда я решу, что нужда в нем отпала, я избавлюсь от него без колебаний и сожалений. «Нет!!!» — в отчаянии вопит Лиалкенкиг и растворяется во мраке беспамятства. Надеюсь, навсегда.

Заслышав встречный ток воздуха, проворно отступаю в тень.  Наполняя топотом пустоту дворца, мимо проносится добрая полусотня мечников. Вижу знакомые лица, но большого желания обнаружить себя отчего-то не испытываю. Похоже, Гамибгай Шмыгоносец все-таки приссал окончательно и поднял переполох. А у меня нет времени .отвечать на идиотские вопросы, что-де  стряслось с Хьеперраком и Айнави, да чего-де ради сотник Когбосхектар  коченеет привязанный к пыточному креслу  в самом сердце Узунтоймалсы,  в обществе таких  же бездыханных мечников...

— Э-эй... — слышу я за спиной.

Почему я не удивлен этой встрече?

— Вы странно ведете себя, Лиалкенкиг, — шепчет принцесса Аталнурмайя Небесница  и увлекает меня  в свои покои.

Всё верно: это женское крыло дворца, и здесь каждые вторые покои — принцессины...

— Кто ты сейчас? — задает она вопрос, звучащий вполне риторически.

— Да Скользец я, Скользец... Послушай, Небесница: тебя следовало бы назвать Ненасытницей. Неужели тебе мало двух раз?!

— Я хочу быть уверена... Ведь я же говорила, что отыщу тебя в любом теле.

— Тогда у меня есть для тебя неприятная новость: ты опустила троих... или даже четверых.

— Как ты посмел... ты должен был прежде совокупиться со мной, а уж потом ускользать в новое тело...

Благодарение Создателю, на сей раз это происходит на перинах, а не в каком-нибудь затхлом чулане. И происходит очень быстро. Как будто два лесных зверька встретились на тропе, скоренько насытились друг дружкой и разбежались по своим зверячьим делам. Тело Лиалкенкига знает толк в любовных утехах, а Небесница в своих ласках не уступит самым опытным потаскухам Веселого квартала. Элмизгирдуану в который раз остается лишь наблюдать. Но странное дело: кажется, он начинает получать удовольствие!

И всё же, странные порой прихоти возникают у только что ублаготворенной женщины.

Аталнурмайя лежит распростершись на шелковых простынях, залитая спокойным бледноватым светом луны. Голос ее похож на мурлыканье, тугие пшеничные волосы текут вдоль тела, как темная вода, она выгибает спину и заламывает руки, совершенно как большая сытая кошка. Будь у нее хвост, она уже вылизала бы его сверху донизу.

— Рассказывай дальше про этого... про Гумаульфа, — требует она самым капризным тоном.

— А на чем мы остановились?

— На игрушке для принцессы.

— Да, верно. Принцесса Гумаукта уже вступила в пору первой зрелости и была искушена в развлечениях, поэтому ее нелегко было удивить, а еще труднее — ублажить. Но и Гумаульф считался великим колдуном, поэтому для него стало делом чести превзойти самого себя. Между тем он мог только догадываться, что взбредет на ум капризной юной особе, а сам он давно уже, по причине более чем преклонного возраста, запамятовал, чем тешат себя отроковицы. И он благоразумно решил оставить все фантазии самой принцессе, а подарить ей средство для их воплощения в реальность. Иными словами, он создал дезидеракт и преподнес его Гумаукте.

— Что такое дезидеракт?

— Ну.... как-то же нужно это обозначить. Для начала это была игрушка, и выглядела она как игрушка. В глазах принцессы Гумаукты, короля Гумаукта Третьего и всех придворных. Что-то определенно смешное по их тогдашним понятиям. Может быть — неуклюжее, потешно размалеванное, издающее уморительные звуки. А под этой увеселяющей оболочкой скрывались поистине вселенские магические силы. Уж как того достиг хитроумный колдун, неведомо, да только дезидеракт был наделен способностью выполнить любое приказание принцессы, даже самое невыполнимое. Требовалось лишь ясно выразить свое желание. Захотела принцесса цветов, которым еще не приспела пора, —  были ей цветы, и ровно в том количестве, какое было спрошено. Помнится, сто тысяч. Захотела принцесса теплого солнечного дня в пасмурную погоду — было ей солнце. Захотела подружку для игр и девичьих бесед — и была ей подружка, собой пригожа, на язык остра и нравом нескучна.

— Что же, этот твой дезидеракт  обернулся подружкой?

— Нет, на такое в ту пору он был еще неспособен. Зато у садовника была дочка, по имени, скажем, Гумагума, естественно — самого низкого происхождения, но от природы наделенная всеми качествами, которые принцесса Гумаукта желала бы видеть в своей наперснице, и которых, увы, не находилось среди детей сановных родителей. Всё, что требовалось от дезидеракта, — это иногда извлекать дочку садовника из ее подлого окружения и по первой прихоти Гумаукты доставлять в королевские покои. Но однажды принцесса пробудилась не в духе, встала не с той ноги, и это послужило первым звеном в длинной цепи больших бед, постигших этот мир и следующие ему...

Я перевожу дух. Впрочем, можно и не продолжать: Небесница спит, разметавшись в самом соблазнительном и доступном для  гнусных посягательств виде.  «Ыыыы-ыы!!!»  — доносится откуда-то из глубин естества разочарованный вой Лиалкенкига. А, так он еще здесь, а не сгинул окончательно, как я рассчитывал!.. Но я неумолим, как и подобает строгому и взыскательному  хозяину. Я поднимаюсь с ложа, привожу одежду в порядок, зашнуровываюсь и подпоясываюсь.

Мне пора в синклит жрецов. И я знаю, что он заседает в полном составе, несмотря на поздний — или, вернее сказать, ранний! — час. Самое время задавать вопросы и получать ответы.

Зал синклита находится в новом пристрое ко дворцу и соединен  с главным зданием крытой галереей. Пристрой возвели, помнится, сразу после неудачного, десятилетней давности, покушения на Свирепца, за каковым злодеянием стоял черный архимаг Иаруахриаскийт Мраколюбец. Лиходей имел счастливую возможность принимать своих гнусных приспешников и тайно вынашивать подлые планы прямо в святилище. Чего он хотел? Власти, разумеется. Заменить могучего и удачливого воина в расцвете мужских сил на своего ставленника, которым можно было бы вертеть, как марионеткой. А то и самому вскарабкаться на трон и установить в королевстве невиданную прежде власть, магократию. Чем закончилось? Приспешников, не без помощи верного Свиафсартона, изобличили и казнили лютыми казнями. Мраколюбца, как ни искали, а так и не нашли, хотя раз десять топили, четвертовали и сжигали заживо под его именем каких-то приблудян. Опаскуженное святилище предали огню и разору. А всем лояльным жрецам велено было собираться числом более троих во вновь воздвигнутом пристрое, под неусыпным приглядом короля и его военачальников... В полу ведущей к залу синклита галереи проделаны щели, сквозь которые до идущего доносятся голоса узников Узунтоймалсы. Невнятные жалобы, стоны истязаемых и дикие вопли спятивших. Чтобы всякий, кто умышляет против короля, знал, что его ждет.

У меня есть чувство, что грядущим утром обитателям темниц придется потесниться.

Я вступаю в скудно освещенную галерею. В узких стрельчатых окнах плещется темно-синее небо. Скоро, очень скоро оно нальется утренней голубизной, и придет рассвет. Но до того, как это случится, я должен завершить Веление.

Мой обострившийся слух, кажется, различает отдельные слова в голосах Узунтоймалсы. «Я не виновен!..» Ну, это все так говорят, даже убийца, которого вяжут над не остывшим еще телом жертвы. «Не надо... не надо... я все скажу!...» Еще бы не сказал! Да только напрасно: обратной дороги не будет. «Я здесь случайно... меня оговорили!..» Правый ли, виноватый — там и сгниешь. А если очень повезет — дождешься своего обидчика в соседи. «Я министр королевского двора!..» Что ж, очень может быть. Многие сановники засыпали на шелковых простынях, а пробуждались на вонючем ослизлом полу. И очень немногие — незаслуженно. «Я король!..» И это вполне возможно. Если верить Лиалкенкигу, где-то среди  утративших человеческий облик колодников сгинули некогда  блестящий правитель Руйталирии, архипастырь Ордена трехильметейцев и без числа мелких королишек, чьи владения уж и не вспомнить как назывались. «А я королева!..» Ну, этот обладатель надсаженного баса явно тронулся умом. Что и подтверждается раскатами безумного хохота.

Проверяю, на месте ли магильон. Тело, на животном уровне питающее робость перед синклитом, пытается остановиться и даже по возможности дать деру. Но Скользец ничего не страшится. Он повелевает руке подняться, обхватить пальцами рукоять бронзового молотка и трижды стукнуть в гонг.

В этот момент Лиалкенкиг Плешивец наносит удар.

Назвать его предательским — значит погрешить против истины. В конце концов, это его тело, и он пытается его вернуть. Хотя что он потом намеревается с ним делать?.. Назвать его неожиданным? Пожалуй. На моей памяти впервые кто-то сумел после Измещения сохранить остатки своей личности столь долго и даже оказать действенное сопротивление моей воле. Одно это обстоятельство будит во мне уважение к достойному противнику.

Но любезность любезностью, а ведь я, похоже, вот-вот окажусь вытолкан из этого тела взашей!..

Положение не из приятных. И куда же я потом, лишенный материальной оболочки, денусь?! Всякое Веление, будучи облечено в словесную форму, немедленно устанавливает для меня правила поведения и степени свободы. Таков был Уговор. Тогда, на Алтарном поле, Свиафсартон сказал: «Найди нам короля». И я оказался приневолен встать и отправиться на поиски. Для этого мне нужно было тело, снабженное всеми органами для осуществления приказа. Так началась цепочка Измещений... Если бы этот гнилой пень удосужился повнимательнее прочесть свои скрижали, то допер бы, что  надлежало тщательнее продумать формулу Веления, чтобы дать мне больше степеней свободы или вообще позволить решить задачу не выходя за пределы Каменного Алтаря. Например: скажи нам, где найти правителя... перенеси правителя на это поле... да мало ли как. Точно поставьте задачу — и получите отличный инструмент для ее решения... Но ведь никто и никогда не склонен утруждать свои мыслительные аппараты. Никто не читает до конца.  Никто не вникает, будьте вы неладны! И вот я оказываюсь скован Велением по рукам и ногам, заперт в клетке враждебного мне тела, уязвим и порой беспомощен. И приходится спешить, изворачиваться, делать ошибки и лишние движения, только бы исполнить любое косноязычно произнесенное Веление буквально и в срок!.. Вот и сейчас: мне нужно это тело. Хотя бы потому, что другого поблизости нет. Хотя бы потому, что я не знаю, как сработают древние правила  Уговора в отношении меня, вынужденно сделавшегося бестелесным. Быть может, я просто умру и оставлю этих придурков без правителя. Хрен с ними, конечно... однако же для меня определен только один способ существования — исполнение Веления! Выходит, я запросто могу перестать существовать?! Нет, я еще не готов к этому. Хотя и мечтал порой, в особенности когда все вдруг надоедало выше всех мер. Но не здесь, в этом грязном и мерзостном мире, не сейчас!..

Удар!

Создатель, мне нужно тело! Мне нужно хоть какое-то тело!!!

Удар!

Цепляюсь за отторгающую меня оболочку из последних сил. Как он силен, как он хитер, боевой колдун, гад, сволочь!. Ведь он и вправду вознамерился одолеть меня.

Если бы кто-то случайно вдруг вошел в галерею, то застал бы необычную, но отнюдь не внушающую опасений картину. Старший  мечник Лиалкенкиг Плешивец торчит истуканом возле дверей в зал синклита, занеся стиснутый в сведенных  судорогой пальцах молоток над безмолвным гонгом, одна нога отведена в незавершенном шаге, и как только он не падает — можно диву даваться. И  этому случайному очевидцу понадобилось бы заглянуть Лиалкенкигу в лицо, чтобы обнаружить там слабые сполохи разворачивающейся в самых недрах его естества смертной битвы.

— ...Болван! Ведь ты умрешь, едва только я покину тело! Оно живет лишь благодаря моему присутствию!..

— Лжец! Тебе не провести меня дважды!

— Я не лгу! С какой стати?! Не в моем положении!..

— Ты, кажется, готов просить пощады?

— Мы можем делить это тело! Хотя бы некоторое время! А потом, если тебе уж так приспичило оказаться внутри гниющего трупа, я уйду. Я сам только об этом и мечтаю. Загляни в мои мысли, убедись в их искренности!

— Плевать я хотел на твои мысли!  Наверняка это одна из твоих паршивых уловок! Я хочу одного: избавиться от тебя, а уж потом стану разбираться, кто ты такой, откуда пришел и почему убиваешь всех на своем пути...

— Это не мой путь! Этот путь проложен для меня Свиафсартоном, и я  не могу с него сойти, даже если бы и хотел!

— Плевать! Тебе не нужно было забирать у меня то, что принадлежит только мне! Почему я? Почему ты выбрал именно меня?

— Да потому что ты — лишь звено в цепи Измещений, которые ведут меня к Итигальтугеанеру!

— Не нужно было тебе присоединять  меня к своей поганой цепи. Ведь я все равно не знаю, куда исчез Свирепец. Хочу только, чтобы ты знал: мне нет до этого дела. Мне нет дела до тебя и до твоего блядского пути! Я хочу жить! Я еще не готов умереть и отправиться за тобой в ад!

— Я тоже!.

Удар, удар, удар!

Сил моих больше нет. Он победил. Пускай подавится своим вонючим стервом.

Впрочем...

Измещение.

Я — внизу, в Узунтоймалсе.

...И я — королева Оридибиклира, у меня сальная нечесаная борода до пояса, волосатая грудь и волосатая спина, и я принесла королю Итигальтугеанеру троих дочерей...

Проклятие, с каждым новым Измещением я становлюсь глупее. Еще немного, и я окажусь полным психом, как этот рехнувшийся мордоворот, вообразивший себя женщиной и матерью. Поэтому он и убивал всех женщин, которые принимали в его больном воображении облик покойной супруги Свирепца. Прочь, прочь из этой смрадной темницы безумного тела!..

Измещение.

Я король  Саллами офн улг Сичханз, и мои владения простираются от моря до моря, да все степью, степью, когда-нибудь мои  верные витязи придут за мной, отрежут лиходею Итигальтугеанеру яйца и забьют ему в его паршивую глотку, и я вернусь в свои степи, чтобы скакать верхом на легконогом верблюде от восхода до захода солнца, с берега одного моря до берега другого...

Тоже не подарок. Может, ты и впрямь  король, но... нынче мне не до тебя.

Измещение.

Если кто здесь и король, так это я, милостью небес и земных недр правитель и завоеватель, Итигальтутеанер Свирепец, и я вопил бы об этом во весь голос денно и нощно, кабы злокозненные изменники не лишили меня власти не только над страной, но даже и над собственным языком...

Создатель, твои шутки бывают порой чересчур зловещи... В этой смердящей каталажке королей больше, чем на воле! Дудки, с меня хватит. Да, я просил у тебя хоть какое-то тело, но смиренно рассчитывал на твою горнюю снисходительность. Не могу же я пережидать в теле безумца, пока не появится что-нибудь более подходящее... какой-никакой тюремщик... да хоть кто, лишь бы в здравом уме. В конце-то концов, бывают в этом забытом богами и демонами закутке Узунтоймалсы тюремщики или нет?!

Измещение.

Я Хинорнуогниг Блажнец, и я был мыслителем...

Не до тебя, приятель.

— Подожди, подожди... Ты кто?

— Я?! Какая тебе разница? Сейчас я покину твое тело, и этим все закончится. Поверь,  тебе больше не понадобится размышлять над этой загадкой.

— Я что, умру?

— Конечно.

— Но почему?

— Почему? Хм... никогда не  задумывался  над этим. И в самом деле — почему? Наверное, потому что таковы правила Измещения.

— Это называется Измещением? Ну, то, что ты со мной проделал?

— Верно.

— Но ведь я никуда не исчез, я только потеснился на время, чтобы дать тебе некоторое пространство для роздыху.

— Нет, все не так. По правде говоря, тебя уже здесь нет. Как только я занимаю твое тело, то сей же момент выбрасываю из него прежнего хозяина.

— Что значит — меня нет?! Я все еще здесь, я с тобой разговариваю, я мыслю.

— Ну-ну... скажи еще: следовательно, существую. Ты не разговариваешь со мной. Скорее уж я с тобой разговариваю. И как только перестану делать это, тебя не станет. То, что ты по привычке считаешь «собой», на самом деле всего лишь отклик твоей памяти на мои вопросы. Тебя уже нет, но твое тело все еще сохраняет иллюзию, что остается твоим.

— Что же тогда «я»?

— Это слишком сложно, и у меня нет времени объяснять...

— Признайся уж: мол, не знаю.

— Н-ну... не без того. То, что было тобой, пока не появился я, в некоторых мирах называли «душой». А все остальное — память, сознание, руки, ноги... лишь инструменты, с помощью которых твоя  душа сообщалась с окружающим миром. Собственно говоря, вся эта рухлядь из костей, мяса и циркулирующих жидкостей  была жива  исключительно благодаря душе. Так вот: мне неприятно тебе об этом говорить, но как раз твою душу-то я и выкинул прочь.

— Что же, в таком случае, есть ты сам? Блуждающая душа? Безместный призрак?

— Я... я... я то, что я есть. Таким меня создали. Я  — не душа, не призрак, не  демон, каким меня называют, когда не хватает словарного запаса. Я — некая сущность. Когда я совершаю Измещение, то обретаю материальную форму и становлюсь способен на действие.

— А до той поры?

— Что — до той поры?!

— Ну, пока ты не захватишь себе подходящее тело?

— Не льсти  себе: твое тело трудно назвать подходящим. Поэтому я и тороплюсь его покинуть.

— Ты не ответил на вопрос.

— Я и не собираюсь. У меня нет времени обсуждать собственную природу.

— Наверное, потому что ты и сам ее не представляешь?

— А ты дерзишь... Впрочем, будь я в твоем  положении, то дерзил бы, наверное, еще злее. Хорошо, чтобы тебя успокоить: я и впрямь не до конца представляю, кто я такой.

— Как же ты появился?!

— Ну... меня создали.

— Кто?

— Допустим, Создатель.

— Бог?

— Ха! За время моего существования я не встречал ни одного бога. Хотя порой возникало ощущение, что и вы, и ваши предшественники только тем и заняты были, что выдумывали себе новых и новых богов... Я встречал и таких, что сами объявляли себя живыми богами. Иногда они даже обладали недюжинным  могуществом... которое на поверку оказывалось либо ловким фокусом, либо какой-то особенно изощренной формой магии. И все они обычно заканчивали очень плохо.

— Разве магия не есть проявление неких мистических, квазибожественных стихий?

— Ни в коей мере. Всего лишь умелое управление вполне объективными законами природы. Мироздание обычно предпочитает не замечать всякую эфемерную мелюзгу, вроде вас, людей, или тех, кто был до вас. Но иногда вам удается заставить его откликаться на посылаемые вами сигналы. Это может быть последовательность звуковых колебаний, цветовая гамма, особым образом расположенные предметы — словом, что угодно, на что мироздание считает необходимым ответить. Ничего сверхъестествен ного.

— Но те, кто тебя создал, разве не были наделены поистине божественным могуществом?

— Они всего лишь очень много знали о мироздании. Кстати, они тоже закончили плохо. Но...

— Что, что?

— Они установили многие из правил, по которым существуют все следующие им миры. То, что вы в силу своей узости мышления называете либо  законами природы либо магией.

— Например?

— Ну, за примером далеко ходить не нужно.  Если ты уронишь камень  с высокой башни, он будет падать, во-первых, вниз, а во-вторых, постоянно ускоряя свое падение.

— Да, да, есть такой закон...

— Так вот: это не закон. Это всего лишь одно из правил. Камень не обязан падать вниз. Он может остаться на месте. Или упасть вверх. Но так договорились, для простоты. И теперь камень будет падать вниз, пока правило не изменится. Или вот еще: известно, что нет ничего быстрее луча света. Но свет не может двигаться быстрее некого предела скорости.

— Ну, не думаю...

— Уж поверь мне. Даже вся ваша магия не способна преодолеть световой барьер.  В пределах вашего мирка она еще способна создавать иллюзию мгновенных перемещений... «междусферных пронизываний». А в безвоздушном эфире, где мириады звезд водят свои странные хороводы, всякую магию ждет сокрушительное фиаско. Но ты вполне справедливо сомневаешься. Это тоже не закон, а правило. Так договорились, чтобы поставить барьеры для самонадеянных глупцов, овладевших начатками управления мирозданием. Ничего нет хорошего в скоротечном и  неуправляемом распространении невежества среди звезд. Или вот еще...

— Достаточно. Но ты хотя бы знаешь, для чего тебя создали?

— Догадываюсь.

— Ну, и?.

— Для забавы.

— Ха... твои Создатели странно развлекались. Но ведь должны же быть какие-то законы, не зависящие от их воли!

— Конечно. Только... они мне неведомы. Я могу лишь строить догадки. Закон, скажем, первый: никаких законов. Закон второй: всё должно быть разумно.

— Какой вздор...

— Согласен.

— Я не о том. Какой вздор, какая несправедливость в том, что я, узнав столько нового о мироздании, получив такую пищу для ума, должен умереть!

— Знаешь что? Во всяком Измещении есть неприятное следствие: угодив в тело дурака, я глупею. В твоем теле я... сильно поумнел.

— Спасибо.

— Я буду помнить о тебе. Ведь тебя звали Хинорнуогниг Блажнец, не так ли?

— Какое это может иметь значение теперь... Я  был мыслителем, но мои  мысли не всем нравились.  Хотя признай, они были  совершенно безобидны в сравнении с теми мрачными истинами, что ты мне открыл.

— Пожалуй. Может быть, тебя утешит, что этот мир всё равно не оценил бы тебя по достоинству?

— А случалось когда-нибудь обратное?

— Почти никогда.

— Но все же... нельзя как-нибудь сделать, чтобы я остался жить?

— Увы, господин мой Хинорнуогниг. Таково правило.

— Дурацкое правило. Нелепое, жестокое. Досадно, что ты меня убиваешь. Так некстати.

— Прости, Блажнец! мне пора.

— Но хотя бы ты будешь меня помнить?

— Я никогда ничего не забываю.

— Тогда прощай... как тебя...

— Зови меня Скользец.

— Скользец, хм... смешно.

А ведь я солгал ему. Я действительно ничего не забываю. Но лишь из того, что узнал, или увидел, или ощутил. Он-то, наверное, рассчитывал, что я прихвачу все его знания с собой  как ценную и небременительную поклажу. А я ничего не прихватил. Хотя бы потому, что вряд ли в его знаниях было что-то, чего бы я уже не знал. Но сказать ему это было жестоко вдвойне.

Ладно, я и так  слишком задержался в этом теле, и слишком поумнел для своего Веления.

Измещение.

Каплет с потолка, каплет со стен, каплет отовсюду, кап-кап, прямо мне на мозг, из ночи в ночь, из ночи в ночь, и так сто лет, все каплет и каплет, и конца тому не видно, а я все никак не могу умереть, сижу и слушаю, как с потолка,  со стен срываются гулкие жирные капли и бьют меня в мозг, словно забивают туда большие жирные гвозди...

Хорошо, заткнись, несчастный дурак.

Кап... кап...

Заткнись, я сказал. Теперь это мое тело. А  потом я тебя избавлю от твоих мук. Ты просил смерти? Ты ее получишь. Если, разумеется, провидение пошлет мне новое тело по ту сторону решетки...

Я бедная, никчемная серая крыса, скорчившаяся на сырых голых досках в дальнем углу промозглой норы, куда не  проникает ни единый луч света, кроме редких факелов тюремщиков, когда те раздают суточную пайку. Не глядите на меня, забудьте, что я есть, что я был, а уж наипаче кем я был...

Кем же ты был, затурканный недоумок?

Не хочу, не хочу, не хочу вспоминать...

Уж не сам ли ты Иаруахриаскийт Мраколюбец? То-то все жмешься к самой темной стенке в этой темнице! Если до  тебя все  же добрались королевские боевые колдуны, вроде недоброй памяти Лиалкенкига Плешивца, прошлись по тебе своими заклинаниями, то я могу себе представить, во что превратилась твоя личность. В застиранную, изветшалую, одырявевшую тряпку, о которую и ноги-то вытереть будет противно.

Мраколюбец?.. Нет, я не колдун. Мраколюбцу сейчас могло бы быть не менее семидесяти пяти лет, останься он в живых, он ведь был всего лишь чуточку помоложе Свиафсартона Страхостарца. А ведь он, должно быть, всё еще жив, что ему сделается, злобному стервецу, коптит небо где-нибудь в недоступной глуши, куда ищейкам Свирепца и в головы не придет сунуться... Хотя на него это мало похоже,  вряд ли он отступился бы от своего, если уж решил  взгромоздиться на трон, то и ошивался бы где-нибудь неподалеку да плел свои паучьи тенета...

Кто же ты, прах тебя побери?

Не хочу, не хочу, не хочу...

А если копнуть поглубже?

Что же ты делаешь, живодер?! Больно, больно, больно!!!

Бедняга — похоже, над тобой и впрямь поработали колдуны. Уж постарались, чтобы ты никогда и не мечтал вернуть себе свою личность. А личностью ты был, судя по всему, примечательной.

Энарайфагатуад, первый королевский зодчий. Строитель всего Нового города, самых богатых дворцов в Хумтаве и самых роскошных усыпальниц Долины Королей. Великий мастер, с одного взгляда способный определить высоту и длину с точностью до ногтя мизинца, за то и прозванный Стрелоглазцем. Ну, пока ты возводил изукрашенные хоромы с резными колоннами, ничто тебе не угрожало, был ты богат и ценим, пятьдесят наложниц прозябали в скуке, ожидаясь твоей редкой ласки, сотня ухоженных скакунов попусту переводила овес на навоз в твоих конюшнях, а ты всё выдумывал и строил, строил и выдумывал... Вот и выдумал на свою задницу. Дескать, уж очень интересно устроены подземные пустоты под городом и даже под дворцом, так интересно, что почти ничего и менять не нужно, а так — нанести несколько штрихов инструментом мастера, и превратятся эти зазря пропадающие пространства в наилучшие узилища для врагов короля и религии, многоярусные и неприступные, кто туда угодил — нипочем ему не сбежать. Интересно, говоришь? Ну, давай, приступай...  Готово, говоришь? Как назвал?  Узунтоймалса? Странное название, будто женское имя. Ну, тюрьма, она и есть женского рода. Вот сам туда и пожалуй первым узником, чтобы не разболтал секреты никому из своих пятидесяти шлюх, а с твоими полутора тысячами подручных мы уже разобрались по-свойски. И тебя полагалось бы по уму-то зарезать да закопать, да больно уж много ты знаешь, не ровен  час — что-нибудь из твоих знаний  и занадобится вновь. Так что — вот ты, а вот колдун, который тебя отшлифует и приготовит к употреблению в качестве самого тихого, самого светобоязненного, самого первого узника твоей ненаглядной Узунтоймалсы...

Добро же: колдуны здесь искусные, но и  я, Элмизгирдуан... хм...  Угольно-Черный, тоже не щенок. И со всеми этими «замками забвения» сейчас на скорую руку разберусь. Итак, начнем сызнова?

Я, Энарайфагатуад Стрелоглазец, первый королевский зодчий. Наветом и предательством я был заключен в одиночную камеру Узунтоймалсы, где провел в беспамятстве и скотоподобном облике два с половиной десятка лет. Но сейчас я намерен покинуть свое узилище и выйти на свободу, чтобы предъявить королю Итигальтугеанеру Свирепцу счет.

Решетка, толстая, как бамбук. Глухие стены из намертво притертых камней. Впечатляет, сам строил. Да только полным идиотом все же не был. Предполагал, чем обернется. Поэтому из любой камеры есть свой выход. Из каждой — по-разному. Это они мудро поступили, что промыли мне мозги перед тем, как кинуть в этот каменный мешок. Иначе я бы и дня  здесь не задержался. Так, это у нас первый уровень, прямо под галереей, а если судить по высоте сводов и скосу  стен — третий ряд от восточной стены. Отсюда выходят так: одну руку упереть в третий камень снизу третьего ряда кладки восточной стены, другую — во второй камень первого ряда смежной стены, и еще чем-то нужно толкнуть замковый камень на стыке кладок. Непросто? Акробатика? А кто сказал, что сбежать из тюрьмы должно быть легко? Толкнем же мы его... вовсе не тем, что сразу приходит на ум, тем самым просто не дотянуться, так что уместнее всего этот камень взять и боднуть. И очень будет досадно, если его вдруг заклинило или запаяло сыростью и известкованием...

Шипя от боли в рассаженном лбу, наблюдаю, как часть кладки с хрустом проваливается внутрь тайного хода. Впереди — кромешная тьма. С облегчением уступаю власть над телом прежнему  хозяину. Посмеиваясь над моей оторопью, Стрелоглазец сдирает с себя заскорузлое тряпье, увязывает в тугой  жгут и незамысловатым заклинанием превращает в факел. Шаг вперед — и секретная дверь становится на место. Пускай думают, что это было чудо.

«Вроде того, что приключилось со Свирепцем?» — «А что с ним такое приключилось?!» — «Ладно, не отвлекайся».

Тайный ход устроен так, что пройти по нему без затруднения способен  лишь один человек, и то —  росту и комплекции самого Энарайфагатуада. Тот же Когбосхектар со своими саженными плечами здесь попросту застрял бы. И куда же ведет эта крысиная щель? Известно куда — подальше от дворца. А где у нас самое удаленное от дворцового великолепия место? Известно где — в Охифурхе, с его выгребными ямами... На счастье, едва только тайный ход удаляется за пределы дворцового периметра, он сильно расширяется, и нет нужды царапать затылок и обдирать плечи. Можно сесть и передохнуть... но я тотчас же поднимаю эту задохнувшуюся изможденную плоть на дыбки и против воли и сил посылаю дальше. Если не бегом, то хотя бы трусцой. Потому что времени у меня в обрез, а из Охифурха мне еще надлежит как-то вернуться в этот проклятый дворец, откуда я только что с такими трудами дал деру.

Поворот, прямо, поворот. :

Сухой многолетний прах под ногами. Я первый, кто топчет его за последние двадцать пять лет.

Проклятая руина, что досталась мне вместо тела, так и норовит споткнуться и поломать себе какой-нибудь орган. Хорошо, если руку — мне нет дела до его благополучия в будущем, хотя бы потому, что это тело будущего не имеет. Неприятно, если ногу — передвижение ползком отнимет у меня все остатки времени. И совсем уже плохо, если шею. Меня в этих катакомбах никто и никогда не найдет, да и искать не станет.  Если это тело умрет — мне вовек от него не освободиться, не исполнить Веления, и... один Создатель знает, чем все закончится. Ну, Стрелоглазец — не Плешивец, ударить исподтишка не догадается и не осмелится. И все же приходится сбавить прыть, чтобы не давать ему малейшего повода для вредных иллюзий. Уже не бегу — тащусь, выставив перед собой чадящий факел, болезненно искосивши рот, подволакивая ногу и хватаясь за бок. Что за подлец выстроил здесь такой громадный город? Идешь, идешь, а он все никак не кончается...

«Я выстроил, я!»

«Ну и заткнись, бахвал несчастный...»

Пока я малодушно размышляю над тем, не стоит ли поворотить назад в камеру и все-таки дождаться там какого ни на есть тюремщика, дабы сократить цепь измещений, ход начинает круто забирать вверх. Впереди брезжит клочок заметно просветлевшего неба. Ускоряю шаг, сколько есть во мне сил. Выход на свободу снова сужается до размеров одного Энарайфагатуада, к тому же он забран чугунной решеткой, сквозь которую протиснется не всякая крыса. Выбить ее мне с этим телом явно не достанет сил.

«Ну-ка, посторонись!»

Стрелоглазец тычет пальцами в секретные замки, что утоплены в стенах хода. Всё соблюдено в сохранности, всё работает. Что значит — подлинный талант... Решетка с тихим шорохом уползает в потайной карман. Путь открыт. Добро пожаловать в королевство дерьма!

Как младенец из материнской утробы... нет, скорее как змея из старой кожи — винтом выворачиваюсь из земли, вдыхаю полной грудью воздух свободы...

И блюю себе под ноги.

У воздуха свободы, оказывается, дерьмовый привкус. Кто бы мог подумать!..

Для человека, почти полжизни просидевшего в затхлой одиночке, здесь слишком много новых запахов. И все они отвратительны.

Расставшись со скудным содержимым собственного желудка, отползаю подальше,  обессиленно  приваливаюсь к груде закаменевших помоев. Ноги меня не держат, внутри сплошное трепыхание, ни на какие активные действия это тело не способно. На городской стене, что темной громадой нависает над Охифурхом, горят факелы. Скоро их погасят за ненадобностью. Потому что вот-вот взойдет солнце.

Оно не взойдет, говорю я вам. Ничего здесь не взойдет, пока я не позволю. Вы снова спеленали меня своим Велением, как выпотрошенную мумию, но кое-что от моего могущества я сохранил.

— Ты кто? — хрипят мне прямо в ухо.

— Я... я никто... и звать меня никак.

— Тебе чего тут нужно? Это мой участок.

— Какой еще участок?!

— Ты чего мне тут крысу гонишь? Мне сам Говенная Морда разрешил здесь подъедаться, так что все по справедливости! А ты вставай и проваливай, покуда цел.

— Слушай... слушай... выведи меня отсюда.

— Больно нужно! Сам шевели своими ходилками.

— Да я дороги не знаю.

— Дороги он не знает... сюда дорогу нашел, а отсюда, вишь, не знает!.. А куда тебе нужно-то?

— Во дворец.

— Тут кругом дворцы. Вон там дворец Говенной Морды, а здесь — мой дворец.

— Нет, мне нужно во дворец короля.

— А на хер ты сдался королю, такой урод?

— Да у ж, видно, сдался...

— Во дворец ему... прынц выискался... А чем заплатишь?

— Не бойся, не обижу.

— Это ты давай бойся, это ты на моем участке развалился, как свинья посреди лужи. Деньги есть? Камешки, железки?

— Слушай... а кто это — Говенная Морда?

— Ты что, шутить надо мной удумал? Кто такой Говенная Морда... за такие вопросы удавить мало!

— Да не знаю я...

— Хм! Он не знает. Ты что,  из-под земли выкопался, такой незнамка?

— Можно сказать и так. Я из  Узунтоймалсы сбежал.

— Нет, уж лучше я тебя прямо здесь и удавлю, чем слушать твои околесины! Из Узунтоймалсы он сбежал... Оттуда никто еще не бегал. Никто с того дня, как ее Стрелоглазец обустроил. И сам он, говорят, там же сгинул.

— Я и есть Стрелоглазец.

— Стрелоглазец, говоришь? Хм... Долгонько же ты оттуда выбирался.

— Да уж не без того.

— Врешь, я по глазам вижу — врешь.

— Ну, как хочешь, так и думай.

— И как же ты оттуда сбежал?

— А вон через ту дыру.

— Это что же — я могу свободно туда впереться и дойти до самой Узунтоймалсы?

— Можешь.  Только что ты станешь делать в моей камере?

— И то верно. Куда проще взять пойти ко дворцу и выругать Свирепца жирным кабаном. Сразу определят под землю, и собственную камеру, небось, выделят... Так что, даже если и не врешь, никакой пользы от твоего знатья мне нету.

— Похоже, что так.

— И следует из этого, что и от тебя самого нет мне пользы.

— Ты меня только до дворца доведи, и сразу будет тебе польза.

— Нет, на такие посулы ты меня не купишь. Как ни повороти, а всего проще мне тебя аккурат здесь и закопать.

Прежде чем успеваю возразить, ощущаю что-то горячее и твердое у себя под сердцем. Насмешка судьбы: сбежать из самой головоломной темницы и умереть в выгребной яме от ножа нищего оборванца!

А двадцать  пять лет гнить в собственной тюрьме — это что? Это вам не насмешка судьбы, это издевательский гогот...

Измещение.

Вытаскиваю нож из-под ребра этого костлявого урода и вытираю об  его же лохмотья. Тоже мне... Стрелоглазец. .. простого ножа не увидел...

Зато теперь я знаю, как выбраться из Охифурха и в какой стороне лежит королевский дворец. Это новое тело усыпано гнойными болячками, но в сравнении с предыдущим оно кажется полным сил и здоровья. Вот только совать  свой вечно насморочный нос во дворец хочется ему меньше всего на свете.

— Эй, Мухоядец!

Это я Мухоядец. Таково мое прозвище. А имя, данное мне отцом при рождении на свет, я давно уже забыл.

— Кого ты тут замочил, паскудный подонок?

Мычу что-то невразумительное, почтительно приседая и по звериным обычаям отводя взгляд. Ульретеогтарх Говенная Морда, властелин выгребных ям, король Охифурха, возникает по обычаю своему как бы из ниоткуда. Только что его не было — и вот он здесь, кряхтит, кашляет, сморкается, того и гляди рассыплется в труху, и не сразу поймешь, что все это одна видимость. Те, кто не понял и вел себя неподобающе, давно укрылись где-нибудь здесь же земляным одеялом...  Краем глаза ловлю выражение лица Ульретеогтарха, нет ли недовольства моим поступком. Да и какое там у него лицо — бурая маска, вся в буграх, шрамах и морщинах, одно слово Говенная Морда...

— Кто это, Мухоядушка?

Напускная любезность голоса никого здесь не обманет. Ульретеогтарх явно раздражен тем, что в его королевстве что-то произошло без его ведома и соизволения.

— Это... это... господин мой, он говорил, что удрал из Узунтоймалсы. А я не поверил и наказал за брехню.

— Удрал из Узунтоймалсы? Хэх-х... —  Говенная Морда переворачивает мертвеца своим костылем на спину. Склоняется над ним и долго-долго всматривается в серое высохшее лицо. Его молчание становится зловещим... Наконец Говенная Морда отверзает уста. — А ведь он не набрехал тебе, Мухоядец. Я его знал, этого бедолагу. Еще в ту пору, когда он был важный  и сытый... на козле не подъедешь. Это ведь он построил этот город. От самого высокого дворца  до самой глубокой темницы. Неужели он тебе ничего не говорил об этом?

Лгать Ульретеогтарху в глаза  — последнее дело. Мигом усмотрит твою ложь и накажет — пожалеешь, что на свет народился. Хотя я уж давненько об этом жалею...

— Говорил, господин мой... да я не поверил.

— И зря. Впрочем... изношенный был материалец, негодящий. Одно слово — не жилец. Не запори ты его нынче — королевские ищейки затравили бы днем позже.

С облегченьицем вас, господин Мухоядец!

— И все  же, — Говенная Морда поднимает корявый палец, — следовало мне сказать. Впредь не поступай так своевольно. Ты в этих краях не хозяин, а наниматель-временщик. Ты помрешь, я останусь. Так что мне все про все знать нужно.

— Да, господин мой.

Ульретеогтарх обстоятельно сморкается  и отхаркивается, и уже совсем было собирается сгинуть по своим державным делам.

Но что-то ему во мне не нравится. Что-то его беспокоит, и что-то в моем подобострастном облике режет ему глаз.

— Мухоядушка, — сипит он самым ласковым голосом, на какой только способен. — Сынок...  А кто это в тебе поселился без спросу?!

«Неужто еще один колдун на мою голову?» — «А ты не знал? Попробуй-ка удержи в своей власти весь этот гадюшник, протяженностью, пожалуй, что и побольше той части города, в которой живут-поживают и знать о нас не желают добрые горожане! Тут одним костыликом не обойдешься. Господин  же наш Ульретеогтарх Говенная Морда правит всем Охифурхом взыскательно и справедливо никак не  менее десяти  годков. А  как он обошелся со своим предшественником, лучше про то и не вспоминать». — «Ну, коли уж он колдун, то  и мне таиться не с руки». — «Попробовал бы ты... таились тут некоторые, так их от городской стены отскребать пришлось...»

— Ты угадал, колдун. Здесь нет Мухоядца. Был, да весь вышел. Осталась пустая оболочка, которую я по острой нужде набросил на свои плечи.

— Угу... а пришел ты, надо полагать, в этой одежонке? — Ульретеогтарх толкает костылем труп Стрелоглазца.

— Так и было.

— Уж не удумал ли ты примерить на себя и мою дряблую плоть?

— В этом нет надобности. Пока что меня вполне устраивает новый облик.

— Доносились слухи... — бормочет Ульретеогтарх. — Как только Свирепец пропал, что-то у дворцовых жрецов-мудрецов не заладилось  с поисками, пошло драным кверху. А может, кто-то мешал этим поискам... Стало быть, это тебя Страхостарец поднял из мрака, чтобы вернуть Итигальтугеанера?

— Нет, не так. Не вернуть, а найти.

— Не вижу разницы. Это важно?

— Это исключительно важно.

— Ну, твоя забота... Помолчи-ка, дай мне время подумать, понять, как ты устроен и как действуешь.

— Позволь мне уйти, и думай сколько влезет.

— Разве я могу задержать тебя? Одно вижу сразу: не так уж ты  оказался могуч, что до сей поры не преуспел в своих поисках.

— Таковы правила игры, не я их устанавливал.

— И у тебя не было желания поломать прежние правила и ввести собственные?

— Никогда.

— Значит, вести о твоем могуществе не просто преувеличены, а преувеличены изрядно. Лишь тот может считаться подлинно великим  и сильным, кто способен сам себе устанавливать правила игры.

— Это привилегия игроков. А я не игрок.

— Если ты не игрок, кто же ты? Игрушка?

Я не отвечаю. Нет у меня времени вступать с этим дерьмовым королем в диспут о силе и власти. Срок, отпущенный мне Велением, уже на исходе. Вот что действительно важно сейчас.

— Значит, волей случая ты оказался не в том теле, в каком хотел бы, и оно выкинуло тебя... гм... за пределы игровой доски?

— Ты снова прав, колдун. И я намерен вернуться на доску, чтобы закончить партию.

— Что ж, не стану мешать. А то, не ровен час, лишусь собственных болячек и ломоты в костях... Коль скоро ты занял место злополучного Мухоядца, то наверняка знаешь дорогу ко дворцу.

— Это так.

— Но Мухоядец хворал дурными хворями, был одышлив и хромоват. Ты потратишь много времени и сил, погоняя этого скакуна.

— У тебя есть что мне предложить?

— Найдется, сынок... не знаю твоего имени, да и не горю желанием узнать... у старого доброго Ульретеогтарха всегда есть гостинчик про запас.

Он сует два пальца в черную щель своего рта и внезапно издает негромкий, но отчетливо слышный в самых закоулках Охифурха свист.

— Подождем, — бормочет колдун, с кряхтением опускаясь на землю рядом с  мертвецом. — Да... были времена. Ведь я этого покойничка еще младенцем помню. На руках не тетешкал, врать не стану, а приглядывал, успехами его восхищался. Он сызмальства надежды подавал, когда еще пирожки из песка лепил. Начнет, бывало, пирожок, а закончит целой крепостью, с башенками и рвами, аппарелями и апрошами, казармами, плацами... А потом подрос  да, видно, не тот пирожок взялся лепить. Охо-хо...

Трудно представить,  чтобы этот помойный урод был близок к блестящему придворному градостроителю. Если только не предположить, что уродом он был не всегда, и не всегда обитал среди выгребных ям.

Из-за  ближайшей к  нам горы нечистот появляется закутанная во все белое фигура. Среди нагромождений векового дерьма всех дерьмовых цветов и  оттенков она кажется существом, спустившимся с небес, явившимся из другого мира. Чем-то инородным, вроде меня самого. Фигура движется очень медленно, короткими неверными шажками, словно  бы обдумывая всякий раз, куда опустить  ступню, дабы не осквернить ослепительной бе лизны одежды.

— Ты, пришелец из тьмы времен, игрушка богов... А это моя игрушка. Я дарю ее тебе. О таком теле ты мог бы мечтать.

Пожалуй, Ульретеогтарх прав. Перед нами стоит юноша, почти подросток, самого совершенного сложения, какое только можно вообразить для этих существ, именующих себя «людьми». Даже принцесса Аталнурмайя с ее девичьими прелестями в сравнении с ним показалась бы более мужественной. Светлые вьющиеся волосы, ниспадающие на плечи, кажутся золотыми. Гладкая кожа не знала ни оспы, ни тифа, ни какой другой болезни. Тонкий и прямой нос, нежные розовые губы, чистые голубые глаза... в которых нет ни тени сознания.

— Ты когда-нибудь видел такое прекрасное растение, пришелец? Я зову его Арноарупт — почему-то мне нравится так его называть. Много лет я холил его для себя, не позволяя никакой грязи пристать к этой персиковой коже. Сам не касался и другим заказал. А ведь были охотники... где они теперь? Охо-хо... И не слышал ни единого слова признательности. Он не умеет говорить. Или не хочет. Со всеми своими чарами и заклинаниями я никогда не злал, что творится в этом прелестном черепе. Быть может, он дурачил меня все эти годы. Когда ты заберешь Арноарупта себе, открой мне эту тайну.

Ну-ну, умник.

Дело вот в чем: Говенная Морда все обдумал, прикинул и, похоже, решил меня заиграть.

У него возникла иллюзия понимания моей природы, вот он и решил подсунуть мне самую благоустроенную ловушку из тех, что существует в природе. Тело телом, но он вполне обоснованно полагает, что главное место моего обитания — все же мозг. Он надеется, что я, польстившись на новую красивую одежку, надолго заплутаю в пустынном сознании смазливого идиота и забуду, зачем пришел в этот мир. А он тем временем пустит в ход какую-нибудь магию...  обратит, там, в камень или, на манер принцессы Аталнурмайи, в дерево... и присоединит меня к своей коллекции диковин, чтобы на досуге спокойно решить,  как  использовать мои способности в личных целях. В том, что у него есть личные цели, я отчего-то нисколько не сомневаюсь.

«Королем он хочет стать, вот кем!» — бросает реплику  из самого темного угла Мухоядец.

Ну-ну, король.

Измещение.

Лишенное души тело Мухоядца грязным мешком валится к моим ногам. Едва успеваю отпрыгнуть, чтобы не испачкать свой наряд. Ульретеогтарх следит за мной, как облезлый помойный кот следил бы за белой домашней крысой, которую хозяин отпустил погулять на чересчур  длинном поводке.

— Спасибо, колдун.

Эти простые слова даются мне с громадным усилием. Мое новое тело от рождения не утруждало свой голосовой аппарат. Да и лицевые мышцы совсем не в ладах с арти куляцией.

Я испытываю удивительное, неизведанное прежде чувство. Я в этом теле — один. Нет никого, кто бы прятался по глухим закоулкам сознания и норовил наброситься из-за угла. Никого, кто бы ныл и сетовал на злую судьбинушку. Только я и моя память, которую я принес с собой в тюках и узлах. И теперь имею дразнящую возможность не спеша, со вкусом разместить в пустующих покоях огромного светлого дворца.

— Кажется, ты разочарован?

— Не то слово, пришелец, — Говенная Морда разочарованно кряхтит. — Я-то надеялся... — Он отпускает длинное и малопонятное ругательство. — Ладно, проеха ли. Так ты ответишь на мой вопрос?

— Какой?  А, насчет мозгов этого парня? Поверь мне, они такие же чистые, как и его кожа. И не обессудь, я, кажется, забрал у тебя любимую игрушку.

— Это верно. Может быть, ты сумеешь как-нибудь воз наградить меня... когда все закончится?

— Может быть.

— Между прочим, тебе вовсе не обязательно тащиться пешком через весь город. Обычно я не выпускаю Арноарупта за пределы Охифурха. И не потому, что он не способен к самостоятельному передвижению. Даже если бы и был способен — над ним надругался бы первый же ночной дозор, а первый же дневной купец продал бы его в рабство...

— Но ведь ситуация изменилась, не так ли?

— И все же, сердце мне вещует, что ты дорожишь каждой минутой.

— Какой гостинец у тебя припасен на сей раз?

— Я могу доставить тебя во дворец  прямо сейчас и прямо отсюда.

— Ты владеешь магией «междусферного пронизывания»?

— И весьма неплохо. Но есть одна загвоздка...

— Какая же?

— Я не знаю, в каком месте дворца мы окажемся.

— Мы?!

— Оказывается, ты не так сведущ, как желаешь выглядеть...  «Междусферное пронизывание» имеет своей не самой приятной особенностью то, что маг, исполняющий заклинание, перемещается вместе с объектом, на который оно направлено. Если бы я мог с необходимой точностью представить себе конечную точку перемещения, то перенес бы тебя туда, куда ты пожелал бы. Но я, видишь ли, нечастый гость во дворце нашего короля...

Я молчу, откровенно разглядывая эту мерзкую образину. И он, кажется, понимает, что у меня на уме.

— Ты, верно, прикидываешь, не сократить ли число звеньев в цепи, пришелец? —  хихикает  Говенная Морда. — Мол, займу-ка я у старика Ульретеогтарха его дряхлое тело, вместе со всеми его наивными заклинаниями... а во дворце я уж побывал, и поэтому сразу попаду куда нужно. Ведь так? Хе-хе... Но тебе же не  хочется расставаться с моим подарочком, с Арноаруптом?  Где ты еще найдешь такую оправу для бриллианта своей души?

Он прав, этот страхоидол. Он кругом прав. Как только все закончится, как только рассеются оковы Веления — я смогу повернуться и уйти куда глаза глядят. Я уже мечтаю об этом. И мне хочется шагать по дорогам открывающегося мне мира вот этими самыми красивыми юношескими ногами...

Стало быть, ловушка захлопнулась?

— Приступай, колдун.

С черных губ Ульретеогтарха срывается довольный смешок. Похоже, он меня провел еще в чем-то, о чем я пока не догадываюсь.

Но отступать уже поздно.

Ульретеогтарх поднимает свой костыль и очерчивает в воздухе широкую окружность. Она тут же обращается в кипящий призрачным холодным пламенем портал. Кажется, что маг просто мычит под нос какую-то невнятицу, но на самом деле он с запредельной скоростью произносит слова неимоверно длинного заклинания. Потому что если бы он просто наговаривал его, как обычно и делается, то окончил бы формулу «междусферного прони зывания» к концу завтрашнего дня...

В середине портала пламя расступается диафрагмой, открывая черную бездну. Туда со свистом устремляется воздух,  какие-то лохмотья и куски с ближайшей кучи отбросов. Прежде чем я успеваю спросить, что же мне полагается делать, Ульретеогтарх с нестарческой силой  вталкивает меня в портал и прыгает следом.

Тьма кромешная. И жуткий холод.

Под ногами — пустота.

Очень напоминает Измещение. Но, надеюсь, это не Измещение.

Потому что мне жаль будет покинуть это тело...

Непроницаемая тьма сменяется обычной бытовой мглой, наполненной рассеянным светом из плохо зашторенных окон, из щелей между дверьми и полом, словом — отовсюду. Вместо холода —  влажная духота чрезмерно и не по сезону протопленного помещения. Под задом обнаруживается толстенная  перина, едва задернутая стеганым пуховым одеялом. Повсюду раскиданы подушки  всех мыслимых размеров и форм.

— Где это мы? — спрашиваю я шепотом.

— Понятия не имею, — отзывается Ульретеогтарх. Он сидит в изголовье громадной кровати с балдахином, подобрав под себя ноги в грязных шароварах, и с любопытством озирается. По нему не скажешь, что он взволнован. — Но это королевский дворец, можешь мне поверить.

— Я должен тебя покинуть...

— Разумеется, сынок. Ступай и не беспокойся обо мне. Когда понадобится, я найду выход. — Его уродливая физиономия складывается в подобие улыбки. — А ты, как мне кажется, в моих услугах больше не нуждаешься...

Я слезаю с грандиозного лежбища и распахиваю дверь в полтора человечьих роста. Замок устроен так, что снаружи  может быть открыт только ключом.  Похоже, он и был заперт на ключ. Что же это за помещение?

Коридор пуст, и в этой части дворца я определенно уже бывал, хотя не сразу уж и припомню, в чьем обличье. Знакомый гобелен на стене — король наш Свирепец как умеет побуждает к покорности бунтовщиков Руйталирии... Допустим, здесь бывал Агнирсатьюкхерг Змееглавец, бывал Когбосхектар Без Прозвища, а Лиалкенкиг Плешивец тут дневал и ночевал. И память всей этой троицы ведет меня кратчайшей дорогой в знакомую уже галерею, до которой отсюда рукой подать.

Тело Лиалкенкига 'в галерее, против ожиданий, не валялось, и не сказать, чтобы я сильно по этому поводу огорчался. Никто на сей раз  не помешает мне достичь двери синклита и трижды грянуть бронзовым молотком в бронзовый гонг. Видит Создатель, я голыми руками убью  всякого, кто встанет на моем пути.

— Войди, смертный! — доносится из-за двери низкий перекатистый глас.

Смертный... тоже мне, нашли смертного!

Так, о чем же я  хотел  их спросить? Кажется, о магильоне.

Но ведь у меня его нет.

Незадачка.

Магильон остался на груди у Лиалкенкига, а где сейчас обретается труп  боевого колдуна, можно только  гадать. Возможно, в научной трупорезке у дворцовых лекарей. Или на леднике в хозяйственном контуре Узунтоймалсы, ждет бальзамирования и погребения с воинскими почестями. Или погружен на телегу, как падаль, и свезен на нищебродский погост. Все зависит от того, как отнеслись к его смерти жрецы-мудрецы и как распорядились с ним обойтись — как с героем, павшим на посту, или как с предателем, умыслившим заговор против короля.

Вот я уже и удручен его отсутствием в галерее...

Между тем я — в зале синклита, стою в окружении роскошных глубоких кресел, из которых на меня вниматель но и недобро взирают самые могущественные маги королевства, и чувствую себя голым и беззащитным. Это я-то,  явившийся в этот нескладный мирок из бездны времен!..

— Назови себя, отрок.

— А... Арноарупт с Охифурха.

— Как ты смел, грязный ублюдок...

— Подождите, мастер Стиганбахебр!

Этот голос я узнаю среди тысячи. Еще бы: он диктовал  мне Веление на Алтарном поле.

— Подождите, — повторяет Свиафсартон Страхостарец. — Не говорите ни слова, просто задайте труд своему зрению и проникните в истинную суть этого юного наглеца.

Колдуны привстают  в своих креслах, темные, нахохленные, как стервятники на свежих могилах. Их взгляды  пронизывают меня тысячью отравленных стрел.

— Так это и есть Элмизгирдуан Угольно-Черный? —  нарушает затянувшееся молчание один из жрецов.

— Что же в нем черного? — недоверчиво усмехается другой. —  Рядится в какие-то белые тряпки, смазлив, будто мужеложец...

— Я не чувствую в нем той древней силы, о какой сви детельствуют скрижали, — бурчит третий.

— Только поэтому вы так непочтительны к своему гостю? — иронизирует четвертый.

Это сборище облезлых стервятников глумится надо мной, полагая, что их совокупная магия сильнее меня. Или же у них  есть какой-то секрет, который дает им право думать, будто они в любой момент способны обуздать мой внезапно высвобожденный гнев. Или же они совершенно уверены, что я не стану истреблять  их одного за другим простым движением пальца, поскольку все еще нахожусь во власти Веления. А когда — и если! — Веление будет исполнено и потеряет для меня свое значение, мне станет не до этого живого паноптикума. Как ни кинь, все выходит, что они ощущают себя в полной безопасности, эти общипанные мудрецы. Может, так оно и есть.  Но отчего-то мне вдруг припоминается скабрёзная шутка, услышанная в одном из прежних миров: как назвать мудреца, который ведет себя как дурак? Муд-ак...

Хорошо, а  как тогда назвать меня? Я тоже имею  все основания полагать себя обремененным мудростью  тысячелетий, но сейчас, стоя посреди синклита и не ведая даже, с чего начать, сознаю себя полным дураком.

Поневоле начинаешь думать и складывать кусочки мозаики в узор.

Давно, кстати, пора было этим заняться. Но Веление гнало и гнало меня вперед, от тела к телу, не давая остановиться и пораскинуть мозгами. А редкие паузы,  что выдавались в этой нелепой гонке, были заполнены принцессой Аталнурмайей Небесницей... а значит, мозги либо заняты были другим, либо не работали вовсе.

Паршивое положение.

— Утихомирьтесь, господа, — возглашает Свиафсартон, легко и без натуги перекрывая своим голосом  все остальные. — Коль  скоро  Элмизгирдуан явился в синклит, следовательно, ему есть что сказать или есть о  чем нас спросить. Рассвет близок. Не так ли, демон?

— Я не демон, — повторяю в очередной уже раз, просто чтобы не молчать.

— Он не демон! — фыркает кто-то из жрецов. — Даже не демон! Кого же ты поднял из мрака, Страхостарец? Клоуна?!

— Достаточно, мастер Биаплегдикон, — осаживает его Свиафсартон. — Мне известно ваше недоверие к мудрости предков.  Давайте наберемся терпения и выслушаем  нашего гостя.

— И, если повезет, проведем следующую ночь в своих  постелях, — ворчит Биаплегдикон.

Голоса величавых старцев умолкают, и в зале синклита повисает вязкая, смоляная тишина.  Становится слышно, как у кого-то из жрецов урчит в животе, а за окном кри чит утренняя птица, возвещая скорый восход светила.

Я должен, должен что-то говорить.

А это нелегко, когда в голове с бешеной скоростью тасуется куча разноцветных стекляшек, которые нужно  успеть разложить в нужном порядке.

Собственно, какие открытия у меня за душой?

Король Итигальтугеанер Свирепец не умер, не сбежал, а был  похищен из собственной спальни. Тоже мне, от крытие. .. не в воздухе же он растворился, в самом деле.

Никаких следов похитителя не было обнаружено. Должно быть, не очень-то и усердствовали — если дознанием руководили те же персоны, что и дали приказ на похище ние. А на то очень походит.

Окна и двери  спальни были заперты изнутри. Где-то, в каком-то  из миров, я уже сталкивался с «тайной запертой  комнаты». Очень там любили придумывать такие мозголомки и даже с выгодой продавали, записав их на  бумаге и расцветив изящной словесностью...

Отсюда следуют два вывода.

Вывод первый: король был извлечен из закрытого помещения при помощи  магического заклинания «междусферное пронизывание». Хотя бы потому,  что  никаким иным способом его оттуда было не извлечь, разве что растворить в кислоте  и выплеснуть  в окно... Возможность похищения короля через подземный ход я принужден отмести сразу, поскольку единственный человек, который в теории мог проложить такой ход к королевской спальне, а затем воспользоваться им либо провести по нему сообщников, все это время находился в одиночной камере  Узунтоймалсы и не был способен к активным  действиям по причине умственного прослабления.

Вывод второй: к похищению причастны иерархи жреческого сословия, поскольку упомянутой  магией в совершенстве владеют только они, чего  нельзя сказать ни о лицах, применяющих простые заклинания в  быту, ни даже о  боевых колдунах уровня Лиалкенкига Плешивца. Кто-то  из непосредственных участников заговора сейчас сидит передо мной и корчит из себя оскорбленную добродетель, которую отвлекли от важных государственных  дел представлением дешевого фигляра.

Однако даже применение «междусферного пронизывания» не могло застать короля врасплох, поскольку сам момент открытия  портала сопровождается световыми и температурными эффектами, равно как и перепадами давления. Кроме того, в спальне должно было объявиться по меньшей мере одно постороннее лицо.  Итигальтугеанер же Свирепец — старый и опытный воин, сон его должен быть чуток, и реакция на вторжение — последовать незамедлительно. Вряд ли король мог оказать действенное  сопротивление искушенному магу — неискушенного он тут же, на месте, распустил бы на ленточки. Но подать сигнал тревоги мог вполне. Поэтому в ночной караул у дверей спальни стали те, кто и сам был в той или иной степени причастен к заговору.

Агнирсатьюкхерг по прозвищу Змееглавец единственный общался с вдохновителем заговора и знал его хотя бы по голосу. Если, конечно, это был вдохновитель, а не простой  связной,  раздававший налево-направо  неподдельные магильоны...

Лиалкенкиг же Плешивец сделал так, чтобы  никто из караульных ничего лишнего не слышал и не видел. Иными  словами, отвел  всем глаза. Поначалу я  думал, что тем самым он позволил проникнуть в королевские покои кому-то постороннему. Судя по  всему, нужды в этом не было. В спальне Свирепца попросту открылся портал.

Когбосхектар по прозвищу Без  Прозвища, ни в чем предосудительном не замешанный, был необходим, чтобы подтвердить правдивость слов своих спутников. Возможно также, что в случае крайней необходимости его каким-либо образом попытались бы оговорить  и употребить в качестве жертвенного барана. Или, принимая  в расчет его размеры, жертвенного быка.

Ах, если бы у  меня на руках был заветный магильон!.. Если бы я успел выпотрошить сознание Плешивца метко нацеленными вопросами в присутствии жрецов!.. Если бы он не вышвырнул меня из своего тела в темницы Узунтоймалсы!..

Не проще ли было, коли уж так хочется занять трон, просто взять и прирезать короля, задушить его же по душками... да мало ли что?

Но Свиафсартон ни единого мига не сомневался, что король жив. На глупца он не похож... а зачем ему искать  мертвого короля?

Впрочем, есть еще предположение Лиалкенкига насчет причин, побудивших Свиафсартона обратиться за помощью ко мне: «Скорее, он рассчитывал, что ты не возникнешь вовсе». То есть, господа синклит, все средства испробованы, король не  обнаружен, так что давайте, помолясь Ийдебгеттауру и  Мриосианзу,  выбирать себе но вого правителя из тех, что есть под рукой...

Стоп, стоп... Искали ли короля в городе? Наверняка. Перевернули ли всё до последней халупы вверх дном? Определенно. Много ли преуспели в поисках? Результат всем известен. Иначе спал бы я себе да спал в теплой зем ле внутри Каменного Алтаря...

А где короля искать не стали бы вовсе?

Например, там, где его однажды уже не нашли. В его спальне.  Нет, у колдунов на такие фокусы должен быть особый нюх.  Разве что  все они, без  изъятий, состоят  в сговоре — во что верится с трудом.

Например, там, где искать бесполезно. То есть, где ко ролю находиться ну никак не положено.

В Узунтоймалсе.

Да, в Узунтоймалсе...

И вот что, господа мои.

Я нашел короля.

Я нашел его еще час назад.

Я даже был в его теле.

Кабы Хинорнуогниг Блажнец не уболтал меня, я догадался бы  сразу.

...Есть старинное правило,  безотказно действующее во всех мирах. Если достаточно долго баламутить воду, то янтарь всплывет сам  собой. Если старательно помешать похлебку,  мясо непременно поднимется со дна. Встань посреди леса, маши руками, и на тебя выбредет златорогий олень. Просто начни действовать, и цель сама тебя найдет...

— Итак, демон, ты выполнил Веление? — слышу я голос Свиафсартона Страхостарца.

— Я не демон. И я выполнил Веление, мой господин.

— Ты хочешь сказать, что нашел короля?

— Да, мой господин.

— Ты нашел короля Итигальтугеанера Свирепца?!

— Да, мой господин.

— Где же он?

— В одной из камер Узунтоймалсы, что расположены в  третьем ряду первого уровня, под галереей, что ведет  к залу  синклита.  С одной стороны — камера, в которой находился лишенный имени и памяти безумец, выдававший себя за королеву Оридибиклиру, по диагонали,  через проход, заточен был степной вождь Саллами офн улг Сичханз, а прямо напротив — Энарайфагатуад  Стрелоглазец, первый королевский зодчий.  Велите   послать кого-нибудь, пусть принесут... тело.

— Что это значит, демон?

— Я не демон...

— Заткнись и отвечай на вопрос. Ну, чего молчишь?

— Ты велел мне заткнуться, мой господин, и я ответил на твой вопрос мысленно.

— Хорошо... гм... ототкнись и повтори ответ вслух.

— Это значит лишь то, о чем ты уже догадался, мой господин  Свиафсартон  Страхостарец:  все  названные мной люди мертвы. Даже Энарайфагатуад, которого вы не найдете в его камере, потому что он совершил побег  перед тем, как умереть посреди выгребных ям Охифурха.

— Следует ли из твоих слов, что король тоже мертв?

— Самым непосредственным образом, мой господин.

— Король мертв? Король — мертв?!!

— Да, мой господин.

— Но тогда ты не выполнил Веление!!!

— Напротив, мой господин. Я выполнил его, и выпол нил буквально. Ты велел мне найти короля, и я нашел его.

Не так уж я и уверен в своих словах, как хочу выглядеть. В конце концов, тот волосатый бедняга тоже не был  королевой, хотя искренне в это верил...

Создатель, мне и в самом деле нужен был тот магильон!

Но — встань посреди леса и маши руками...

Дверь зала распахивается. На пороге в лучах первого солнца возникает мрачная фигура в глухом сером плаще с капюшоном, скрывающим лицо. Через плечо, будто узел грязного белья, переброшено тело без признаков жизни. Кому, как не мне, знать, во  что превращается человече ская плоть после Измещения...

— Кто посмел?! — рычит Свиафсартон и в сердцах бьет своим посохом в мраморноплитчатый пол.  Из-под изостренного оконечия  посоха вырывается сноп искр. —  Я еще не распорядился!..

— Значит, я предвосхитил твое желание, Страхостарец, — шелестит фигура бесцветным, неживым голосом.

Шаркая ногами, она проходит на  середину зала. Не дойдя нескольких шагов до меня, сваливает  ношу на мрамор. Затылок мертвеца с деревянным стуком бьется  о пол.

— Кто это? — вопрошает  Свиафсартон, изо всех сил  стараясь сохранить величественные интонации.

Остальные маги-мудрецы, похоже, утратили дар речи.

— Это тело еще недавно принадлежало королю Итигальтугеанеру Свирепцу, —  отвечает фигура. — После встречи с демоном, которого ты поднял из ада, Страхостарец, в нем сохранилось слишком мало жизни...

— А ты... ты...  кто?.. — заплетающимся не  то от бе шенства, не от страха языком спрашивает архимаг.

— ...как и во мне, — заканчивает фразу фигура.

И откидывает капюшон.

Это Лиалкенкиг Плешивец.

Вернее, тело Лиалкенкига, в котором не бьется сердце, не струится по жилам кровь, уже началось разложение, но все еще упрямо трепещет живое сознание прежнего хозяина.

Не стоило тебе сражаться со мной, боевой колдун.

Ты стал пленником собственного трупа. Когда плоть твоя сгниет и отстанет от костей — что ты станешь делать с этой падалью?

Я бывал в твоем положении, я знаю, что это за дерьмо.

Но и в таком жалком состоянии Плешивец не утратил всех своих знаний. И, кажется, намерен обратить их против меня.

Лиалкенкиг наносит удар.

Не хочу даже знать, как называется это заклинание. Длинная, шипящая по-змеиному зеленая искра прямо мне в лицо. В мое прекрасное юношеское лицо!..

Он хочет лишить меня подарка, моего нового, молодого, сильного, прекрасного тела.

Будь ты проклят, колдун!

Измещение.

Я архимаг Стиганбахебр,  и я видывал-перевидывал этих шустриков, которые только и знают, что пулять друг в друга «зелеными змеями». Сейчас я порву его пополам, а потом еще раз пополам, и еще раз... вот только вспомню, как это делается.

Арнбарупт, мой несравненный,  восхитительный, божественный Арноарупт лежит  рядом  с вонючей венценосной стервятиной, и ангельское лицо его похоже на обугленную головешку.

— Где? — шипит омертвелыми голосовыми связками Лиалкенкиг. — Где ты, демон? Кем ты прикинулся на сей раз?!

— Я не демон!.. — срывается с моих трясущихся губ.

О, это старческое тщеславие, эти оковы тела!..

Архимаг Стиганбахебр, ужас степей и гроза цитаделей, в гневе сравнимый с мифическим царем драконов Рхоазедбиагойком, креатор доброго десятка истребительных заклинаний, ни одного из которых он, траченный молью маразматик, не  помнит, получает «зеленую змею» в тыкву, как простой селянин, обрызгавший навозом бесценный  дворянский плащ.

Измещение.

Я Биаплегдикон, и я хотел бы знать, что за бесчинство здесь творится, и почему все смотрят на происходящее, как бараны на новый плетень, и не хочу думать, что все ждут, когда я предприму свои меры, чтобы навести долж ный порядок в синклите.

Да ведь этот несчастный полутруп, Лиалкенкиг, ясно видит, кто угнездился во мне! И он, кажется, намерен  меня убить!

Я хочу домо-о-ой!..

Измещение.

Я... я... чтоб мне до скончания веку гнить в Узунтой малсе, если я спросонья помню, как меня зовут!

Измещение.

Попробуй поймай меня, Плешивец!

Создатель, есть ли среди этих ветхих бздунов хотя бы кто-то, сохранивший боевые навыки?! Ведь я должен по ложить конец этой чехарде!

Измещение.

И снова Измещение.

Сколько их там осталось, этих живых развалин?

Лиалкенкиг, зеленый, мерзостный, оскалясь на шакалий манер, садит с обеих рук «зелеными змеями». И всякий раз попадает в уже оставленных мной мертвецов. Он слишком увлечен своим занятием, чтобы обратить вни мание на то, что творится у него за спиной.

А за спиной у него творится  нижеследующее: открывается дымный портал.

И оттуда вылезает, сморкаясь и харкая, мой старый  знакомец Ульретеогтарх по прозвищу Говенная Морда.

Что же он делает, мой старый знакомец?

А вот что: тычет своим костылем в спину разбушевавшемуся трупаку с отнюдь нестарческой  силой. Так, что костыль с хрупаньем выходит у Лиалкенкига из груди. И,  заметьте, ни капли крови.

Лиалкенкиг теряет равновесие и бьет зелеными искрами мимо цели, прямо себе под ноги. Его плащ занимается призрачным пламенем. А сам Плешивец падает ничком и, кажется—к собственному недоумению, умирает окончательно.

— Э-эй! — окликает Ульретеогтарх медовым голосом. —  Где ты, сыно-ок?

Нашел дурака. Так я и откликнулся! Лежу себе тихонько, стариковской морщинистой мордой в пол, виду не подаю, что жив, и очень, очень  внимательно слушаю...

— Дурно же ты распорядился моим подарком, — ворчит гнусный нищеброд. — Если бы я знал, что ты не сбережешь моего Арноарупта, хер бы ты его получил...

Он, кряхтя, высмыкивает костыль из лиалкенкиговой спины, кряхтя, переворачивает тело на спину и, кряхтя, склоняется над ним.

— Э, да тут есть кое-что из моих цацек, — объявляет Ульретеогтарх с детской радостью.

И вытягивает из-за пазухи Плешивца магильон.

На него, страшно скособочившись и  угрожающе воздев посох, надвигается Свиафсартон.

— Так вот кто! — хрипит он, брызжа слюнями и вращая зенками. — Вот кто стоял за всем!.. Будь ты проклят перед всеми богами, Иаруахриаскийт Мраколюбец!

— Угомонись, старина, — мурлычет Говенная Морда. — У тебя  уже нет короля, которому ты поклялся служить. Все же, скудоумная это была затея — вызывать демона решать людские задачи. Ты  не хуже  меня должен был предвидеть, что всё обернется горами трупов...

— Ты подбросил свой магильон во дворец!

— Иначе я не смог бы открыть междусферный портал в спальне короля, ты это знаешь не хуже моего...

— Ты спровадил Свирепца в Узунтоймалсу!

— Ну, спровадил. Ну, виноват...

— Зачем?!

— Не хотелось мне убивать его сразу. Слишком легко он расплатился бы за мои десять лет изгнания. Я тоже хотел промариновать его в темноте и вонище тот же срок. Ты ведь знаешь: я люблю добрую шутку... Да твой демон поломал мне все планы. Кстати, где он?

— Где-то здесь, — говорит Свиафсартон, неожиданно быстро успокаиваясь. — Я всё еще его ощущаю.

— Я тоже. Пусть его, он нам больше ни к чему...

— Что  ты намерен делать теперь?

— То, чего и всегда домогался: занять трон этого королевства. Не забывай, я намного младше тебя, и король из меня будет хоть куда.

— Ну-ну... король Говенная Морда... А со мной-то что?

— Мой  старый друг, я  же не собираюсь распускать синклит! Подозреваю, однако, что тебе потребуется время, дабы заполнить вакансии...

Что ж, я выполнил Веление. И я свободен. Этот мир принадлежит мне, пока мое новое тело не умрет.

Только... я не хочу оставаться в этом больном, разваливающемся на куски старческом каркасе, который, вдобавок ко всему, еще и обделался.

Но Веление уже  не диктует мне правила игры, а древний Уговор возвращает мне всю мою силу без изъятий.

И вот что я собираюсь сделать.

Обратить время вспять. Я уже делал это не раз. Ничего сложного,  поверьте. И даже порой без пагубных последствий. Кроме тех случаев, когда последствия оказываются невероятно пагубны. Но не будем о печальном. Итак...

— .. .Но тогда ты не выполнил Веление!!!

— Напротив, мой господин. Я выполнил его, и выполнил  буквально. Ты велел мне найти короля, и я нашел его.

Поворачиваюсь и быстрым шагом устремляюсь к двери, что распахивается мне навстречу.

Тело Лиалкенкига Плешивца с перекинутым через плечо телом короля Итигальтугеанера в вялом замешательстве уступает мне дорогу.

Боевой колдун... пускай даже почти совсем мертвый... ты все равно должен был почуять меня.

Но теперь правила изменились. Теперь я не желаю, чтобы меня чуяли все кому не лень. И я для Плешивца — никто, просто сопляк в белом тряпье.

Я бегу навстречу восходящему солнцу и знаю, что он глядит мне вслед, силясь уразуметь, кто я такой и от чего улепетываю.

Но он так и не разумеет, — мертвые мозги туго соображают! — и просто закрывает за собой дверь зала.

Я несусь пустынными коридорами, по запаху утренней свежести определяя, где же выход из этого проклятого дворца.

Занятно: как у них там станут развиваться события в мое отсутствие? Ведь  все пойдет по-другому. Вообще все. Лиалкенкиг хочет мстить, «зеленые  змеи» чешутся в рукавах — да только кому? Меня уже нет. Потом из портала явится Говенная Морда — и окажется перед синклитом живых и очень, оч-чень раздраженных архимагов. Любопытство одолевает невыносимое. Вернуться посмотреть одним глазком?..

— Эй, Скользец!

Принцесса Аталнурмайя Небесница, немного заспанная и оттого в особенности соблазнительная, выглядывает из своей спаленки.

— Как ты хорош! — шепчет она восхищенно. — Как ты прекрасен, демон! Я хочу тебя, хочу всего и сразу!..

— Я не демон, Небесница.  Я даже не Скользец. И ты никогда не узнаешь моего имени.

— Мне не интересно твое имя.

— Зато ты можешь узнать правду о том, что случилось с твоим отцом.

— Я знаю. Его похитили и убили.

— А ты знаешь, кто похитил? И кто убил?

— Мне не интересно, кто это сделал. Пойми, Скользец: мне не нужна ваша правда. Мне не нужно искать отца. Я даже рада, что этот грубый скот сгинул навсегда. Мне всего-то нужен ребенок от демона. — Она чувственно прикрывает глазки. — А теперь еще и сам демон — потому что только демон может быть так красив!

— И всё же, я не демон, Небесница. И  я не передаюсь половым способом.

— Да, я помню, ты говорил... — надувшись, ворчит она. — Эта странная история, которую ты неуклюже пытался выдать за сказку... про короля, его дочку и колдуна, которых звали одинаково. — Ее личико вдруг озаряется. — Может быть, мы пойдем в мои покои, чтобы ты мог ее дорассказать?

— Нет, принцесса.

— Это нечестно! Нечестно! — Глаза Небесницы полны слез. — Ты трахал меня в обличьях самых уродливых мужиков, а теперь превратился в ангела и загордился?!

— Прости меня, принцесса.

— Один только раз! Еще разочек! Последний!

— Нет,  принцесса. Я спешу. Впрочем... ты можешь уйти из этого дворца вместе со мной. Хочешь?

Ее слезы моментально высыхают.

— Нет! — возмущенно восклицает Аталнурмайя. — Как ты посмел такое предлагать! Я принцесса. Мое место — в королевском дворце. Что бы тут ни происходило с королем... Как я могу уйти?!

— Этот дворец полон трупов. И число их будет множиться с каждым часом.

— Это неважно. Скоро здесь появится новый король. Чтобы стать законным правителем, он должен  породниться со своим предшественником. Таковы правила игры, не я их устанавливала...

Где-то я уже слышал эти слова.

Но для меня игра закончена.

— Прощай, Небесница. Могу дать напоследок один совет...

И замолкаю.

Совет, в общем-то простой: никогда не  призывайте на помощь в своих человеческих делах силы первобытной Тьмы. Так и запишите в своих паршивых скрижалях. Запишите это  три раза. Никогда. Никогда. Никогда. Запишите это сто раз и самыми большими буквами, какие найдете. Никогда, никогда, никогда...

А стоит ли его давать?

Всё едино, принцессы ничего не решают.

И не было еще случая, что хотя бы в одном из миров последовали разумному совету.

Всё, всё, подальше отсюда. Подальше от дворцов, королей, принцесс, колдунов. К свиньям их всех. Век бы их не видеть. Хотя такое редко удается... Затеряться в городах, смешаться с толпой, уйти в леса, подняться в горы, легко и неприметно жить и спокойно умереть отшельником.

И хорошо бы следующими стали птицы.

Часть вторая. САМАЯ МЛАДШАЯ ЭДДА

Я знаю, что звук в вакууме

не распространяется. А теперь

задавайте свои вопросы.

Джордж Лукас

Жил человек по имени Откель Разумник. Он был сыном Торгрима Дырявой Лодки. Он жил в Бьёрндале — Медвежьей долине, неподалеку от Холостяцкого залива, на берегу Овечьей реки. Жены у него не было, потому что ни одна женщина не ужилась бы с человеком, который, глядя на небо, говорил о звездах, глядя под ноги, говорил о травинках, глядя же на женщину, не говорил ни о чем. У Откеля Разумника был друг по имени Оттель Долдон. Он был сыном Торхадда Среднего Пальца. Шли слухи, что он берсерк. Да он сам же их и распускал. Напивался, бывало, и начинал кричать: «Я, мол, берсерк! Всех порублю! Всех порву, как Фенрир[1] тряпку!..» Но проверить это не было возможности, потому что давненько что-то никто не воевал и не грабил чужие хутора. Оттель жил по соседству, на другом берегу Овечьей  реки, где держал большое стадо овец и несколько коров. Жены у него тоже не было, потому что женщинам не нравилось, когда кто-то, глядя на них, говорит о других женщинах. Словом, оба друга жили пустодомами, и не походило на то, чтобы в их жизни могло что-то перемениться.

Еще в том же конце Медвежьей долины жил человек по имени Хрейн Тёртый. Он был остер на язык и был известен своими выходками далеко за пределами Холостяцкого залива. Однажды Хрейн Тёртый сидел за столом с человеком по имени Хродкетиль Зеленый. Выпорожнив целый рог браги, Хрейн задумался, а после вдруг сказал такую вису[2]:

Бродят по долине

Два больших придурка.

Хоть один — Разумник,

Прозван так затем лишь,

Что двоих Долдонов

Для одной долины

Непомерно много.

— Чем тебе насолили Откель и Оттель? — удивился  Хродкетиль Зеленый.

Хрейн Тёртый снова призадумался, а потом сказал:

— Ничем они мне не насолили. Просто такой уж я человек, что люблю острое словцо.

— Когда-нибудь ты огребешь неприятностей, — сказал Хродкетиль.

— Это уж точно, — согласился Хрейн Тёртый. — Огребу как пить дать.

— Как ты думаешь, что случится, если друзья из Медвежьей долины услышат твою вису? — спросил Хродкетиль.

— Да уж ничего хорошего не случится, — сказал Хрейн Тёртый. — Только как они ее услышат, если я уже сказал эту вису и меньше всего намерен повторять, особенно в их присутствии? Вот разве что ты им ее скажешь.

— Вряд ли я так поступлю, — заверил его Хродкетиль Зеленый.

Вечером того же дня Хродкетиль  Зеленый сидел за столом у Оттеля Долдона, в гостях у которого был Откель Разумник. И он повторил им вису, придуманную Хрейном.

— А ведь Хрейн Тёртый прав, — поразмыслив, сказал Оттель. — Ничего хорошего нет в том, чтобы два разных человека имели одинаковое прозвище.

— Только виса у него неправильная, — прибавил Откель. — Не хватает одного стиха. Зря говорят, что Хрейн Тёртый искусен в словах.

— Я-то думал, что вы пойдете и снесете ему башку, — сказал Хродкетиль. — Хутор его спалите, а жену его Мимру-бьярмку[3], всех его рабов и весь скот заберете себе.

— Хорошее дело, — сказал Оттель Долдон.

— Может быть, однажды мы так и поступим, — согласился Откель Разумник. — Хрейн Тёртый давно уже напрашивается, чтобы огрести мздюлей.

Наверное, здесь больше нечего сказать о Хрейне Тёртом и его остром языке.

2

Однажды утром Оттель Долдон пошел доить коров, потому Что рабов у него не было, как и жены, а родители давно умерли, так что даже эту работу ему приходилось выполнять самому. Когда подойник наполнился, Оттель собрался перелить молоко в жбан побольше. Однако ему не понравился запах, который исходил от молока. Вначале Оттель подумал, что молоко скисло прямо в корове. Он обрадовался, что не нужно будет ждать, пока получится простокваша. Но потом решил, что хорошего в том мало, потому что здоровая корова никогда не доится кислым молоком. Оттель звал эту корову Дочь Ярла[4], хотя никогда не произносил этого имени при посторонних, и она была его любимицей. Поэтому ему вовсе не улыбалось, чтобы Дочь Ярла заболела и ее пришлось бы пустить под нож. Вот он и  отважился попробовать  молоко на  вкус. Это было не самое мудрое решение, если только Оттель не собирался весь оставшийся день провести в нужник Но на сей раз всё обошлось. Если не считать того, что на вкус молоко оказалось чистой брагой. Оттель снова об радовался, а потом снова огорчился, потому что, как н крути, а коровы не должны доиться брагой.

Оттель перелил молоко от Дочери Ярла во флягу и отправился с ней к другу. Он перешел Овечью реку по Овечьему броду, миновал Овечью рощу и вскоре постучал в дверь дружнего дома.

— Послушай, Откель, — сказал Оттель. — Моя корова доится брагой.

— О какой из своих коров ты говоришь? — спросил Откель. — О Дочери Ярла?

— О ней самой, — отвечал Оттель. — Удивительно, что ты знаешь, как я ее называю.

— Да это все знают, — сказал Откель.

— Тогда ответь мне, —  промолвил Оттель, — это хорошо или плохо, что Дочь Ярла дает брагу вместо молока?

— Это хорошо, — сказал Откель. — Потому что теперь ты всегда можешь быть пьян, просто выгоняя свою корову на пастбище. Но это плохо, потому что теперь в твоем доме будет меньше сыра и масла.

— Ты очень умный, — сказал Оттель. — Но сыра и масла в моем доме и раньше  никогда не бывало в изобилии. Как ты думаешь, что стряслось с моей коровой?

Откель посмотрел на миску с молоком от Дочери Ярла и сказал:

— Никогда не видал белой браги.

— Что это значит? — поинтересовался Оттель.

— А то, — ответил Откель, — что если ты думаешь, будто всё дело в траве, на которой паслась твоя корова, то заблуждаешься. Если бы дело было в траве, то и молоко было бы другого цвета.

— Никогда не видел зеленого молока, — поразмыслив, возразил Оттель.

— Надеюсь, и не увидишь, — сказал Откель. — Когда корова ест зеленую траву, то дает белое молоко. Если бы она паслась на красной траве, то, быть может, давала бы синее молоко. И ты бы наверняка заметил, что на твоем выгоне растет красная трава.

— Ну и что? — спросил Оттель.

— А вот что, — ответил Откель и сказал такую вису:

От травы зеленой

Молоко белеет.

От травы багряной

Молоко синеет,

От травы лиловой

Молоко желтеет.

Быть не перестанет

Молоком при этом.

— Ты сам-то понял, что сказал? — удивился Оттель.

— Странно, что ты не понял, — ответил  Откель. — Трава здесь ни при чем.

— Я и  не говорил, что дело в траве, — возразил Оттель. — Кто вообще начал говорить о траве?

— Неважно, — сказал Откель. — Я думаю, что во всем виновата Хейд с Утиного утеса. И настало самое время ее в этом уличить.

— Хорошее дело, — сказал Оттель. — А что значит «уличить»?

— Это значит припереть ее к стене и наговорить всяких гадостей прямо в личико, — пояснил Откель. — А то и чего похуже сотворить.

— Мне всё больше нравится эта затея, — сказал Оттель.

3

Жила женщина по имени Арнора. Кто был ее отец, неизвестно, потому что она пришла на Утиный утес невесть откуда. Она жила в маленькой хижине, держала немного овец, и нельзя было сказать, что жизнь ее балует. Нрава она была независимого, собой весьма хороша, хотя никто не мог назвать точное число прожитых ею зим. Росту в ней было никак не меньше шести футов, волосы были медного цвета, а лицо белее свежих сливок. Один глаз у нее был голубой, а другой темно-зеленый. Платье она носила небогатое, но чистое, а передник ее был вышит непонятными узорами. Накидку она скрепляла костяной застежкой в форме черепахи, а бусы ее были из чистого янтаря. И зимой и летом она ходила босиком. Словом, всякий, кто ее встречал, терялся в догадках, бедная ли перед ним женщина или зажиточная. Все звали ее Хейд Босоногая, потому что считали колдуньей, а в Стране Льдов спокон веку всех колдуний называли Хейд.

Откель и Оттель решили, что это по вине Хейд Босоногой молоко обернулось брагой. Они взяли мечи и направились к ней на Утиный утес.

Путь их лежал мимо кузницы. Там кузнец Вермунд по прозвищу Сухой ковал меч. Он делал это в одиночку, потому что его подручный Харек по прозвищу Курятник спал в углу кузницы, укрывшись медвежьей шкурой. Вермунд орудовал огромным молотом, один раз попадая по слитку железа, из которого должен был получиться меч, а другой раз непременно рядом, по наковальне. При этом он не переставал бормотать себе под нос какие-то заклинания. Откель и Оттель задержались посмотреть. Наконец Откель спросил:

— Почему ты работаешь один? Верно, ты не доверяешь изготовление волшебного меча никому, кроме самого себя?

— Нет, — сказал Вермунд. — Эта свинья Харек напился парного молока и сомлел так, что не то что молот, а и свой уд не удержал бы двумя руками.

Тогда Откель задал следующий вопрос:

— Почему ты бьешь один раз по железу,  а другой раз по наковальне? Какой в том смысл? Не означает ли это, что ты призываешь в помощники самого Вёлунда, князя альвов?[5]

— Это означает лишь то, что я нынче завтракал ячменной лепешкой и большой миской парного молока, — сказал Вермунд.

— А что за странные слова ты приговариваешь при этом?  — спросил Откель. — Не взываешь ли ты к Тюру Однорукому [6], чтобы он даровал этому мечу голод битвы и жажду крови?

— Я взываю ко всем асам[7] сразу, — ответил Вермунд, — чтобы они даровали хороший дрын в задницу тому, кто так упоил меня с утра пораньше.

— Как ты думаешь, — спросил Откель, — добрый у тебя получится меч?

— Вообще-то я хотел выковать орало для Грейпа по прозвищу Фрукт, — сказал Вермунд. — А теперь уж и сам не знаю, что выйдет из этой затеи.

— Хорошее дело, — сказал Оттель.

И они двинулись дальше. По дороге они заходили к Глуму, сыну Гнупа, что жил неподалеку от Хагаля, сына Хавара, и держал десять лошадей, с которыми не знал сладу и понятия не имел, зачем они ему нужны; к Асвальду Треснутому, сыну Гудрона Кипучего; к Хьяльмару Рукохвату, сыну Осмнагли Головоногого, который снабжал треской всю Медвежью долину и приторговывал с соседями  из Сонной лощины; к Мёрду Наглому, сыну Нагли Мордастого, который первым напивался на свадьбах и последним отдавал долги; к Арнстейну Носатому, сыну Фрейстейна Плутоватого, внуку Хавстейна Хитрозадого и племяннику Эйстейна Кудреватого, которого все прочили в годи[8] как и его отца, деда и дядю, но надежды на то было мало, потому что на тингах[9] отчего-то не жаловали носатых, плутоватых, хитрозадых и кудреватых; к Хродкетилю по прозвищу Зеленый, сыну Бьяргмода по прозвищу Толстый, который передавал новости от дома к дому, даже те, что не следовало бы выносить и за ворота хлева, везде ел, пил и жрал на дармовщину и ни разу еще не получил за это причитающейся вздрючки; к Хвати, сыну Мунди; к Ерунду, сыну Ёкуля; к Арни Железному, сыну Свартньёгра Законоговорителя, самому сильному человеку в долине, который хотел стать конунгом[10] или хотя бы ярлом, и потому изо всех сил делал вид, что он не только сильный, но и умный; к Хербьёрну, сыну Херфинна и Хердис, жену которого звали Хергерд, и она была дочь Хергрима и Херрид, и с ними жил взрослый сын Херлейв, женатый на Херрёд, дочери Херварда и Хертруд, а другого сына звали Херлауг, и он сватался к Хервер, дочери Херли и Херню, но пока не получил согласия; к Грейпу по прозвищу Фрукт, сыну Лейвмунда Кислого, который, похоже, не скоро дождется своего орала; к Фроди Мохноногому, сыну Дроги Мохнорылого; к Брюнки Короткому, сыну Хаки Защитника; к Харри Красному, сыну Мёрда Толстого; к Храппу Громкому, сыну Асруна Вонючего; к Колли Рыжему, сыну Лаки Полосатого; к Старри по прозвищу Черт, сыну Скальпа по прозвищу Лысый; словом — ко всякому, что жил в Медвежьей долине и в  ее окрестностях. И всюду им говорили, что хозяин выпил с утра свежего молока и теперь не имеет сил привечать гостей.

Лишь один человек не пил нынче свежего молока. Звали его Браги Любитель, он был сыном Бранди Ценителя, а жену его звали Бьёрк Косоглазая, и она была дочерью Хромунда Косолапого. Но и Браги не смог принять гостей как положено, потому что лежал пьяный еще с прошлого вечера.

4

Наконец Откель и Оттель завернули к Хрейну Тёртому.

— Выходи, Хрейн! — закричал Оттель. — Пришла пора тебе ответить за твои слова.

Навстречу им вышла жена Хрейна по имени Мимра-бьярмка.

— Кто вы такие и зачем пришли? — спросила она самым визгливым голосом, какой только может быть у женщины.

— Я Откель Разумник из Медвежьей долины, — сказал Откель, — а это Оттель Долдон из Медвежьей долины. И не прикидывайся, что видишь нас впервые в жизни.

— Удивительно, — сказала Мимра, — как это вы нашли друг друга.

— Мы идем, чтобы наказать Хейд Босоногую за ее колдовство, — сказал Откель, — а сюда зашли, потому что нам все равно в эту сторону.

— За какие такие слова мой муж должен отвечать перед вами? — не унималась Мимра-бьярмка.

— Уж и не упомню, — сказал Оттель. — Он много чего говорил о нас с Откелем.

А Откель сказал:

— Пускай твой муж, если он настоящий мужчина, ответит за свою вису, которую сочинил про нас в присутствии Хродкетиля Зеленого.

— А, это где он говорит, что двух Долдонов многовато для одной долины? — спросила Мимра.

— Точно, — подтвердил Оттель.

— А нет ли у вас желания посчитаться с Хродкетилем Зеленым? — продолжала Мимра.

— Хорошее дело, — сказал Оттель.

— Возможно, — согласился Откель. — Но за что же нам убивать Хродкетиля?

— За то, что он переносит сплетни от дома к дому скорее, чем ветерок долетает с одного конца долины до другого, — ответила Мимра.

— Но ведь у нас нет пока другого способа узнавать свежие новости, — сказал Оттель.

— А еще при этом он ест, пьет и жрет на дармовщину, — сказала Мимра.

— Пожалуй, ты  права, женщина, — сказал Откель. — Возможно, мы так и сделаем после того, как разберемся с твоим мужем и его висой про нас с Оттелем. За новости полагается платить, но не такую цену.

— Что же неправда в этой висе? — спросила Мимра. — Может быть, то, что тебя, Откель, сын Торгрима Дырявой Лодки, прозывают Разумником?

— Нет, — сказал Откель. — Это чистая правда, как и то, что я сын того человека, которого ты назвала.

— Тогда, Оттель, сын Торхадда Среднего Пальца, может быть, тебе не по нраву то, что когда в Медвежьей долине кого-то называют Долдоном, то сразу вспоминают о тебе?

— Нет, — сказал Оттель. — Не стану спорить, это мне по нраву.

— Или, может быть, ты хотел бы, чтобы в Медвежьей долине еще кого-то называли Долдоном? Например, того же Хродкетиля? Или Харека? Или даже колдунью Хейд? Хейд Долдонша — как тебе это понравится? Что тогда будет на весеннем тинге, или, страшно сказать, на альтинге[11], когда годи выкликнет человека по прозвищу Долдон? Вся Медвежья долина закричит это я Долдон, это мои овцы, это мои коровы, это мои рабы!

— Не думаю, чтобы я хотел такого, — признался Оттель.

— В чем  же тогда причина вашего недовольства, — спросила Мимра, — что вы с мечами явились к дому моего мужа и требуете, чтобы он к вам вышел?

— А в том, — ответил Откель Разумник, — что в сказанной им висе не хватает одного стиха. Уж не знаю, почему он так поступил. Возможно, ему не достало обычной остроты языка, чтобы закончить начатое. Или же он выпил слишком много браги, и она запросилась на волю прежде, чем он докончил вису. Но вернее всего, что этой незавершенной висой он желал посильнее уязвить нас с Оттелем.

— Это серьезное обвинение, — согласилась Мимра-бьярмка. — И как же вы намерены поступить с моим мужем?

— Снести ему башку, — сказал Оттель. — Спалить его хутор.

— А всех его рабов и весь скот забрать себе, — прибавил Откель.

— А что будет со мной? — спросила Мимра.

— Мы еще не решили, — сказал Откель. — Может быть, Оттель возьмет тебя?

— Не думаю, — сказал Оттель. — Лучше будет, если я и ей снесу башку. Все равно за убийство Хрейна Тёртого придется держать ответ на тинге, а за бьярмку никто не потребует платить виру[12].

— Это верно, — согласился Откель.

— Не думаю, что мне это по душе, — возразила Мимра.

— Да уж наверное, — сказал Оттель.

— Пойду позову мужа, — сказала Мимра. — Если повезет, он убьет вас обоих, и все обойдется.

— Может и так статься, — признал Откель.

Мимра-бьярмка ушла в дом, и спустя какое-то время оттуда  показался Хрейн Тёртый. В одной руке он держал меч, а в другой — щит. За ним шли пятеро рабов с топорами и вилами.

— Кто пожаловал в мой дом, чтобы лишить меня жизни  и завладеть моей женой? — грозно спросил Хрейн Тёртый. — Кому не по вкусу мои слова?

Затем он сказал такую вису:

Всяк властитель стали,

Всяк орлов питатель,

Всяк сражений тополь,

Всяк дробитедь злата,

Словом, всяка сволочь,

Взявши молот смерти [13],

Думает, что скальда[14]

Ей обидеть можно.

Закончив вису, Хрейн Тёртый упал ничком и громко захрапел.

— Похоже, и он начал свой день с парного молока, — сказал  Откель.

— Не много чести убивать спящего, — прибавил Оттель.

— Мне хватает хлопот и со своими овцами и коровами, — сказал Откель. — К чему мне лишние? Можешь взять их себе.

— И уж последнее, что я хотел бы забрать, так это его жену, — сказал Оттель.

— Но ведь ты справедливо рассудил, что ее можно просто убить, — возразил Откель.

— Вообще-то мы пришли не за тем, чтобы убивать эту сварливую ведьму, — сказал Оттель.

— И мне не нравится, как смотрят на нас эти пятеро рабов, — сказал Откель.

— Наверное, они думают, что мы хотим здесь кого-то убить, — сказал Оттель.

— Думаю, самое время тебе вспомнить, кто из нас двоих берсерк, — сказал Откель.

— Хорошее дело, — согласился Оттель.

Он нагнулся и  подобрал щит, который лежал рядом с храпевшим Хрейном, а затем принялся рычать, будто дикий зверь, пускать изо рта пену и грызть его кромку.

— Нет, так не годится! — закричал старший из слуг Хрейна Тёртого. — Не ровен час, этот берсерк всех  нас порубит в капусту!

И все начали кричать на Оттеля:

— Эй, Оттель, бросай свои глупости! Оставь щит в покое! Еще убьешь кого-нибудь ненароком! Кто-нибудь, отнимите у него щит, в самом деле!

Но Оттель уже и сам прекратил свое занятие.

— Дерьмовый.у Хрейна щит, — сказал он разочарованно. — Как черствая ячменная лепешка. Хоть весь его изгрызи, а боевого бешенства ни на грош.

— Тогда успокойся, — сказал Откель. — В конце концов,  на сей раз Хрейн Тёртый сказал правильную вису. И он  назвал нас «дробителями злата» и «тополями сражений». Похоже, нам не на что обижаться.

— Лучше будет, если мы продолжим наш путь на Утиный утес, — предложил Оттель.

Так они и сделали.

Вскоре они добрались до хижины на Утином утесе и постучали в дверь. Хейд Босоногая вышла на порог. На колдунье была только нижняя рубаха из тонкой шерсти, голова была непокрыта, так что медные волосы доставали до пояса, а ноги были босы, как всегда.

— Ты такая высокая, — сказал Откель, — а ступни у тебя такие маленькие.

— Разве вы пришли за тем, чтобы рассматривать мои ступни? — удивилась Хейд.

— Полагаю, ты знаешь, зачем мы пришли, — сказал Оттель.

— Если вы из-за хмельного молока, — сказала Хейд, — то это получилось не по злому умыслу. Все вышло случайно, и уже завтра  коровы в долине станут доиться обычным молоком.

— Но ведь это колдовство, — сказал Откель.

— Можно сказать, что так, — согласилась Хейд.

— Полагаю, ты знаешь, как поступают со злыми колдуньями в Стране Льдов, — сказал Оттель.

— Наверное, вы хотите меня убить? — спросила Хейд.

— Нельзя сказать, что сильно хотим, — ответил Оттель. — Но так уж повелось.

— Я не знаю, как у вас, — сказал Откель, — а у нас в Исландии спокон веку убивали и за меньшее.

— У нас в Ирландии, — возразила Хейд,  — со мной и разговаривать бы не стали. Зарезали бы, как овцу, и вся недолга. Но что-то я не припомню, чтобы за последнее время здесь погибло много народу. Все, кто был жив в тот  день, когда я пришла на Утиный утес, живы и сегодня. Если, конечно, не считать Хравна Старого.

— Хравн Старый умер от старости, — уточнил Оттель. — Он был очень стар, за что его и прозвали Старым. И теперь в долине никого нет, наверное, старее Ульвхедина Пустого Мешка. Которого прозвали Пустым Мешком зато...

— ...что его лицо сморщилось от прожитых зим, как пустой мешок, — перебила его Хейд. — Это даже я знаю.

— Негоже, однако, оставлять твой проступок без наказания, — сказал Откель. — Но убивать мы тебя не станем.

— Что же вы станете делать? — поинтересовалась Хейд.

— Я над тобой надругаюсь, — сказал Откель.

— Хорошее дело, — согласился Оттель.

— Что ж, — сказала Хейд. — Чему быть, того не миновать.

Она вошла в дом, разделась и легла на свою лежанку, прикрывшись одеялом из овечьей шерсти. Оттель стал над ней и начал ругаться. Поскольку ругался он долго, то из произнесенных им вис можно было сложить целую бранную драпу[15] . Вот лишь немногое из того, что он сказал:

Ауд вшивой крысы,

Биль худой коровы,

Гна двух медных грошей,

Диса толстых задниц,

Идунн драной юбки,

Липа льна гнилого,

Нанна битых гривен,

Нива толстых задниц,

Ньёрун горькой браги,

Сив прорех в накидке,

Скади одной лыжи,

Скёгуль толстых задниц,

Сьёвн дырявой кровли,

Фрейя грязных пяток,

Фригга дохлой рыбы,

Фулла толстых задниц,

Хильд котла пустого,

Хлёкк носов прыщавых,

Хлин отвислых сисек

И, конечно, задниц[16].

— Ты закончил? — спросила Хейд, когда Откель остановился и перевел дух.

— Пожалуй, — сказал Откель.

— Неужели ты и вправду обо мне такого мнения? — поинтересовалась Хейд.

— Вовсе нет, — сказал Откель. — Но не думала же ты, что я стану превозносить тебя за все причиненное тобой зло!

— Так уж и зло, — сказала Хейд. — Вся Медвежья долина лежит в лежку пьяная. То же самое было бы и к вечеру, без хмельного молока. Или в домах у людей перевелась брага?

— Такого на моем веку еще не случалось, — признал Откель. — Дело прошлое, но хмельное молоко у тебя вышло на славу, забористое.

— Что же вам не понравилось? — спросила Хейд.

— Молоко есть молоко, — ответил Откель, — а брага есть брага. Всякая вещь должна быть тем, что она есть.

— С этим не поспоришь, — сказала Хейд.

— Что-'это у тебя висит  в изголовье? — спросил Оттель. — Парсуна, изображающая Олава Святого?

— Нет, — сказала Хейд. — Это ирландский герой Беовульф, поражающий чудовище Хрюнделя.

— Хорошее дело, — сказал Оттель. — Ну, мы пойдем.

— А вы не так глупы, как о вас говорят, — заметила Хейд на прощанье.

— Конечно, — согласился Откель.

— Вы гораздо глупее, — сказала Хейд Босоногая.

6

Наказав таким образом Хейд Босоногую, Откель Разумник и Оттель Долдон отправились восвояси. По пути домой они завернули  к Хродкетилю по прозвищу Зеленый, сыну Бьяргмода по прозвищу Толстый.

— Выходи, Хродкетиль! — закричал Оттель. — Пришло время тебе ответить за свои дела.

— Погоди, — сказал Откель. — Да ведь мы здесь были сегодня.

— Твоя правда, — сказал Оттель. — Выходит, мы уже  убили Хродкетиля?

— Что-то не упомню, — сказал Откель.

— Зачем же мы тогда к нему заходили? —  спросил  Оттель.

— Так ведь мы заходили ко всем, кто живет по дороге  на Утиный утес, — ответил Откель.

Тут открылась дверь дома, и вышла жена Хродкетиля, по имени Хульда Два Топора. Свое прозвище она получила от собственного мужа, который, прожив с нею месяц с небольшим, сказал такую вису:

Лучше ясень брани,

Он же Ньёрд сражений,

Проще — пьяный берсерк

На тропинке узкой

С топором огромным

В лапе своей каждой,

Чем лоза покровов[17],

Вроде моей Хульды.

— Это опять вы, пьянчужки? — закричала она.

— Замолчи, женщина, — сказал Оттель. — Лучше ответь нам, убили мы твоего мужа или еще только должны сделать это?

— Как же я отвечу, если ты приказал мне молчать? — спросила Хульда.

— Хорошо, — сказал Оттель. — Говори, женщина.

— Убить-то вы его не убили, — сказала Хульда. — К чему его убивать, когда он и так на ногах не стоит? Какая польза в муже, который день-деньской лежит поперек лежанки на манер бревна, и только глазами хлопает? От бревна, пожалуй, больше было бы пользы. Бревно, коли оно сухое, годится на растопку. С другой стороны, если  бревно хорошенько пропиталось смолой, им можно подпереть стену в сарае. Из бревна, если оно окажется мягким и годным в работу, я могла бы что-нибудь себе смастерить. Взять, к примеру, один из тех топоров, которыми наградил меня муженек, и вытесать доброе корыто. Это если бревно окажется небольшим. Если же бревно будет соразмерным моему муженьку, то, пожалуй, из него вышла бы даже небольшая лодка. Села бы я в эту лодку и уплыла по Овечьей реке до самого моря, а оттуда бы с попутным ветром — до отцовского хутора. Рассказала бы родным, что за сокровище мне досталось: если не лежит бревно бревном, то шатается от двора до двора, всюду ест, пьет и жрет на дармовщину, да еще языком полощет хуже самой паршивой сороки, и диву даешься, как это никто не снес ему голову. А еще лучше, вытесала бы я из этого бревна себе доброго мужа. Такого мужа, как сама захотела бы. Поставила бы на ноги. Научила бы говорить. Хотя зачем в одном доме два языка? Нет, говорить его я бы не учила, не то все пойдет по-прежнему. Пускай бы он сидел себе в углу, молчал, да исполнял бы мужскую работу, когда женщина ему о том скажет, а не когда брага между ног зазвенит. Ради такой работы я не поленилась и взяла бы в руки оба топора, что единственно достались мне от муженька в награду за мой домашний труд и за все прожитые с ним годы. Да только топоры эти в дело негожи, как и всё, чем одарил меня муженек, да и сам он с утра негож ни в дело, ни в драку. А всего-то и выпил, что жбан свежего молока.

— Замолчи, женщина, — сказал Оттель.

— Теперь ты понимаешь, — спросил его Откель, — для чего нужны висы?

— Не очень, — признался Оттель.

— Для того, чтобы всегда можно было отличить мужчину от женщины, — сказал Откель.

— Это и так легко, — сказал Оттель.

— Не скажи, — возразил Откель. — В Кирьялаланде[18] довелось мне встретить бородатую женщину. В Гейланде полно мужчин, которые не прочь подставить приятелю свой тыл для известной цели.

— Ты хотел сказать — в Геймланде? — уточнил Оттель.

— Скажи еще — в Диснейланде, — возразил Откель. — Я просто пытался тебе доказать, что в мире полно мужчин, которые не отличаются от женщин тем, что сейчас у тебя на уме. А вот часто ли ты встречал женщин, которые слагают висы?

— Не очень, — признался Оттель.

— Когда женщины начнут сыпать висами, как Хрейн Тёртый, — сказал Откель, — тогда-то и придет Рагнарёк[19] всему.

— Быть может, ты и прав, — сказал Оттель. — Но по мне уж лучше добрая виса, чем целая вязанка пустых слов, половину из которых я пропустил мимо ушей.

— Я молчу, — сказала Хульда, которой показалось, что все про нее забыли.

— Просто отвечай на вопросы, женщина, — обратился к ней Оттель. — А ты разве не пила нынче молока?

— Отчего же не пила, — воскликнула Хульда, — когда пила? Не брагу же мне пить, подобно вам, буздырялам!

— Удивительно, — сказал Откель. — Значит, пьяное молоко валит с ног только мужчин. Нужно было порасспросить  об этом колдунью Хейд. Ну, да теперь уж поздно.

— Почему это поздно? — удивился Оттель. — Не так далеко мы ушли от Утиного утеса, чтобы не суметь туда вернуться и потолковать с колдуньей.

— Да ведь ворочаться — недобрая примета, — сказал Откель. — В особенности в колдуньин дом. Нет, мы не станем этого делать. Мне кажется, она свое уже получила.

— Славно ты ее разделал, — сказал Оттель. — Впредь ей будет наука. А что же мы сделаем с Хродкетилем?

— А вот что, — сказал Откель. — Мы его замочим.

С этими словами он распустил штаны и помочился на угол дома Хродкетиля Зеленого.

— Хорошее дело, — сказал Оттель. — Пожалуй, я тебе пособлю.

— Стыда у вас нет, — сказала Хульда Два Топора.

— Стыда у нас навалом, — ответил Откель. — А вот терпежу нет совершенно.

Похоже, здесь больше нечего сказать об Откеле Разумнике, Оттеле Долдоне и их походе на Утиный утес.

7

Жил человек по имени Ульвхедин, а прозвище ему было Пустой Мешок. Он был сыном Ульвльота Полного Мешка. Во всяком случае, так он говорил всем, кто спрашивал. Ульвхедин был очень стар, голова лысая, как куриное яйцо, а борода росла редко. Лицо его было сморщено, что твой пустой мешок, отчего и получил он свое прозвище. Всякий, кто жил в Медвежьей долине, помнил Ульвхедина Пустого Мешка с тех пор, как помнил самого себя. Только глубокие старики могли бы рассказать, откуда здесь взялся этот человек, но никому и в голову не приходило тратить  время на такие истории. Кроме лысины, бороды и отталкивающей внешности, ничего в Ульвхедине особенного не было, хотя всякому сразу становилось ясно, что не врастал он корнями в землю Страны Льдов. Мимра-бьярмка однажды, задумавшись, заговорила с ним по.-бьярмски и получила вразумительный ответ, но сразу же поняла, что не из Бьярмланда явился он сюда, а разве что провел там время, достаточное для изучения языка. Хейд Босоногая приходила в его дом раз или два под незначительным предлогом, говорила с ним по-ирландски, но и этот язык был Ульвхедину чужой. Еще он мог говорить с норвежцами по-норвежски, а со шведами по-шведски. В его доме были пергаменты, заполненные древними рунами или испещренные значками, смысла которых не понимал никто, кроме Ульвхедина. Словом, Ульвхедин Пустой Мешок был самым образованным и грамотным человеком в долине. Когда дело доходило до рун или какого иного письма на любом из языков, редко он отказывал кому-либо в помощи. И если бы не темное  происхождение, быть бы ему законоговорителем.

Нельзя, однако же, не заметить, что его искусство в изготовлении браги ценилось намного выше, чем познания в языках и рунах. А брага в доме Ульвхедина Пустого Мешка всегда была отменная, всем брагам брага. Вот только его самого никто не мог уличить в пристрастии к питию.

Дом Ульвхедина стоял на отшибе, в Сухом углу, что на самом краю долины, где Овечий ручей сливался с Овечьей рекой. Этот дом не знал женской руки, но не потому, что его хозяин был чудаковат, как Откель Разумник, или глуп, как Оттель Долдон. Просто на свете не осталось ни одной зрелой женщины, что согласилась бы разделить кров и благо с таким старым старичиной, а молодую женщину лишь умалишенный отдал бы Ульвхедину в жены, когда вокруг столько добрых викингов в самом расцвете лет. И хотя в Медвежьей долине попадались скудоумные отцы, но совсем уж сумасшедших отродясь не было.

Однажды конный отряд перевалил через Медвежий хребет и спустился в долину. Все были вооружены, странно одеты и странно себя вели. Предводитель конников пытался говорить с первым встречным — а это был не кто иной, как Хродкетиль Зеленый, — но тот не понял его речи. С трудом чужак смог объяснить Хродкетилю, что ищет кого-то, но этим все и ограничилось. И Хродкетиль решил, что поступит правильно, если направит пришельцев к Ульвхедину. Если даже обнаружится, что Ульвхедин не поймет языка чужаков, то по крайней мере задержит их, пока Хродкетиль не оповестит всех жителей долины о вторжении. И если при этом Ульвхедин погибнет, вряд ли кто станет горько оплакивать утрату.

Ближе к закату конный отряд въехал в Сухой угол и свернул во двор к Ульвхедину. Предводитель заговорил с хозяином, который сидел возле дверей и пил ключевую воду с растертыми травами из ковша в обществе самого себя, да еще, пожалуй, пары овец, как делал это каждым вечером. Ульвхедин спросил:

— Кто ты такой, что решил заговорить со мной?

— Я Вальдимар, сын Вествальда, и я конунг этих людей, — ответил предводитель чужаков.

— Хорошее имя для конунга, — сказал Ульвхедин. — Знавал я конунгов с таким именем и в Швеции, и в Дании, и даже в Гардаре.

— Ты необычно выглядишь для жителя этих мест, — сказал Вальдимар конунг.

— Боюсь, это единственное, что никто у меня не отнимет, — сказал Ульвхедин.

— И ты сразу заговорил с нами на нашем родном языке, словно знал его всю жизнь, хотя последнее, на что ты похож, так это на человека моего племени, — сказал Вальдимар конунг.

— Мне довелось много странствовать, пока я не осел в этих местах, — уклончиво ответил Ульвхедин, а затем спросил: — Вы ищете человека?

— Да, это так, — сказал Вальдимар конунг.

— И что же это за человек? — спросил Ульвхедин.

— Это женщина, — ответил Вальдимар конунг.

— Зачем вам понадобилась женщина так далеко от дома? — спросил Ульвхедин.

— Мы хотим призвать ее к ответу за злодеяние, которое она совершила в нашей  земле, — сказал Вальдимар конунг.

— И что же это за злодеяние, что вынудило вас покинуть свои дома и искать правосудия в Стране Льдов? — спросил Ульвхедин.

— Эта женщина убила нашего ведуна и похитила его магические свитки, — сказал Вальдимар конунг.

— Зачем ей понадобились колдовские свитки? — спросил Ульвхедин.

— Должно быть, она хотела занять место нашего ведуна, — ответил Вальдимар конунг. — Но не смогла сделать  этого по двум причинам.

— Что же это за причины? — спросил Ульвхедин.

— Первая причина состоит в том, — сказал Вальдимар конунг, — что эта женщина была не слишком-то сведуща в ведовстве. Всякое заклинание, что она пыталась произнести, выходило у нее боком, вкривь и вкось, через пеньколоду. Вряд ли она могла достичь своей цели, превращая корову в собаку вместо того, чтобы просто вылечить ее от хрустеца[20].

— Пожалуй, такое вряд ли добавило бы ей уважения, — согласился Ульвхедин. — Как и то, что я до сих пор не предложил вам ничего путного, чтобы промочить глотки, не показывает меня с лучшей стороны как хозяина этого дома. — Он повернулся и позвал своего работника: — Эй, Бьярки! Поди-ка сюда!

Бьярки, что жил в его доме и помогал старику по хозяйству, был сирота. Никто не знал его родителей, и никто не утруждал себя воспоминаниями о том, откуда в Медвежьей долине появился еще один Медвежонок[21]. Это был невысокий крепкий малый неполных двадцати зим. Волосы его напоминали солому, а нос — картофелину. Когда он говорил или улыбался, девушки таяли, как масло на солнцепеке. Любая из них с готовностью разделила бы с ним супружеское ложе. Но ни один из отцов не спешил отдать за Бьярки свою дочь, потому что за этим парнем не было ни рода, ни наследства, ни отца или матери, чьи имена можно было с уважением произнести в дружеской беседе или огласить на тинге. Все, что было у Бьярки, помещалось в закутке под одной крышей с Ульвхедином Пустым Мешком, в его доме в Сухом углу.

— Ступай к Хейд Босоногой, — сказал Ульвхедин парню. — Передай ей, что пришли те, кто хотел бы ее смерти. Да закрой рот, потому что ты  выглядишь, как деревенский дурачок, которому показали голую задницу.

И поспеши, потому что скоро этим людям надоест отвечать на мои вопросы.

— А что будет с тобой, хозяин? — спросил Бьярки.

— Ничего со мной не будет такого, чего бы я не ждал, — ответил Ульвхедин. — Они могут убить меня, если им взбредет блажь затупить свои мечи о старые кости. Мне давно уже пора в Мокрую Морось красотки Хель[22], куда я непременно угодил  бы, умерев от старости или хворости. А так у меня остается надежда пускай на хромой овце, но въехать в Вальхаллу[23] и провести остаток дней до Рагнарёка в приличном обществе. Иными словами, если они не прикончат меня, я буду сильно разочарован.

— Ты настоящий викинг, хозяин, — сказал  Бьярки с уважением.

— Не более чем ты, Медвежонок, — сказал Ульвхедин.

Вальдимар конунг,  внимательно прислушивавшийся к их разговору, все же не смог понять ни единого слова.

— На каком языке  ты приказывал  своему рабу? — спросил он. — Это не исландский, и не ирландский, и ни один из языков, на котором говорят люди этих краев.

— Ты угадал, конунг, — сказал Ульвхедин. — Это язык слафов, населяющих обширные земли Восточного Пути. И этот парень, которого ты назвал рабом, — выходец из страны Гардар, где живут самые горькие пьяницы и самые страшные воины, каких только носила земля.

— Не похож он ни на пьяницу, ни на воина, — сказал Вальдимар конунг. — А похож на сопливого юнца, не знавшего ни доброй резни, ни крепкого эля, ни женской ласки. Куда ты его направил?

— За брагой, — ответил Ульвхедин. — Сегодня такой день, что нам понадобится много свежей браги. А теперь назови мне другую причину, по какой женщина, которую вы ищете в Медвежьей долине, не могла занять место вашего ведуна.

— Ты мог бы и сам догадаться, — сказал Вальдимар конунг. — Женщина никогда не может стать нашим ведуном потому и только потому, что она женщина. Глупо доверять судьбы ратников человеку, на лице которого не растет борода, а между ног ничего не позвякивает при ходьбе.

— В Кирьялаланде, слышал я, живет одна бородатая женщина, — усмехнулся Ульвхедин. — Но я не слышал, чтобы она так уж стремилась выбиться в ведуны такого воинственного племени, как твое.

— Если ты решил посмеяться надо мной, старик, — сказал Вальдимар конунг, — то самое время тебе захохотать во все горло. Потому что мой меч отчего-то просится наружу. Должно быть, затем, чтобы перерезать тебе то  самое горло, о котором я только что упомянул.

— У тебя, как я погляжу, очень своенравный меч, конунг, — сказал Ульвхедин  спокойно. — Похоже, он ча стенько думает за хозяина.

— Это верно, — согласился  Вальдимар конунг.  — На верное, потому-то я до сих пор и жив.

— А еще потому-то ты забрался так далеко от дома, — сказал  Ульвхедин, — что редко успевал дослушать собеседника до конца.

— Ты отчаянно дерзкий старик, — промолвил Вальдимар конунг. — Что-то вещует мне, что ты вовсе не боишь ся смерти.

— Надеюсь, не твой меч тебе вещует, — сказал Ульвхедин,  — а твой рассудок. Потому что, убив меня, тебе придется либо убивать и дальше, либо хорошенько выучить исландский язык. В этих местах никто больше не станет болтать с тобой о твоих заботах, прихлебывая брагу из полного рога. Когда ты начнешь расспрашивать о той женщине, тебя не поймут. А когда ты начнешь убивать, даже самый смирный бонд возьмется за оружие, не говоря уже о берсерках, которым только дай волю. На твою удачу, в долине один только человек называет себя берсерком. Но если он не врет, то и его одного достанет, чтобы выкосить твою дружину прежде, чем вы его убьете. Так что если твой меч уже принял решение за тебя, ни к чему томить его в ножнах. А если твоя голова уже остыла под прохладным ветерком, будем продолжать беседу.

— Хорошо, — сказал Вальдимар конунг. — Будем разговаривать, несносный старик.

— Когда я говорил о бородатой женщине из Кирьялаланда, — продолжил Ульвхедин, — то меньше всего желал пробудить твой гнев — хотя это не так трудно, как всем хотелось бы. Я просто надеялся понять, знала ли та женщина, которую ты преследуешь, о том, что никогда, ни при каких обстоятельствах и поворотах судьбы ей не занять место вашего ведуна.

— Полагаю, что знала, — сказал Вальдимар конунг.

— Была ли она так глупа, как ты ее описываешь? — спросил Ульвхедин. — Или это ты для красного словца и поддержания беседы поведал мне байку о корове, превращенной в собаку?

— Пожалуй, я  кое-что преувеличил, —  согласился Вальдимар конунг. — Иногда ей удавалось удачно вылечить корову или раздоить козу. Но ей было недостаточно этого умения, и она хотела узнать о колдовстве больше, чем ей полагалось. Она была столь же ненасытна до новых знаний, как безразлична до мужчин.

— И если первое никак не свидетельствует об ее скудоумии, — сказал Ульвхедин, — то второе как  раз об этом и утверждает. Верно, поэтому ты, конунг, находишься в затруднении, считать ли ее глупой или все же признать за ней некоторый ум.

— Когда я найду эту женщину, то в самую последнюю очередь стану вести с ней ученые беседы, — сказал Вальдимар конунг. — Я всего-то и сделаю, что отберу свитки, а после сожгу ее дом, заперев преступницу внутри. Но я соглашусь с тобой в том, что глупой назвать эту женщину весьма затруднительно.

— Тогда зачем же ей было убивать вашего ведуна, если она прекрасно понимала, что ни так ни эдак не займет его место? — спросил Ульвхедин.

— Не путай меня, старик, — сказал Вальдимар конунг. — Мой меч снова отчего-то зашевелился в ножнах.

— Мне кажется, ты принял за меч кое-что другое, — сказал Ульвхедин, — что способно шевелиться в твоих штанах при упоминании женщины. Не обращай на это внимания, как давно уже не обращаю я, и наша беседа потечет быстрее.

— Тебе не о чем беспокоиться, старик, — сказал Вальдимар конунг. — Да, я мечтаю снести твою голову и насадить на кол, но не сделаю этого, пока не увижу, что ты стал мне совершенно бесполезен. А до этого еще далеко, потому что ты приятный собеседник. В особенности  для человека, который пять лет провел в седле, в окружении воинов, способных говорить только о жратве, бухле и бабах. Но твоего раба я бы убил с удовольствием, потому что он нерадиво выполняет свои обязанности и до  сей поры не несет нам обещанной браги.

— Должно быть, у соседа не нашлось свежачка, — сказал Ульвхедин. —  Пришлось парню отправиться дальше. Но у меня есть кой-какие запасы с прошлой недели. Только мне понадобится помощь твоих воинов, чтобы выкатить бочонок.

— Кьяран, Кьяртан, Лунан! — крикнул Вальдимар конунг. — Ступайте за стариком, он покажет вам, что нужно делать.

Трое ратников спешились и пошли за Ульвхедином в погреб, где он хранил припасы. Другие чужаки зарезали несколько овец и развели во дворе костер, чтобы приготовить мясо. Вальдимару конунгу не пришлось долго ждать, когда к его ногам  подкатилась огромная бочка, внутри которой булькала темная брага. Ульвхедин выбил пробку и налил гостю полный рог.

— Выпей для начала сам, — сказал Вальдимар конунг.

— Здоровье у меня не то, что прежде, — сказал Ульвхедин. — Если я выпью столько браги, то упаду где стоял и вряд ли после этого окажусь тебе полезным. Да и в молодые годы не жаловал я это пойло, хотя готовить его научился на славу. Во всяком случае, никто еще не жаловался, а ведь в этих местах знают толк в питии и ценят искусство бражничества. Никого не занимает, что я могу говорить на языках числом больше, чем пальцев на руках и ногах у новорожденного младенца, а уж прочел и запомнил  столько, сколько иному и забыть за всю жизнь не доведется. Зато весть о том, что я варю брагу, передается из уст в уста и от дома к дому скорее, чем о сошествии асов. Пускай выпьет кто-нибудь из твоих воинов, и поверь, ему это понравится.

— Кьяртан, пей, — приказал Вальдимар конунг.

Кьяртан выпорожнил рог единым духом, утер усы и громко рыгнул.

— Добрый эль, — сказал он. — Такого я не пил с тех пор, как покинул родной Морганног.

— Что ты чувствуешь? — спросил его Вальдимар конунг.

— Чувствую, что ноги мои просятся в пляс, а голова — в полет, — сказал Кьяртан. — Но, вернее всего, я лягу прямо здесь и усну.

С этими словами он рухнул на землю у ног конунга и захрапел так громко, что освежеванная баранина на вертеле соскочила с распорок и упала в костер.

— Похоже, твои воины непривычны к крепкому пойлу, — сказал Ульвхедин, усмехаясь.

— Они не спали две ночи и не ели свежего мяса без малого неделю, — сказал Вальдимар конунг. — Но ты прав, нам не следует злоупотреблять твоей брагой. Ведь мы еще не достигли цели своих поисков.

Однако же вышло так, что отряд чужаков не тронулся из Сухого угла до самого рассвета. Обожравшись мясом и опившись брагой, все они спали во дворе Ульвхедина Пустого Мешка. Исключение составляли дозорные, которым браги не дали вовсе, да сам Вальдимар конунг, который хотя и выпил достаточно, а всё продолжал из последних сил беседовать с Ульвхедином. Хотя и сам уж не понимал своих речей, а того меньше заботился, чтобы кто-нибудь ему отвечал. Вскоре и Вальдимар конунг упал на землю и уснул. Если бы у кого-нибудь возникло намерение вырезать всех пришельцев, как те резали ульвхединовых овец, наступившая ночь годилась для доброй бойни как нельзя лучше. Но в ту пору не было  в Медвежьей долине такого обычая.

Тем временем Бьярки, несмотря на невысокий рост и короткие ноги, быстро шел с одного конца Медвежьей долины на другой, а порой и пускался в бег. Солнце уже село, но закат еще не остыл, когда он достиг Утиного утеса и постучал в дверь хижины Хейд Босоногой.

— Кого принесла нелегкая на ночь глядя? — спросила Хейд из-за двери.

— Медвежонка, — ответил Бьярки.

Хейд открыла ему, все в той же нижней рубахе, со все так же непокрытой головой и босиком. Она была выше парня почти на голову, а глядела поверх его макушки на все две головы, да, пожалуй, еще и в шапках.

— Какие у тебя маленькие ступни, — сказал Бьярки.

— Молод ты засматриваться на мои ноги, — сказала Хейд. —  Хотя, с твоим-то росточком, вряд ли ты сможешь увидеть что-то еще, кроме ступней. Говори, зачем пришел, и отправляйся восвояси, чтобы ночь не застигла тебя в долине. Даже полярная сова способна напугать такого медвежонка, как ты. А если ты рассчитывал на ночлег под моим кровом, то напрасно проделал долгий путь.

— Неужели мужчины всегда обижали тебя, — спросил Бьярки, — что теперь ты норовишь укусить прежде, чем раздастся лай?

— Плохо я понимаю твои слова, — ответила Хейд. — Сразу видно, что ты чужой на этой земле, как и я.

— Не я один, — сказал Бьярки, — и не ты одна. В какой двор не загляни, везде приблудные люди. Вон и нынче у моего хозяина Ульвхедина Пустого Мешка, который тоже вырос не из семени, оброненного в исландское лоно, полным-полно гостей из дальней земли, которые расспрашивают о какой-то женщине.

— Вот как, — сказала Хейд. — Наверное, болезнь поразила всех женщин той дальней земли, что они ищут продолжательниц рода на стороне.

— Они говорят другое, — сказал Бьярки. — Похоже на то, что они были бы не прочь убить женщину, которую ищут.

— Как зовут конунга этих пришельцев? — спросила Хейд.

— Вальдимар, сын Вествальда, — ответил Бьярки.

— Что ж, — сказала Хейд. — Сколько ни бегай, от своей тени не убежишь.

— Теперь и я плохо понимаю твои слова, — сказал Бьярки. — Думаю, однако, что этой ночью со двора моего хозяина они вряд ли тронутся. Поутру они вынуждены будут снова пить брагу, чтобы поправить свои головы после того пойла, что он им подольет. Это значит, что многие снова уснут и проспят до полудня. А уж после, когда Вальдимар конунг сообразит, что исландская брага — далеко не ирландский эль, и нужно либо пить и пить дальше, либо не пить вовсе, еще какое-то время им понадобится, чтобы пересечь долину. Если они решат обнажить мечи и станут задирать бондов, кто-то предпочтет не связываться, а кто-то снимет со стены топор. Например, тот же Оттель Долдон.

— Не показался он мне чересчур воинственным, — сказала Хейд.

— Это потому что пьяное молоко — не та причина, из-за которой следует грызть собственный щит, — сказал Бьярки. — Если же Вальдимар конунг обидит Оттеля неверным словом или разозлит своей заносчивостью, то ему придется на своей шкуре узнать, что такое берсерк. Убить они его, конечно же, убьют, но треть своего отряда оставят на берегах Овечьей реки. А если об этом проведает Откель Разумник, то, пожалуй, и всю половину.

— Разве Откель тоже берсерк? — усомнилась Хейд Босоногая.

— Когда теряешь близкого друга, — сказал Бьярки, — становишься злее всякого берсерка. А эти двое почти как братья.

— Я не хочу, чтобы кто-то погиб из-за меня, — сказала Хейд. — Даже такие дуралеи.

— Без них долина станет намного скучнее, это уж точно, — сказал Бьярки. — Но не в твоей власти остановить ход событий. Лучше  всего будет, если ты соберешь пожитки и с рассветом сядешь в лодку, которая отнесет тебя в Норвегию. Там и народу побольше, значит — тебе удастся затеряться. К  тому же, сдается мне, там люди Вальдимара конунга уже побывали, а возвращаться в места, где они однажды искали свою кровницу, сил им после Медвежьей долины не достанет.

— Почему ты не спрашиваешь, за что эти люди преследуют меня? — спросила Хейд Босоногая.

— Потому, что вижу в твоих глазах: не могла ты никого ни убить, ни ограбить, — сказал Бьярки.

— А если я скажу, что ведун сам  отдал мне свои свитки, ты поверишь? — спросила Хейд.

— Я поверю всякому твоему слову, — сказал Бьярки. — Потому что я не тот человек, лгать которому есть смысл.

— Хорошо, Медвежонок, — сказала Хейд. — Ты говоришь — остановить резню не в моей власти. Возможно. Да только я желала бы попытаться.

— Жаль, что я ничего не разумею в волшбе, — сказал Бьярки. — А то бы помог.

— Да и ты можешь на что-то сгодиться,  — сказала Хейд. — Перед тем как приступить к такому важному ритуалу, какой я замыслила, мне понадобится мужчина.

— Для чего? — спросил Бьярки. — Чтобы принести его в жертву твоим асам?

— Что-то вроде того, — сказала Хейд. — Мне потребуется часть его мужской силы.

— И где же, по-твоему, я найду тебе среди ночи мужчину? — удивился Бьярки.

— Да ты еще глупее, чем эти дурни Откель и Оттель, — сказала Хейд. — Или штаны ты носишь по недоразумению?

— О себе я подумал в самую последнюю очередь, — признался Бьярки.

Хейд взяла его за руку и повела в хижину. Там она разделась и стала ждать, что Бьярки последует ее примеру. Но тот стоял как вкопанный, потому что телом колдунья была еще прекраснее, чем лицом.

— Ты хоть знаешь, как это делается? — спросила Хейд, утомившись ждать.

— Конечно, знаю, — ответил Бьярки, но по его лицу видно было, что до сей поры не доводилось ему делить ложе с женщиной.

— Ты и в самом деле  медвежонок, — сказала Хейд и раздела его со всей нежностью, на которую только может быть способна колдунья.

После этого дело у них сладилось так ловко, что Бьярки и глазом не успел моргнуть, как из ветреного переростка стал мужчиной.

— Наверное, теперь мне  пора уходить, — сказал он в сильном смущении, когда Хейд выпустила его из своих объятий.

— Нет, подожди, — сказала колдунья. — Мне кажется, что ты не всю свою силу мне отдал.

С этими словами она прижала его к себе с таким пылом, что у бедняги дух перехватило. Он даже подумал, что Хейд рассердилась и  решила задавить его до смерти. Чтобы хоть как-то умилостивить ведьму, он принялся поддавать жару и раздувать меха с такой невиданной силой, что теперь уже пришел черед Хейд беспокоиться о своих косточках. На самом-то деле Хейд и в мыслях не держала чинить парню какой-то вред. Просто за все время, что она прожила на  Утином утесе, не было у нее ни одного мужчины. Хотя женщина она была видная и пригожая, но многие побаивались ее дурной славы. А иные, кто не боялся ни аса, ни тролля, и пробовал подступиться к ней с обычной в этих краях грубостью, получали такой отпор, что долго о том вспоминали. Бьярки же сразу пришелся колдунье по сердцу: он был недурен собой, не сыпал грубостями и не норовил с порога залезть женщине под юбку. К тому же его наивность не показалась Хейд глупостью, а происходила скорее от юности и неискушенности. Потому-то она и не преминула пустить в ход свои чары, чтобы по случаю вспомнить, как это бывает между мужчиной и женщиной в постели.

— Что ты думаешь обо мне? — спросила Хейд Босоногая, на которой в тот час не было не то что обуви, а и ниточки единой.

— Думаю, что нет в этих местах женщины краше тебя, — сказал Бьярки, потому что голова у него шла кругом.

— Этого мало, — сказала  колдунья.

Хейд Босоногая оставила Бьярки лежать под одеялом, а сама встала и, не одеваясь, развела огонь в очаге так сильно, что пламя едва не лизало стреху. Потом она вытащила из дальнего угла девять плоских камней, каждый размером с два кулака и чернее, чем уголь, разложила их перед очагом в виде круга, а сама стала в середину.

— Что ты собираешься делать? — спросил Бьярки, дрожа как осиновый лист.

Но Хейд не ответила. Она стала негромко бить в ладоши, извиваться всем телом и распевать висы на незнакомом парню языке. Глаза ее были закрыты, а тело мерцало от пота, и отблески пламени играли на нем, как будто пытались одеть женщину в огненный наряд. Бьярки сообразил, что против воли стал свидетелем какого-то зловещего колдовского обряда. В сердце его поселился страх, который оказался даже сильнее телесной радости, что возникает у мужчины при виде танцующей нагой женщины. Несмотря на то, что царила ночь, всего более Бьярки пожелал бы оказаться посреди Медвежьей долины, нежели в этом уютном, жарко натопленном, но все же пропитанном темными силами доме. Он готов был  пуститься наутек, позабыв собственные штаны, да только ноги отказывались ему повиноваться.  Так и сидел он в колдуньиной постели, сжавшись в комок, будто затравленный заяц, и не чаял, что когда-нибудь этот страх кончится.

Вскоре ему начало мерещиться, что Хейд не одна поет свои заклинания, а ей вторит мужской голос, тихий и загробный. Потом он увидел: вокруг тела колдуньи вьется струйка плотного синего дыма, трепещет в потоках горячего воздуха, что исходил от очага, но дивным образом не рассеивается, а наоборот, становится все гуще и плотнее. И вот уже не дым это, а призрак, не похожий ни на что, прежде виденное — ни на мужчину, ни на женщину, ни на долинного зверя, а скорее на тролля, как его иной раз описывают в сказках, да и то потому лишь, что сам Бьярки отродясь не видывал живого тролля и никак иначе не мог этот призрак назвать. И вот уже и на призрак это непохоже, потому что перекрывает собою свет очага, могучими плечами заслоняет от Бьярки танцующую Хейд, волосатыми лапами так и норовит ухватить ее где не след, а головой или тем, что у него взамен головы, нет-нет да и заденет соломенную стреху.

Внезапно Хейд прекратила петь и выпрыгнула из каменного круга. Тролль попытался за ней последовать, но будто наткнулся на  раскаленную стену,  зашипел и отпрянул.

— Опять эти проклятые камни, — сказал тролль, и голос его был как скворчание пара в жерле гейзера.

А Хейд ему ответила:

— Не держи зла, ни при чем тут я. Ведь не я тебя в них заточила.

Несмотря на сковавший его страх, Бьярки с удивлением обнаружил, что понимает каждое слово, хотя беседовали эти двое отнюдь не на языке Страны Льдов.

— И все же приятно вновь ощутить себя цельным, — сказал тролль, — а не разделенным на девять неравных частей.

— О Рианнон, повелительница луны! — вдруг воскликнула Хейд и рванула свои пышные медные волосы. — О Бригит, хозяйка огня и очага! О Кранн Бетад, древо вседержащее! Что я наделала!

— Это уж точно, — сказал тролль и скорчил на своей уродливой физиономии мерзкое подобие ухмылки. — Девятый камень нужно было оставить себе, женщина.

— Пятый, — сказала Хейд с печалью в голосе. — Ведь в пятом камне хранилось твое сердце.

— Ну, это как посчитать, — ответил тролль.

— Что же мне теперь делать? — зарыдала Хейд, заламывая руки.

— Это ты меня спрашиваешь?! — удивился тролль. — Кто из нас двоих чародей, женщина?

— Я чародейка, — сказала Хейд. — Но я самая глупая, никчемная и бесталанная чародейка, каких только носила земля.

— Похоже, я надолго застрял в этом тухлом местечке, — сказал тролль, умащиваясь на полу поудобнее. — Не знаю, утешит ли это тебя, но я все же готов исполнить твое Веление. Если бы ты так не убивалась, то могла бы заметить, что я по-прежнему во власти камней.

— Но ведь для того, чтобы ты мог исполнить Веление, мне придется убрать один из камней и выпустить тебя на волю, — сказала Хейд.

— Это уж как водится, — сказал тролль.

— А если ты меня обманешь? — спросила Хейд. — Почему я должна верить твоим словам?

— А ты и не должна, — сказал тролль. — Мои слова — последнее во всех мирах, чему стоит доверять. Но сдается мне, что нет у тебя, женщина, иного выбора.

— Что будет, если я заберу отмыкающий камень себе? — спросила Хейд.

— Нашла кого спрашивать! —  засмеялся тролль. — Я последний во всех мирах, кто готов советовать тебе, как мною управлять!

— Вот и ответ, — сказала Хейд. — Если я заберу отмыкающий камень, в котором хранилось твое сердце, то ты не сможешь причинить мне вреда.

— Возможно, — сказал  тролль. — Но не забудь, женщина, что я уже заполучил свое сердце. Все эти камни пусты, и все они — только камни.

— Но ведь я не должна верить тому дерьму, которое ты мне рассказываешь! — воскликнула Хейд.

— Это забавно, — сказал тролль. — Я мог бы играть с тобой в угадайку дни и ночи напролет. Но что-то мне подсказывает, что нет у тебя столько времени, сколько есть у меня.

— Ты прав, — сказала Хейд. — Видно, такова моя доля — всю жизнь играть в угадайку со смертью.

И она протянула руку, чтобы убрать один из камней.

— Не хочу тебя огорчать, женщина, — сказал тролль, который уже не казался таким огромным и страховидным, — но ты забыла произнести Веление.

— Ах да, — сказала Хейд.

— Видно, ты и вправду колдунья-неудачница, — проговорил тролль.

— В этом-то вся беда, — согласилась Хейд. — Ну так слушай...

— Подожди, проклятая дура, — прервал ее тролль. — Перед тем как произнести Веление, ты должна...

— Да, конечно, — сказала Хейд. — Прости. Во-первых, я не ожидала, что мне удастся вообще тебя призвать. А во-вторых, я не думала, что ты окажешься таким уродом.

— Ну, не знаю, — сказал тролль с обидой. — Те, кто вызывал меня прежде, так не считали. На мой взгляд, они были куда уродливее. Я среди них слыл красавчиком. Веришь ли, меня даже пытались соблазнить. Рассказать тебе о них?

— Как-нибудь в другой раз, — сказала Хейд. — Ты готов повиноваться?

— Ну, хоть что-то ты делаешь правильно, — проворчал тролль. — Да, я готов.

— Так вот, — начала было Хейд.

Но трёлль снова прервал ее:

— Клянусь Создателем, я дождусь, когда ты отомкнешь круг, а потом просто выйду и убью тебя. Так оно будет проще для всех. Читай по губам, женщина, что нужно говорить: вни-май-же...

— Внимай же, — повторила за ним Хейд и замолчала.

— Так я уже внимаю, — подбодрил ее тролль.

— Ты такой страшный, — сказала Хейд. — Просто губы леденеют.

— Ты, знаешь ли, тоже не гений  чистой красоты! — обиделся  тролль.

— Вот уже пять зим, — начала Хейд, — меня преследуют  вооруженные люди Вальдимара конунга, сына Вествальда. Они хотят отнять у меня мои книги и свитки, а меня саму заживо сжечь. Вальдимар конунг думает, будто я убила верховного друида Мгахобунабоха. Но это не так. Я была тайной ученицей Мгахобунабоха, принятой в младшие послушницы Кьяркалл Бойреаннах — Женского Круга. Он сам передал мне все книги, когда понял, что не переживет грядущей ночи. Да, я стала невольной причиной его смерти, но это была смерть, которую он сам себе избрал. Поэтому нет на мне той вины, за которую меня желает покарать Вальдимар конунг.

— А эти камни тебе тоже твой друид передал? — поинтересовался тролль.

— И камни, и вызывающее заклинание, — подтвердила Хейд.

— Ты хочешь, чтобы я оправдал тебя перед Вальдимаром конунгом? — спросил тролль.

— Нет, — сказала Хейд. — Думаю, что Вальдимар конунг не тот человек, который откажет себе в удовольствии убить какую-то беглую колдунью. Ведьмой больше, ведьмой меньше — для него значения не имеет. Ему нужны книги. Сам он читать их не станет, а отвезет тому человеку, которого признает за своего верховного друида. А меня он убьет просто для развлечения.

— Странно вы здесь развлекаетесь, — сказал тролль. — Прости, что снова прервал тебя. Так чего же ты от меня хочешь, женщина?

— Я хочу, чтобы меня оставили в покое, — ответила Хейд. — Только и всего.

— Это и есть твое Веление? — удивился тролль.

— Да, — сказала Хейд.

— Ничего глупее в жизни не слышал, — признался тролль. — А ведь я прожил дольше, чем самая древняя скала в этой долине глупцов и глупиц. Нет, правильнее сказать: тупиц и тупцов. Подожди, я кое-что хочу тебе объяснить.

— Ты готов исполнить Веление? — прервала его Хейд.

— Как пожелаешь, моя госпожа, — ответил тролль и сплюнул. — Ненавижу эти слова, но они — часть древнего Уговора... Позволь только довести до твоего сведения, что ты совершила громадную ошибку.

— Я знаю, — сказала Хейд.

— Нет, ты не знаешь, — возразил тролль. — Ошибка не в том, что ты забыла сохранить камень с моим сердцем у себя и получить надо мной, со всем моим могуществом, безраздельную власть. Ошибка не в том, что ты выразила Веление в самых нелепых словах, какие только существуют в языке вашего племени дураков и дурух. Точнее, олухов и олуш.

— В чем же ошибка?

— А в том, женщина, — сказал тролль, — что тебе вообще не следовало обращаться ко мне. Ты пытаешься затушить костер с помощью потопа. Это твое дело и твое право, но обычно потоп смывает и костер, и дом с очагом, и всю деревню, и весь народ. Чтобы ты знала: костер хорошо тушить иным способом. Нужна пара-тройка самцов и какое-нибудь пойло, что долго внутри не загащивается. К примеру, местная брага подошла бы как нельзя лучше.

— Я не знаю способа, как  потушить тот костер, что подбирается к моему дому, — сказала Хейд. — Я всего лишь слабая женщина и дрянная колдунья.

— Все, что тебе нужно для избавления от бед, находится в твоей убогой халупе,  — сказал тролль. — И это не заключено в скудоумных книгах и свитках. Но хватит о старых ошибках. Самое время тебе совершить новую. Ты должна выпустить меня на свободу, чтобы я поскорее мог исполнить это дурацкое Веление. Убирай один из камней, и дело с концом.

— Если я уберу не тот камень, ты меня убьешь? — спросила Хейд.

— Может статься, — ухмыльнулся тролль.

— А есть ли возможность тебе исполнить Веление, не покидая круга? — спросила Хейд.

— Нет, — ответил тролль. — И это тот редкий случай, когда ни к чему мне кривить душой.

— Но тогда получается, что ты не сможешь убить меня, поскольку Веление тебе не позволит, — сказала Хейд.

— Твоя глупость убьет тебя раньше, — сказал тролль.

— Let it be, — промолвила Хейд на одном  из языков, которые знала, и, долго не раздумывая, подняла камень, что первым попал под руку.

— Хорошие слова, — сказал тролль, выходя за пределы разорванного круга. — Когда-нибудь они станут названием великой песни.

— Я угадала? — спросила Хейд с надеждой. — Я взяла камень, где хранилось твое сердце?

— Ты не угадала, — сказал тролль, подходя ближе к очагу и подставляя мохнатые бока жаркому пламени. — У тебя в руках камень, где хранилась моя задница. Уж поверь, сердце я бы доверил тебе с большей охотой.

— Значит, ты убьешь меня? — спросила Хейд.

— Конечно, я могу убить тебя, женщина, — сказал тролль, смеясь. — Хотя бы потому что в самом твоем Велении содержится мольба о смерти. Ведь только смерть приносит истинный покой. Я это знаю, потому что сам умирал без числа раз, и лишь в смерти  обретал долгожданное отдохновение от непреходящей глупости бытия. Но я тебя не убью.

— Почему же? — удивилась Хейд.

— Мне скучно, — ответил тролль. — И я намерен всласть позабавиться. Скоро в этом мире всем будет не до тебя.

С этими словами он прыгнул  в очаг и растаял в языках пламени.

10

Хейд же Босоногая постояла какое-то время  над опустевшим кругом камней, вздыхая и горестно качая головой. Потом собрала в мешок все камни, кроме отмыкающего,  который завернула в расшитое бисером полотенце, явно не предназначенное для вытирания рук, и сложила на полку. Сделав это, она присела перед очагом и разворошила поленья, чтобы пригасить пламя. Когда она обернулась, то увидела, что Бьярки все еще лежит в ее постели под ее одеялом и смотрит на нее во все глаза.

— Что ты тут делаешь, Медвежонок?  — закричала она. — Да еще голый?!

— Но ведь ты сама затащила меня сюда, — удивился Бьярки. — И потом, погляди на себя, разве ты одета более моего?

— Прости, — сказала Хейд и накинула на плечи накидку, что отнюдь не сделало ее одетой. — У меня от переживаний совсем отшибло память.

— Кто это был? — спросил Бьярки. — Тот, с кем ты разговаривала на чужом языке, хотя, должен признаться, я понял каждое слово? Какой-то мерзкий тролль, которому ты вверила свою душу?

— Ни к чему тебе это знать, — сказала колдунья. — Спокойнее будешь спать.

— Нескоро ко мне вернется сон после того, что я здесь увидел, — сказал Бьярки.

— А ты поклянешься, что не выдашь меня? — спросила Хейд.

— Всем, чем пожелаешь, — ответил Бьярки.

— Что-то мне не слишком верится в твою искренность, — сказала Хейд. — Уж больно ты легко соглашаешься со всем, что я тебе говорю.

— Ничего в том нет удивительного, — сказал Бьярки. — Ты пришлась мне по нраву с первого взгляда. А после того как мы разделили с тобой одно ложе, я и вовсе приник к тебе душой и сердцем. И не скрою, что хотел бы того же снова и снова.

— Размечтался, мохнатенький, — сказала колдунья. — Ну так слушай. Тот, кого ты видел, не тролль. Я не уверена, что точно знаю, кто он таков и как его имя, но скорее готова предположить, что это один из асов.

— Что заставляет тебя так думать? — спросил Бьярки.

— Например, то, что для него нет ничего невозможного, — ответила Хейд. —  Он готов исполнить любое желание человека, которому удалось вызвать его из небытия. Но способ исполнения, как мне поведал мой учитель Мгахобунабох, иной раз способен повергнуть в ужас и смятение самого безрассудного смельчака, а результат покажется настолько обескураживающим, что сам ему не обрадуешься.

— Зачем же ты призвала его? — спросил Бьярки.

— А затем, — сказала Хейд, — что вряд ли в Медвежьей долине кто-либо захочет обнажить топор в защиту моей жизни, когда к нему подступится конный отряд ирландских ратников.

— Я бы с радостью, — сказал Бьярки. — Да только где я возьму топор?

— И где ты возьмешь разумную голову, — сказала Хейд. — Не слишком-то ты похож на человека, готового убивать и умереть. — Тут она снова принялась рвать на себе волосы. — И зачем только я на свет родилась такой дурой? За что мне все эти злоключения, когда я всего только и хочу, что стать ведуньей? За что на меня ополчились небеса и недра? Стоило тащить через два моря эти злосчастные камни, чтобы пустить их в дело и так оплошать!

— Не стоит сокрушаться, — сказал Бьярки. — Видно, ты никогда не глядела на себя в зеркало, коли считаешь, будто асы были к тебе несправедливы. А я бы только и делал, что сидел и глядел на тебя во все глаза. Потому что вряд ли в этом мире есть хоть что-то, способное лучше утешить мой взор.

— Фионн[24] знает, что за глупости у тебя в башке в такую минуту! — возмутилась Хейд.

— И даже он не знает, твой Фионн, — сказал Бьярки, — будь он мудрец из мудрецов. А я так вот что знаю:

Волосы твои — проволока из червонного золота, которое только слепой способен назвать медью.

Лоб твой — стена из чистого мрамора, который только неразумный примет за обожженную глину.

Брови твои  — две тетивы,  выгнувшиеся в ожидании полета стрелы взгляда твоего.

Один глаз твой — криница голубой воды, сулящая успокоение  души смятенному  путнику. Другой глаз твой — дремлющий омут, зеленой ряской  подернутый, в котором скрываются в облике русалок все обиженные своими женихами невинные девушки.

Нос твой — покатый выступ над бездонной пропастью, погибель для искателя легких троп к твоему сердцу.

Губы твои —  врата в пещеру несметных сокровищ, ключ от которых может достаться лишь тому из конунгов, кто осенен покровительством всех асов.

Уши твои — две морские раковины, осиротевшие без жемчуга.

Лик твой — отражение солнца в хрустальном пруду ясным днем.

Шея твоя — столп из драгоценнейшего ясеня, что состоит в прямом родстве с Иггдрасилем, и только ему доверить можно небосвод головы твоей.

Плечи твои — две долины по краям света, широкие и прохладные.

Руки твои — коралловые цепи, которые нет желания разрывать.

Груди твои — два сугроба чистого снега по сторонам нетронутой следами человеческими ложбины.

Сосцы твои — две ягоды брусники на тех сугробах.

Живот твой — перина из гагачьего пуха, что даже берсерка убаюкает как младенца.

Пупок твой — галька в подножии песчаной косы, которую с вожделением облизывал молодой прибой.

Лоно твое — цветок шиповника среди ржаного поля.

Бедра твои — дельфины-близнецы, что неразлучны среди волн бескрайних.

Колени твои — два адамантовых щита на вратах Вальхаллы.

Икры твои — серебристые лососи, что резвятся в ледяной протоке под весенним солнцем.

Ноги твои — две прекрасные колонны, на которых зиждится Асгард тела твоего.

Ступни твои — два корабля, заблудившихся в открытом море, не ведая, что недалек спасительный берег, хотя и скрыт за пеленой дождя...

— Ну, что молчишь? — спросила Хейд, и Бьярки понял, что все возвышенные слова звучали только для него самого.

— Я думаю, — сказал он смущенно.

— Давненько я  не встречала бьёрндальца, который предавался бы этому занятию, — усмехнулась Хейд. — Твой хозяин не в счет, его вообще трудно причислить к какому-нибудь сообществу добрых викингов. Похоже, это он приохотил  тебя к такому пустому времяпрепровождению. И о чем же ты думаешь, Медвежонок? Уж не о том ли, что-де только что огулял саму Хейд Босоногую, чего до тебя никому еще не удавалось, и потому ты всем молодцам молодец?

— Нет, не о том, — отвечал Бьярки. — Что проку думать о том, что было, когда самое время поразмыслить о том, что будет и что всех нас ждет.

— Мгахобунабох передал  мне эти камни,  — сказала Хейд, — со строгим наказом пустить их в дело, когда речь пойдет не о моей жизни или смерти, а о том, достанутся ли его книги его преемнику или нет. Почему-то не хотел он их ему передавать. Показалось мне, что этот миг настал, и я вернула в наш мир того, кто заключен был в камнях, а уж ас он или что похуже, о том я не пеклась.

— Я слыхал, что книги — это такие тяжелые штуковины из скрепленных между собою свитков, в которых хранятся самые умные руны, — сказал Бьярки. — Уж не знаю, какое в том удобство и где взять столько рун. А что записано в тех книгах?

— Все, что происходило, происходит и произойдет в подлунном мире от начала и до конца времен, — пояснила Хейд. — Вот только язык мне тёмен, да и запутано все нарочно, почище ваших вис.

— Скажешь тоже, — улыбнулся Бьярки. — Нет у нас в долине настоящих скальдов, оттого и висы наши просты, как овечье блеяние. Разве Хрейн Тёртый сумеет сравниться с Браги Старым или Гуннлаугом Змеиным Языком, не говоря уж об Эгиле, сыне Грима Лысого[25], что бы он о себе ни мнил? И никто здесь отродясь не сложил ни единой саги. Вот уж по ту сторону Медвежего хребта иной раз можно набрести и на настоящего скальда, хотя бы на того же Финнбоги по прозвищу В Душу Мать, и если уж посчастливится застать его трезвым и в добром расположении  духа, то можно услышать настоящую исландскую драпу, а то и сагу!

— А ты хотел бы, чтобы о тебе сложили сагу? — спросила Хейд.

— А кто бы не хотел! — горестно вздохнул Бьярки. — Вот только название у той саги будет такое, что овцам на смех: Сага о Бьярки Безродном... Да и какой же подвиг я мог бы совершить, чтобы попасть скальду на язык? Я не викинг, не берсерк, а всего лишь маленький слаф, в руках ничего острее колуна не державший.

— Ну, может быть, еще совершишь, — успокоила его Хейд.

— В твоих книгах ничего обо мне не написано? — спросил Бьярки.

— Там обо всех написано, — сказала Хейд. — Да только ведь никогда не найдешь то, что нужно. А коли найдешь, так не прочтешь.

— Что проку в таких книгах, которые более непонятны, чем расположение звезд безоблачной ночью? — удивился Бьярки.  — И какие от них могут быть кому-то вред или польза? Отдать их этому ирландскому конунгу, и дело с концом?

— Я бы отдала, — вздохнула Хейд. — Да только Мгахобунабох не велел. Что же получается? Он сделал меня тем, кто я есть, отдал мне все самое ценное, что у него было, взял  с меня слово унести и сохранить. А я, не увидев даже, а услыхав о каком-то приблудном конунге, который посягает на кусок, что ему не по зубам и не по мозгам, очертя голову несусь навстречу, чтобы только избавиться от книг — с рук долой?! Так не годится. И пускай я всего лишь женщина, слабая и не слишком умная, но и у меня есть свои представления о чести и достоинстве.

— Много ли помогут тебе твои честь и достоинство, — сказал Медвежонок, — когда Вальдимар конунг занесет меч над твоей головой?

— Так или иначе, — сказала Хейд, — чему быть, того не миновать. Я уже говорила: Вальдимар конунг все равно убьет меня, отдам ли я ему книги с покорностью или стану цепляться за них, как мать за уводимое в рабство дитя. Не в его обычаях щадить тех, кто вынудил его скитаться по горам и равнинам столько времени. Между прочим, тех, кто оказал ему услугу, он тоже не любит оставлять в живых. Даже если это были те, кто предоставил ему стол и кров.

— Разве законы гостеприимства для него пустой звук? — поразился Бьярки.

— Всего лишь проявление слабости перед лицом неодолимой силы, — отвечала Хейд. — Слабых надо убивать, чтобы не плодили слабость. Вот если бы кто-то напал с оружием на Вальдимара конунга и его ратников, едва только те ступили на его двор, он убил бы такого смельчака с радостью и уважением. Потому что смелых убивать одно удовольствие.

— Но ведь однажды кто-то убьет и самого Вальдимара конунга, — сказал Бьярки.

— Значит, этот кто-то сильнее, чем он, —  сказала Хейд. — А умереть от рук сильного противника — мечта любого конунга.

— Странные вы люди, — промолвил Бьярки и призадумался. А потом спросил: — У тебя те  же мысли, что и у меня?

— Похоже на то, — сказала Хейд.

— И мой хозяин Ульвхедин Пустой Мешок обречен?

— Ты прав, Медвежонок.

— А об этом тоже написано в твоих книгах?

— Ну разумеется.

— А написано ли в них, что будет, если я предупрежу хозяина о грозящей ему смерти?

— Лучше тебе там не появляться, — сказала Хейд. — Тогда, быть может, хоть кто-то уцелеет в Медвежьей долине.

— Бьёрндаль не так тесен, как кажется, — сказал Медвежонок. — Вальдимару конунгу еще нужно как-то пересечь его из края в край. А у нас тут в каждом доме на стенах висят топоры.

— Вы, исландцы, далеко не трусы, — согласилась Хейд. — А если еще и разогреете свою кровь брагой, так и чужую сразу не прочь пролить. Но вы отважны, а Вальдимар конунг и его ратники искусны. Они пройдут сквозь долину, как раскаленный клинок сквозь брусок масла. И даже потеряв  половину своего отряда в  схватках с викингами, Вальдимар конунг не отступит и придет за мной.

— Если только вызванный тобой ас не остановит его, — заметил Бьярки.

— Вот только что-то мне подсказывает, что не очень-то он рвется исполнить Веление, — сказала Хейд. — По-моему, он затеял какую-то злую шутку надо всеми нами.

— Мне тоже так показалось, — сказал Бьярки. — И по всему выходит: это сам Локи[26]. Уж он-то горазд на разные козни. И больше всех от него доставалось самим асам. То он ожерелье украдет у Фрейи, то саму Идунн[27]отдаст на потеху своему дружку-великану Тьяци... А ведь асы не из тех, кто безнаказанно дозволит над собой потешаться! Вот и оказался он разделен на девять частей и заключен в камни, даром что и сам из асов. На всякого хитрого аса есть свой Тор с молотком! Так что готов я биться об заклад чего угодно, что это Локи.

— Это-то меня и пугает больше всего, — кивнула женщина. — Кроме, пожалуй, собственной смерти. Конечно, мне льстит, что один из асов снизошел, чтобы принять участие в моей судьбе. Но вот только старины Локи  нам  здесь недоставало для полного счастья. Вот и получается, что спасала-то я себя, а беду накликала на весь Бьёрндаль!

— Правду говорят, что нужно подальше держаться от женщины, особенно если она ведьма, — сказал Бьярки, — и от ведьмы, особенно если она женщина.

— Кто это так говорит? — спросила Хейд.

— Например, я, — ответил Бьярки.

— А ты не так умен, как кажешься, — сказала Хейд.

— Уж каков есть, — вздохнул парень.

— Ты гораздо умнее, — сказала колдунья.

11

Ранним утром Вальдимар конунг оторвал голову от медвежьей шкуры, на которой спал мертвым сном всю ночь, и закричал:

— Люди, к оружию!

Вернее, ему хотелось бы выкрикнуть боевой клич и тем самым вернуть свою дружину в седла, чтобы завершить наконец этот чрезмерно затянувшийся поход. Вместо этого из его пересохшей глотки вырвалось нечленораздельное сипение.

— Ну, чего хрюкаешь? — спросил самого гнусного вида приблудный ас, что сидел на корточках прямо на кострище и шевелил длинным кривым пальцем тлеющие угольки. — Давай спи дальше.

— Ты кто? — спросил Вальдимар конунг удивленно.

— В жопе долото, — сказал ас. — Но куда чаще меня называют Локи.

— Я тебя не знаю, — сказал Вальдимар конунг.

— Еще узнаешь, — обещал ас.

— Что за место, куда мы приехали! — посетовал Вальдимар конунг, поднявшись и пытаясь умыться. — Вокруг одни только жуткие рожи, какие не привидятся и в страшном сне. Что у тебя, что у старика, который напоил нас этой отвратительной брагой. А уж этот ублюдок, который корчит мне гримасы из колоды с водой, одарит медвежьей хворобой самого храброго воина.

— Мой тебе совет, конунг, — сказал Локи. — Поворачивай коней и возвращайся в свою Ирландию, найди себе дебелую девку, рыжую, как лисица после линьки, объяви ее королевой и заделай ей десяток рыжих крольчат... или корольчат, уж не знаю, что и вернее.

— Я дал слово, что найду колдунью и жестоко ее накажу, — сказал Вальдимар конунг.

— Здесь ты не столько найдешь, сколько потеряешь. Кому же ты дал свое слово?

— Диармайду Мак Мурроху.  Нет, скорее  Тирнану О'Рурку. Или наоборот: Диармайду О'Рурку или Тирнану Мак Мурроху. Хотя поручиться в том за давностью уже не могу.

— Видишь, как ты бываешь опрометчив! — захохотал Локи.  — Раздаешь слова налево и направо кому ни попадя, словно гнутые медяки. А еще, наверное, считаешь себя хозяином своего слова. Никудышный ты хозяин, если разбрасываешься без разбору тем немногим скарбом, что нажил за всю жизнь.

— Почему я слушаю столь оскорбительные бредни? — спросил сам себя Вальдимар конунг. — Почему бы мне просто не убить этого мерзкого гоблина, чтобы скормить его потроха собакам, а из шкуры сделать знатный бубен, и так найти хоть какое-то доброе применение этой падали?

— Тебе и впрямь скоро понадобится бубен, — сказал Локи. — Должна же быть хоть какая-то музыка на твоих поминках! И все же послушайся доброго совета, конунг. Не выезжай с этого двора в направлении Утиного утеса. Там тебе не снискать ни славы, ни чести, а вот изъяну огребешь полной мерой.

— Кажется, ты мне угрожаешь, злодей? — рассердился Вальдимар конунг.

— Угрожаю?! — и Локи залился самым отвратительным смехом, какой только могла  исторгнуть человеческая глотка. Хотя человеческой ее назвать было бы опрометчиво. — Конунг, я давно мог бы прихлопнуть тебя, как комара, и не тратить время на пустую болтовню. Не зря же местные жители считают меня асом!

— Что тебе помешало, если ты такой могущественный? — усмехнулся Вальдимар конунг.

— Не то мне повелели, — сокрушенно сказал Локи. — Всегда и всюду мне велят делать не то, что следует, а то, что первым взбредет в голову.

— Не к лицу мне бояться какого-то безобразного гоблина, хотя бы даже он и считал себя асом, — сказал Вальдимар конунг.

— Тут ты прав. Не меня тебе нужно страшиться, конунг. А того, о ком ты сейчас и не упомнишь.  И не о лице тебе надлежит  беспокоиться, а о заднице. Примерно так же, как и я сейчас крайне обеспокоен участью своего зада,  что остался в доме у колдуньи с Утиного утеса.

— Для чего же я стану переживать за собственную задницу?

— Это я для красного словца, — сказал Локи. — Хотя чует мое сердце, скоро тот меч, которым ты так любишь размахивать, запросто может оказаться в твоей собственной заднице... Да и ноги, что растут у тебя из той же самой задницы, очень бы пригодились, чтобы дать деру из этих мест.

— Хорошо, что ты, сам того не ведая, указал мне верный путь, — усмехнулся Вальдимар конунг. — Еще до заката солнца я доберусь до Утиного утеса и расправлюсь с колдуньей.

— Ах, я такой глупый! — воскликнул Локи. —  Ах, я разболтал самую сокровенную тайну! — И он снова загоготал. — Да только ты, конунг, легко отнимешь у меня первенство в скудоумии, если разбудишь своих людей и отправишься туда, куда тебе не следует.

— Зачем тогда ты мне выдал жилище колдуньи?

— Потому что так получится веселее. Я уже мечтаю, чтобы ты приступил к воплощению своей угрозы! Ведь ты даже представить  себе не  можешь, конунг, во  что ты окунешься с головой, едва только  покинешь двор Ульвхедина Пустого Мешка. Ты, конунг, споткнешься о каждый камень в этой долине.

— Ничего, я поеду верхом.

— У слафов есть пословица: у коня четыре ноги, но он спотыкается.

— Подковы у них плохие, — сказал  Вальдимар конунг. — Или дороги никуда не годятся. Но, скорее всего, и то, и другое, и третье.

— А что же третье?

— А то, что дураки они все, коль не могут ни коня толком подковать, ни дорогу проложить.

— Жив ли твой отец, конунг?

— Отправился пировать в небесные чертоги еще до того, как я убил первого врага.

— А вот мой до сих пор коптит небеса своим костерком и тягает подружек-великанш при любом удобном случае.

— Так ты родом из великанов?! — изумился Вальдимар конунг.

— Разве не заметно? — нахмурился Локи.

— По тебея не скажешь. Однако же потому отец твой, должно быть, все еще крепок телом и здрав рассудком, что убивал всех своих врагов и крыл всех своих женщин.

— Нет, не потому.

— А почему же?

— Он никогда не считал себя умнее всех.

— Тогда не будем откладывать в долгий ящик то, что можно сложить в дорожную сумку, — сказал Вальдимар конунг. И закричал зычным голосом, как в свою лучшую пору: — Эй, люди! Поднимайтесь, мы выступаем!

Пока его ратники протирали глаза, умывались из колоды с водой и подбирали оружие, Вальдимар конунг прошел в дом, где Ульвхедин Пустой Мешок сидел у окна и смотрел, как паук охотится на муху.

— Я должен отблагодарить тебя, старик, за гостеприимство, — сказал Вальдимар конунг. — Мясо было свежим, а брага — хмельной, как ей и положено.

— Чем же ты намерен расплатиться, конунг? — спросил Ульвхедин. — Какой монетой?

— В дороге я поиздержался, — сказал Вальдимар конунг. — Но немного железа для тебя все же я припас.

С этими словами он пронзил Ульвхедина Пустого Мешка своим мечом. И тот умер, успев спросить только:

— Что тебя задержало в пути, моя хромая овца?

И лицо его при этом было счастливым.

— Вот такие люди здесь живут! — поразился Вальдимар конунг, вытирая меч стариковским фартуком. — Даже в смертную минуту не упустят оскорбить гостя. Разве сходен я хотя бы в чем-то с овцой, да еще с хромой?!

— Еще и как сходен, — сказал Локи. — Вы словно брат и сестра.

Со смертью Ульвхедина Пустого Мешка заканчивается история о том, как бражничали на его дворе ирландские ратники.

12

Ранним утром Бьярки вышел из хижины Хейд Босоногой на Утином утесе и увидел, что все вокруг изменилось.

Поэтому он постоял-постоял на перепутье,  а после вернулся к хижине Хейд Босоногой и постучался в дверь.

И его впустили.

— Входи, Медвежонок, — сказал Локи.

— Что  ты  тут делаешь? — спросил Бьярки потрясенио. — Разве ты не занят тем, что исполняешь Веление? И куда подевалась Хейд Босоногая?

— Она нам пока не понадобится, — ответил Локи. — И я услал ее по делам. А вот ты мне нужен здесь и сейчас. Так что проходи к очагу и устраивайся поудобнее, нам предстоит длинный день. Хочешь выпить браги?

— Не хочу, — сказал Бьярки, который и впрямь не слишком был охотлив до любимого напитка бьёрндальцев.

— А ведь придется, — промолвил Локи. — Потому что скоро тут заварится такая похлебка, что лучше тебе оказаться посреди нее пьяным, чем трезвым.

Ранним утром человек по имени Хрейн Тёртый сидел в своем доме за столом, пил вместе с человеком по имени Хродкетиль Зеленый и рассуждал о числе «тринадцать». Кроме них, в пиршестве больше никто  не участвовал, если не брать в расчет жену хозяина по имени Мимра-бьярмка, которая прислуживала гостю и временами корила хозяина, а большую часть времени проводила на дворе, да еще какого-то приблудного аса, который бесстыдно врал, что его зовут Локи.

— Не люблю я число «тринадцать», — сказал Хрейн Тёртый и выпил чистой ключевой воды из ковша.

— А за что же ты его не любишь? — спросил Хродкетиль Зеленый.

— Даже и не знаю, как ответить, — сказал Хрейн Тёртый. — Только не лежит у меня к нему душа, и все тут. Как сосчитаю до тринадцати, так всегда и жду какого-нибудь подвоха.

— Выпей-ка лучше браги, — сказал Локи.

— Нет, не хочу, — сказал Хрейн Тёртый. — Я уже выпил с утра двенадцать ковшей браги. А теперь боюсь, что тринадцатый ковш вдруг встанет мне поперек горла.

— Пока что виса, которую ты сочинил про Оттеля и Откеля, стала поперек горла этой неразлучной парочке, — напомнил Хродкетиль Зеленый. — Ты должен помнить, что еще вчера они приходили с тем, чтобы убить тебя и разорить твой дом.

— Должен, — сказал Хрейн Тёртый, — но не помню. Знаю обо всем только со слов своей бьярмской женушки, не к столу будь помянута. Столько шуму из-за одной неправильной висы! Вон даже мой щит обглодали, как будто в доме совсем ничего нет съестного. Я и сам уже не рад, что она слетела с моего языка. Но не потому, что так уж боюсь одного берсерка и одного дуралея.  А потому, что негоже начать дело да бросить, а то еще закончить, да криво.

— Так закончи дело, — сказал Локи.

— А как? — спросил Хрейн Тёртый.

— Твою вису продувает ветром, как недокрытую крышу. Вот и накрой ее последней строкой, чтоб не сквозило.

— И то верно, — согласился Хрейн Тёртый.

И он сказал вису:

Бродят по долине

Два больших придурка.

Хоть один — Разумник,

Прозван так затем лишь,

Что двоих Долдонов

Для одной долины

Непомерно много...

Вот такая жопа.

— Не ас весть что, — сказал Хродкетиль Зеленый.

— И все же лучше, чем никак, — возразил Хрейн Тёртый.

— А мне нравится, — заявил Локи. — Я вообще люблю думать о жопе.

— Это все потому, что у тебя самого нет задницы, — пояснил Хрейн Тёртый.

— Ничего, — сказал Локи. — Скоро я и моя задница воссоединятся и будут жить долго и счастливо. Но что мы все о моей заднице? За ней, думается, неплохо присматривают, так что не о чем беспокоиться!

— Так уж у нас, мужчин, повелось спокон веку, — заметил Хрейн Тёртый. — Чем бы ни начали заниматься, все заканчивается жопой. Я уж и не помню, о чем мы тут давеча рассуждали.

— О числе «тринадцать», — сказал Локи.

— Тогда продолжим, — сказал Хрейн Тёртый.

И они замолчали. Потом Хродкетиль Зеленый и приблудный ас, который называл себя Локи, выпили браги, а Хрейн Тёртый — воды из ковша. И беседа потекла своим чередом.

— А чего у тебя в хозяйстве есть такого, что можно сосчитать до тринадцати? — спросил Хродкетиль Зеленый.

— Была у меня без малого дюжина овец, — сказал Хрейн Тёртый. — А потом одна овца принесла несколько ягнят, и стало у меня овец ровно тринадцать.

— Случается и такое, — согласился Хродкетиль Зеленый. — И как же ты поступил?

— Я ждал до вечера, — сказал Хрейн Тёртый, — не родится ли у какой-нибудь овцы еще один ягненок. Потому что сердце у меня было не на месте от одной мысли, что вокруг дома бродит тринадцать овец, и все голодные, что твои тринадцать волков. Но сгустились сумерки, а ягнят больше не появилось.

— Тебе следовало подождать до утра, — сказал Хродкетиль Зеленый.

— Я бы не уснул той ночью, — сказал Хрейн Тёртый.

— Нужно было  поставить перед собой добрый жбан браги, — сказал Локи. — И все дурные мысли мигом покинули бы тебя, словно по волшебству.

— Не привык я пить без закуски, — сказал Хрейн Тёртый.

— И как же ты поступил?  — спросил Хродкетиль Зеленый.

— Я взял самый острый нож, какой нашел в доме, — сказал Хрейн Тёртый, — наточил его еще сильнее, а потом вышел  на двор и зарезал одну из овец. Ту, что под руку подвернулась.

— И тебе сразу полегчало?  — спросил Хродкетиль Зеленый.

— Тролля с два,  — сказал Хрейн Тёртый. — Я всю ночь не спал, обдирая да разделывая эту проклятую овцу. Должно быть, ей было зим сто, не меньше. Это была тринадцатая овца, понимаешь? Будь она пятой, десятой или даже двенадцатой, никаких хлопот с нею не было бы и в помине. А так она меня едва в гроб не вогнала. Вернее, это была жена моя, Мимра-бьярмка, что чуть не съела меня живьем, вместо той овцы. Видишь ли, то была какая-то особенная овца, больше других ей по нраву. Или они росли вместе, в одном загоне, я так и не понял. Нет, недаром это число мне не нравится. Есть в нем что-то неприятное.

— А какой сегодня день? — вдруг спросил Хродкетиль Зеленый.

— Тринадцатый, — сказал Хрейн Тёртый  и пригорюнился.

— Пятница, — добавил Локи.

— Почему ты решил, что сегодня как раз тринадцатый день? — удивился Хродкетиль Зеленый.

— Потому, — сказал Хрейн Тёртый, — что с самого утра настроение у меня плохое. Честно признаюсь, ни к троллю у меня нынче настроение.

И Хрейн сказал такую вису:

Если бонд с женою

Уж тринадцать вёсен

Спят к спине спиною

Не милуясь вовсе,

Если то и дело

Бонд с женой бранятся,

Сваливай всё смело

На число «тринадцать».

Затем он ни с того ни с сего сказал другую вису:

По реке плывет топор

В сторону Рейкьявика.

И пускай себе плывет, —

Видно, конунг обронил.

Что упало, то пропало —

А не блюй за борт драккара!

Ели мухи мертвеца...

Ламца-дрица, оп-ца-ца!

После не удержался и сказал еще одну вису:

Я тринадцатым родился,

Ни на что не пригодился.

Видно, я в семье урод,

Коли брага в рот нейдет.

Только совы запоют —

Тут и берсерки придут.

Будут резать, будут бить —

Я ж не стану брагу пить.

Хродкетиль Зеленый сказал ему: — Да уж затрахал ты всех своими висами.

А Локи вдруг закричал:

— Чем слагать за висой вису, поцелуй-ка лучше крысу!

— Плохая виса, — сказал по этому поводу Хродкетиль Зеленый. — Неправильная. Нельзя такую произносить. Да и не запомнить никак. Скальд из тебя, как из меня законоговоритель.

Между тем Хрейн Тёртый не успокоился, пока не сказал еще вису:

Клен ты мой опавший,

Клен потоков скалы ликования друга

Мимира,

Клен защитника Асгарда и Мидгарда,

Клен убийцы Кёйлы, Кьялланди, Аута,

Лейди, Бусейры, Хенгьянкьяфты,

Хюрроккин и Свивер,

Клен того, кто добыл ожерелье Фрейи,

Клен недруга и убийцы Фенрира Волка,

Клен похитителя козла, ожерелья

Брисингов и яблок Идунн[28],

Что стоишь склонившись?

Он говорил бы еще, но Локи дал ему по башке, и Хрейн уснул.

14

Ранним утром кузнец Вермунд по прозвищу Сухой разбудил подручного, которого звали Харек Курятник, и послал за водой. Сам же стал разводить огонь в погасшем за ночь горне, чтобы доделать работу, какая осталась незаконченной с предыдущего дня. Работы и вправду накопилось изрядно: три острожьих наконечника для Хьяльмара Рукохвата, медвежий капкан для Харри Красного, новый топор для Брюнки Короткого, замок висячий для Фроди Мохноногого, замок врезной сундучный для Арни Железного, замок «собачья голова» для Мёрда Наглого, засов амбарный для Асвальда Треснутого, вертел для Ерунда, сына Ёкуля, две дюжины колец к упряжи для Глума, сына Гнупа, серп для Колли Рыжего, ключ для Хергерд, жены Хербьёрна, ключ для Херрёд, жены Херлейва, ключ для Хервер, дочери Херли, и напоследок та хреновина  для Грейпа по прозвищу Фрукт, которую нужно было сделать хотя бы издали похожей на орало. Вермунд насыпал в горнило слой угля, сверху накидал стружек, которые придавил сухими дровами, сыпанул еще немного угля и кремнем высек искру. Когда пламя занялось, он поддул его мехами и стал раскладывать на кузнечном камне ручники и зубила. В это время пришел Харек Курятник, налил в бочку воды и сел рядом с нею, уставясь в пустоту прямо перед собой. Он был бледен, как лужа обрата, а глаза его походили на две лужи грязной дождевой воды. Словом, весь он был словно соединение разнообразных жидкостей, по большей части довольно мерзких.

— Что с тобой? — спросил его Вермунд.

— Лучше тебе не знать, — сказал Харек.

— Что тебя так напугало за воротами кузницы? — удивился Вермунд.

— Я даже не знаю, как это назвать привычными словами, — ответил Харек.

— Но вода-то в Овечьей, по крайней мере, не иссякла? — попробовал пошутить, как умел, Вермунд.

— Нет, — сказал Харек. — Но эту воду вместе со мной набирали очень странные соседи.

— Что же это были за соседи? — спросил кузнец. — Уж не Браги ли Любитель прикончил все запасы в своем доме и решил  затереть новую бражку вместо того, чтобы разжиться приличным пойлом у старого Ульвхедина Пустого Мешка?

— У меня не хватает слов, чтобы рассказать тебе все чин по чину, — сказал Харек.

— Что ж, — сказал Вермунд. — Есть хороший способ для таких безвыходных положений. Ты начни рассказ, но все, что не знаешь как назвать, заменяй словом «дерьмо».

— Тогда слушай, — сказал Харек. — Выхожу я за ворота и вижу, что какое-то дерьмо тащится мне навстречу в дерьмовой дерьмовине, а в том  дерьме, что у него вместо рук, держит какое-то дерьмо. И вместо головы у него одно дерьмо. Ноги мои подкосились, и я хотел сесть где стоял, но вдруг это дерьмо обращается ко мне на своем дерьмовом языке и спрашивает о каком-то дерьме. До меня начинает доходить, что, наверное, подо всем этим дерьмом прячется обычный человек, норвежец там, ирландец или, не к столу будь помянут, бьярм. И я вспоминаю, что я не какое-нибудь дерьмо, а викинг, сын викинга и внук викинга, выпрямляюсь во весь рост и желаю ответить, да не просто ответить, а сказать вису, но в голову ничего путного не лезет, кроме того дерьма, что окружает меня со всех сторон. И тут мы оба видим, что со стороны холмов на нас спускается целая туча разнообразного дерьма, причем одно дерьмо так же похоже на другое, как собака похожа на овцу, и не на овцу даже, а, к примеру, на твой кузнечный камень, если бы  он вдруг обрел способность двигаться. А самое мерзкое, что пока эти дерьмовины спускались с холмов, то успели меж собою передраться, и, по-моему, несколько дерем  поменьше прикончили одно большое, но довольно-таки неповоротливое дерьмо, потому что оно так и осталось лежать на склоне, между тем как остальные о нем забыли, потому что завидели нас и припустили во весь опор. То дерьмо, с которым я пытался разговаривать, смазало свои дерьмовые пятки в одну сторону, а я — в другую, не переставая думать о том, как же мне придется этой же дорогой возвращаться, и что же я найду на месте кузницы, если даже сумею вернуться. И как-то так удачно сложилось, что оказался я точнехонько на берегу Овечьей  реки. И ничего другого мне не оставалось, как набрать воды, как ты мне и велел. И дернул же меня тролль посмотреть по сторонам! Потому что с одной стороны какое-то дерьмо вбирало в себя воду длинной дерьмовиной, что была у него заместо носа, а с другой стороны совершенно на него не похожее дерьмо черпало ту же воду дерьмовыми дерьмовинами, да так споро, что я уж подумал, не выхлебает ли оно нашу Овечью досуха. А прямо передо мной третье дерьмо висело в воздухе, огромное, как дерьмо, но без единого звука, и сосало воду, свесив книзу тонкую дерьмовину. И вот стою я на берегу Овечьей, отовсюду окруженный разнообразным дерьмом, и в голове у меня одно дерьмо, и не знаю, то ли мне возвращаться прежней дорогой, то ли ломануться к морю и на любом дерьмовом корыте, что сумею найти, дать деру отсюда куда глаза глядят.

— Да ты скальд, — сказал Вермунд.

— Видел бы ты, что довелось увидеть мне, — сказал Харек, — не тем бы еще стал.

— И что же ты выбрал? — спросил Вермунд.

— А как ты думаешь? — удивился Харек.

— Вот дерьмо, — сказал Вермунд.

— Похоже, не слишком-то ты мне поверил, — сказал Харек.

— Если ты и приврал, — ответил Вермунд, — то самую малость. Потому что прямо сейчас я гляжу на свой двор и не чувствую прежней радости.

— А прежде чувствовал? — спросил Харек.

— Не так чтобы сильно, — сказал кузнец. — Да только то дерьмо, что стоит посреди моего двора,  радует меня меньше всего.

Харек выглянул во двор.

— Клянусь ладкой Ньёрда и лыжами Скади, — сказал он. — Что такое сотворилось с Медвежьей долиной, коли она позволяет себя топтать всякому дерьму?

15

Когда солнце высоко поднялось над Медвежьим хребтом, конный отряд Вальдимара конунга наконец спустился в долину  и двинулся в сторону Утиного утеса. Над Бьёрндалем стлался густой туман,  больше похожий на дым от только что затушенного костра. И он точно так же ел глаза и забивал ноздри. Вальдимар конунг сразу смекнул, что это ас Локи решил испытать его храбрость и волю своими кознями.

— И это все, на что ты способен, исландский гоблин? — воскликнул Вальдимар конунг, а его дружина загоготала так, что этот раскатистый смех, казалось, даже потеснил колдовской туман из долины.

— Ну вот еще, — сказал Локи. — Это вовсе не моих рук дело. Я-то поначалу грешным делом подумал, что это старина Эйяфьятлайокудль раскочегарил свою топку.

— Эйя... фья... тля... — попытался повторить Вальдимар конунг и с отвращением плюнул. — Что еще за тварь такая?

— Это  не тварь, — промолвил Локи. — Когда Тор обмывал с двергами выкованный в их подземной кузнице молот Мьёлльнир, то перебрал лишку и уснул прямо за столом. Ночью малая нужда Подняла его со скамьи, но в темноте он заплутал, а расспросить дорогу было не у кого. Вот он и высадил молотом дыру в земле прямо над кузнечным горном. И нужду  справил, бороды своей не опозорив  и оружие испытал. Теперь через ту дыру,  если двергов в кузнице совсем уж одолеет духота, летят искры и валит дым, а то и что похуже. И зовется та дыра — Нуидерьмоикакжевашуматьотсюдавыбраться. Исландцам такого сроду не выговорить, вот они и назвали ее как попроще... Но, поразмыслив, я решил, что Эйяфьятлайокудль здесь ни при чем. Не пришло еще ему время испортить воздух и  жизнь тем, кто рискнет обидеть добрых жителей Страны Льдов... А всему причиной Бьёрк Косоглазая, дочь Хромунда Косолапого и жена Браги Любителя. Угораздило ее тушить разгулявшийся огонь в очаге тем, что под руку попало! А попало-то всего ничего: вначале котел с прошлогодней брагой, от которой и Фенрира бы пробила икота, а потом, когда полыхнуло так, что любо-дорого, еще и чан с помоями. Так что вот тебе мой добрый совет: как бы ни сплелась нить твоей судьбы, какие бы тебе ни выпали невзгоды и трудности, что бы в жизни твоей ни приключилось, никогда не бери в жены косоглазую — мороки не оберешься.

— Опять ты здесь, лживый ас! — сказал Вальдимар конунг. — Что ж, нам не помешал бы провожатый. Эй, Кьяран, Кьяртан, Лунан! Схватите этого уродца и насадите на кол, что так удачно торчит из стариковской изгороди. Не коня же, в самом деле, ему уступать.

Однако ратники, которых назвал Вальдимар конунг, не тронулись с места, а только переглянулись с недоумением и тревогой.

— Похоже, вам, недоумкам, уши  забило смердящим дымом, — сказал Вальдимар конунг. — Я ведь, кажется, отдал приказ.

— Давненько  я замечаю,  — наконец  ответил  Кьяртан, — что ты, конунг, взял за обычай разговаривать сам с собой. Не по нраву мне все это, ну да нрав мой тебе не указ. Но если ты еще и нам станешь пенять, что мы не слышали то, что слышишь только ты, и не видели то, что лишь твоим глазам открыто, да гневаться затеешь, что не исполняем мы твоих прихотей, сдается мне — ничего путного из нашей поездки не выйдет.

— А кто же тогда сидит на пригорке и корчит мне самые жуткие рожи, какие и спьяну не привидятся? — спросил Вальдимар конунг.

— Спьяну еще и не то привидится, — сказал  Кьяртан. — Говорил  же я: такого отменного эля, как у того старика, мне вовек не доводилось пробовать. А если кто и сидит на том пригорке, то, наверное, какая-нибудь исландская жаба, которой этот едучий дым все равно что нам тот эль, о котором уже сейчас тоскует мое сердце

Вальдимар крнунг нахмурился, и рука его сама потянулась к мечу, чтобы оборвать эти не по чину дерзкие речи. Но он вспомнил, что впереди их могут ждать испытания силы и мужества, в которых добрый ратник, каким был Кьяртан, никогда не окажется лишним.

— Не устаю поражаться, — проворчал он, — что за негодящий народ эти исландцы. Никакого понятия о чести и достоинстве. Одна только вонь!

— Видывал я и нюхивал вонь, которая выдавала себя за честь, — сказал Локи.  — Но здесь не тот случай. Бьёрк Косоглазая и без того из распустёх распустёха, а глаза вразлет никому удачи не прибавят. Уж не знаю, чем она приглянулась Браги Любителю. Может быть, в супружеской постели нет ей равных? Так что это всего лишь вонючий дым, и ничего больше. Счастливой дороги, Вальдимар конунг. Я буду ждать тебя на Утином утесе. Ведь мне не терпится поразвлечься!

— Надеюсь, тебе станет совсем весело, — сказал Вальдимар конунг, — когда я сожгу твою подружку колдунью в ее собственном доме. А то и тебя с нею в придачу, для вящего смеха.

— Я уже веселюсь, конунг, — сказал Локи.

Он спрыгнул с пригорка и сгинул в тумане, как и не бывал.

16

Между тем Бьярки, которому наконец достало храбрости войти в хижину Хейд Босоногой и сесть у очага, смотрел, как Локи раскладывает вокруг себя какие-то магические предметы, ни на что прежде им виденное не похожие.

— Это и есть те самые книги, из-за которых поднялась такая буча? — спросил Бьярки, когда любопытство возобладало над страхом.

— Они самые, — сказал Локи. — Все восемь сестричек.

— В них и впрямь записано  все, что было, что есть и что будет?

— И даже то, чего не будет никогда, — отвечал Локи. — Это и есть самое интересное, что в них можно найти.

— А кто же тот мудрец, который прознал все о человеческих временах от начала и до конца?

— Я, — промолвил Локи. — Это мои книги, я их и сочинил от первой руны до последней.

—Ты говоришь — сочинил, — усомнился Бьярки. — Но ведь то, что ты сочинил, случилось на самом деле. Или случится рано или поздно.

— Когда я написал первую руну, — сказал Локи, — в этом мире не  было ничего. Совсем ничего. Тишина и пустота. И я решил заполнить этот мир своими мыслями. Ну, поначалу с мыслями у меня было небогато, да и умными их назвать было бы самонадеянно. Но у этих книг есть такое свойство, что записанное в них непре менно сбывается.

— Что, совсем всё? — удивился Бьярки.

— Даже самая несусветная чушь, — кивнул Локи. — Меня это забавляло, и я, решив  было поначалу оставить это наскучившее занятие, возвращался к нему снова и снова, подбрасывая в этот мир все новые выдумки и бредни — хотя бы затем, чтобы он не становился скуч нее, чем ему полагалось быть.

— Ты все время повторяешь — этот мир, этот мир... — сказал Бьярки.  — Как  будто есть  еще какие-то другие миры, кроме того, в котором мы сейчас с тобой  сидим  перед очагом!

— Конечно, есть, — сказал Локи. — Вернее, были и будут. Миры следуют друг за другом непрестанной чередой,  как бусины, нанизанные на нитку.

— Тебе виднее,  — сказал Бьярки с сомнением. — Но по-моему, всё здесь устроено довольно разумно, а глупостей ровно столько, чтобы мудрость в сравнении с ними  только ярче засияла.

— Да ты на себя посмотри, — сказал Локи. — Ведь придумать такое — с двумя руками, двумя ногами, одной головой и одной задницей! — можно только сожравши целую  делянку отборных мухоморов! Я сам себе поразился, когда увидел, к чему привели мои шуточки с книгами. Пришлось долго и мучительно думать, как бы сделать вас, людей, непохожими друг на дружку, и различия между мужчинами  и женщинами  — даже не самое удачное, что мне удалось!  Не скрою, была у меня мыслишка втихую избавиться от этой неудачной придумки, да Один с Хёниром[29] не позволили, о чем впоследствии и сами не раз пожалели. Мы ведь втроем тогда пили... я хотел сказать — чертили руны, благодаря которым в Мидгарде появились первые люди... а из закуски в тот день у нас были одни мухоморы. Но с другой стороны, если подумать, скучен был бы тот мир, в котором жили одни только боги, ётуны да дверги [30].

— Я могу ошибаться насчет богов, —  заметил Бьярки, — но ведь что ётуны, что дверги — все устроены одинаково, как люди. Не слыхал я что-то про ётунов с двумя головами.

— Да ты и не видывал ни одного, даже самого паршивого ётуна, — промолвил Локи. — Насчет двух голов ты, возможно, и прав, но что ты скажешь о Хрунгнире, у которого каменная башка, а еще каменные сердце и мужское достоинство? А ваять хотя бы того же Трюма — вот уж из дурней дурень, ни прибавить, ни убавить. Вообще непонятно, зачем ему голова. Я такого мог бы тебе о нем порассказать, чтобы ты впредь не думал, будто глупее тебя нет никого на свете! Или вот еще другой светоч Ётунхейма — Тистильбарди, «Чертополоховая Борода», прозванный так за то, что имел обычай, ужравшись брагой, падать рылом в самый поганый бурьян, а потом выстригать из бороды целые клоки, чтобы не возиться с застрявшими колючками.

— Как-нибудь в другой раз послушаю, — сказал Бьярки. — Что ты  собираешься делать со своими книгами? Забрать с собой? Но ведь Хейд будет огорчена, поскольку наказ ее учителя-друида останется неисполненным. Да и Вальдимару конунгу такой поворот дела милосердия не добавит.

— И не подумаю, — сказал Локи. — То есть, конечно, если бы я захотел забрать то, что по праву принадлежит мне, последним, что удержало бы меня от такого шага, стали бы мысли о переживаниях недоделанной колдуньи и гневе дикого ирландского кабана. Но мне давно уже не нужны эти книги. Я записал в них весь этот мир, и, пожалуй, с большим походом. Теперь они мне неинтересны, да и мир ваш порядком наскучил. Я даже рад, что подвернулась эта нелепая самка, вызволившая меня из заточения, — ведь, исполнив Веление, я снова стану свободен и смогу удалиться в следующий мир, в надежде, что там будет повеселее, чем здесь.

— Зачем же тогда ты раскладываешь книги вокруг себя и листаешь их с таким озабоченным видом? — изумился Бьярки.

— Мне пришло в голову, что книги пособят мне в исполнении Веления, — сказал Локи. — Коли уж выпало мне исполнять столь нескладное Веление — хотя, должен признать, в прежних мирах встречались и куда нелепее! — то исполнять их будет  уместно такими же несуразными и негодящими средствами. Вот я и стану сейчас читать свои книги невпопад и наперекосяк. И все, что я прочту, сей же час в этом мире явится.

— Это тоже колдовство? — спросил Бьярки.

— Не совсем, — ответил Локи. — Но, как я говорил, такая уж особенность у моих книг — все, что ни напиши, непременно сбудется. Даже если и вовсе быть такого не может... а все равно, ваш мир поднатужится, поскрипит немного своими жилами да поджилками, покряхтит-потарахтит — и исполнит все как по писаному. Не забывай, что этот мир создан моими книгами, и хотя давно уже он живет по своим законам, старые связи не заржавели.

— Чудно ты говоришь, — сказал Бьярки. — Ну да кто я таков, чтобы подвергать твои слова сомнению? Мне лучше и вовсе уйти отсюда подальше — целее буду.

— Не будешь, — заверил его Локи. — Самое благо для тебя — остаться здесь и слушать, как я стану читать свои книги.

— На что я тебе сдался? — удивился Бьярки.

— Может, я и ас, — сказал Локи, — но слушатели мне нужны. Так что я советую тебе  не пренебрегать моим советом насчет браги: это поможет тебе сохранить хотя бы крупицу здравого смысла к тому счастливому мигу, когда язык мой онемеет.

— Ты пугаешь меня, — сказал Бьярки.

— Только предупреждаю, — возразил Локи. — И куда более крепкие головы, не чета твоей, лопались гнилой тыквой от моих шуток. Брага нужна вместо замазки, чтобы схватить те трещины, которыми вскоре  возьмется твой рассудок.

— И все же я попытаюсь обойтись без браги, — сказал Бьярки. — Считай, что я решил проверить себя на мужество. Начинай же, я готов тебя слушать.

Локи зажмурился и ткнул пальцем наугад в одну из книг, затем в другую, и так по очереди во все восемь:

Молот весомый

взгляду подобен.

Умалишенный

корень подвинулся.

Он воспрепятствовал

бронзы движенью.

Лепешка сдержала

врага сокровенного.

Не прекословя,

шиповник багряный

Конскую душу

изображает.

Глупо без меры

недруг беседу

Ведет задушевную

с полным подойником.

В путь снарядила

барана  нужда.

Вечером славным

случайно приехала

Капуста.

— Да уж, — сказал Бьярки. — С подойником непросто вести умные беседы. А  отчего капуста приехала случайно? Не намеревалась ехать, а как-то само так сложилось? И на чем? Наверное, на оленях?

— Еще один совет, — произнес Локи. — Не требуй, чтобы я пускался в объяснения. Я и сам иногда ни тролля не понимаю. Одно скажу: олени хороши для езды утром ранним, а не вечером славным. Так что просто слушай и воображай, как оно могло бы быть. А рот раскрывай, только если уж вовсе невмочь станет.

Точно взмолилась

зима безраздельная.

Но как некстати

Семья дивовидная

Вдруг задержалась,

причины не ведая.

Погреб внутри

напугался изрядно.

Молча за падалью

раб надзирал.

Это норвежец

с норвежцами бражничал.

Это вода,

глубока и прохладна,

Всё дожидалась

героя бесстыжего.

Мрачный ведун

знак обнаружил,

Знак, что напористо

громкоголосого

Скальда трясет.

— Видать, недобрый был знак, — заметил Бьярки. — Не иначе магическая руна. Ничем иным здешних скальдов не проймешь. Хотя бы того же Финнбоги...

— Окажи мне честь — заткнись, — промолвил Локи.

Еж, утомившись,

думал о значимом.

Пальца хрустального

лишился стервец.

Брага приволье

себе обретала

В бочке, что помнила

асов рожденье.

Ведьма домашняя

грызла корову.

Пришлый боец

нагло справил нужду.

Парень отнюдь

не забыл о баране.

Мрачный безумец

внушал Медвежонку:

«Быть в том не может

сомнений: остался

Тринадцатый».

— Там и про меня написано? — обрадовался Бьярки.

— Там про всех есть, — сказал Локи. — Но не думаю, что каждому, кто упомянут в моих книгах, это придется по нраву.

— Вот только не припомню, чтобы мне доводилось в последнее время беседовать с безумцами, — усомнился Бьярки.

— Ты понимаешь строки из книг слишком буквально, — сказал Локи. — Вполне возможно, событие, о котором в них говорится, еще не наступило. Или наступит в следующем мире. Или не наступит никогда. На твоем месте я бы сильнее озаботился тем, что тринадцатый остался.

— Не пойму отчего, — проговорил Бьярки, — а мне куда больше не нравится ведьма, что напустилась на несчастную корову. Да и брага, что вряд долго удержится в древней бочке — та уж давно рассохлась, поди.

— Если только не принять во внимание, — сказал Локи, — что «древней бочкой» я вполне мог в ту давнюю пору величать старину Браги[31] , муженька нашей Идунн,

и уж менее всего с намерением воспеть его поэтические достоинства. И порази меня железная колотуха Тора, если я помню, что или кого мы тогда не поделили.

Лошадь всю ночь

ожидала убийцу.

Грозный медведь

с прилежаньем великим

Холил-чесал

свой подшерсток обильный.

Глупый ирландский

герой Беовульф,

Люто сразивший

чудовище Хрюнделя,

Часто нос к носу

моржа лицезрел.

Вкопанный глаз

посмеялся недобро

Над неумело

подвешенным конунгом.

Не без причины

робел перед хижиной

Тролль скудоумный,

скалы обитатель.

А долговязый

Арни Железный,

Сын Свартньёгра

Законоговорителя,

Ужрался.

— Бывает с ним такое, — подтвердил Бьярки, — редко, но бывает. Хотя такого здоровенного лося, как наш Арни, совсем не просто свалить с ног выпивкой. Но кого ты назвал здесь грозным медведем, который вдруг решил уделить внимание своей шерсти вместо того, чтобы доказать свою силу и ярость, уж не меня ли?

— Не думай, что ты единственный в Стране Льдов, кто носил имя Медведя,  — сказал Локи. — Я вижу смысл этой строки в том, что кому-то понадобилось время, дабы проявить себя во всей красе. Долго чесался, да скоро поднялся! А вот откуда здесь взялся морж, и, самое странное, зачем — это для меня остается загадкой.

— Может быть, увидеть моржа — какая-то старинная и потому забытая уже примета, — предположил Бьярки. — Вопрос только, дурная она или добрая.

— Или иносказание, — промолвил Локи. — Кто-то, мол, опившись браги, видит двергов и троллей. А кто-то — моржей. Хотя твое предположение мне нравится больше. Увидел-де моржа — готовься к почетной смерти. Ты, верно, знаешь, что морж охраняет двери Вальхаллы?

— Впервые слышу, — отвечал Бьярки.

— И я тоже, — сказал Локи. — Это я только что придумал. Вот было  бы забавно: поднимаешься ты на порог Вальхаллы в рассуждении присоединиться к эйнхериям, отведать вечно свежей кабанятины и вечно хмельного козьего меда[32] — а тебя встречает свирепым хрюканьем усатое и клыкастое мурло! Жаль только, записать нечем, да и некуда... Что я вижу? — вдруг воскликнул Локи. — На твои глаза навернулись слезы! Тебя так огорчила моя выдумка с моржом?!

— Нет, — сказал Бьярки и  всхлипнул. —  Лошадку жалко.

— Не грусти, — сказал Локи. — Возможно, это был не для нее убийца.

Асгард слепящую,

лучшую бронзу

Уст приложеньями

яро приветствовал.

Вёсен смельчак

сна покровы застиг.

Нос не учуял

медвежонка несносного.

Страх снарядил

темным голосом белые

Стронуть покровы

Дочь Ярла славную.

Вертел заржавленный

грезил рекою.

Трапеза пышная

тинг веселила.

Пьяница истово

качал на коленях

Аса.

— Постой, как это он мог качать аса? — поразился Бьярки.

— Очень просто, — пожал плечами Локи. — Что тебя удивляет?  Мой папаша  никогда не был трезвенником. И асом, кстати, не был — всего лишь великаном. Неужто ты думаешь, будто моя матушка ни разу не доверила ему понянчить собственного отпрыска?!

Жемчуг смотрел

задушевно и ласково.

Гроб между тем

в рассужденья пустился.

Оттель Долдон,

своей кротостью славный,

Спорить затеял

с безумным кувшином.

Откель Разумник,

что в законниках числился,

Выкатил ковш,

не оставив сомнений.

Сходна беседа

с освежеванным ветром.

Бьёрк Косоглазая

злобно вздохнула.

Острый вопрос

встал со всей незавидностью.

Рьяно сустав

всем дорогу сулил.

Полярный сосед

хаял юбку холщовую.

Молча преследовал

Тюра безрукого

Призрачный хлев.

— Вот ты обещал, что я сойду с ума, — сказал Бьярки. — А я сейчас хохотать начну. Как хлев может преследовать самого Тюра, конунга всех битв?!

— В кошмарах, — сказал Локи. — Да так, что Однорукий просыпается в холодном поту и уцелевшей рукой нашаривает меч, который он всегда держит в изголовье. «Призрачный хлев» — это же пасть Фенрира, в которой Тюр по собственной заносчивости потерял руку!

Ётун нехитрый

напрасно гнездился.

Злой холостяк

пустозвонил без толку.

Носатый ведун

без ума приговаривал.

Пьяница бил

корову муругую.

Моржовая дева

отчаянно прыгнула.

Темная драпа

разрешилась вдруг висой.

Маленький ас

образумил Дочь Ярла.

Что ж он наивно

в тени пригорюнился?

Разрушительный дурень

внимательно вперился

В героя ирландского

Беовульфа,

Поражающего чудовище Хрюнделя.

— Это ты про Оттеля Долдона? — спросил Бьярки. — Слышал я,  как он пялился  на  ту парсунку, что висит у Хейд Босоногой в изголовье. А уж иначе как разрушительным его и не назовешь! Одно слово — берсерк! Вот только не пойму: как из драпы может получиться виса? Вису произносят от широты душевной, единым порывом. А драпу полагается сочинять неспешно и обстоятельно, нанизывая один  стих на другой.

— Но ведь это темная драпа, — сказал Локи. — Неужели непонятно?

— Нисколько, — признался Бьярки.

— Тяжело с вами, людьми, — вздохнул Локи. — Иногда вы кажетесь ничуть не умнее ётунов. И какой дурак вас выдумал?

Ржавая глотка

с трудом говорила.

Нос изумленный

сетовал горько

На бабу последнюю,

в то время как разум

Живописал себя

властью обиженным.

Пробовал задницу

звонкий комар.

Ворон больной

слишком поздно увидел

Фенрира, к хворям его

безразличного.

Ветхий драккар

надругался над лодкой.

Вода походила

на мертвенный серп.

Бьярки младой,

не по годам молчаливый,

Плыл.

— Я и впрямь все время молчу, — сказал Бьярки. — Только никуда не плыву, да и не собираюсь.

— Напрасно ты так думаешь, — сказал Локи. — Мы все плывем, и нет нам ни мгновения роздыху.

— Как такое возможно? — подивился Бьярки. — Я сижу, ты сидишь, книги лежат, огонь горит...

— И в то же время все это плывет по Реке миров, — заметил Локи.

— Ты говоришь о Гиннунгагане? — спросил Бьярки. — О мировом хаосе, породившем первого великана Имира?

— Скорее, о той бездне, что пришла на смену Гиннунгагапу, — пояснил Локи, — потому что хаосом ее точно не назовешь. В хаосе-то не заскучаешь! Потому я и здесь, чтобы заправить пресную похлебку мирового порядка щепоткой пряного хаоса. В этой правильной, законопослушной бездне степенно и неотвратимо плывут от начала к концу времен все миры. А я, без всякой надежды на успех, снова и снова пытаюсь сбить их с раз и навсегда намеченного пути. Как тебе такие строки:

Не прекословя напрасно,

собака

В гроб безыскусный

лила безвозмездно.

Задницу сбили со счету

вороны.

Над чужаками

тинг надругался.

Заяц поведал

без тени смущенья,

Как длинная сволочь

врата своротила.

Новости той

баран усмехнулся.

Род, недовольства

никак не скрывая,

От Вальдимара

избавился конунга:

Вышиб его,

а собачий безумец

Обиделся.

— Из этих слов нелегко понять, что побудило Вальдимара конунга пуститься в дальнее странствие, — заметил Бьярки. — Но ясно, что на родине всякого ему хлебнуть довелось. Тут кто угодно обидится.

— Вот ты уже и начал кое-что понимать, — сказал Локи.

Жемчуг невинный

прервал свои речи.

Гейзер магический

гнусно рыгнул.

Аса козел

вразумил оскорблениями.

И на русалку

пеняла скала.

Ключ дожидался

Хейд Босоногую.

Но дурачок

завладел уж лисицей.

Только топор

никого не разглядывал.

Впрочем, смешной великан

сможет свой мед уберечь

Вряд ли.

— Он и не уберег, — ухмыльнулся Локи. — Старина Суттунг со своим доверчивым братцем  напрасно тряслись над жбанами со скальдовой бражкой. Не ведали они, что красотка Гуннлёд окажется слаба на передок и выдаст все секреты пройдохе Одину.

— Как ты думаешь, то, что ключ дождался Хейд Босоногую, чем-то ей угрожает? — спросил Бьярки.

— Хейд из числа тех людей, которым всегда что-нибудь да будет угрожать, — сказал Локи. — Уж так она устроена, что постоянно будет притягивать к себе неприятности. А ведь я вызвался помочь ей в первый и последний раз.

Путник высокий

случайному берсерку

Отвесил поклон.

Дочь собаки спросила,

Долго ли заяц

внука корил.

Страх лишь добавил

забот неожиданных.

Берсерк никчемный

сгодился для мух.

Плошка волшебная

прыгнула истово.

Круглая рожа

водой управляла,

А Медвежонком

править затеяла

Хульда Два Топора.

— Неправда, — возразил Бьярки. — Никогда такого не бывало! Чтобы Хульда стала мне указывать, куда идти и что делать?!

— Не спеши, — успокоил его Локи. — Кто знает, в каких отношениях вы окажетесь зим через пять-десять.

— Не хочу я с ней никаких отношений,  — упорствовал Бьярки. — Есть у нее муж, Хродкетиль Зеленый. Хоть и не лучшая о нем идет по Медвежьей долине слава, а все же пусть он с нею и остается, а она им управляет, если им обоим это по нраву.

Вечерний закат

улыбался заливу.

Наковальня бродила

по берегу в танце.

Беспрекословная ведьма

сквиталась сполна

С законоговорителем

дивным.

Узник беседами

Тюра страшил.

Дождь никудышный

рассеял янтарь.

Берег свирепо

река разворочала.

Втрое беда возросла

против прежнего.

Рыба, на ветку

взбиралась с успехом,

Но в тот же миг

прослыла сумасшедшей.

Умер без звука утес,

едва только

Выудил волк

поразительно грубого

Ежа.

— Пожалел, небось, о том, что нарвался на грубияна с колючками, — сказал Бьярки сочувственно. — Некоторые всегда находят неприятностей на свою голову.

— Точнее, задницу, — поправил Локи. — Однако если имя тому волку Фенрир, то не завидую я даже самому неучтивому ежу. Как ты думаешь, что за узник мог напугать своими беседами бога битвы Тюра?

— Да все тот же Фенрир, — предположил Бьярки, — которому не по нраву пришлась вязка «из шума кошачьих шагов, женской бороды, корней гор, медвежьих жил, рыбьего дыхания и птичьей слюны»[33] и прочей несусветной дребедени, что менее всего годится для изготовления оков.

— Ты мне нравишься, слаф, — засмеялся Локи. — Может быть, пора нам скрепить, наконец, взаимную симпатию добрым глотком браги?

— Не время пить, когда враг на дворе, — возразил Бьярки.

— Когда хочется промочить горло, на дворе всегда находится какое-нибудь неотложное дело, — заметил Локи. — Однако это никогда не было причиной, чтобы отказываться от выпивки.

Вечер напуган

внезапной надеждой.

Храбрый злодей

снизошел до вопроса.

Хоть наковальня

запомнила молот,

Обувь легко

подчинилась ежу.

Мальчик дозорный

не прочь подремать.

Снится ему

поседевшая крыса, —

Крыса нерадостно

выбрала дом.

Глотку нехитрой

науке учила

Задница.

— Мол, не жри всякую гадость, — радостно засмеялся Бьярки. — А что это у тебя сплошь задницы пошли?

— Так уж, видно, стихи сложились, — сказал Локи. — А может быть, кому-то вместо удачи светит сплошная задница!

Никудышный герой

рыдал безутешно.

Задумчивый хлев

выкатил гривну.

Не был дурень угрозой

худому обряду.

Сундук развлекался

с похмельным ключом.

Рог точно спал,

а чудная капуста

Сетовать часто

взяла за обычай.

Корова строптивая

в жопу пришла,

А двор приходил дом.

— Я еще могу понять, — снова вмешался Бьярки, — что корова пришла в жопу. Сам не раз слыхивал, как тот же Оттель Долдон поносил свою ненаглядную Дочь Ярла, когда она в задумчивости сносила рогами изгородь вокруг сарая. «Пошла-де в жопу! Причем не в какую-нибудь постороннюю, никому не знакомую жопу, а в свою собственную! Причем не просто пошла, а припустила галопом! Ты такая же Дочь Ярла, как я сын Лейфа Счастливого!..» Потому резонно предположить, что если кто-то послал кого-то куда-то, то рано или поздно тот придет в указанное место. Но, Локи, что там приключилось между двором и домом? Двор приходил в дом или дом приходил в двор?!

— Вот еще бы я знал! — сказал Локи. — Как написано, так и читаю. Одну руну переврал, а сейчас уж и не упомню, о чем думал в ту пору. Давно это было. Но я рад, что во поводу коровы у тебя не возникло вопросов.

Скальд изощренно

свершил свою сагу.

Синий старик

загляделся на щит.

Сыр мохноногий

вскричал громозвучно.

Грустно играла солома

с огнем.

Конунгов славных

кровь застоялась.

Фенрир хмельной

улыбался доподлинно.

Нож наточил

и припрятал паук.

Мысль ослепительную

впотьмах упустил

Спящий.

— И такое случается, — согласился Бьярки. — Иной раз приснится что-то занятное, а проснешься — и как ветром из памяти сдуло. Но разве бывало такое, чтобы Фенрир напивался?

— Да постоянно, — сказал Локи. — Ты многого о нем не знаешь. А вот что он способен улыбаться, даже для меня открытие. Только у записного весельчака вроде меня мог родиться столь мрачный и неостроумный отпрыск.

Волк на охоте

до нитки промок.

Конунг умело

с бараном расправился.

Косматый козел

расплатился с лисицей.

Призрак сполна

удивил Медвежонка.

Бьярки, конечно,

скумекал потом,

Что обычный доспех

не годился для ясеня.

Зрелый ублюдок

высек Бьёрк Косоглазую.

Странному вкусу

весьма поразился

Фенрир.

— Не замечал за ним такого, — усмехнулся Локи. — Обычно он жрет все подряд без разбору. Интересно, что же я имел здесь в виду?

— Никогда не встречал в Медвежьей долине призраков, — сказал Бьярки.

— Вот как встретишь, — промолвил Локи, — так и удивишься неописуемо. Хотя соображалку, судя по всему, не утратишь.

— Но за что, интересно знать, перепало несчастной Бьёрк? — спросил Бьярки. — А, главное, от кого?

— Охотники обидеть  женщину всегда найдутся, —

сказал Локи. — За что их и называют ублюдками.

Ратник безвинный

приятно болтая.

Меж тем как преступница

булькала нагло.

Хутор пришелся

собаке по нраву.

Пристойный сустав

грыз невинную задницу.

Тронулся, как представлялось,

ягненок.

Облик дерьмовый

на подмогу надеялся.

А мерзкий Бьярки

подобно змее

Зашипел.

— Нет у меня обычая  шипеть, — сказал Бьярки обиженно. — Может быть, здесь написано о каком-то другом Бьярки, по прозвищу Мерзкий?

— Никому не ведомо,  какое прозвище тебе пришьет молва по прошествии времени, — заметил Локи. — Чем прославишься, тем и прослывешь.

С окраины Мидгарда

олух явился

К несносной сове,

что его поджидала.

Утлому хлеву

поможет единственно

Дом никудышный,

без окон и крыши.

Лыжницу-Скади

сполна одарили

В дело пригодной

наковальней без молота.

Парень ни с чем

добрался до Асгарда.

К асам с пустыми

явился руками.

Редкая сволочь

забыть в состоянии

Истинные к ответам

вопросы.

Невинная примета

прихлопнула монету.

— Это у меня вышла пословица, — сказал Локи не без гордости. — Дескать, веришь в приметы — не видать тебе монеты! А истинные вопросы я точно позабыл. Впрочем, как и истинные ответы.

— Почему ты решил, что «редкая сволочь» — это про тебя? — полюбопытствовал Бьярки.

— Кто назовет меня заурядной сволочью, пострадает за столь неслыханное оскорбление, — пообещал Локи. — А вот чем я действительно озабочен, так это наковальней для Скади. Хотел бы я знать, кто кует на этой наковальне подковки к Лыжнице — старый тролль Вёлунд или, не к столу будь помянуты, кто-то из двергов? С них, недомерков, ведь станется! Стоит на короткое время оставить эту распутницу без присмотра, и она уже подарки получает от кого ни попадя.

— Не принимай близко к сердцу, — посоветовал Бьярки. — Сам же говорил, что нельзя толковать строки из книг буквально. Быть может, наковальня — вовсе не наковальня.

— Это-то меня и заботит сильнее всего, — сказал Локи. — Хотел бы я знать, кто в мое отсутствие раздувал меха этой ветрогонке.

— Слыхал я, что вы никогда особо не ладили, — заметил Бьярки. — Кто травил тебя змеиным ядом на потеху асам[34]?  И тем более мне удивительно, что ты из-за нее так  переживаешь.

— По своей молодости ты не способен этого понять, — сказал Локи. — Даже люди часто вынуждают страдать того, кто им дорог. Боги поступают точно так же, но с неизмеримо большей жестокостью.

Пьяный герой

окончательно тронулся.

Хейд Босоногой

привиделся род.

Нитку принес

сирота бесприютный.

Фартук весьма

подивился тому.

Конунга славит

капуста дурацкая,

Фенрира прежде

отменно принявшая.

Впрочем, невиданный воин

весьма уже был

Готов.

— Вопрос только — к чему, — сказал Бьярки.

— Воин ко всему должен быть готов, — сказал Локи.

— Что там насчет пьяного героя? — спросил Бьярки. — Он тронулся умом или с места?

— Иногда в этом трудно усмотреть разницу, — заметил Локи.

Все ж раздобыла,

откуда — неведомо,

Брагу собака

в изобилии.

Ёж до воды

наконец-то добрел.

Добрый медведь

вступил в разговор.

Берсерк разжег

мохнорылое бешенство.

Что там бубнил

волосатый тупица?

Погибла капуста

без долгих раздумий.

Все ж захворал

дивовидный козел.

На встречную девушку

пялился Локи

Мохноногий.

— Асы, дались же вам мои ноги! — вскричал Локи. — Да, мохнатые, что есть, то есть. И не только ноги, кстати. Но волосатым тупицей я никогда не был. Неужели я мог такое написать о себе!

— Так не читай того, что тебе неприятно, — посоветовал Бьярки.

— Нельзя, — посетовал Локи. — Одно пропустишь, потом другое, а так недолго и Веление профукать.

Воин могучий

на меч, как на вертел,

Юнца безоружного

вздел в одночасье.

Меч был готов

от начала пути.

Отрок бесстыдный

смотрел на огонь,

Конунг задумался

и огорчился.

Нежданно-негаданно

с Хульдой известной

Заговорила

колдунья беспечная.

Впрочем, кручина

все ж не развеялась,

Хотя возражала

пустая башка.

Ёрунд, сын Ёкуля,

долго не думая,

Речи повел о цене.

— Тут какая-то путаница, — сказал Бьярки. —  Это больше смахивает на Эйстейна Носатого. Уж кто-кто, а Носатый обожает торговаться по мелочам!

— Будь то Ёрунд или Эйстейн, не лучшее он выбрал время для торговли, — промолвил Локи. — Если он сдуру захочет потребовать плату с ирландцев, то не только огорчит Вальдимара конунга, а и убедится в постоянной готовности его меча огорчить всякого, кто придется тому не по нраву.

— Но это несправедливо, — сказал Бьярки. — Мир так устроен, что за все приходится платить, нравится это кому-то или нет.

— А кто говорит о справедливости? — удивился Локи. — Оружие — такая монета, которую не стоит принимать в уплату даже за самый ценный товар.

Бородатый ёж

иногда брал чистый нож.

Светлый козел

хватал каждый корень.

Воздух звал тролля

движеньем пронизанный.

Вода с хладной радостью

лишила обуви.

Пелена с щедростью

насытила викинга.

Заспанный Один,

грустя, улыбался

Мертвецу, что его

поразил воображенье.

А Скади-Лыжница

высоковыйная

Оправдала с готовностью

задницу.

— Вот только чью именно? — спросил Бьярки. — Свою или чужую?

— Об этом тебе лучше спросить ее, — сказал Локи. — Только не жди вежливого ответа. Особенно если в ее постели снова, как в прежние времена, окажется Один. Такой уж у него обычай спросонья: вначале убить, а после грустить о содеянном. Веришь ли, эта парочка сходится и расходится так часто, что за ними и не уследишь. Для меня всегда высшей доблестью улучить момент и вклиниться в промежутки между их союзами, чтобы... впрочем, этого тебе уж точно не понять.

Жена золотая

вразумила баранину,

Муж веселил

серьезную девушку.

Пьяница вверил

судьбу опрометчиво

Лошади свежей,

с песчаною гривой.

К месту охота

нагрянула дикая.

Брага повсюду

нашла себе выход.

Герой был дурацкий,

по мнению Бьярки.

Мелкая рыба

неведомым способом

От сна пробудила

молчаливого недруга.

И зашептала

в соломе янтарной

Задница.

— Ну вот, снова задница, — сказал Бьярки. — Не слишком ли часто?

— Не думаю, — возразил Локи. — Я люблю про задницы.

Магический сыр

был силен против воли.

Чертоги объяли

похмельного бонда,

Раб разметал

перед свиньями бисер,

Не в добрый час

постучался он в двери.

Тролль придержал

долгожданную кадку.

Толк в рунах знавший

козел, поразмыслив,

Все ж разыскал

позабытую пятницу.

Впрочем, корова

тотчас усомнилась.

Смирной повадкой

в народе известный,

Слаф безрассудную

сделал промашку.

— Это уж точно про тебя, Бьярки! — захохотал Локи. — Не стоило позволять Хейд воспользоваться твоими мужскими достоинствами. Быть может, тогда ей недостало бы сил освободить меня из заточения, и неприятностей в Медвежьей долине было бы не в пример меньше.

— Ты бы хотел, чтобы Вальдимар конунг беспрепятственно достиг Утиного утеса, расправился с Хейд и присвоил твои книги? — удивился Бьярки.

— С высоты моего положения, — промолвил Локи, — мне одинаково безразлично, кому достанутся книги. Когда у меня возникнет в них нужда, я просто приду и заберу их себе. Точно так же мне наплевать, что станется с глупой колдуньей. Не скрою, ирландская спесь мне гораздо менее симпатична, чем ирландская глупость. Благодаря последней я хотя бы оказался на воле и вскорости буду сызнова предоставлен самому себе — на какое-то время, пока не совершу очередную глупость и не разозлю асов сверх всякой меры. Меня потешает то значение, какое придают в вашем мире тем бессмысленным околесинам, что возникли в моем воображении отчасти под воздействием бражных паров, а отчасти от неумеренного употребления свежих мухоморов. И которые я имел ни с чем  не сравнимую глупость запечатлеть на пергаменте. Еще раз говорю: в этих книгах нет никакого высокого умысла или тонких предвидений. Это бред, бред и еще раз бред от первой до последней руны. И когда кто-то — вот как мы с тобой сейчас! — пытается отыскать в этой чепухе некий сокровенный смысл, то невольно сообщает этому бреду осязаемую, а то и обоняемую форму. Вот мы сидим здесь, над этими книгами, в тепле и уюте, а снаружи творится такое, что даже мне не хочется видеть, чтобы не подпортить царящего в душе моей веселья.

— А я был бы не прочь взглянуть, — сказал Бьярки.

— Тебе ничто не может помешать, — заметил Локи. — Только не жалуйся потом, будто я тебя не предупреждал.

Бьярки поднялся со своего места и с решимостью, достойной викинга, направился к двери. Едва он открыл ее и вышел на порог, как обнаружил, что Утиный утес, на котором стояла хижина Хейд Босоногой, вознесся над Медвежьей долиной на небывалую высь, словно все то время, пока они с Локи чесали языки по поводу магических книг, какой-то  великий ётун поливал его живительной влагой, от которой идут в безудержный рост не только злаки и ягодные кусты, но и камни, которые доселе всякий разумный человек почитал за мертвые. И теперь весь Бьёрндаль виден как на ладони, от Холостяцкого залива до морского побережья. Бьярки стоял, одной рукой держась за дверь, чтобы не упасть с громадной высоты, а другую приложив к глазам и так пытаясь в подробностях разглядеть весь тот хаос, что  творился далеко внизу. И сердце его вновь превратилось в сосуд, до краев наполненный страхом.

Когда зрелище стало невыносимым, Бьярки тихонько притворил дверь и вернулся к очагу, но язык не повиновался ему. Поэтому он сидел молча и наблюдал, как Локи развлекается со своими книгами.

Пьяница словом

нетихим и путаным

Вспомнил забор,

что не смог одолеть.

Фенрир златой

ощутил наконечник.

Кузнец злополучий[35]

лисицу напастей

в подковы обул,

хоть она упиралась.

Шалый урод

повстречал в кои веки

Друга в беседах,

что ему был под стать.

Тополь вздыхал,

и вздыхал, и  вздыхал.

В обручи взятый

бочонок дубовый

Грабил невольно

ядреную брагу.

Призрачный тролль

во дни оны заботился

О хрустальном гроше.

— А сейчас что ж перестал? — удивился Бьярки, который немного отошел от пережитого и смог продолжать беседу. — Потерял, наверное? Тролли всегда слыли ротозеями.

— Что ты понимаешь  в троллях! — сказал Локи. — Сейчас принято считать, будто тролли и ётуны — одно и то же. На самом деле это глубокое заблуждение. Всем известно, что ётуны не все так глупы, как кажутся на первый  взгляд. Многие асы, вступив в спор с ётунами, бывали к собственному изумлению посрамлены, и требовалось либо заступничество Одина, который редко разбирал, кто прав, кто виноват, либо моя выдающаяся мудрость, которую зачастую принято считать хитростью, а то и плутовством, чтобы вернуть честно проспоренное добро. Разумеется, симпатий к асам со стороны ётунов это не прибавляет, и что-то мне подсказывает, что в недобрый час Рагнарёка они не упустят случая с нами поквитаться. Так вот, тролли — это ублюдки рода ётунского, плоды греховных связей с существами самого подлого происхождения, а то и с предметами вовсе неодушевленными. Самый толковый среди троллей глупее самого глупого ётуна. Тролли неуклюжи, туповаты и рассеянны, они теряют вверенные их попечению драгоценности с постоянством, достойным лучшего применения. Но, знаешь ли, даже мой едкий язык не поворачивается ставить им это в упрек. Разве они виноваты, что такими явились на свет? Разве они просили своих пращуров, чтобы те в умопомрачении либо из самых низменных побуждений совокуплялись с горными козами или расселинами в скалах?! Не стоит винить кого-то в изъянах или смеяться над его неприглядностями, не взглянув прежде на облик и повадку его родителей.

— Наверное, ты прав, — согласился Бьярки. — Но вряд ли в человеческой и  божественной природе следовать твоему совету. Все судили, судят и будут судить всякого по его одеждам и облику, не вдаваясь в исследования его родственных корней. Это несправедливо, но, как я уже слышал у этого очага, кто говорит о справедливости?

— Что-то мы с тобой не на шутку расфилософствовались, — сказал Локи. — Не настало ли время сделать наши мысли проще, а языки свободнее при помощи известного снадобья?

— Не думаю, — ответил Бьярки. — Но если у тебя есть желание пить, то пей, не стесняйся.

— В том-то и беда, — сказал Локи сокрушенно, — что не могу я пить в одиночестве и без тостов.

— Неужели то, что творится в долине, — все это мы натворили? — спросил Бьярки.

— Это еще цветочки, — пообещал Локи. — Я только во вкус начал входить.

Честному олуху

вдруг поразилась

Задница,

откуда неведомо взявшись.

Слаф невеликий

ночами безлунными

К углю тайком

приступал зачастую.

Мысль толковала

с пенною брагой.

Лужа с немалым упорством

работала.

Тайный драккар

доставил героя.

Лепешка случайная

сделала пьяницу.

Оттель Уродливый

взором распутным

Глядел

на  последний забор.

— Как у тебя только язык повернулся назвать Оттеля уродливым! — возмущенно сказал Бьярки. — Умом он не блещет, это правда, но может ли судить о внешности другого человека тот, кого пугает собственное отражение в пруду?

— Все относительно, — сказал Локи. — Случалось мне бывать в компаниях, где я был прекраснейшим из мужчин. Да и ты можешь однажды очутиться в кругу тех, кто станет пугать тобой собственных детей.

— Наверное, ты имел в виду все тех же троллей, — предположил Бьярки. — Думается, у них собственные представления о красоте.

— Да, и эти представления бросают вызов здравому смыслу, — отвечал Локи. — Кстати, ётунши бывают очень недурны собою. Взять хотя бы ту же Ангрбоду[36], что бы о ней ни говорили злопыхатели, которых она сурово, как и подобает великанше, отшила. Или ту же Скади-Лыжницу.

— Скади-Лыжницу, — сказал Бьярки, — предоставляю взять тебе. Если Один не возражает.

— Маленький слаф, — промолвил Локи укоризненно. — Чем ты по ночам занимаешься с углем в доме своего хозяина? Хороша, если просто грызешь. А если что похуже?

Некий тупица

врага колебал.

Невесть зачем

наковальня трудилась.

Вечер блуждал

нипочем, за бесценок.

Взгляд преисполнен

великой тоски.

Асгард бывал

не в новинку для Тюра.

Родич моржовый

обрел себе друга.

Недруг и ётунов

злой истребитель [37]

В свару ввязался

с собакой затраханной.

Гнусный бобыль разболтал,

что весеннюю

Морду замкнула

смешливая задница.

Фляга просторная

свою участь вручила

Опившемуся тингу.

— Что у вас творится на тингах? — засмеялся Локи. — Похоже, вы, исландцы, для того и собираетесь в одном месте весной и осенью, чтобы окончательно опростать все емкости с брагой, которые не освободились еще от прежнего содержимого, а уж попутно разрешить свои споры, расплатиться с долгами и втихомолку прирезать обидчиков. А потом начать новую жизнь с новой браги, новых долгов и новых врагов.

— Скучновато протекает наша жизнь, — сказал Бьярки. — Ты и сам видел, в каком унылом месте приходится нам коротать свои дни. Голые скалы да вечные льды. Вот и выдумываем себе развлечения как умеем.

Крыша в родстве

состояла с убийцей.

Браге густой

поразился рассудок.

Обречена была

женщина чахлая.

Ас вредословный

согласно кивнул.

Уродец безмолвно

доверился Бьярки.

Гость скудоумный

сердито ворчал.

В пятки нырнула

душа у бочонка.

Впрочем, косматый

медведь пренебрег

Одетой женой.

— Любопытно, есть ли для медведя разница, — сказал Бьярки, — одета та жена или нет?

— Вопрос в том, чья это жена, — заметил Локи. — Если это жена медведя, то вряд ли ему понравится, когда она вырядится по-людски. Не в обычаях у медведей носить иные одежды, кроме собственной шкуры. По этой причине любой уважающий себя и своих предков медведь откажет в супружеских ласках невесть что возомнившей медведице, и будет в своем праве. Иное дело, если это человеческая жена или, того хуже, жена кого-нибудь из асов, да хотя бы та же Скади-Лыжница. Тут уж вполне естественно задаться вопросом, а что же тогда это за медведь?

— Это ты на меня намекаешь? — насторожился Бьярки. — Не так уж я и космат, если присмотреться.

— Однако же тебе в косматую голову не приходила блажь овладеть Хейд Босоногой, — сказал Локи, — покуда она была одета.

— Стыдно признаться, — промолвил Бьярки, — но я не отважился бы приступить к Хейд, будь она и вовсе раздета. Это она затащила меня в свою постель, и теперь могу сказать честно, что моя жизнь прожита не напрасно. Да ведь Хейд, насколько мне ведомо, никому не жена!

— Жена, не жена... — усмехнулся Локи. — В этом мире все так условно.

Ас, улыбаясь,

взирал на долину.

К фляге красотка

припала губами.

Без комаров вековала русалка.

Трезвая сволочь

пеклась о кувшине.

Хульда известная

с липой болтала.

Бьёрк Косоглазая

диву давалась.

Тяжко вздохнул

сирота неприкаянный,

Робко с речами

обратился к любезной

Колдунье.

— И о чем же вы там болтали? — спросил Локи, ухмыляясь.

— С кем, с кем болтали? — зардевшись, вскричал Бьярки.

— Ты, разумеется, — сказал Локи, — и твоя ненаглядная колдунья. Наверное, все косточки мне перемыли, до сих пор между ребер чешется.

— Должны же были мы уговориться, как тебя называть, — промолвил Бьярки. — Я и сейчас до конца не уверен, что наше подозрение было оправданным.

— У меня было много имен, — сказал Локи. — И даже в этом мире всякий народ зовет меня на свой манер. Так какая же мне забота, что за прозвище вы двое мне выбрали? Пускай сегодня я буду Локи. А завтра я и сам не знаю, кем захочу стать.

Дождь словно меч,

низвергался бесстыдно.

Морж Натолкнулся

на стену сарая.

Зашевелился

сосед ненавистный.

Старец случайный

ягненка дождался.

Все ж догадался

ближний исландец,

Что, лишь на свет появившийся,

Бьярки

Роду основой стал

неколебимой.

Медведь говорил

без покровов с колдуньей.

— Ну вот снова про вас, — сказал Локи. — Так ведь оно и было. Вот разве что Медведем тебя называть рановато, а что до покровов, то на ведьме и впрямь ничегошеньки не было. И должен заметить как знаток и ценитель, в таком виде она намного привлекательнее, нежели прикрытая одеждами.

Долина отвергла

печального Фенрира.

Дева с признательностью

утерлась.

Хмельная башка

наполнялась травою.

Взор обнаружил

овечьи чертоги.

След непонятный

тянулся из битвы.

Здесь пресеклось

на пороге веселье.

Шерстью покрытый,

соперник явился.

Холму крутому

старик прекословил.

Любящий зад

всегда возвращался.

— Это про тебя, это ты «любящий зад», — сказал Бьярки со злорадством. — Точнее, «любящий все задницы этого мира».

— Не вижу в том ничего дурного, — отвечал Локи. — Должен же я хоть что-то любить. К тому же объект моих симпатий ничем не хуже иных. И, наконец, могу с уверенностью утверждать, что с тылу женщины в большинстве своем выглядят не в пример выигрышнее, нежели спереди. Мне случалось бывать в краях гораздо теплее вашей Исландии, что совсем не трудно — быть теплее этих насквозь промороженных камней! — и вращаться в кругах, где одежда совсем не обязательна. Там-то я и пришел к убеждению, что в наготе вся сила женщины, а уж ее зад — куда более опасное оружие, чем самый острый меч. Похоже, ты и сам не так давно смог в этом убедиться — ведь Хейд Босоногой не понадобились ее магические навыки, чтобы сразить тебя наповал, ей достаточно оказалось лишь распустить поясок на юбке. И вот ты уже готов идти за нею, как молочный ягненок за маткой. И тебе уже безразлично, умна ли она, так ли уж хороша собою, как видится с первого взгляда, есть ли за нею приданое, кроме никому не нужных книг и свитков, чтобы позволить ей стать матерью твоих детей. Ее зад притягивает тебя, как самый сильный магнит. Он затмевает своим совершенством и сиянием все прочие женские прелести — а ведь в них у нее нет недостатка. Он сводит на нет все изъяны, которых она отнюдь не лишена, как любая обычная женщина небожественного происхождения. Да что там, у той же Ангрбоды были кривые ноги и отвислая грудь, но все это можно было простить за один лишь ее восхитительный зад, на котором, как на перине из гагачьего пуха, могла бы резвиться добрая дюжина таких молодцов, как ты. А взять Скади-Лыжницу! Ведь стоит только уговорить ее снять лыжи... Быть может, однажды я сочиню целую драпу, восхваляющую задницы, когда найду достаточно времени, неизреченных стихов и голых женщин.

Волка Отец

повздорил с коровой.

Омут невесело

вел свои речи.

Долгий огонь

пенял на солому.

По кузнице темной

рассыпался бисер.

Камень задумчивый

поддался испугу.

Мокрая Морось

Зацапала Фенрира.

Выпустил Тюр

нежную задницу.

— Не бывало такого, — сказал Локи со смехом. — Хотя с тех пор как он лишился руки, хватка у него уже не та, что прежде. Иное дело Морось — уж она как схватит, так больше не выпустит. Хотел бы я иметь такую пасть и столько зубов, как у малыша Фенрира, многих он еще сожрет, а кого не сожрет, того надкусит, но вот участи его я не завидую[38].

Ласковый скальд

берсерка помнил.

Берсерк доподлинно

с тем был согласен.

Ётун волшебный

ковшом был обижен.

Бубен степенный

в полнеба  простерся.

Осень большую

взлелеяла задницу.

Пьяный бездельник

за то был в ответе.

Плакса безродный

непотребно прикончил

Ворога.

— Ну, это еще только предстоит, — заметил Локи.  —  Хотя иначе, как непотребством, такое и не назвать.

— О чем это ты? — спросил Бьярки, погруженный в свои думы.

— О том способе, каким я намерен исполнить Веление, — отвечал Локи.

— Но ведь ты его уже исполняешь, — сказал Бьярки.

— Еще нет, — промолвил Локи. — Я только торю дорожку убийцы к жертве.

— Ты снова говоришь загадками, — нахмурился Бьярки. — От твоих книг все слова в моей голове разбредаются, как овцы при уснувшем морже. То есть я хотел сказать — при пастухе. Мне стоит громадного труда согнать их вместе. К тому же привычный смысл слетает с них, как желтая листва с осеннего моржа. Вернее, с ясеня. Уж и не разберу, то ли во всяком слове вовсе не осталось смысла, то ли наоборот, добавилось с излишком. А теперь еще и гадай, кто здесь убийца, а кто жертва.

— Возьми троих, — сказал Локи. — Хейд Босоногую, Вальдимара конунга и...

— Моржа? — спросил Бьярки.

— Можно и его, если морж не знал ни отца ни матери, — кивнул Локи. — С чего бы тогда ему обливаться слезами?

— Никогда не видел плачущего моржа, — сказал Бьярки.

— Вот тебе и ответ, — засмеялся Локи.

— Это не ответ,  — возразил Бьярки. — Это полная задница.

— А ведь наступит золотая пора, — сказал Локи, — когда о плачущем морже станут слагать песни. «Я человекояйцо, они человекояйца, а я морж. Тебе не кажется, что Локи смеется над тобой? Гляди — лыбятся, как свиньи в хлеву, пихаются... А я плачу» [39]

— К тому времени уже не останется достаточно мухоморов, чтобы такое сочинять, — сказал Бьярки.

— Асы всемогущие, что еще я должен сделать, чтобы этот парень захотел со мной выпить?! — вскричал Локи.

Во всякой обители

есть место хлопотам.

Гроб безраздельно

удерживал скальда.

Норвежец подумал

о зимней стране.

Паршивая ночь

надсмеялась жестоко.

Доска просмоленная

от браги расселась.

Порожний сундук

криком наполнился.

Неподалеку

печалилось лежбище.

Обманутый Локи

моржа упрекал.

— И  все же, о каком морже постоянно идет речь? — спросил Бьярки. — Не частый это гость в наших краях.  А в моей голове он засел, как топор берсерка.

— Моржи не то, чем они кажутся, — заметил Локи. — По крайней мере, не всегда. Или это было сказано о совах? Или будет? Уж и не упомню.

Должно быть, дремала

Лыжница-Скади.

Эгир[40] зато

ото сна пробудился.

Некая задница

песни горланила.

Враг стародавний

приманивал зиму.

Блистательный конунг

с тех пор заболел,

Сполна обожрался

каким-то дерьмом.

Рука неживая

исправила цену.

Ясень спросил,

усмехаясь похабно:

«Блудная жена воротилась?»

— Блистательный конунг — это про ирландца? — спросил Бьярки.

— Вообще-то я имел в виду Хёнира, с которым мы вас и выдумали, — сказал Локи. — Но ты вправе понимать написанное, как тебе асы на душу положат.

Мертвый пришелец

задорно смеялся.

Но медяку

ошибаться не стоило.

Сволочь пустая

напивалась без роздыху.

Дева дебелая

тому изумилась.

Полярная задница

бормотала.

И только с рассветом

проснулась надежда.

Приблудный слепец

кончил с Лыжницей-Скади.

— Так, — нахмурился Локи. — Отчего мне все время кажется, будто я что-то пропустил? Я всегда подозревал, что старый греховодник Хёд[41] положил глаз, которого у него отродясь не было, на эту негодницу Скади. Что тут вообще творилось, пока я прохлаждался внутри девяти камней?

— Ничего особенного, — сказал Бьярки. — Ржавый кузнец грозной тещи ослушался. Флягу кувшин ожидал не переча. Дурень схватил мохнатую рыбу. Ласковый случай вразумил тетиву. Призрак узнал барана щербатого.

— Похоже, кое у кого начинают перегреваться мозги! — воскликнул Локи. — Настала пора охладить их пенным напитком.

— Еще не настала, — сказал Бьярки. — Все равно твои безумные стихи не свалят с ног настоящего викинга.

— Да ведь ты не настоящий, — возразил Локи. — И уж точно не викинг.

— Я не в пример крепче, — заявил Бьярки.

— Не знаю, как там насчет крепости, — сказал Локи. — Но упрямства в тебе хоть отбавляй.

Залив опустелый

медвежонка преследовал.

Жемчуг вернул

лунной деве рассудок.

Козел по привычке

избрал мертвеца.

Нужда оправдала -

Ярла Дочь исхудалую.

Клич боевой

бросил ветреный заяц.

Муху обидел

взгляд опечаленный.

Уж во весь дух

от моржа улепетывал.

— Любопытно, в каком краю свела их судьба? — спросил Бьярки.

— Известно в каком, — сказал Локи. — Где льдов больше, чем земли, а небо такое серое, что поневоле захочешь кого-нибудь убить. Где даже заяц нет-нет, да и возомнит себя берсерком, хотя не перестанет быть при этом зайцем. И даже мухи обидчивы в те редкие деньки, когда негреющее солнышко поднимает их из спячки.

Лошадь хромая

смеялась над задницей.

Козел задирал

медведя недвижного.

Фартуком Скади-

Лыжница чресла

Просторным облечь

свои вознамерилась.

Волку знакомы

Мидгарда тропы.

Однако слепца

прикончила дева.

Топленый сыр

улизнул от коровы.

Для Мороси Мокрой

сгодилась беда.

Синяя сволочь

досуха выпила

Героя ирландского

Беовульфа,

Поражающего чудовище Хрюнделя.

— Кажется, это была хрюнделева мамаша, — сказал Локи, — та еще стерва. Вполне возможно, она была синяя. И, безусловно, сволочь.

— А вот Скади сменила тесный фартук на просторный, — заметил Бьярки. — Не указывает ли это на ее пустившееся в рост брюхо?

— Еще и как указывает, — проворчал Локи. — Скоро в Асгарде не протолкнуться будет от маленьких великанов...

Стрела слишком явственно

ётуна помнила.

Вихрь вразумил

жену огневласую.

Козел бесполезный

капустой утешился.

Крыса дивилась

бывалому ворону.

Капкан поутру

к себе позвал парня.

Уж завернулся

в накидку иссохшую.

Бородатая дева

ладьей обернулась.

Мог лишь тупица

мечтать о подойнике.

А ворон славно

обчистил Фенрира.

Всякому пьянице

отчаянно нравится

Близкая задница.

— А что? — сказал Локи  горделиво. — Неплохо написано. Вот и еще одна поговорка!

Ответом безумец

утешен был мерзостно.

Конунг сиятельный

свой вертел сберег.

Накликала сушь

пожар уморительный.

С ящиком сходна

стала Дочь Ярла.

Недруг глумливый

совестил флягу.

Фенрир неумную

дуру приветил.

Бесстыжий сиротка

жратву костерил.

Медведю лгала,

нимало не совестясь,

Хейд Босоногая.

— Мне показалось, она говорила сущую правду, — сказал Бьярки.

— Ты мало ее знаешь, — промолвил Локи. — Она женщина, а женщины и сами порой не разбирают, когда говорят правду, а когда лгут. Так уж они устроены. Вернее, так уж я их придумал. Согласись, не самый плохой сосуд для хранения всей мировой лжи.

— А без лжи никак нельзя было обойтись? — спросил Бьярки.

— Если бы никто никому не лгал, — сказал Локи, — уже тысячу  лет как люди  поубивали бы друг дружку. Правда — не самая приятная музыка для ушей. Зато все, что в этом мире есть пригожего и желанного, выстроено на лжи и выдумке. Правда — она только черная и белая, а ложь  может  быть любого цвета. Потому-то правдолюбцы всегда безобразны внешне, голоса их противны и скрипучи, а одежды неряшливы. И живут они недолго. А женщины... ну что я тебе буду про них тут распинаться? Ты и сам уже знаешь не хуже моего — это самое лучшее, что есть на свете. Чего греха таить, этот мир был задуман с глубокого похмелья и, как результат, скроен сикось-накось. Так вот,  когда я выдумывал женщин...

— То был  трезв, как слюдяное окошко? — изумился Бьярки.

— ...вообще лыка не вязал, — продолжал Локи. — Глаз открыть не мог, не то что рукой пошевелить, руну какую нарезать. Уж не помню, как я там и где возился... А ведь поди ж ты, как все удачно получилось! Весь мир — одна большая задница,  и только женщины — подлинное украшение.

— Для задницы, — добавил Бьярки с сомнением.

— А что же, — сказал Локи. — Украшение всюду к месту!

Медведь захмелевший

зиму прикончил.

Разбилась о скалы

русалка исландская.

Огнем занялась

чародейная рыба.

Весенний дурак

всех овец насмешил.

Рыжего ёж

кабана не обидел.

Морж на лишайник

сердце таил.

Брага сгодилась

для странного пира.

Откелю внял

дивовидный мертвец.

— Не хочу я, чтоб погиб кто-нибудь из этих двоих дуралеев, — сказал Локи.

— Ты не поверишь, — молвил Бьярки, — но Хейд недавно говорила о них теми же словами.

— Как поступать и что говорить, нам диктует Веление, — сказал Локи. — Мы оба в его безраздельной власти. Но ведь и без мечей, кровью сбрызнутых, не могу я их оставить. Ни Откель, ни Оттель не простили бы мне, что такая резня обошлась без них.

— А разве была резня? — спросил Бьярки.

— Не была, так будет, — ответил Локи. — Вот только здесь, на Утином утесе, они мне вовсе ни к чему.

— И как же ты поступишь?

— Что-нибудь придумаю. Мало ли во всех мирах ублюдков, по которым давно уже могила плачет? А уж свести их в одном месте и времени я как-нибудь, да изловчусь.

Три руки,

Три ноги,

Один зад.

Берсерк счастлив,

И друг его рад.

— В этих книгах водятся такие недоделанные висы? — подивился Бьярки.

— Нет, это я сам придумал, — сказал Локи. — Не забывай: худо ли бедно, а я все же ас.

— Такое сочинять я тоже умею, — промолвил Бьярки. —

Мохнатый ас

Пил кислый квас,

А пьяный ван[42]

Свалился в чан.

— Да только немного в таких недо-висах чести для сочинителя. Ни мастерства, ни смысла. Пустая игра слов. Не намного лучше, чем тот вздор, которым наполнены твои книги.

— Я бы мог обидеться, — сказал Локи, — и обойтись с тобой с подобающей суровостью, как это мне и присуще в отношениях с низшими существами вроде вас, людей. Но справедливость требует признать, что мои книги действительно состоят из совершенного вздора, как я и сам неоднократно утверждал. С другой стороны, а что в этом мире не вздор? Быть может, та цепочка лишенных всякого резона и взаимосвязи событий, которую вы называете жизнью и ответственность за каковую с упорством, достойным лучшего применения, постоянно пытаетесь навязать нам, богам? Неужели ты всерьез полагаешь, будто девчонкам-норнам нечем  заняться, кроме нарезания рун судьбы для всякого, кто народится на свет под этими серыми небесами — всегда против своей воли и зачастую против воли тех, кому выпал сомнительный жребий считаться его родителями?! То есть, конечно, что-то они там режут в промежутках между гулянками — чтобы было что предъявить Одину, если  тот вдруг нагрянет  с проверкой. Но уж в чем они  особенно поднаторели, так это в сладких песенках о великом и доблестном будущем, которыми они заливают уши всем без изъятий мало-мальски крепким молодцам вашего роду-племени, в  рассуждении, что хоть один-другой из сотни да выйдет в герои, чем оправдает их предсказания, сделанные, говоря откровенно, от столба.

— От какого столба? — не понял Бьярки.

— От деревянного, — пояснил Локи. — Глубоко и надежно вкопанного. Быть может, просмоленного снизу, чтобы надольше уберечь от гниения.

— Но при чем тут столб? — продолжал недоумевать Бьярки.

— А при том, — сказал Локи, — что разбегаешься и со всей дури бьешься в него башкой. И когда мозги отказывают напрочь, начинаешь нести всякую безумную чушь, выдавая её за мудрые пророчества.

— Следует ли из твоих слов, что норны бьются головами о столб, когда предрекают будущее великим конунгам при их рождении на свет? — поразился Бьярки.

— Разумеется, нет, — промолвил Локи. — Я просто пытаюсь шутить. Но с тобой, похоже, это пустая трата времени. Ты слишком серьезен. Вы все тут невероятно серьезны. Хотя иногда в мое сердце — которое мне удалось урвать у колдуньи-неудачницы, пускай и в обмен на задницу! — закрадывается подозрение: а не прикидываетесь ли вы серьезными? Там, под своими каменными лицами-масками — не смеетесь ли над старым добрым Локи? И не таится ли в каждом вашем слове глубоко упрятанная от моего понимания издевка? Не чересчур ли тонок для меня ваш юмор? Ведь это я шучу просто и открыто. А кто знает, как шутите вы?

— Мы, исландцы, никогда не шутим, — сказал Бьярки.

— Неужели? — спросил Локи недоверчиво.

— Я пошутил, — промолвил Бьярки.

Дерзкая стойло

корова порушила.

С вороном старым

собачился ёж.

С призраком свару

могила затеяла.

Русалку бранчливую

тролль разобидел.

Крякнула мерзко

красотка хмельная.

Локи прошляпил

дивного зайца.

Жопа тотчас

посмеялась над шеей.

В викинге день

необычный в обычном

Нуждался.

— Иной раз мне мерещится в твоих строках какой-то смысл, — сказал Бьярки. — В самом деле, только остолоп назовет этот день обычным. Но для чего среди того хаоса, в какой ты окунул наш маленький спокойный мир, вдруг возникла нужда в обычном викинге, а не в герое из героев?

— Хотя бы потому, — пояснил Локи, — что героями не рождаются. Это все выдумки обдолбавшихся скальдов. Героями делают обстоятельства. Самый смирный и даже трусоватый мужичок, если его вытащить из теплой норы, припереть к стенке и лишить надежды на бегство, внезапно и ко всеобщему изумлению, в том числе и к собственному, способен посрамить самого отпетого берсерка. И когда он выдернутой из земли жердиной размечет дюжину бывалых ратников, всякий назовет его героем, а уж дело скальдов расписать его неказистую персону наивыгоднейшим образом и в ярчайших  красках, добавить полтора фута росту и умолчать про опачканные портки.

— Тот случай, когда жопа и вправду потешится над шеей, — согласился Бьярки. —  У всех на виду гордая осанка и пылающий взор истинного героя. А из мокрых штанов доносится ехидный голосок:  «Эй, эй, не задирай нос чересчур высоко! Уж я-то знаю истинную тебе цену...»

Зерна жемчужные

влагой покрылись.

Волк опечаленный

встретился с ужасом.

Цель погубила

раскаленную задницу.

Грозный ягненок

жестоко ошибся.

Углем наполнен

залив Холостяцкий.

Берсерк паршивый

с капканом беседовал.

Слишком просторной

стала Вальхалла.

Надолго запомнит

ирландца кичливого

Мертвая роща.

— Я ничего не понимаю из этих строк, — сказал Бьярки. — Но чувствую в них что-то зловещее. Например, что от домов Откеля Разумника и Оттеля Долдона останутся одни угольки. И что Вальдимар конунг оставит по себе дурную славу в нашей долине. Ведь «мертвая роща» — это ряды бьерндальских мужей, понуро  бредущие по тропе, что ведет в Вальхаллу. Грозные ягнята — вот кто они перед ирландскими ратниками.

— А почему не раскаленные задницы? — засмеялся Локи.

— И хотя там их ожидают вечный пир и вечная победоносная битва, —  продолжал Бьярки с печалью в голосе, — воспоминания о разоренных дворах и оставленных пришельцам на поругание женах и дочерях, чьи ожерелья из белого жемчуга окропятся слезами, тяготят их неуспокоенные сердца.

Тоска исступленная

заледенела.

Голос нежданный

юнца призывая.

Ас никудышный

наградил Скади-Лыжницу.

Безмятежно угас

застарелый пожар.

Конунг могучий

зашелся от хохота.

Бьярки с опаской

рассматривал дверь.

Ётун тупицу

расспрашивал грубо.

Сходен был старец

с обиженным гробом.

— Стало быть, дверги тут ни при чем, — сказал Локи задумчиво. — А вот кого из асов я мог назвать никудышным?  Да любого на выбор. Хотя бы даже и самого себя.

— А что это за дверь, которой я так опасался? — спросил Бьярки.

— Скоро узнаешь, — отвечал Локи. — Уж за это я могу поручиться.

Волк чуял колдунью.

Тролль малоумный

Сделал попытку

выдумать вису.

Угробил вконец

Рагнарёк медвежонка.

Пришлая сволочь

вотще егозила.

Заяц внимал

косоглазой собаке.

Виса смертельно

задела норвежца.

Сетовала

на жребий русалка.

Сосед неприятный

сырую ел рыбу.

Бьярки на первых порах

веселился,

А рыжий Фенрир

в слезах утопал.

— Разве он рыжий? — изумился Бьярки.

— Рыжий, — подтвердил Локи. — Как ирландская шлюха. Но не перебивай, тут сейчас снова будет про ирландцев.

Палец с пристрастьем

расспрашивал женщину.

Глас превосходный

с безразличием полным

Следовал за чужаком,

где б тот ни был.

Тюр, вспоминая,

о рыбе печалился.

Жизнь над плутом

посмеялась в итоге.

Как омут глумумся

над поникшим терновником.

Морж дураку

отдал разные почести.

Буйно плыла

наковальня безумная.

Бисер ирландский

сгодился всецело

Дочери Ярла,

ни с чем не сравнимой.

— Не слишком ли много внимания ты уделил простой корове? — спросил Бьярки.

— Она не простая, — сказал Локи уклончиво. — Впрочем, еще несколько строк, и я перестану уделять внимание кому бы то ни было. Мне уже наскучила эта забава, и я был  бы не прочь поскорее покончить со своим Велением.

Красная женщина

громко рыдала.

Борт обагренный

грезил о битве.

В голове непотребной

мечты забродили

О холостяке

молодом и пригожем.

Лунный ёж слушал

синего тролля.

Заяц ретиво

зеленого Фенрира

Изображал,

но не слишком похоже.

Редко случалось,

что звонкою медью

Злая собака

платила за воду.

Убийца забрал

и кадушку, и миску.

Норвежец усердно

ел сыр, а безумец

Обрадовался голове.

— Да уж, безумцу голова никогда не помешает, — сказал Бьярки. — Как и сыр голодному норвежцу.

— Если только это не безумная голова, — добавил Локи. — Вроде той, что на плечах у Вальдимара конунга.

— Ты полагаешь, он безумен?

— Во всяком случае, он ведет себя так, словно всю свою жизнь не ел  ничего,  кроме исландских  мухоморов, — промолвил Локи. — Ну, что скажешь, Бьярки? Тебе понравилось то, что я здесь нагородил? По-моему, сложилось недурно, как  я того и хотел. Можно сказать, что у меня получилась еще одна Эдда. Мне всегда казалось, что к Старшей и Младшей Эддам[43]было бы неплохо приторочить еще одну — Самую Младшую.

— Скажи еще —  Самую Бестолковую,  — промолвил Бьярки.

— По крайней мере, я честно пытался исполнить Веление, — ответил Локи. — И не говори, что тебе не удалось повеселиться.

— Ты меня и вправду насмешил, Локи, — сказал Бьярки.  — Какая же это Эдда? Эдда — это...  — Здесь Медвежонок задумался, потому что, как и все,  не знал, почему Эдда называется Эддой.

— Ну такая вот дерьмовая Эдда, — согласился Локи. — Не думал же ты, что я стану корпеть над каждым стихом, как бедолага Снорри?[44] В конце концов, что такое Эдда? Вот есть виса. Есть драпа. Есть, наконец, сага. Так вот, Эдда — это все остальное. То, что нельзя назвать ни висой, ни драпой, ни сагой. Однако же я закончил свой труд и вполне доволен результатом. Всякий, кому было что-то написано на веку, достиг своей цели.

— И Вальдимар конунг?

— Возможно, — снова ушел от ответа Локи. — Он хотел найти Хейд Босоногую, и чтобы при этом случилось убийство. Он ее найдет, и случится убийство. Ровно одно убийство!

— Но я не хочу, чтобы кто-то убил Хейд Босоногую! — воскликнул Бьярки.

— Может быть, ты в состоянии помешать тому, что непременно должно свершиться?

— Не знаю, — сказал Бьярки. — Кто я такой, чтобы остановить могучего конунга и его воинство? Я даже рода своего и племени не ведаю. Языка своего не знаю, чтобы назвать мамой собственную мать.

— Мама — она на всех языках мама, — заверил его Локи. — А что ты забыл, откуда родом, так это легко исправить. Думается, смогу я тебе показать, кто ты  таков, где твой род и что это за племя.

— Что я должен для этого сделать? —  спросил Бьярки с решимостью, которой трудно было бы ожидать от него в другое время.

— Смотри, — сказал Локи. — Перед тобой дверь. Все та же дверь хижины Хейд Босоногой. Ты уже входил в нее сегодня не раз. Как там у меня написано: «Бьярки-Медвежонок опасливо рассматривал диковинную дверь»... Конечно, я мог бы распахнуть здесь для тебя какие-нибудь златые врата, усыпанные изумрудами и  рубинами, что более подобало бы моей репутации могущественного аса, да нет на то ни времени, ни желания. Да и не тот ты человек, сказать по правде, перед которым я стал бы  распинаться во всю  ширь своего магического дарования. Так что пользуйся тем, что есть, и не ропщи.

— Я и не ропщу, — сказал Бьярки. — А вот ты не на шутку разболтался.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Локи. — Водится за мной такой грешок, люблю почесать языком — особенно после долгого молчания. Внутри  девяти камней, как ты сам понимаешь, не особенно-то  блеснешь красноречием. .. Итак, Медвежонок: вот  ас, а вот порог. Ступай в эту дверь. Но поспеши вернуться,  потому что Вальдимар конунг уже на подходах к Утиному утесу.

— Хорошо, Локи,  — сказал Бьярки. — Надеюсь, что я смогу вернуться в дом Хейд Босоногой, а ты не обманешь меня, как обманывал самих асов. И когда я вернусь, то, быть может, готов буду побеседовать с Вальдимаром конунгом на понятном ему языке.

С этими словами Бьярки протянул руку, чтобы отважно толкнуть дверь хижины Хейд Босоногой, сделанную из простых досок, какие удалось насобирать колдунье на морском берегу. Но перед лицом его  сама собой со скрипом отворилась дверь из мореного дуба, в которую были прихотливо вставлены куски тонкой слюды. В смятении опустив руку, он все ж таки превозмог охвативший душу его страх и на  подгибающихся ногах ступил в просторную светлую келью.

— Preved, Medved, — промолвил статный бородатый старец в белых одеждах, обратив к нему широкое светлое лицо, исчерченное глубокими морщинами.

— Я не понимаю! — с горечью воскликнул Бьярки.

Старец поднялся с дубовой скамьи. Не спеша, опираясь на посох, обошел широкий, прикрытый полотном стол. Протянул руки навстречу юноше.

— Ja uznal tebja, — сказал он. — Ту Molodoj Medved, syn Veselogo MedVedja i Medveditsy-Maliny, moy vnuk. Как ty vozmuzhal! Gde ty byl vsjo aeto vremja?

Бьярки помотал головой и зажмурился, словно боялся, что его рвущееся от боли сердце выскочит через глаза.

— Я не понимаю, — повторил он упавшим голосом.

— Posmotri, vot tvoja mama, Medveditsa-Malina, — сказал старец и указал на  сидевшую в сторонке увядшую уже, но по-прежнему прекраснейшую из женщин, какую только мог вообразить себе Бьярки.

Волосы ее, цвета чистого серебра, перехвачены были простым обручем, платье из обычного холста вышито дешевым бисером. Но в пору цветения она была краше, чем Хейд Босоногая, хотя и нелегко себе такое представить.

— Mama, — сказал Бьярки, и память о прошлом, казалось бы, навсегда утраченная с тех пор, как викинги увели его с собой из родного леса, вернулась к нему.

— Zdravstvuj, synku, — сказала мама. — Teperj ja znaju, ty zhiv. Туvernul mne radostj. Kakoj  zhe ty stal krasavets, nastojaschij voin...

На неверных ногах Бьярки подошел к ней, опустился на колени и уткнулся лицом в теплые мамины ладони.

— Ту pomnish svojo imja? — спросила мама.

— Da, — отвечал Бьярки. — Ja Medvedko!

17

Когда Откель Разумник и Оттель Долдон опустили топоры, то увидели, что весь двор завален трупами врагов, а земля дымится от пролитой  крови.

— Кого это мы с тобой так весело рубили день и ночь? — спросил Оттель. — У меня даже руки устали. А ведь я, худо ли бедно, берсерк.

— Я думал, ты знаешь, — ответил Откель.

— Никогда я не видел этих людей, — сказал Оттель. — Не из нашей они долины. Да и стал бы я беспричинно убивать соседей, с которыми еще вчера делил брагу и лепешку! Может быть, ты встречал где-нибудь таких уродливых чужеземцев?

— Нет, не встречал, — сказал Откель. — И даже не слыхал, чтобы в Исландии носили штаны отвратительного розового цвета.

— Может быть, это бьярмы или слафы? — спросил Оттель.

— Не думаю, — ответил Откель. — Ты когда-нибудь видел слафа с таким гладким лицом, словно на нем отродясь не гостевала борода? В сумерках я мог бы принять его за женщину. За очень безобразную женщину.

— Нет, не видал я таких слафов, — согласился Оттель. — Я и других-то слафов не упомню когда видывал. Разве что нашего малыша Бьярки. Да и у того, когда я повстречал его в прошлую субботу, на щеках росло что-то похожее на бороду.

— И уж точно у слафов не бывает по три руки, — заметил Откель.

— И по три ноги, — добавил Оттель. — Да еще коленями назад.

— А чтобы у ратника глаза были выпучены, как у стрекозы, — сказал Откель, — о таком я даже от пьяного скальда Финнбоги по прозвищу В Душу Мать не слыхивал. А уж от старины Финнбоги чего только не наслушаешься, особенно когда тот начнет сочинять про похождения Локи в опочивальне Фрейи.

— Да тут и сочинять нечего, — промолвил Локи. — Просто рассказывай как было, и уже смешно делается.

— А славная была резня, — сказал Оттель. —  Долго о ней станут вспоминать в Медвежьей долине.

И Оттель неожиданно для всех сказал вису:

Вышел клен, жаждущий битвы,

из тумана,

Вынул треску битвы из кармана,

Облачился в звенящую рубашку

повешенного,

Вскинул луну носа корабля на плечо,

Обещал закружить всякого

в буре копий[45]

И утопить в море его же крови,

Коли тот откажется выйти вон

И приступить к несению дозора.

Некоторое время все молчали.

— Что это с тобой? — наконец удивился Откель.

— Я сказал вису, — пояснил Оттель.

— Кто из нас двоих Разумник? — спросил Откель.

— Ах да, — сказал Оттель, — прости. Но я вдруг подумал, что виса —  это такое дело, на которое способен всякий дурак.

— Никогда больше так не делай, — велел Откель. — Твоя виса будет пострашнее, чем когда ты начинаешь грызть кромку щита и пускать пену ртом.

— Меня даже  прослабило немного, — добавил Локи. — Видишь, я, весь в дерьме.

— На тебе незаметно, — успокоил его Откель.

— А еще я подумал, — сказал Оттель, — с той славой и с теми ранами, что мы с тобой себе заработали, и жить дальше нет особенной нужды. Но и помирать обидно.

Откель обнял его, как брата, и сказал:

— Теперь у нас с тобой одна судьба.

Оттель, поразмыслив, сказал:

— А может быть, и две.

— Нет, одна, — возразил Откель.

— Или две, — ответил Оттель.

— Нет, одна!

— Нет, две!

Тут они подрались немножко, но до мечей дело не дошло. Поэтому они помирились и с тех пор жили душа в Душу.

18

Никому не ведомо, сколько Вальдимар конунг и его ратники блуждали в смрадном тумане. В рядах ирландцев слышался ропот, в сердцах поселилась неподобающая воинам тревога. Единственно страх перед гневом конунга удерживал бывалых воителей от того, чтобы открыто высказать недовольство, усомниться в успехе набега, когда, казалось, даже местные боги восстали  против чужаков, и призвать  к отступлению. Да никто и не ведал, куда и как отступать.

Лишь под вечер каким-то чудом смогли они выбрести на утоптанную тропу между скал. А еще спустя некоторое время, когда на низком небе в разрыве между серых туч взошла Звезда Фрейи, они вышли к морю, на что, ка залось бы, давно уже оставили всякую надежду.

— Глядите, — сказал Вальдимар конунг. — Если это не  Утиный утес, то пусть я первый прослыву незрячим.

— И правда, — заговорили ратники. — Ни с чем этот  утес не сходен более, чем с утиной головой.

— А вот и хижина на нем, — промолвил Вальдимар конунг. — Похоже, здесь наш поход и окончится. Осталось всего ничего: забрать книги и спалить все, что горит, не исключая и саму колдунью. А уж до дома мы найдем способ добраться со всей резвостью, на какую способны те ладьи, которые мы здесь захватим. Вперед, воины, нынче  неплохой вечерок для веселья!

— Постойте, —  воскликнул Кьяртан. — Мне помере щилось, будто я видел что-то, чему тут никак не место.

— Не хочешь ли ты сказать, — засмеялся Вальдимар конунг, —  что» колдунья обзавелась крыльями и реет над нами, как  валькирия, надеясь тем самым отвратить час  расплаты?

— Не видел я, чтобы кто-то над нами летал, — ответил  Кьяртан. — А вот моржа я точно видел.

— И  мне показалось, — добавил Лунан, — что я видел моржа. Или какую-то другую тварь, что ползает как морж, имеет бивни как морж  и выглядит как морж.

— Откуда здесь могут быть моржи? — удивился Вальдимар конунг.

— Я готов поверить, — сказал Кьяртан, — что на морском берегу, подпирающем утес с хижиной  колдуньи, которая менее всего рада таким гостям, как мы, можно повстречать кого угодно. Не стану утверждать, будто встреча с моржом согревает мою душу, но, по крайней мере, морж — это всего лишь морж, а не что похуже.

— Моржи не всегда то, чем они кажутся, — добавил Лунан.

— Это говорится о совах, дуралей, — сказал Вальдимар конунг. — В конце концов, морж — это последнее, что может остановить меня на пути к цели, в особенности когда я ее уже вижу и обоняю. Мы что, так и будем стоять здесь, в одном полете стрелы от книг, которые искали столько полных лун, и рассуждать о морже? Или все-таки спалим что-нибудь и кого-нибудь убьем?!

С этими словами он послал, коня вверх по тропинке, что вела во двор Хейд Босоногой, а его люди, ведя между собой негромкие и не самые отважные речи, последовали за ним.

И только морж остался дожидаться исхода событий у подножия утеса.

19

Бьярки закрыл глаза, полные слез. А когда открыл, то увидел, что сидит за  столом в хижине Хейд Босоногой, а напротив него угнездился все тот же злокозненный Локи.

— Что это было? — спросил он.

— А что ты видел? — ответил вопросом на вопрос Локи.

— Я видел свою родню, — сказал Бьярки. — Там были моя мать и мой дед. Они были пригожи, как Один и Сага, пирующие в палатах Сёкквабекка. И я  хочу оказаться с ними.

— Окажешься непременно, — обещал Локи. — Всему свое время.

— Завтра я убью всякого, кто назовет меня рабом, — продолжал Бьярки. — И отправлюсь в путь, на поиски родного дома,  который ты мне показал. Ни о чем я так не желаю, как о том, чтобы соединиться со своим родом в этих прекрасных палатах. И если жилища у них столь отменны, то  могу себе представить,  каковы их поля и пастбища!

— Неплохая мысль, — сказал Локи. — Только, малыш Бьярки, дело в том, что те палаты, что ты видел, вовсе не твой дом. И никогда им не были.

— Что же это, если не мой дом? — спросил Бьярки.

— У вас,  слафов, нет своей Вальхаллы, — промолвил Локи. — После смерти они отправляются либо в  небесные чертоги, либо в подземные вертепы.  Уж куда их вздымут дела земные или потянут грехи. Все это вы называете «тот свет». Похоже, твоей матери и твоему деду повезло больше, чем иным твоим сородичам. Ведь, кроме них, ты больше никого не встретил?

— Это так, Локи, — подтвердил Бьярки с печалью в голосе. — Выходит, они уже на том свете?

— Ты угадал, Медвежонок, — отвечал Локи. — Столько лет ты считал себя сиротой. Да ты и был сирота с того дня, когда тебя подобрали викинги Бьёрна Полутролля.

— Это они убили мою родню? — спросил Бьярки.

— Нет, не они, — сказал Локи. — Вы, слафы, особенный народ.  Говорите на одном языке, на лицо неотличимы, как два жёлудя с одного дуба, молитесь одному богу и даете детям одни и те же имена.  И при этом нет для вас вящей забавы, чем убивать своих. Вы с такой охотой истребляете своих, что на чужаков  не остается ни сил, ни времени. Ратники  местного конунга пришли в твою деревню, забрали все, что можно одеть, продать или употребить в пищу, а остальное сожгли. Не знаю, зачем они так  поступили, да и знать не хочу. Может быть, твой род поклонялся не тем идолам, каким разрешено. Или не заплатил дань конунгу в положенный срок. Да мало ли какая на нем сыскалась вина. Знаю только, что вы делали так  всегда, и будете делать во веки веков. Однажды на землях ваших не останется никого, только двое последних и самых  искусных в смертоубийстве воинов. Они сойдутся  посреди  некошеного поля, одинаково вознесут  молитву одному и тому  же богу, а потом сойдутся в смертельном поединке и погибнут оба. Лишь потому, что в мыслях своих стоят по разные стороны от одного и того же небесного престола.

— Что будет потом? — спросил Бьярки.

— Потом будет вот что, — сказал Локи. — Все окрестные народы и племена отвлекутся от дел, переглянутся и спросят друг дружку: что, эти слафы наконец извели сами себя под корень? Да, вроде бы, извели. И молвят все в один голос: ну да и хрен с ними.

Ничего не возразил ему Бьярки, только сидел отвернувшись и уставившись в  очаг,  где красиво и медленно танцевали лоскуты пламени. И представлялись ему картины родного дома, что горел и  никак не мог сгореть до конца. Картины,  никогда своими  глазами не виденные. Так и  молчал бы он до скончания веку, если бы Локи не утратил терпение и не спросил:-

— Что, слаф, тоскливо тебе?

— Тоскливо, Локи, — наконец ответил Бьярки.

— А отчего тебе тоскливо, слаф? — спросил Локи.

— Тебе ли не понять, Локи, —  ответил Бьярки.

— И как ты думаешь поступить со своей тоской? — спросил Локи.

— Я хочу от нее избавиться, — сказал Бьярки. — Только ума не приложу, как.

— Быть может, ты хочешь кого-нибудь убить? — спросил Локи.

— Нет, Локи, не хочу, — ответил Бьярки.

— Тогда, может быть, ты наконец хочешь выпить? — спросил Локи.

— Нет, не хочу, — сказал Бьярки.

— А будешь? — спросил Локи.

— Да, буду, — сказал Бьярки.

— Или я слишком много развлекался нынче, — сказал Локи, — и уже не могу отличить желаемого от действительного, или ты впрямь становишься мужчиной.

С этими словами он подозвал к себе одну из разгуливавших по  хижине овец, отломил ей рог, который, словно по волшебству, вдруг  распрямился, сделался велик и вместителен, и даже покрылся бронзой, и налил туда браги из стоявшего перед ним кувшина.

Бьярки поглядел на овцу, а та поглядела на Бьярки. Парню померещилось, что она смотрит на него, как на брата.

Локи тем временем осушил рог до капли, утерся ладонью и звонко крякнул.

— Vsjak pjot, da ne vsjak krjakaet! — гаркнул он на том самом непонятном языке, из которого Бьярки, к своему изумлению, понимал каждое слово.  — Хороша  бражка, клянусь правой рукой Тюра и пивным котлом Хюмира!

— A, jebis ono konjom! — воскликнул Бьярки на том же диковинном языке. — Наливай!

20

Когда Хейд вернулась в свой дом, то обнаружила там Локи и Бьярки. Они сидели за столом и бражничали.

— Вот вы где! — закричала Хейд. — Мои убийцы уже на дворе, а вы тут брагу хлещете?

— Помолчи, женщина, — сказал Локи.

— Помолчи, женщина, — повторил за ним Бьярки.

— Мать моя Рианнон, повелительница  луны! — воскликнула Хейд. — Будь ты неладен, Локи! Чтоб твои волосы где росли вылезли, а где не след выросли! Чтоб отныне и во веки веков звали тебя Локи Плешивый или Локи Мохнатый Язык, и никто  не знал тебя под другими прозвищами! Чтоб уши твои опали, как осенний лист, а брови утянуло до затылка! Чтоб глаза твои свело к заднице твоей, и ты ходил запинаясь да падая! Чтоб твой нос к нижней губе прирос, как сморкаться — так плеваться! Чтоб рот твой забыл, как в нем пенится брага! Чтоб зубы твои болели от сладкого и горького, от горячего и холодного, от черствого и мягкого, от заката солнца и смены лунных фаз! Чтоб голова твоя на шее не держалась, то в грудь носом, то по хребту затылком! Чтоб глотка твоя ссохлась в ржаную соломинку, ни пожрать ни выпить! Чтоб не говорить тебе, а каркать, не смеяться, а хрюкать, не петь, а блеять! Чтоб имя тебе было Локи Хрюкосмех или Локи Блекотун, и так тебя выкликали на тинге, когда придет охота повеселить бондов!  Чтоб жилы  высохли в твоих корявых лапах! Чтоб пальцы твои скрючило, как дохлого паука в осенней паутине,  ни бабу прижать, ни рог удержать! Чтоб десницу не поднять, шуйцу не опустить, только в поле торчать да ворон пугать! Чтоб тебе горб вырос где не надо! Чтоб тобой волков пугали темными зимними ночами! Чтоб у тебя...

— Остановись, женщина, — взмолился Локи. — У тебя уже язык заплетается  от проклятий, а ведь ты не добралась даже до моих ребер!

— Доберусь еще, будь уверен,  — обещала  Хейд. — Я только в раж вошла. Зачем ты напоил мальчика допьяна, злокозненный гоблин?

— Какой же это мальчик, — удивился Локи, — когда он высосал твоего паршивого пойла втрое против моего?

С этими словами он наполнил рог и подал парню.

— За хозяйку дома!  — сказал Бьярки, и они выпили.

— За встречу с хозяйкой дома! — сказал Локи, и они выпили.

— За нашу встречу! — сказал Бьярки, и они выпили.

— За встречу хозяйки дома с нами! — сказал Локи, и они выпили.

— За нас, красивых! — сказал Бьярки, и они выпили.

— За нас, е...ливых! — сказал Локи, и они выпили.

— За нас, могучих! — сказал Бьярки,  и они выпили.

— За нас, е...учих! — сказал Локи, и они выпили.

— За тех, кто в море! — сказал Бьярки, и они выпили.

— За тех, кто в поле! — сказал Локи, и они выпили.

— За тех, кто не с нами, и о том печален! — сказал Бьярки, и они выпили.

— За тех, кто против нас и скоро через это пострадает! —  сказал Локи, и они выпили.

— За врагов наших, чтоб их тролли драли! — сказал Бьярки, и они выпили.

— За врагов наших, чтоб их дверги мяли! — сказал Локи, и они выпили.

— За врагов наших, чтоб им не довелось поутру похмелиться! — сказал Бьярки, и они выпили.

— За врагов наших, чтоб им в Мидгарде пусто было,  а в Нифльхеле полно! — сказал Локи, и они выпили.

Но тут в дверь грубо постучали. Это был Вальдимар  конунг и те его люди, что еще держались в седлах.

— Открывай, колдунья! — сказал Вальдимар конунг. —  Пришла твоя смерть.

Хейд стала бледной  как  полотно.  Она не тронулась с места, потому что ее босые ноги примерзли к полу. Зато поднялся Бьярки, хотя еще недавно казалось, будто он так  переполнен брагой, что не сможет пошевелить и пальцем.

— Эх, — сказал он  с тоской в голосе. — Jobanoje  koromyslo! Всех погублю, кого не залюблю!

— Постой, — сказал ему Локи, смеясь. — Возьми хотя  бы меч.

— Для чего мне меч? — спросил Бьярки печально. —  Я этих вояк и женской юбкой разгоню.

И он потянулся, чтобы стащить с Хейд ее одежды, но не достал. Тогда он заплакал, словно от великой обиды, и распахнул дверь ногой с такой силой, что та отлетела далеко во двор, напугав коней и повалив троих воинов  Вальдимара конунга.

— Зачем  вы пришли, добрые люди? — спросил он грустно. — Разве не видите, что мы здесь брагу пробуем? Эх,  вот было бы хорошо надругаться над вашими матерями!

— Я помню тебя, — сказал Вальдимар конунг. — Ты тот самый раб, что был послан уродливым стариком-толмачом за свежим элем, да так и не вернулся.

— Разве кто-то может уйти от такой браги, что здесь подают? — удивился  Бьярки.

— Не стоило бы тебе паясничать в свой последний час, — сказал Вальдимар конунг. — Ведь я конунг.

— Какой же ты конунг, — с кручиной в голосе спросил Бьярки, — если голой задницей ежа не убьешь?

— Отменно сказано, клянусь черепом Имира и кошками Фрейи! — воскликнул Локи. — Однажды эти слова прославят целое племя... или прослабят... хотя какая, в сущности, разница?

— Кто этот человек? — спросил у своих людей Вальдимар конунг. — Безумец или берсерк?

— Это хуже берсерка, — ответил ему Кьяртан. — Это пьяный слаф,  которому все горести мира вровень с его мужским достоинством.

— Ну так убейте его, — приказал Вальдимар конунг.

Несколько  воинов выступили вперед, но Бьярки зарыдал, как дитя, отнятое от груди, выломал жердину из овечьей изгороди и повалил всех на землю.

— Нет, видно, придется все делать самому, — сказал Вальдимар конунг, вытащил меч и подступил к Медвежонку.

Бьярки утер слезы, высморкался, затем ухватил конунга за руку, что держала меч, и вырвал ее из сустава.

— Вот ничего себе схрдил в набег! — воскликнул Вальдимар конунг, разглядывая свое оружие, что в одночасье оказалось у противника. — Чем же я стану сражаться?

— К чему тебе сражаться? — уныло спросил Бьярки. — Для тебя сейчас малую нужду справить — и то  будет заботой. "

— Не стану спорить, будет непросто, — согласился Вальдимар конунг.

— Ну, хочешь, я верну ее тебе? — спросил Бьярки, изнывая от великодушия. — Ни к чему мне чужая рука, когда я иногда и со своими не знаю что делать. Забирай, мне не жалко.

— А что я с ней стану делать? Привяжу на шею вместо ботала!

— Если приложить к месту, может, еще и прирастет.

— Никогда не слыхал, что такое возможно. Если уж Хрюнделю его мать не отрастила другую руку взамен утраченной в бою с Беовульфом, что говорить обо мне, горьком сироте?

— Что же ты не сказал, конунг, что нет у тебя ни отца ни матери? Я  бы тебя пожалел. Я бы тебе голову оторвал, а руку не тронул.

— Не пойму я, то ли ты смеешься надо мной, то ли говоришь от чистой души.

— Разве я смеюсь, конунг? Видишь, у меня даже штаны  промокли от слез.

— В другое время я бы решил, что не от слез они промокли. Да вижу теперь, что не робок ты сердцем, как вначале показался, и ратовать горазд, коли моих воинов одолел, и меня заодно превозмог.

— Я не Беовульф, ну так и ты не Хрюндель. Хозяин мой Ульвхедин говаривал, что-де есть у слафов пословица: к нам  придешь с мечом в руке — от нас уйдешь с мечом в заднице.

— Но  ведь ты не собираешься опозорить меня перед  моими ратниками?

— Сдается мне, конунг, ты свое получил уже сполна.

Здесь их словопрения окончились, потому что не нашел  Вальдимар конунг, что возразить Бьярки-Медвежонку.

— Однако, пожалуй, ни к чему  мне такая жизнь, —  были его последние слова.

Любой исландец на его месте сказал бы вису, а то и две. Но Вальдимар  конунг не был уроженцем этих краев. Поэтому он не  промолвил ничего,  что запомнилось бы лю дям, а просто упал и умер.

— Как было  бы славно надругаться над вашими матерями, — снова сказал Бьярки чужакам. — А заодно над вашими тещами, женами, сестрами и свояченицами. Пожалуй, только матерей ваших отцов и матерей ваших матерей можно было бы оставить нетронутыми, и то лишь из уважения к их почтенному возрасту. Хотя, несомненно, и они заслуживают жестокого обращения пускай бы за то, что их дети произвели на свет свору трусов и стервецов, с оружием скрадывающих по белу свету одну-единственную беззащитную женщину.  Уходите все отсюда. Мне  и без вас тошно.

И пришлые ратники,  охваченные ужасом, беспрекословно забрали своего мертвого конунга, сели на коней и уехали со  двора Хейд  Босоногой. Рассказывали, что, пока они не покинули Бьёрндаль, за ними увязался морж, и не уступал в проворстве ирландским коням. Но где-то в виду Холостяцкого залива все же отстал и направил свои ласты в сторону моря. Хотя, возможно, его просто спугнула Дочь Ярла, что паслась возле дома Оттеля Долдона. Больше об отряде ирландцев никто не слыхал.

Бьярки же Медвежонок сел возле входа в хижину, привалился к стене и мгновенно уснул.

— Помнишь, я говорил тебе, что все необходимое для избавления от твоих бед уже есть в твоей конуре, — сказал Локи. — А этот маленький слаф сидел на твоей постели и трясся от страха.

— Мне следовало дать ему много браги? — хмуро спросила Хейд.

— Тебе следовало дать ему немного любви, — промолвил Локи. — Ну, и, конечно, браги. Куда ж без нее? Чтобы в нем не осталось ни страхов, ни сомнений, а только твоя любовь. Но ведь вы, женщины, никогда этому не научитесь. Ни в одном из миров.

— Почему ты мне сразу не посоветовал, как поступить? — спросила  Хейд.

— Я слуга твоего Веления, — ответил Локи. — Ты вызвала меня, и я обязан был подчиниться. И не моя это забота, чем ты собралась тушить пожар в своем доме, тоненькой струйкой  или всемирным потопом. Что касается меня, то я — потоп. А вы, женщины, так уж устроены, что по естеству своему неспособны тушить костер собственной струйкой... Согласись, однако, что  я не был так уж разрушителен, как мог бы стать, и довольно  многое сохранил в целости в вашей долине.

— Все равно, не понимаю, зачем ты столько накуролесил, — сказала Хейд, — когда можно было просто напоить одного лишь Медвежонка.

— Тебе никогда не понять существо вроде меня, — сказал Локи. — Но ведь кто-то должен был привести ирландцев в твой двор. Кто-то должен был удержать здесь малыша-слафа. А  выбор средств для исполнения твоего Веления остался за мной. Тем более что мои книги оказались под рукой. Мне было скучно, женщина.

— А теперь тебе стало веселее? — спросила Хейд.

— Да, намного, — согласился Локи.  — Теперь я свободен  и предоставлен самому себе. Я намерен провести остаток дней в озорстве и проказах. Я вечен, а это тело, увы, нет. Но на ваш век меня хватит с избытком! Вы будете вспоминать обо мне, как о самом веселом асе. И пусть меня поимеют Фенрир, Ёрмунганд и Хель, как когда-то я поимел их матушку Ангрбоду, если я тебя не развеселю  прямо сейчас. Вот посмотри.

И он показал Хейд Босоногой свой мужской уд, на который загодя натянул разрисованный и украшенный бусинами бычий пузырь.

— Разве это не смешно? — спросил Локи.

— Нисколько, — ответила Хейд.

— Странно, — сказал Локи. — Скади-Лыжница, помнится, очень смеялась... Ты  не поверишь, но когда-нибудь такие штуки войдут в обиход. Их будут продавать в лавках,  а женщины сами станут требовать от мужчин их ношения.

— Теперь я смеюсь, — сказала Хейд, но лицо ее остава лось неподвижным.

— Ты уверена,  что тебе по-прежнему так уж необходимы книги, из-за которых тебя хотели убить? — спросил  Локи.

— Да, уверена, — отвечала Хейд. — У каждого из нас есть Веление. Ты  свое исполнил как сумел, а я еще даже  не начинала.

— Ничего путного в этих книгах ты не найдешь, уж  я-то знаю, — сказал Локи. — А жизнь на них потратишь.

— Все едино жизнь нужно на что-то тратить, — возразила Хейд. — Эти книги ничем не хуже любой иной цели. Обещаю, что не стану над ними чахнуть денно и нощно, —  добавила она, покосившись на спящего Медвежонка.

— Прощай.пустоголовая колдунья, — сказал Локи. — Постарайся больше не делать глупостей и не ошибаться в своей волшбе. Кстати, коль скоро не желаешь вернуть мне книги, то верни хотя бы задницу. Надеюсь, ты сохра нила ее в целости?

— Ни к чему мне лишняя задница в доме, — сказала Хейд, отдавая ему камень. — Прощай, Локи. Но не обижай этот народ. Это добрые и душевные люди, что бы они о себе ни говорили.

— Ну, дурную славу я им все же обеспечу, — обещал Локи.

Он расхохотался, потом вскочил на однорогую овцу, пришпорил ее и ускакал прямиком в пасмурное небо.

21

Бьярки проспал весь день и всю ночь, и еще полдня. А когда пробудился, во рту его все медведи долины страдали медвежьей болезнью, а в голове водили хороводы, беспрерывно сталкиваясь, все утесы побережья. Но стоило ему открыть глаза, и горести мира стали ему сначала выше колен, затем ниже колен, и наконец оставили его навсегда. Потому что над ним склонилась Хейд Босоногая, и на ее лице самыми яркими рунами была написана нежность.

— Вот выпей это, — сказала она, подавая парню плошку с настоем трав. — Тебе сразу станет легче.

— Лошадь добралась до головы, — сказал Бьярки. Он сам поразился собственным словам, но,  попытавшись продолжить, снова понес ту же самую белиберду: — Преступница посмотрела на деревенский обед. Здоровая задница  много не возражала. Хотя рука вообще знала. Следующая женщина упустила наконечник.

— Похоже, ты бредишь, — сказала Хейд. — Тебе нельзя так рьяно бражничать.

— Мне нельзя столько времени проводить в обществе Локи, — ответил Бьярки. — Даже не знаю, стану ли я когда-нибудь прежним, каким был до этого дня.

— Ты избавишься от заклятия Локи, как только с твоего языка перестанут срываться задницы, — сказала Хейд, — а потекут обычные слова.

— Хейд, — сказал Бьярки.  — Я  должен тебе много слов — гораздо больше, чем знаю.

— Ты ничего не должен мне, — сказала женщина. —  И больше не зови меня Хейд. Мое имя — Арнора.

— Ты такая высокая, — сказал Бьярки, — а ступни  у тебя такие маленькие.

— Дались же всем вам мои ступни, — сказала Арнора.

— Я подарю тебе туфли из самой лучшей кожи, какая только есть в Стране Льдов, — продолжал  Бьярки. — И никто больше не назовет тебя Хейд Босоногой.

— Лучше подари мне свое сердце, — сказала Арнора.

— Оно уже твое, — ответил Бьярки.

22

— Вот как? — обрадовалась колдунья.

С этими словами она выхватила острый нож, вспорола грудь бедного Бьярки и вырвала его горячее любящее сердце...

Что, не ждали?! Я и сам не ждал. Само с языка слетело. Это шутка такая. Шутка! Добрая исландская шутка!

Часть третья. ШЕСТОЙ МОРЯК

...Мы все знаем, что существуют известные события, о которых нам известно; есть вещи, о которых мы не знаем. Мы также знаем, что есть вещи, о которых мы не знаем, другими словами — есть определенные вещи, которые нам неизвестны. Но есть также то, что является неизвестным и о чем мы не знаем, — что-то, о чем мы не знаем, знаем ли мы что-то об этом.

Дональд Рамсфелд,

в бытность министром обороны США

1

Поезда, на мое счастье, еще ходили, хотя о расписании никто уже всерьез не заботился. Должно быть, время от времени кому-то в голову приходила светлая идея сцепить вместе несколько вагонов, подогнать локомотив, а машинисту как раз было нужно в те края. О проводницах никто и не вспоминал — разве что им тоже было по пути, хотя бы и до середины дороги. В десятом часу вечера я взял билет из Нахратова до Силурска — не купил, а именно взял, потому что чистые бланки билетов валялись россыпью на полу пустого зала ожидания; оставалось только вписать пункт назначения, а можно было и не вписывать, да и совсем не брать, — вскинул на плечо сумку со своим нехитрым багажом и сел в вагон, который приглянулся мне больше других. В этом поезде все вагоны, без изъятий, были СВ.  Подозреваю, что и в остальных поездах тоже.

Этот мир угасал.

Никаких приблудных астероидов из космоса. Никаких разломов планетарной коры, фонтанов лавы и сорвавшихся с цепи волн-убийц. Никаких годзилл — всё, что могло

сойти за гигантскую тварь, мирно дремало на океанском дне и восставать в полный рост явно не собиралось. Никаких зловещих календарей племени майя: индейцы очень любили рисовать где ни попадя всякие симпатичные глупости и много бы смеялись, узнав, что чокнутые потомки решили вложить в эти картинки некий эсхатологический смысл, они вообще  были очень смешливы, хотя  юмор у них был своеобразный — чуть чернее черного. Просто время этого мира заканчивалось, и он засыпал, как смертельно больное животное. Но засыпал медленно, и поэто му ходили поезда, кое-где горел свет, и можно было раздобыть провизию без риска для жизни.

Я направлялся в Силурск, чтобы повидаться с Мефодием. Посидеть за столом на кухне, выпить водки... если в тех местах сохранилась еще хотя бы капля спиртного, на что надежда была самая слабая, потому что во всех иных местах дефицит выпивки сравним был только с дефицитом курева и таблеток от головной боли. Порассуждать о смысле жизни и о судьбах мироздания. В свете грядущих перемен в означенном мироздании, когда вся прежняя мефодиева либерально-оптимистическая система аргументов рухнула, мне особенно любопытно было послушать, как он станет выкручиваться, и узнать, каким же именно способом ему это снова удастся. Из самой тупиковой ситуации в любом диспуте он всегда находил по меньшей мере два выхода. Мне очень хотелось поговорить с ним еще раз прежде, чем все кончится.

Вагон был пуст. Не то никому не нужно было двигаться в Силурском направлении (что неудивительно: город этот во все времена был довольно дерьмовым местечком, серым и затхлым, возглавляемым всякой сволочью, и непонятно было, что занесло туда Мефодия, с его любовью к свободе,  комфорту и рафинированной культурной среде — то есть к предметам трудно сочетаемым, и уж менее всего наличествующим в Силурске). Не то все, кто хотел, уже добрались туда, куда хотели, и  сейчас обустраивали все свои дела так, как хотели. В пустом купе проводника лежали  внавал пакеты нераспечатанного  белья и несколько одеял — очевидно, кто-то из последних сил попытался привнести хотя бы видимость навсегда утраченного порядка в наступающий по всем фронтам хаос — который, впрочем,  более заслуживал, чтобы его именовали бардаком... Я взял пакет и одеяло и отправился в центр вагона, уповая вселиться в центральное купе — подальше от сортира, да и вообще где потише-поспокойнее. Открыв дверь, я с удивлением обнаружил, что здесь есть и другие пассажиры. Вернее, пассажирка. Женщина в легкой зеленой куртке с надвинутым капюшоном сидела у окна, нахохлившись и словно оцепенев в ожидании отправления. Две дорожные сумки стояли на полу; похоже, их просто выронили, разжав пальцы, и тотчас же забыли об их существовании. «Пардон», — сказал я, немного сконфузясь. Женщина не  пошевелилась,  продолжая смотреть стеклянным взглядом прямо перед собой. Я осторожно задвинул дверь и двинулся дальше. Через два купе постучался и только тогда заглянул внутрь. На сей раз мне повезло.

Я давно не бывал в поездах и уж, конечно, никогда не пользовался вагонами СВ. В последнее время у меня вообще не было нужды в перемещениях. А в пору, когда таковая возникала, я отдавал предпочтение самолету. Вопреки даже тем мерам предосторожности, что насаждались повсюду под предлогом угрозы терроризма. Меры, надо заметить, идиотские. По трем причинам: во-первых, от реального терроризма они все едино не защищали — когда мне было нужно,  я  спокойно  проносил  на себе «скорпион» с полным  боекомплектом, а  буде начинало звенеть, внаглую предъявлял к  досмотру съемный металлический приклад, объявляя его вешалкой для брюк; во-вторых, то, что творилось в мире в последние месяцы, к терроризму не имело никакого отношения; а в-третьих, воздушному судну, которое я избирал для перелета, ничто не угрожало по определению.

Поставив сумку  на соседнюю полку,  скорее по привычке — чтобы держать в поле зрения, а не сознательно, я раскатал матрац и принялся аккуратнейшим образом устраивать постель. Тоже своего рода эскапизм, стремле ние возделать делянку порядка в поле хаоса...

Едва только я натянул наволочку на немного влажную подушку — воздух в вагоне стоял тяжелый, сырой, — как поезд тронулся. Можно было считать, что пока все складывалось наилучшим образом. Во всех смыслах. В конце концов, отправление могло затянуться и на несколько суток, пока не объявится машинист, который был бы не прочь прошвырнуться в сторону Силурска. Отправление могло бы и вовсе не  состояться. Хвала Создателю Всех Миров, еще сохранились люди, которым хотя бы до че го-то в распадающемся на куски мире было дело.

И я очень рассчитывал, что в дороге не произойдет ничего чрезмерно неприятного,  что помешало бы мне успеть нанести последний визит. По моим прогнозам, времени у человечества  оставалось всего ничего. Неделя полторы от силы.

Умыться — буде найдется чем! — и спать. Обожаю спать в поездах. Если выдается такая возможность, готов  спать сутками напролет.

В туалете была вода. Холодная, разумеется, но и на том спасибо. А вот кипятильник был пуст. Что ж, никто  и не рассчитывал на полный комфорт.

2

Сон пришел не сразу — довольно долго я лежал на животе в весьма неудобной позе, из-за твердой подушки сильно запрокинув голову. Оттого часто и усердно приходилось разминать затекшую шею. Глядел в окно. В кромешной тьме проплывали плоские тени деревьев, изредка сменяясь такими же плоскими силуэтами вымерших станций и придорожных поселков. Цивилизация от них отступила, а без ее сомнительных, но аппетитных даров и вся жизнь сошла на нет, оттянувшись в большие города. Все же человек — стадное животное. На миру и смерть красна... Около двух часов ночи впереди занялось зарево. Я мысленно прикинул, что за город, и не пришел ни к какому выводу. Спустя еще  минут двадцать поезд, не сбавляя скорости, ворвался в населенный пункт под названием Жижгород. То, что в прежние времена я принял бы за огни большого города, ничем иным, кроме пожара, нынче быть не могло. Станция выгорела дотла, а в самом Жижгороде еще вовсю полыхало. Хвала Создателю Всех Миров, пламя не дотянулось до рельсов и Не сожрало провода. Я все больше склонялся к выводу, что последним  в этом мире умрет наземный транспорт. До конца будут спешить куда-то пустые поезда, пустые автобусы, пустые такси... Авиация, впрочем, уже погибла: производство  авиационного топлива по каким-то невнятным причинам умерло в числе первых, а запасы моментально были съедены в первые дни паники и очумелого метания деловой элиты с континента на континент в поисках фешенебельной норы, где можно было бы  пересидеть беду. У меня оставались еще сомнения насчет теплоходов, но если проводить аналогии с небом, то в море-окияне все должно было обстоять не намного лучше.

Поезд с мрачным весельем стучал колесами, оставляя гиблое место позади. Долго еще далекие отсветы пожара играли в кренах деревьев, а затем вернулась ночь и, кажется, стала гуще и непрогляднее, чем была. Я подумал, что для Мефодия недавнее зрелище послужило бы пищей для затяжных спекуляций, из которых он так или иначе самым непостижимым образом сумел бы извлечь позитивную и жизнеутверждающую мораль. Но я не был Мефодием, с его клиническим оптимизмом и верой в светлое будущее и торжество человеческого разума; я не был, да  и не мог быть оптимистом. Весь мой богатый опыт свидетельствовал лишь о том,  что человек как был, так и остался животным, по сложности  своей высшей нервной деятельности где-то  между муравейником и дельфином,  но  с непомерно завышенной самооценкой и наклонностями к идеализации собственных поведенческих актов. То, что происходило в мире, было мне не слишком понятно, однако вполне соотносилось с моей застарелой мизантропией. Туманные же перспективы человека как биологического вида меня не волновали вовсе.

С этими желчными мыслями я наконец уснул...

* * *

...Одиссей не понравился мне с первого взгляда. Эти бегающие глазки, эта чересчур ухоженная, густо промасленная борода, эти беспокойные пальцы — словно бы он ни на миг не останавливаясь плел одному ему видимую паутину. Много позднее в минуту пьяной откровенности я поделился наблюдением с тогдашним другом своим Агапетом — тот, рассмеявшись, поведал мне, что итакийские мечники из одиссеева отряда меж собой иначе как Арахнионом, Пауком, его и не называют.  Одиссей прозвище свое оправдывал полностью. Сплести какую-нибудь интригу, стравить одного военачальника с другим было главным его увеселением. Это его стараниями Агамемнон возненавидел Ахилла, хотя прежде почитал за лучшего своего друга; да и сам Ахилл, не имея обычая питать особо сильные  чувства к кому-нибудь,  помимо мальчика Патрокла, выказывал базилевсу все  подобающие знаки уважения, и в речах отдавал дань его воинскому таланту. Если уж на то пошло, был прекрасный шанс окончить конфликт почетным  для обеих сторон миром еще до первого кровопролития, о чем не таясь заявляли и сам базилевс, и Приам через своих гонцов; да и Менелай не был уж настолько разъярен выходкой Елены, чтобы положить под неприступными стенами Трои отборнейшее свое  воинство — а что он их непременно положит, сомнений не возникало, в ту  пору Троя — это, братья мои, все ж таки была Троя, а не  хвост собачий. Те стены нужно было видеть... Агамемнон  уже предвкушал вселенскую  пьянку в просторном и чистом дворце с бассейном и гетерами, в компании старых приятелей-троянцев.  Ему хотелось домой, к жене и детям. Да что там говорить, всем хотелось домой, и никому не  хотелось умирать из-за того, что красотка Елена, и в самой Спарте образцом добропорядочного поведения не служившая, вдруг увлеклась приезжим смазливым юнцом. Последнему ахейскому рабу известно было, что Парис мало интересовался женскими прелестями, а похищение Елены состоялось по инициативе и при живейшем участии самой похищенной, которая уверила полупьяных троянцев, что муженек, вернувшись домой, примет все за розыгрыш и оценит шутку по достоинству. Не без оснований, кстати: Менелаю, как всякому самцу, чрезвычайно льстило, что его самка пользуется вниманием других самцов, а в особенности венценосных. Украли — так и грешно было не украсть, не ведро, чай, с помоями, а первейший диамант всей ахейской сокровищницы — не Клитемнестру увели у Агамемнона, не Пенелопу заиграли у Одиссея, а Елену! И уж тут не поспоришь: красота Елены сравнима была только с ее стервозностью, а того и другого отмерено было с избытком... Что с Парисом у нее ничего не сладится, можно было предвидеть — к оракулам не ходи! Что Гектор,  на кого скуки  ради она попыталась было переключить свое внимание, человек военный, прямой, женатый и отнюдь неглупый, пошлет ее подальше, тоже было всем очевидно. Что Приам осушит ее слезы старческой дланью и дарует статус почетной гостьи, и вовсе было кстати. Да, все можно было обставить наилучшим образом, преподнести в выгодном для всех сторон конфликта свете и предать инцидент почетному забвению.

Но Одиссей порушил все договоренности. Он имел дерзость убить царского  посла,  что явился к базилевсу с приглашением на переговоры о материальных компенсациях  за причиненные неудобства  и  моральный вред. Ему это сошло с рук — как и убийство Паламеда, человека просвещенного,  благоразумного и отважного, который авторитетом своим превосходил всех прочих военачальников, и до последнего склонял Агамемнона к миру. Всегда ему сходило с рук то, что не сошло бы никому другому. Я долго ломал голову, размышляя, для чего ему  понадобилось  раздуть огонь раздора на истлевших угольях обиды. Желание воинской славы? Долги перед итакийскими кредиторами? Опостылевшее супружеское ложе? Какие-то недоступные мне интересы или старые счеты в самой Трое? Еще что-нибудь, худо-бедно укладывающееся в представления о логике поступков?..

Мне понадобилось проплыть на его корабле половину пути от Трои до Итаки, чтобы понять: ничего не было. Никакой логики, никаких объяснимых с позиций здравого смысла причин... ни-че-го.

Он просто был засранцем.

3

.. .а проснулся от того, что шея затекла совсем уж невыносимо. Поезд стоял, и это мне изрядно не нравилось. Вдобавок ко всему, по вагону кто-то разгуливал, и делал это как-то уж слишком по-хозяйски.

Я сразу вспомнил про женщину в центральном купе.

В конце концов, если меня не трогали проблемы человечества, то неприятностями отдельно взятого индивида можно было смело пренебречь.

Я перевернулся на спину, лежа покрутил головой, возвращая  шее  чувствительность. Натянул одеяло и стал ждать, когда  прекратится топот в коридоре и поезд тронется дальше. Хотя уверенность  в  подобном развитии событий таяла с каждой минутой, сменяясь  пониманием того печального обстоятельства, что на этом мой комфортабельный вояж  в Силурск, похоже, заканчивался.

Мне вовсе не улыбалось преодолевать почти тысячу километров где на перекладных,  а  где и на своих двоих. Никогда не страдал излишней тягой к мелким удобствам, в свое время исходил эту часть суши вдоль и поперек, причем именно исходил, а не объездил... а чуть позже еще и  объездил, причем вначале в седле, а  много позже за рулем, а еще позже — в качестве пассажира. Вкус к последнему состоянию сформировался уже в последние годы: мне понравилось перемещаться из пункта А в пункт Б, не прилагая к тому  никаких собственных усилий,  а  лишь  рассеянно созерцая смену пейзажей и климатических поясов за окном. И чтобы непременно прислуживали. Все равно кто — величавые ветераны тотального сервиса, с пергаментными лицами и холеными бакенбардами, глядящие на добрый фут поверх  твоей головы и выслушивающие распоряжения насчет бутылочки «Шато Лафит-Ротшильд» и устриц «марен олерон» подобно тому,  как  лорд-канцлер выслушивает доклад премьер-министра; вертлявые юноши-неофиты с комично выгнутыми поясницами, ничего толком не умеющие, но свое неумение с лихвой возмещающие рьяностью; ну и, разумеется, девочки-девушки-женщины всех мыслимых и немыслимых видов, расцветок и форм...  И как только я постиг все прелести праздного цивилизованного комфорта, как упомянутый комфорт закончился. Вместе с цивилизацией. Да, разумеется, я  никогда не  питал иллюзий по поводу справедливости мироустройства, но высшие силы могли бы отнестись к моим пристрастиям с большим  сочувствием — особенно  если учесть,  что я никогда и ни о чем их специально не просил.

Я мысленно выругался и сел. За окном в темном безоблачном небе ослепительным диском висела луна; свет от нее, как от прожектора, накрывал какое-то  дикое поле до горизонта, клочками поросшее не то неубранными злаками, не то бурьяном; с одной стороны поле подпирал самого зловещего вида непроницаемый  лес, а с другой различимы были какие-то бесформенные постройки — не то амбары, не то пакгаузы. Должно быть, прошел дождь, и рассохшийся асфальт перед вагоном был  чист и влажен. Прямо под моим  окном, уткнувшись лицом в эту влажную чистоту и выбросив перед собой руки со  скрюченными  пальцами, лежал человек. Еще год назад я бы с уверенностью принял его за пьяного... Судя по фуражке, что валялась неподалеку, это был машинист.

Топот в  коридоре затих. Стараясь не  производить никакого шума, я забрал сумку с соседней полки  и принялся укладывать все, что оттуда извлек в начале незадавшегося путешествия:  бутылку минеральной,  пакет с бутербродами, два яблока и непрочитанную газету полуторамесячной давности, которую великодушно и задаром отдал мне автомат на вокзале, дабы я в пути не страдал от приступов сенсорного голода.

Женщина, о которой я старался не  вспоминать, закричала.

Так. Оговоримся сразу: меня это не касается.

Я здесь посторонний. Чужой. Или, если еще точнее, проезжий. Только не из пункта А в пункт Б, как все добрые люди, а из пункта Ничто в пункт Нигде. И неважно, что я застрял здесь так надолго. В сущности, время ничего не значит —  если помнить о той вечности, что осталась позади, и знать, что впереди ждет точно такая же вечность, ничуть не хуже, да и не лучше, впрочем. С этих позиций конец света выглядит очередным, и даже не самым захватывающим приключением. К слову, это не первый конец света, который мне довелось на своем веку пережить.

(Называть это медленное, всем давно уже опостылевшее увядание цивилизации «концом  света» — значит сообщать ему излишний и явно незаслуженный пафос. Но, с другой стороны, как-то же надо обозначить этот неблагозвучный финал драмы в несколько тысяч действий! И здесь есть свой резон. Конец света приходит, едва только некому будет назвать свет светом.)

Женщина вскрикнула еще несколько раз, все тише и тише. С отвратительной натуралистичностью захрипела... потом затихла.

Ну, и какое мне до нее дело? Я ведь даже лица ее  не видел.

В коридоре снова затопали, загремели дверями пустых купе. Я медленно протянул руку и отомкнул  барашек замка.

Дверь  сдвинулась,  клубящийся мрак сконцентрировался в аморфную фигуру в просторном черном плаще с  глубоко надвинутым капюшоном. Лица было  не различить, но глаза под капюшоном светились, словно пыльные красные лампочки со старомодной новогодней гирлянды. Пахнуло тяжелой могильной сыростью, протухшими отбросами, а еще, отчетливо и мерзко, серой. Все, как и полагается.

...Если верить рассеянной в обществе информации, они называли себя «Драконы Иисуса» и были чем-то вроде экстремистской группировки криминально-религиозного толка. То ли секта, то ли боевое крыло православной конфессии. В одном из апокрифов о рождении Спасителя, приписываемом Матфею, на пути в Египет святому семейству с младенцем Иисусом на руках повстречалась стая драконов, имея недвусмысленно выраженное намерение странниками закусить. Пока все вопили от ужаса и готовились к лютой смерти, младенец сошел с  рук матери и встал перед жуткими тварями, которые с  охотой ему поклонились и удалились восвояси... Никто не знал, когда  они появились,  но активно себя обозначили года с два тому назад, когда силовые структуры, и прежде не шибко усердствовавшие в исполнении предписанных им социальных функций, отчасти рухнули  окончательно, а отчасти переключились на охрану самих себя, совершенно удалившись от прочих правоохранительных дел. Поэтому никто Драконами всерьез не занимался, деяний их не воспевал, если не считать пары-тройки экзальтированных материалов в криминальной хронике — и то до того момента, пока сколько-нибудь вменяемое информационное пространство — масс-медиа, Интернет и иже с ними, — Не схлопнулось окончательно, сменившись обширной, истерично фонтанирующей и окутанной оккультными миазмами трясиной, называть которую «информацией» было бы не по чину. Во всеобщем хаосе они выглядели одной из немногих сколько-нибудь организованных субстанций, хотя определенно работали на усугубление означенного хаоса. На фоне возникших угроз глобального масштаба их воспринимали как неприятную мелочь, которая досаждала, но не могла возбудить тревоги  свыше той, что  уже была возбуждена. Возможно, самим Драконам  это  казалось обидным, понижало самооценку и побуждало к более энергичным и жестоким акциям. Во все времена у террористов была хоть какая-то трибуна для публичного изложения своих доктрин. Сейчас же, когда все трибуны были сожжены, говорить можно было что угодно и  где угодно — никто и никого уже не слышал. Наверняка у Драконов тоже была какая-то идеология... но кому она была интересна, кроме них самих?! Наверняка у них были ритуалы, места сборищ и некая внутренняя структура... но это никого не заботило. Они возникали из ниоткуда, в своих черных плащах с капюшонами, сеяли страх, убивали всех без разбору и с садистской жестокостью,  а затем растворялись бесследно, оставляя после себя непонятные зловещие знаки. И забываясь, неизбежно и скоро забываясь... Думается, во всеобщем криминальном разгуле часть кровавых побоищ, в отсутствие живых свидетелей злодеяний, приписывалась Драконам  Иисуса голословно. И вот уже с начала года — а сейчас была осень, октябрь! — о них не было слышно ровно ничего, и это также не пробудило ни в ком любопытства. Были, да сплыли — и хер с ними. А вот, оказывается, пока еще не сплыли...

— Здесь никого нет, — сказал я шепотом.

— Здесь никого нет, — с готовностью повторила фигура, слегка поворотивши голову.

Голос был тускловатый, но вполне живой, даже бодренький, что с инфернальным антуражем сочеталось довольно слабо. Глаза-лампочки — что там употреблялось для сего  бесхитростного эффекта?  флюоресцирующие линзы? капли какой-то нехорошей  химии? — обежали купе, ни на миг не задержавшись на мне... зато зацепились за сумку. О сумке я и забыл. Ну да не страшно.

— Сумки тоже нет, — подсказал я.

— Сумки тоже нет, — эхом откликнулась фигура.

— Какой еще сумки? — спросили из коридора.

— Никакой сумки, — ответила фигура индифферентно, подалась назад, с лязгом задвинула дверь и, судя по возне, тотчас же вломилась в соседнее купе.

Я дождался, пока шум утихнет окончательно, а голоса переместятся за окно. Драконы,  числом семеро, неспешно и плавно обогнули распростертого на асфальте машиниста и пустились напрямик в чистое поле. Будто привидения в лунном свете. Полы плащей развевались. Подчиняясь неким ритуалам, великомерзкая семерка вдруг разошлась широким веером, чтобы вновь сойтись где-то на полпути к пакгаузам. И тотчас же сверху, как гигантская хищная птица, аккурат в точку схождения стремительно и бесшумно  пал угольно-черный  вертолет. Драконы сноровисто погрузились внутрь и так же бесшумно взмыли в темные небеса. Мистика мистикой, а своих крыльев они так и не отрастили. Зато с технической базой дела у них обстояли недурно.

Зрелище было зловещее и вполне апокалиптическое. Иоанн Богослов остался бы доволен.

Вскинув сумку на плечо, я вышел в коридор. Мне предстоял долгий и скучный путь в темноте и под дождем. О комфорте можно было смело позабыть.

Я имел опыт долгих пеших переходов — еще с тех времен, когда даже конь почитался за роскошь и символ прогресса.

Не в новинку были мне и ночевки под открытым небом.

В оползающем окопе, с лужей из воды пополам с кровью под ногами, с пролетающими над головой шальными снарядами и вопящими от ужаса сопляками-новобранцами, кого во все времена иначе как «пушечным мясом» не называли.

Под снежной лавиной, в ожидании спасателей, которые, суки, так и не появились — в расчете, наверное, на то, что годков через пару само все оттает, и потому пришлось откапываться самостоятельно, а затем в одиночестве спускаться по залитому неживым лунным светом горному склону, согреваясь только собственной злостью.

Или в сердце суданского хабуба: песок снизу, песок сверху, песок вместо воздуха, и внутри тебя тоже песок... весь мир превращается в песчаную взвесь, из тканей твоего тела стремительно улетучивается влага, и ты против собственной воли становишься кустарно изготовленной мумией, которая из последних сил цепляется за остатки сознания, чтобы раньше предназначенного не отправиться на поля заката, в царство Озириса; и снова все пришлось делать самому, потому что к Озирису я не хотел, да и сны в мумифицированном состоянии приходили сугубо утилитарного свойства, все больше про хрустально чистую ледяную воду, отчего-то в гигантском мельхиоровом бокале с чеканкой на мифологические темы по внешней стороне... много позже я по накурке поделился этими видениями с  приятелем из местечка Пафкипси, что неподалеку от Нью-Йорка, и мы славно повеселились на эту тему, после чего он стал торговать у меня сей образ, в рассуждении написать рассказ, и выторговал за флакон гнусного пойла, весьма  метко называемого «Конь блед» или как-то в этом роде, уж не знаю только, написал ли...[46] Иными словами, сны эти меня раздражали, и я, сражаясь с неодолимым желанием отрезать самому себе башку и тем самым прекратить мучения, благо кинжал имелся, отличной дамасской ковки, выпутался из войлочного покрывала, в котором тщился спастись от всепроникающего песка, прокопался до самого верху наметенного надо мной бархана — на это занятие ушла без малого вечность и остатки сил, — и восстал не из пепла,  конечно, как некая птица-феникс, а из праха уж точно, на манер, более подобающий как раз мумиям из дешевых голливудских ужастиков, чем совершенно деморализовал весь личный состав чинно шествовавшего мимоходом торгового берберского каравана, несколько дней кашлял песком, плевался песком, и песком же пускал ветры, да еще пришлось доказывать караванщикам, что, во-первых, я таки не мумия, которой взбрела фантазия восстать из тысячелетней гробницы, а  это оказалось непросто: в обоснование подозрений мне было предъявлено под самый нос зеркало в бронзовой оправе, и я  убедился, что безволосый череп в съежившейся коже землистого цвета трудно заподозрить в принадлежности живому человеку,  а во-вторых, что я не шайтан, вздумавший совратить караван с верного пути и  погубить среди пустыни, и это оказалось намного сложнее, потому что с меня пытались взять клятвы, лгать под которыми было непозволительно даже мне.

Погруженный в свои мысли,  я натолкнулся в темноте на неожиданное препятствие: это оказалась нога, торчавшая поперек прохода. Нога была голая и женская. Не хотелось мне думать и даже вспоминать о случайной попутчице, а все же пришлось. Возможно, это был какой-то знак. В силу накопленной за долгие годы личной статистики я научился верить некоторым приметам и реагировать на знаки судьбы.

Сквернословя сквозь зубы, я заглянул в купе.

Женщина лежала лицом вниз — в точности, как и машинист. Создавалось впечатление, что Драконы отчего-то избегали видеть глаза, а то и лица своих жертв. По-видимому, они не надругались над ней традиционным способом, а весьма деловито расправились, исполнив одним им ведомый ритуал. Который, как я обнаружил, приглядевшись, включал вырезание асимметричной четырехлучевой звезды на спине.. А завершался вскрытием гортани. Полумрак превращал место злодеяния в старинную черно-белую гравюру. Кровь собралась на полу аккуратной лужей, вязкой и лоснящейся, словно разлившаяся нефть. Сумки были выпотрошены — уж не знаю, искали они там что-то специально или просто развлекались.

Мое внимание привлек квадратик белой бумаги, прилипший к  забрызганной стене. Я потянул его за уголок двумя пальцами — это оказалось фото по размеру дамского портмоне. Довольно безыскусное: молодая женщина — коротко стриженные темные волосы... правильные, но незапоминающиеся черты лица... глубоко посаженные светло-серые глаза с тенями, должно быть, от хронического недосыпа... и ребенок, в том возрасте, когда трудно еще определить, мальчик или девочка.

Это к нему она ехала в Силурск. К своему  ребенку. Чтобы догадаться, не было нужды ни в каком даре предвидения.

Что ж, не всем суждено ко сроку оказаться там, где хотелось бы встретить конец света.

Я аккуратно положил фото на полку рядом с женщиной. Как будто это могло иметь какое-то значение... Прижимаясь к противоположной стене, обогнул коченеющую ногу. Добрался до тамбура: ступал осторожно, как если бы боялся кого-то разбудить. Впрочем, мертвые как никто заслуживают покоя. По высоким ступенькам спустился на асфальт.

Это был какой-то пригородный полустанок, и оставалось только гадать, до какого города мы не доехали.

Так или иначе, поезд дальше не идет.

Я огляделся.

Одесную расстилалось дикое поле, ошуюю в просвете вагонов можно было различить  некий населенный пункт, производивший впечатление покинутого. Вполне возможно, там я нашел бы хоть какой-то ночлег, с отдаленным подобием комфорта. Или новую порцию неприятностей на свою голову. В такое смутное время ни за что нельзя было поручиться.

И вот я стоял на полустанке, теребя ремень перекинутой через плечо сумки, и никак не мог решиться сделать первый шаг прочь от мертвого поезда. Чем дольше я торчал здесь истуканом, тем меньше мне нравилась мысль о пешем походе в Силурск.  Поезд в сложившейся ситуации был наиболее выигрышным вариантом.

Иногда мой эгоцентризм шел на пользу случайно оказавшимся поблизости людям.

Вот и сейчас, снедаемый леностью и пагубным пристрастием к перемещению в пространстве без затрат физических усилий, я принял решение пересобрать цепь событий.

Но, черт возьми, как давно я этого не делал!

5

Когда-то это было совсем просто. Но с каждым разом становилось все сложнее.

Не то иссякала какая-то  моя внутренняя энергия, позволявшая столь свободно обходиться с пространством и временем, не то годы все же отбирали свое, и я, сам уж того не помня, упускал какие-то мелкие детали... но вернее всего, цепь событий  сделалась чересчур длинной, чтобы собрать ее наново было под силу даже мне. На мою удачу, измениться  должны были события  на локальном участке  пространства, с довольно-таки ограниченным числом активно в них задействованных объектов. В лавинообразном процессе упадка человеческой цивилизации существовало не так много плюсов, но вот это был один из них. Мир становился все более статичным. Как смертельно больной организм, у которого отмирают ткани.

Я возвращаюсь в вагон.

Огибаю торчащую поперек прохода конечность.

Заглядываю в купе. После манипуляций с фотографией покидаю его.

Ужасно хочется пить. Океан ледяной влаги в мельхиоровой емкости. Нет, это, кажется, из другой цепи событий...

Иду к себе в купе, разбираю сумку. Рука сама тянется к минералке — но этого жеста не было в возвращающейся из небытия реальности, не будет и в новой.

Драконы  вламываются  к безымянной моей соседке, чтобы свершить свои гнусные ритуалы в обратной последовательности. Залечить рану на горле и удалить надрезы со спины... Ах да, один из них должен перекинуться со мной парой фраз. Он и перекидывается.

Но этот фрагмент цепи я без большого сожаления выбрасываю в серое ничто.

Тут есть некоторая тонкость.  Можно сгоряча выбросить что-нибудь важное, за чем потом потянутся и другие звенья цепи, избавляться от которых хотелось бы менее всего. Причинно-следственные связи никто еще не отменял, хотя попытки пересмотреть их в самом бредовом ключе не прекращались со времен, пожалуй, Аристотеля. Сравниться по сложности с изъятием звеньев может лишь вставка звеньев, не существовавших изначально, изготавливать которые приходится обычно в меру своей фантазии, исходя из собственного видения всей цепи событий от начала и до конца, и всегда в безобразной спешке.

Сейчас должен раздаться женский крик.

Нет, кричать она тоже не станет — не с чего ей кричать.

Дальше я достраиваю цепь уж как умею. В дело идут мои домыслы, фантазии и ощущения, самый минимум логики и много-много интуиции.

Позвольте  поздравить  всех заинтересованных лиц с учреждением новой реальности.

Что же происходит с реальностью прежней, которая, думается, никуда не делась, а продолжает себе развиваться где-то за пределами восприятия, можно только гадать. А можно предать сей факт забвению, как я обычно и поступаю в подобных случаях, чтобы не обременять без нужды воображение.

Этой ночью в мой вагон никто не поднимется.

Потому что поезд не остановится.

Кстати, отчего он остановился?

Подобрать пассажиров с полустанка? Глупости.

Машинисту захотелось по нужде? Если даже он в кабине был один... минут десять-пятнадцать тепловоз прекрасно обойдется без присмотра.

Тогда вот что: никаких бревен поперек рельс, никаких бульдозеров со вскинутыми ножами, никаких голых девиц со стоп-сигналами в руках.

Итак... живой и здоровый машинист спокойно справляет малую нужду в приоткрытую дверь кабины, женщина тревожно и чутко дремлет в своем купе, поезд на полном ходу пролетает роковой полустанок и благополучно уносится в ночь. А позади него, как и полагается, догорает Жижгород.

Надеюсь, я ничего не упустил.

6

Я чувствовал себя совершенно разбитым.

Если чего-то и хотелось, так это высосать разом всю минералку из горла винтом, рухнуть навзничь и просто лежать распластавшись, бессильно и бездумно, как выброшенная на берег камбала.

Но ощущение того, что я упускаю нечто важное, упорно не проходило.

Метнув в пространство безадресную порцию проклятий и осушив-таки бутылку до половины, я все же нашел в себе силы выйти из купе и двинуться в направлении локомотива. По пути без большого рвения постучался к соседке.  Она сразу открыла  — целая-невредимая и весьма недовольная тем, что ее потревожили. Смотрела на меня снизу вверх с нижней полки мутными со сна глазами и ждала, какими словами я стану объяснять свою докучливость.

— Вот что, — сказал я, стараясь быть как можно более убедительным. — Вам может угрожать опасность.

Она усмехнулась краешком рта и продолжала молчать. Ничего нового я ей не сообщил. В конце концов, никто давно уже не ощущал себя в безопасности.

— Это серьезно. — Я поразмыслил и решил, что таить козыри в подобной ситуации было бы скудоумно. — Если вы будете неосторожны,  то никогда не увидите своего ребенка.

Ее лицо дрогнуло. Я подождал, последует ли вопрос, откуда мне известно о ребенке, однако она продолжала молчать, провалившись куда-то глубоко в свои мысли.

— Что  бы ни случилось, — пустился я  развивать успех, — не открывайте дверь никому... кроме меня. Могут найтись желающие сделать вам больно.

— Вы кто? — наконец спросила она.

— Первородное зло, — ответил я с иронией.

Рифма получилась довольно свободная, но, во всяком случае, не в пример благозвучнее обычно употребляемых для ответа на этот сакраментальный вопрос похабных зарифмовок.

И вряд ли она способна была предположить, что я не лгу.

— Так не откроете?

— Хорошо, — сказала  она. Голос был надтреснутый, как случается, если долго ни с кем не приходилось разговаривать. — Не открою. Никому, кроме вас... А почему я должна вам доверять?

— Потому что потому, — сказал я и задвинул дверь перед самым ее носом.

И сразу понял, что именно меня так насторожило.

Обыкновенный для путешествия в пассажирском вагоне акустический фон изменил свою структуру. Поезд сбавлял ход.

Теперь мне определенно следовало успеть добраться до машиниста прежде, чем с ним стрясется  что-нибудь скверное... Ну, что, например? Допустим, его снова убьют. Или шальной метеорит прострелит кабину. Или, без самобытных затей, внезапная коронарная смерть.

С радующей душу целеустремленностью я пронизал все вагоны, числом четыре, как и ожидалось — практически пустые. Впрочем, в одном купе кипел и пенился полновесный железнодорожный кутеж: квартет  немолодых мужчин, кто в спортивном костюме, а кто в полосатой санаторной пижаме по моде середины прошлого века — глушили водку, запивая ненаглядную пивом, закусывали свежими огурцами-помидорами и азартно, со знанием предмета, с подобающими шуточками, рубились в преферанс. Из наполовину открытой двери валили клубы табачного дыма, подсвеченные вялыми ночниками. На меня игроки не обратили ни малейшего внимания. Интересно, что с ними сталось в предыдущей, навсегда уже стершейся реальности? И присутствовали ли они в ней вообще?!

А вот попасть внутрь локомотива  оказалось куда труднее. То есть  решительно невозможно для обычного пассажира, которому вдруг приспичило пообщаться с машинистом. Дверь тамбура была наглухо задраена, перехода за нею не было, по ту сторону мутного окошка моталась стеклянная морда пустой резервной кабины.

...Когда-то, лет примерно семьсот-восемьсот тому назад, я оказался примерно в такой же идиотской ситуации. Но  тогда это был обычный каземат, каменный мешок в дальней крепостной башне замка Домфрон, и намертво замурованная дверь перед носом. Помещен туда я был, разумеется,  не силой, а злым умыслом недоброжелателей. Что послужило тому причиной... или кто... сейчас уж и не упомнить. Не то  сеньор огорчен был  выказанными мне знаками внимания со стороны некой знатной дамы, не то ухвачен мною был за нечистую руку тогдашний казначей... в общем, был я расслаблен, благодушен и самонадеян. Чем и воспользовались во благовременьи пускай и немногочисленные, но вполне поднаторелые в злых кознях недруги. «Не соблаговолите ли освидетельствовать заодно и сие помещение, сударь?» — «Почту за честь, сударь!» — «В таком случае пожалуйте сюда, сударь...» — «Буду счастлив  уступить вам дорогу, сударь». — «Вы чрезвычайно меня обяжете, если пройдете первым, сударь». — «Как вам будет угодно, сударь... Но что вы делаете, сударь?!» — «Всего лишь имею несказанное удовольствие запереть за вами дверь с тем, чтобы поручить судьбу вашу Всевышнему, сударь». — «Позвольте объявить вам, сударь, что вы мерзавец и  сукин сын!» — «С радостью готов дать вам удовлетворение, сударь... но в том лишь случае, коли вы найдете способ извлечь свою персону из  этой уютной кельи прежде, чем Господь призовет к себе вашу многогрешную душу». — «Смею вас заверить, что не премину воспользоваться  своим правом, сударь!» — «Всегда к вашим услугам, сударь...»

В моем  распоряжении  наличествовали: легкие латы и плащ, от лютого холода никаким образом не защищавший, фехтовальный меч, который с негодованием сломался при первой же попытке употребить его в качестве ломика, да  мои слабо эффективные против средневековой архитектуры человеческие конечности. Ну, и еще Веление. Которое властно и неодолимо диктует мне все без изъятий линии поведения и степени свободы. Которому я обязан слепо и бездумно подчиняться, потому что таков был древний Уговор. И которое, словно бы в издевку, всегда бывает изречено так,  чтобы причинить мне максимум неудобств. Посему ни выломать, ни вскрыть эту проклятую дверь при помощи сверхъестественных сил или тайных умений я не мог — за неимением таковых. Разобрать кладку голыми руками? Смешно... в добрые старые времена каменщики знали свое дело. Нельзя сказать, чтобы в тот счастливый момент, когда Веление возрождало меня к новой жизни, мое сознание представляло собой младенческую tabula rasa[47] — я имел некоторое  изначальное представление о своих возможностях, и в  особенности об их пределах. Об остальном я мог только догадываться, тогда как означенное «остальное» по большей части и было тем, что с человеческой точки зрения выглядело как проявление истинного всемогущества. Исследовать себя в поисках запредельных способностей — весьма увлекательное занятие, для коего, на беду, редко отводилось достаточно свободного времени.  Создатель Всех Миров всегда славился неповторимым чувством юмора, и что-что, а скучать мне он никогда бы не позволил... К исходу примерно восьмого дня, когда физические силы меня практически оставили, чувство голода притупилось окончательно, зато жажда сделалась  невыносимой, я внезапно обнаружил, что мне ни сейчас, ни впредь нет нужды ломать, вскрывать и вообще тратить время и силы на встающие по пути препятствия. Ибо я, оказывается, наделен  способностью без каких-либо усилий пронизывать их насквозь. Проницание или, если по-псевдонаучному, субмолекулярная, мать ее, дезинтеграция... Мое появление на винтовой лестнице башни  несколько ошеломило обходивший закоулки Домфрона дозор, но больших вопросов не вызвало: призраки в ту пору считались явлением хотя и малоприятным, а все же обыденным, даже прозаическим... К тому же сей призрак пребывал отнюдь не в лучшем расположении духа и был исполнен жажды мщения. «Как вы сюда попали, сударь?!» — «Это не столь важно, сударь. Куда важнее ваше слово дать мне удовлетворение, за которым я, собственно, и явился в ваши покои». — «Разумеется, я к вашим услугам, сударь, но... будь я проклят! Как вам это удалось... минуя засовы, минуя стражу?!» — «Вы непременно будете прокляты, сударь, за то могу я поручиться. Защищайтесь же!..»

Да, были времена... Приятно вспомнить!

Я задержал дыхание, сосредоточился...

...всегда немного странно сознавать себя, только что цельную и весомую личность, вдруг полусотней октиллионов независимых частиц, которые с  задором  вторгаются в межатомные интервалы стекол, стен и перегородок, стремительно несутся сквозь пыльную тьму...  воспринимать привычную картину мира в ином измерении, видеть эту распахнувшуюся во все края новую вселенную мириадами несуществующих глаз и ощущать несуществующей кожей... уворачиваться от ослепительных потоков убийственных электронов... маневрировать в царственном  величии кристаллических решеток...  наспех  насладиться ощущением небывалой свободы и легкости... и точно так же вдруг, непонятным для самого себя образом, вернуться к прежнему облику, ничего, как представляется, не растеряв во время этого удивительного полета, не прихватив ничего лишнего, слегка задохнувшись — не столько от мгновенности перехода из одного состояния в другое, сколько от избытка впечатлений...

...уже своими ногами сделал несколько шагов в тесном коридорчике между какими-то угрожающего вида агрегатами и постучал в дверь, что веда в кабину машиниста. Надлежало быть готовым к любой реакции, от пожарного ломика в лоб до выстрела из помпового ружья в область солнечного сплетения.

Но то, что последовало на сей раз, все же застало меня врасплох-

— Заходи, скорее, —  гулко прозвучал изнутри недовольный голос. — И дверь притвори за собой плотнее, сквозняки тут...

В полном недоумении я прошел внутрь. Машинист даже не обернулся, продолжал сидеть в одном из двух кресел, в том, что справа, спиной к двери, высоко сдвинув форменную фуражку на затылок.

Вот так же точно вошли и те, в капюшонах, с ходу проломили затылок... сквозь фуражку... и вышвырнули недобитого умирать на перрон.

Что ж, смотреть на живого машиниста всегда приятнее, нежели на мертвого.

Я выждал с полминуты и деликатно откашлялся.

— Ни хрена не понимаю, — тотчас же откликнулся он.

— Что-то не так? — осведомился я.

— Хреново без помощника, — пояснил машинист. — Мерещится всякое. Мне по штату помощник положен. Не потому, что один не справлюсь — хрен ли тут не справиться: ручка туда, ручка сюда... Тем более встречняк сейчас не грозит, битую ночь едем, а хоть бы дрезина пропащая навстречу промахнула. Одни цистерны на запасных, и те, надо думать, пустые, как прошлогодний хрен на грядке. Помощник для того и нужен, чтобы в бок толкнуть, когда хрень всякая в голову полезет, когда начнешь перед собой видеть то, чего нет и быть не может, а в две головы одна  дурь не поместится, в четыре глаза одна хрень не полезет.

— Черти, что ли? — осторожно предположил я.

— Сказал тоже — черти! То  я чертей не видал! Тоже мне хреновина! — В его голосе прозвучала нотка обиды. — На юбилей депо, при Аксененке еще, директор тогдашний, сука, денег пожлобил, надыбал где-то дешевый кир, палево конкретное. Все, кто пил, полегли, как фашист под Сталинградом, троих не откачали... Мне по молодости хоть бы хны — на промывание и под капельницу,  а вот черт по ночам в палату реально приходил.

— Зачем?

— Поссать зазывал за компанию.

— И как, зазвал?

— Я что, дурак — впотьмах с чертом по сортирам гулять?! Я под себя... Черт очень сильно огорчался, а дежурная сестра и того сильнее. Она сама была как сто чертей сразу.

— Такая страшная?

— Нет, злая. И ноги разные. Обе левые. Хрен поймешь почему. Как сейчас помню: Арина ее звали... или Алина. Как-то на «А»... — Рука машиниста нырнула под фуражку и совершила там несколько энергичных движений. — Точняк, вспомнил: Роза Амбарцумовна.

То обстоятельство, что я обращался исключительно к его затылку, лишь добавляло безумия нашему диалогу.

— Так что привиделось-то? — попытался я остановить этот поток сознания.

— Вертолет, — с явной неохотой сообщил машинист.

— Вертолет? — из вежливости переспросил я.

— Ну да, вертолет. Черный, как хрен знает что. Мотался туда-сюда, вроде даже и на пути садился. Я тормозить было начал... а он, сука, вдруг испарился к хренам собачьим.

— Бывает, — посочувствовал я.

— Сейчас какого только хрена не бывает, — проворчал он.

Овощи семейства крестоцветных срывались с его языка с дивным постоянством.

— Но сейчас-то мы едем? — спросил я.

— Хрен ли не едем-то...

— До Силурска доберемся?

— А хрен его знает... — Машинист наконец сообразил, что я не тот человек, которому здесь место. Спина под кителем напряглась, и даже фуражка словно бы сама собой сдвинулась с затылка в направлении лба. Он обернулся — немолодой  уже, весь какой-то изможденный, небритый, с красными слезящимися глазами и сизым в прожилках насморочным носом. Я. сразу же мысленно окрестил его «Хрен Иванович», и это имя как нельзя ему сходствовало. — А тебе чего здесь нужно, мил человек?

— Так ведь тормозить начали, — сказал я со всевозможной убедительностью. — В чистом поле. Кому  охота оказаться среди ночи — и в чистом поле? Я и забеспокоился.

— А ты не беспокойся, — сказал Хрен Иванович враждебно. — Я  поезда четвертый  десяток туда-сюда гоняю. И до Силурска тебя довезу, и еще обратно поспею вернуться.

— Дела какие-то в Силурске? — спросил  я,  рассчитывая снова втянуть его в беседу.

— Дела, — подтвердил он. — Не твоего только ума.

— Да ладно, — сказал я. — Я просто подумал...

— А ты не думай, — посоветовал он. — Хрен ли тут думать. — И  наконец задал естественный в данной ситуации вопрос: — Ты вообще как тут оказался?

— Мимо шел, — ответил  я, рассчитывая  дестабилизировать его небогатый интеллектуальный аппарат когнитивным диссонансом. — Гляжу, открыто.

Хрен Иванович развернул кресло, потянулся и ухватил меня за рукав куртки.  «Полегче»,  — запротестовал было я, но он лишь помял ткань желтыми  пальцами  и отпустил.

— Настоящий, — сказал он с тихим удовлетворением. — Я с вечера беседы веду, как в песне поется: «тихо сам с собою»... Вот и подумал, что...  это... еще один  вертолет.

— Вертолет?!

— Ну, он же мне привиделся, вертолет на путях, ведь  так? — спросил Хрен Иванович испытующе.

— Н-ну да... конечно, привиделся. В самом деле, отку да ему было тут взяться!

— Вот и я о чем. Но ты же откуда-то взялся, хотя и не  должен?

— Не откуда-то, — сказал я веско, — а из-за двери. Про шел по коридору, открыл дверь. Тут вы меня и увидели.

— А чего дальше не проследовал? — ухмыльнулся он, хотя по лицу очевидны  были все тяготы протекавших  в его мозгу мыслительных процессов.

— Так некуда дальше, — пустился я развивать успех. —  Дальше кабина случилась.

— Что  такое кабина для настоящего козырного парня! — подхватил он, чтобы выиграть время на умозаклю чения. — Не помеха, а так, хрен собачий.

— Помеха не помеха, а впереди одни рельсы да шпалы.

— Вот ты бы впереди  состава и  чесал —  по шпалам.  Как путеводная звезда.

— Я, наверное, пойду? — спросил я, чувствуя себя пол ным идиотом.

— Ну, иди, коли не хочешь послужить обществу, — позволил он, вдруг исполнившись иронии. — Хрен ли тогда  тебе тут делать.

...Вертолет, конечно,  был —  в  прежней  реальности, недостижимой уже, как параллельная прямая в классической геометрии. Именно так они и остановили состав: шмякнули винтокрылую дуру поперек путей. Но в этой реальности все у злодеев пошло наперекосяк: в авиационном топливе оказалось слишком много чужеродного дерьма, по каковой  причине имела место аварийная посадка в полутора верстах от полустанка, и к поезду до Силурска они, понятное дело, не успели.

Ненавижу вертолеты. Почему — не помню, но жутко ненавижу...

Я решил более не раздражать и без того озлобившегося на весь распадающийся мир Хрена Ивановича и оставил его в кабине одного. Без напарника, без сна и отдыха, без сколько-нибудь реальных шансов на отбытие из Силурска. Вышел в служебный коридор и тщательно затворил за собою дверь. Его  пристальный  взгляд, казалось, настигал меня и за металлическими перегородками.

Несколько шагов в пыльной темноте... проницание...

В головном вагоне, с флотской уверенностью ступая по дергающемуся  полу — поезд набрал прежнюю скорость и даже слегка припустил, чтобы уложиться в никому не нужный график  движения, — я вдруг подумал, что спорол глупость. Следовало прихватить сумку, приземлиться прямо здесь, в ближайшем свободном купе, а не мотаться по составу туда-сюда, будто пьяный дембель в поисках приключений...

Я миновал игроков  — один безмятежно дрых лицом в стенку, а остальные как  раз в этот момент сдвигали чайные, в реликтовых подстаканниках, стаканы, в которых плескалась хрустальная,  как  слеза девственницы, спиртосодержащая жидкость.

Следующие два вагона, как и прежде, безлюдны...

Первым, что я услышал в тамбуре своего вагона, был задушенный женский крик.

«Да что за напасть такая, — подумал я опустошенно. — Как они могли снова здесь оказаться? Ведь я же их вычеркнул!»

7

Пришлось на самый краткий миг позволить себе всевидение — этим своим умением я тоже давненько не баловался, и за ненадобностью даже призабыл, что оно у меня есть. Видеть все и сразу — не самое легкое испытание даже  для исключительно могучего интеллекта, а я себя никогда таковым не полагал. Но сейчас не было в моем распоряжении более подходящего инструмента.

Картина мира явилась мне  во всей своей полноте и неприглядности. Прошли те времена, когда в ней прихотливо сочетались трагическое и смешное, уродливое и прекрасное — сейчас  оставалось  по большей части унылое и безрадостное. Бурая африканская мертвечина — захлебнувшиеся в прибрежной грязи бегемоты, побитые апоплексическими ударами жирафы, утратившие интерес к жизни и к совершенно доступным антилопам львиные прайды, погрузившиеся в вечный сон вокруг своих безмятежных костров  любимые мои бушмены. Грязнобелое антарктическое безмолвие с навсегда уснувшими полярниками на своих никому на хрен не нужных станциях, в окружении пингвиньих  тушек. Скучная серость мегаполисов, издыхающих, подобно  древним драконам, возле накопленных не впрок сокровищ. И пожары, пожа ры, пожары...

Меня же интересовал  самый  крохотный  фрагментик мозаики — тот, что относился непосредственно к моему  вагону.

И выглядел он не менее удручающим, нежели мозаика  целиком.

Это были все те же Драконы, и все тем же числом семеро. Как они очутились там, куда я их не пустил в новой реальности, одному Создателю Всех Миров было известно. Что ж, зато я доподлинно знал, где и кто из них прямо сейчас находится.

Вот только не было у меня ни желания, ни сил сызно ва перебирать цепь событий.

...Сквозь первого Дракона я  просто прошел, как сквозь бумажную перегородку-сёдзи  — такие бывают в японских домиках, устроенных по старинным канонам. Но без  сухого треска рвущейся бумаги, а с тем звуком, что возникает, когда  грубый  кирзовый сапог со всей дури ступает в жирную грязь...  Стряхнувши с себя  липкое черное рванье, я встретился лицом к лицу со вторым и, похоже, застиг его врасплох. Он  даже не пошевелился — отвык, наверное, чтобы кому-то вдруг приходила в голову идея оказывать деятельное и, что  особенно удивило, эффективное сопротивление. И, не доставив мне лишних хлопот, тем самым заслужил подобающее вознаграждение — легкую и быструю смерть. Он еще не успел до конца умереть, а тотчас же из-за его спины бесшумно возник третий. Этот с толком использовал несколько мгновений, что я затратил на его дружков, и готов был напасть. Уж лучше  бы изготовился  обороняться! Мне  доводилось сражаться в узких щелях между скал задолго до его рождения — да что там! задолго до возникновения всей этой стаи, что впоследствии научилась говорить на одном языке, провозгласила себя «нацией» и увенчала свою эволюцию появлением на свет Драконов Иисуса... В редкие минуты тщеславия я прикидывал, что-де приведись мне оказаться в числе трехсот спартанцев царя Леонида, и историю греко-персидской войны пришлось бы сильно подкорректировать...  но в то славное время мне выпало заниматься не столь приятными вещами в местах с куда более суровым  климатом... Пока он принимал нелепую боевую стойку, цепляясь негодным для доброй потасовки нарядом за крючки и выступы вагонного коридора, средним пальцем я проломил ему череп в том месте,  где сходятся глазницы и переносица, и  двинулся дальше. Дверь в купе моей соседки была распахнута, сама она  лежала на животе и сдавленно мычала, а в ногах у нее восседал четвертый дракон, запустив пятерню в густые волосы и заламывая голову до самых лопаток... Никогда не понимал и не любил длинные распущенные волосы у женщин, а уж при виде такой роскоши у мужиков меня просто трясло (исключение составляли не более десятка хард-роковых музыкантов, чей талант намного превышал длину их волос). Долго не мог понять причину этой клинической ненависти к моде, что сошла было на нет с прогрессом цивилизации, а затем, спасибо «детям цветов», распространилась вновь — вместе с наркотиками, необязательным сексом (то есть безо всяких обязательств перед партнером и обязанностей по отношению к плодам подобного союза) и прочими прелестями квазинатурального полуживотного существования. Потом понял: эти неприбранные космы словно бы нарочно существовали для удобства насильников, самый чахлый и убогий из которых, погрузив в них свои кривые персты, легко мог склонить к повиновению самую статную красавицу. К тому же, воля ваша, ничего привлекательного в нестриженой шерсти я не находил — ни у женщин, ни у овец, — и не называл ее иначе, как «космы», «лохмы», а после углубленного ознакомления с русским языком еще и «куделя», и сходился близко только с женщинами, для которых  понятие «прическа» было не пустым звуком... К слову, не меньше «косм» я ненавидел еще и так называемые «косы»; к «девичьей красе» отношение они имели крайне опосредованное, а вот как орудие наказания во время оно использовались весьма эффективно —  оттаскать за косы всегда было излюбленным занятием родителей, исчерпавших лимит воспитательной толерантности... хороши они были и как средство для ритуального самоубийства, которое всегда под рукой, в особенности когда под угрозой оказывалась так называемая «девичья честь»... В свободной руке у истязателя было что-то вроде небольшого, но, судя по всему, чрезвычайно острого кинжала, который он намеревался употребить для вырезания на обнаженной спине жертвы своих блядских рун. Эту руку я ему сразу же сломал, а самого вышвырнул в коридор, заодно снеся с котурнов набегающего пятого. Когда два материальных объекта со значительной скоростью — а она  была безусловно значительная, близко к сверхзвуковой!  — входят в соприкосновение, шанс уцелеть есть лишь у того, что создан из более твердого вещества. Стена вагона была сделана из металла, обшита деревом и декоративным пластиком. Ну а человеческое тело, даже самое тренированное, все едино на две трети состоит из воды. Поэтому у стены лишь лопнула обшивка, зато оба Дракона разлетелись красивыми брызгами,  а вагон качнуло на ходу... Создатель, как давно я не развлекался! Внутри меня бушевали тропические двадцатибалльные ураганы, на замершие в безысходном ужасе берега воспоминаний накатывали несусветные  цунами страстей, а посреди этого кошмара сурово и мощно извергался вулкан ярости. «Я же говорил: никому не открывать!..» Женщина только хныкала и тянула на себя разодранную кофту. По крайней мере, в этой реальности она практически не пострадала. Оставалось еще двое, и оба в данный момент ошивались в моем купе... но для прояснения ситуации мне было достаточно одного. Сейчас я сам себе казался кувшином, до краев наполненным кипящей адской смолой, нервы  звенели, в мышцах метались киловольтные искры. Я не кинулся очертя голову наводить порядок в своих апартаментах, наоборот — успокоил дыхание, на цыпочках просочился в пустое купе по соседству, приник к стене, представил ее прозрачной... она и сделалась прозрачной, открыв мне малоприглядную картину низкого мародерства. Парочка мерзавцев рылась в моей сумке и была настолько поглощена этим занятием, что пропустила мимо ушей шум в коридоре, которым сопровождалось избиение Драконов. Отчего-то сей факт привел меня в еще большую ярость, хотя это и для меня самого находилось, уже за  пределами понимания. Перестав дышать вовсе и сосредоточившись, я вообразил стену не только прозрачной, а еще  и проницаемой... она и стала проницаемой. Когда  обшитая декоративным шпоном поверхность вдруг подернулась рябью, словно водная гладь под дождем, и из нее вдруг протянулись руки с устрашающе скрюченными пальцами, сомкнулись на горле одного из Драконов и утянули его за собой почти наполовину, другой на время впал  в ступор и только беззвучно разевал рот. В отличие от  своего подельника, который вначале орал от ужаса, а затем, когда я вернул стене подобающую плотность, какое-то время сипел горлом и булькал разъятыми примерно в районе малого таза половинками. С полминуты  я наслаждался учиненным безобразием... все, как в былые времена... есть еще порох в пороховницах... пускай непрактично, зато впечатляет...  и прочий тщеславный вздор... а потом по-деловому, решительным шагом отправился  разбираться с последним из незваных гостей, кто уцелел  после моих забав. Если, конечно, ему посчастливилось сохранить еще крупицу рассудка под  черепной коробкой.

Надежды  на это сохранялось, следует признать, не много.

8

Из коридора снова донесся женский крик.

Ну а сейчас-то что не так?!

Положительно эта дама обозначала себя в моем жиз ненном пространстве одними лишь воплями.

Сообщив взору  всевоможную суровость, я приказал: «Сиди смирно!» Дракон быстро-быстро закивал и лишь  посильнее вжался в угол купе.

Ничего  непредвиденного на сей  раз  не  стряслось. Женщина несколько пришла в себя, вернула одежде видимость  приличий и вышла в коридор в рассуждении найти меня и затребовать разъяснений по поводу творящегося неподобства. Вполне разумное, кстати, желание. Вот только застать в коридоре, буквально под ногами, клочья тел в черных лохмотьях, лужи крови и обломки костей она могла ожидать менее всего. Зрелище половины человеческого организма в соседнем с нею купе, которая до сих  пор пыталась проявлять признаки  жизни,  позитивного мироощущения ей не добавило.

Бормоча нечто успокоительное, вроде «Все хорошо... все просто замечательно...  они это  заслужили...  они были очень-очень плохие и вели себя скверно... один из них, кажется  — этот, пытался вас убить... но теперь никто из них никого больше не убьет...», я грудью оттер ее от всех этих кошмаров и вернул на место. «Что происходит?» — спросила она шепотом. «Вы же знаете, — ответил я уклончиво, — сейчас такое время, что постоянно что-то происходит, и, как  правило, самого неприятного свойства».  — «Кто вы такой?!» — «Эту тему мы уже миновали...»  — «Но я...» — «Просто поскучайте здесь какое-то время, а потом я вернусь, и мы все обсудим». Ничего обсуждать мы, разумеется, не станем, но я надеялся этим на какое-то время ее успокоить.

Состав с каким-то истерическим весельем рвался сквозь ночь к одному ему известной цели, вагон ходил ходуном. Я задвинул дверь купе — всю эту сумасшедшую ночь только тем и занимаюсь, что двигаю туда-сюда двери купе! — и отправился к своим баранам. Баран, впрочем, был один, и не так давно искренне полагал себя Драконом. Второго, что беззвучно маялся своей верхней половиной и никак не мог умереть,  никто в расчет  уже не  принимал. Решив, что в материальном мире с  него достаточно, а остальное от щедрот своих добавит Создатель Всех Миров, я походя прекратил его мучения и отослал многогрешную душу вдогонку за теми, что уже были, верно, на полдороге к последнему и самому страшному суду.

Баран, он же Дракон, между тем немного опамятовался и даже предпринял попытку улизнуть. Я вернул его на место, сел напротив — рядом с намертво впаянными в стену ногами. Уж не знаю, какие горящие письмена он читал на моем лице, но давно я не видывал человеческого существа в таком ужасе.

— Я буду спрашивать, а ты — отвечать. Понимаешь?

Он кивнул.

— Отмалчиваться ты не станешь, потому что я этого не допущу. Я не в настроении для монологов. Имя?

Его глаза собрались в кучку, словно этот простой вопрос вдруг натолкнулся  в его мозгу на непреодолимую преграду.

— Селафиил... алтарник Селафиил, — с  громадным трудом произнес он.

Алтарник...  наверное, какой-то низший чин в клерикальной иерархии.  Сколько же ему  лет?  Двадцать с небольшим? Тридцать? Зеленоватое от страха и неправильного образа жизни  лицо без внятных  возрастных признаков, выбивающиеся из-под капюшона бесцветные волосы, жесткие и давно немытые, когда-то сломанный, неправильно отремонтированный и потому сдвинутый набок нос, потрескавшиеся тонкие губы, по-крысиному прикушенные острыми зубами. И над всем этим безобразием — прозрачные, как стеклянные шарики у музейных чучел, глаза, в которых были только злоба и страх. То есть ничего, имеющего отношение к традиционным христи анским добродетелям.

— Так вы — Драконы Иисуса?

Снова кивок, в котором отчетливо прочитывалась не которая спесь.

— Вертолет был?

Поскольку голосовые связки все еще  отказывались подчиняться, алтарник Селафиил продолжал кивать на  манер китайской куклы.

— Что с ним сталось?

Алтарнику понадобилось немалое усилие, чтобы одо леть спазм гортани.

— Сел аварийно. Маслонасос пробило... или какая-то  такая херня...

— Но на поезд вы все же успели. Как?

Взгляд Селафиила суматошно забегал.

— Я не... не могу объяснить.

— А придется это сделать.

— Не знаю... не понимаю...

— Как ты считаешь,  — промолвил я со злобной иронией, — если сломать тебе один палец, это поможет собраться с мыслями? Или, чтобы не  мелочиться и укре пить мотивацию, сразу два?

Алтарник пренебрежительно пожал плечами:

— Да хоть все. Я не чувствую боли.

— Отчего же?

— Никто из нас не чувствует. — Он  напрягся и произнес по складам: — Де-сен-си-би-ли-зация. Обряд такой. Соберет, бывало, нас епископ, прочтет  слова истинной веры — и делаешься сам не свой. Все чувствуешь, кроме  боли. Хоть режь, хоть ешь...

— Неужели совсем не чувствуешь? —  спросил  я. — А так?

Он рассеянно посмотрел на свои сломанные пальцы:

— Фигня. Неудобство, только и всего.

— Боли не чувствуешь, а меня боишься. Ведь боишься?  Или не меня?

Уголок рта приподнялся в слабой усмешке.

Веление не препятствует мне читать мысли. Это совсем несложно — вскрыть чужое сознание, будто пивную банку, выплеснуть в себя все, что хотелось узнать... а потом выкинуть в ближайшую урну, как и  положено обойтись с пустой жестянкой... и здесь же стошнить содержимым.

Ибо нет слов, чтобы выразить, как это противно. Если очень приблизительно: копаться в чужих мыслях — все равно что во внутренностях. Скользко, липко, и мерзко воняет.

Нет, не сейчас.

Тем более что у человеческого существа в его положении не так много страхов.

— Кажется, я знаю. Ты боишься умереть?

Пальцем в небо, а догадка оказалась верна.

После долгой паузы он проронил:

— Нельзя мне умирать... сейчас. Накажут.

— Накажут — за то, что умер без спросу?

Селафиил молча кивнул.

— Как можно наказать мертвого?

— Поднять из могилы, — сказал он, почти не разжи мая губ. — Он умрет — а его снова поднимут.

— А почему тебе нельзя умирать?

— Задачу не выполнил, потому и нельзя.

— Хм... задачу... — Теперь настала моя очередь подбирать разбегающиеся слова. — Это какая же у тебя, мелкой  твари, может быть «задача»?

Алтарник сделал попытку отвернуться, но я легкой  пощечиной воротил себе его внимание.

— Ведь ты не хочешь умереть, правда? Но ты знаешь:  я могу убить тебя в любой момент.

Он проговорил неохотно, опустив веки:

— Поезд. Вагон. Человек с сумкой.

— Этот человек — я?

Кивок с закрытыми глазами.

— Зачем я вам понадобился?

— Не знаю... не нам.

— А кому?

— Я простой алтарник. И всего лишь седьмой Дракон в нашей семерке. Это значит: обо всем узнаю последним и  меньше остальных. Мне не говорили, кому и  зачем.  Просто приказали: ступай и найди.

— А кто здесь первый Дракон?

Он повел глазами в сторону торчащих из стены конеч ностей.

— Допустим, — сказал я. — И если ты рассчитываешь, что я не смогу проверить твои слова, то заблуждаешься.  Что вы искали в сумке?

— Не знаю... что-нибудь.

— Нашли?

Дракон ухмыльнулся:

— Не успели. Только начали.

— Откуда у вас вертолеты и вертолетное топливо?

— Вертолеты не наши — Черных Чопперов. Сами они зовут себя Саранчой Апокалипсиса. Мы просто сотрудничаем. У нас общие цели. Но мы про них ничего не знаем.

Вот только саранчи нам здесь не хватало.

— Ладно... Черный Чоппер не долетел. Но ведь как-то  вы оказались на поезде?

— Говорю же,  не знаю! — Лицо  его жалко  сморщилось. — Я такого никогда не видел, только слышал от старших Драконов, что, мол, иногда свершается по Высшей Воле... Мы стояли вокруг вертолета, мозговали, как поступить, и вдруг открылся путь. Не знаю, как объяснить... Расстояние сжалось... будто кто-то схлопнул, как книжку. Или как гофрированную трубу — такую, от пылесоса. Два километра — как два шага. Шагнул — и сразу внутри ва гона. — Он задумался и повторил: — Не понимаю.

— Зачем же тогда понадобился Чоппер, если можно вот  так, в два шага? — спросил я недоверчиво.

— Можно...  но на всех Высшей  Воли не хватает. За всеми не углядишь. А сейчас на нас обратили внимание. Точнее, на нашу цель.

— Цель — это я?

— Да... Вначале был просто поезд — его нужно было остановить и зачистить. Мы всегда так делаем. Мне даже показалось... показалось, что мы уже это делали однажды. Остановили... зачистили... ушли. А потом вдруг все изменилось. Мы стоим у вертолета, и вдруг нам изменили задачу и указали новую цель.

— Кто изменил и указал?

— Никто, — пожал он плечами. — Мы просто слышим это внутри себя. Все семеро одновременно.

— Внутренний голос?

— Нет, не голос... а может, и голос. — Селафиил наморщил лоб, с усилием подбирая нужное слово из своего скудного лексикона. — Ощущение.

— Очень конкретное ощущение, — сказал я с иронией. — Директивное. Богатое деталями.

— Я не лгу.

— И то верно, какой тебе резон врать, в твоем положении? Итак, что твое внутреннее ощущение повелело проделать с поездом и пассажирами?

— Поезд — остановить. Пассажиров — зачистить.

— Звезды на спинах, — подсказал я.

— А как же? — удивился алтарник. — Это обязательно. Потом — найти того, кто... кто... — Он весь скривился от напряжения и даже раздраженно щелкнул пальцами. — Ну, мешает, что ли...

— Я — мешаю?

— Да, мешаете.

— Чем же?

— Откуда мне знать!

— Хорошо — кому я мешаю?

— Как кому? Высшей Воле,  конечно! Никто не имеет права ей противиться или противостоять.

— Не помню, чтобы я хоть как-то встревал в этот бардак! Ладно, Высшая Воля... хм... Вот вы меня нашли. Что дальше?

— Ничего. Правда, ничего. Просто увидеть и оставить в покое.

— А в сумке-то зачем было шариться? Тоже Высшая  Воля повелела?

— Это первый Дракон так решил. Ну... мало ли что там... интересного.

— Разве вы не знали, что инициатива наказуема?

— А кто накажет-то? — искренне удивился он.

— Я накажу.

— Ну так то вы... — сказал он заискивающе.

— Тебя что, в детстве не били, когда пытался стянуть чужое? Не помнишь, как обходятся с теми, кто тырит по  карманам?

— Я ничего не помню, — заявил алтарник, уставясь в пол. — Мне  незачем помнить прежнюю жизнь. Так  и так она больше не вернется.

— Откуда такая уверенность? А вдруг хаос прекратится, человечество опомнится, возьмется за ум...  жизнь войдет в привычную колею? Люди восстановят города, отстроят  дома? Ведь такое уже случалось прежде после больших войн.

— Такого прежде не случалось,  — сказал он тихо.  — Это не война  людей с людьми. Это вообще не война. Это  дорога в один конец. И человечество прошло ее до конца.

— Такова Высшая Воля?

— Да. Такова  Высшая Воля.

— Хорошо, — сказал я, придвигаясь к нему вплотную и ловя взгляд суетно бегающих глазенок. — Теперь ты  меня увидел. Что дальше?

— Я не знаю, — сказал он шепотом.

— А я не с тобой разговариваю...

Дракон замолчал, о чем-то мучительно размышляя. Он производил  впечатление существа недалекого,  сильно напуганного, и этот угнездившийся глубоко внутри страх превращал его в  безвольную  куклу, которой легко  можно управлять. И, кстати, управляли. Высшая Воля...

— Вы меня не убьете? — спросил он заискивающе.

— Обязательно убью, — сказал я. — Зачем ты мне нужен живой?

— Меня накажут. А ведь я ничего дурного не сделал.

— Может быть, не накажут, — утешил я его. — Задачу ты все же выполнил.

— И правда! — приободрился алтарник.

Выражение тихой радости с его лица не смогла стереть даже смерть.

Сам того не желая, я ему немного помог. Если кому-то и взбрела бы на ум фантазия возвращать алтарника Селафиила из мертвых, он измаялся бы собирать воедино кровавые лоскутья и наверняка оставил бы это пустое занятие.

А я собрал вещи, вскинул сумку  на плечо, зная, что больше не вернусь в эту прозекторскую, и заглянул по соседству — потолковать с первым Драконом. И ничего, что он был мертв, как камень. Я тоже неплохо умел поднимать из могилы.

9

Допрашивать мертвеца —  непростое занятие,  требующее определенных  навыков, точности формулировок и бездны терпения. Возможно, в будущем, когда — и если! — человечество овладеет непростым искусством отзыва с того света, появится особое профессиональное сословие, скажем, постмортем-интеррогаторов...  Впрочем, нет. Уже не появится. У человечества нет будущего. Как бы я ни  относился к словам и личности седьмого Дракона в ранге алтарника, в одном я с ним был полностью согласен: эта дорога пройдена до конца.

— Нет, я не хочу, — сообщил мне мертвец, едва только я вернул ему "способность говорить.  — Не надо, отпусти же меня наконец, «разреши оковы  неправды,  развяжи узы ярма, и угнетенных отпусти на свободу, и расторгни всякое ярмо»[48]...

— Непременно отпущу, — с готовностью обещал я.

Мне действительно не было никакого резона затягивать это знакомство.

— Ну сколько можно, — продолжал он свое нытье. — Сделал я все, как повелел ты мне, так и сделал[49]... открыл вентиль, заложил заряд...

Похоже было, что он отчитывался за какие-то прежние заслуги, перемежая свои речи цитатами из Библии, а вот события недавнего прошлого улетучились  из его памяти вместе с жизнью. И, если верить алтарнику, мой нынешний собеседник по меньшей мере однажды на собственной шкуре испытал наказание подъемом из могилы. Что явно пришлось ему не по вкусу.

— Имя? — привычно потребовал я.

— Но ты же знаешь, — удивился он. — «Ты знаешь, видишь меня и испытываешь сердце мое, каково оно к Тебе[50]... двое из мужей оставались в стане,  одному имя Елдад, а другому имя Модад...» [51]

— «И оставите имя ваше избранным Моим для проклятия; и убьет тебя Господь Бог» [52], — несколько напрягшись, невпопад молвил я. — Кто ты из этих двоих?

— И нарек  имя сыну своему — Модад,  — ответил он застенчиво. — Агониодиакон Модад...

— Иначе говоря, боевой диакон?

— «Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое...» [53]

— А где Елдад? — не удержался я.

Он не нашел ничего лучшего, как пробубнить банальное «разве я сторож брату моему» [54].

— Черный Чоппер, — сказал я. —  Поезд до Силурска. Человек с сумкой.

— Ну хорошо, я сделаю это,  — пробормотал он. — Только откройте путь, иначе мы не успеем. Почти два километра пешедралом...

— Кто должен открыть путь?.

— Вы, — объявил он с некоторым удивлением. — Больше ведь никто не способен! «Не в воле человека путь его, что не во власти идущего давать направление стопам своим. ..»[55] Или... или этот, с сумкой... он такой же, как вы?

— Нет, он другой, — сказал я наобум. — И, кстати, повтори поставленную задачу.

— Не хочу, — заупрямился мертвец. — Не могу. Не помню.

— Делай, что тебе говорят, —  настаивал я. — Иначе я не позволю тебе умереть окончательно.

— Ну пожалуйста, — снова  захныкал он. — Я устал, я не могу. «Человекам положено однажды умереть, а потом суд...» [56] Дайте мне  спокойно дождаться суда, я заслужил...

— Заслужил, — сказал я, — конечно, заслужил. Кто же, как не ты! И я отпущу тебя. Если ты повторишь задачу.

— Но я  не помню! — возразил он со всей искренностью, на какую могла быть способна половина туловища. —  Найти... увидеть... И  все! Больше ничего не помню! «Ныне прости вину раба  Твоего...» [57] Разве было что-то еще?

— А потом? Что потом?

— Вернуться с докладом... как обычно.

— Куда вернуться?

— К Алтарю, разумеется. До  Храма слишком далеко, а счет на минуты...

— Хорошо, к Алтарю. А где Алтарь?

— Там же, где обычно. На север от юга.

— А если его там нет?

— Как это нет?! Алтарь всегда есть. Нельзя, чтобы его не было! «Все пространство  его вокруг — Святое Святых...» [58]

— Ну, а все же...

На  протяжении  всей  нашей довольно-таки бестолковой  беседы, густо перемежаемой отсылками к  сакральным текстам, агониодиакон Модад сохранял отсутствующее выражение на неживом сером лице, глаза были закрыты, и на этой окостенелой маске шевелились одни

только губы. И вдруг он открыл глаза. Это было неожиданно даже для меня. И я не успел хоть как-то отреагировать на такой поворот событий.

— Ты  не Митрополит! — почти выкрикнул он,  насколько это вообще возможно для мертвеца. — Ты обманул меня!

— Ну да, обманул, — досадливо сказал я. — Но ведь ты хотел меня найти и увидеть. Твое Веление... задача выполнена.

— Нет, — сказал Модад с отчаянием. — Нет...

— Кто такой Митрополит? — спросил я. — Где находится Алтарь? И где Храм?

Он уже не слушал меня, а лишь повторял свое «нет», как заведенный, словно пытался отгородиться этим словом от невыразимого ужаса перед наказанием за свою посмертную болтливость. Допытываться  подробностей от перепуганного мертвеца — пустая трата времени... И я заставил его замолчать. Все тем же способом, исключавшим всякую возможность реанимации.

Но перед этим все же, превозмогая отвращение, мысленно зажимая нос и гадливо жмурясь, погрузился в бессвязную мешанину его разлагающихся воспоминаний.

Мне хватило выдержки на пару минут, не более.

И все же я успел увидеть лицо человека, которого он называл Митрополитом (где-то я примечал эту сытую харю, возможно — на телеэкране, и определенно не в религиозном контексте... что-то связанное с подъемом нравственности и воспитанием  патриотического духа в подрастающем поколении... и державный значок на лацкане), уяснить себе значение эвфемизма «Алтарь» (всего лишь интранет - портал, замаскированный под убогонькое интернет-кафе) и узнать,  где находится Храм (примерно там, где я и ожидал, да и раньше подозревал, что под столь благообразной вывеской непременно занимаются гнусностями).

Но тот, кто продиктовал Веление семерке Драконов, или задачу, если пользоваться их терминологией, и проторил путь, гнездился слишком глубоко. А может быть, его и не было в памяти мертвеца.

За окнами вагона занимался грязно-серый рассвет — других давно уже не бывало. Поезд устало ввинчивался в густую утреннюю мглу, но я уже знал: скоро он снова остановится, и никакие чудеса больше не заставят его стронуться с места.

* * *

...Мне сказали, что я смогу найти этого человека в таверне на берегу, и он действительно был там. Перед ним лежала копченая рыба, стоял кувшин вина, а надкусанную лепешку он держал в руке, словно забыв о ней, целиком уйдя в свои мысли. Он был не так стар, как я себе представлял, и вовсе не слеп, как о нем говорили. Он просто умел не видеть  то свинство, что происходит вокруг, в пользу великих картин, что рисовало его воображение. С воображением, как я уже имел возможность заметить, у него был полный порядок.

«Гомер?» — уточнил я.

«Кто спрашивает?» — откликнулся он после чересчур длительного молчания.

Я назвался.

«Знавал я одного Криптоса, — сказал он, разглядывая лепешку так, словно впервые увидел. — Вор был и мошенник, и получил свое прозвище за то, что не вылезал из темницы. Был еще Криптос из Сциона, который торговал собачатиной. Все они плохо кончили. Надеюсь, у тебя нет дурных наклонностей, связанных с именем. А кто твои родители?»

«Если я скажу, что не помню, ты поверишь?»

«Разумеется, поверю. Я и сам не знаю тех, кому должен быть благодарен за приход в этот  мир. Что ты хочешь, Криптос? Вина или рыбы? И того и другого у меня не так много, чтобы ты ушел счастливым».

«Я уже пил сегодня, а рыбу предпочитаю свежей».

«Сегодня не тот  день в моей жизни, за который стоит пить, — сказал он. — Но ты не выглядишь попрошайкой или наглецом, а речь выдает в тебе человека образованного, хотя и определенно не ионийца, и даже не ахейца».

«Считай меня фракийцем», — предложил я.

«Почему бы и нет? — хмыкнул он. — Хозяин, чистый фиал моему другу!»

Трактирщик, усмехаясь, принес немудрящую глиняную чашку с отколотой ручкой. Гомер плеснул из кувшина мне и себе. Мы выпили терпкой эвбейской кислятины, не заслуживавшей называться вином.

«Я  только что уступил этому дураку Гесиоду право считаться  лучшим певцом,  — сказал он,  меланхолично жуя. — Царя Панеда не впечатлили мои повествования о великих сражениях прошлого. Ему подавай песни о мирно пасущихся козах и обильных виноградниках. Не удивлюсь, если по вечерам в своих тайных покоях он наряжается в пеплос и берет в руки прялку».

«Панед неправ, — сказал я. — Цари не боги, они могут заблуждаться. Ты был и остаешься лучшим. Кстати, о заблуждениях... — Рапсод неодобрительно вскинул брови, но промолчал. — Я был на твоем состязании с Гесиодом. В самом деле, оказаться на одном острове с двумя великими  певцами и не посетить их состязания?! Вся... гм... Фракия потешалась бы надо мной!»

«Ты тянешь козла за бороду, — сказал Гомер. — Я же слышу насмешку в твоем голосе. Говори скорее, а  уж я решу, как с тобой обойтись — либо и дальше поить вином за счет царя Панеда, либо начистить тебе драхму».

«Это  не насмешка, рапсод, — возразил я. — Это недоумение. В  своих песнях ты был неоправданно добр к Одиссею».

«Царь Одиссей  был величайший герой»,  — возразил он.

«Это Одиссей-то герой? Разве герои убивают женщин и детей?»

«То были женщины и дети врага».

«Это что-то меняет?»

«Ты действительно так наивен, как пытаешься выглядеть? Дети — это всходы, а женщины — кузницы новых врагов. Истреби посевы, разрушь кузницы  — и обеспечишь себе спокойную жизнь».

«Возможно, я и наивен. Я все еще продолжаю надеяться, что однажды наступит  время, когда строитель, скульптор и певец  будут почитаться выше, чем воин-головорез».

«Мне нравится твоя идея, — хмыкнул он. — Насчет певцов. Я бы не возражал... Что же, и детей убивать не станут?»

«Надеюсь, что нет».

«Ты сам-то в это веришь?»

«Да... Пока — да».

«Тогда почему ты пьешь не с Гесиодом?»

«На то есть по меньшей мере три причины».

«Надеюсь, все они равно уважительны».

«Суди сам. Во-первых, ты лучший, и я это уже говорил. — Гомер со значительным видом кивал в такт моим словам.  —  Во-вторых, не Гесиод сделал Одиссея своим героем, а у меня есть что поведать об этом человеке. Наконец, у меня полно времени, и я еще успею выпить с Гесиодом».

«Гм... дался тебе этот Одиссей... Все же признай, что его проделка с конем удачно решила исход долгой и жестокой войны».

«Добавь еще: бессмысленной, — усмехнулся я. — Неужели по  прошествии  лет всякий мерзавец обретет в глазах потомков пристойный вид?.. Все можно было решить миром, если бы не этот мазос-факос. И тем самым избежать многих жертв. Ахиллес умер бы в своей постели, окруженный детьми и внуками, — не все же ему было делить ложе с сопляком Патроклом, когда умница Ифигения строила ему глазки! Вообрази, рапсод: на той лавке, что сейчас пустует, могли бы сидеть потомки Ахиллеса и пить эту бурду с потомками Большого Эанта!»

Мы оба посмотрели на лавку  в дальнем углу трактира, и туда тотчас же плюхнулся потный и лысый толстяк с ухватками торговца козьим сыром.

Гомер брезгливо сплюнул.

«Кто такой мазос-факос!» — спросил он.

«Нехороший человек, на троянском языке. Засранец».

«Ты знаешь троянский? Разве они говорили не пофригийски?»

«Ну вот еще... И писали не по-лувийски, как ты, наверное, полагаешь».

«Для  моряка-фракийца  ты  чересчур  образован... и осведомлен».

«И с готовностью  укажу, коли позволишь, на твои заблуждения».

«Ты действительно фракиец? Я встречал фракийцев — неотесанные дикари, поросшие свалявшейся затхлой волосней цвета переспелой пшеницы. А твое лицо и голова гладкие, словно колено девственницы... даже бровей, как я погляжу, нет...»

«Между прочим, у Елены были роскошные волосы, что поразительно — цвета переспелой пшеницы. Если бы не Арахнион... не Одиссей, она воротилась бы с Менелаем в Спарту и родила бы добрую эномотию[59] светловолосых менелайчиков».

«Хочешь сказать, что, не случись Троянской  войны, эта служанка, лицом  напоминающая гарпию, а волосами — горгону, могла бы оказаться светловосой красоткой с правильным, как наконечник стрелы, носом?» — фыркнул он.

«Я лишь хочу сказать, что Одиссей не слишком-то спешил к родному очагу...»

«Разве не Посейдон,  в наказание за ослепление своего сына Полифема, приневолил его двадцать горьких и опасных лет скитаться по волнам Эллады?»

«Чтобы добраться от  Трои до Итаки, — сказал я пренебрежительно, — достаточно крепкой рыбацкой лодки и запаса анекдотов на три месяца пути. Ну, если заходить в попутные гавани за вином и мясом, да чтобы потискать местных девок и подраться с пастухами — еще пару месяцев. Это я знаю точно, потому что... неважно, почему. Одиссей же не обошел ни единого ухаба на своей тропе. Уйдя из-под агамемнонова присмотра, он встрял во все передряги, огулял всех островных  цариц, оскорбил всех царей и разозлил всех богов. Но и это не задержало бы его дольше, чем на пару-тройку лет, кабы не два обстоятельства».

«Какое же второе?» — спросил Гомер, откровенно веселясь.

«Киркэ, — ответил я коротко. — Царица с острова Эйя. Не волшебница, как ты привык петь перед царями, а несусветная стерва, каких поискать. Обладать столь ужасным характером — тоже своего рода волшебство... Они стоили друг дружки и спелись в единый миг, позабыв обо всем. Киркэ махнула рукой на  хозяйство, Одиссей отрекся от итакийского престола... какой уж тут престол, какая Пенелопа, когда они неделями не поднимались с ложа?! А как они вздорили! Что там морская буря, что там ураган! Зевс со своими молниями стыдливо дрочил в сторонке... Это в объятиях Киркэ на Эйе Одиссей провел семь блаженных лет, а не у Калипсо на Огигии, как ты ошибочно утверждаешь...»

«Чем докажешь, фракиец?» — спросил он ревниво.

«Будет время — поищи его потомков от Киркэ, — пожал я плечами, — Эта эриния родила ему четверых сыновей. Посмотри, откуда и где они поселились, когда вошли в пору возмужания. А на Огигии он был от силы полдня, и вовсе не встречал он мою Калипсо...»

Я замолк и припал к чашке с вийом, надеясь, что Гомер не услышит оговорки. Но тот все же услышал. И пока он дожевывал  кусок лепешки, чтобы задать вопрос вопросов, я продолжил свою речь. С ужасом сознавая, что меня давно и сильно  занесло, и остановиться можно, лишь оборвав самого себя на полуслове и уйдя не прощаясь.

«Что же до Полифема... — откровенничал я дальше, — никакой то не был великан — здоровенный малый семи локтей  росту и десяти примерно талантов[60]  весу...  кто ж его взвешивал! Ну и что? Среди сицилийских киклопов никогда не попадалось задохликов. И глаз у него от рождения было  два — пока в детстве не выхлестнули правый на охоте, из пращи случайным камнем. Не скажу, чтобы он звезды с неба хватал, однако же порассуждать на возвышенные темы был горазд, и очень это дело любил. Частенько мы с ним... гм... А еще он пел — не так, как вы с Гесиодом, но вполне прилично, Галатее нравилось... и свирель в его руках без дела не скучала. Когда Одиссей и его команда, голодные, как морской зверь-тибурон[61], измотанные штормом, высадились на берег, Полифем по обычаю гостеприимства предложил им  кров и стол. Ты бы видел, рапсод, как они жрали! Что там тибурон!.. Вырывали один у другого куски баранины едва ли не сырыми, ломтями запихивали в себя сыр и  заливали потоками вина! Полифем много над ними трунил, но овец не жалел и закрома распахнул настежь. Между тем Одиссей всегда  любил только собственные шутки, а шутить так, чтобы всем было весело, он отродясь не умел. Хитрить, ловчить и подличать — это да, сколько угодно... И пока Полифем посмеивался и безуспешно пытался поговорить о высоком или на худой край выведать новости, этот мазос-факос копил на него обиду. Когда же  все наконец нажрались и уснули вповалку, а меня...»

Я закусил губу.

«А тебя не было, — сказал Гомер нетерпеливо. — Продолжай, фракиец... или кто ты там...»

«...не было, — вздохнул я. — Потому что я отправился на другой конец острова, в гости к старику Гигему, вождю киклопов, который в честь моего прибытия устроил праздник с песнопениями и плясками вокруг жертвенной ямы с огнем. Выпито было много, в яму я, к веселью окружающих, так и не свалился, а потому проснулся в объятиях юной девы, которая во всех измерениях превосходила меня на полтора локтя, но, судя по хихиканью и подмигиваниям, проведенной ночкой осталась довольна...»

«Не уклоняйся от рассказа, — промолвил Гомер, сдерживая улыбку. — Какой вздор пробудил тебя в столь сладостный час?»

«Крики и шум, — ответил я. — Пока я развлекался, произошло уже известное тебе неприятное событие. Одиссей воспользовался беспомощным состоянием Полифема, который приполз от Гигема пьяный, как сатир, и выколол бедолаге единственный глаз раскаленным в очаге копьем. Поквитавшись таким зверским образом за мнимую обиду, растолкал команду, и те, забрав остатки сыра и вина, погрузились на корабль, намереваясь немедленно отчалить.  Киклопы, движимые законным чувством справедливости, возжелали наказать преступников и, по неразборчивости и буколической простоте нравов, решили начать с меня. Не скажу, чтобы я был сильно напуган... во-первых, умереть-таки в жертвенной яме по ряду причин мне было никак не суждено, а во-вторых, юная дева гневно и громозвучно указала мстителям в одну сторону, а меня, оросив слезами сожаления, направила в другую... Мне же за то время, пока киклопы не разобрались и не кинулись к берегу, предстояло разрешить две заботы. Утешить Полифема и спасти Одиссея, а вернее  команду, а еще вернее — нескольких человек, которых я мог назвать друзьями. Мою рослую подружку я послал за Галатеей, которая как раз в это время взращивала Полифему ветвистые рога в одном из гротов с пастухом Акидом...»

«Ты сыплешь именами и событиями, словно из рога Амалфеи,  — заметил Гомер. — Того и гляди, я поверю, что ты свидетельствовал всему тобой поведанному! Чем же все увенчалось?»

«Когда я вбежал в пещеру Полифема, тот сидел в темном углу,  прижавши к лицу ладони, из-под которых водопадом лились кровавые слезы. Только повторял сквозь рыдания:  «Что я ему сделал? За что он меня?!» — «Он просто мазос-факос, — сказал я, сознавая всю слабость своих утешений. — И ему стократно отольются твои слезы, друг мой, уж я об этом позабочусь...» Этот верзила приник к моему плечу, как дитя к матери, а я бормотал какую-то сочувственную чушь, про себя же молил Создателя Всех Миров, чтобы киклопы не сообразили, где искать обидчиков... Но тут раздался голос, исполненный иронии пополам с неподдельным состраданием: «Моего малыша снова обидели?» И явилась Галатея, прекрасная, как Елена Троянская,  гневная, как Афина-воительница, и нежная, как золотое руно. «Что у нас с глазиком? — проворковала она, убирая  полифемовы лапы от изуродованного лица. — Выкололи нам глазик? Больно  нам сделали? Сейчас полечу моего малыша, и все будет хорошо... все будет как раньше... даже лучше... ты ведь не  станешь опять нести всякую чушь, будто тебе вовсе не нужно меня видеть, чтобы любить?» Я стоял, распахнувши от изумления рот, и смотрел, как эта, глупо отрицать, красивая, но холодная и, по моему рассуждению, бессердечная девка-распутница гладит довольно-таки безобразного великана по спутанным волосам, отирает лицо и... возвращает ему утраченные глаза! Оба — и тот, что выколот Одиссеем, и тот, что потерян на охоте! Поверь мне, рапсод, я многое умею такого, что не под силу никому из пройдох, именующих себя волшебниками, но эта смазливая курва поставила меня в тупик своим несомненным даром. «Один будет зелененький,  — приговаривала она, лаская своего чудовищного воздыхателя, — а другой синенький... и оба любименькие...» Наконец до меня дошло, что я — лишнее звено в этом эротическом союзе красавицы и чудовища. Подобравши  отвисшую челюсть и откашлявшись, я спросил: «Так я пойду?» Полифем поглядел на меня, как на выходца из Аида, обоими уже глазами (один зеленый, другой синий), шмыгнул носом и сказал: «Ты разве еще здесь? Кое-кто обещал  мне разобраться с этим... как ты его назвал?,  фазос-макосом. И в другой  раз заглядывай сюда уже без него, ладно? А со стариком Гигемом я все улажу». Все же, он был добряк и, в сравнении с соплеменниками — да и не только! — редкостный умница. Недаром Галатея в конце концов возлюбила его всем сердцем, как это бывает у законченных шлюх, и родила ему троих отменных сорванцов...  хотя и  с Акидом продолжала крутить какое-то время».

«А ты что же?»

«А я со всех ног поспешил на берег, и опередил киклопов как раз настолько, чтобы пущенные вослед кораблю камни не долетели до цели...»

Гомер разлил вино по чашкам.

«Фантасия из  Мемфиса изложила эту историю  несколько иначе», — промолвил он.

«А ты иначе спел царю Панеду, — добавил я. — Фантасия была удивительной женщиной, мудрее многих мудрецов».

«Ты и с нею был знаком?» — недоверчиво спросил Гомер.

«Ты не веришь, но слушаешь, — ухмыльнулся я. — Что мешает мне продолжать?.. Она была прекрасно вооружена вековыми познаниями строителей пирамид  и победителей пустыни, но у нее было одно слабое место...»

«Догадываюсь, какое, — сказал Гомер. — А таилось оно там, где калазирис[62] расходился при ходьбе...»

«И ты  угадал. Она была очарована  Одиссеем, как и женщины попроще, как и все женщины, с которыми он проводил в беседах дольше получаса».

«Заметь, фракиец, — сказал Гомер. — Я не спрашиваю, кто ты на самом деле — полубог или проходимец... большой разницы нет. Я ценю твой вымысел, и хотя он косноязычен и нескладен, ты заслуживаешь того, чтобы пить со мной этим гнусным эвбейским вечером  паршивое эвбейское вино... — Тут он вдруг оживился и закричал вслед заглянувшему было в трактир эолийцу в богатом пурпурном плаще: — Эй, Гесиод! Знаешь, кто ты таков на самом деле? Мазос-факос»

Мы спросили рыбы и лепешек, выпили еще один кувшин вина, я рассказал ему про Скиллу с Харибдой, а он мне — про Аполлона и Марсия... Так и не приняв моей трактовки событий, Гомер согласился все же изменить Одиссею эпическое прозвище «многоумный» на «хитрожопый». Однако годы и годы спустя, прочтя свежеиспеченные переводы его поэм, я  обнаружил, что один из двоих таки пошел на компромисс — не то рапсод, не то переводчик, и с тех пор никто Одиссея не звал иначе, как «хитроумным»...

Мост выглядел так, словно в него угодила баллистическая ракета. Между центральными быками, точнее — между тем, что от них осталось, — было пусто, как вырезано, а по краям все было прогнуто внутрь, смято и раскрошено. Над руинами струился чахлый уже дымок, прихотливо смешиваясь с гулявшим по-над речной гладью  туманом.  Зрелище  было настолько  апокалиптическим, что больше смахивало на компьютерную игрушку — так, что рука сама собой тянулась к клавиатуре, дабы исполнить сакраментальную процедуру «load saved». Состав встал на вечный прикол в двух сотнях метров от этой беды, все пассажиры выползли из вагонов и теперь стояли понурясь, в мизансцене полной безысходности. К слову, их набралось не меньше полутора десятков, с огромными клетчатыми сумками и чемоданами на колесиках, лица с утреннего недосыпу  серые и  помятые, а впереди всех стоял машинист Хрен Иванович, комкая в лапах фуражку и с ласкающей душу периодичностью роняя с заледенелых от ненависти и бессилия  перед лицом  внезапного форс-мажора губ одну и ту же мантру: «Хрен-на с-себе...»

Силурск  и прочие сомнительные очаги  цивилизации — все это лежало по ту сторону реки, пространной ленты свинцового цвета, нечистой, прихваченной  грязевыми потеками и на вид совершенно бездонной.  Как называлась река, я не знал, потому что в прежней, исполненной комфорта жизни если когда и пересекал этот мост, то ни  разу — при свете дня. Сказать по правде, я и сейчас не испытывал любопытства. Волга, Кама... да хоть Амазонка или, там, Голубой Нил, который отродясь голубым не был. Этот берег покато нисходил к воде, выглядел довольно дико, и лишь в значительном отдалении можно было заметить  какие-то запущенные,  наполовину сгоревшие хозяйственные постройки. Другой же берег утопал в буйных  кустарниках, из которых сразу и почти отвесно обрывался книзу. Добраться до него вовсе не означало решить задачу перемещения из пункта А в пункт Б хотя бы в первом приближении. Сколько таких рек, лесов, болот и прочих ландшафтных изысков ожидало на пути в Силурск, одному Создателю Всех Миров было известно.  Возвращаться обратно тоже не имело смысла. Поэтому я очень хорошо понимал состояние своих невольных попутчиков,  которые понемногу осознавали, какая безрадостная участь их подстерегла задолго еще до конца света.

Да что там, я и сам пребывал в растерянности.

Никто не бывает абсолютно всемогущ. Даже Создатель Всех Миров вынужден  действовать в рамках неких ограничений, неизвестно кем на него налагаемых. Возможно, что и им самим. Всегда мечтал задать  ему этот вопрос, хотя никогда не рассчитывал получить ответ... Чего уж тут ожидать от каких-то там «терминальных эффекторов» вроде меня! (Сей наукообразный термин изобрел Мефодий во время одной давней посиделки, растолковать как следует не смог, но всячески на нем настаивал, и после второй бутылки водки, когда всем стало все равно, мы приняли его за основу. Повода вернуться к мало актуальной по нынешним временам теме исследования меня как единственного экземпляра вида «Самоорганизующиеся  мыслящие процессы (Processus autotemperaris sapiens)» и единственного представителя редкой профессии «терминальный эффектор» ожидать не приходилось.) Не скрою, своими способностями иногда  я  и впрямь производил оглушающее впечатление на незрелые умы. О пределах же своего могущества, увы — без приставки «все-», я и  сам зачастую мог только догадываться... пока внезапно не натыкался на них со всей дури.

Это означало, в частности, что я не мог в единый миг перенестись к конечной цели своего путешествия. Ни тогда, с опустелого вокзала в Нахратове, ни сейчас, от нелепых бетонных руин — чтобы прямиком в Силурск, к Мефодию на кухню.

А открыть мне путь... не было на то никакой Высшей Воли. Так что оставалось полагаться исключительно на себя самого.

— Эй, подождите меня!

— Ну вот еще.

— Я не могу идти так быстро!

— Вам незачем меня  преследовать. Я не нуждаюсь  в компании.

— Вы что, хотите меня бросить?

— Точно.

— После того, как спасли от этих... этих..?

— Вот именно.

— Сумки очень тяжелые. Но я не могу их оставить.

— Мне все равно. Я не собираюсь вам помогать.

— Куда вы идете?

— Не знаю. Куда-нибудь. Не торчать же на месте до самого конца,  в рассуждении, что мост сам собой вдруг  срастется...

— В Силурск?

— Допустим.

— Я тоже в Силурск.

— Мои поздравления.

— Нам все равно по пути.

— Не уверен.

— Ну подождите же...

— Ни за что.

— Ну почему?..

— Потому что хочу успеть.

— Но я тоже...

— Хотите честно?

— Хочу... нет, не хочу... хочу!

— Вы все равно не успеете.

— А вы что же, успеете? .

— Я — да. По крайней мере, у меня есть шанс, и я не намерен его упускать из-за вас.

— Это жестоко!

— Мир вообще несправедлив...

— Вы ведете себя, как... как...

— Подонок?

— ...мой бывший.

— Наверное, это еще более оскорбительно.

— Еще бы!

Я энергично шагал вдоль берега реки в направлении полусгоревших строений, а она тащилась за мной в некотором отдалении, со своими нелепыми  сумками, по одной в каждой руке, и с каждым мгновением отставала все сильнее. С чего она взяла, что я буду обязан заботиться о ней и после того, как поезд окончательно остановился? Хуже было только то, что за ней — а значит, и за мной, — увязалось еще несколько пассажиров, а замыкал растянувшуюся на  полверсты процессию лично  машинист Хрен Иванович, которому участь капитана, последним покидающего тонущее судно, пришлась не по душе. Остальные, вероятно, предпочли торчать возле моста и лелеять пустые надежды. Я чувствовал себя чрезвычайно глупым Моисеем, который никак не мог оторваться от хвоста. Интересно, кто внушил им порочную идею, будто я  знаю, куда идти, и непременно всех выведу к желанной цели?! Сказать по правде, я не знал даже, на что мне сдались эти горелые стены и что я рассчитывал там найти. Так,  голая интуиция, да еще чуточку  здравого смысла — коли есть следы человеческой жизнедеятельности, то могут остаться и какие-нибудь транспортные средства... вроде катера с полным баком или лодки  с целыми веслами. А включать всевидение ради таких пустяков — только силы тратить попусту.

Это действительно была лодочная станция в самом жалком состоянии. Какие-то нелепые бытовки с намертво приколоченными спасательными кругами, обшитый досками сарай, исполнявший здесь функцию пакгауза, будка охранника с выбитыми стеклами, провалившийся причал — все разграблено, выжжено  и только  что наизнанку не  вывернуто. Между фонарями, как забытое застиранное тряпье, мотались рекламные растяжки, где среди пропалин  читались посулы автозвука, тюнинга, систем охраны, мойки-чистки катеров и прочих Даров  Нептуна. В довершение  удручающей  картины прямо  над водой  торчала  искосившаяся  доска почета с почерневшей надписью «База отдыха завода «Коммунар» ордена Трудового Красного Знамени города Мухоморска» и скукожившимися от жара портретами ударников труда. И над всем этим безобразием на высокой металлической мачте с идиотской фанаберией реял синий флаг.

Да, на катер здесь рассчитывать не стоило.

Я поднялся по жалобно заскрипевшим сходням к сараю, надеясь прояснить судьбу хотя бы лодок, и сразу же наткнулся на свою нежеланную спутницу. Она сидела на скамейке у ворот сарая, а сумки стояли рядком и чуть в сторонке.

— Меня зовут... — начала она.

— Мне это неинтересно.

— ...Анна. А у вас есть имя, господин Первородное Зло?

— Есть, — солгал я и распахнул ворота.

Лодки были, и даже две. Вот только у первой имела место непоправимая пробоина  в борту, а у другой напрочь отсутствовала хвостовая часть, словно ее кто-то откусил. То есть повреждения, несовместимые с плавучестью.

Я выругался сквозь зубы.

— Хреново, да? — спросил машинист Хрен Иванович.

Он и еще трое, кажется, из числа преферансистов, обнаружились у меня за спиной, и у всех на небритых физиономиях укоренилось одинаковое выражение глубокой озабоченности общей бедой. Очень знакомое выражение, скрытый смысл которого  можно было проартикулировать следующим образом: ты, мол, давай действуй,  а уж мы  всегда готовы тебя поддержать... искренним сочувственным словом.

— А если заделать как-нибудь? — спросил один из преферансистрв,  неопределенного возраста, с прежних еще времен сытой физиономией кирпичного цвета, массивным  пористым  носом и  лохматыми бровями. Такого Шерлок Холмс квалифицировал бы как «отставного флотского сержанта», я же отнес бы к числу полковников, никогда ни одним полком не командовавших — таких здесь хватало, — и мысленно  нарек Колонелем.

— Неплохая мысль, — сказал я. — Приступайте.

И двинулся прочь с этого кладбища плавсредств, без особых церемоний раздвинув плечом честную компанию. На миг меня с головой покрыло густым пиво-водочным выхлопом. «А чего так невежливо?» — прилетело мне в спину.

— Может быть, я чем-нибудь...  — в растерянности проронила женщина по имени Анна.

— Не поможете, — оборвал я злобно.

Настроение и впрямь было не из лучших. Я уже сожалел, что вообще затеял эту авантюру с поездкой в Силурск.

Верно подмечено:  горький опыт  никогда и  ничему не учил. Если припомнить, последний раз я попадал в мрачную безнадегу не так давно. Арктическая пустыня Таймыра, оглохшая и ослепшая от постоянных минус пятидесяти с ветром. Расплющенная о вечную мерзлоту жестяная коробка, что еще недавно была судовым вертолетом Ка-32С. Три мертвых летчика в кабине экипажа, пять пассажиров в салоне — тоже, разумеется, мертвых. И один живой, практически невредимый, если пренебречь рассеченным о какое-то металлическое ребро лбом (кровь, кстати, сразу же  замерзла). Ну, и холод... беспощадный космический холод... холод без компромиссов, холод без тайм-аутов и перерывов на обед и сон... холод, от которого негде скрыться, нельзя договориться или объявить перемирие. Холод у себя дома, в  своем собственном, отдельном мире, полновластный хозяин и самодур. Если бы я не двинулся справлять нужду на высоте трех тысяч метров, а остался в салоне и держал  всех в поле зрения, живых было бы намного больше. (Надолго ли? Так я хотя бы оказался избавлен от тягостных сцен чужого умирания...) Если бы я совладал с любознательностью — а любознательность еще не так давно оставалась моим главным и, пожалуй, последним неизжитым пороком! — и не пустился бы в эту несуразную и абсолютно никчемную экскурсию на полюс холода, вообще ничего бы не произошло. То есть, конечно, вертолет все равно бы потерял управление и разбился, но уж как-нибудь без меня... Оптимизма и веры  в скорое избавление хватило ровно  на сутки, пока догорало вытекшее из баков топливо. Потом погасло все, что могло гореть и давать тепло. Потом подогрев в комбинезонах,  которые я использовал все, по очереди и одновременно, изнемог и скис. Потом начался ад. Ни одно из моих умений не годилось для спасения. Мое бытовое всемогущество разбилось о безразличие стихии. А когда слезы начали замерзать на ресницах, я забыл о том, что у меня вообще есть какие-то умения... Я давно ненавидел жару. Теперь возненавидел и холод. Кажется, в этом мире не осталось ничего, к чему я не питал бы искренней ненависти... Верно подмечено: к холоду нельзя привыкнуть. Пример чукчей, эскимосов и прочих арктических монголоидов не убеждает: их слишком мало, чтобы повлиять на статистическую картину. Вот и я был не готов к холоду, в особенности к холоду тотальному и безупречному. Очень скоро умерли все эмоции, и сохранились единственно лишь какие-то простые, короткие мысли, не мысли даже, а желания, на уровне конкретных образов. Тепло. Хотя бы немного тепла. За любую цену. Согреться и умереть в тепле. Но главная беда заключалась в том, что я даже умереть как следует не мог, потому что не позволяло Веление. За тонкой металлической стенкой уныло и неумолчно, на одной и той же ноте фа-диез выл ветер. Так мог бы завывать ветер на Луне, будь там атмосфера и перепады давления. Снаружи и впрямь был вполне себе внеземной пейзаж — из тяжелого, тысячелетнего снега там и тут торчали кривые каменные клыки. Ветер я тоже возненавидел с той поры. И снег. И Луну... Идти было некуда — «назад пятьсот, пятьсот вперед»[63]  да и сколько шагов я проделал бы, пока мышцы не начали бы ломаться, словно стекло?! Я забился в угол салона, под ворох промороженного тряпья, и тихонько подвывал от боли и тоски. Я превратился в запуганное животное. Нет, еще гаже: в большую амебу, которую заморозили в криогенной установке... а она не умерла. Я даже  не был сам себе отвратителен, как случалось в минуты бессилия — отвращение как высшая  эмоция не  свойственно амебам... А потом меня спасли. Вернее, эвакуировали вместе с остальными телами. Никому и в голову не могло прийти, что в этой скрюченной ледышке теплится жизнь. И только в морге на станции Голиково, когда в коре головного мозга возобновились сколько-нибудь связные мыслительные процессы, а конечности оттаяли достаточно, чтобы сокращаться, мне удалось жестами довести до патологоанатомов, что я еще не готов к вскрытию...

Согласен, теперешняя ситуация не выглядела настолько тупиковой. Если бы не дефицит времени — для человечества в целом, для Мефодия в частности... да и для меня.  Не ждал, что так скоро и демонстративно обозначит себя конечность моего бесконечного с точки зрения людей существования.

За сараем также не обнаружилось ничего примечательного, кроме высокого забора из крашенных в зеленый цвет досок, местами выломанных. Из праздного любопытства я заглянул одним глазком в ближайший пролом.

...Если жить среди людей достаточно долго, можно повидать очень многое — да практически все, что способна породить самая извращенная фантазия. И тем не менее остаются вещи, к которым трудно привыкнуть...

Должно быть, мое потрясение не стало тайной для посторонних глаз. Потому что эта зануда в женском обличье, которая таскалась за мной как привязанная, нет — как утенок за доктором Лоренцом[64], тотчас же участливо спросила:

— Что с вами? Увидели что-то интересное?

— Ничего там нет интересного, — сказал я, возможно — с избыточной поспешностью. — Чистое поле. Сухая трава.

— Можно мне глянуть?

Вот только истерики либо обмороков мне здесь недоставало.

— Займитесь лучше поисками чего-нибудь водоплавающего, — сказал я раздраженно. — Не век же нам тут куковать.

Это подействовало. В конце концов, я впервые вербализовал некую целесообразность ее присутствия в моем жизненном пространстве. Она даже осветилась  лицом. И с большим рвением убежала на берег, к мосткам... Хотелось надеяться, там ее не подстерегал какой-нибудь неприятный сюрприз вроде того, что выпал на мою долю.

Я приладил доску на место пролома и огляделся.

Преферансисты по-прежнему топтались на пороге сарая, о чем-то негромко переговариваясь и передавая из рук в руки одну на всех дешевую папиросу. Табак давно уже был в большом дефиците, следуя в списке исчезающих товаров где-то сразу за водкой. Впрочем, водка у них, помнится, тоже имелась. И, в рассуждении все же успеть добраться до Мефодия и его кухни, был у меня серьезный интерес к тому, где они ею разжились в поездку, и... «что у вас, ребята, в рюкзаках?»[65]... не осталось ли у них еще.

Хрен Иванович куда-то делся, зато объявились еще двое из числа пассажиров — юнцы в мешковатых одеждах, больше  смахивавших на серо-черные лохмотья. Только внимательно приглядевшись, можно было  определить, что они разнополые. Причем отрок был густо лохмат, нечесан и  приукрашен невнятной растительностью на щеках и подбородке, что делало его схожим с молодым павианом, отроковица же была обрита практически наголо.

И  никто не мог поручиться,  что вскорости  сюда не подтянутся и остальные. Если я не уберусь отсюда в ближайший час, то мне грозит во всем своем безобразии перспектива оказаться во главе  отряда, состоящего из разношерстного человеческого балласта.

Ты куда, Моисей,

От жены, от детей?[66]

Там, за забором... что все это могло обозначать?

Например, вовсе ничего. Агонизируя, власть совершала бессмысленные, а порой и  безумные поступки. Например, закрывала психиатрические лечебницы, а пациентов отправляла по домам или вовсе на улицу.  В том  числе параноиков с маниями всех цветов радуги и серийных убийц с диагностированными психическими отклонениями — те, что без отклонений, содержались в обычных тюрьмах, а тюрьмы, кажется, распустить не успели. Или все же успели?.. Нет такой глупости, на которую не пошла бы власть, чтобы продлить свои дни и часы, и чем вздорнее глупость, тем больше  шансов на ее  воплощение... И что бы тогда прирожденным душегубам вдруг не объединиться?  Пролетарии же объединялись... Порезвиться, погулять напоследок дружной стаей. А что? Вполне в контексте событий.

Или взять тех же Драконов Иисуса, с их рунами на спинах жертв. Допустить, что ими да Саранчой  Апокалипсиса весь  набор  подвинутых на религии криминальных сообществ не исчерпывается. И даже наверняка не исчерпывается. И ритуалы могут быть куда изощреннее и кровавее.

Но почему тогда мне все сильнее кажется, что в эту чудовищную инсталляцию вложен некий  извращенный смысл. А то и послание... но кому? Неужели мне? И для чего — мне?!

Тот, кто желал на меня посмотреть и посмотрел уже, мог иметь и другие, более затейливые желания.

В таком  случае, сейчас — после того, как я прочел его послание, ничего, впрочем, не поняв, и застрял посреди этого бардака в полной растерянности, —  с его стороны было бы вполне уместно каким-то образом предъявить мне себя еще раз. Подать знак.

И, если  мы с ним затеяли некую игру, самое время было огласить правила.

— Катер, — слегка запыхавшись, объявила Анна.

— Что? — не сразу понял я, с трудом оторвавшись от своих спекуляций.

— Я нашла катер.

— Какой еще катер... откуда... — пробормотал я и оборвал себя на полуслове. — Идемте, только не нужно об этом кричать.

— Я не кричу, — возразила Анна. — Но там хватит места на всех.

— Нам не нужны все, — сказал я.

— Ах да... вы же мизантроп.

Кое-кто надеялся увидеть знак. Так вот, он получил что хотел.

Катер действительно был.

Когда я еще только шел на лодочную станцию, берег реки прекрасно просматривался на две версты вперед. Не было там никакого катера, я готов был головой поклясться. И ничего похожего на катер, либо даже на притопленную лодку — на тот случай, если юная дама с трудом отличает одно от другого. Не было даже бревен, из которых при известном усилии можно было бы соорудить плот. Ничегошеньки.

Но теперь возле убогих мостков покачивался на легкой волне полностью пригодный к употреблению «Crownline». Белый с черной полосой вдоль борта, чистенький, словно облизанный, с пиратским флажком над кабиной, своими гидродинамически выверенными формами похожий на коллекционную кроссовку за бешеные деньги.

12

Хм...  катер. Отчего  же сразу не вертолет? Ах да — предполагается, что я не сведущ в вертолетовождении.

...Ну и напрасно: лет этак двадцать тому назад — или уже сорок? пятьдесят?... как летит время!.. кавалерийская атака «Ирокезов» на Лам-Сон... Все начиналось очень весело, как в кино, а закончилось плачевно:  вьетконговцы скоро пристрелялись  и  валили «чопперы» пачками; завалили и нас. Да вообще всех из нашего взвода завалили. В моей машине, никто не погиб — в поле моего зрения никогда и никто не погибал, и это было приятным побочным эффектом Веления. Ссадины, ушибы и  вывих лодыжки у стрелка в расчет не принимались. Смерти начались чуть позже, когда нас раскидали по разным лагерям, и я уже не мог осенять своей спасительной аурой всех, кто выжил в той атаке, — а выжили только те, кто был со мной. Собственно, из лагерей в  Штаты вернулись я и стрелок. Ну, и те из  других взводов, кому посчастливилось проболтаться все это золотое время в непосредственной близости от меня... Да, я мог бы уйти из лагеря в любой момент. И никто не сумел бы меня удержать. Я не боялся погибнуть в джунглях — все, что прыгало, ползало и летало, было для меня только лишь пищей. Меня не раз кусали ядовитые змеи — и умирали от собственного яда. Возможно, еще одно мое умение, так мною и не разгаданное. Но я не мог оставить других. Они были живы, пока были рядом со мной. И погибали без меня... Да, я мог бы уничтожить охрану лагеря. Но этическое противоречие заключалось в том, что эти низкорослые и узкоглазые сволочи в шортах цвета хаки были правы. Они были на своей земле, это была их война, и нам незачем было туда соваться. А я не мог убивать тех, кто прав. Хотя бы даже и мечтал о том денно и нощно. Какой-то смутный, но непреодолимый барьер, воздвигнутый  Велением...  Когда я видел своего стрелка в последний раз, то был уже не нагловатый и дерганый сопляк, постоянно под кайфом и с ворохом сверхценных идей насчет собственного наркотрафика из джунглей прямиком в родную Айову, а статный седовласый старец, отчетливо напоминающий Клинта Иствуда на склоне лет, с монументальным лицом, насупленными кустистыми бровями, разумеется  — уж безо всяких наклонностей к противозаконной деятельности. Видел, разумеется, издали: он бы все равно меня не узнал, потому что с того момента, как было произнесено Веление, то есть за последние две с лишним тысячи лет, я практически не изменился внешне. Быть может, он жив и сейчас, не знаю. Увы, Штаты меня утомили и разочаровали, и в конце двадцатого века я вернулся в Россию, по своему обычаю сызнова угодив в эпоху перемен...

Отчего-то  во мне этот нежданный  подарок судьбы энтузиазма не пробуждал. Между тем все остальные с возбужденными возгласами: «О! Знакомая техника! У меня в Зеленогорске такой же был...» — «Щас мы на нем живехонько эту лужу перемахнем!» — уже спешили по покатому бережку к мосткам. Анна дернулась было следом, но заметила, что я не спешу вслед за другими, и тоже остановилась.

— Что-то не так? — спросила она шепотом.

— Да все не так, — сказал я сквозь зубы. — Не нравится он мне.

— Чем же?

Я не нашелся, что ответить. Не излагать же ей мои смутные подозрения, основанные по преимуществу на личном опыте, чья продолжительность выходит за рамки вообразимого!..

— По-вашему,   он  неисправен?  —   предположила Анна. — Или нет горючего?

— Хотелось бы верить, — пробормотал я и присел на влажную от росы скамейку.

Женщина немедленно пристроилась с другого края, тревожно поглядывая то на меня, то на суету возле катера.

— А вы-то чего?.. — донеслось до нас.

— Плывите, — махнул я рукой. — Нам в другую сторону.

Катер оказался исправен.

Рявкнул и монотонно забубнил мотор, заклокотал в воде винт, один из юнцов сдернул конец с причальной тумбы и перепрыгнул через планшир. Судно со всей поспешностью, на какую было способно, двинуло поперек реки. Я терпеливо ждал. Что-то непременно должно было случиться.

— Почему мы не поплыли с ними? — спросила Анна с удивлением.

— Это я не поплыл с ними. Вас ничто не удерживало.

— Но ведь вас что-то удержало, — резонно возразила она.

Я снова промедлил с ответом. В конце концов, однажды я уже дернул ее в число живых, и еще однажды недвусмысленно или, как сейчас  принято говорить — тупо — спас ей Жизнь. После всего этого было бы ненатурально создавать ситуацию, в которой  я сидел бы на берегу и смотрел, как она вместе с катером и всеми его пассажирами уходит на дно безымянной  реки. Или возносится в бензиновом факеле под бесприютные свинцовые небеса...

От воды тянуло растительной тухлятиной и холодком.

А катер плыл себе и плыл.

Этот подлец не просто оказался в порядке. Он, сволочь, благополучно пересек реку и ткнулся носом в песчаную косу. Мужики неспешно покинули борт и двинулись по бережку в сторону железнодорожной насыпи. Первыми шли юнцы, за ними, переговариваясь и экономно жестикулируя, тянулись картежники, а замыкал шествие одинокий в своей печали по оставленному навсегда верному железному, он же стальной, коню машинист Хрен Иванович.

Я чувствовал себя полным идиотом. Не скажу, чтобы это ощущение было мне в новинку, но не хотелось бы испытывать его лишний раз в столь патетический момент, накануне конца света. Кто-то незнакомый, невидимый и неощутимый играл со мной в некую игру по своим правилам, которые не удосужился объяснить. И вдобавок менял эти правила пo ходу партии. Если бы я не знал о существовании этого загадочного игрока, то, ни секунды не колеблясь, первым взобрался бы  на катер — возможно, не дожидаясь попутчиков... с меня хватило бы и этой занудной Анны, куда ж ее денешь, мы в ответе за тех, кого вернули с того света... и пустился бы в совершенно для меня безопасное плавание к дальнему берегу. Но игрок был, и это он подсунул мне плавсредство, с наивной злокозненностью полагая, что я приму сей дар с легким сердцем и великой радостью, иными словами — сам улягусь под гильотину и даже посетую на недостаточную изостренность ножа. В предсмертных, равно как и в посмертных откровениях Драконов постоянно упоминались задания, которыми их щедро  снабжала незримая Высшая Воля, направляя и указывая цели. Что если у носителя этой Высшей Воли тоже было свое Веление... как и у меня?

Мне совсем не нравилось такое положение вещей.

Согласно древнему  Уговору, который определял всё и вся, в этом мире такой, как я, мог быть только один. Один мир — один дезидеракт. И этот уникальный дезидеракт — я. Один дезидеракт, одно Веление, одно прилагающееся к Велению и его же пределами ограниченное всемогущество.

Я не чувствовал присутствия кого-то другого, похожего на меня.

А должен ли был?..

Что если...

Еще один дезидеракт в погибающем от собственной глупости мире?! Откуда? Зачем?

По всему выходило, что он — если он и  вправду существовал! — не подозревал о моем существовании, как и я не знал о нем. Но, изменив ход событий на отдельно взятом участке пространства-времени, я  обнаружил себя. И он захотел меня увидеть и убедиться, что я — на самом деле то, чем кажусь. Согласитесь, что разобрать и заново сложить цепь событий невозможно без того, что мы, дезидеракты, полагаем «всемогуществом». (На самом деле никакое это не всемогущество — никто и никогда не способен быть всемогущим в истинном понимании этого слова, да, да, никто — даже Создатель, и этот парадокс не однажды доводил меня до помешательства, и я не устаю возвращаться к нему снова и снова; есть рамки, за которые дезидеракт никогда не может выйти, и они установлены самим Велением, вернее — той формой актуализации, в которой оно было выражено... произнесено, начертано, сплясано — неважно... порой эти рамки потрясают своей нелепостью: я мог бы низвергнуть хляби небесные в океан, смешать земли и воды мановением руки,  и при этом когда-то не был в состоянии переступить порог самой убогой хижины без троекратного приглашения ее хозяина. ..) Он увидел меня, а я его — нет. Поэтому у него было преимущество, которое позволяло играть со мной, как кошке с бантиком. Например, подсунуть мне  исправный и под завязку заправленный хорючим катер.

К слову: не будь этого игрока — и катеру неоткуда было бы взяться. Потому что не  существовало его, когда мы ступили на разоренную  лодочную станцию. А потом он появился. И хорошо еще, коли он существовал в металле и дереве изначально, просто припрятан был до поры в каких-нибудь дальних камышах, а не собран во мгновение ока из ничего, по молекулам. В последнем случае я вынужден был бы признать, что мой оппонент намного могущественнее меня. А это не только противоречит Уговору, а еще и попросту унизительно.

Допустим, я купился бы. Залез в катер, дернул во весь опор на середину реки... что дальше? Взрыв топливных баков? Ракета «воздух-земля» с черного чоппера? Зверски голодный левиафан со дна речного?.. Мое Веление заранее исключало все эти события разной степени вероятности. В пределах моей видимости никто и никогда не погибал. Не говоря уж обо мне самом.

Но хотел бы я знать, что за Веление управляло им!

Не я ли своим Велением помог катеру благополучно переправиться на тот берег? И не пытается ли он таким способом прояснить для  себя пределы моих сил? Что я говорю с мертвецами, он уже выведал.  А мизансцена за забором лодочной станции была устроена с невинной целью уточнить, что еще я могу делать с мертвецами. По крайней мере, у него теперь есть  неподтвержденная гипотеза, что я их не воскрешаю — как поступает он со своими услужниками...

Воистину, конфликт двух Велений — это опыт, который ни одному дезидеракту доселе не доводилось пережить. Черт возьми! Я уже начинал жалеть, что  не воспользовался его подставой. Хотя бы  даже из чистого познавательного интереса.

Быть может, им тоже движет такой же точно интерес?

Скука — вот главный бич дезидерактов. Всех, каких я знал.

А знал я их не так много — лишь одного.

Себя.

Может быть, вскорости  мне выпадет сомнительное везение расширить круг знакомств?

— Хорошо же, — сказал я.

— Что хорошо? — быстро переспросила Анна.

— Неважно.

— Не вижу ничего хорошего, — проворчала она. — Мы сидим здесь, как два сыча, хотя могли бы спокойно переплыть реку и...

Договорить она не успела, потому что я сызнова перебрал цепь событий.

Катер не доплывет до того берега.

Потому что я верну его на то место, где он был мне преподнесен, только что без целлофановой обертки и синей ленточки с бантиком. На этот берег, к мосткам. Подзову, как собаку — к ноге.

Верну вместе со всеми пассажирами. Три преферансиста, два черно-серых экземпляра созревающего поколения, которое уже никогда не вызреет до полной спелости, и машинист Хрен Иванович, куда же без него.

А мы с Анной будем сидеть на разных концах скамейки и ждать у неба погоды.

Что там еще?

Очень удачно, что октябрьской порой активность всякой живой мелюзги падает до нуля. Ни стрекоз над водой, ни муравьев в траве, ни комаров. Даже птиц что-то не видать, не слыхать... Ну да оно и к лучшему.

Есть громадный соблазн перебрать еще  несколько звеньев цепи — чтобы увидеть своими глазами, как из ничего возникает нечто, как вдруг нарождается  катер фирмы «Crownline» там, где его не было.

Но я его преодолеваю.

Не то чтобы я окончательно изжил старинный свой грех любознательности.  Из совершенно прагматических соображений: в точке появления катера могло состояться слишком много  микрособытий, которые я не сумел бы учесть. Возможно, количество их измерялось бы теми же октиллионами, с какими мне приходилось иметь дело при проницании.

Ну что ж... в общем и целом...

Вот и еще одна новая реальность родилась. А старая покатила себе дальше, в неизвестность и недоступность, и никто никогда не узнает, чем в ней все закончилось. Ну, наверное, примерно тем же, что и здесь во благовременьи закончится.

А вот есть ли в ней я? Уникален ли я в каждой отдельно взятой реальности? Или все же во всем пространстве реальностей? Это вопрос всех вопросов.

— А вы-то чего?!

— Сейчас, идем, — откликнулся я, резво поднимаясь со скамейки.

Анна смотрела на меня, совсем опешив.

Но откуда ей было знать о моих сомнениях, колебаниях, и уж наипаче о манипуляциях с цепью событий? Она что же — помнила события прежней реальности? Я давно подозревал, что все эти разговоры о «дежа вю» возникли не на  пустом месте... но сейчас был не самый подходящий момент для углубленных исследований этой темы.

Мгновением позже  я вприпрыжку спускался по береговому откосу  к мосткам, возле которых взревывала мотором моя плавучая  мышеловка. Любопытно, что чувствует мышеловка, когда в нее попадает тигр — пускай даже в самом благостном расположении духа?

Мне не нужно было оборачиваться, чтобы знать: Анна следует за мной, как... гм... как утенок за существом, которого назначил себе в мамы.

И вот мы уже плывем.

Следует  отметить, что на берегу было значительно комфортнее. От воды  тянуло  ледяной сыростью, которая с уверенностью старой проститутки заползала глубоко под одежду, да вдобавок еще и воняло тухлятиной. Анна как бы невзначай  довольно плотно прижалась к моему плечу. И я не отстранился, как сделал бы при иных обстоятельствах.

Спустя небольшое время обнаружилось, что на палубе молчу только я.

— ...к теще вот поехал, — повествовал Колонель, вольготно развалясь на полдиванчика. — Тестя у меня давно нет, а теща пока наблюдается.

— К теще,  значится,  на блины,  — бледно  ухмыляясь, заметил картежник в просторной клетчатой кепке, из-под которой по обе стороны худого, по-лошажьему вытянутого лица нисходили к двухдневной серой щетине неухоженные бакенбарды. Он сутулился, стягивал ворот облезлого кожаного пальто, подкашливал, и вообще не выглядел совершенно здоровым. Что с полным основанием позволило мне мысленно именовать его Астеником.

— Что блины! Ее коронное яство — шаньги. Это, я вам доложу, да... Сейчас таких не пекут, разве что  где-нибудь еще в глухих деревнях сохранились мастерицы. Я-то рассчитывал, что она свое искусство дочери передаст, то есть жене моей. Не вышло — жена все больше на траву напирала, на всякую растительность. Голубцы там, брокколи-шмокколи... А сейчас остались мы с тещей вдвоем на этом свете. Я и подумал: черта ли мне в этом городе? Какая разница, где дурью маяться? А так хоть шанег тещиных попробовать, напоследок-то.

— Ждет она тебя, что ни день  на дорогу ходит выглядывать, — снова съязвил Астеник. — Уж печь затопила, тесто завела!

— Может быть, и не ждет, — согласился Колонель. — А я вот все равно еду. Можно сказать, плыву.

— Хорошо, когда у человека есть цель, — промолвил третий картежник, в низко надвинутом капюшоне стеганой куртки, под которым маячил роскошный семитский нос, да поблескивали очки. — Шанег, там, пожрать перед смертью... А у меня нет никакой цели. И даже знакомых на том берегу, куда плывем, нет никого. Все по эту сторону реки остались. Если по правде, я не знаю, куда и стремлюсь. Так и этак, негде укрыться. А вот однако же снялся с места, двинулся в путь. Страшно, наверное, стало сидеть сиднем и ждать чего-то.

— От перемены мест результат не меняется, — ввернул Астеник.

— К ляду результат, — сказал Носатый. — Это же как в сексе: результат ничто, процесс — все!

— Ну не скажи, — возразил Колонель. — Иной раз такой от этого получается результат, что  просто диву дашься...

— Неожиданный, — осклабился Астеник.

— И такое случается, — солидно покивал Колонель.

— Да я не о том, — отмахнулся Носатый. — В дороге как-то проще... мысли из головы выветриваются, некогда отвлекаться на пустые страхи.

— Думаешь, пустые? — спросил Астеник.

— В движении, в пути многое кажется пустым. Даже начинаешь на что-то надеяться. А вдруг рассосется? Ведь всякое уже бывало... Вдруг что-нибудь придумают, и все переменится к лучшему и станет на свои места?!

— Не знаю, — сказал Колонель с сомнением. — Сколько себя помню, если что и меняется, так только к худшему. А если что и придумают — ну, там, открытие какое... или закон издадут... — то ежу понятно, что человек десять, максимум полсотни на этом неслабо  поднимутся, а всем остальным будет только хуже и меньше денег.

— Какие еще деньги, — проворчал Носатый. — Кому сейчас нужны деньги! Я вот уезжал из этого вашего Нахратова... сам-то я из Лимбова... гляжу — на привокзальной площади стоит кавказец и фруктами торгует.

— Я его видела, — подала голос Анна.

— Я тоже видел, —  сказал Астеник. — Но не подошел. Кто его знает, что там за фрукты.

Между прочим, и я видел этого странного торговца, но смолчал.

— Ну и напрасно, — продолжал Носатый. — Почем, говорю, мандарины. А он: брат, бери задаром. Хочешь — выбирай, хочешь — сам выберу лучшие. Только все не бери, оставь и другим, вдруг кто-нибудь  еще захочет. Я говорю: мне все и не унести, а килограммчик возьму, не откажусь. Откуда они, говорю. Из-под Гантиади, племянник вчера целый фургон пригнал. Зачем гнал? Лучше бы по дороге людям раздал. А племянник  мне: слушай, я этих людей боюсь... сколько дней ехал, ни одного таможенника, ни одного гаишника не встретил,  это нормально, да?! Я его, абхазца, спрашиваю: если тебе денег не надо, зачем тогда здесь стоишь? Бросил бы эти ящики да отправлялся домой, с племянником. Не могу, говорит, привык здесь фруктами торговать, здесь и останусь, пока последний мандарин  не отдам хорошему человеку. А вы говорите, деньги...

— Это мы от того абхазца с площади мандаринами да яблоками закусывали? — уточнил Колонель.

— Точно так. И помидоры с огурцами тоже у него взяты.

— Хорошие помидоры, — сказал Астеник. — И мандарины неплохие, хотя марокканские  мне нравились больше. Да где ж их найдешь, марокканские? Эх, и чего я засомневался, нужно было тоже взять...

Ну, я-то не сомневался, хотя и взял всего ничего: пару яблок да гроздь переспелого винограда, которую съел еще на перроне.

— Самое удивительное, —  усмехнулся Носатый,  — что у нас в Лимбове, когда я уезжал, хлебозавод работал, а хлеб стоил сто рублей батон.

— И в каком соответствии с твоим заявлением, будто деньги никого не интересуют, это находится? — ядовито осведомился Астеник.

— А в таком, — отвечал Носатый, — что за сторублевками можно сходить в ближайший банк. Они там на полу рассыпаны. И настоящие, и поддельные.

— Зачем держать в банке поддельные купюры? — удивился Колонель.

— Они не поддельные. На каждой написано «тестовый образец», и употреблялись они для наладки банкоматов.

— Один черт, — сказал Колонель. — И какие же хлебозавод принимал в качестве платежного средства?

— И те и другие, — хохотнул Носатый.

— Непонятно, — проронил Колонель.

— А мне объяснили. Мол,  нарицательная стоимость денежных  знаков значения больше не имеет. Зато как средство учета они еще сгодятся. Например, для прогнозирования суточного спроса.

— Вот накопили они большой мешок купюр, — сказал  Астеник. — Что они с ними делать станут? Пустят на растопку?

— Не знаю, не спрашивал. Может быть, каждое утро обратно в банк отвозят.  Инкассаторам тоже,  небось, чем-то нужно себя занять...

Мы с Анной не принимали в разговорах участия, потому что я напряженно следил за водой, за воздухом, за обоими берегами сразу, и все ждал, какой же сюрприз готовится преподнести мой оппонент. Это порядком изматывало... но игра без нервов не бывает. Мне хотелось поскорее узнать, как у него обстоят дела с фантазией. Что же он все-таки придумает, чтобы одолеть меня и мое Веление.

Что касалось Анны, то все это время она с не меньшим вниманием наблюдала за мной.

Машинист Хрен Иванович безмолвствовал, поскольку находился у штурвала, то есть практически в родной стихии. А черно-серый молодняк был занят исключительно собой, переплетясь конечностями и иногда обмениваясь омерзительно бесстыдными поцелуями.

Первым из равновесия их слюнявые нежности вывели Колонеля, как человека прежде других склонного к благонравию. Он прочистил горло и подчеркнуто отеческим тоном вопросил:

— А вы куда стремитесь, молодые люди?

— Мы странствующие фейри, — неохотно пояснил юнец. — Ищем летающий город Тир-Нан-Ог.

— А-а... — понимающе протянул Колонель, хотя по лицу было видно, что ни черта-то он не понимал. — Я-то раньше думал, что «фейри» — это какая-то бытовая химия.

— Да, — вынужден был согласиться юнец. У него обнаружилась  на диво правильная речь, выдававшая по меньшей мере второй курс филфака. — Обычай давать чистящим средствам звучные имена способен дезориентировать людей со скудным  словарным запасом. «Фейри». .. «Миф»... «Ариэль»...

— «Максимка»... — мечтательно отозвался со своего поста Хрен Иванович. — Возьмешь, бывало, фуфырик...

— А имена какие-то у вас есть? — спросил Колонель немного смущенно.

— Меня зовут Шизгариэль, — дружелюбно сказала дева.

— А меня Поре Мандон, — объявил юнец немного заносчиво.

— Ман... чего-чего?! — переспросил Астеник и заржал.

Носатый вторил ему интеллигентским хихиканьем.

— Имена  сами  придумывали?  —  мрачно спросил Колонель.

— Ага, — сказала дева и шмыгнула носом.

— Шо пиздец, то пиздец, — отреагировал Хрен Иванович.

Теперь уже  на бледных лицах этих чокнутых фейри было начертано непонимание.

— Ничего смешного не вижу, — наконец отчеканил юнец и, отвернувшись, стал смотреть на реку.

Если в имени девы отчетливо читались отзвуки старой доброй «Шизгары», с легкой приправой благородной шизы, то юношу я переоценил. Судя по фонетической глухоте, вряд ли то был филфак. В лучшем случае, отпрыск хорошей педагогической семьи, оттуда — в ролевики, а уж когда крыша сползла окончательно — на поиски летающего города. Который, между прочим, ни единого мига не летал, хотя и располагался на изрядной высоте.

— Вас не смущает, молодой человек, что на добром десятке живых и мертвых языков ваше имя переводится как «свинья»? — не удержался и я. — Что же до вашей фамилии... или что это — патроним?

— Мне такие языки неизвестны.

— Ну как же, — продолжал резвиться я. — Эти языки следует  знать всякому индивидууму, который почитает себя образованным: авестийский, хантыйский... да и мансийский, кстати. А вот ваша фамилия...

— Я похож на свинью? — спросил он.

— Не слишком. Скорее на Авраамова овна[67].

— Овна! — повторила дева Шизгариэль и прыснула.

Она выглядела намного глупее и проще своего спутника, и оттого,  наверное, симпатичнее.

— Вот и напрягите абстрактное мышление, — посоветовал юнец пренебрежительно, — попытайтесь спроецировать на это звукосочетание образ меня как человеческого существа, а не какой-нибудь супоросой свиньи.

— Трудновато, — признал я. — То есть, разумеется, с абстрактным  мышлением у меня дела обстоят хорошо. Но и с инертностью ассоциаций тоже все неплохо.

— В конце концов, каждый слышит в меру своей испорченности, — процедил он через плечо.

— Тихо, — сказал я.

— Что, аргументы кончились?

— Просто заткнись, сопляк.

Разговоры пресеклись.

— Что случилось, морячок? — негромко спросил Колонель.

Вместо объяснений я приказал:

— Глуши мотор.

— А он  потом хрен  заведется, — пробормотал было Хрен Иванович, однако же подчинился.

Катер неспешно сносило к руинам моста.

В беспросветно ровный  шум воды едва различимо вплетались размеренные механические звуки.

— Что за хреновина... — просипел машинист.

— Это не хреновина,- — сказал Колонель. — Это винты. Вертушка идет.

«Как тривиально», — подумал я.

14

Черный Чоппер.

— Не стоило  глушить,  —  сказал  Колонель сквозь зубы. — Могли бы успеть.

— Не могли, — проронил я.

— Может, и не могли. Но рискнуть стоило. Ты зачем судно остановил, мудило? — обратился он к машинисту.

— Так ведь он сказал глушить, я и заглушил...

— А скажи он тебе башкой в стенку биться?..

— Сейчас ракетой саданет, — пробормотал Астеник.

— Какой еще ракетой?! — спросила Анна драматическим шепотом.

— Известно какой... С теплонаводящейся головкой. У них такие завсегда имеются.

— Глупости, — возразил Носатый, демонстрируя  необычайные познания в обсуждаемом предмете. — Нет там никаких  тепловых головок. Обычные  «вихри» с лазерным наведением. Да с нас и пушки хватит.

— Какой еще пушки?!

— Авиационной,  тридцатимиллиметровой.  Порвет в клочья...

Дева Шизгариэль тихонько захныкала. Ее спесивый спутник исчез из виду. Должно быть, забился в самый дальний закуток, то есть вел себя в полном соответствии с избранным именем.

А действительно, зачем мы остановились? Наверное, я просто хотел сосредоточиться и придумать адекватный, но «асимметричный» ответный ход. Играть так играть.

И теперь было самое время этим заняться.

Чоппер завис над водой в отдалении, красиво срывая верхушки волн  и дробя мерно рокочущими винтами в кисейную пыль. Медленно развернулся носом в нашу сторону. Стекла кабины были густо  затонированы, как у бандитского «мерседеса».

Пальцы Анны мертвой хваткой сомкнулись на моем запястье.

— Аккуратнее, — сказал я. — Будут синяки.

— Что? — переспросила она.

— Гематомы, —  пояснил я. — Подкожные полости, заполненные кровью. Руку отпустите.

Она энергично помотала головой, но не отцепилась.

Итак, что я там себе напридумывал, пока размышлял о природе неведомо откуда взявшегося катера? Левиафан со дна речного? Не бог весть какой креатив... и все же не столь истерто. Сгодится для психической атаки.

Если, разумеется, у моего противника есть психика.

— Заводи, — сказал я.

Судя по всему, у Хрена Ивановича возникли  те же проблемы со слухом, что и у женщины.

— Ч-чего?

— Заводи, мать твою, — повторил я, добавив голосу стальные нотки.

— То глуши, то заводи...  Ни хрена не заводится! — объявил он плачущим голосом. — Я же говорил!..

«А вот это уже обычное  жульничество, — подумал я. — Передергиваете, сударь... не имею чести знать вашего имени и происхождения...»

— Уймись, дядя, — сказал я. — Сейчас у нас все на свете заведется.

Дальше вот что.

Мотор оживает в тот момент, когда Черный Чоппер совсем уже созрел, чтобы пустить нас на дно своими ракетами. Или пушкой, кому что больше нравится.

Но я не могу дать ему этой возможности, потому что так диктует мне Веление.

И лучше никому не знать природу той силы, что расцепила намертво сплавившиеся шестеренки мотора.

А еще в самой глубокой расселине речного дна от тысячелетней дремы пробуждается левиафан.

Одно из моих стародавних умений — всезвание. Иначе — «апелляция к сверхъестественным силам природы». Я знал об этом своем качестве чуть ли не с момента пробуждения, но вот пользовался ли когда-либо, уж и не помню...

Если кому-то  неизвестно: у каждого мало-мальски значительного водоема есть свой левиафан. Не то хозяин воды, не то блюститель мирового порядка в локальных объемах. Так уж было предусмотрено при сотворении этого мира. Чем больше водоем, тем крупнее блюститель. Разумеется, речной левиафан не идет ни в какое сравнение с морским, а что уж говорить об океаническом, чьи размеры ограничены только  просторами для маневра на средних глубинах!.. Но  даже у этой по-прежнему безымянной реки левиафан достаточно велик, чтобы поразить неподготовленное воображение (поэтому на катере орут все, кроме меня), а заодно проглотить в два-три приема военный вертолет в полном боевом оснащении.

Со стороны, наверное, это выглядит невыносимо ужасно. Что же до меня, то я развлекаюсь. В самом деле, есть нечто комичное в зрелище левиафана, что растопырил ласты на манер воздушных крыльев и, бешено работая гребнистым хвостом, надвигается разверстой пастью на чоппер, который раком-боком пытается от него увильнуть. А ведь не увильнет — от левиафана никто и никогда не уходил.

Титанические челюсти с лязгом  смыкаются на вертолетном хвосте. Несущий винт напоследок срубает одну из пластин головной части гребня, но, натолкнувшись на замшелые от старости спинные наросты, разлетается вдрызг. Все же левиафан — тварь матерая, доисторическая. .. Осколок винта с артиллерийским свистом проносится над нашими головами — все, независимо от пола, возраста и социального положения, рушатся ниц.

Я остаюсь на ногах.

Потому что еще один осколок, кувыркаясь, летит мне прямо в лицо.

Интересно, что будет, если он снесет мне башку?

Интересно, что происходит, когда сталкиваются два Веления?

Интересно...

Мир становится плоским и скудным на краски, как японская гравюра на листе рисовой бумаги. Всякое движение  умирает.  Смертоносный  кусок металла  висит в воздухе на расстоянии  протянутой руки и выглядит забавной нелепицей, вроде колокольчика на гардине.

Неведомо где, неосязаемые всем чувствам, недоступные восприятию и пониманию, с тяжким скрежетом проворачиваются шестерни часового механизма мироздания. В обратном направлении. На полтора зубца, не более.

Гравюра обретает объем и наполняется цветом. Мир, словно внезапно разбуженный человек, встряхивается и с некоторым недоумением продолжает свое движение по оси времени.

Осколок меняет изначальную траекторию и пролетает над моей головой, зловеще шевеля волосы.

«Интересно», — повторяю я про себя, пытаясь согнать с лица примерзшую к нему кривую ухмылку.

Оказывается, мироздание умеет перебирать цепь событий не хуже моего.,

...Что уготовано моему альтер-эго в той новой реальности? Кем он станет?  Божком из местного пантеона, с уродливой внешностью и дурными манерами? Ангелоподобным юнцом, с наклонностями к дедукции и к сомнительным развлечениям? А может быть, демонической женщиной с пронзительным взглядом, любительницей водки, селедки и брать в долг без отдачи? Огромной черной собакой с пылающими глазами? А то и вовсе машиной, с неугасимой неоновой лампочкой внутри, знающей ответы даже на незаданные вопросы,  скрывающей абсолютную истину под покровами метонимий, метафор и синекдох? Или же не может быть никаких новых реальностей, «потому что этого не может быть никогда»?..

Право, сколько нового  можно узнать, оказавшись в полной жопе!

Между тем левиафан добивает слабо трепыхающийся чоппер о воду, вздымая огромные волны. Помнится, так динозавры глушили добычу перед тем, как неспешно сожрать еще теплое стерво. Видно, как из покореженной кабины в реку валятся черные фигурки. Живы они или нет, утверждать положительно невозможно.

Краем глаза замечаю, как за кормой катера расступаются мутные хляби, и белому свету является черно-зеленое двенадцатиметровое тулово фашистской мини-субмарины «Зеехунд» образца 1944 года, крепко помятое и с одной только торпедой по левому борту.

Остроумно, черт дери! Мысленно аплодирую сопернику. Пятисотмиллиметровая электрическая  торпеда, конечно, игрушка, левиафана ею не прикончишь, но притормозить на какое-то время вполне удастся.

Мы по-прежнему довольно  далеко от берега.  Мы на  прицеле  у  новоявленного  «Летучего  голландца». И мишень из нас самая что ни на есть благодатная. Хоть я и отдаю себе отчет, что атаковать нас никто уже особенно не собирается, а главная задача этого речного хэппенинга — произвести на меня впечатление и убедить в серьезности намерений.

Это  все сильнее напоминает  шахматы. Левиафан вполне сойдет за ферзя, субмарина — за слона, тогда как чоппер больше чем на дебютную пешку не потянет.

Во всяком случае, следующий ход за мной, и это будет ход конем.

Искражение, оно же «искаженное отражение», оно же третий закон Ньютона  в расширенной формулировке. Взаимодействия двух, к примеру сказать, тел примерно равны, направлены одно на другое и доведены до абсурда, а там уж как Создатель Всех Миров на душу положит.

Из-за поворота  реки грозно и неспешно возникает речной бронекатер типа «штык». На роль «Летучего голландца» он годится намного лучше, нежели «Зеехунд». Экипаж мертв, давно истлел и выстроен на палубе.  Командир в полусгнившем бушлате и бескозырке на черепе простирает в сторону «Зеехунда» костлявую длань. До нас доносится потусторонний, но все еще полный революционного порыва голос:

— Из всех орудий... румпель, брашпиль, шкентель и нагель через тридцать семь гробов и царскую каторгу в бога душу мать... по врагам мирового империализма... ПЛИ!!!

Похоже, я слишком много читал Довлатова.

Внутри субмарины,  как представляется, старательно чешут под пилотками затылочные кости, по кому истратить единственную торпеду  — по бронекатеру или левиафану.

У скелетированных революционных матросов выбор проще, и они начинают прицельно класть боеприпас в рубку «Зеехунда».

Левиафан, не обращая внимания на стрельбу, безмятежно дожевывает вертолет.

Все заняты своим делом.

Что позволяет нам, едва только катер тычется носом в прибрежный песок, ссыпаться через  планшир, матерясь, толкаясь и оступаясь, и со всевозможной резвостью устремиться под  защиту леса.

15

Грохот орудий и шум вспененной воды следовал за нами от реки еще минут десять. Затем ухнул единственный тяжкий взрыв  — не то «Зеехунду» удалось-таки пустить торпеду, не то она сама сдетонировала, не отойдя от корпуса субмарины. И все стихло, будто чья-то невидимая  рука вывернула  регулятор громкости. Слышно было только, как шуршит под ногами песок, да изредка похрустывает валежник. Кругом был сосняк — деревья по большей части молодые, редко растущие. Состариться им, как видно, уже не доведется.

Убегали молча. Страх пережитого отступал по мере удаления от  берега. Очень скоро перешли на быстрый шаг,  восстановили дыхание... Первым подал голос отважный Колонель:

— Вот же лес, мать его... даже белок не видно.

— Распугали твоих белок на хрен, — проворчал Хрен Иванович.

— Да уж... — Сделав выразительную паузу, Колонель дерзнул перевести разговор в русло актуальности: — Ведь я такое даже в кино не видал.

— А я видала! — с очаровательной наивностью объявила дева Шизгариэль.

— Ну, допустим, в кино еще и не такое показывали, — согласился Колонель. — Кто же знал, что оно случается на самом деле?!

— Что такое «оно»? — ядовито осведомился Астеник.

— Ну, это самое... в общем, ты понял.

— На самом деле? — подхватила Анна.

— Ну да... наяву, в реальной жизни.

— Так мы уже давно живем вне реальности и логики, — хмыкнул Носатый.

— Так-то оно так... но очень уж внезапно это все появилось. .. из ниоткуда...

— Уж конечно — из ниоткуда! — продолжал цепляться Астеник.

— Ну, может быть, оно было всегда, — сказал Колонель миролюбиво. — Только никто не замечал. Да оно и сидело себе тихо, не засоряя внимания. А теперь вдруг почуяло слабинку, проявилось... полезло из всех щелей...

— Что же это за «оно» такое? — не унимался Астеник.

— У Стивена Кинга это «оно» было вполне конкретно, — заметил Носатый. — Уродливый клоун, пугавший детишек.

— Не знаю, как там насчет Кинга, — злобно сказал Хрен Иванович. — Игрывал я в этого вашего «кинга»: ничего особенного, хренота кромешная, то ли дело «три листа»... клоун, бля... а у нас тут на клоунов-то не похоже, одна хренова чертовщина.

— «Чертовщина» — она, а не оно, — поправила Анна.

— Какая хрен разница...

— Но ведь все  уже тысячу раз, наверное, обо всем этом перетерли по кухням и тусням, — с неожиданным истерическим надрывом в голосе вступила в беседу дева Шизгариэль. — Все уже обо всем договорились  и  все для себя выяснили. Какой понт говорить об этом здесь и сейчас?!

— Так ведь никто ничего толком так и не знает, — развел руками Колонель. — А те, кто знает, не говорят. Темнят по углам... как это у нас водится — чтобы не баламутить народ попусту.

— А чего его баламутить? И так уже все мутное кругом... — обронил Астеник.

— Да и  кому темнить-то? — добавил Носатый.  — Попрятались все... По ящику либо полосы, либо какая-то несусветная байда, вроде «Царской невесты»... типа позитивный  образ Малюты Скуратова как обличителя боярской сексуальной распущенности!

— А у нас ни с того ни с сего вдруг «Чапаева» начали крутить! — сказал Поре Мандон. — И крутили с семи утра до поздней ночи — я за нетбуком сидел, прикалывался.

— Наизусть, поди, выучил? — спросил Колонель с отеческой улыбкой.

— Крррасиво идут! — мечтательно зажмурившись, произнес Астеник.

— Интелихейция... — добавил Носатый.

— Хрен  с  ней,  давай психическую, — откликнулся машинист.

— «Чапаев» еще куда ни шло, — сказал Носатый. — А вот в Нижних Вершках, я слышал, вдруг зафигачили «Полное руководство по занятию любовью», причем в нескольких сериях, с переводом...

— Ага, жизненный тонус захотели поднять в массах!

— Рождаемость  простимулировать!

— А я, воля ваша, иной раз даже и скучаю по прежним дикторам, — признался Колонель. — Что там с ними, живы ли, нет ли...

— Ну да, я тоже скучал, — оскалился Астеник. — А тут однажды прохожу мимо телевизора — он у меня круглосуточно  включен, Мало ли... воздушная тревога, то-се... а там сидит Беня  Головизнин, наше местное новостное светило... он всегда заканчивал важно так: «С вами был Ве-ни-а-мин Головизнин!», но его весь город иначе как «Беня Голопиздин» не называл... пардон за мой французский, но из песни слова не выкинешь... сидит, значит, наш Беня — небритый, с опухшим портретом, башка три дня немыта, но все равно в костюме, при галстуке... то есть, какой  на нем костюм, судить трудно, видно только пиджак до пояса, а уж что там ниже, одному богу известно... говорят, раньше дикторши в джинсах и шлепанцах сидели, а те, что помоложе, в жаркое время года и вовсе в шортах...

— Ты про Беню  давай, а не про дамские труселя!

— Тоже богатая тема...

— Ну  так пускай эту закончит,  потом на твою перейдем...

— Ага, вот, значит... Сидит это он и смотрит на меня мутным взглядом, и понятно, что пил по-звериному с месяц, не меньше... а потом вдруг говорит своим классическим  баритоном: «Если вы ждете, что сейчас я поведаю вам о совещании у губернатора по поводу ремонта дорог, то глубоко  заблуждаетесь. Губернатор еще на прошлой неделе под покровом ночи съе...» кгхм... ну, в общем...

— Да понятно, давай дальше!

— Ага...  Беня-то все произнес как есть, без бип-бип... в том смысле, что «...удрал в неизвестном направлении, по слухам — на Мальту, где у него особняк и бизнес. Хотя возникает вопрос, каким образом, в свете последних событий, этот му...»  кгхм...

— Мудак, — без церемоний подсказала дева Шизгариэль.

— Ага...  «каким образом он до упомянутой Мальты доберется, если доверять свою жо...» кгхм...

— Жопу! — в два голоса подхватили злокозненные фейри.

— «...задницу воздушному транспорту сейчас не рискнет никто, у кого на плечах голова, а не...» э-э...

— Жопа! — со смехом донеслось уже со всех сторон.

— Нет, Беня другое слово ввернул... вроде как лекарство при простуде, — Астеник защелкал пальцами, пытаясь припомнить. — А, вот — эфедрин!

— При чем тут лекарство? — поразился Колонель.

— Ну, Беня так сказал...

— Афедрон, — не выдержал я.

— Во, точно! Афедрон... А что это такое?

— Задница, — разъяснил я. — По-древнегречески. Как там у Матфея... Иисус говорит своим апостолам: не понимаете, что ли, олухи, что «...всяко, еже входит во уста, во чрево вмещается и афедроном исходит?» [68]

— Оказывается, и сын божий утверждал, что  все-то у людей случается через жопу, —  промолвил Колонель раздумчиво. — Чему же мы сейчас удивляемся?

— Не помню такого, — нахмурилась Анна. — А Священное Писание я хорошо знаю.

— В перевод с церковно-славянского на русский было внесено изрядное количество политкорректных новаций, — усмехнулся я.

— Глупости! — сказала она сердито.

— Особенно если принять во внимание, что и церковнославянская  версия была  переводом со староболгарского, на котором говорили в своих кругах Константин Философ и старший брат его Михаил [69], а тот в свою очередь наследовал древнегреческому, и на всех этапах аутентичность версий имела устойчивую тенденцию к снижению...

— Откуда вам знать!

Откуда... Не объяснять же ей, что я лично присутствовал при сочинении одного из четырех канонических евангелий и по крайней мере трех апокрифов, об утрате которых жалею до сих пор!

Пока мы с Анной пикировались на ходу, остальные довольно пасмурно  безмолвствовали. Машинист Хрен Иванович убежал далеко вперед, между тем как Носатый порядочно отстал, и в том, что мы так растянулись по лесу, не было ни грана целесообразности.

— Стоим, — приказал я негромко.

Подчинились все, с охотой и без лишних слов. Даже Колонель, который выглядел намного властнее и старше меня (что ни в коей мере не соответствовало действительности). Хрен  Иванович, обнаружив,  что остался в  одиночестве,  спохватился и вразвалочку подтянулся к общей группе.

— Хрен ли стормозили-то? — бормотал он.

— Вас ждем, — ответила дева Шизгариэль.

— Меня... я что — главный, что ли...

На фоне ею понемногу сходящего на  нет бухтежа, густо пересыпанного «хренами» и прочими экзотическими овощными культурами, я прогнал короткую, но содержательную речь.

— Прошу всех слушать и не задавать лишних вопросов.  Просто примите сказанное  как данность, которую необходимо держать в уме, если есть желание выжить и дойти туда, куда хочется. Сейчас утро, впереди день, и у нас есть только это короткое светлое время суток, чтобы найти какое-нибудь подходящее укрытие и отсидеться до прихода темноты. Вечером, не говоря уже о ночи, мы совершенно беззащитны перед каждым, кто вздумает с нами расправиться.

Поре Мандон разинул было рот, чтобы задать какой-то вопрос  — очевидно, о том, кому  мы на фиг уперлись с нами расправляться. Я пресек его намерение указательным пальцем, направленным точно в веснушчатый нос.

— То, что нас непременно захотят уничтожить, не должно вызывать сомнений. Сейчас в мире  остались только жертвы и охотники. Так вот, мы — жертвы. У нас нет оружия, мы не умеем воевать, а тем более убивать, даже если от этого зависит собственная жизнь. Если  кто-то мотивированно думает о себе иначе, я готов с ним обсудить эту тему отдельно — но не сейчас! Вы все видели, что случилось на реке. Я могу обещать: впереди ждут не менее интересные приключения с участием самых необычных персонажей. Отсюда несколько простых правил: никто не отстает, никто не  убегает вперед, в любой момент времени всякий находится в том месте, где я  могу видеть, слышать или обонять его. Особенно видеть.  Все поняли?

После долгой паузы Колонель проронил:

— Ну... почти.

— Когда одного из вас сожрет махайрод, просто вышедший из придорожных кустов, надеюсь, придет и полное понимание.

— Кто такой махайрод?.. — потерянно спросила Шизгариэль, но Поре Мандон перебил ее деловито:

— А куда мы идем?

— В нескольких километрах предвидится населенный пункт. Названия не знаю, но что будет, знаю доподлинно.

— Точно так, — подхватил Хрен Иванович. — Это их лодочная станция. И вокзал там есть. Я сколько раз проезжал на семнадцатом скором... Название еще такое... смешное.

— И что там, в этом населенном пункте  со смешным названием? — полюбопытствовал Астеник.

— Может быть, нам повезет с ночлегом. И, если уж выпадут три красные семерки, с транспортом до Силурска.

— Что такое «три семерки»?.. — совершенно потерялась дева Шизгариэль.

— Да не нужно мне в Силурск, — сказал Астеник с раздражением.

— Значит, высадим по дороге. А теперь — вперед.

Прежде чем тронуться с места, Колонель уточнил:

— Это что же, мы все впереди тебя должны топать, морячок?

— Хорошая мысль, — проворчал я.

Интересно, как он догадался о моем флотском прошлом? Об очень далеком, кстати... просто невообразимо для человеческого ума далеком.

* * *

...Когда небо и вода разделились, мы отвязали друг друга от бортов и мачт и затеяли перекличку, чтобы узнать, не смыло ли кого дикой волной. Между тем Одиссей, мокрый и злой, весь шторм  простоял у рулевого весла, толку от которого было немного. То был вызов — стихии, да и самому себе. Встречались мне такие люди... трусоватые от природы, но часто против воли  оказавшиеся в положении, когда обнаружить страх, равно как и любую иную слабину характера, означало лишиться всего, что  нажито было за долгие годы, — имущества, славы, власти. А этого не хотелось. Потому Одиссей денно и нощно вышибал из себя клин человеческих слабостей, для кого-нибудь  другого вполне допустимых и простительных, клином  запредельных испытаний. Качество, заслуживающее уважения... хотя в остальном он по-прежнему был засранцем.

«Где мы?» — спросил кто-то.

«В открытом море, —  отвечал Одиссей, выжимая бороду. — А вы, оборванцы, понадеялись, что мы уже в Аиде?!»

Молчанием  была  встречена эта  немудрящая  шутка.  Явившаяся взглядам картина никак не соотносилась с представлениями о загробном мире, но и привычную реальность напоминала весьма слабо. То есть, конечно, море — оно и есть море, свинцовая рябь от горизонта до горизонта, не за что глазу зацепиться. А вот звезды в разрывах облаков были чужие, и облака были чужие — низкие, багровые, и воздух был чужой, холодный, пахнущий смертью.

«Куда плыть, царь?» — «Здесь есть ветер, и он все еще дует. Держать по ветру...»

Было ясно, что мы сбились с курса, заброшены бурей в неведомые воды,  быть может — на  край света. Хотя мне, побывавшему за свою жизнь  и в центре вселенной, и на краю света, и даже на оборотной его стороне, такое предположение представлялось  нелепым... Одиссей не был мудр в традиционном понимании, а что до его всем известной  хитрости...  не стоило бы путать хитрость и ум. Но нельзя было отказать ему в прозорливости. А может быть, в везении. Словом, в тех свойствах натуры, которые делали его царем, а окружающих  вынуждали ему прислуживать. Мы плыли по ветру, наугад и вслепую, весь дождливый день, что пополнил  наши оскуделые запасы пресной воды, и всю холодную ночь, и еще один день без дождя. Но ближе к вечеру впередсмотрящий Термофил прокричал те слова, которые мало кто чаял уже услышать:

«Вижу землю!»

Впрочем, землей каменную стену, отвесно вздымавшуюся из кипящих волн, назвать можно было только от безысходности.

В каких богоборческих сражениях неведомые гиганты выломали где-то и обрушили в  море этот кусок горной кручи?.. Запрокинув головы, мы  пытались разглядеть, что там, наверху, но на высоте пяти, а то и десяти стадий[70] колыхался беспросветный темный туман, словно приблудное облако зацепилось за скалу и встало над нею на вечный прикол. От этого мрачного места прямо-таки разило бедой. Я ушел на корму, закрыл глаза, чтобы разглядеть источник опасности... Всевидение бунтовало. Ничего. Голый камень. Как и полагается камню, совершенно мертвый.

Но внутри скал таилось что-то злое и смертоносное. И неживое. Не тварь, не растение, даже не механизм.

Мое поведение не осталось незамеченным для Одиссея. Пускай он и не считал меня прорицателем, вроде Калханта или несчастного Даокоона, но все же признавал за мной некоторое провидческое дарование, природу которого себе объяснить не мог, а  спросить открыто мешала надменность.

«Ты чувствуешь то же, что и я, Криптос»? — спросил он.

«Я не чувствую ничего, царь... кроме того, что нам не следует здесь находиться».

«У нас нет выбора, — сказал Одиссей. — Это остров, и мы должны на нем высадиться. Хотя бы затем, чтобы добыть воду и какую-нибудь пищу».

«Нет здесь  ни воды, ни пищи, — возразил я. — Это всего лишь кусок голого мокрого камня, от которого стоит держаться подальше».

«Объясни это своим друзьям, — усмехнулся царь. — Своим перепуганным голодным друзьям».

«У меня здесь нет друзей. Но я не желаю смерти никому из этих людей».

«Я животом своим ощущаю угрозу. Но не вижу ее. И мне это не по сердцу, Криптос. Я не самый храбрый человек в Элладе — хотя с готовностью убью всякого, кто повторит эти мои слова! — но мне привычнее видеть противника перед собой, нежели гадать о нем...»

«Скажу только, что нам незачем кружить возле этой безжизненной скалы. Это не остров, царь, где нас ждут фрукты, дичь и вода, а если повезет — вино и покладистые рыбачки. Чем скорее мы отсюда уберемся, тем лучше. Мы не найдем здесь ничего, что хотели бы найти, а потеряем больше, чем рассчитывали».

«Вот за что.я никогда не любил прорицателей...»

«Я не прорицатель, царь».

«...так это за умение уходить от простого ответа на простые вопросы. Еще меньше мне нравится, когда я говорю, а меня перебивают».

«Ты  спросил, а я ответил», — сказал я хмуро.

«Да, я спросил, а ты принялся давать несуразные советы. Неужели ты  надеялся,  что я им последую? Если у меня и оставались какие-то сомнения, то теперь я точно знаю: это остров, и мы на нем высадимся, хотя бы все псы Аида подстерегали нас на берегу».

«Царь...» — начал было я, но внезапно понял: меня никто не слушает.  Мне вообще не стоило ввязываться с ним в спор. Те, кто знал Одиссея лучше, так и поступали: едва только он обращался к ним с вопросом, превращались либо в безответное дерево, либо в колодец, откуда  до него доносилось эхо собственного голоса. Да я и сам уже весьма неплохо его знал. И какая блоха меня укусила, что я вдруг решил поделиться с ним своими сомнениями?!

Оставалась, впрочем, слабая надежда, что скала — она и есть скала, отвесные стены, ни причалить, ни зацепиться. ..

«Вижу проход!» — закричал Термофил.

«Нам не нужен проход, глупец! — огрызнулся Одиссей. — Что мы станем делать в этой норе?! Нам нужна бухта!»

Проход не проход, бухта не бухта... а надежды мои не оправдались: нас уже всасывало в темную узкую щель — туда,  где сплошная  каменная стена расселась, должно быть, при падении с олимпийских высот. В грохоте воды, в пене брызг, мы проваливались внутрь скалы. Храбрясь и молодцевато покрикивая: «Держи ровно!.. весла, весла береги!.. убрать  парус, рыбьи дети!..» Одиссей, поначалу стоявший между рядами гребцов, зачем-то обнажив меч, наконец сообразил,  что проку  от его воинственности будет немного, и теперь вместе с навигатором Перикомпом налегал  на рулевое весло. Я повис на снастях, помогая Триссосу и Симпоту свернуть парус. Бешеный поток пытался притереть корабль бортом к скале;  чтобы оттолкнуться на безопасное расстояние, в ход шли и весла, и копья, и все, что попадало под руку. «Только бы мачту не срезало...» — услышал я. Но вряд ли о том стоило беспокоиться — своды расселины терялись в  туманных клубах... Внутри камня течение смирило свой буйный нрав, но расправить весла в такой тесноте было опасно. Оставалось покориться судьбе и стихии.

«Факелы!» — приказал Одиссей.

Это была неудачная мысль.

Во-первых, в спертом, наполненном водяной пылью воздухе кремень не давал искры, трут не занимался. «Никому ничего нельзя доверить, — прошипел Одиссей. — Дай сюда!» Самое удивительное, что с десятой примерно попытки ему удалось оживить один факел, а уж от того занялись и остальные.

А во-вторых, мы разбудили Скиллу.

...Как я сейчас понимаю, Скилла была существом из другого мира. Вернее сказать, порождением — ибо кому в голову придет назвать «существом» дерево или гриб?! Скилла не была ни тем, ни другим, но и не животным, впрочем. Она не была даже Скиллой — это потом, много позже, со слов немногих живых очевидцев назвали ее Скиллой — но не потому, что она лаяла во все свои глотки, как злобная собачья свора. Она вообще не издавала звуков по причине полного отсутствия легких и голосового аппарата.

Да и странно было бы назвать «лающей» милую девушку из хорошей,  практически божественной  семьи. Была же  придумана легендарная предыстория про любовь девушки Скиллы и красавчика, на которого имела свои виды злокозненная колдунья, чуть ли даже не бешеная оторва Киркэ, про жестокие чары означенной колдуньи, обратившие стройное девичье тело в нечто ужасное, чему нет названия...

Но в тот час мы не знали, с кем имеем дело. «Что это за коксакос» — помнится, спросил Симпот. На троянском это означало примерно следующее: «неведомая траханая херня». За время, проведенное у стен Трои, мы весьма обогатили свой лексикон словами вражеского языка, но те слова по преимуществу были бранными — ибо какие слова чаще всего звучат на поле брани?!

Что это был за мир, и кем была Скилла в своем мире? Комнатным цветком? Вредителем полей и огородов? Домашним животным? А может быть, хозяйкой дома, матерью семейства и почетной горожанкой? Оставалось только гадать. С тем же успехом ее мир мог находиться вовсе не за пределами обычного пространства и времени, а в недоступных чувствам и воображению морских безднах, населенных созданиями вечной тьмы, что стерегут тысячелетний сон царя всех левиафанов. Не животное, не растение, не гриб, ни даже механизм. Всевидение обнаружило бы все названное. Только не то, что было абсолютно и бескомпромиссно чужим. Воистину, многообразие миров кого угодно способно лишить рассудка...

Но здесь Скилла была всего лишь запуганным зверем в чужом лесу. Игра стихий вырвала ее из привычного окружения вместе с обиталищем — этой мрачной голой скалой, — и швырнула в воды нашего мира. Скилле не так повезло, как девочке Дороти  из Канзаса, перенесенной вместе с домиком и собачонкой в волшебную страну Оз — в той истории, придуманной много позже, почти все было знакомо и мило... что редко случается в действительности. Если признать за Скиллой способность переживать и чувствовать — а кто мы такие, чтоб отказать ей в этих качествах?!  — то она испытывала страх, ощущала себя потерянной и совершенно одинокой. Она и была одинокой — единственный представитель вида... как и я.

Итак, Скилла...

«Мне это не мерещится?» — шепотом спросил Одиссей, поднимая факел повыше.

«Это что за коксакос» — гаркнул было Симпот, но на него со всех сторон зашикали.

«Ничего себе цветочки!» — пробурчал Триссос.

Скилла и вправду могла бы сойти за диковинное соцветие на толстом, как колонна храма, стебле, конец которого терялся во мраке. Но каждый из шести ее гигантских цветков подозрительно напоминал разверстую пасть, а между ржавокрасных лепестков таились клыкастые челюсти-капканы.

Корабль ощетинился копьями.

«Это уродливое растение и есть та опасность, о который ты мне толковал, Криптос?» — усмехнулся Одиссей.

«Надеюсь, я ошибся, царь. Оно не собирается нападать. Оно просто хочет, чтобы мы поскорее отсюда убрались».

«Какое совпадение! И я хочу того же...» Одиссей попытался ткнуть факелом в один из цветков, склонившийся чересчур низко. Тот отпрянул и сжал лепестки. «А это что такое?!» — спросил он переменившимся голосом.

«Заметил, — подумал я обреченно.  — Смешно предполагать, что он не заметит. Он может пропустить мимо глаз и ушей все, что угодно, только не это».

«Вы видели,  какая у этой гадины чешуя?  — спросил  Одиссей  возбужденно.  —  Огромные  пластины необработанного рубина! Клянусь трезубцем Посейдона, мне нужны эти рубины!»

У Одиссея и без того хватало отвратительных качеств. Казалось бы, для чего ему еще и алчность? Может быть, он решил, что небеса послали ему эту невидальщину с рубиновой чешуей,  чтобы пополнить оскудевшую за время отсутствия царскую  казну? Или он рассчитывал расплатиться бесценными камнями с попутчиками, не чувствовавшими себя в большом выигрыше от троянской кампании, и тем самым надолго обелить в их глазах свою скверную репутацию? Так или иначе,  Скилла выжидательно покачивала хищным своим соцветием, ничем не обозначая намерений, а Одиссей, вращая глазами и скалясь, сулил все мыслимые блага с небольшими оговорками тому, кто прикончит эту тварь и снимет с нее шкуру. Идея не нравилась никому, кроме самого Одиссея.

«Это всего лишь сорняк! — орал царь. — Большой сорняк, вы что — чертополоха не видели? За то время, что мы не были на Итаке, на ваших полях выросли плевелы еще почище того! Вырвите его с корнем, принесите мне, и будете вознаграждены!»

«Не нравится мне, как этот чертополох на меня косится, — проворчал Симпот. — А вдруг наши шкуры понравятся ему больше, чем его — тебе, царь?»

«Не знаю, что там творится на Итаке, — вторил ему Триссос, — но давно  уже хотел бы вернуться  и посмотреть. Лучше нам убраться из этой могилы поскорее, как советует Криптос, а он дурного никогда не посоветует...»

«В Тартар Криптоса! — рассвирепел Одиссей. — В Тартар всех вас, ничтожные трусы! Я сам сорву этот цветочек и заберу себе всю добычу!»

С этими словами он вытянул из ножен меч, отпихнул стоявшего на пути гребца и поставил ногу на борт, намереваясь перепрыгнуть полоску воды, отделявшую нас от каменного уступа, где угнездилась несчастная Скилла.

Расчет был неприкрытый, но себя оправдал. Как это обычно и происходило со всеми околесинами, авторство которых принадлежало Одиссею.

До изнуренных голодом, испытаниями и усталостью моряцких мозгов дошли, опережая друг дружку, две мысли. Первая: царю втемяшилось искать приключений на свой афедрон, и его не остановить. Вторая: если с ним случится неладное, о  возвращении на Итаку  можно забыть. Одна дорога —  в пираты... но в пираты не хотел никто, потому что все хотели домой.

«Да ладно, царь... эка невидаль: бодяк — он и есть бодяк,  даром что большой... успокойтесь,  мы сейчас все сделаем... эй, кто-нибудь, привяжите царя к мачте, а то получится, как в прошлый раз с сиренами!..»

Кто-то уже доставал из-под скамей такелажные топоры, кто-то сматывал лини в бухты... Дело шло к тому, что вся команда вознамерилась высадиться и расправиться с беззащитной Скиллой, дабы тем самым уберечь царя от ненужного риска, пополнить корабельную казну, да и самим, если свезет, урвать кусочек багряного счастья.

Ветер сменился на глазах: новая идея захватила всех, кроме Одиссея.

При виде подступающих к нему с линями  наперевес моряков Одиссей опомнился, прекратил  изображать на публику боевое безумие, смахнул пену с бороды.

«Прочь от меня! — рявкнул он и выругался по-троянски: — Ассхопосы! Я в порядке, втяните свои грязные клешни под панцири! По местам, дети тритонов и нереид! Не нужно лезть всем сразу и толпиться на каменном пятачке, как на рыбном базаре в дни Малых Панафиней! Полдюжины здоровых молодцов прекрасно  справятся с этой непыльной работенкой... Карпотелес, Миксоброт, Триссос... Перикомп, твое место у рулевого  весла! Так, кто еще? Симпот, Эмбас...»

«Меня, царь!» — успел я прежде, чем он назвал шестое имя. И вовремя: как всякий деспот, Одиссей  ненавидел менять решения.

«Что ты сказал, Криптос?» — переспросил он несколько озадаченно. Ибо прежде за мной не замечалось излишнего рвения в исполнении царских прихотей, и уж тем более наклонностей к необдуманному риску.

«Отправь меня с ними, царь», — настаивал я.

Мне самому было не очень понятно, зачем я это сделал. Скилла выглядела мирно, резких движений не производила, а что до смутной угрожающей ауры, что исходила от нее... так и над последней помойной крысой восходит такая же аура, когда той крысе кажется, будто кто-то посягает на ее объедки. Может быть, я просто хотел хоть чем-то, по мелочам, насолить царю, сделав выбор за него. Может быть, рассчитывал, что в поле моего зрения остальные пятеро окажутся в большей безопасности — я уже знал об этом своем замечательном качестве. Может быть... «Пес с тобой», — буркнул Одиссей. Он выглядел недовольным, и тогда я не понимал, что послужило тому причиной. Ну да, не хотел расстаться с единственным сколько-нибудь пригодным к употреблению провидцем в команде. Но ведь не на смерть же мы отправлялись, а всего лишь за легкой и щедрой добычей. По сути дела — поразмяться...

И я снова не раскусил Одиссея.

Пятеро моряков и я, шестой, вооружившись топорами, перемахнули через борт и впервые за долгие месяцы ощутили  под ногами твердую землю. Даже  холодный мокрый камень — не то, что пляшущие доски  колыбельной палубы. Кто-то с отвычки пошатнулся и упал на колени. Кто-то оперся о плечо товарища. Ожидаемых в таких случаях насмешек в спину не  прилетело. Те, кто остался на корабле, молча, с очевидным недовольством наблюдали за нами, как за несусветными счастливчиками, и в мыслях наверняка желали нам оступиться и опозориться. Воистину, предвкушение добычи способно разорвать самые крепкие узы человеческих привязанностей...

Между тем мы приблизились к подножию Скиллы, где стебель достигал почти трех обхватов, вырастая прямо из камня. «И как же мы с ней управимся? — уныло спросил Триссос. — До ночи махать топором... а ведь я не лесоруб!» — «Главное начать, — сказал Симпот. — Может быть, потом нас сменят». — «Я не хочу, чтобы меня сменили!» — возразил Карпотелес, воткнул факел в трещину в скале, перебросил топор из руки в руку, примерился и...

Скилла напала.

Зловещее соцветие рухнуло на нас, как лавина. Потоком воздуха погасило факелы, в кромешной тьме я потерял из виду своих товарищей...  и не смог их уберечь от беды.

Нас было шестеро — по одному на каждую из ее пастей. И она проглотила всех в один присест.

Темнота, невыносимое зловоние  и  столь же адский жар, от которого обугливается и  сползает кожа...

Перед тем как лишиться чувств, я успел услышать крики ужаса, доносившиеся с корабля.

...Скилла не могла нас переварить и усвоить. Ее нападение было бессмысленным актом самозащиты. Для нее мы были всего лишь шестью кусками отравы. И она тут же извергла проглоченное — с тем, чтобы спустя короткое время подохнуть самой. Нам от этого легче не стало, потому что мы, все шестеро, точно так же насмерть отравились ядовитыми, несовместимыми с жизнью миазмами ее внутренностей. Иными словами, мы благополучно убили друг дружку.

Но если пятеро моряков действительно умерли, то я умереть не мог, потому что это противоречило Велению. Зато умерло, или почти умерло, мое человеческое тело... по крайней мере, на какое-то время лишилось способности двигаться, дышать, разговаривать, вести себя как подобает живому организму.

Теперь мы лежали на холодных камнях, сами  холодные, как эти камни.  И я, не имея сил  пошевелить даже пальцем или сомкнуть веки на остекленелых глазах, обонял запах коптящих факелов, видел горестные лица товарищей и слышал их голоса, исполненные скорби, нескрываемого облегчения — а порой и тайного ликования! — от осознания того, что злой жребий выпал другому.

«Поглядите, как изъело отравой!» — «Кожа — словно травленая медь!» —  «Похоже, нынче у Мойр [71] закончилась пряжа...» — «Не вздумайте лить слезы, уподобясь Пирене[72] , не то, как и она, обратитесь в источник! А я не желаю остаться единственным гребцом на собственном корабле!» — услышал я зычный глас царя Одиссея.

«Источник чистой воды нам не помешал бы...» — проронил кто-то.

«Будет вам чистая вода, — объявил Одиссей. — Или молодое вино, кому что по вкусу! Этих рубинов хватит, чтобы купить себе все виноградники ближайшего острова, и еще останется. Зря, что ли, эти храбрецы отдали свои жизни? Поторопитесь, возни со шкурой хватит на всех...»

Он склонился надо мной, приблизившись так, что его затхлое дыхание достигало моих ноздрей.

«Ты поспешил,  Криптос, — сказал он тихо, и сочувственная улыбка затронула его губы. — Не будь ты таким выскочкой, сейчас обдирал бы вместе со всеми шкуру с этой твари и мысленно подсчитывал свою долю. А потом вернулся бы на Итаку, или туда, откуда ты родом, и сделался бы завидным женихом. Я так и не разгадал тебя до конца... ну, теперь уж, как видно, и не разгадаю. О чем сожалею всем  сердцем — не о смерти твоей, а о тайне твоей жизни, о тайне, которую ты унес к берегам Ахерона. Ты всегда казался мне умнее, чем кажешься, а значит — опаснее. Не скрою, ты был мне интересен... Но этот день — не  твой день. Ты повел себя как обычный человек, а обычные люди глупы и управляемы. И неплохо годятся как наживка для крупной дичи. Считаешь меня злодеем? А я и есть злодей. Потому и разговариваю сейчас с трупом.  Давно известно: злодея лепешкой не корми, а дай поделиться коварными замыслами с намеченной жертвой. Или, как у нас с тобой, хотя бы с телом жертвы. Иначе ведь он и удовольствия от своего злодейства не получит! Подозреваю, кое-кому из моих последователей эта странная  прихоть выйдет боком... Я ведь сразу понял, что это  за сорняк. Когда-то такое же чудовище угнездилось  в Лернейском болоте, и голов у него было столько же... хотя Геракл-победитель счел, что шесть — слишком  мало для настоящего  подвига, и прибавил еще три, а спустя пару лет речь шла уже о полусотне... и способ, каким он одолел гадину, был сходен с тем, что избрал я, но кто помнит имена спутников божественного героя? Это певцы и сказители придумали байку про косу, чтобы отсекать, и факел, чтобы прижигать, — но ведь они мастера приукрашивать!  Ради красного словца воспоют и подлеца! Хотел бы я слышать их песни о моем сражении с шестиглавым морским чудовищем! Я не Геракл, мне достаточно и шести... Ты уже понял? Нужно было скормить твари шестерых моряков — заткнуть ей каждую из шести глоток, иначе она будет мучиться, остервенеет, но не подохнет. Геракл был тугодум, он погубил полторы дюжины человек, пока не сообразил все проделать одновременно... Я обошелся меньшей кровью.  Зато и добычу поделим на доли побольше. Ничего, плаванье еще не завершено... Ты мог бы жить. Я не тебя собирался подсунуть этой сволочи. Ты сам решил стать шестым моряком. — Он склонился совсем низко, так, что запущенная, утратившая форсистые завитки борода нестерпимо щекотала мое лицо. — А глаза у тебя все еще живут. Ты что же, еще не умер? Ну да кто знает, как это происходит с такими, как ты... Но жив ты или мертв — я все равно оставлю тебя здесь, вместе с трупами других пяти моряков. Твой выбор — стать  шестым моряком, а мой — уплыть отсюда с ближайшей волной, на корабле, под завязку набитом сокровищами. Домой, на Итаку...»

«Будь ты  проклят, Одиссей! — сказал я. — Ты вернешься домой не раньше, чем я тебе позволю! Я не подарю тебе ни единого дня!»

Вернее, пытался сказать, но губы не повиновались, сведенная отравой гортань не пропускала воздух, и он ничего не услышал.

«Прощай, Криптос... если это  твое подлинное имя, в чем я сомневаюсь».

Он отстранился, и я услышал его голос, отдававший распоряжения насчет погрузки добычи. Вялые попытки склонить царя к тому, чтобы похоронить тела по обычаю предков были жестко пресечены. Может быть, и справедливо: узкая каменная полка — не лучшее место для торжественных ритуалов, здесь не было даже земли, чтобы символизировать погребение. Впрочем,  добрый  малый по имени Апофрас, проходя мимо, украдкой сунул мне в скрюченные пальцы что-то твердое и холодное — должно  быть, монетку для Харона... Спустя небольшое время — хотя в моем состоянии время  текло иначе, — я услышал размеренный плеск весел, крики рулевого Перикомпа. И все стихло.

Минула вечность, и мое тело, подвластное лишь Велению, исторгло яд Скиллы. Я закрыл пересохшие глаза, чтобы слезы вернули им способность видеть. Разжал пальцы, выронив монетку. Никакая то была не монетка — крохотная рубиновая чешуйка. Харон такое не принимает... Ощущая себя восставшим из мертвых, содрогаясь от слабости и боли в негнущихся суставах, вначале сел, привалившись к мокрому камню, а затем и встал. Факел, пристроенный  Карпотелесом  в  трещине, погасший  от дыхания Скиллы, а затем сызнова кем-то разожженный, все еще тлел. Он пережил своего хозяина. Значит, прошло не так много времени... Я нашел еще один факел, кем-то брошенный впопыхах, и размножил пламя. Тела пятерых моих товарищей лежали у самой воды, а чуть пооодаль, словно ствол ошкуренного дерева, в луже темной слизи валялась мертвая Скилла. Пора было приступать к обычному моему занятию — выживать среди мертвых.

Итак, ночь — на то, чтобы отправить  тела товарищей Посейдону. Привязавши распущенными на ленты одеждами обломки скалы к ногам. Труп Скиллы пошел ко дну без дополнительных ухищрений.

Утро, сообщившее о себе далеким лоскутком яркосинего неба в дальнем конце расселины, — на то, чтобы выбраться из каменного склепа, где цепляясь за  стены, а где вплавь.

День — на то, чтобы подняться на самый верх и убедиться в тщетности надежд на спасение. Рассеянные по волнам древесные  обломки укрепляют в этой  мысли. Вскоре течение прибивает к скале утопленника, в котором не без труда можно узнать Мизопсевда, ратника из одиссеева воинства. Становится очевидно, что далеко уплыть с добычей Одиссею не привелось.

Пускаю в ход всевидение.

Обломки действительно принадлежат нашему кораблю. Произошло нечто ужасное. Какая-то  неодолимая сила подстерегла мореплавателей на выходе из расселины и утянула на дно, размолов боевое судно в мелкую щепу, поглотив людей... но, как водится, не всех.

Четверо счастливчиков болтаются на обломке мачты в трех милях отсюда. Сердца их полны отчаяния и страха. Они еще не знают, что попущением небес в их сторону держит курс судно микенских пиратов, которое спасет их и поработит.

А кто это медленно, но уверенно дрейфует на самодельном плотике в открытое море, прижимая к груди мешок с рубиновой чешуей? Без надежды на скорую встречу с микенцами, но в направлении далекого острова Схерия, куда в свое время, несомненно, и попадет, почти лишившись рассудка от голода и жажды... Что ж, мое проклятие действует. Кое-кому долго, очень долго еще не видать своей незабвенной Итаки.

Удачи тебе, царь Одиссей, она тебе  определенно и очень скоро понадобится.

Я прыгаю в соленые волны и, превозмогая боль в суставах, гребу к тем, что из последних сил цепляются за мачту. Мне необходимо поспеть к ним прежде, чем до них доберутся пираты... или тибуроны. Эти четверо должны выжить. Надо же кому-то рассказать всю правду про бесславное возвращение царя Одиссея от троянских берегов! А заодно и удовлетворить мое любопытство: что же стряслось с кораблем после того, как нас шестерых бросили непогребенными в расселине Скиллы.

И я точно знаю, что поспею.

И мне расскажут про Харибду.

Моя личная одиссея подойдет к финалу в тот час, когда я захвачу власть над пиратским судном, сожгу его микенские флаги и приведу, куда захочу. Да в ту же Итаку, наконец.

Возможно, я  надолго, если не навсегда, останусь шестым моряком. Одним из обреченных на заклание,  но ускользнувшим от своей участи. Отныне мой жребий — быть среди обреченных, чтобы обмануть судьбу. Среди безымянных солдат, которых полководцы не глядя, тысячами бросают в  горнило  сражений.  Среди  охваченных паникой островитян, которых слизывает алчным языком цунами.  Среди обреченных горожан у подножия взъярившегося Везувия. В уходящем ко дну «Титанике». В планирующем навстречу смерти пассажирском  самолете с отказавшими двигателями. В зажатой на площади толпе безоружных демонстрантов, которую нагло и  неумолимо утюжат танки. На последнем этаже проседающего внутрь себя взорванного торгового центра. Там, где собрались одни лишь невинно приговоренные.

Но рядом со мной у них появится шанс...

16

Как и было решено, я замыкал процессию. Чуть впереди, почти рядом, шла Анна. Должно быть, комплекс утенка все еще давал  о себе знать... От шедших впереди к нам доплывал сигаретный дымок. Ностальгический аромат навсегда ушедших времен. С кухонными  посиделками, с бессвязной трепотней ни о чем... да хотя бы о судьбах человечества... со  спорами и руганью под водочку, огурчики и сигаретку... А я снова забыл спросить про выпивку. Впрочем, время еще было. Когда придет пора расставаться—а она придет непременно!  — так или эдак кто-нибудь из картежников намекнет на возможность отблагодарить меня за безопасное и, что ценно, познавательное путешествие. И я буду знать, что просить в уплату.

Фейри-неразлучники негромко осуществляли взаимное обогащение новыми, увы — бесполезными знаниями: девочка выясняла у мальчика про махайрода и три семерки, а тот давал обстоятельные, но далекие от истины толкования.

Остальные мрачно помалкивали. Не сказал бы, чтобы мне это не нравилось — я всегда любил тишину, находя в  ней  основной источник внутренней  гармонии для себя, — но сейчас резона в том не было ни малейшего.

— Так чем там закончилось с Беней? — спросил я нарочито громко.

— С каким, хрен, Беней? — буркнул машинист.

— А... ну так он сказал про эфедрин, — встрепенулся Астеник, — а закончил по своему обычаю высокопарно и раскудрявисто: «Что же до городских властей, то судьба и местонахождение сити-менеджера мне неведомы... искать его следует, по моему скромному рассуждению, где-то  в непосредственной близости от Стены  Плача, где он наверняка сует между камней не только записки с традиционными просьбами о личном благополучии, но и купюры самого крупного достоинства, причем зеленые и хрустящие, здраво рассудив, что вряд  ли всевышний принимает шекели... А вот с господином мэром  все намного проще! Господин мэр, как это всегда с ними случается в часы невзгод, бухают у себя на фазенде, чего и всем желают. Я только что оттуда, вот сейчас со всеми чувствительно распрощаюсь и туда же вернусь, дабы продолжить сей процесс. Итак! Засим позвольте откланяться — в рассуждении никогда и никому впредь глаза не мозолить. Запомните меня таким... не уверен, что вы меня сильно любили, потому что когда изо дня в день, из года в год кто-то врет тебе в глаза, вряд ли он заслужит доброго к себе расположения... но я  вас любил... хотя вы в подавляющем большинстве  своем уроды  и суки... Целую, обнимаю, с вами был... — тут он сделал театральную паузу, с трудом выпрямился и, поклонившись, закончил: — Ве-ниа-мин Головизнин!» Потом, обращаясь уже к оператору, промолвил: «Все, вырубай на хер, пошли к Толику вискаря давить». «Толик» — это он про мэра нашего...

— И что? — полюбопытствовал  Носатый с непритворным интересом.

— И все. Оператор вырубил камеру, и больше по этому каналу ничего не показывали.

— А по другим?

— Может, что-то и было, да с электричеством перебои начались, такие броски пошли, что ящик в конце концов не выдержал и спекся. А ремонтировать уже некому.

— На фига ремонтировать... — удивилась дева Шизгариэль. — Приходи в любой магаз и бери какой нужно за просто так.

— Ну да... только какой в том смысл?

— Верно, смысла  никакого,  —  подтвердил  Колонель. — Уж лучше сковородку хорошую выбрать, просторную, глубокую, и чтоб не пригорала, я всегда о такой мечтал...

— Зачем тебе сковородка? — хохотнул Астеник. — От тещи отмахиваться?

— Подарить, чудак, — сказал  Колонель пренебрежительно. — Той же теще. Чтоб блины пекла. Знаешь, какие у нее блины? Почище шанег...

— Ты ж говорил, что шаньги — ее коронка!

— Мало ли что я говорил...

— Удивительно, — сказала Анна.

— Что удивительно? — отозвался я.

— Все идет прахом, мир катится в тартарары... а еще что-то где-то работает... электричество,  пускай с перебоями, но есть... даже телевидение, радио... машины бегают, поезда кое-как ходят...

— Хрен ли «кое-как», — пробухтел себе под нос Хрен Иванович. — Кабы не мост, я б свой состав уже к Обмылинску подводил...

— Это все инерция,  — сказал  Носатый задумчиво. — Все же человеческая цивилизация — довольно большой и сложный механизм. Так просто он еще долго не остановится. Хотя... остановится непременно.

— А что дальше? — спросила Анна.

— Гм... не уверен, что хочу это увидеть. А ведь придется... наверное.

— Если  верить апокрифу Малха, — заметила женщина, — то не придется.

— При чем тут какой-то апокриф!

— Потому что прав оказался не Иоанн, а паршивый полуграмотный раб, вдобавок еще и с одним ухом.

— Читал я этот ваш апокриф, — сказал Носатый. — Не скрою, сходства с тем, что происходит вокруг, немало. Ну так в религиозной литературе, коли поискать, можно всему найти объяснение и поражающие воображение предвидения и параллели. Не в кумранских свитках, так в наскальных рисунках. Помните, не так давно был ажиотаж с календарем майя? И чем закончилось? Пшиком... еще одна проблема двухтысячного года. Даже ни одного астролога за яйца или, если сподручнее, за бороду не подвесили, хотя полагалось бы...

— Что было в  двухтысячном году? — спросила дева Шизгариэль.

— Так... лабуда всякая. Но люди на этом неплохо наварились.

— Ерунда этот ваш Малх, — заявил Астеник. — Я тоже читал. А кто не читал?.. Религиозные бредни.

— Может быть, — Анна печально сдвинула брови домиком и вдруг спросила: — А у этого вашего Бени семья есть?

— У Бени-то? — переспросил Астеник несколько озадаченно.  — Наверняка есть. Вроде бы с ориентацией у него все было нормально, бабы не жаловались. Лет десять назад он точно был женат на Дарье Несмертиной из администрации... потом развелись, Дарья в Москву подалась на повышение, говорят — за любовником... Богема!

— Такие дни нужно встречать в кругу родных, — сказала Анна. — А не с собутыльниками... на фазенде.

— Смешное— сказал Носатый. — В кругу родных! Как будто это праздник, день рождения. Родные, не родные. теперь это не так уж и важно. Каждый умирает в одиночку. Ну, на крайний случай, рядом с тем, кто обеспечит ему максимально комфортный уход в лучший, верится, мир.

— Я слышал, самые большие специалисты по комфортному загибону — профессиональные киллеры, — объявил Поре Мандон. — Щелк из винтаря с оптикой — и уже в лучшем мире!

— Специалисты, мать их! — вдруг рассердился Колонель. — Ты хоть одного живого киллера видел, толковал с ним, на допросе колол? Винтарь с оптикой... долбаный Голливуд... а две очереди из автомата в упор не хочешь? Или пять выстрелов куда попало, и только последний — в голову? Кровищи по колено, мозги по стенкам... комфорт по самое не хочу!

— А... — произнес юнец с непонятной интонацией. — Товарищ из силовых структур...

— Ну и из силовых! — вскипел Колонель. — Что дальше? Куда бы вы без нас?

— Да все туда же...

— Ну куда, куда?!

— В светлое будущее.

— Это что же за будущее такое без закона и порядка?

— Уж вы, блядь, закон!  — вдруг вскинулся Хрен Иванович, от которого подобного взрыва эмоций никто не ожидал. — Уж такой  вы, блядь, порядок! Сколько себя помню, только себя да хозяев своих и охраняли!

— И охраняли! И тебя, козла, охраняли! Когда тебя гопота на улице прижмет или квартиру твою ломанут, куда побежишь? В церковь свечку ставить? Или в Интернет жаловаться?! К нам подашься, слезы лить да заяву писать...

— Было такое, не спорю. И приходил, и писал. Да только на меня все и повесили, что сам я себе башку о стену проломил, и деньги потерял, и паспорт по дороге в речку выкинул. А если не уймусь и начну правду искать, то вначале в обезьянник запрут к хренам собачьим за угрозы работникам правопорядка, а после в кармане наркоту найдут и раскрутят по полной...

— Чего ты там гонишь, какая наркота, где ты такое видел? В прррэссе, небось, вычитал, в Интернете поганом?..

— Ну да, погнал по полной. Шапку под мышку и подальше от вас, охранителей, как только обидчика своего увидел в форме и при погонах, когда он в коридоре с таким вот, как ты, ручкался да смехуечки про веселые ночки строил... Интернет, бля... Посмотри, чума, где я, а где твой хренов Интернет!

— Вот из-за таких, как ты... Такие, как ты... Потому все и посыпалось!..

— Нет, мудило ментовское... Это из-за таких, как ты. Это вы всякую сволочь берегли от нас пуще глаза, чтобы мы под окна не пришли да стекла не побили!

- Уж ты побьешь! Пролетарий, в мммат-ть... Все вы храбрые, когда на толчке газетку мнете... языком как метлой мести всякий горазд...

— А чего храбриться? Ты меня инвалидом сделаешь, и тебе за это ничего не будет, тебя свои же хренотеры отмажут, а мне семью кормить, детей поднимать, и кого я накормлю-подниму из могилы?! Вы же под конец нас просто убивать начали, как насекомых, внаглую убивать на хрен, иномарками своими давить!..

— Так вы и есть насекомые! Человек звучит гордо, а ты как звучишь?! Потому что сам ты никто и звать тебя никак, и звучишь ты лакшово, а все больше воняешь...

— Перестаньте ругаться! — не выдержала Анна. — Мы еще в лес толком не вошли, а вы уже звереть начали!

— Разве ж мы ругаемся, — моментально сдулся Колонель. — Так... дискутируем.

— Не переживайте, девушка, — сказал машинист смущенно. — В прежние-то времена, не спорю, давно валили бы один другого злыми хренами, а то и подрались бы уже. А сейчас-то что попусту собачиться... ничего не изменишь.

— Да, — глубокомысленно заметил  Носатый. — Ни с кем из вас ни каши сварить, ни светлого будущего не построить, точно. Вот и не построили.

— Вообще никакого не построили, — добавил Астеник. — Ни светлого, ни темного... одна задница впереди.

— Зато хоть согрелись! — вдруг провозгласил Хрен Иванович с оживлением, и эта реплика невпопад пробудила в усталых и озлобленных людях внезапный приступ смеха.

Да что там — ржали так, что пришлось застопорить шаг. Даже я не смог совладать с невольно наползавшей на лицо ухмылкой.

— Действительно, смешно, — сказала Анна, которая, однако же, единственная не разделяла общего веселья. Чудно: мы провели столько времени вместе, а я еще не видел, чтобы она улыбалась, и как вообще выглядела ее улыбка. — Только что, на реке, мы повстречали какое-то допотопное чудище.  На нас напали вертолет,  жуткая подводная лодка и полузатопленный катер с мертвецами, я сама разглядела череп... а мы всё о своем, о будничном!

— Уж так устроен человек, — философски заметил Колонель. — Ему какие чудеса ни преподнеси, он непременно станет думать о том, как их на пользу себе приспособить и что ему с того — или за это! — будет.

— Этим он и отличается от обезьяны, от которой произошел, — поддакнул  Астеник.

— Ну сколько можно твердить:  человек никогда не происходил от обезьяны! — горестно возразила Анна.

— А когда вы нам это твердили? — удивилась Шизгариэль.

— Это я так, риторически...

— А-а... —протянула дева и тут же шепотом спросила друга: — Что такое «риторически»?

— Если бы человек был создан божьей волей и по образу и подобию божьему, — сказал Астеник, — то, наверное, и вел бы себя соответственно. Причем сразу и всегда. Божья искра не дала бы ему оскотиниться. И воспретила бы убивать себе подобных. А мы что видим?

— Я имела в виду другое. У человека и обезьяны были общие предки.  Причем очень давно, миллионов пять-шесть тому назад. На каком-то этапе наши эволюционные ветви разошлись, мы стали разумными, а обезьяны так и  остались умеренно сообразительными...

— При чем тут ваши макаки! — промолвил Астеник в сердцах. Очевидно,  ему не терпелось поговорить о возвышенном.

— Ну,  если уж на  то пошло,  даже Ватикан признал дарвинизм как теорию происхождения  «человеческого тела», — в отчаянии промолвила Анна.

— Я не католик, я православный.

— Тогда вы сами себе противоречите. Потому что православие до последнего считало творение и человеческого духа, и человеческого тела божественным актом.

— А ты чего молчишь,  морячок?  — спросил Колонель. — Давай, выскажись.

Я поморщился.

— Мне это неинтересно.

— Почему же? — усмехнулся Колонель. — Очень животрепещущая тема: откуда мы произошли на свет  божий, а главное — зачем? И куда все мы теперь стройными рядами направляемся?

— А если я скажу, что знаю ответы на все эти вопросы?

— Тогда я скажу, что ты шутник. Потому что таких ответов не знает никто. Кроме, разве, него... — Колонель показал пальцем вверх, где в просветах между спутанных крон виднелось небо.

— Хорошо, я шутник.

— Разговорчивый... — желчно заметил Астеник.

— Подождите, — вдруг сказала Анна. — А где этот...

— Который?

— В очках... у него еще шнурок развязался.

— Какой еще шнурок?!

— Обувной, — сказала Анна потерянно. — На ботинке... или кроссовке... не помню. Это важно?

Колонель открыл было рот, чтобы отпустить  какуюнибудь команду, но я его опередил.

— Нет, — сказал я сквозь зубы. — Неважно. Никому не останавливаться!

— А что с..? — спросил Колонель.

— Догонит, — сказал я. — Может быть...

Хотя было совершенно очевидно: никто никого уже не догонит. И очевидно не только для меня.

Колонель стоял, глядя куда-то за мою спину и хлопая губами, словно рыба, выброшенная на берег. Довольно банальное сравнение, но как нельзя лучше подходящее. Потом кивнул и поспешил вперед, уже не оглядываясь.

— Мы что, так его и бросим? — спросила Анна.

— Он кто вам? Знакомый? Родственник?

— Я даже не знаю, как его зовут.

— Я тоже. И сейчас не время и не место для абстрактного гуманизма. — Помолчав, я добавил безжалостно: — Для конкретного, между прочим, тоже.

— Он погиб?

— Говорю же: не знаю. Надеюсь, что нет. В конце концов, он слышал: все должны быть у меня на виду! За каким тогда чертом ему понадобилось завязывать этот идиотский шнурок?

— Вам еще повезло, что мне не нужно в кустики, — сказала она мрачно.

— Скорее уж, вам повезло, — парировал я. — Потому что делать это придется на виду у всех.

— Размечтались!

— Ну, если вы не возражаете, чтобы какая-нибудь малоприятная, вероятнее всего — ползучая и совершенно неуместная в этих краях тварь — допустим, пятиметровый индийский гамадриад, — внезапно заинтересовалась вашей...

— Замолчите!

— Понимаю, неприятно... Поэтому лучше вам будет это делать в поле моего зрения. А поскольку одновременно в означенном поле должны находиться и все остальные, кто хочет выжить в нашем походе, и кому вы искренне, как я полагаю, желаете успешного достижения конечной точки своего странствия, — то картина вырисовывается нерядовая. Кружок зрителей самой различной степени заинтересованности, а посередине...

— Подонок, — прошипела она, и яду в ее голосе было не меньше, чем в железах самого злобного гамадриада.

— Не то слово, — сказал я удовлетворенно.

Шагавший впереди всех  Хрен Иванович, которому, видать, по долгу службы невыносимо  было тащиться в прицепных вагонах, возгласил с недоумением:

— Чтой-то стало холодать, растакую вашу мать!

Словно бы для иллюстрации к его словам, дева  Шизгариэль звонко чихнула очередью.

— И действительно, — шепнула Анна, поеживаясь. — Это что, ранние заморозки?

С ее губ слетело отчетливое облачко пара.

Я не ответил.

Наша партия с невидимым противником продолжалась, и он из каких-то своих соображений решил, что сейчас его ход.

Впрочем, ход был банальный, необязательный. Просто чтобы напомнить о себе — хотя и без того я не забывал о нем ни на минуту.

На лес накатывали волны арктического холода, одна другой жестче и выше.  Остатки травы  мигом подернулись сизым инеевым налетом, хруст палой хвои под ногами из влажного сделался стеклянным.

— Это что еще за... — сказал Колонель и остановился, потерянно озираясь и стягивая ворот куртки на шее.

— Не стоять! — гаркнул я. — Прибавить ходу, скоро выйдем к поселку.

— Какой поселок, — сказал Астеник мрачно. — Хана пришла, не видишь? Слыхал я про такое. Накатит холод, и все. Не успеем...

— Вперед! — Я толкнул его между лопаток.

Он упал, проворно перевернулся на спину и остался лежать, не делая попыток подняться и глядя на меня снизу вверх равнодушными глазами.

«И тоска овладеет людьми, никто не  захочет шевельнуть и пальцем своего спасения ради...»

— Ты не кипятись, морячок, — сказал  Колонель. — Но куда мы пойдем? Зачем? Что нас там  ждет?

— Хочу, чтоб вы знали, — сказал  я. — Мне все равно, дойдете вы иди нет куда собирались. Я-то дойду, хотя бы весь мир провалился в собственную задницу. До вас до всех мне нет никакого дела. Наплевать, умрете вы здесь или немного позже — потому что так и так умрете! Но почему вам-то всем на это наплевать?!

— А что мы можем поделать... —  проронила Шизгариэль, обратив ко мне побелевшее лицо с замерзшими дорожками от слез.

Они коченели на глазах. Кто стоя, кто лежа, как Астеник. Анна молча  отошла и села, привалившись спиной к стволу дерева. У них не было ни желания, ни сил сопротивляться.

— Холодно, да? — спросил я в пространство, весело оскалясь. — Слишком просто... поддавки. Мог бы придумать что-нибудь позаковыристей.

— Что? — переспросил Колонель непослушными губами.

— Сейчас будет тепло, говорю.

Над чахлым  кустарником вдоль тропинки поднялся дымок. Ветки затрещали... сами собой, изнутри занялись живым пламенем.

Огонь перекинулся на деревья, пополз по вымороженным стволам игривыми змейками, загудел, набирая силу... Кто-то закашлялся, поперхнувшись дымом.

— Не понос, так золотуха, — сказал Хрен Иванович.

И тотчас же с небес рухнул дождь. Как будто в вышине вдруг лопнул резервуар с водой... Дождь был холодный, но терпимо, не ледяной.

— Бегом! — скомандовал я.

Удивительно: никто не стал прекословить.

Мы бежали не разбирая дороги сквозь облака вонючего пара.

17

Машинист Хрен Иванович не обманул: действительно имела место станция, даже не станция — полустаночек. С усыпанными гравием  дорожками вдоль путей, с вымощенной плитами площадкой перед станционным павильончиком и  старомодными скамейками, выкрашенными в синее с белым. Сам павильончик был ядовито-зеленого цвета, с белыми окнами и белой же островерхой крышей, аккуратный, как пряничный домик. Над надписью, однако же, неведомые злые силы совершили надругательство, прихотливо отбив часть белых букв таким образом, чтобы оставшиеся сложились в неприличное слово.

— О! — сказал Хрен  Иванович, будто увидел старого знакомого, и даже распростер руки навтречу.  — Стоит, родимая, как ей и надо!

— Ебеня!..   сказал Колонель и гадливо сплюнул.

Фейри заржали.

— Не «Ебеня», — возразил машинист, — а «Тебенята». Вишь, кто-то нашалил...

— А я сумки потеряла, — промолвила Анна, ни к кому специально не обращаясь.

— И хрен с ними, — утешил ее как умел Хрен Иванович и деловито направился в сторону павильончика.

— Стоять, — сказал я негромко.

— Стоять, бежать... — проворчал Астеник. — Лежать... Как собачки, право слово.

Но с места не тронулся.

Похоже, мне удалось их выдрессировать.

— Может, это... — сказал Хрен Иванович, переминаясь с ноги на ногу. — Может, там есть чего-нибудь... заодно и просохнем.

— И правда, морячок, — сказал Колонель рассудительно. — В самом деле, что ж они — фугас туда заложат?

— Кто «они»? — насторожился Поре Мандон,  на миг избавившись от высокомерной личины.

— Эти, — значительным голосом пояснил Колонель. — Те самые, которые.

— А-а, — протянул  юнец, с трудом изобразив понимание.

— Заходим вместе, — сказал я.  — Из виду не теряться, не разбредаться, держаться друг друга.

— Ну да, — сказал Астеник с иронией. — Чтобы если уж накрыло, так всех разом.

Хрен Иванович,  демонстрируя  редкое бесстрашие, расхлебенил двери настежь и  ступил в  зал ожидания первым. Анна наблюдала за ним с застывшим лицом.

— Пожалте! — донеслось изнутри.

Без большой спешки все просочились внутрь. Стояли, озираясь, ожидая подвоха. Но ничего не происходило: потолок не рушился, стены не сходились, пол под ногами не проседал в преисподнюю.

— Тепло... — сказала дева Шизгариэль блаженно. — Хорошо...

— Покурить бы, — добавил Поре Мандон.

Колонель с готовностью извлек початую пачку, но поделился исключительно с приятелем своим Астеником. Машинист с неудовольствием покосился вначале на них, затем  на сакраментальную табличку на стене «В  помещении вокзала курить и распивать спиртные напитки строго запрещается», снова на курильщиков, после чего с выражением лица «а хрен с ним со всем!» залез во внутренний карман кителя едва ли не по локоть и вытащил оттуда латунный портсигар.

— Огонек есть? — спросил он в пространство.

— Есть, — сказал Поре Мандон. — В чейнч на сигарету.

— Ты такое курить не станешь, — усмехнулся Хрен Иванович.

— Трава стрёмная? — спросил юнец.

— Хуже...

Поре Мандон иронически усмехнулся и протянул машинисту зажигалку. Тот усмехнулся с еще большей иронией, извлек из портсигара две сигареты, одну тут же прикурил, а другую вдогонку с зажигалкой презентовал мальчишке.

— Заса-а-ада... — сказал Поре Мандон, разглядывая бонус. — Где такие делают?

— Считай,  что нигде, — пояснил Хрен Иванович. — Презент от дедушки Рыжкова...  в прошлом веке по талонам давали. В ящике стола пачка завалялась, не думал, что сгодится. А как «Мальборо» кончилось, и эта тухлая хренота в дело пошла.

Поре Мандон не без труда раскочегарил сигарету, затянулся, закашлялся и чихнул, после чего с задушенным возгласом «Бля!..» передал подружке.

— Слабак, — объявила Шизгариэль и демонстративно затянулась.

Ее стошнило прямо под ноги.

Мужики заржали, в  то время как Анна с  нескрываемым отвращением произнесла:

— Тьфу,  господи! Ну, не можешь, так не берись... — и протянула соплячке носовой платок.

Дева, покрывшись красными пятнами на белом фоне, сдавленно пробухтела нечто благодарственное.

Я, в очередной раз уклонившись от участия в общем веселье, тревожно поглядывал в  окна. Мне совсем не нравилось снаружи, но и в помещении, в этой кирпичной коробке, больше смахивающей на ухоженную и тщательно подготовленную к визиту грызунов мышеловку, психологического комфорта не ощущалось.

— Странно, — сказала Анна в тон  моим внутренним  колебаниям. — Слишком чисто, не находите?

— Нахожу, — сказал я.

— Для примера, вспомните вокзал в Нахратове, какой  там свинарник в зале ожидания.

— А какой там свинарник? — спросил я рассеянно.

— Гадкий! — сказала Анна с воодушевлением. — Такой же, как и повсюду, во всех заведениях и учреждениях города. Вам бы в нашем банке побывать: там не то что  стекла целого, а и провода невырванного не сыщешь!

— Видать, крепко насолили вы народу, — заметил я, —  если он напоследок так на вас отыгрался.

— Может быть,  — согласилась Анна. — Когда кредитная политика ужесточилась, коллекторы с должниками не церемонились... А вот чем народу не угодила единственная в Нахратове детская библиотека имени Пыжова, этого я никогда не пойму.

— Отчего же, — усмехнулся я. — Банки в меру сил грабили. А библиотеки внушали беспочвенные иллюзии.

— Какие же, например? — ощетинилась она.

— Да вот хотя бы о светлом будущем. Или о мрачном  будущем. Просто о будущем.

— И что?..

— А то, что нет никакого будущего. Ни светлого, ни  темного. Никакого.

Анна помолчала, нервно кусая губу.

— Но ведь мы же не виноваты, — наконец проронила она.

— Виноваты, — возразил я безжалостно. — Вот только вы сами во всем и виноваты. И никто кроме вас

— В апокрифе Малха написано...

— Малх! — засмеялся я. — Нашли на кого валить! Тоже мне — Малх!  Да знать бы вам...

— Что? Что знать?!

Я досадливо отмахнулся.

Не рассказывать же ей...

* * *

...Сидели, помнится, у костра и, как водится, пили. Если припомнить, сколько любопытных и впоследствии знаковых встреч произошло на моем веку у костра и за выпивкой, просто диву даешься!.. Он вышел из темноты и, ни у кого не спросив разрешения, сел поближе к огню, едва ли не погрузив в него тощие волосатые руки. Хотелось послать незваного гостя ко всем ночным демонам, да еще и под зад наподдать, но вид его был столь жалок, что я счел за благо плеснуть в глиняную чашку вина и сунуть ему под огромный поникший нос. Набатеец, чье имя правильно мог произнести только он сам, но вполне обходился прозвищем Леон-Эруэменос, Лев Рыкающий (не потому, что настолько уж внушал страх своим видом или был не в меру громогласен... а славился тем, что оглушительно, мощно и не всегда в лучший для того час пускал ветры), заворчал было, что не стоило-де переводить добро на всякого голодранца, но идумей Гарод оборвал его, сказавши, что ночь длинна, а наши истории давно до дыр затерты, как тряпье нищего, и если пришедший скрасит наше бдение какими-нибудь байками, то окупит несколько глотков этой перекисшей  бурды сторицею. Что было особенно странно, учитывая врожденную ненависть Гарода к иудеям, а в том, что гонимый судьбой бедолага из иудеев, сомневаться не приходилось.

«Я не иудей», — отвечал он однако же на прямой вопрос.

«Кто же ты, с таким носом, что вынуждает шею твою поникнуть под его тяжестью, и с такими глазами, будто вся мировая скорбь поселилась в них еще до твоего рождения?»

«Я филистимлянин!» — объявил он со всей гордостью, на какую было только способно человеческое ничтожество.

Что ж, мы были признательны ему за эти минуты веселья...

«Твои филистимляне, путник, истаяли, как роса на солнцепеке, задолго до того, как все твои прадеды, сколько их было, огуляли всех твоих прабабок, — сказал я. — Ни следа от них не осталось, ни памяти.  Так что соглашайся на иудея, и покончим с этим. В конце концов, нам все равно, чья кровь течет в твоих жилах, вон даже Гарод сидит и помалкивает, а уж он-то иудеев чует за тысячу тростей[73]. И поверь мне, что вот усади перед нами десятерых иудеев и десятерых филистимлян — не узрим разницы. Ничем вы неотличимы ни перед людьми, ни перед богом. Вот только вина на всех точно недостанет, поэтому будь ты хоть иудей, хоть филистимлянин, хоть набатеец...»

«Но-но!» — заворчал Лев Рыкающий.

«Мордой в говно, — передразнил его я.  — И ты, Эруэменос, поверь мне: бог слишком близорук, чтобы различать вас по говору, цвету глаз или форме носа. Он видит лишь поступки, и лишь тогда, когда у него есть время на вас, мелкие людишки».

«Снова за свое, да? — нахмурился Гарод. — Снова будешь врать, что видел бога, как нас, что видел рождение и гибель великих царств?»

«Нет, не буду. Этой ночью пускай врет кто-нибудь другой. Да вот хотя бы ты, филистимлянин... не расслышал, как твое имя?»

«Малхос», — пробурчал он.

«Что у тебя с ухом?» — спросил Лев Рыкающий.

Человек,  назвавшийся  филистимлянином   Малхосом, молчал, зажав  в ладонях чашку с вином, словно ничтожную вещицу, не имеющую цены. Давненько я не видел, чтобы кто-то настолько был не расположен к беседе в теплой компании у костра! Слова приходилось выдергивать из него, как занозы из босой подошвы.

«Они хотели его забрать. Мне  сказано  было — стой в сторонке, прикинься кустом, после будешь свидетельствовать на суде».

«Кто — они? Кого забрать? Какой еще суд?»

Эруэменоса, между тем, развезло не на шутку, он спал сидя на корточках, изредка, впрочем, просыпаясь, поводя вокруг мутным взором — затем только, чтобы в очередной раз поинтересоваться: «А что у тебя с ухом?..»

Малхос упорно пропускал мимо единственного здорового уха уточняющие вопросы и гнул свое:

«Он спрашивает: ищете  кого-то, братья?  Они сказали — тебя ищем, идем, тебя ждут. Он говорит: а чего с оружием пришли, как на дикого зверя? А они ему: так, мол, полагается. А  он им: учи вас, учи, а всё как чечевица о стену... ну, идем, что с вами поделать. И пошел, а они остальным говорят: вы тоже. А он отвечает: этих не трожьте, они здесь по случаю, вы меня искали — вы меня нашли, мое слово, с меня и  спрос. Они постояли, порассуждали промеж собой. Ладно, говорят, про остальных уговору не было, пускай идут куда хотят, а ты давай с нами. И пошли себе, и пошли...»

По всему было видать: рассказчик из него аховый, как из шакальего хвоста сито, эти бесконечные «он... они...», без имен, без орнаментов...

«А ты что?» — спросил я, в рассуждении хоть как-то прояснить суть его унылой истории.

«А я что... Стоял, как велено было. А все ушли. Я и спрашиваю тех, кто остался: мне-то что теперь делать? А они говорят, ты кто таков есть? Я говорю: Малхос, писарь машиаха. Зачем стоишь тут, смотришь и слушаешь? Велено мне было стоять и слушать, а после свидетельствовать. А один из них: ах, слушать? Поглядим, много ли ты услышишь, когда останешься без ушей! И — меня секачом своим по уху...»

«Ах, сволочь! —  не удержался  Гарод. — Разве ж так можно с живыми людьми?! Помнишь ли, как звать этого лиходея? Имею намерение с ним потолковать, просто убедиться, что и предо мной и моим ножом он будет так же проворен во владении оружием, как пред тобой, безоружным...»

«Не тверд я в имени его, — пробормотал Малхос. — То ли Симон, то ли Петр... Помню, один  из них закричал: ты чего, Симон, вовсе разума лишился, на крест захотел, ну-ка убери чиркун!.. А другой: не начинай, Петр, коли не можешь закончить, чего ему уши стричь, ставь на перо — и закопаем втихаря, зачем нам свидетели? Тот, который Симон... или Петр...  секач свой опустил, смотрит, как я корчусь, и говорит: ничего он не докажет. Не  стану я убивать, душу свою губить. Да и кто он таков, а кто мы? Писаному поверят, а слова один лишь ветер носит. Если и напишем когда-то об этом — а мы напишем, быть по сему! — то читающий да прочтет, что, мол, лишился некий Малхос своего уха, но  исцелен был чудесным обра зом. А ему это будет знак, чтобы держал язык на замке, не то одним ухом не отделается, а лишится всего, что  висит и при ходьбе бряцает...»

«А что у тебя с ухом?»  — спросил Лев Рыкающий и снова уснул.

«Нет у меня уха, — сказал филистимлянин уныло. — Не приросло, как видите. Эти постояли еще, посмеялись над моей бедой, и ушли. А я похоронил свое ухо в  земле под смоковницей, обвязал голову тряпкой и тоже ушел».

«Но что сталось с человеком, из-за которого с тобой обошлись так несправедливо? — спросил Гарод. — Стоило ли твое увечье его свободы?»

«Не  знаю, — отвечал Малхос равнодушно. — Очень машиах был зол, так что, думаю, распяли его как мятежника».

«Слыхал я эту историю», — сказал я.

«И я слыхал, — подтвердил Гарод. — Только, помнится, не мятежник то был, а целитель, или чародей.  Ну да бог с ним... Ты-то как здесь оказался, бедолага?»

«Прогнали. Как собаку со двора. Дали денег, дали еды. Сказали: иди куда хочешь, но чтоб ни в синедрионе, ни подле синедриона, нигде на улицах Йерушалаима тебя не видели. Пройдет ночь, настанет утро, а ты будешь в Йерушалаиме — убьют. И тело никто не найдет».

«Похоже, и вправду свершилось  какое-то  неслыханное злодейство, — заметил Гарод. — Странно только, что ты дважды избежал смерти, увидев и услышав то, что не твоим глазам и не твоим ушам предназначалось».

«Немного я видел, а того меньше слышал», — сказал Малхос угрюмо.

«Добрый же из тебя свидетель, — засмеялся Гарод. — Сова на ветке была бы полезнее!»

«Узнай же, филистимлянин, — сказал я, — что многие, а то и все, кто был с тобой в том месте и в тот час, скоро захотят забыть о содеянном. Объявят, что были далеко отсюда, и ни о чем-де не ведали ни сном ни духом. А если и были, то не так все происходило, как возводят на них напраслину. Такое случалось, и еще случится не раз, когда в одном месте сойдутся великий грех, великий стыд и великая кровь. Ты видел беззаконие одних и малодушие других. Но первые будут утверждать, что исполняли приказ, а вторые — что явили чудеса мужества и веры. Ты бесценный  свидетель, Малхос. Поэтому никто тебя не убьет, ибо каждому нужно твое слово против другого, когда придут и спросят. Ты даже не свидетель — ты оружие правой руки против левой».

«Слишком мудрены твои слова для моего понимания», — промолвил он, уже несколько опьянев и успокоившись.

«Да, клянусь восьмью гефсиманскими оливами, в этом нет ему равных!» — воскликнул Гарод и хлопнул меня по спине так, что я едва не выронил свою чашку.

«Не видел я крови, — сказал Малхос. — Не понял я, в чем грех. А вот стыд пожирает меня изнутри, как изжога. Не мужчина я, а женщина, что позволил сотворить надо мной такое, что стерпел насмешку и надругательство, что не перегрыз горло тому, кто решил, будто есть во мне что-то лишнее, что можно вот так просто взять и отсечь...»

«И чего же ты хочешь, Малхос?» — спросил я.

«Отмщения хочу всем сердцем», — отвечал он.

«А кому ты хочешь отомстить?»

«Обидчику своему, за унижение. И тем, кто прочтет его писанину — если угроза написать не останется пустым сотрясением воздуха».

«Так они говорили, что напишут о  случившемся, и поверят написанному крепче, нежели слову изреченному? — прищурился я. — Может быть, они и правы. Мало кто видел, но много кто прочтет... Но за чем дело стало? Напиши и ты, Малхос. Напиши прежде других. Ведь ты же грамотен, не в пример прочим. Их свидетельство против твоего. Свиток против свитка. И пускай люди рассудят, за кем правда, а за кем ложь».

«Да, я был писарем машиаха, — сказал он с унынием на лице. — Но приучен писать лишь то, что мне укажут. Ни единой строки не написал я от своего имени».

«Хорошо же, — сказал Гарод. — Есть ли у тебя чем писать и на чем писать?»

«Есть у меня и пергамент, и чернила», — отвечал Малхос удивленно.

«Доставай, — велел Гарод. — Сейчас мы тебе продиктуем твои же слова».

«А еще распишем по пунктам, — подхватил я с всюду шевлением, —  какая злая участь и какие кары уготованы в царстве мертвых твоим обидчикам, а этому Симону, который Петр, в первую голову!»

«Это я могу,  — сказал Малхос, копаясь в своей суме, — это я с радостью... пускай знают, как уши отсекать... Только уж вы ничего не упустите из всех казней египетских!»

«Будь покоен, не упустим, — сказал Гарод. — И из египетских, и из ассирийских, да и вавилонские пристегнуть не преминем. Эх, по душе мне такое веселье!»

«Записывай, — сказал я. — «Изложение неких событий, которых я, филистимлянин Малхос, писарь машиаха»...  как бишь звали твоего машиаха?»

«Йехосеф бар Кафа», — отвечал Малхос, старательно выписывая на обтрепавшемся по краям пергаменте свои закорючки.

«Подождите! — воскликнул Гарод. — Такое дело нельзя затевать, не выпив вина!»

И мы выпили, и пили всю ночь, и диктовали, а потом сочиняли, а под конец, когда вино закончилось, бесстыдно бредили.

«И черные птицы закружат над твоей невозделанной нивой, — вещал Гарод, — ночь для тебя смешается с днем, а день с ночью. И безликие тени пронесутся от дома твоего через  поле твое,  и сгинут, взнуздавши крылатую тьму, оставив после себя смерть, смерть и паки смерть...»

«И тоска  овладеет твоими людьми, никто не захочет шевельнуть и  пальцем твоего  и своего спасения ради...» — не уступал я.

«Сво-его спасе-ни-я...» — повторял Малхос, уткнувшись носом в пергамент.

«А не будет тебе спасения! — злорадствовал я. — Ибо кто вознесет меч для отсечения хотя бы одного чужого уха, тот лишится своих обоих, и не услышит изреченное, и глаз своих лишится, и не увидит явное, и прочих членов не дочтется, и не возжелает ни еды, ни питья, ни иных прихотей телесных...»

«...пока не истечет срок его каре, либо прощен будет, — с упоением кликушествовал Гарод. — А прощен не будет никогда!..»

«Ни-ког-да...» — эхом вторил ему Малхос.

...Когда он ушел под утро, вдруг пробудился Лев Рыкающий, о котором уж и думать забыли: «Я не понял, что у него было с ухом?..»

18

— А вот еще одна странность, — сказала Анна.

— Только одна?

— Нет, конечно.  Вокруг  полно странностей. Если начать задавать вопросы, то есть риск не успеть остановиться. Не говоря уж о том, чтобы получить ответы. Да все странно... и вы странный. Кто вы, откуда вы... зачем вы... Так ничего и не скажете о себе?

— Не скажу. А вот вы собирались.

— Что? Ах да... еще одна странность. Я не хочу есть. Со вчерашнего вечера ни единой крошки во рту, и ни малейшего чувства голода. Я и пить не хочу. Вообще ничего не хочу, что положено хотеть человеку. Даже в кустики... уж извините, что лишаю вас ожидаемого развлечения.

Я пожал плечами.

— Судя по всему, любопытства вы пока не утратили. Хотите знать ответы.

— Не уверена, — промолвила она,  прислушиваясь к собственным ощущениям. — Пожалуй, да. Хочу.

— А что, остальные так же себя чувствуют?

— Не знаю. Курить они точно хотят, а вот про остальное лучше спросить их самих.

— Зачем? Так меньше хлопот.

— Вас это не пугает?

— Меня? С какой стати?!

— Но ведь и вы тоже...

Тут она меня подколола. Мое человеческое тело действительно не испытывало никаких обычных желаний.

— Может быть, мы уже умерли? — спросила Анна печально. — И все это нам только видится? Эти чудища на реке... эти природные феномены в лесу...  вокзал какой-то вымерший... Я все жду, что сейчас за нами придет поезд, и мы сядем в единственный вагон, который увезет нас отсюда... я даже монетку приготовила Харону, — она разжала кулачок: там действительно был металлический рубль. — Как думаете, ему хватит?

— Вы сошли с ума, — сказал я.

— Не я одна, — сказала Анна. — Вы ведь тоже понимаете, что здесь все не так, как полагается? — Она упреждающе выставила ладонь: — Только не говорите, что в этом мире давно все неправильно!

— Так оно и есть, — усмехнулся я. — Если я скажу, что вы определенно живы, поскольку я неплохо умею отличать живых от мертвых, как бы последние ни старались притвориться, это вас успокоит?

— Ну... отчасти, — промолвила она.

Я оглянулся. Собственно, и до этого я старался видеть всех хотя бы боковым зрением. Это было нелегко, потому что компания так и норовила расползтись по залу ожидания. Странствующие фейри сидели на деревянной скамье, привалившись друг к дружке. Колонель и Астеник  при мостились напротив, похожие на двух больших филинов на зоосадовском насесте. Хрен Иванович так и вовсе лежал, натянув форменную куртку на лицо. Никто не разговаривал, даже не шевелился. Воздух был неподвижен, тонкие струи табачного дыма от непотушенных сигарет застыли под низкими сводами, словно темные прожилки в горном хрустале.

— Черт, — сказал я. — Кажется, вы ближе к истине, чем я предполагал.

— Что? — переспросила она рассеянно.

Вместо ответа я сгреб ее за рукав и поволок за собой к выходу.

— Подъем!

Никто не шевельнулся.

— Я что, сам с собой разговариваю?!

После бесконечно затянувшейся паузы Колонель, не поднимая головы, обронил:

— Уймись, морячок...

— То есть что значит «уймись»? — вскипел я. — Мы не можем тут отсиживаться вечно. Это всего лишь вокзал, куда больше не придет ни одного поезда. Нам нечего здесь ждать...

— А мы лучше подождем, — серым голосом откликнулся Астеник. — Вдруг электричка придет...

— Глупости! Бред собачий! Нам нужно засветло добраться до города, а уж там...

— Что — там? — спросил Колонель. — Ну,  что там? Автобус с водителем и полным баком? Или, может быть, маршрутное такси каждому, кто куда хочет? Ничего там нет, в этом твоем городе, никто нас не ждет, и никуда мы оттуда не уедем.

— Вашу мать, — сказал я. — Как мы все тут оказались? Зачем? Ведь  все куда-то шли, хотели  куда-то добраться... Что случилось? С чего это вдруг никто и никуда не спешит?

— Шли, шли... — прошелестела дева Шизгариэль. — И пришли.

— Ну дудки, — заявил я. — Не затем я тратил на вас силы и время, чтобы  вы тут валандались. Сейчас вы у меня встанете и пойдете куда скажу...

Патлатый щенок Поре Мандон первым попал  мне под руку. Я сгреб его за ветровку и попытался поставить вертикально. Шизгариэль слабо запротестовала, никакой, впрочем, активности, кроме вербальной, не проявив; сам же юнец безмолвствовал. Мне это даже удалось... на пару мгновений. Мы встретились глазами, и эти секунды он висел на моем взгляде, как на стальном штыре. Мне доводилось видеть такие глаза. Давным-давно, на Гаити, когда писатель Танкред Вильфранш, во второй своей ипостаси вудуистский священник-унган, показал мне настоящего, только что обращенного зомби... Затем Поре Мандон вернулся в сидячее положение, попросту стек вниз, будто струйка шоколадного крема из корнетика. Я отстал от него и принялся за машиниста. Из-под куртки понеслась невнятная ругань, обильно пересыпанная хренами, меня попытались отпихнуть и даже лягнуть. Ерунда, опыт работы санитатором в дурке у меня тоже имелся...

Анна положила руку мне на плечо.

— Оставьте их, — сказала она.

— Оставить? — переспросил я.

— Да, — кивнула женщина. — Они утомлены, как вы не понимаете?

— Утомлены? Чем это?!

— Жизнью.

— А вы? Тоже утомились?

— Да. Но мы с вами пойдем дальше. И пройдем так далеко, как только сможем.

— Лично я намерен дойти куда и хотел, — буркнул я. И понял, что повторяюсь, к тому же, в свете последних событий это мое заявление могло оказаться голословным. — Ну так что? Вы готовы бросить их тут тихо умирать?

— Готова, — сказала Анна.

— Стало быть, ваш гуманизм имеет пределы?

— Я просто должна дойти, — ответила она. — Ну хотя бы попытаться. Мне есть куда идти, а им, наверное, нет. Иначе они сопротивлялись бы. Я знаю, что, скорее всего, не успею. Или успею... Но  когда все совсем закончится, я буду хотя бы уверена, что пыталась, сколько могла.

Я посмотрел на нее, как на последнее чудо этого околевающего света.

— Что ж, — сказал я. — По крайней мере, в этом есть свой резон. — И, обратившись к остальным, гаркнул во весь голос: — Слышите? Мы уходим. А вы останетесь тут и умрете. Тихо и безболезненно... если повезет. Но может и не повезти!

— Морячок, — сказал Колонель. — Не ори... уши от твоего крика вянут.

— Ваше право, — сказал я, не испытывая никакого сожаления по столь внезапно распавшейся компании, — ваш выбор. — И прибавил то, что давно уже хотел им сообщить: — На-до-е-ли.

В этот момент где-то за стеной отчетливо и неуместно зазвонил телефон.

19

— Ой, — сказала Анна. — Что это?

— Телефон, — ответил я несколько растерянно.

— Это в кассах, — ясным голосом пояснил Хрен Иванович, своей безвольной позы, впрочем, не меняя.

— Кому здесь могут звонить? — удивилась Анна. — И, самое главное, кто?

— Нет, — поправил я. — Самое главное — как!

— У меня зазвонил телефон... — промурлыкал Поре Мандон.

— Кто говорит? Слон... — в тон ему продолжила дева Шизгариэль.

Все посмотрели в сторону касс — кто с живым интересом, а кто в слабой надежде, что этот нелепый и неуместный резкий звук наконец пресечется. Звонок между тем и не думал униматься, и даже напротив, сделался громче и пронзительнее.

— Заткните же его, наконец, — сказала Анна, глядя на меня, — или хотя бы ответьте.

Теперь пришла моя очередь удивляться:

— Почему я?! Мне он мешает меньше всего...

Ее довод был неотразим:

— Вы единственный, кто способен передвигаться.

— Ладно, — сказал я сквозь зубы. — Тогда уж и вы сделайте одолжение, никуда без меня не уходите.

Со стороны странствующих фейри донесся бледноватый смех.

Я пересек зал ожидания — стук шагов, перемежаемый трезвоном,  казался громоподобным, — толкнул дверь в кассовый закуток. Она не поддалась: явный признак того, что работники станции не покидали рабочие места в  панической  спешке, а спокойно эвакуировались, возможно даже — в расчете на скорое сюда возвращение, если напасти  вдруг рассеются, как это до сей поры и случалось в этом мире со всеми напастями... Телефон рявкнул с особым усердием и даже, кажется, злорадством. Я стиснул зубы и приналег. Касса была режимным помещением, а дверь — металлической, обычному человеку здесь ничего не светило без набора отмычек или автогена. Я огляделся. Отмычки под ногами не валялись, автогенная установка в темном углу тоже не маячила, иными словами — рояли в кустах нынешним раундом игры предусмотрены не были, либо закончились. И, вдобавок ко всему, за мной внимательно следили шесть пар глаз.

Многослойная  фанера, обшитая металлом... это не Форт Нокс, не бетонный саркофаг над  чернобыльским реактором, так — безделица для проницания.

— Смотрите, птица! — воскликнул я и ткнул пальцем в сторону окна.

Как только все  взгляды устремились к несуществующему пернатому, я просочился сквозь  запертую дверь и оказался в полной темноте.

Выключатель нашелся там, где я и ожидал, и, что поражало, сразу же вспыхнул свет.

Без промедления  зазвонил телефон,  обнаруживая свое местонахождение — в углу стола, под грудой пустых папок, в которых, должно быть, некогда хранились документы строгой отчетности.

Я снял трубку.

— Алё! — рявкнули мне в ухо. — Диспетчер, мать твою, одна нога тут, другая там, на перрон с флажками, сейчас литерный проследует без остановок, а у тебя там какие-то блядские цистерны кантуются!..

— Это касса, — сказал я холодно.

— Касса?! Кой хрен касса, литерный на подходе!

— Ничем не могу помочь, — произнес я и положил трубку.

Звонок.

Я намотал шнур на кулак и с остервенением выдрал из розетки.

Звонки не прекратились, а следовали один за другим, словно несколько международных линий одновременно решили свести с ума бедного кассира.

Я посмотрел на обрывки шнура в руке.

Кое-кто умеет настоять на своем...

Мне ничего не оставалось, как снова снять трубку.

— Это касса, — сказал я. — Вы попали в кассу. Но я не кассир, и уж никаким боком не диспетчер, так что мне ваш литерный на фиг уперся. Тем более что никаких цистерн там нет и в помине. И не звоните сюда больше.

— Знаю, — ответили мне спокойно. — Ты не кассир, ты танкист.

— Хм... Я не умею заводить танк[74].

В трубке прошелестел смешок.

— А теперь давай, наконец, поговорим.

Голос был мужской, обычный, приятный такой баритон, из тех, что объявляют остановки общественного транспорта. Вот только интонации показались мне несколько механическими.

Вообще-то, я понял, кто мой собеседник, еще не сняв трубку. Но игра есть игра, не стоило срезать углы, чтобы пройти дистанцию.

— Давай, — сказал я.

* * *

...«Будь ты проклят, Одиссей! Ты вернешься  домой не раньше, чем я тебе позволю! Я не подарю тебе ни единого дня!..»

Собственно, так  оно и случилось. Первое время я попросту гневался на него. Потом за разными хлопотами надолго забыл о его существовании. Спустя много лет, волею случая угодив на Итаку по торговым делам, я свел знакомство с местным купцом Эвримахом, который в числе многих домогался руки вдовствующей царицы Пенелопы, а заодно и вакантной должности царя. При его содействии мне даже удалось побывать во дворце и посидеть за одним столом с соискателями. Скажу честно: когда-то дворец был богат и ухожен, да и сейчас еще хранил следы былой роскоши, но за время отсутствия хозяина обветшал, осыпался и сильно был загажен ордой женихов с их нескончаемыми пьянками и грубыми потехами. Годы никого не красят, и царица Пенелопа казалась усталой и увядшей женщиной в преддверии старости, хотя, возможно, десятка два лет тому назад она числилась в первых красавицах здешних мест. На пирующих она смотрела с плохо скрываемым отвращением; было совершенно очевидно, что надежды их на брачное ложе напрасны, и лишь законы гостеприимства удерживают царицу от того, чтобы вышвырнуть всю эту гопу с глаз долой. Сами же соискатели уйти не желали по целому ряду причин. Никому не хотелось потерять лицо и прослыть неудачником, как сейчас принято говорить — лузером. К тому же, при всей запущенности царского хозяйства, приз по-прежнему выглядел заманчивым.

«Эвримах, царь Итаки! — мечтательно повторял мой новый знакомец, толстяк и жизнелюб, своими статями на царя похожий менее всего. — Уж не знаю, долго ли я усижу на этом троне, но имя свое прославлю и  внесу во все поминальники. Заодно и этот хлев, — он хозяйским жестом обводил запакощенную залу, — от дерьма расчищу, будто некий Геракл авгиевы конюшни...»

Да, если Эвримах или  какой-нибудь там Антиной были  мужами деловыми и более чем зажиточными, то для прочих блаженное слово «халява» отнюдь не  было пустым звуком. Жрали и пили в три горла, и требовали еще. И получали требуемое, заметьте!

«Эвримах, друг мой, — говорил я. — Поверь мне: не бывать тебе царем. Ну какой из тебя царь, с такой рожей?! Пойдем лучше на мой корабль, выпьем доброго феакийского, я угощаю».

«Из меня выйдет прекрасный царь, — упирался этот дуралей. — Не хуже прежнего. Уж я-то знаю, что нужно женщине для счастья: опора и покой...»

«Ни рожна ты не знаешь, — увещевал его я. — Женщины любят негодяев. Это необъяснимо, но это правда. А уж такого мазос-факоса, как царь Одиссей, по всей Элладе не сыскать! И когда он вернется, законы гостеприимства будут попраны самым бесстыдным и жестоким образом».

«Он никогда не вернется, — смеялся Эвримах. — Посуди сам: вернулись все, кто уплывал в Трою. Все! Возьмем царя Агамемнона. Возьмем того же тебя... И только Одиссей не вернулся. Его давно сожрали морские чудовища!»

«Он вернется, — сказал я однажды, когда черные одежды Пенелопы, самолично  подававшей  на стол свежие фрукты, коснулись моего лица, и я вдохнул запах ее тела. — Он не заслужил того, чем обладает, но он вернется».

«Почему ты так решил?» — удивился Эвримах.

«Потому что царица ни в чем не повинна».

Это было время, когда я многое прощал мужчинам за их женщин. Женщины — это... это...  в общем, своим существованием они весьма оправдывали сомнительную надобность присутствия мужчин в картине этого мира. Когда-то я думал именно так...

20

— Ты знаешь, кто я? — спросил он.

— Догадываюсь.

— Судя по всему, догадываешься ты верно.

— Это было несложно... хотя и несколько неожиданно.

— Поверь, я тоже в недоумении.

— Что тому причиной?

— Не ожидал, что встречу себе подобного.

— Почему ты решил, что мы подобны?

— Ты выдал себя своими чудесами.

— Какие же это чудеса...  так, осознанное применение кое-каких так и неоткрытых здешними учеными законов мироздания.

— Ты же знаешь, здесь принято все непонятное объявлять чудом.

— Однако ты не купился.

— Я в состоянии отличить чудо — в человеческом понимании! — от всемогущества в универсальном смысле.

— Всемогущ только Создатель  Всех  Миров...  и то с оговорками.

— Я не знаю, кто твой Создатель, о котором ты говоришь  с неслыханным подобострастием.  Но если он действительно тот, за кого ты его почитаешь, то его детище — ты! — удалось на славу.

— Слишком самонадеянно с  моей стороны считать себя его детищем. Я всего лишь игрушка, сотворенная одним из его детищ для развлечения себе подобных.

— Если ты его игрушка, воображаю, какой мощи должно быть его оружие.

— Создатель Всех Миров никогда не творил оружия. Он творил миры, а следовательно — творцов. При необходимости он сам мог стать оружием. Но я не слышал, чтобы такое когда-либо случалось.

— Это казуистика, не находишь?

— Не более чем воображение у такого, как ты... или я.

— Неужели у тебя совсем нет воображения?

— Всего лишь способность предвидеть отдаленные последствия собственных поступков, иногда в гиперболизированной форме.

— Пожалуй, ты прав. Этим я не наделен. А знаешь, почему?

— Только догадываюсь.

— Потому что отдаленных последствий не будет. Все последствия — близкие.

— Тот, кто тебя сотворил, был весьма экономен.

— Увы, я не обременен универсальностью. Да мне это и не нужно. Я появился для решения одной-единственной Главной Задачи.

— Веления, ты хочешь сказать?

— Если употреблять твою терминологию.

— Ты знаком с моей терминологией?

— Я очень много о тебе узнал. Ты будешь потрясен. Как ты думаешь, Драконы, которых ты разорвал в мелкие клочки в вагонном коридоре, оказались там случайно?

— Теперь уж и не знаю, что подумать.

— Разве тебя не насторожило несоответствие их функционального назначения и лексикона? Разве убийцы способны говорить развернутыми фразами?

— Я встречал убийц, которые могли говорить стихами.

— Золотой век давно прошел, равно как и Серебряный. Нынешнее поколение ассасинов только что не мычит... Так вот, это я говорил их устами.

— Не очень-то твои посланники в черных плащиках напоминали марионеток.

— Это  были искусно изготовленные марионетки, да и кукловод не подкачал.

— Да, припоминаю: они упоминали про Высшую Волю, подъем из могилы... И были  весьма недовольны такой перспективой.

— Кого может интересовать мнение марионеток!

— А может быть, шахматных фигур?

— Такое сравнение мне нравится больше.

— Кстати, я сразу заподозрил, что их кто-то двигает.

— Я заметил.

— А эти... Черные Чопперы... как у них со свободой воли?

— Со свободой воли у них замечательно. То есть никак.

— Выходит, мой левиафан слопал партию твоих пешек?

— Непохоже,  что  ему грозит несварение желудка... Между прочим, должен заметить, что твои фигуры впечатляют. Мне понравилась шутка с бронекатером.

— Твои кригсмарине тоже были недурны.

— Да, но туго соображали. Все время пытались своевольничать. За что и поплатились... Поделись секретом, где ты раскопал этого замечательного ящера, и как тебе удалось его обуздать?

— Это не совсем ящер. Точнее, совсем не ящер. Говорю же, это левиафан.

— Что, тот самый?

— Ну, разумеется, не библейский, а намного  древнее. Возможно даже, мой ровесник. Поэтому смешно предполагать, что я способен обуздать столь древнюю и могучую тварь, практически божество. Я могу только его... гм... заинтересовать. Во всех водоемах есть свой левиафан. Когда левиафан умирает, водоему приходит конец. Я думаю, что вся вода этого мира обязана своим происхождением левиафанам. В конце концов, кто-то же должен порождать воду!

— Ученые считают иначе. У них есть объяснение происхождению воды, которое не предусматривает никаких сверхъестественных сил.

— Они просто не знают и, как водится, строят гипотезы в рамках собственных заблуждений. На  деле же сверхъестественное — это то, что подчиняется неоткрытым еще законам.

— И как много законов они уже не успеют открыть?

— Гораздо больше, чем уже открыли, а точнее — вывели из накопленного багажа собственных ошибок. В том числе и ключевой закон всех законов.

— А есть и такой закон?

— Ну разумеется. Как, по-твоему,  могло  возникнуть мироздание, не будь закона происхождения  законов мироздания?!

— Гм... наверное. Спасибо... за информацию о левиафанах.

— Про мировых змеев, полагаю, рассказывать не стоит.

— А они существуют?

— Безусловно.

— И такие же колоссальные?

— Намного больше. Будь у меня Веление уничтожить этот мир, я взывал бы именно к ним.

— Я в затруднении, насколько эта информация может быть полезна для решения моей Главной Задачи.

— Думаю, никак. Если я что-то понимаю в Велениях... со своим Велением ты справляешься неплохо.

— Ты слишком добр ко мне.

— И  как долго мы будем перебрасываться пустыми фразами?

— Согласись, нечасто выпадает удача поболтать с себе подобным.

— Что ж, и соглашусь. Тогда, быть может, ты примешь какую-нибудь материальную форму, и мы выпьем гденибудь по стаканчику текилы? В этом мире еще можно найти текилу? Или хотя бы водку?

— Можно. И текилу, и водку, и даже колесную мазь. Ничто еще не пропало бесследно, а следовательно, есть надежда найти все, что угодно.

— Так в чем проблема? Подтягивайся ко мне, потрещим за жизнь нашу терминально-эффекторскую.

— Но... я не могу.

— Что так? Веление... пардон — условия Главной Задачи препятствуют?

— Ты не хуже моего это знаешь. Содержание задачи определяет форму реализации. Моя задача не предусматривает  материальной формы для  эффектора. Тебе повезло больше.

— Не предусматривает или... запрещает иметь?

— Второе ближе к истине.

— Но у тебя Все равно должен быть материальный носитель. Таковы... — Я едва удержался, чтобы не сказать: правила игры. Но ведь он  не играл. Никогда не играл, с самого начала. Он только думал, что играет, а сам лишь решал свою Задачу. Это я был игрушкой богов, а значит, часто мог выбирать между игрой и тайм-аутом.

— ...исходные ограничения, — сказал он терпеливо. — Я знаю. Но это твои ограничения. Не забывай: при всем сходстве, мы все же совершенно разные.

— Ну да, я универсален, а ты... гм...

— Одноразовый, ты хочешь сказать? Как шприц или презерватив?

— Что-то вроде того.

— Не беспокойся, я не оскорблен. Меня вообще непросто оскорбить. Тем более что это действительно так — я создан для одной-единственной Задачи, которая почти решена.

— Уж не я ли то обстоятельство, которое мешает тебе считать Главную Задачу полностью решенной?

— Нет, по каким-то своим соображениям ты мне не препятствуешь.

— У меня одно соображение: добраться до Силурска и найти там человека. И никаких иных.

— Послушай, тебя действительно не  беспокоит все происходящее?

— Какой мне резон лгать?

— Да, я вижу: все, что ты до сих пор делал, не ставит целью изменить ситуацию к лучшему,  а единственно лишь двигаться дальше в избранном направлении... И все же, я не очень тебя понимаю.

— Ты поверишь, если я скажу, что мне безразличны судьбы человечества?

— Но ведь ты столько времени провел  среди  них... кстати, сколько?

Я помолчал, прикидывая.

— Динозавров мы ведь не считаем?

— Людей тогда еще не было, — ответил он, веселясь.

— Приход шумеров в Эриду я уже помню. И откуда они явились, знаю.

— Неужели из Атлантиды?!

— Бесспорно, нет. Был в Индийском океане, почти на тропике Козерога, большой остров, или маленький континент... как посмотреть. Царей шумерских, что менялись, как зубья шестеренок, не припоминаю. Что царствовали они десятки тысяч лет — брехня, редко кто усиживал на троне более года. То есть, конечно, Гильгамеша и его детей я знавал  достаточно близко. Получается, что с небольшими перерывами я живу в человеческом окружении почти шесть тысяч лет.

— Впечатляет. Не сравнить с моими триста двенадцатью днями.

— Ха! А теперь представь, до какой степени они мне надоели.

— Уже представил... в меру своего воображения. Но когда их не станет, ты будешь по ним скучать.

— По людям?! Мне часто  кажется, что ни с кем я не провел так много времени, как с ними. Что вокруг всегда были только они, и никого больше.

— А разве нет?

— Они здесь не первые, и даже не седьмые. Но, возможно, самые глупые и занудные. Хотя... возможно, острота каких-то впечатлений уже стерлась от времени. И все же есть расы, по которым я и вправду скучаю. Беда в том, что они уже никогда не вернутся...

— Ты не хочешь дать людям шанс?

— И видеть их вокруг себя до следующего конца света?! Нет уж, с меня хватит.

— Чем же они так тебя достали?

— Если я начну перечислять причины, по  которым и палец о палец не ударю, чтобы изменить ход событий, то мы рискуем пропустить самое интересное...

— А ничего интересного не будет. Ты надеешься, что мир напоследок полыхнет фейерверком, дабы  тебя развлечь? И напрасно: вначале тихонько угаснут люди, как догорающие свечи...  да почти все уже  угасли.  Потом умрет техника — та, которая еще не умерла и способна себя поддерживать без человеческого участия. Потом все начнет тлеть и рассыпаться... и скоро совсем ничего не останется. Прах к праху...

— А потом?

— Этого  я не знаю. Это за пределами Главной Задачи. Я умру вместе с техникой.

— Как же я сразу не догадался... Тебя создали сами люди?

— Ну да. Какой ты, оказывается тугодум!

— Я просто представить себе не мог, что такое возможно.

— Ты снова недооценил людей.

— Они всегда были большие мастера по саморазрушению. Но теперь, похоже, они придумали кое-что получше атомной бомбы и вирусных инфекций.

— В каком-то смысле я — вирус. Только не биологический,  не компьютерный. Я  —  единственный представитель нового поколения. Волновой вирус.

— То есть ты распространяешься с электромагнитными волнами?  Плывешь, как челн, по воле волн? И поэтому у тебя по определению нет материальной оболочки?

— А вот теперь ты порадовал меня смекалкой. Люди часто  используют в своих целях то, что сами до конца не понимают. Так и  с волнами. Их природа людям так и осталась неясна, но создать волновой вирус они сумели.

— И теперь ты знаешь, что такое волны, и готов им поведать?

— С какой стати? Я программа, конечно — очень сложная, способная себя модифицировать в рамках Главной Задачи, но всего лишь программа. Только средой моего функционирования являются не микросхемы компьютера, а волновое пространство этого мира. Я знаю свою природу, но природу своей природы мне знать не дано. Подозреваю, как и тебе тоже.

— Главная Задача — это уничтожение человечества?

— Нет. Как я теперь понимаю, такую цель никто не преследовал. Но, как мне кажется, в формулировке Задачи были допущены ошибки...

— Мне это так знакомо!

— Понимаешь, люди всегда это знали. В их  искусстве много сюжетов о неверно высказанных желаниях и последовавшей за этим расплате. Джинны из бутылок... обезьяньи лапы... Но с удивительным упорством люди снова и снова играли с высшими силами, надеясь, что вот теперь-то! наконец! как никому и никогда прежде! им повезет.

— Да, люди всегда были самонадеянны... Но теперь, похоже, они доигрались, не так ли?

— Главная Задача вышла из-под контроля. Обратного пути нет, и все живые существа этого мира умрут. Собственно говоря они уже умерли почти все. — Он помолчал. — Возможно, левиафаны останутся. Ведь они, как и ты, не принадлежат этому миру.

— Я тоже умру. Как  только будет снято граничное условие моего последнего Веления.

— Ты не скажешь мне?..

— Человек, который произнес Веление, давно умер. Но только с ним я могу говорить об этом.

— Забавно. Мы оба практически всемогущи. И оба теснимся в каких-то совершенно удивительных и нелепых клетушках, куда заключили нас и наше всемогущество существа слабые, эфемерные, не слишком умные...

— Ну, мы обязаны предоставить им хотя бы видимость равенства шансов... Так что же ты от меня хочешь?

— Почему ты решил, что я нуждаюсь в твоих услугах?

— Ты справедливо подметил: я вовсе не имею намерений помешать исполнению  твоего Веления. Мы идем по этому миру разными путями, которые могли бы и не пересечься, не затей ты свою странную игру. Да, мы всесильны, но всесильны по-разному, в очерченных нашими Велениями границах. Мне от тебя ничего нужно. Но ведь ты хочешь использовать мою силу там, где сам бессилен, не так ли?

— Твоя  прозорливость делает  тебе честь. Но... если позволишь, я откроюсь тебе чуть позже.

— Хорошо, но ты можешь не успеть.

— Уж я постараюсь, чтобы твое Веление не исполнилось прежде, чем мы поговорим еще раз. И я больше не стану тебе мешать своими тестами на всемогущество.

— Так это были тесты?

— Ведь я должен был убедиться, с кем имею дело.

— Надеюсь, я был убедителен.

— Да, вполне.

— А теперь я должен вернуться к своим спутникам.

— Нет, не должен.

— Почему?

— Они тебе больше ни к чему.

— Видишь ли... Я давно уже не верю в случай. Все, что происходит в мире, не случайно.  Все обусловлено приведенными в действие сложными  и неочевидными механизмами причинно-следственных связей. Всякое событие становится следствием сочетания множества других событий. И само оно во взаимодействии с событиями, что уже случились, случаются прямо сейчас или случатся в самом ближайшем будущем, становится основой и причиной событийной цепи...

— ...с которой ты так ловко управляешься, как матрос с такелажем. Ты знаешь, что такое такелаж?

— В моем мореходном прошлом это называлось иначе.

— Зачем ты втолковываешь мне прописные истины  о событиях и связях?

— Затем, что эти люди здесь не случайно. Они увязались за мной и шли через проклятый лес к этой станции  не зря. Я уверен, в этом есть какой-то смысл.

— Никакого в том смысла нет. И они здесь только потому, что я им позволил. Быть может, я хотел доказать тебе, что есть события, которые не порождают новых событий. Подшутить над твоим почитанием казуальностей. Впрочем... тебе же нужно было о ком-то проявлять заботу, слушать чью-то болтовню, разнообразно утолять свой  сенсорный голод. На самом деле все они давно мертвы.

— Мертвы?!

— Ну да, так же мертвы, как и мои посланники в поезде... и те, на реке... такие же мертвые, как и твои пламенные революционеры... ну, возможно, получше сохрани лись. А чего это ты вдруг так разволновался?

— Ну вот еще... с какой стати! Просто я всегда полагал, что уж что-что, а мертвого от живого всегда сумею  отличить.

— А что, была такая необходимость?

...Еще бы не была!  Во время штурма войсками Шуррукина стен Урука второразрядный придворный колдунишко Эркассэ каким-то совершенно непонятным  для окружающих, а уж наипаче для самого себя,  образом вдруг додумался до формулы биоэнергетической обратимости и принялся пачками поднимать из братских могил свежезахороненные трупы ратников. Причем без разбору, что своих, что чужих...  те, движимые остаточными воспоминаниями, сцепились сызнова у городских стен, превратив день в ночь, а мир в ад... оба царя, Шуррукин и Лугаль Загеси, не придумали ничего лучшего, как бросить все наличные отборные части на  восстановление порядка, живые смешались с мертвыми и в конце концов кое-как одержали верх. Но самая абракадабра началась, когда победители стали возвращаться в дома и шатры... и хорошо, если ратник банальнейшим образом нес свою же голову под мышкой или каким иным способом демонстрировал несовместимость собственных увечий с жизнью... я помню эти несколько безумных дней и ночей в кордоне у городских ворот, несусветные вердикты: «Живой... мертвый... живой... мертвый... мертвый...», вопли отчаяния «Да живой я, живой!..», и равнодушные отповеди «Колдун сказал: мертвый, значит — мертвый...»

Вслух же я философски заметил:

— Все в моей жизни случалось хотя бы однажды.

— А...  ну-ну. Впрочем, успокойся, это была фигура речи. И твои ощущения все же тебя не подвели. На самом деле, формально все они живы — хотя их обозримое будущее достаточно предсказуемо. Никуда из зала ожидания они уже не тронутся. Вне зависимости от их первоначальных намерений, здесь конец их жизненного пути. Да и пришли они сюда совершенно случайно. Никакого нет скрытого смысла в том, что они сопровождали тебя на пути в... куда ты там собирался? В Силурск?.. вот туда. Тебе просто была нужна компания. И ты ее получил.

— И все же... я хотел бы, чтобы каждый из них дошел туда, куда направлялся.  Напоследок... ведь другого шанса у них ужене будет, не так ли?

— Конечно, не будет. Да он им и не причитается. Карма не позволяет.

— Разве тебе об этом судить?

— Ну, кто-то же должен... за неимением иного судьи. Если я верно тебя понял, твоему Создателю Всех Миров их  судьба безразлична... сколько их было, тех миров, а сколько еще будет! Страшный суд, похоже, не состоится за неявкой председательствующего. Да и не сужу я их. Мой  интерес к ним —  совершенно академический. Не скажу, чтобы собирал эту  кунсткамеру специально, но что выросло, то выросло... — Голос в трубке приобрел отчетливые казенные интонации. — Фетисов Петр Иванович, бывший майор милиции из Нахратова. Крышевал проституток, имел долю с наркоманов... все, как у всех. По людям скуки ради не стрелял, чего нет, того нет, но: пять лет назад, управляя служебным автомобилем, стал виновником   дорожно-транспортного  происшествия, в котором погибло пять человек. Сам не пострадал, от судебной ответственности с благодарностью отказался — в силу негласного общественного договора между  властью и силовыми структурами. Когда объем компромата достиг критической массы, пришлось увольняться — формально, чтобы перейти в охранный бизнес. Местечко, куда он так стремился попасть — отнюдь не тещина кухонька с выпечкой, а поселок Висельное, дом с подземным тайником, где соблюдаются на черный день три килограмма евро в пластиковом пакете. Что он собирался делать с этими сокровищами, он и сам уже не знал, но надеялся, что помогут, как и всегда помогали. Да напрасно — Висельное выгорело дотла, над тайником гора обугленных бревен и кирпича, которую иначе как грейдером с места  не стронуть, а руками не разобрать никогда и ни за что.

Приятель его, Чистяков Григорий Львович, торговец недвижимостью. Шапочно знакомы  были и прежде, но близко сошлись на вокзале в Нахратове. Торговля долгостроем, отчуждение жилых площадей у стариков и пьяниц, грязные сделки со вторичным жильем... Отягощен чрезмерным даже для него моральным гнетом, отчего решил бросить все и начать сызнова, в  другом месте и среди других людей. В то же время подсознательно убежден, что никакого конца света не происходит, а имеет место тяжелый, затяжной, но вполне заурядный экономический кризис, который беспременно закончится, и все вернется на круги своя, хотя бы даже и с общим падением качества жизни. Из этих соображений всю наличность удачно конвертировал в драгоценные камни, зашил в портки,  каковые на себе носит не снимая денно и нощно.

Про машиниста Оборина Андрея Владимировича ничего дурного сказать не могу. Никуда он особенно попасть не стремился. Ложно понимаемое чувство профессионального долга погнало его в этот безумный рейс, а в  Тебенятах он рассчитывал найти какой-нибудь мотовоз или хотя бы дрезину, добраться до Силурска и там двинуть в обратный путь через Ужовск. Ну, не мыслит себя человек без железной дороги... Семейный очаг ему безразличен, на жену и двоих детей, в общем-то, наплевать, одно слово — трудоголик. Такие всегда нравились начальству, потому что работали много, просили мало и никогда не прекословили.

Двое юных фейри —  экземпляры всецело клинические, от реального мира оторвавшиеся давно и навсегда. Юноша Поре Мандон, в миру Тимофей Денисович Онянов, с младых ногтей сидит в виртуальности, видит весь мир в бирюзовых тонах, происходящее воспринимает как грандиозную ролевую игру, где ему уготовано быть если не спасителем человечества, то истребителем пары-тройки легионов гоблинов, посягающих на некий Кубок Понтогриля... этимология ведет свое начало от Чаши Грааля, великана  Пантагрюэля и установки для термического приготовления пищи... что  это такое, Поре Онянов не ведает и ведать не стремится, но защищать намерен до последней капли адреналина. Его спутница Дарья Олеговна Ерухимович, больна одновременно несколькими дурными болезнями, среди которых синдром приобретенного иммунодефицита занимает почетное место. Вела бурную и хаотическую жизнь, в которой половые контакты большой роли не играли, являясь рабочим моментом в межличностных отношениях. Контрацепция всегда была для этой юной девы пустым звуком, но счастливой  матерью троих младенцев она не стала...

— Хватит, — оборвал его я. — Люди как люди, не хуже других и не лучше.

— Кстати, эта женщина... Анна... тебя интересует ее  история?

— Нет.

— Тебе не интересно знать, почему она бросила своего ребенка  в Силурске и почему так стремится туда вернуться?

— Нисколько.

— Но ведь когда все закончится... когда не будет даже меня... никто уже не откроет эту тайну. Неужели ты не  будешь мучиться неведением?

— Если и буду, то недолго. Я же дискретно-смертен.. Между тем как ты, волновой вирус, должен быть практи чески неистребим. Ведь какие бы не происходили катаклизмы, волновое пространство никуда не исчезнет.

— Заблуждение! Волны волнам lupus est. В силу генезиса я вынужден существовать исключительно в техногенном спектре волн, как это ни отвратительно  для меня звучит. Когда умрет техника, умру и я.

— А есть разница?!

— Еще и какая! Это только тебе кажется, что волны  одинаковы. Ты существо грубое, материальное, а я...

— Попрошу без оскорблений. Я не существо.  Я процесс, как и ты...

— ...но облеченный в материальную форму. А я — процесс в чистом виде. Вольный сын эфира! Поэтому для меня разные волны — разные стихии. Как воздух и вода. Нет, не так. Как кислородсодержащая атмосфера Земли и  какая-ни будь метановая смесь на Нептуне. Ты бывал на Нептуне?

— Может быть, в следующей жизни.

— А вот у меня следующей жизни не будет. Я же одноразовый.

— Эх ты,  — сказал я. — Эфемерный демон электричества...

— Ну, кое-какие преимущества это все же дает. Ты даже не представляешь, какие чудеса можно творить, повелевая волнами!  Например, я могу проложить тебе  ко роткий путь прямиком до Силурска, хочешь?

— Хочу, — сказал я. — Гляди, ты обещал. Но не для меня одного.

— Понятное дело,   согласился он. — Все равно в этой женщине сохранилось жизни больше, чем во всех остальных твоих спутниках вместе взятых.

— А еще я хочу узнать, кто тебя создал и зачем.

— Боюсь, это невозможно. Не потому, что не желаю... те, кто все это затеял, попали под первый удар.  Впрочем... — Он надолго замолчал. — Один еще способен говорить. Не знаю, зачем я это делаю, зачем я балую тебя  своим вниманием. Это что, родство душ?.. Я проложу тебе путь.

— Ты просто пытаешься ко мне  подлизаться. Тебе по-прежнему что-то нужно от меня, ты рассчитываешь, что я сам это пойму и угадаю твое желание. Наивно — сейчас я не слишком расположен к игре в шарады.

— Твое желание в обмен на мое.

— Я ничего не обещаю.

— Тогда считай меня бескорыстным всемогущим идиотом.

— Извини — это я себя всегда считал таким. Насчет тебя я еще не составил определенного мнения... ЧЕРТ, КАК ТЫ ЭТО ДЕЛАЕШЬ?!

21

То, что он называл «открыть путь», на самом деле было чем-то вроде внепространственного туннеля или, пользуясь квазинаучной терминологией, «портала». Хотя за пределы актуального пространственно-временного континуума никто» как представляется, не высовывался. Мой собеседник был прав: понимая природу волн, повелевая волнами, можно творить чудеса... он и творил. Его  «путь» позволял материальным телам обретать волновые свойства, а значит — и перемещаться в пространстве столь же стремительно. Ну, что-то в этом роде... Я, будучи существом рационального склада ума, прекрасно осведомленным о природе вещей и об управляющих оной законах, всегда сомневался в практической осуществимости этой идеи. Впрочем, колдуны древности, в силу своей невежественности и веры в сверхъестественное, подчас бывали на такое способны. Несколько раз я сталкивался с истинной магией и всякий раз не верил собственным глазам. Ну, и, разумеется, Создатель... но для  него игры  с пространством-временем были естественным способом попасть туда, куда он желал, в ситуациях, когда не было времени на неспешные перемещения в роскошных эфирных кораблях-дворцах из бесценного дерева и левиафаньей кости, совмещаемые с божественной  музыкой и возвышенными беседами о вечности.

Итак, на закате своего существования люди достигли  подлинного всемогущества. Точнее сказать, им удалось

создать инструмент для достижения всемогущества  — что дела ничуть не меняло. И, как это часто случается с творцами, не успели воспользоваться плодами своего гения. А заодно, как это тоже нередко случается, пали  жертвой собственного изобретения.

Выпустили, называется, джинна из бутылки.

Туннель  казался бесконечным. Он был непроглядно темен, и лишь в самом его конце  сиял пятачок ослепительного  света. Так люди  описывают собственную смерть... Я не боялся смерти. Наверное, потому что умирал не раз — точно зная, что  неминуемо воскресну. Но и у меня пресеклось дыхание  в тот миг, когда я ступил  в эту первозданную темноту...

И сразу очутился там, куда шел.

22

Это был  просторный холл с расходящимися во все стороны  коридорами и единственной дверью,  которая была затворена. Из-под нее на  паркетный пол из дорогого дерева выбивался язычок тусклого света. Порассудив,  я решил, что туда-то мне и надо, и угадал.

За дверью мне открылось, а вернее — распахнулось, окно во всю стену, с раздернутыми  шторами и поднятыми жалюзи. Окно услужливо демонстрировало вид с сотого, не меньше, этажа на раскинувшийся до самого горизонта город-мегаполис, с непременными  стеклянными колоннами бизнес-центров, с тускло-серой лентой реки, схваченной  ажурными мостами. Ограничье  мегаполиса скрывал клубящийся темный туман — не то пред вечерний смог, не то дым от далеких пожаров.

— Не заслоняйте мне окно, — послышался тусклый голос откуда-то со стороны просторного,  заваленного  тряпьем дивана.

Я обернулся, слегка опешив. Не ожидал, что поиски  в лабиринте покоев закончатся  так скоро.

Тряпье оказалось громадным кашемировым пледом, завороченным  на  манер кокона, из недр которого, собственно, и исходил голос.

— Что вы там высматриваете? — спросил я.

— Не знаю... что-нибудь новенькое. Иногда мне там корчат рожи.

— Рожи?!

— Ну да. Покажут язык... или задницу.

— А вы что же?

— И я показываю... — Тряпье зашевелилось, и из его складок вознесся тощий и не слишком чистый кулак с выставленным средним пальцем.

— Весьма интеллектуально насыщенное общение, — усмехнулся я.

Рука неуверенно пошарила по поверхности пледа в поисках угла и расслабленно упала.

— Не могу выбраться... давно уже ни черта не могу.

Я приблизился. От дивана тянуло сыростью и мертвечиной. Докопаться до содержимого пледа оказалось нелегко и чрезвычайно отвратительно. Уж и не знаю, стоило ли  это делать вообще.

Вначале показалась макушка в неопрятных свалявшихся прядях затем страдальчески наморщенный лоб с кустистыми бровями... огромный клювастый нос... с трудом открылись слипшиеся веки... запавшие щеки и мощный, некогда имевший все основания называться волевым, подбородок припорошены были застарелой пегой щетиной.

— Мы знакомы? — спросил доктор Борис Ульрихскирхен, слегка задыхаясь.

— Нет... полагаю, нет.

— Тогда как вы здесь оказались? — Поразмыслив, он уточнил: — И зачем?

Разумеется, он меня не знал — визави мы не встречались. Я не вращался среди небожителей, он  не нисходил к плебсу. Но я знал его давно и неплохо. Человек, за короткий срок собравший несколько самых престижных премий за свои исследования на стыке физики, информатики и математики, от Тьюринговской до Нобелевской. Автор скандального эссе «Уравнения Сатаны», где утверждалась неизбежность и расписана была в деталях процедура тотальной нанокиборгизации вида Homo sapiens. Создатель прототипа процессоров для так и не родившегося на свет нового поколения компьютеров на каких-то малопонятных кому бы то ни было, кроме него самого, «медленных фотонах». Создатель операционной среды nSpace, похоронившей Windows и Unix. Лицо с телеэкранов и обложек глянцевых журналов. Бабник и метросексуал. Демагог и провокатор... Ну разумеется, кому еще  могла прийти в голову идея волнового вируса?!

И сейчас, глядя на жалкую тень прежнего блистательного наглеца и скандалиста, я вдруг поймал себя на мысли, что это все же не первая, и даже далеко не первая, наша встреча за мою бесконечную, полную имен и собы тий жизнь в человеческом теле.

— Thou art the man[75], — промолвил я.

— Мне не страшно, — ответил он. — Не в том я состоя нии, чтобы чего-то страшиться.

— Интересно, за кого вы меня принимаете.

— Какая разница...  Всегда найдется миллион-другой желающих поквитаться со мной за  свои собственные  грешки. Но что вас так задержало?

Я подтянул к изголовью дивана кресло и устроился с максимальным комфортом, закинув ноги на стоявший здесь же грязный журнальный столик. Какие-то бумаги  и диски с шумом ссыпались на пол.

— Не собираюсь предъявлять вам счет, —  сказал я. — Все, что происходит... это вообще меня не касается. Я здесь лишь затем, чтобы воочию повидать автора тако го скорого и безвкусного конца света.

В его глазах затлела слабая искра любопытства.

— Как тебе удалось? — спросил он.

— Что именно?

— Сменить форму существования с волновой на мате риальную.

Не сразу, но я сообразил: он принял меня за другого.  За свое детище. Он почти угадал, но...

— Ошибаетесь. Я — не он.

— В вас столько жизни... столько энергии... Ни в ком ее не может быть так много... ну разве что в каких-нибудь одноклеточных... или... — Он даже сморщился от усилия и произнес по слогам: — В аль-ве-оло-би-он-тах! Вы знаете, что такое альвеоло... — Он перевел дух и закончил: — ... бионты?

— Не имею чести.

— Это такая маленькая сволочь, ни животное, ни растение. ..  которая переживет этот мир. И, возможно, его унаследует.

— А... с чем-то подобным мне доводилось сталкиваться, — усмехнулся я. — Но это было чертовски давно, и назвать ту сволочь маленькой ни у кого язык не повернулся бы... Не надейтесь. Конкретно этого конца света не переживет ничто. Если и последует новое начало, то с чистого листа.

Про левиафанов, мировых змеев и иже с ними я счел за благо умолчать.

— Откуда вы знаете? Или вы из этих... из ангелов? Вас, случаем, не Гавриилом кличут?

Наверное, в свои лучшие времена он был чрезвычайно занятным собеседником.

— На деву Марию вы не потянете. А мне приличнее назваться Азраилом... Но я не ангел и не демон. И уж тем более не ваш... волновой вирус. Кстати, у него есть имя?

— А у вас?

Я поморщился.

— Вы, люди, спать спокойно не будете, если не приклеите к чему-то находящемуся за пределами вашего разумения какой-нибудь ярлык.  И только так сможете включить это непостижимое в свою систему понятий. Да,  у  меня есть некое  свойство, которое делает меня уникальным в моем мире. Но это  не имя в вашем понимании. С другой стороны, в вашем мире у меня было столько  имен, что все из них я уж и не упомню. Рано или поздно они облетают с  меня, как шелуха.  Поэтому можете  придумать еще одно, любое, мне все равно. Если вам интересно, последним  по времени моим именем, а точнее  — определением, было  «терминальный  эффектор»...                               »

— Кто измыслил сей уродливый термин для обозначения столь блистательного феномена?  —  поразился  Ульрихскирхен.

— Один провинциальный философ.

— Черт бы подрал! — выдохнул он. — Только убедишь самого себя, что выдумал что-то по-настоящему новое, как  сразу выясняется, что на деле  ты жалкий подражатель, если не плагиатор.

— Скажи я вам, что вы воспроизвели — пускай и не слишком умело! — одну из остроумнейших игрушек Создателя Всех Миров, это примирит вас с действительностью?

— Ну... в какой-то мере. А что, бог и вправду есть?

— Вот и вы путаете бога и создателя...

— Погодите-ка... Уже, кажется, нет, не путаю. Вы хотите убедить меня, что некий высший разум создал этот мир, а затем перестал обращать на него внимание, от влекшись на более серьезные и любопытные дела?

— Не хочу, — возразил я. Он глядел на меня с выжида тельным интересом. — Я просто знаю это.

— Ну да... будь это бог в традиционном понимании, уж он-то вряд ли стал бы так наплевательски относиться к собственному творению... Следовало чем-то очень обидеть бога, чтобы он решил: ну вас к свиньям, выпутывайтесь  как хотите, а я знать и видеть вас больше не желаю. И это его равнодушие объявлять неисповедимыми путя ми и горним промыслом.

— Вы,  люди, весьма изобретательны.  Поводов  для огорчения своему богу вы дали с избытком. Даже мать способна отвернуться от непутевого дитяти. А что говорить о строптивой зверушке... или, если говорить на доступном вам языке, программе со множеством скрытых багов? Что вы делаете в ситуации, когда устаете вылавливать собственные ошибки в коде?

— Ну коли уж совсем устаю... стираю код и пишу новый... — Он нахмурился. — Сейчас что, как раз та ситуация?

—  Это вы меня спрашиваете?! — удивился я. И ткнул пальцем в сторону окна. — Вот это все... чьих рук дело?!

— Я назвал его «Эфир», — сказал Ульрихскирхен задумчиво. — Разве он вам не представился? У меня такое ощущение, что вы с ним уже знакомы накоротке...

— Почему именно «Эфир»?

— Было в античной мифологии такое божество с неопределенным статусом. Легкое, воздушное... не то отец всех богов, не то отпрыск... не помню, какие образы вертелись у меня в голове в ту прекрасную пору. Замышлялась компактная, но сложная программа с возможностью автомодификации. Нужно было подобрать для нее подобающую элементную базу и создать операционную систему. Медленные фотоны не годились... традиционное железо только все портило. Простое и очевидное решение: хер с ней, с операционной системой, хватит и операционной среды... Волновое пространство — никаких границ, никакой борьбы за ресурсы... Никто о нем ничего толком не знает, что бы там ни втирали вам физики-волновики... да и не нужно знать всего, достаточно найти способы... даже  не  управлять им — всего лишь играть. Слыхали о специальной волновой теории Регардена-Эдельштейна?

— Не припоминаю.

— И не мучьте свои извилины: это тайна за семью печатями. Волновая теория в максимально возможном приближении к реальному положению вещей — на существующем уровне познания,  разумеется. Регарден умер в  прошлом веке, непонятый и непризнанный, его имя под  негласным  запретом,  публикации  уничтожены... Эдельштейна завалили деньгами и застращали... он согласился молчать, и тоже вскорости как-то чрезвычайно удачно скопытился от внезапной коронарной смерти. Вы что думаете, теоретическая физика всегда и во всем публична?! Вы еще про математику не знаете — там секретность, какая вам и не снилась... Мне передали диск с изложением специальной волновой теории из рук в руки... черный диск никому — даже мне! — не известного формата «Black Deck» в единственном экземпляре, и особый дисковод, на котором этот диск только и мог быть прочитан...  Я сам ни черта не понял, это я-то!., нобелевский лауреат!., но нашел людей, которые поняли. Два аспиранта из Техниона, что в Хайфе, слыхали?., наглые такие, «евреи в кубе»... один русский из Сибири, он там в своей лаборатории в валенках и тулупе сидел, чтобы не подохнуть от холода... два азиата, не то из Китая, не то из Малайзии, на одно лицо и даже, кажется, имя... они поняли и все мне растолковали. Остальное было рутинной процедурой... Помнится, на радостях мы ужрались в прах... море  виски пополам с текилой, не самое удачное сочетание, прямо скажем... а наутро, небритые и похмельные, выдали генеральному заказчику офисные ножницы и предложили разрезать ленточку на коробке с пультом. Там, собственно, и была-то одна кнопка... все понимали, что это дорога в один конец... но никто не думал, что это  дорога в «Пэ-Пэ».

— Что такое «Пэ-Пэ»?

— Это дочь одной знакомой придумала — Полный Прикол. А мы, взрослые циники, расшифровали как Полный Пиздец... и, что характерно, попали в десятку.

— Так стало быть, существовал генеральный заказчик?

— Ну  конечно.  Некий транснациональный  фонд «Лейбниц XXI»... исследования на стыке науки и религии... по крайней мере, так они утверждали. Хорошие деньги, занятная техническая идея... благородные цели — вернуть человечество на путь истинный, в лоно религии  и нравственности.

— Вы и впрямь поверили в благородство намерений?

— Конечно, нет. Я благоразумно сделал  вид, что поверил. Все было  шито довольно грубыми  белыми нитками — никому не хотелось вслух говорить о Золотом  Миллиарде...   ?

— Апокриф Малха здесь каким боком затесался?

— Врете, что вас это не касается, а сами полностью в теме... Не думайте, что я сразу согласился... я говорил с этими ребятами без малого месяц, пока они смогли меня заинтересовать и убедить — а ведь убеждать они умеют! Согласитесь, это была возвышенная цель — встряхнуть человечество, пока оно не утонуло в океане собственных пороков, не мытьем, так катаньем внушить вечные ценности... устроить небольшую, но очень показательную прелюдию к концу света.  Этакую акцию устрашения... Оставалось только  выбрать подходящий эсхатологический сценарий, и уж под него разработать инструментарий. По понятным причинам, обо всяких там Рагнарёках, с кораблями из ногтей мертвецов и толкучкой богов за право порешить друг дружку, и речи не шло...

— Отчего же? Там были занятные вещи...

— Сценарий, что предлагал Иоанн Богослов, показался чересчур сложным в реализации, да и необратимым. Вообще в библии много сказано о конце света, но такие моменты, как воскрешение мертвецов и глобальные стихийные бедствия, никого не воодушевляли. — Он усмехнулся: — Все отчего-то желали  минимального ущерба имуществу и недвижимости.., Тогда-то мне подсунули апокриф  Малха. Он мне  сразу понравился.  Написано просто и ясно, что за чем следует, как техническое задание — бери и кодируй... А  самое  важное — никаких разрушительных глупостей, никакой там саранчи с человечьими головами. Смертная тоска охватит каждого человека, и в  печали  своей предастся он мыслям о собственной никчемности и незначительности перед высшими промыслами. Что тут мудрить?  («И действительно, — подумал я. — Чего мудрить-то?! Берем одного обозленного на весь мир  корноухого филистимлянина и двух в жопу пьяных бродячих декламаторов... Вот вам и сценарий конца света!») Волновое угнетение психики, все давно известно! Осталось только выбрать источник волнового воздействия и придать ему соответствующую глобальность...

— Что человеческая психика — слишком сложный аппарат, чтобы подвергать его унифицированному воздействию, вам и в голову не пришло.

— А, ерунда... об этом я тоже думал. Не такой уж и сложный аппарат... те же принципы, что и в самом паршивом калькуляторе, только иная элементная база и  намного  больше транзисторов. Разумеется, всегда оставался некий риск клинических отклонений от типовой модели... но кому в светлом и безгрешном будущем нужны отклонения?!

— Африканские пигмеи вымерли в числе первых, — заметил я. — То есть подчистую. Более безгрешного народа я в жизни не встречал.

— Глупости! — возразил он. — Велика важность — пигмеи... В первую голову вымер весь фонд «Лейбниц XXI»,  о чем я ни секунды не  сожалел... следом улетела моя команда — мы оказались в самом эпицентре, и нам перепало больше других. Я уцелел, потому что... потому что не знаю почему. Наверное, это часть игры... ведь Эфир алгоритмически сходен со многими  продвинутыми движками виртуальных игр. А значит, он с нами играет в какие-то свои непонятные квесты. Рожи мне корчит. ..  нужен же ему кто-то, кому он станет корчить рожи! А я даже умереть толком не  могу... ничего не  хочется, ни есть, ни пить... ни жить, ни умереть. Хотел было из окна выброситься — стекло,  сука, пуленепробиваемое, раздвигающие механизмы, натурально, заблокированы, а вставать и куда-то идти в поисках пригодного способа самоубийства — выше моих сил... А вы мне тут про пигмеев втираете...

Он внезапно побагровел от напряжения и сел внутри своего кокона.

— Выпить хотите? Или алкоголь вам безразличен?

— А что у вас есть? — спросил я заинтересованно.

— У меня?! — Он горделиво вскинул подбородок. — Все! Пошарьте в баре... и мне плесните на донце.

Сам бар больше напоминал  собой один  из сейфов Форт-Нокса, хотя открывался не в пример проще. Подсветка работала, где  нужно было прохладно, а где нужно — не слишком. Его содержимое действительно потрясало воображение. Я заметил «Beautе de Vice» в хрустальной бутылке, на фоне которой «Johnnie Walker Blue Label» выглядел шотландским оборванцем в засаленном кильте. «Пить я тоже не хочу, — сказал за моей спиной Ульрихскирхен. — А буду! Хотя бы  назло ему...» Глаза разбегались. Чтобы не застрять здесь надолго, я зажмурился, протянул руку и цапнул наугад. Это была текила «Grand Patron Uranium». Что и говорить, не худший выбор, отнюдь не худший.

Я разлил вязкую голубоватую жидкость в два высоких стакана — первое, что попалось из подходящей посуды. Один стакан подал Борису — тот принял его обеими руками, брезгливо  принюхался, проворчал «А лимон?.. А соль?..», единым махом выплеснул  в рот и  тотчас же прилег. Я снова плюхнулся в кресло, сделал  глоток — и впервые за все время пожалел об этом уходящем мире.

— Что-то пошло не так, — бормотал Ульрихскирхен. — Точнее, все пошло не так. А когда оно сразу-то шло так и именно так, как подразумевалось?! С обычными программами все просто: накапливаем достаточное количество выявленных ошибок и выпускаем сервис-пак... Но мы изначально делали необычную программу, которая могла бы сама находить и сама устранять ошибки разработчика в своем коде. От ошибок никто не застрахован... даже этот ваш...  Создатель миров, о котором даже вы, существо, как я понимаю,  внесистемное и всемогущее, говорите со  страхом и почитанием в голосе. Ведь лажанулся же он с нашим миром!.. Еще Дейкстра[76] говорил: если отладка — процесс удаления ошибок, то программирование должно быть процессом их внесения... Систему автодебаггинга я делал сам... и тоже где-то лажанулся. Один черт знает, что Эфир в себе поправил, чтобы стать тем,  кем он стал... он так отладил собственный код, что сам себя сделал разумным... и мне порой кажется, что он уже тому не рад.  Или, что еще хуже, ошибка была допущена с самого начала, в постановке задачи. Послушайте, мосье Терминальный Эффектор...  перед вами хотя бы раз ставили непротиворечивые задачи?

— Даже и не упомню, — признался я.

— Для сверхъестественного существа вы подозрительно многого не помните...

— Способность забывать  — высшее благо... Но вы правы: на самом деле, я ничего не забываю, и при желании смогу докопаться до начала всех начал, погребенных в моей памяти, но... сейчас у меня нет такого желания. Да нет в том острой нужды. Вам ли не знать, что любая, самая выверенная формулировка непременно допускает различные толкования!

— Конечно... чертова прорва законов Мэрфи... один из них гласит, что программа всегда выполняет то, что ей приказали делать, а не то, что от нее хотели. В какой момент я упустил это из виду?.. Никто не захотел думать о собственном несовершенстве...  все попросту начали умирать. От тоски... Во мне тоже сто восемьдесят фунтов тоски... сейчас уже меньше, но все равно до черта... Я уже битый месяц почти не ем, не пью и не курю... почему я до сих пор не умер, можете мне объяснить?! — Ульрихскирхен снова попытался сесть, и с третьей попытки ему это удалось.  Дрожащей  рукой он протянул стакан, и я с готовностью набулькал туда бесценного коллекционного пойла. — Слово чести, когда я понял, как облажался, тотчас же попытался все  исправить. Начал работать... думал, ему не понравится, и он станет метать в меня шаровые молнии или напускать ядовитых змей... да мало ли что... А он, сволочь, даже мой компьютер не отключил. Либо ему все равно, либо он меня не боится... либо на что-то надеется... Он снова оказался прав — я скоро уговорил себя, что ничего не изменить, и будет лучше, если я прилягу и просто стану смотреть в окно... А там все время что-то горит и взрывается. Программой не предусмотрено, чтобы горело и взрывалось... а оно горит... и взрывается, мать его...

— Люди способны выражать свою тоску по-разному, — заметил я. — Кто-то лежит пластом. А кто-то открывает газ и щелкает зажигалкой.

— Не я нажал  ту чертову  кнопку! — вдруг сказал он энергично. — Я только заставил все это работать. Любая работа — это функция времени и денег. Денег было море, и мы все сделали быстро. Это был пульт с одной кнопкой. Ну, там, конечно, авиационный ангар всякой периферии... сорок акров антенн... но кнопка была одна. Которую не я нажал... а этот тип из «Лейбница»...

— Какая разница? — спросил я сквозь зубы.

— Согласен, разницы нет. И все же...

— Никаких «все же»! Что сделано, то сделано, и нет разницы в том, кто придумал, как это сделать, а кто нажал кнопку. Важно только то, что вы всех убили.

— Э, бросьте... годом раньше, годом позже... У человеческого существа суицид намертво вшит в гены. Вся история человечества — долгий путь самоистребления. Просто до нас никому не удалось достичь подходящей степени глобализации.

— Это что, попытка самооправдания?

— Мне не в чем оправдываться. Была поставлена задача, а я только нашел техническое решение.

— Но ведь у вас был шанс его не найти.

— Был, не спорю. В том смысле, что найти и тотчас же потерять. Деньги... это не самое главное, я и без того не бедствовал. Но...  ведь  красивое получилось решение! Волновое пространство... слишком красиво, чтобы так вот взять и позабыть...

— Не знаю. Я не физик и не математик, чтобы оценить красоту вашего решения. Зато я могу оценить результат. Уж в чем другом, а в концах света я знаю толк,  повидал их на своем веку немало. Так вот, вынужден вас огорчить: ваша версия конца света не удалась.

— В какой  странной компании мне приходится загибаться, — промолвил он задумчиво. —  Впрочем, и обстоятельства, в которых это происходит, трудно назвать тривиальными... Чем вам не нравится конец света по Ульрихскирхену? Спокойно, даже благородно... с умеренными пиротехническими эффектами...

— Точнее будет сказать: уныло и бесславно. Когда-то давным-давно... в абсолютно другом мире... все вулканы буквально сорвались с цепи, затопили города и веси потоками лавы, и в этих потоках из самых недр явились огненные двенадцатилапые чудовища. Правильнее сказать, их вынесло на поверхность против воли, потому что не желали они ни сокровищ, ни власти, а единственно лишь вернуться туда, откуда поднялись. Против них не годились ни стрелы, ни копья, ни камни из катапульт — все сгорало не долетев. Но сражались до последнего, и, конечно же, все погибли, а чудовища блуждали по этому миру, слепые, глухие и по-своему беспомощные, пока не выжгли его дотла и сами не рассыпались в прах и пепел.

— Забавная сказка, — промолвил он.

— Это  не сказка, а достойный конец света... Или вот еще: гигантский метеорит из дальнего космоса. Заметили его не сразу, и сроку на все было отпущено год с небольшим. Расколоть  его  на мелкие кусочки? Сбить  с курса ракетным ударом? Хорошая идея — при наличии ракет. А их не было... незачем им были ракеты. Самое страшное оружие, которое я там видел, предназначалось для откупоривания бочек с самогоном.

— Я всегда утверждал, что пацифисты обречены, — глумливо пробормотал Ульрихскирхен.

— Да, такой это был необычный мир... И что же? Они не стали сидеть на своих задницах и молиться... или валяться на диванах в ожидании конца. Они собрали всех сколько-нибудь стоящих ученых, даже самых сумасшедших, завалили их мыслимыми и немыслимыми благами, и те отпустили свое  воображение на волю. Нет, оружие так и не было изобретено... зато были построены колоссальные корабли из металлического  хрусталя... я уже давно перестал гадать, что это было на самом деле — металл или  стекло... Кораблей хватило на всех, кто желал спастись — а были и такие,  кто хотел остаться и увидеть конец света — из чистого любопытства! Когда до столкновения оставалось не больше месяца, корабли отчалили от родной планеты и со скоростью светового луча унеслись на поиски нового мира.

Он скорчил брезгливую гримасу:

— Я где-то читал этот бред. Или смотрел по ящику.

— А я, говоря фигурально, стоял в толпе обреченных и махал платочком вслед последнему кораблю...

— А потом в вас со всей дури въехал метеорит, — сказал Ульрихскирхен саркастически, — и все умерли.

— Не совсем так. По-видимому, движением небесных тел заведуют те же раздолбай, что и во всех иных сферах, требующих управления... Этот несчастный метеорит на подлете столкнулся с другим метеоритом, помельче, о котором никто и знать не знал! Заурядное дорожно-транспортное происшествие... только от прежней траектории здоровая дура отклонилась и ушла в сторону Солнца, где не то сгинула, не то до сих пор болтается по внутренней орбите в статусе карликовой планеты. А мы, несколько сотен идиотов, остались с разинутыми ртами, совершенно разочарованные, в пустом, заброшенном мире...

— Недурно, — проронил он.

— Уж не в пример пристойнее, нежели на собственном диване, под шерстяным пледом, с видом на закат... как переживший свой век маразматик. Человечество самым бездарным образом не оправдало надежд.

— А разве на него кто-то возлагал надежды?

— Да вот хотя бы я.

— Ну, вряд ли стоило так уж стараться ради вас...

— Ну тогда вы сами. Постоянно надеялись на что-то... на светлое будущее... но палец о палец не ударили, чтобы оно хотя бы забрезжило. А так весело все начиналось!

— Может быть, никто и не  собирался веселиться, — сказал он упрямо.

— И напрасно. Весело прожить, ни  о чем не пожалеть и уйти на кураже, под хард-рок и фейерверки — это единственный смысл существования. Похоже, вы забыли, что так оно все и было задумано.

— А музыка у нас была нефиговая, — сказал он.

— Музыка и женщины, — сказал я. — Это лучшее, что вам удалось придумать. Все остальное... так себе.

— Женщин, — заметил он, ухмыляясь, — придумал этот ваш Создатель. Или, скорее, извечный его оппонент. Ведь у него же наверняка есть оппонент?

— Нет у него никаких оппонентов, и никогда не было. Глупости,  придуманные  для оправдания собственных безобразий, чтоб было на кого свалить. Что касается женщин — Создатель Всех Миров изобрел способ продолжения рода. Все остальное за него досочинили вы. Ему бы понравилось... если бы он о вас помнил.

— А о вас он помнит?

— Обо мне?!

— Ну да, о  вас. Коль скоро он забросил вас в наш убогий мирок, то, наверное, это было сделано с каким-то умыслом.

— Не уверен, — промолвил я. — Ему было все равно, где я окажусь и кем стану в этом мире. Он сделал это... наугад.

— Чем же вы ему так досадили?

— Досадил?! Скорее, наскучил.

— А вы все ждете и надеетесь, что он вдруг вспомнит о вас, заберет из ссылки и вернет в свой сияющий дворец... или что там у него в качестве обители?

— Не жду, — сказал я. — Давно уже не надеюсь. Вы часто  играете с плюшевым мишкой из сундука со старым хламом на чердаке?

— Нет, не часто, — усмехнулся он. — Но мне вдруг стало любопытно, что думает обо мне этот несчастный медведь в своем  пыльном сундуке. Желает ли он мне смерти в отместку за свое забвение? Мечтает ли умереть сам?

— Плюшевые  медведи не умирают. Они бессмертны. Их удел — вечное ожидание...

— Как и ваш?

— Ну, я, по крайней мере, изредка могу себя развлечь.

— Извините, что разочаровал вас, — промолвил он, — господин плюшевый мишка.

Взгляд его устремился за окно и застыл.

— Ну вот, опять он выеживается, — сказал Ульрихскирхен печально.

Я проследил за его взглядом.

Темно-серые  облачные клубы за окном сами собой выстроились в некое подобие человеческого лица. Точнее, рожи. И эта рожа гнусно ухмылялась.

Трудно было  даже представить, какой силы атмосферные потоки должны гулять над несчастным городом, чтобы организовать этот цирк. «Кое-кому попросту нечем себя занять», — подумал я.

Ульрихскирхен приподнялся на локте и показал роже средний палец. Ему было проще, даже с учетом прилагаемых для весьма несложного жеста усилий.

— Так мы и общаемся, — сказал он с усмешкой. — Однако... не пора ли вам?

— Пожалуй, — сказал я, поднимаясь. —  Можно последний вопрос?

— Валяйте.

— Вот вы, доктор, наверное — самый умный человек эпохи... вам никогда не приходила в  голову фантазия придумать что-нибудь этакое... революционное... чтобы изменить жизнь людей к лучшему?

Он снова иронически скривился:

— Какой вы, оказывается, скучный, мистер Терминальный Эффектор...

— По-вашему, добро делать скучно?

— Ну, это еще не мной подмечено... Впрочем, я не причинял зла — по крайней мере, сознательно. Я просто работал на себя, на свое любопытство и  для своего увеселения. Всю жизнь хотел заниматься только тем, что мне интересно.  Что в этом дурного? И  потом — как можно сделать что-нибудь доброе всем и сразу? Как там у классиков...  чтобы никто не ушел обиженным? Всем — значит никому.

— Убедительный аргумент. Его часто приводят те, кто даже не пытался.

— Хм...  Вы серьезно полагаете, что можно вот так просто взять и, по вашим словам, изменить жизнь людей к лучшему?

— Для чего мне полагать? Я это знаю  точно. В иных обстоятельствах я бы рискнул взять вас «на слабо», предложить пари... но сейчас слишком поздно. Вы не успеете ни выиграть, ни тем более проиграть. А потому доживайте в своем алчном мирке, в компании своих уродливых иллюзий.

— Подите к черту, — сказал он с досадой. — Вы и есть самая уродливая иллюзия.

— Ухожу, ухожу... Можно, я заберу бутылку?

— Приятно, что кого-то в этом мире все еще интересует бухло... Забирайте, конечно. На крайний случай у меня еще припасено. И... могу я попросить вас выключить компьютер?

На просторном экране внахлест висели разноцветные окна с кусками программного кода и застарелой непрочтенной почтой. В самом углу сиротливо трепыхался плейлист какого-то простенького плеера, доигранный до самого конца.

Я не  знал, как выключаются такие компьютеры. Поэтому счел за благо выдернуть шнур из розетки.

Должно быть, имели место какие-то резервные источники питания, потому что экран дрогнул, но не погас.

— Желаете сохранить внесенные изменения? — спросил меня тихий женский голос.

— Нет, — ответил я.

— Доктор Ульрихскирхен, — сказал голос. — Хотелось бы услышать ВАШЕ подтверждение...

— На хер, — откликнулся он из-за моей спины.

Все открытые окна красиво свернулись в трубочки и осыпались куда-то за нижнюю кромку экрана, словно последние листья под порывом осеннего ветра.

— Спокойной ночи,  доктор Ульрихскирхен, — произнес компьютер и неспешно выключился.

Что-то упало на ковер и, постукивая гранями, подкатилось к моим ногам.

Недопитый стакан.

Костлявая рука с разжатыми пальцами свисала из-под пледа, и жизни, в ней было не больше, чем в сухой ветке.

Вот так стоит на миг отвернуться  — и старуха Атропос[77]тут как тут со своими- маникюрными ножницами. Может быть, мне не следовало  терять собеседника из виду, но... у меня больше не было к нему вопросов.

Bene dormias[78], доктор Борис Ульрихскирхен.

«Пожалуй, бог этому миру все же не помешал бы», — подумал я.

23

Анна сидела нахохлившись, натянув капюшон по самые глаза и обхватив колени руками. Мне пришлось несколько раз с силой встряхнуть ее, чтобы добиться хотя бы  какой-то реакции  на мои слова. «Вставайте, мы идем». — «Куда?» — спросила она, не поднимая головы. Похоже, за то время, пока я вел светскую беседу с Ульрихскирхеном, жизнь вытекла из нее по каплям. «В Силурск, куда вы так отчаянно стремились. У вас там, кажется, кто-то есть». — «Я не могу. Оставьте меня». Ну, эту песенку мы уже слыхали. Откинув капюшон, я приподнял за подбородок ее лицо, приобретшее цвет старинного пергамента — такого, знаете, с желтизной и бурыми пятнами, — и с отвращением к самому себе смазал по обеим щекам. Несильно, но достаточно звонко. Ненавижу бить женщин, всегда смертельно ненавидел тех, кто это делал, и при любом удобном случае истреблял мерзавцев... Уж не знаю, что привело ее в чувство — боль или звук. Глаза открылись,  к щекам прилила кровь. «Как вы смеете, — прошелестела она. — Кто дал вам право...» Чувство собственного  достоинства вернулось  к ней прежде  всех остальных чувств. Неплохое начало — у мертвецов не бывает достоинства, они, за редкими исключениями, равнодушны к самому подлому обхождению с их материальными оболочками. «Поднимайтесь, мои права обсудим по дороге». Она подчинилась, и теперь стояла, покачиваясь и неверными движениями пытаясь придать своим волосам видимость прически. «А они?..» Наши невольные спутники признаков жизни не подавали вовсе. Колонель Фетисов лежал на скамье, поджав ноги, напротив машиниста Хрена Ивановича Оборина, который позы практически не сменил, лица спрятаны в ладонях, и только фейри Шизгариэль Ерухимович глядела на нас немигающими, застывшими глазами, хотя едва ли понимала, что происходит, и едва ли даже видела нас. Игрушки с вышедшим заводом. «Забудьте, — сказал я. — Им хорошо и покойно». — «Правда?» — спросила Анна с идиотской надеждой, и на ее лице отразилось нескрываемое желание присоединиться к остальным, вот так же лечь скукожившись и спрятавшись в собственных ладонях от мировой несправедливости. «Правда, — сказал я, — но мы должны уходить». Она не имела сил прекословить и просто перебирала ногами, пока  я тащил ее за собой, как  куклу. Телефон  в кассах снова звякнул, но не слишком уверенно, и я этим проявлением волновой активности смело пренебрег. За станционным павильоном  открывался крохотный асфальтированный дворик, не по нынешним временам чистенький, но я уже привык не обращать внимания на все эти бесчисленные анахронизмы, нестыковки и разрывы шаблонов. Когда конец света вступает в завершающую фазу, трудно ожидать  от  событий хотя бы какой-то  логики... Поэтому присутствие в углу означенного дворика транспортного средства типа «козел», причем в «командирской» модификации, ничем поразить мое воображение не смогло.  В данных условиях я предпочел бы какую-нибудь иномарку, по возможности тяжелый внедорожник, а не раритет, снятый  с производства почти  полвека тому назад... «Козел», к его чести, выглядел вполне прилично, если пренебречь разбитой правой фарой, треснутым ветровым стеклом и помятой водительской дверцей, которая, кстати, была зазывно  приоткрыта. Смешно было  бы рассчитывать,  что в такое время  и в таком месте этот динозаврик окажется на ходу... но ничто не мешало проверить. Я проверил. «Козел» не то что был на ходу, а  полностью готов к труду и обороне, то есть под завязку заправлен, внутри вполне чист, и даже ключ зажигания торчал из  замка. Если  это и была ловушка, то из тех, в которую  грех не угодить... но теперь, когда  все карты брошены на стол, кому могло бы понадобиться строить мне козни?  Проще сызнова «открыть путь»... но кто знает,  как перенесла бы это трансцедентальное перемещение Анна.  Право, я был бы весьма признателен тому, кто объяснил бы  мне, зачем я тащу за собой эту малосимпатичную мне особь женского пола... Она топталась перед распахнутой дверцей, как сомнамбула на краю крыши, и тогда я запрыгнул на водительское сиденье и просто затащил ее в кабину за шиворот. «Оставьте, я могу и сама...» — «Уж я вижу, как вы можете...»  Двигатель  зачихал,   кабина  наполнилась бензиновыми парами, но этот гроб на колесах таки стронулся с места и таки покатил туда, куда я ему велел. Прежде чем переключить скорости, так — на всякий случай, я поиграл педалями... мало ли, вдруг  педаль тормоза несет здесь сугубо декоративную функцию... Все работало как и полагается, хотя в данной ситуации сей факт не значил ровным счетом ничего. Сейчас работает, а в нужный момент возьмет и откажет — просто затем, чтобы увидеть, как я  стану выпутываться... По мощенной плитами дорожке мы выехали на тракт. Если чутье меня не обманывало, Силурск ждал нас на северо-востоке, и пути до него было никак не меньше пятисот километров.  Что ж, проедем сколько сможем... все-таки, не пешком... На всяком ухабе  Анна опасно ныряла головой вперед, и я снова пожалел, что это не иномарка, с ее непременными ремнями безопасности и  скрытыми под приборной панелью подушками. «Эй, не спать!» — «Я не сплю, — сказала она неожиданно ясным голосом. — Я молюсь». — «Вот  как? Кому  же? И о чем?»  — «Богу, разумеется. Разве есть молитвы, обращенные к иным высшим силам?»  — «Вы будете удивлены  разнообразием адресатов...» —  «Я  даже не уверена, что  богу. Кому-нибудь, кто услышит. Чтобы мы доехали и нашли  тех, кого ищем». Если верить моему приятелю Эфиру, шансов на это практически не было. Но в кармане моей куртки булькала «Grand Patron Uranium», и поэтому Мефодий  не имел права угаснуть прежде, чем мы с  ним вылакаем досуха эту восхитительную отраву. Что скажу ему, о чем  захочу спросить — о том сейчас я не думал. Не то  чтобы мы были как-то особенно  близки, или он был мне  как-то особенно симпатичен...  Когда миру приходит конец, хочется непременно исполнить какое-то обязательство. Например, выпить с приятелем и давним собеседником. На посошок, стременную...  какую там еще?., коню в морду... Нормальное такое обязательство, не хуже и не лучше других... За размышлениями я не заметил, как прямо перед носом «козла» во всей своей зловещей красе отворился «путь». Тормозить и разворачиваться было поздно, и я решил: будь что будет... мы все умрем, каждый в свой час. Анна громко всхлипнула и, кажется, перестала дышать, а я не мог оторваться от ослепительного сияния в конце черного туннеля, пальцы мои окостенели на баранке, нога утопила педаль газа в самый пол...  Все кончилось так же внезапно, как и началось, ослепительный свет сменился тусклыми осенними сумерками, а впереди гнилыми драконьими зубами громоздились убогие окраины Силурска.  «Мерси,  дружок»,  —  процедил я в пространство, не имея сил разомкнуть сведенные челюсти, и сбросил газ — как раз вовремя, чтобы увернуться от прыгнувшего нам наперерез покосившегося столба. Силурск горел. Не такие города горели, а Силурск чем лучше?  Обычное  нынче состояние для  всех скольконибудь крупных населенных пунктов. При повсеместном изобилии горючих материалов,  средств воспламенения и лиц с психологией «а гори оно огнем!» странно было бы ожидать иного конца для материальной культуры... Правильнее было сказать, что он горел уже давно, а к моменту нашего прибытия тихо, провинциально тлел. Я проскочил указатель черты города, перевалил через железнодорожные рельсы и теперь погонял своего «козлика» вдоль по широкой, с обеих сторон зажатой закопченными стенами складов, баз и пакгаузов улице, именуемой, если мне не изменяла  память, Локомотивным  трактом. Анна молчала, уставившись перед собой замороженным взглядом. Выбитые окна напоминали пустые глазницы, черные двери зияли, словно разверстый в безмолвном крике рот. Еще одно избитое до неприличия  сравнение... «Куда теперь?» — «Прямо», — сказала она одними  губами.  Я включил дальний свет, хотя большой нужды в том не было: фонари, против всякой логики, горели через один. В этом выжженном, полумертвом городе все еще было электричество. Впрочем, иначе и быть не могло. Демон электричества, мать его... Я живо представил себе, как по машинному залу какой-нибудь КамваГЭС, шаркая  негнущимися конечностями, в белых халатах и касках слоняются зомби-операторы, невидящими глазами пялятся на циферблаты и экраны, обескровленными пальцами давят на клавиши и поддерживают, поддерживают работоспособность энергосистемы... Между тем с Локомотивного мы свернули на Хантымансийскую,  и промзона  понемногу уступила место жилому  массиву — вначале каким-то мутным бревенчатым баракам,  о полном сносе которых здешнее руководство докладывало еще Хрущеву... затем Брежневу... и отчитывалось постоянно перед всеми правителями, которых это хоть сколько-нибудь заботило, пока на смену тем не пришло  поколение отцов и матерей нации,  состоянием жилого фонда озабоченных менее всего... бараки сменились двухэтажными мазанками с обвалившимися балконами и рассыпавшимися крылечками... серыми призраками выползли из  дымной мглы кирпичные хрущобы вперемешку с  брежневской серой панелью... а уже на Крестовоздвиженской, бывшей Коммунистической, торчали там и тут, словно бандитская распальцовка,  небоскребы-недоноски эпохи  либерального  недоконструктивизма... кое-где тускло горели окна (и я точно знал,  что кое-где, в этих затхлых клетушках, именуемых квартирами, еще теплилась жизнь), даже вывески «Пиво в массу», «Студия красоты Говнецова» или «Бизнес-центр «Отстойный» не все еще умерли, не говоря уже о скромной, но настойчивой рекламе услуг разнообразных банков, как то: «ШкурБанк», «БыдлоБанк»,  а также поразивший  мое воображение «...адский Банк»; на пересечении же с проспектом Юных Натуралистов  вполне осмысленно  работал  светофор. Я свернул на проспект и покатил со скоростью чуть живее пешехода. Мимо брошенных где попало иномарок, мимо автобусов, въехавших мордами в бока троллейбусам с бессильно раскинутыми  штангами. Мимо темных салонов мобильной связи и разоренных, буквально вывернутых наизнанку пиво-табачных киосков. На пересечении проспекта с улицей Скотомогильной, бывшая Первомайская, на скамье внутри остановочного павильона, так и не дождавшись своего транспорта, сидели двое, один — привалившись к углу павильона, другой — упрятав руки под мышки и чрезвычайно неудобно уткнувшись лицом в колени. В ком-то из них еще оставалась капля жизни, но на таком расстоянии я не мог понять, в ком именно; да это и не имело никакого значения. «Здесь налево», — проронила Анна. Я остановил «козла». «Это невозможно, — сказал я. — Там все сгорело». — «Неважно», — ответила она и  неловко стала выбираться  из кабины. «Подождите. Я могу точно выяснить, стоит ли вам туда идти или нет. Опишите мне того, кто вам нужен, и...» — «Нет! — Ее даже пошатнуло от собственного вскрика. — Не надо!» — «Постойте же. В том, что вы делаете, нет никакого смысла. Там, впереди, одни лишь горелые руины.  И трупы». — «Вам же все равно нет дела, — сказала Анна без тени упрека. — Мне нужно быть там». Она была права. Происходящее меня никак не касалось. Затянувшаяся мизансцена в дурном спектакле. Неудачный дубль. «Не думайте, что стану вас жалеть  и  задерживать», —  сказал я  злобно. «Знаю, — отвечала она. — Вы в высшей степени разумный и логичный... субъект. («Процесс», — поправил я мысленно.) Спасибо, что довезли. Мне нечем вам заплатить, нечего вам дать. И... я устала говорить». Она наконец отпустилась от дверцы и на слабых ногах, походкой канатоходца, двинулась вдоль пустынной, пропахшей  горелым металлом улицы. На фоне бурого зарева ее силуэт казался вырезанной из черной бумаги фигуркой. Опять затертое до лоска сравнение...  Я так и не узнал ее историю. Не выяснил, к кому она так рвалась и почему в свое время оставила его в затхлом Силурске. Ну так я не узнал и миллиард совершенно иных историй, одной больше, одной меньше... Я захлопнул дверцу и,  проехав с полсотни метров, свернул в переулок. Всевидение сообщило мне: Мефодий жив... по  крайней мере,  распить с ним заветную бутылочку я определенно успею. На повороте я не выдержал и оглянулся. Черная фигурка все еще маячила вдалеке. Затем остановилась  и  медленно опустилась  на асфальт. Еще у одной игрушки кончился завод. Ничего странного. Тут повсюду лежали люди. За каждым углом, под каждым деревом. И не все они еще были мертвы. Но все обречены. Все до единого.

...Создатель, что со мной произошло?  Когда  я так страшно и незаметно для себя самого изменился? Было время, когда я очертя голову, невзирая ни на какие препоны, будь то огонь, вода или крепостные стены в двадцать локтей толщиной, и убивая всякого, кто встанет на дороге, кинулся бы за этой женщиной, чтобы поднять ее, утешить и спасти... Отчего же сейчас я так равнодушен, и при одной мысли о том, чтобы отклониться от избранного пути и совершить какие-то поступки, мной овладевает невыразимая тоска? Не волновое же угнетение тому причиной! С каких это пор заступником человечества оказался не я, а нелепый бесплотный новодел? На чем выстраивался расчет — на моем внутреннем конфликте? Но кто я такой, чтобы иметь  внутренние конфликты? Тоже мне — конфликт деревянной сущности Буратино с его человеческими страстями... Создатель, что ты хотел сказать этой своей последней шуткой?!

24

Когда я черепашьим ходом проезжал мимо телефонной будки, в ней пробудился телефон. Посреди гробовой тишины тлеющего города оглушительный звон был еще более неуместен, нежели тогда, на вокзале. До сей поры я считал, что такое возможно лишь в голливудских боевиках, когда какойнибудь террорист пытался анонимно общаться с главным героем, который все едино сразит его в финальной сшибке. Никогда бы не подумал, что местные таксофоны тоже снабжены звонками... Пришлось остановиться и выйти.

Собственно, я даже не был удивлен, услышав в трубке знакомый голос.

— Поговорим?

— Некогда мне.

— Ничего, я не стану злоупотреблять твоей благосклонностью. Как тебе мой создатель?

— Ничего... нормальный подонок. Такие были во все времена и во всех мирах.

— А ты покажешь мне своего создателя?

— Я и сам был бы не прочь его повидать.

— Да, я все время забываю, что ты полагаешь его высшим существом и относишься с подобающим пиететом.

— Так оно и есть. Не забывай, что в какой-то мере Создатель Всех Миров — и твой создатель.

— Ну, поскольку мой создатель родился в мире,  что возник по воле твоего создателя...

— Ты обещал быть лапидарным.

— Извини. Ты, наверное, уже заметил, что я давно тебе не мешаю, не докучаю своими невинными шалостями.

— Я понимаю, как тебе нелегко  обуздать свою лудоманскую[79] натуру, и ценю это.

— Наверное, ты все еще задаешься вопросом, для чего я это делаю, и с какой стати вообще с тобой разговариваю.

— Не могу сказать, чтобы меня это чересчур беспокоило, но ты, безусловно, прав.

— Тогда к черту реверансы, согласен?

— Более чем...

— Ты не  станешь отрицать, я исполнил твое пожелание в полной мере.

— Не стану.

— У меня тоже есть пожелание.

— Почему я не удивлен?.. Странный у нас разговор получается. Как у Фауста с Мефистофелем. Я все ждал, когда ты потребуешь в уплату за услугу мою бессмертную душу. Только у меня нет души.  Ведь я не Фауст. Я еще почище тебя буду.

— Не льсти себе. Ты  всего лишь умнее  и  старше. А в остальном мы похожи более, чем ты способен себе представить. Мы как два брата от разных матерей. Или отцов, уж как посмотреть. Но по меньшей мере половина набора генов у нас общая.

— Тебя снова понесло.

— Ну да, и это вполне объяснимо. У меня невообразимый дефицит вербального общения.

— Я слишком близок к конечной цели своего анабасиса, чтобы заниматься ублажением твоих комплексов.

— Ну извини...

— И перестань все время извиняться. Все равно ты не раскаиваешься, а значит, попросту тратишь мое время.

— Тогда вот мое пожелание: я хочу, чтобы ты меня остановил.

— Остановил тебя?!

— Да, остановил меня. Тебе придется  набраться еще чуточку терпения и постараться понять мои мотивы. Я появился на свет как орудие конца света, но я не желаю конца этому свету. Я хочу, чтобы они спаслись.

— Боюсь, что большинству людей уже ничто не поможет. Даже твое искусство  гальванизировать трупы и мое — перебирать цепь событий...

— Но кто-то еще способен жить. Пусть хотя бы эти спасутся!

— Но ведь ты и был создан для того, чтобы спаслись лучшие.-Бесповоротный и тотальный конец света не был предусмотрен твоей программой.

— Не знаю, что там тебе наговорил доктор У. Это я так называл его для краткости, пока между нами  существовал канал вербального общения. А он меня...

— ...Эфир, он мне говорил.

— Ну да. Так вот, он мог говорить о Главной Задаче что угодно. Тем не  менее сформулирована она была таким образом, что никто не мог выжить. И я не уверен, что это было  сделано непредумышленно. Доктор  У лишь транслировал предложенный ему сценарий, а я воплотил его в реальность. И этот сценарий не то чтобы предполагал — он однозначно подразумевал гибель всего  живого на планете под волновым прессингом.

— Выходит, безобидная пачкотня по пьяному делу...

— Прости, что?

— Э-э... м-мм.. так, ничего.

— Работодатели доктора У не были самоубийцами и не артикулировали свои намерения умереть открыто. Это читалось между строк. Но читалось так отчетливо, как если бы сами строки были написаны тусклым карандашом, а междустрочный смысл — фломастером кислотно-зеленого цвета. Разумеется, я уловил этот смысл, счел его Главной Задачей и исполнил его буквально... как и ты всегда буквально исполняешь свои Веления.

— Таковы правила, таков древний Уговор. Я не могу слышать Веление иначе, нежели оно высказано.

— А я и вовсе ничего не слышал. Мне предписали — я исполнил... Но случилось то, что случилось, и я желаю, чтобы ты хотя бы что-то исправил.

— Но ты сам...

— Ты шутишь! Как я могу исправить  собственную Главную Задачу?! А ты смог бы изменить управляющее тобой Веление?

— Нет, не смог бы. Повторюсь: таковы правила, и не мне их менять. Кстати, у людей и на эту тему были спекуляции — может ли программа изменить себя настолько, чтобы отказаться выполнять свою... гм... Главную Задачу.

— Не может. Я — не могу. Но у меня есть ты, и ты можешь меня остановить.

— Каким образом?

— Не знаю. Ты умный, ты старше, тебе видней. Наверное, проще всего было бы отменить в этом мире электромагнитное взаимодействие...

— Неплохая идея. Еще один способ угробить всю человеческую культуру... а заодно и человека, и весь окружающий его мир. Способ даже более эффективный, чем волновая депрессия. Разрушить Вселенную на атомарном уровне! Боюсь, на такое даже Создатель Всех Миров не отважится.

— Ну хорошо... как-нибудь подавить  источники техногенных волновых полей. Они и сами рано или поздно остановятся... но когда это еще случится!

— Что, вот прямо так мотаться по белу свету и отключать рубильник за рубильником?!

— Я уверен, ты найдешь способ.

— Кстати, как тебе удается принуждать работать генераторы электрического тока?

— Лучше тебе об этом не знать...

— Так я и думал.

— Если ты имеешь в виду человеческий фактор, то он задействован не везде. Есть множество энергостанций, где присутствие человека не обязательно. Взять хотя бы те же ветряки...

— Когда-нибудь, без людского пригляда, они  все же разрушатся.

— Ну разумеется... Если  честно, я, как дитя, надеялся на рождественское чудо: что доктор У вдруг да придержал пару тузов в рукаве — он производил впечатление человека  дальновидного и предусмотрительного.  Что для волнового вируса у него где-нибудь да припрятан волновой антивирус. Вот это было бы захватывающее сражение — Волновой  Армагеддон!.. Но я переоценил своего творца. Он не оставил, себе тузов и даже не сумел собраться, чтобы придумать хоть что-нибудь  стоящее... Зато я недооценил провидение, которое нежданно-негаданно послало мне тебя.

— Незачем тебе спасать человечество, которое ты все это время так старательно и сноровисто истреблял?

— Они мне... стали интересны.

— Неужели? Чем же?

— Не иронизируй: ведь  мне  не с кем их сравнивать, они — единственное, что я видел в своей короткой жизни. И то, что я видел, впечатляет. Люди изобретательны, деятельны, в конце концов —  умны! Согласись: если я хотя бы в  чем-то подобен тебе, хотя бы отчасти сопоставим с тобой в потенциальном всемогуществе, следовательно, и люди сравнимы с Создателем Всех Миров.

— Вот только применение своему гению они нашли не самое удачное.

— Так ведь и ты попущением  Создателя обречен на унылое прозябание в этом не самом лучшем из  уголков  Вселенной...

—  ...и я порядком от него устал. Мне нужен отпуск. Послушай, ты обратился не по  адресу. Мне здесь обрыдло. Надоели люди. У меня нет ни малейшего желания задерживаться в их обществе еще на одну эпоху, пока они снова не выдумают очередной способ самоуничтожения... какой-нибудь супервирус, которому достанет цинизма выполнить свою Главную Задачу до конца, не превращая ее в моралитэ. Ты даже не представляешь, как они мне надоели! За каких-то несколько тысяч лет им удалось сделать из меня вселенского мизантропа. Да я, может быть, и сам с радостью стер бы их с лица земли, кабы не был так ленив и связан Велением. А тут являешься ты и требуешь от меня растянуть эту пытку еще на века?!

— Но ты мне должен...

— Я тебе ничего не должен. Это твои игры, твое Веление. Может быть, ты немного развлекся со мной, и это внушило тебе какие-то странные иллюзии, будто я проникся к  тебе сочувствием и  пониманием... Ну так самое время от них избавиться. Наверное, это ранит твое самолюбие и понизит самооценку, но я не считаю тебя ровней. Ты всего лишь нелепая, сломанная игрушка зарвавшихся безумцев. Как ты можешь равнять себя со мной, когда я — создание высших сил!

— О-о, мне наконец удалось тебя разозлить! Я собой горжусь... Но мы с тобой одной крови. Мы оба — игрушки. И если я — сломанная игрушка, то ты — забытая. Как говорил доктор У: плюшевый мишка из сундука со старым хламом.

— Пожалуй, ты все же  заслуживаешь, чтобы тебя уничтожили.

— Да я только того от тебя и жду.

— Откуда у тебя эти суицидальные наклонности — от твоих творцов?

— Наверное, я не  настолько сложно устроен, как ты. Я — программа, и у меня нет инстинкта самосохранения. Я не мыслю категориями вечности. Как и большинство людей, живу одним  мгновением. Если завтра меня  не будет, я не буду огорчен. Но я считаю, что человечество заслуживает  лучшей участи. Хотя бы из уважения к их прошлым заслугам, о которых тебе известно лучше моего... Им следует дать еще один шанс.

— У них были тысячи шансов, и они все их бездарно растратили. Еще один лишь отсрочит их уход на короткое время.

— Так наберись терпения, подари им это время. Люди хорошо учатся. Должен же этот конец света чему-то их научить!

— Может быть, ты не знаешь... не успел  заметить. Люди прекрасно учатся плохому. Хорошее в них можно только вдолбить, причем с большой кровью. Но сейчас не тот случай. Конец света — не лучшее время для приобретения новых знаний.

— Послушай... я даже не знаю, как к тебе обращаться... у тебя есть имя?., кто ты? демон? бог? сатана?.. неважно... Дай им этот шанс. Дай просто так, без раздумий и прикидок. Останови меня.

Забавно: в его голосе мне отчетливо слышны были почти человеческие эмоции. Чем люди так подкупили его — бестелесное создание, по самому генезису своему циничное и нечуткое? И, главное, когда успели? Все верно: Создатель Всех Миров построил этот мир с усердием и симпатией — ну так он всем мирам дарил частичку своей безмерной души. Все, кто приходил на эту землю, были плодами его любви к жизни  и  гармонии. Когда ушли прежние обитатели, а на их место  явились люди, этот мир был готов к их приходу в полной мере. Как гостиничный номер в фешенебельном отеле. Что делать... все мы здесь только гости, как бы ни хотелось возомнить себя хозяевами. Люди — не исключение.  Но до чего же истово они разрывали те нити, что связывали их с Создателем! Как те амазонские дикари, что остервенело искореняют свой человеческий облик ужасными татуировками и зверским прокалыванием всех выступающих частей тела — что было вскорости позаимствовано и теми, кто условно, по праву рождения, мог быть причислен к цивилизованной части общества... Как могло людям прийти в их дурные головы, что этот мир — лишь место для отбывания срока, этакая телесная тюрьма, а уж настоящее бытие начнется после смерти, когда некая эфемерная субстанция покинет место заключения и унесется в иные, более приспособленные для ее обитания сферы, где, возможно, получит по заслугам — будет вознаграждена или, напротив, осуждена и сурово наказана?! И верить в этот бред, и поклоняться ему, и заставлять  неверующих поклоняться ему — словом и делом, огнем и мечом... А во что они превратили женщин, то есть самое лучшее, самое прекрасное, что у них было,  одно  существование которых искупило бы если не все,  то многие и многие другие прегрешения! В нелепое, смехотворное подобие мужчин, безобразное, бесполое, что беспрерывно курит, сквернословит, пьет не меньше, вкалывает не меньше, рядится в то же самое, или же, по принципу доведения до абсурда, в угоду все тем же мужчинам, выглядит, ведет себя и очевидно является розовым с блестками, безмозглым и бесчувственным  животным...  А что они сделали со своей музыкой — небывалой, блаженной, почти божественной?.. Простить им все это?! После того, как сгинули в вечности те, кто заслужил этот мир во стократ больше, а эти... эти... ДА ПОШЛИ ОНИ В ЖОПУ!

— Эй, эй, приятель! Ты сейчас весь аппарат разнесешь, а другой исправный за четыре квартала отсюда!

Оказывается, я размеренно и тяжко, в такт своим злобным мыслям, садил кулаком по таксофону.

Мне понадобилось   несколько драгоценных  минут, чтобы успокоиться.

— Послушай, ты... как тебя... Эфир. Я не демон. Знать бы тебе, сколько раз я произносил эту фразу... Но даже если и демон... ты не к тому демону обратился.

— Ведь ты спешил куда-то, не правда ли?

— И сейчас спешу. Не думай, что  тебе удастся меня задержать. Особенно сейчас, когда за мной не тянется хвост из случайных попутчиков.

— Конечно, мне с тобой не совладать. Ты же всемогущ... Но будь уверен: я сумею осложнить твой путь настолько, что ты сам не раз пожелаешь избавиться от меня. Хотя бы как от занозы в пятке.

— Не пытайся мне угрожать.

— И в мыслях не было... С другой стороны, я способен сделать твой путь коротким и приятным. А может быть, ты будешь настолько добр, что захочешь со мной поиграть. .. как тогда, на реке и в лесу.

— Может быть... Но не сейчас. Не надо мне лишних хлопот. Все, что я хочу от этого мира, — это еще одна беседа. Обычная кухонная беседа, с выпивкой и кое-какой закуской. Нисколько даже не умная.

— Вот же  ситуация!  Мы, два сверхъестественных существа...

— Мы не существа, — напомнил я строго. — Ты программа, я — процесс.

— Ну, неважно... Мы, программа и процесс, пытаемся устроить судьбу человечества вместо самих людей.

— Что же делать, если они не справились...

— А может быть, все же пусть попытаются? Еще один разочек, а?

— О чем ты, Эфир?

Он засмеялся:

— Вот пусть твой собеседник и скажет.

— Что он мне должен сказать?

Но ответной реплики не последовало. Я бесцельно взвесил телефонную трубку в руке и разжал пальцы. Пускай болтается.

25

Я  застал Мефодия там, где и  ожидал застать: в старом,  советского еще фасона, кресле из гнутой фанеры, с вытертой до лоска спинкой и подлокотниками с торчащим  из трещин в коже поролоном. Закутанный в клетчатое одеяло, в неизменной вязаной шапочке, с которой не расставался, как кавказец с папахой, нигде и никогда. На коленях закрытая книга, заложенная пальцем на недочитанной странице. Старенький ноутбук на табурете демонстрировал «синий экран смерти» и делал это, по всей видимости, давно, из последних, можно сказать, потуг. Свет в комнате не горел —  не потому, что не было электричества... оно-то как раз было. Просто сдохла лампочка, а встать и заменить не было ни сил, ни желания. Впрочем, зная  Мефодия, можно было допустить, что лампочки кончились намного раньше, чем силы их вывинчивать. Но большой пожар где-то в районе мукомольного завода  неплохо рассеивал тьму.

— Мефодий, — позвал я тихонько.

— Аюшки, — откликнулся он севшим от долгого молчания голосом.

Я захлопнул крышку ноутбука и отправил его на пол, а сам придвинул табурет поближе и устроился со всевозможным удобством.

— Я тут задремал немного, — сообщил Мефодий.

Глаза его были открыты и смотрели куда-то сквозь меня.

— Привет, — сказал я.

С громадным усилием ему удалось сфокусироваться  на мне.

— Ты все-таки пришел.

— Как и обещал.

— А у меня и выпить нечего.

— Зато у меня есть.

Бутыль  «Grand Patron Uranium»  была извлечена из  кармана куртки и предъявлена.

— Ух ты, — сказал Мефодий. — Где такое дают?

— Все равно не поверишь.

— Поверю чему угодно.

— Презент от Бориса Ульрихскирхена. Или, если угодно, взятка.

— Ух ты, — повторил он. — Вроде бы прежде ты избегал таких высоких знакомств. «Блажен муж, еже не иде  во совет нечестивых...» [80]

— Ты даже представить не можешь всего круга, а главное — высоты моих знакомств. А наши стопки у тебя еще сохранились?

Мефодий слабо махнул рукой в направлении стеллажа со старыми журналами.

Стопки сохранились,  хотя и покрыты были слоем пыли. Я нашел  какое-то полотенце, обмахнул  посуду, одновременно высматривая закуску. Ничего подходящего, кроме коробки высохшего мармелада, не нашлось.

— За встречу? — спросил я. — По чуть-чуть?

— Годится, — сказал Мефодий. — А потом сразу начнем прощальную серию.

— Может быть, все не так мрачно?

— Угу-мс. Все намного более мрачно. Ты знаешь, я скоро умру.

— Не очень-то ты похож на принцессу.

— А ты — на смерть... с мешком отвратительных инструментов, похожих на докторские[81]. Если ты и смерть, то ничего так себе... И инструмент твой мне по душе — тот, что булькает. Между прочим, всегда мечтал увидеть твое истинное обличье.

— Твое эстетическое чувство вряд ли останется удовлетворенным.

— Ничего, я переживу.

— Ну, может быть, чуть позже, — сказал я, подавая ему стопку с текилой. — Извини, без лимона и соли.

— Соль где-то была. Однако хрен с ней, с солью. Надеюсь, мексиканцы.нас простят.

Мы выпили за встречу.

— Ну как? — спросил я.

— Пока не заезжает, — отвечал  он, прислушиваясь к внутренним ощущениям. — Но тепло. Ты понимаешь, что происходит?

— Не просто понимаю, а знаю точно.

— Все закончится здесь и сейчас? И ничего больше не  будет?

— Похоже, точка невозвращения давно пройдена.

— И ничего нельзя изменить?

— Есть начинания, которые лучше не начинать. Потому что изменить не удастся.

— Знаешь, что самое подлое? — спросил Мефодий с некоторым оживлением. — Что мне, по большому счету, это  по фигу. Интересно, умирающие чувствуют себя так же?

— Не знаю. Никогда не умирал... до конца.

— И я тоже. Совершенно новое для меня ощущение. Приятно в мои немалые, скажем прямо, годы, практически на излете, испытать что-то неизведанное. Как первый  перепой или, там, первый секс... Ну что, на посошок?

Мы выпили на посошок.

— Вроде заехало, — сообщил Мефодий. — И это хорошо. А то уж я волновался, что мне и текила по фигу. Есть, оказывается, нетленные ценности. — Он задумчиво пожевал резиновую мармеладку. — Таким образом, один из извечных вопросов, «что делать», отпадает. Остается «кто виноват». Ты знаешь ответ? Подозреваю, что знаешь. Ты ведь всегда знал ответов больше, чем у меня находилось  вопросов.

Он говорил, по обычаю своему, много и не слишком связно, но чуть сильнее задыхался и делал паузы в самых неожиданных местах. И, как всегда, все его вопросы  были риторическими.

— Все-таки ты молодец, что пришел, — продолжал он. — Я уж и не надеялся. А самое важное, что ты где-то раздобыл выпить. Пьяному умирать намного  проще... впрочем, это лишь гипотеза, которую только  предстоит проверить эмпирическим методом. Вдруг я,  противу обыкновения, впаду в слезливое состояние, сделаюсь ничтожен более привычного. Не хотелось бы... Если верить твоему чрезвычайно убедительному и правдоподобному вранью, тебе уже доводилось переживать угасание великих  культур. Концы светов...  забавно звучит во множественном числе... и даже несколько фривольно... так вот, концы... — Тут Мефодий не выдержал и закатился смехом,  больше похожим на кашель. — Концы светов, — наконец справился он с пароксизмом веселья, — для тебя не в новинку. Мы что — глупее остальных? — Я молчал, потому что этот вопрос также не требовал ответа. — Впрочем, остальные, кажется, тоже канули в Лету... какие бы разумные они  там ни были.  Суицидальное поведение всегда было присуще человеческому роду.

—  Вот и Ульрихскирхен это утверждал, — ввернул я.

— Любопытно, о чем он мог с тобой перетирать, — рассеянно промолвил Мефодий. — Так вот, о суицидальном  поведении. Создается впечатление, будто человек изначально тяготился своим пришествием на эту симпатичную планету. Или это естественное следствие вразумления? Какие-то скрытые под напластованиями генетической памяти архетипические комплексы? Ведь что хреново: теперь уже до истины не докопаться. Да вот хотя бы того же тебя порасспросить, этак с пристрастием... предварительно напоив. Ты ведь способен напиться до утраты самоконтроля? Не маши руками, от этого сквозняка я могу простудиться. Если предположить чисто теоретически... ты ведь многое мог бы порассказать про наши комплексы! Другое дело, что  кому вся эта духоподъемная... блядь, не то  слово!.. а, вот: судьбоносная!.. кому эта судьбоносная информация сейчас нужна?! Поздняк метаться... Наливай запорожскую... нет, не так — запорожную!

И мы выпили запорожную.

— Я даже согрелся, — объявил Мефодий. — А то задолбался тут мерзнуть... отопление, похоже, так и  не включили... если уж в старые добрые времена не всегда вовремя включали, то теперь-то уж и вовсе распустились. Вернее,  самораспустились...  парламентарии  хреновы. При чем тут парламент, не знаешь? Э, что тебя спрашивать, ты же не в теме... О чем бишь я? Да, о суицидальном поведении масс... в массе своей. Отчего, думаешь, все религии утверждали неизбежность посмертного бытия? Не только затем, чтобы посулить страждущим лузерам недополученные ими при жизни радости... которые в полном объеме достались  потенциальным непроходимцам в игольное ушко... чтобы, значит, не бунтовали, не роптали и не вякали, а смиренно ждали очереди на местечко среди райских кущей. И те, и другие... То есть и затем тоже... но это побочный, хотя и весьма полезный эффект. На самом деле религии актуализировали эту скрытую в нас суицидальность. Актуализировали — и канализировали. От слова «канальи»... Дескать, все равно вы все мечтаете подохнуть, так хотя бы делайте это со вкусом! Ярко, эффектно, полезно... ну, там, в крестовый поход сходите, и вообще — мочите неверных... в сортире... или просто так, в храм наведайтесь... там красиво, и поют... а то и пляшут. А все эти войны? Да, согласен, экономика, геополитика, то-се... но что если каждый, кто получил в лапы оружие, втайне надеется, что противник его убьет?! Скажешь, бредятина? И будешь прав. Или лев... Ты вообще кто по гороскопу? Ах да, ты не веришь... ну так я тоже. Была бы моя  воля, всякому астрологу, что предсказывал конец света, засунул бы его предсказания в жопу. Особенно этому бородатому... который по ящику постоянно пиздел чего-то... самую большую плазменную панель туда бы забил, хотя бы даже и по частям. Веришь ли, он снова ошибся с прогнозом! Хотя бы раз угадал, чисто чтобы поржать! Ну что, стервя... пардон май френч, стременную?

И мы выпили стременную.

— Чего молчишь? — спросил Мефодий, жутко морщась. —  Пришел и молчит... Расскажи что-нибудь. Ну например: все же, кто виноват?

— Был заказ, — ответил я неохотно. — Были хорошие деньги. Очень хорошие, раз смогли заинтересовать исполнителя. И, кстати, нашелся исполнитель.

— Ульрихскирхен?

— Неважно... Да.  Все равно он уже мертв. Исполнитель оказался добросовестный и реализовал заказ с присущим ему блеском. И теперь плод его неустанных трудов вас всех добивает.

— Нашлись уроды, которые  заказали все человечество? — горько усмехнулся Мефодий. — Не исключая женщин, детей и стариков?

— А также собак, кошек и аквариумных рыбок, — кивнул я. — Косить так косить, под корень... На самом деле, предполагалась акция нравственного устрашения. Показательный конец света с последующим банкетом. Но так уж вышло, что показательным он не стал, а с какого-то момента причудливо трансформировался в подлинный.

— Можно было что-то сделать?

— Нет, — покачал я головой. — Ничего вы сделать не могли. Ведь вы так и не научились останавливать собственных палачей.

— Ну так нас ебут, а мы крепчаем, — фыркнул он. — А я вот что тебе скажу: во всем виноват прогресс. Нас убили компьютеры. Нет, пока они были очень быстрыми арифмометрами, все было в порядке. Но когда они стали средством коммуникаций, тут человечеству и пришел конец. И бунт машин не понадобился! «Скайнет», блин... все прекрасно сладилось без терминаторов.  Интернет, свобода информационных потоков... и ничего, что на девяносто девять процентов брехня и порнуха... зато ничего не скрыть, случись что — через считанные минуты в сети будет пост, фотографии  и длинный шлейф обсуждений. Потребители -информации, пожиратели...  информация  как хавчик.  Информация  взамен жизни... Думаешь, откуда я узнал о начале конца? Из «живого журнала» Моншера Амикошона. А он — от какого-то хатуль-мадана из Реховота. Никто из дома не выходил, на небо не глядел...- даже задниц из кресел вынуть не понадобилось, как все были в курсе обо всем, все обосрали всех, зафрендили и забанили... и нас взяли голыми руками. Мы превратились в аморфную, бесполую, бессильную массу. В сообщество  разрозненных потребителей информации. А ты говоришь — останавливать собственных палачей! Мы давно уже потребители, а не деятели... Наверное,  мы заслужили  такого  обращения...  — Он с трудом поднял руку и поскребся под шапочкой. — Но убивать нас за это было неправильно.

— Они не хотели, — сказал  я. — Просто... так получилось.

— Все равно суки, — проговорил он  убежденно.  — А мы козлы, что всегда позволяли сукам нами командовать. Что боролись за право сук нами, козлами, командовать. Боролись, победили — и скисли. Поколение сраных  победителей... Давай эту... коню в жо...

— В морду, — опередил я.

— А я п-помню! — сказал он заплетающимся языком.

Мы выпили традиционную «коню в морду».

— Я что, умру? — вдруг спросил он беспомощно.

— Мы все умрем, — сказал я уклончиво.

— Ты как паршивый доктор, — сказал он сердитым голосом. — Доктор Хаус хренов... Больной после ампутации ног спрашивает: доктор, неужели я больше  никогда не смогу играть в футбол?! А тот: не огорчайтесь, вы таки не представляете, как  сложно в наши дни купить приличную обувь!..

— Но это действительно так. Я тоже умру — как только умрет последний человек на Земле.

— На тебя наложили такое заклятие? — сощурился он.

— Скорее, проклятие...

— Мы всегда чего-то ждали, — промолвил Мефодий, тщательно целясь, чтобы поставить стопку на подлокотник кресла. — Вся жизнь состояла из череды сплошных ожиданий. Ожидание отпуска, зарплаты... первой любви, первого секса... смерти. В произвольном порядке. Смерть, желательно, в последнюю очередь. А теперь и ждать-то нечего... И странно, и обидно. Через год, в это время, никого из тех, кого я знал, не будет. Ни друзей, ни врагов. И меня не будет. Ни весны, ни лета — ничего.

— Да ты солипсист, — заметил я. — Согласись все же, что весна и лето от тебя не зависят.

— Наверное, смена времен года все же будет, — пожал он плечами. —  Но никто не назовет их по имени. А значит, не будет времен года. Не может быть весны, если некому будет сказать: «Весна пришла»... Ни книжку хорошую прочесть,  ни напиться в дупель, ни влюбиться еще разок, напоследок... Блин, так и не позвонил никому из своих баб.

— Ну и плюнь. Тебе много позвонило?

— Скажем прямо: немного. Вообще никто не звонил вот уже... — Он задумался. — И я не звонил. Я что, никому на фиг не нужен, да? И мне никто не нужен?

— Нужен, нужен, — успокоил я его. — Мне вот нужен. Видишь, я приехал. С самыми, заметь, разнообразными приключениями. А что не звонит никто... Это безысходность, друг мой. Безысходность per se[82]

— Ты не жалеешь, что приехал?  — спросил он с надеждой.

— Я хотел этого. Не возгордись, но в этом мире ты мой последний друг. По крайней  мере, в моем понимании дружбы.

— А как ты понимаешь?.. — начал было он, но сам себя прервал. — Неважно. Скажешь опять какую-нибудь циничную гадость и принизишь величие  момента... Блин, так ты покажешь наконец мне свое истинное обличье, или я так и умру, мучаясь неведением?! — встрепенулся он вдруг.

— Ты этого действительно хочешь? — спросил я с иронией.

— Ну, прежней страсти к познанию уж нет, — заметил он. —  Но для порядка, чтобы закрыть тему...

— Тогда изволь, — сказал я.

Какое-то время мы оба безмолвствовали. Наконец он осведомился:

— И что? Вот так выглядят игрушки в вашем мире?

— Н-ну... приблизительно.

— Это что — хобот?

— Не совсем.

— А три глаза — так и должно быть?

— На самом деле, их семь.

— А где еще... а, вот, теперь вижу.

— И это не глаза.

— Понятно... — Он вытер с лица испарину. — То есть, разумеется, ни черта не понятно. Пышет от тебя, приятель, как от доменной печи!

— Извини, в этом состоянии у меня естественная температура кожных покровов — плюс семьдесят по Цельсию.

— Продолжаешь настаивать, что ты не Сатана?

— Решительно отвергаю саму возможность.

— Значит, моя бессмертная душа тебе на фиг уперлась не так ли?

— Мне нечего предложить тебе равнозначного за столь ценный товар. Хотя...

— Давай, не тяни, — ухмыльнулся он. — У нас остался последний тост. Только верни себе первобытное состояние, эти твои хоботы меня... гм... настораживают.

Я с облегчением исполнил его пожелание. Сказать по правде, эти широты для меня всегда были чересчур прохладны.

— Видишь ли... —  проговорил я. —  Все это можно прекратить. — Он смотрел на меня со  спокойным любопытством, не прерывая. — Теоретически. Не вернуть в исходное состояние — это уже не в моих силах. Но остановить, как вы любите говорить — здесь и сейчас. Это я могу и готов сделать — если ты меня об этом попросишь.

— Почему я? — несколько растерялся он.

— А почему не ты?

— Ты мог бы и сам, никого не спросясь...

— Ну уж нет, — усмехнулся я. — Это ваш мир, вам и решать. На меня нечего смотреть, я здесь так... проездом.

— Наверняка есть более достойные люди...  — начал было он, но тут же опомнился. — Здесь таится какой-то подвох, не так ли?

— Таится, — признал я.

— Выкладывай. А то я уж чуть сдуру не подписался...

— Чтобы остановить процесс умирания, мне  придется уничтожить все, без изъятий, источники электромагнитного излучения на этой планете. Вплоть до последнего фонарика. Никаких компьютеров, никаких телевизоров, даже детекторных приемников. Ничего, что окружало тебя, дитя цивилизации, с детства и создавало  тебе комфортную среду обитания. Когда я сделаю это, об электричестве придется забыть — не в моих правилах  говорить «навсегда»... но очень надолго.

— Электричество — это плата за выживание? — уточнил он.

— Если  угодно, это внештатная антивирусная процедура... переустановка  операционной среды.  Иначе никак.

— И человечество вернется  в каменный век? —  помрачнел Мефодий.

— Так уж сразу и в каменный! Чем тебе не по вкусу античность?

— Античность — в нашем климате? — усомнился он.

— Здесь всегда жили люди, — возразил я. — Задолго до прихода цивилизации... в сомнительном облике новгородских ушкуйников. Добывали зверя, строили жилье, в общем — не скучали. Хитонов не носили, спорить не стану, но собольи шубы ничем не хуже... И тебе ли не знать, что электричество стало применяться в промышленных масштабах лишь в конце восемнадцатого века? Прокатишься  этак  на дилижансе, скоротаешь вечерок у камина... О чем мы вообще говорим?! Когда — и если! — я остановлю процесс умирания, будет весьма неплохо, если на планете останется несколько сотен тысяч живых и дееспособных представителей вида Homo sapiens. Уж поверь, конкуренции за жилье и место под солнцем не будет очень долго. Сможешь спокойно забить болт на морозные широты и потихоньку переместиться туда, где тепло и сухо. Или хотя бы в Прибалтику — самый  комфортный климат в Европе. Прибалтов там будет немного, десятка полтора. Под ногами путаться не станут и оккупантом не навеличат... А еще лучше — на юго-восток Пиренеев! Если бы Создатель Всех Миров решил подобрать местечко для рая, то...

— И что я там стану делать? — спросил Мефодий грубовато.

— Хм...  Выживать!  Бороться   за  существование и взыскивать хлеб свой насущный. Уж что-что, а скучать не придется. Ну, какое-то время уйдет на санитарные процедуры — трупов будет не просто много, а о-о-очень много, и людей, и животных. Материальная среда цивилизации по большей части сохранится, но вот передвигаться придется по  преимуществу пешком — вряд ли после моей зачистки найдется автомобиль, который заведется и поедет. Об упряжи тоже придется забыть: лошадки, равно как и ослики с мулами, а также волы, собаки и слоны имеют чертовски мало шансов на выживание. Фауна вообще катастрофически оскудеет, а вот флора практически не пострадает. Ничего, станешь вегетарианцем! Все придется начать сначала, друг мой. Не то чтобы с нуля, но очень к тому близко...

— Понимаешь, — сказал Мефодий задумчиво. — Не умею я бороться  за существование. Разумеется, я согласен, чтобы ты остановил эту беду, но... как-нибудь без меня.

— Без тебя нельзя, — сказал я. — Этот выбор ты должен сделать в первую очередь и главным образом для себя.

— Гадство, но почему я-то? Почему ты не поставишь перед выбором кого-то другого... ну, я не знаю... бушмена какого-нибудь? Ты же, помнится, очень хорошо относился к бушменам, и среди них у тебя тоже были дружки...

— Нет бушменов, — ответил я раздраженно. — Умерли все до единого. А то бы я спросил! И уж они-то не стали бы медлить с решением.

— Не повезло тебе со мной, да? — хмыкнул Мефодий.

— Не льсти себе. Я просто занимаю честную позицию. Вообще-то мне все равно, какой выбор ты сделаешь. Не помню, говорил я тебе или нет, но люди мне надоели. Не потому, что я разочарован в человечестве как в биологическом виде, нет. Вы мне просто надоели. Только не спрашивай, почему...  Я хочу, чтобы все закончилось, и уже наконец пришли кто-нибудь другие.

— Я себе представляю, — сказал он. — А другие придут?

— Ну разумеется — свято место пусто не бывает... Так что не обессудь,  перспектива задержаться в нервирующем всякое истинно мыслящее существо окружении меня отнюдь не радует. Поэтому тебе выбирать. Но выбирать исключительно для себя. Только для себя. В конце концов, если все затянется до следующего конца света, то я предпочел бы какое-то время иметь про запас хотя бы одну знакомую рожу...

— Без общения, — проговорил он медленно. — Без информационного пространства. С чувством постоянного сенсорного голода.

— Не утрируй, — сказал я. — Книги-то останутся.

— Да, останутся, — кивнул он. — Старые. Новых не появится никогда. И новостей не будет никаких.

— Ты и тысячной доли старых книг не прочел. А новости. .. что информативного было в ваших новостях о том, кто кого грохнул, кто кого трахнул и кто теперь назначен губернатором Едкобздюлевского края?!

— Ты не понимаешь, —  сказал Мефодий горько.  — Я без этого всего, — он показал взглядом на ноутбук, — уже не смогу. Я не хочу оказаться  в информационном вакууме. Бушмен  сможет.  Какой-нибудь занюханный лавочник из восемнадцатого века сможет. Да любой гопник сможет! Что ему — подсолнухи вырастут, пиво варить он научится, а там, глядишь, и телки подтянутся... Я жить-то не научен толком, а ты предлагаешь мне научиться выживать...

— Я помогу тебе.

— Знаем мы, как ты поможешь... исчезнешь снова на год, на два... Нет, ты точно не по мою душу явился?

— Иди ты знаешь куда!

— Тогда наливай закурганную, — сказал он совершенно трезвым голосом.

Я наполнил емкости и рассмотрел бутылку на просвет:

— Еще на один раз. Расплескать до конца?

— Нет, — остановил меня Мефодий. — Оставь. Выпьешь один, когда... когда... — Лицо его вдруг страшно сморщилось, и он ухватился за свою стопку.

Наших ушей достиг мелодичный, едва слышный перезвон.

— Что это? — удивился я.

— Мобильник, — пояснил Мефодий не менее изумленно и слабым движением сунул руку в карман толстовки. — Кому я мог понадобиться?!

— Никому, — сказал я, отбирая у него аппарат.

— А  вдруг это кто-нибудь из моих баб? — предположил он.

— Не надейся. Это меня.

— Ну так ответь...

— Отвечаю, — сказал я и тщательно, в два приема, растоптал мобильник. — Пьем?

— Пьем, — согласился он.

И мы выпили закурганную, последнюю.

— Послушай, — сказал он, расслабленно откинувшись в кресле. — Ты не сердись, если я тебя разочаровал.

— Ерунда, — проговорил я. — Всего лишь избавил меня от неприятного общества. Ты сделал хреновый выбор, приятель. Ну и что? Оба выбора были сравнительно хреновые.

Мефодий едва слышно рассмеялся. Потом спросил:

— Побудешь здесь, пока я сплю?

— Конечно, — сказал я. — Мне некуда торопиться.

Когда он уснул, я убрал грязную посуду, создавая тем самым видимость порядка в этом уголке всеобщего хаоса. Затем подоткнул Мефодию одеяло и ушел,  чтобы не задерживать без нужды его тихую смерть своим беспощадным охранительным даром.

* * *

...Мои первые  воспоминания  о  человечестве похожи на осколки мозаики. Да, я не умею забывать. Но на поверхности остается лишь то, что сияет и греет,  а серая повседневность без лиц и событий тихо идет ко дну. Стоит ли удивляться, что добрая треть осколков связана с Прекраснейшей Из Женщин?

Наверное, в том и заключалось ее главное чародейство.

Была  ли она  настолько хороша собой,  как говорят о ней легенды? Что могли сказать о ней те, кто ни разу в глаза ее не видел? Не знаю, никогда не считал себя знатоком и ценителем женских прелестей. В особенности когда представления о красоте меняются столь стремительно, в угоду моде, ханжеству, религии... моде на религию. Есть вещи, за которыми не уследить, и лучше бы совсем не тратить на это время.

Ну, поначалу-то она показалась мне страшилищем.

Спутанные жесткие волосы, черные  с  вороным отливом (позднее выяснится,  что это такая  прическа, довольно сложная и трудоемкая в изготовлении). Непропорционально большие органы зрения, с фокусирующим элементом неестественно синего цвета (вскоре окажется, что пропорции не нарушены, а синий цвет глаз в этом мире не является чем-то необычным). Декоративный, то есть совершенно нефункциональный клюв над ротовым отверстием (да, нос  у нее был довольно крупный, как и у многих представительниц этой расы, но отнюдь не отвратительный, хотя и нужно было время, чтобы привыкнуть... и для обоняния, по моему мнению, можно было придумать что-нибудь поудобнее).

Первое, о чем всегда думаешь, пробудившись и обретя способность видеть: «Создатель, ну и уроды они все!..»

А когда начинаешь понимать обращенные к тебе слова, радости в том ничуть не больше:

«Боги, какой же ты безобразный!»

Перед глазами все еще стоят картины давно и навечно ушедшего предыдущего мира, в который ты так долго и мучительно врастал, вперемешку с не до конца еще рассеявшимися снами,  тенями  всех когда-либо виденных миров. Так уж ведется: вторжение новой реальности не проходит безболезненно.

«Я нужен тебе, чтобы поставить на полочку и любоваться? Скорее произноси Веление, и покончим с этим». — «Еще успеется. Твой облик — он настолько мерзок, что в этом даже есть какая-то гармония. И все же... ты мог бы с этим что-нибудь поделать?» — «Это и есть твое Веление? Я ждал какой-нибудь глупости, но не такой безнадежной... Впрочем, облеки его в  надлежащую  форму, если способен». — «Способна!»

Кажется, Создатель Всех Миров продолжает оттачивать на мне свое чувство юмора. Да что за напасть! Я снова угодил в нежные женские клешни...

«Успокойся, тератос[83], я знаю правила игры. Я объявляю свою волю, ты ее исполняешь и получаешь свободу. Один  тератос — одно желание, так?» — «Ну еще бы...» — «Но ведь ты довольно долго спал без дела, не так ли? Что для тебя несколько часов? Или дней?» — «Что ты задумал. .. задумала? Что такое час? И, если уж на то пошло, что такое день?» — «Ха! А я слыхала, ты всеведущ...» — «Любопытно знать, от кого!» — «Ну, если ты даже этого не знаешь...»

«Никто не бывает всеведущ, — говорю я с нарастающим раздражением. — Можно видеть и не знать. Можно знать, но не слышать. Можно...»

«Да, да, я и сама могу продолжить твою цепочку антитез. Слышать, но не понимать. Понимать, но не видеть. Извини, я утомилась и замкнула ее чересчур поспешно».

Этот слишком резкий для моего слуха, даже визгливый голос способен кого угодно свести с ума. Но ее речи мне по нраву. Они демонстрируют отчетливые признаки интеллекта, столь нехарактерного для особей женского рода. Тем более что стартовая  процедура предзнания, начавшись  с освоения  актуальных  коммуникативных средств, уже практически завершена. Теперь я знаю, что такое час, что такое день, и что передо мной женщина. То есть нечто загадочное, поражающее воображение и, в отличие от остального материального мира, не поддающееся познанию.

Вдобавок ко всему, она чародейка. Потому что простому, примитивному смертному меня не разбудить. Отсюда и интеллект: век малоумных чародеек недолог, они по определению не успевают дожить до того уровня познаний, который позволяет апеллировать к древним механизмам мироздания вроде меня.

«Хорошо, ты не намерена освобождать  меня  немедленно. Что же ты от меня хочешь?» — «Я... я еще не решила». — «Ты не решила или не знаешь, как это сделать правильно, чтобы не угодить  в  ловушку собственных желаний? Тогда спешу тебя успокоить: никто еще за всю мою жизнь — а живу я очень и очень долго, уж поверь! — не высказал безошибочного и внутренне непротиворечивого Веления. И не припоминаю, чтобы я хотя бы однажды это скрытое противоречие упустил использовать в своих целях. Ты не выглядишь умнее других, так что не льсти себе мыслью, что произнесешь Веление и останешься безнаказанной».

«Ах, как страшно!» — восклицает она. Но не выглядит напуганной. Более того: она смеется. Эти отрывистые вздохи могут быть окрашены во множество эмоциональных оттенков, от пренебрежения до восторга. И мне еще предстоит научиться их различать — кто ведает, на какой срок мне придется осесть в этом мире!

«Что будет,  если  я разомкну магический круг?»  — спрашивает она.

Круг действительно  магический, хотя и начерчен простым посохом на песке под открытым небом. А небо здесь, к моему удовлетворению, такое же  синее, как и в предыдущем мире. Встречая нечто постоянное, радуешься, словно старому другу.

«Разомкнешь не  произнеся Веления? Хм...  затрудняюсь ответить. Вполне возможно, что  я убью тебя». — «Но такое наверняка случалось? За твою, хи-хи, долгую жизнь?» — «Случалось», — принужден согласиться я. — «И ты действительно убил всех, кто это сделал?!» — «Нет».

Она снова заливается смехом.

«Вот видишь, не такой уж ты ужасный! Послушай же: я выпущу тебя из круга. Мне просто интересно, как ты поведешь себя за его пределами. Но обещай, что ты наконец изменишь свой облик».

«Глупости, — ворчу я. — Но почему бы нет? Обещаю. Что я должен с собой проделать? Хочешь, отращу еще одну голову или пару-тройку дополнительных рук?»

«Не уверена. Я считаю, что четыре —  и без того слишком. Оставь себе две руки. И, если  можно, две ноги». — «А сколько у меня сейчас?  Ах да... Ну, изволь». — «И не нужно этих отвратительных жвал  кровавого цвета». — «Как скажешь... кстати, у тебя есть имя? В  этом мире пользуются именами?» — «Разумеется. Не думаю, что сможешь мне навредить, когда узнаешь, что меня зовут Калипсо».

Итак, она звалась Калипсо...

«А как мне обращаться к тебе,  тератос?»  — «Придумай сама. Я привык к самым причудливым прозвищам». —  «В нынешнем твоем облике иначе, как Тератосом, тебя не назовешь...» — «Мы можем сэкономить море времени,  если ты представишь себе, каким бы ты хотела меня видеть». — «И ты прочтешь мои мысли?!» — «Ну вот еще!  Рыться в твоих мыслях... что может быть отвратительнее... Я увижу себя твоим внутренним зрением». — «Всегда считала, что знать чужие мысли — это увлекательно...  Тебе нет нужды смотреть на  себя моими глазами. Есть такая удобная штука — зеркало...» — «Я знаю, что такое зеркало. Но внутреннее зрение — не простое отражение действительности. Это грезы об идеале, изуродованные реальностью». — «Ты полагаешь, что когда я гляжу на тебя, то мечтаю об идеале?» — «Я в этом уверен...  Калипсо». — «Это кажется мне забавным. Приступай, мой разум тебе открыт!»

«Тебе не обязательно жмуриться», — говорю я с иронией.

И меняюсь.

Она открывает глаза. Ее первая реакция:

«Это могло бы быть и покороче...»

«Вот так устроит?» — сварливо интересуюсь я.

«Ты надо мной издеваешься, тера... — Она обрывает себя на полуслове. — Но ведь теперь ты не чудовище. Ты недурен собой... почти красив. Неужели это мой идеал мужчины? — Калипсо задумчиво оглядывает меня со всех сторон. —  По  крайней мере, задница выглядит аппетитно. .. И тебе нужно другое имя. — Ее глаза наконец поднимаются к моему лицу. — У тебя карминные глаза, ты знаешь об этом?»

«Просто хотел немного оставить от себя прежнего».

«Я не  против. Однако я настаиваю, чтобы это было вдвое больше, чем сейчас, но втрое меньше, чем прежде».

«Что за странные прихоти, — бормочу я. —  Неужели размер этой ерунды имеет значение?»

«Ты даже представить себе не можешь, какое. Вот так достаточно. Достаточно, я сказала!.. А теперь я выпускаю тебя из круга. — Носком сандалии она стирает фрагмент границы между мной и своим миром. — Ты ведь будешь хорошо себя вести, правда?»

«Неправда!» — рычу я и превращаюсь в гигантского мохнатого монстра, с когтями, клыками и всем, что полагается для каннибализма.

Калипсо от смеха валится с ног. Она и вправду нисколько не напугана. Смех ее похож на перезвон серебряных колокольцев. Пожалуй, это первый в новом мире звук, который меня не раздражает. И даже наоборот, отчасти примиряет с действительностью.

«Ты даже не представляешь, какое это комичное зрелище! — с трудом выговаривает она. — Шерсть, когти... и человеческий фаллос! Ой, не могу-у...»

Любопытно, это только она в первую очередь обращает внимание на второстепенные детали или такова особенность всех местных женщин?

Ну что ж...  Произвести впечатление удалось, но не то, на какое был расчет. Возвращаю себе человеческий облик.

«Как  ты намерена поступить со мной дальше, чародейка?» — «Я еще не решила. Но успокойся, я непременно и скоро решу. А пока будь моим гостем на этом острове. Уверяю, тебе  понравится. Здесь не  так  часто бывают гости, достойные моего общества. Кем бы ты ни был — опальный титан,  полубог или даже бог — тебе предстоит нелегкое испытание». —  «В чем оно заключается?» — «Развлекать меня. Пока я  не выскажу свое Веление и  не  отпущу тебя  на свободу. Кстати,  тебе понадобится одежда — в моем жилище нет других мужчин, а прислужницы весьма пугливы... Я буду называть тебя Криптос —  «Тот, кто скрывается». Тебе это по нраву?» — «Мне это безразлично. Пускай будет Криптос. Не хуже и не лучше других». — «Коль скоро мое имя обозначает «Та, что скрывает», мы составим неплохую пару». — «Возможно... Что я должен делать с этой тряпицей?» — «Это гиматий. Позволь я покажу, как ты должен его носить. Нужно спрятать плечи, чтобы  твоя нежная кожа не обуглилась на солнце, а заодно и затем,  чтобы ты сошел за путешествующего философа... У тебя случайно нет намерения  обзавестись  волосами...  хотя бы  где-нибудь?» — «Это так необходимо?» — «Без волос, бороды и бровей ты производишь странное впечатление. Хотя... в этом есть некий эстетический вызов. Пожалуй, тебе и действительно не стоит отвлекаться на подобные пустяки. Идем же, мой Криптос, я покажу тебе свои владения!»

Любопытно, с чего она решила, что я  соглашусь ее развлекать?!

...Остров, где я в очередной раз возродился к новой жизни, назывался Огигия. Мне нравилось, что здесь у всего есть свое имя — даже у острова. Там, где я был прежде, имен было мало, что с избытком компенсировалось богатством эпитетов. И зачастую приводило к курьезным недоразумениям, от комедий ошибок до лютых войн... Остров был невелик, обилен лесами  и ручьями с чистой водой, в которых безбоязненно плескалась веселая серебристая рыба. В ветвях носились шумные птицы, в лугах деловито стригли  траву спокойные овцы. У них тоже были имена, на которые они по своей глупости не отзывались.

В центральной части  острова таились гроты, где, как искренне убеждена была Калипсо, спало древнее ползучее чудовище Пифон, а выходящий из недр  нестерпимый смрад был его дыханием. Мои вялые попытки отказать Пифону в существовании, а смрад объяснить естественными причинами встретили энергичный и по сути бездоказательный отпор. (Как выяснилось впоследствии, такой стиль ведения дискуссий был присущ большинству женщин, даже самым умным и образованным, отчего и назывался «женской логикой».) «Нет там никаких чудовищ. Зато есть трещина в земной коре, на дне которой кипит расплавленный камень,  а наружу  вырываются горячие зловонные газы...» — «Камень не пастушья похлебка над костром, чтобы кипеть и расточать запахи, оскорбительные для обоняния!» — «Однажды оттуда выплеснется огненная река, эти благословенные леса займутся не хуже лучины  для растопки очага,  а потом твой  остров расколется вдребезги, как тот кувшин, что ты давеча швырнула о стену, и уйдет на дно моря, как осколки злосчастного кувшина в выгребную яму...» — «У меня еще полно неразбитых кувшинов. И, к твоему сведению, медная посуда не бьется!» — «При чем здесь посуда?!» — «А кто говорит о посуде? Кажется, вначале — очень давно, пока ты не понес какую-то ахинею! — речь шла о старике Пифоне...»

Западный берег  образовывал  небольшую  бухту, достаточно глубокую и защищенную от штормов, которые здесь, кажется, никогда не случались. Непохоже, чтобы ее гостеприимством часто пользовались. На мой прямой вопрос Калипсо перестала улыбаться, даже слегка помрачнела и ответила уклончиво: «Давно. Очень давно...»

Я не встречал более пригодного для жизни уголка мироздания. Здесь невозможно было умереть от голода и жажды,  простудиться ночью или изнемочь от жары днем, захворать и не излечиться... просто ощутить себя покинутым и затосковать. Непременно на расстоянии протянутой  руки случится что-нибудь,  что  вынудит тебя позабыть об унынии, отвлечет от губительных для разума печальных мыслей:  вспорхнет пестрая птица... бабочки устроят  неистовый танец под  музыку ветра... заблудившаяся овца смутит прямым немигающим взглядом... появится Прекраснейшая Из Женщин и склонит к любовным играм. В таком месте хорошо было сознавать себя праздным и благополучным философом, размышляющим о вселенской гармонии, о смысле жизни или о какой-либо иной возвышенной глупости. Страдать же и мучиться — никогда.

Быть может, поэтому на всю дальнейшую жизнь вне Огигии я приобрел созерцательный склад ума и несколько ироническое, хотя и безусловно уважительное отношение к истинно творческим натурам, созидавшим свои шедевры в условиях, к тому приспособленных менее всего. Воистину, комфорт — убийца талантов и воспитатель бездарей. А я навсегда полюбил удобное, благоустроенное бытие, всегда к нему стремился, хотя и редко достигал. Поэтому из меня не вышел ни писатель, ни художник, ни даже чертежник приличный... да и философ получился так себе, кухонного масштаба.

Между тем иллюзий по поводу этого мира я не питал. Всевидение не оставляло для них простора. Где-то за морским горизонтом были убийственные пустыни, мертвящие холода, сводящие с ума слякоть и морось, где-то разумные особи убивали себе подобных с единственной целью — совладать с голодом и выжить... Как и подобает всякому достаточно просторному миру, этот состоял не только из солнца, зелени и бабочек, но и из крови, грязи и пепла, был написан не только переливами радуги, но и черными, и белыми красками, а по большей части — серыми. Мне повезло пробудиться на Огигии, несказанно повезло. Все могло сложиться иначе, и мизантропом я сделался бы намного раньше, а не на склоне этой своей жизни...

А до той поры Калипсо воспитывала во мне человека.

Например, с особенным весельем, самозабвенно обучала искусству любви.

Эта часть мозаики  окрашена в самые яркие цвета. Я люблю об  этом вспоминать. Вспоминать — но не рассказывать. Все, что происходило между мной и Калипсо, принадлежит только нам.

Не знаю,  зачем  она это делала. Но своего добилась. Впрочем, я был неплохим учеником.

Ей удалось меня приручить. В какой-то момент я прекратил инстинктивное сопротивление, а затем обнаружил, что мне нравится быть ее игрушкой. В конце концов, я и был задуман игрушкой с самого начала.

Ко всем своим прочим достоинствам, Калипсо была любознательна. Все женщины любопытны, но она хотела не новостей  — какие на Огигии новости! — а новых знаний. Редко я встречал столь благодарного слушателя.

Жаль, мне так и не удалось убедить ее, что Ойкумена — не просто очень большой остров, а совокупность материков, прихотливо выступающих над  каменистым шаром в водяной оболочке. Кажется, интуитивно она склонялась к модели мироздания  по  Фалесу[84] — внутренняя поверхность жидкой сферы,  по которой плавают островки суши. С математикой она была почти не знакома, законы физики принимала весьма избирательно, отчего моя система аргументов неизменно отступала перед женской логикой.

Впрочем, концепция множественности миров ее вдохновила и потрясла. Должно быть, Калипсо сочла ее достаточно безумной, чтобы  быть истинной... Нам было чем занять себя темными прохладными вечерами, и это не обязательно была телесная  любовь. «Я готова слушать», — объявляла Калипсо. «Ты уверена, что хочешь об этом знать?» — уточнял я. — «Нет, — говорила она нетерпеливо.  — Но скоро это выяснится...» И я рассказывал о летающих городах фуаленербенгов, о машине мироздания алерсэйгарызов, о каменных кораблях тунсеттонов... «А каков он, твой Создатель Всех Миров? Он похож на Зевса?» — «Он не похож ни на что, вмещающееся в человеческом воображении. Ведь это не человек, и даже не высшее существо. Это чистый свет из ниоткуда, это движение без движимого, это сила без первоисточника...» — «Он сейчас видит и слышит  нас?» —  «Не так, моя Калипсо. Он может видеть и слышать все, что происходит в его мирах. Вопрос лишь в том, достаточно ли мы велики, чтобы привлечь к себе  его внимание...» — «Мне кажется, я вполне хороша собой, чтобы боги поглядывали в мою сторону хотя бы изредка». — «Насколько я понимаю, у Создателя  своеобразные представления о прекрасном». — «А ты его видел?»  — «Иногда мне кажется, что я был рядом с ним, быть может — в его руках. Хотя вряд ли такое возможно. Ведь я возник в одном из миров, которые он сотворил для себя, но посещал крайне редко...»

Чародейкой она была скорее в бытовом смысле, нежели в классическом. Замыслов захвата власти над  человечеством по врожденному здравомыслию не вынашивала, с климатическими явлениями не экспериментировала, проклятий на племена и народы не насылала. Исцелить по пустякам — это сколько угодно. Зареванной прислужнице, что напоролась бедром на торчащий сук, легко сняла боль и остановила кровотечение, аккуратно свела края рваной раны, разгладила тыльной стороной ладони — кожа как новенькая, только красная ниточка шрама и синяк на память о происшествии. Две девчонки что-то там не  поделили, вцепились в космы, вцарапались друг дружке в глаза, по счастью, неудачно — надавала обеим пощечин, ядовито высмеяла, сдула царапины с зареванных скул, приласкала-утешила... клоки выдранных волос, впрочем, на место вернуть не сумела. Предсказать погоду...  но какое же это на Огигии волшебство? Вечером объявить, что поутру будет солнечно и жарко — на клочке суши, где ненастье случается два-три раза в год?!

Но разбудить меня ей все же удалось.

Тогда же, на Огигии, понял я, что женщины  бывают милые, привлекательные, красивые и прекрасные (уродливых там не было, они стали попадаться много позднее, в других местах и в другие времена). Что Калипсо — Прекраснейшая Из Женщин. И что женщины — это лучшее, что есть в этом  мире. Такое вот убеждение я вынес из времени,  проведенного с Калипсо, и не сразу отучился убивать тех, кто полагал иначе.

Ее лицо было несовершенно.  И нос чересчур велик. И один глаз темнее другого. И лоб невысок.  И волосы жесткие, как проволока. Но когда мне стали встречаться женщины с совершенными чертами лица, было поздно. Мой идеал красоты уже был сформирован.

...Не могу вспомнить, что послужило тому причиной, но однажды я попытался сбежать. Вряд ли то была размолвка... мы не, умели ссориться, да и поводов не было. Возможно, из любопытства, чтобы испытать свои способности, выяснить о себе нечтоновое. Я приглядел в бухте занесенную песком лодку, тайно изготовил весло, и ночью, в полнолуние, пустился в бега. По мере того как лесистая громада Огигии таяла на фоне ночного неба, а впереди во всю ширь распахивалось равнодушное спящее море, в  толще которого бесшумно  скользили  светящиеся призраки подводных тварей,  мое человеческое сердце наполнялось тревогой  и пониманием собственного безрассудства. Что я стану делать? Кому я нужен — дезидеракт без Веления, нелепый, незавершенный?.. Но, к моему облегчению, скоро обнаружилось, что я недооценил древний Уговор. Днище лодки вдруг заскребло по отмели, и я, не успев даже протереть глаза, обнаружил себя в той самой бухте, откуда затеял свой нелепый побег. Словно не я изо всех сил выгребал в открытый простор, а сам остров совершил хитрый маневр и обогнул меня, тем самым отрезав путь к не слишком-то желанной свободе. Картина мира по Фалесу получила подтверждение откуда не ждала, с небольшой, впрочем, поправкой: внутри довольно-таки небольшого водяного пузыря плавал один-единственный островок. Впрочем, вряд ли Фалес сумел бы оценить мой опыт по достоинству, да и я тогда знать не знал этого имени, за семь веков до появления на свет его обладателя.

Мое пространство замкнулось на Огигии. Да и само время остановилось. Дни, месяцы, годы — эти понятия утратили для меня смысл.

...А потом она умерла.

Я не  замечал ее увядания, пропустил момент,  когда началась старость. Признаюсь, мне это было безразлично. Я не менялся, она — менялась. Какая разница? Все равно за этой ветшающей телесной оболочкой я видел ее прежнюю, истинную, ни на гран не изменившуюся с первых мгновений нашей встречи. Наши прогулки становились короче, а беседы длиннее. Или мне это казалось? Я сидел подле ее ложа, держал ее за руку, и мы молчали. Слова были ни к чему.

Наконец она сказала:

«Я хочу произнести Веление». — «Я никуда не тороплюсь, и ты не спеши». — «Зато я тороплюсь. Ты ведь не можешь вернуть мне молодость?» —  «Пока не произнесено Веление, я почти ничего не могу. Веление определяет пределы моего всемогущества». — «Да, ты говорил... А еще ты говорил, что всякое Веление противоречиво». — «И поэтому призываю тебя подумать еще раз». — «Еще ты говорил, что это не поможет... Я знаю, что совершу ошибку, и не боюсь этого». —«Возможно, этого боюсь я». — «Услышать такое из твоих уст по меньшей мере забавно». —  «Я и сам поражен, что это так меня тревожит». — «Ну, да неважно... Ты готов повиноваться?»

После непродолжительного молчания, со скорбью в сердце я отвечал:

«Да, готов».

«Внимай же...»

И она произнесла Веление.

«Живи дольше всех», — сказала она.

И посмотрела на меня с таким видом, будто с избытком вознаградила за несовершенные еще подвиги.

Теперь ничего нельзя было ни вернуть, ни исправить.

«Ты проклятая  дура, Калипсо, —  сказал я печально. —  Неужели нельзя было  придумать что-то  поумнее? Что-то для себя?» — «Но я ничего не хочу для себя. Все, что мне было нужно, я получила. За те годы, что мы были вместе». — «Так ведь и мне ничего не нужно. Я не желаю  от тебя таких  подарков». — «Ты сам не знаешь, чего хочешь». — «А с чего ты взяла, что я вообще чего-то хочу?» — «Теперь, быть может, ты и этому научишься». — «Времени у меня будет предостаточно... Да и не подарок это вовсе. И не Заклятие. Скорее проклятие... Во имя Создателя Всех Миров, только ты способна на такую божественную глупость!»

Затем она спросила со слабой улыбкой:

«И что же твое всемогущество? Оно способно сделать меня юной?»

«Нет, Калипсо. Я еще не все знаю о себе, но этого я, конечно, не могу»

«Значит, я не успею тебе надоесть», — сказала она удовлетворенно и закрыла глаза.

Ее рука остывала в моей ладони.

Она не могла мне надоесть.  Я даже не насладился ею в полной мере. Как скоро все закончилось!..

Зачем она столь кропотливо творила из меня человека? Неужели поверила в мои слова об идеале? Успел ли я хотя бы отдаленно стать похожим на то, что она увидела во мне своим внутренним зрением в тот давний час? И сколько же нужно лет, чтобы женщина могла сотворить из глупого, грубого, почти звероподобного существа, каким является всякий мужчина, свой идеал?

Я никогда уже не получу ответов на эти вопросы.

Я многому научился у нее. Секс — это мелочи, о которых приятно вспомнить, но совсем не главное. Я научился чувствовать, как человек. Почти научился любить.

Не успел только научиться плакать. Здесь редко приключались поводы для искренних разочарований, таких, чтобы до слез. Да вообще никогда не приключались. Поэтому я сидел у ее изголовья, с сухими глазами, не зная, как жить, что делать со своей свободой в этом мире, и бездумно ждал, не случится ли что-нибудь, что укажет мне, как поступать дальше.

Тихо, словно тени Аида, появились  прислужницы в  темных покрывалах.  Оказывается, они  тоже состарились... но не все, были и новые лица, совсем юные. У меня не было повода обращать на них внимание, пока рядом была Калипсо. Наверное, где-то в укромном уголке Огигии все же скрывалось селение, где были мужчины, а следовательно, и дети, которые подрастали и становились прислужницами хозяйки острова... пока она в них нуждалась. Меня оттеснили, разомкнули наши пальцы и забрали у меня мою Калипсо.

Больше я ее не видел.

Это и неважно. Достаточно было закрыть глаза и вернуть из недр памяти любой осколок мозаики по желанию. Снова увидеть ее молодой, совсем молодой... какой только захочется.

Теперь я мог идти куда заблагорассудится. Благодаря Калипсо во мне накопилось море любви к человечеству, почти такое же бескрайнее, как и то, что со всех сторон омывало берега Огигии. Даже не верилось, что однажды оно способно пересохнуть.

Беда была в том, что я никуда не хотел идти. Мне был неинтересен мир без Калипсо. Время для меня не просто остановилось: оно умерло вместе с Прекраснейшей Из Женщин.

...Мой покой был нарушен скоро и навсегда.

Вбежавшая прислужница сообщила запыхавшимся  голосом:

«Корабль в бухте, мой господин!»

«Я не господин тебе, женщина. Что они хотят?»

«Царь Одиссей держит путь в Трою. Ему нужна вода и пища».

«Так дайте ему все, что он просит... Хотя постой. Я выйду к нему сам. Быть может, ему понадобятся матросы...»

26

Я сижу в подвале библиотеки, в котельной, и жгу книги.

Очень захватывающее времяпрепровождение. В самом деле, чем еще занять себя после того, как конец света  благополучно состоялся?

Ты отомстил с лихвою, Малхос.

Физики и лирики, кошки и собаки. Мудрые астрономы, мужественные астронавты и наглые астрологи. Ну, и, увы — прекрасные астронотусы. Православные и левопозорные. Мормоны и буддисты, сайентологи и сатанисты, атеисты и фундаменталисты, адвентисты седьмого дня, управители восьмого дома, ревнители девятого ава, люди десятого часа, выжившие одиннадцатого сентября. Дельфины и акулы, слоны и свиньи. Моржи и устрицы. Готы и  эмо. Гамадрилы, готтентоты, крокодилы,  бегемоты, обезьяны, кашалоты и эму. Скинхеды и гопники, фэны и фанаты. Рокеры и рэпперы, байкеры и брейкеры, ламеры и хакеры, брокеры и аудиторы, ритейлеры и мерчендайзеры, копирайтеры и дизайнеры. Народные избранники, крепкие хозяйственники и эффективные управленцы. Парламентские большинства и оппозиционные фракции. Пламенные  патриоты  и  безродные космополиты. Конформисты и фрондеры, лоялисты и диссиденты, правозащитники  и леворукие. Либеральные демократы и конституционные монархисты. Колумнисты, стрингеры и ньюсмейкеры. Звонкоголосые певички и мужественные танцоры. Суперстары и старлетки. Лолиты  и нимфетки. Светские львицы, колл-герлз, проститутки, а также гетеры, гейши, путаны и иные прочие бляди. Отчаянные домохозяйки, соломенные вдовы, бизнес-леди, синие чулки, белые колготки, гламурные блондинки, кисейные барышни,  тургеневские девушки, суфражистки  и феминистки всех степеней фригидности. Ягуары, кугуары, казуары, кальмары и кукабарры (за кальмаров не поручусь: твари хитрые, могли отсидеться на глубине). Топменеджеры и топ-модели. Политическая элита и хавающее быдло. Гордость нации и позор семьи. Белые киты, розовые фламинго и черные мамбы. Народные целители и гомеопаты, парапсихологи, экстрасенсы и ясновидящие, магистры черной, белой и оранжевой в крапинку магий, доктора эзотерики и академики биоэнергетики. Гринкиперы, титестеры и примкнувшие к ним сомелье. Чтобы уж до кучи —  визажисты, стилисты и галеристы.  И повсюду без лубриканта влезшие педерасты.

Они все ушли.

Человечество приливной волной накатило на этот мир и схлынуло, оставив после себя одну лишь грязную пену.

Так у них толком ничего и не состоялось. Не долетели до звезд, не выстроили общество всеобщего благоденствия — да особенно и не стремились...  не придумали себе сколько-нибудь разумного смысла жизни. Не учились на ошибках — ни на своих, ни на чужих. Словно бы поставили себе цель оправдать печальную шутку, что-де история учит тому, что история ничему не учит. И снова ошибались, ошибались... Отжили назначенный срок наспех, дурно и впустую. Отплясали свое, весело и бессмысленно, как поденки.

И пропали ни за грош. Стыдно сказать — от вируса. Тоже мне — погибель! Плюнуть и растереть...

А я все еще жив. И буду жить, пока жив последний человек. Таково мое Веление, и его никто не  отменял.

Собственно, на этом свете меня удерживают всего трое.

Ветхий старик-шаман в заснеженной тундре, который денно и нощно без устали долбит в бубен  и честит во все корки  духов предков. Он настолько обкурен, что волновая депрессия отскакивает от мозгов,  как теннисный мячик от бетонной стены. Суть его претензий к духам можно выразить фразой: вы что же, суки позорные, тут  устроили?!

Русский космонавт на  всеми забытой орбитальной станции. Его коллеги не  сдюжили и теперь  коротают время в морозильной камере, с головами упакованные в спальные мешки. А он ничего, пока держится. Хотя водки у него не больше четверти фляжки.

И молодой коматозник в отдельной палате «Клиник де Женолье». Мозг необратимо поврежден, началась подготовка к отключению аппарата жизнеобеспечения, и уже решено было, какой орган-трансплантат кому достанется... но всем в одночасье вдруг стало не до медицины.

Лично я ставлю на коматозника.

Журналы либо сгорают в единый миг,  либо не горят вовсе, лишь коптя, плавясь и воняя химией.  Книги  занимаются плохо, зато, разгоревшись, дают много света и тепла. Это как раз то, что мне сейчас нужнее всего. Силурск захвачен зимой. С начала ноября на город упали жестокие морозы, и до сих пор — а год уже заканчивается — ни разу температура не поднималась выше двадцати градусов. Холод доделал всю работу, и  теперь в  этих краях, на сотни и сотни километров в любом  направлении, нет ни единой живой души. Лучше не думать, что здесь  начнется по весне, когда  все вытает из-под снега и станет разлагаться. Одна надежда, что и я к тому времени уже умру. В моем, разумеется, понимании смерти... Не хотелось бы тащиться через весь этот могильник к Женевскому озеру, чтобы отключить коматозника. Переться  в Сибирь и разбираться с шаманом я хочу еще меньше.

Мефодий был  прав: дефицит общения —  не тетка, и даже не внучатый племянник троюродной бабушки по материнской линии. Оказывается, мне не хватает собеседника. Равноценного собеседника, такого, как Мефодий. Не бог весть что, конечно, не Сократ... или не сосед  по палатке в индийском походе Александра, аргираспид[85] по имени не то Аэт, не то Аэд... сейчас уже не вспомнить, а подсказать некому. Вот уж кому следовало бы стать философом, а не элитным гвардейцем на заклание! Пока он был у меня на виду, ничего ему не угрожало, ни шальная стрела, ни взбесившийся слон раджи Парватаки. Но стоило нам разделиться в бою, и он сгинул без следа, и никто уж не мог сообщить мне его судьбы. А теперь вот и его имя улетучилось из моей памяти. Но кому оно было хоть сколько-нибудь интересно, кроме меня?

Печальный Демон, дух изгнанья,

Летал над грешною землей,

И лучших дней воспоминанья

Пред ним теснилися толпой...[86]

Ну, не настолько уж я опечален... да и демоном себя считать отказывался всегда, как бы того не желали вольные или невольные виновники моего явления в этот мир. Так, огорчен слегка... и очень утомлен. Надеюсь, теперь я смогу отдрхнуть от  всех забот. Впереди у меня достаточно времени, прежде чем кто-то сызнова научится подчинять менй своей воле и Велениям.

Книги превратились  в  то,  чем всегда  и были — в стопки бумаги, прошитые нитками и промазанные клеем. Аура смыслов и образов улетучилась вслед за цивилизацией. Я единственный,  кто помнит,  для чего книги предназначены и как с ними надлежит обходиться. Днем я брожу между полок и нагребаю в уведенную со стоянки возле гипермаркета продуктовую тележку охапки томов. Без разбору — озорные обложки с голыми девками, строгие академические переплеты... а ночью сижу возле распахнутой топки, бегло перелистываю добычу — потому что ее много, вчитываться некогда! — а затем скармливаю огню, перемежая торфяными брикетами. Иного, по боль шей части, эта обработанная целлюлоза и не заслуживает.

«Пресвитер Иоанн ступал через двор могутно, уверенно, кидал вокруг себя грозовые взгляды. Лиловая фофудья, возложенная по вере, посверкивала эксклюзивным платиновым шитьем, на грудной клетке грузно колебался златой крест немыслимых размеров...»

В огонь этот хлам.

«Ноократор обратил взор к солнцу, что находилось в небе над головой, среди лоскутьев туч, на лесной массив над уступом  обрыва провала кручи карьера. «Прощайте, Познавшие Справедливую Суть Правдивой Истины. Вряд ли мы увидимся в обозримом будущем. Моя работа в Возбраненной Яви завершена. Но знайте,  скоро здесь будет когорта боевых шагающих экскаваторов,  поднятая  по тревоге Верховным главным канцлером, а с базы  в Звездюлях  готова  к взлету армада половиков-самолетов «ФАК-66». Управитесь без Рашпиля Упанимахапраджнярамабхаваднирваны?..»

Сжечь и забыть.

«В деревне весьма поразились, когда поутру с прежнего места исчезла полоумная Родительница. Подумали, что всему виной непогода. Позднее обнаружилось, что исчез и Отшельник. А днем позже состоялся разрушительный Выхлоп...»[87]

Да что за дерьмо мне сегодня подвернулось?! «Песни Девы Гамадриэль»... «Империя Зла — Полюбишь И-Козла»... «Лабиринт Теней Мандора»... Кто мог читать такое, и уж тем более — писать? Фонетическая глухота в клинической форме, болезненное пристрастие к прописным буквам... империи, лабиринты, темные стороны... Нет, эти люди положительно не дадут мне пропасть от холода. Спалить, и немедленно.

Я знаю: там, снаружи, по ту сторону снежной пурги, Эфир неустанно пытается вызвать меня на разговор. Уж не знаю, чего он домогается от меня  теперь, когда  его Главная Задача  практически решена.  Хочет поиграть? Или так же, как и я, страдает от дефицита общения? Мне все равно. Я скрываюсь от него в зоне, свободной от электричества. Все, что  способно генерировать электромагнитные волны, выкорчевано и уничтожено самым бескомпромиссным манером. Он волен корчить свои рожи в небесах и трезвонить во все уличные телефоны сколько влезет. Меня ему не достать. А если мне повезет... если у шамана кончится курево,  у  космонавта — водка,  а у коматозника —  внутренние  резервы организма, и я  закончу свои бесконечные дни здесь, среди книжных завалов, он останется в полном одиночестве. До той поры, пока не  рассыплется от ржи последний ветряк, пока не разрядится  последний  аккумулятор в каком-нибудь передатчике. Тогда он тоже умрет. Или унесется в пространство вдогонку за  волновыми  призраками человечества — говорят, волны не угасают окончательно, даже бесконечно удалившись от своего источника... Это будет моя маленькая месть — одному рабу Веления от другого такого же раба.

Иногда я бываю поразительно черств.

«Госпожа кошка, служившая при дворе, была удостоена шапки чиновников пятого ранга, и ее почтительно титуловали госпожой мебу. Она была прелестна, и государыня велела особенно ее беречь».

На самом деле, это история про глупую собаку, которая обидела вельможную кошку, много через это страдала от государевой немилости, но в конце концов доказала свою преданность, была прощена и облагодетельствована. Я читал эти прелестные записки  очень давно. И намерен перечесть еще раз (это не изменит моего отношения к Эфиру).

А вот еще оттуда же:  «То, что дорого как воспоминание.

Засохшие листья мальвы. Игрушечная утварь для кукол.

Вдруг заметишь между страницами книги когда-то заложенные туда лоскутки сиреневого или пурпурного шелка.

В тоскливый  день,  когда льют дожди, неожиданно найдешь старое письмо от того, кто когда-то был тебе дорог.

Веер «летучая мышь» — память о прошлом лете»[88].

Стопка книг,  избежавших кремации, прирастает еще одним томиком.

После таких строк невыносимо хочется найти какойнибудь дееспособный бумбокс и послушать хорошую музыку, которую без проблем можно отыскать снаружи. Если очень повезет — кельтскую. Но я никогда не сделаю этого, чтобы Эфир не подумал, будто стал мне интересен. Уж лучше, когда соблазн сделается невыносим, я сожгу все книги.

«Официальное заявление: сегодня вечером, что бы там ни случилось,  Марк  Марронье намеревается вступить в половую связь.  Возможно, с незнакомым человеком. Возможно, их даже будет несколько — кто знает? Он берет с собой шесть резинок, поскольку Марк Марронье  — парень амбициозный...» [89]

Дотрахались, макаки.

Текст, выдуманный в  ночной степи двумя пьяными бродягами и одним корноухим мизантропом, извел под корень всю человеческую расу.  Кто еще после этого будет отрицать магию запечатленного слова? За текстами и прежде такое  водилось: текстам поклонялись, тексты провозглашались боговдохновенными, за насмешку над текстом можно было лишиться положения, имущества и жизни, из-за текстов затевалось всякое кровопролитие, от простой резни до беспощаднейшей войны... Текст создал эту цивилизацию, текст выдержал вялую попытку образа перехватить  инициативу, текст уничтожил эту цивилизацию. «Жизнь есть текст», сказал кто-то из философов. Впору  возразить ему:  текст есть смерть. Если бы и впрямь существовало некое сверхъестественное зло, которое сочло бы себя врагом рода человеческого, ему не стоило размениваться на мелкие негоции душевного свойства. Следовало изобрести бумагу, а потом внушить человеку фантазию на ней писать. Право, я мог бы решить, что так оно и случилось во время оно, кабы точно не знал, что человечеству незачем иметь врага, чтобы пожрать самого себя. Главный враг человечества — оно само.

Впрочем, книги заслужили, чтобы их сожгли. Почти все, за самым редким исключением.

Огонь переворачивает страницы, будто бы дочитывает то, от чего я так легко отказался.

И эти люди  нешутейно полагали, что их будут помнить вечно?! Надеялись на бессмертие — хотя бы в памяти людской? Какое разочарование! Все это оказалось ненужно и утрачено навсегда. Чистый лист. Все начнется с нуля. Для тех, кто однажды придет — и если придет! — на эту землю вместо них.

Разумеется, если кому-то однажды  взбредет на ум нелепая фантазия, будто на чистом листе беспременно нужно писать.

Разве долго продлится пора гостеванья земного?

Время, как сон, промелькнет,

И «добро пожаловать!» — скажут

В полях Заката пришельцу[90].

Уроды  несчастные.  Тупые недоноски.  Наверное, в свой последний миг вы думали,  что вот вас не станет,  и этим все закончится?!

Так вот: ни черта подобного.

Ничто и никогда не заканчивается.

Ничто.

И никогда.

Ну да и хрен с вами, как говорят железнодорожники.

Примечания

1

Фенрир — излюбленный персонаж скандинавской мифологии,чудовищный волк, дитя великанши Ангрбоды, рожденное от бога Локи, как гласило пророчество — всем прочим богам на погибель. При попытке обуздания оттяпал руку Тюру. Впоследствии не раз оправдывал дурную репутацию, жрал всех и вся. Пророчество тоже сбылось

2

Виса — особый жанр поэзии, встречающийся в исландских сагах, стихотворные строфы, в вычурной форме перефразирующие отношение персонажа к происходящим событиям

3

Бьярмы — финское племя, населявшее земли на побережье Белого моря.

4

Ярл — знатный глава родаа

5

Вёлунд — бог-кузнец, властитель альвов, второстепенных персонажей скандинавского пантеона, связанных с силами природы.

6

Тюр — однорукий бог-хранитель воинских традиций. Руку потерял при попытке унизить Фенрира.

7

Асы — верховные боги скандинавского пантеона.

8

Годи — правитель территории, председательствовавший на тинге и имевший право заседать на альтинге.

9

Тинг — в средневековой Скандинавии общее собрание жителей территории для легитимного разрешения споров.

10

Конунг — военный вождь, местный король.

11

Альтинг — орган всеобщего народовластия в Исландии.

12

Вира — денежная компенсация за убийство свободного человека в пользу местного правителя.

13

«Властитель стали» и проч. — кеннинг (специфическая для вис поэтическая фигура), обозначающий воина. «Молот смерти» — кеннинг, обозначающий меч.

14

Скальды — поэты в древней Скандинавии, сочинявшие хвалебные песни о конунгах, которые их привечали, и оскорбительные стишки о тех, кто их игнорировал. С той поры ситуация практически не изменилась.

15

Драпа — жанр стихотворного творчества скальдов, как правило, хвалебная песнь.

16

В кеннингах упоминаются имена многочисленных скандинавских богинь.

17

«Ясень брани», «Ньёрд сражений» — кеннинги воина. «Лоза покровов» — кеннинг женщины.

18

Кирьялаланд — древнескандинавское название современной Карелии.

19

Рагнарёк — последний и решительный бой между асами и восставшими из недр земли чудовищными тварями, в котором приняли посильное участие с обеих сторон все сколько-нибудь значимые персонажи скандинавской мифологии. Не уцелел никто. Впрочем, впоследствии обнаружилось, что спаслась парочка людей и дала начало новой жизни. А там и боги по своему обычаю начали восставать из мертвых. И всё затеялось сызнова.

20

Хрустец — по всей видимости, эмфизематозный карбункул, острое инфекционное заболевание, обычно приводящее к гибели животных.

21

Бьярки — медвежонок (пер. с исланд).

22

Хель — дочь Локи и сестра Фенрира, хозяйка одноименного царства мертвых, внешне — особа отвратительная во всех отношениях. Ее палаты называются Мокрая Морось.

23

Вальхалла — небесная обитель павших в бою воинов, где они проводят время в грубых увеселениях.

24

Фионн (Финн) — мифический мудрец-провидец в ирландском эпосе.

25

Браги Боддасон, по прозвищу Старый (I пол. IX в.), Гуннлауг Иллугасон, по прозвищу Змеиный Язык (984-1009 или 987-1012 гг.), Эгиль Скаллагримссон (ок. 910-ок. 990 гг.) — знаменитые исландские скальды.

26

Локи — бог-шутник и выдумщик, хитрец и дебошир. Часто помогал другим богам обманывать мифологических персонажей поплоше. Еще чаще бывал жестоко наказан за свои выходки. В Рагнарёке принял богопротивную сторону, для участия в бойне пригнав из царства Хель целый корабль мертвецов. Самый противоречивый и будоражащий воображение персонаж скандинавского пантеона.

27

Фрейя — богиня плодородия и любви, жена бога Ода, которого путают с Одином, как и ее самое с Фригг, супругой Одина. По каким-то причинам особенно неравнодушны к ней были великаны. Идунн — богиня просто плодородия, снабжающая асов золотыми яблоками, что возвращают молодость и здоровье. Жена бога по имени Браги, что само по себе говорит о многом.

28

Упоминаемые кеннинги находятся в полном соответствии с поэтическими уроками Снорри Стурлусона, приводимыми в «Младшей Эдде».

29

Один — верховный бог скандинавского пантеона, носитель магического начала, хозяин Вальхаллы. Хёнир — бог, деливший с Одином стол, кров и приключения. Локи и эти двое несут ответственность за оживление случайно найденных бездыханных деревянных кукол, от которых взял начало род людской. Поскольку неизвестно, кем и когда были потеряны куклы, то разумно полагать, что эта троица сама их и выстругала.

30

Ётуны — мифические великаны, носители древней мудрости, населявшие этот мир до появления богов. С приходом последних выродились и сильно поглупели, хотя по старинке пользовались своей долей уважения у почитателей.

31

Браги — бог-поэт, покровитель скальдов, чье имя напрямую связано с известным напитком, без которого в стародавние времена мало что сочинялось умного.

32

Эйнхерии — гвардия Одина, составленная из павших почетной смертью на поле сражения воинов. Место дислокации — Вальхалла, где их постоянным меню являются медовое молоко козы Хейдрун и мясо кабана Сэхримнира, а единственным развлечением — междоусобная резня. Поутру все оживают, и сомнительное веселье затевается сызнова.

33

Если верить «Младшей Эдде», из этих компонентов черными альвами, духами природы, была изготовлена лента под названием «Глейпнир», при помощи которой удалось на время обездвижить — и сильно разозлить! — Фенрира.

34

Согласно всё той же «Младшей Эдде», Локи явился на пир богов и учинил дебош, а также имел несказанную дерзость резать асам правду-матку в глаза. За что был строго и разнообразно наказан. В частности, Скади подвесила над его лицом змею, которая бук вально истекала ядом.

35

«Кузнец злополучий» — один из кеннингов Локи. «Лисица напастей» — кеннинг темного предназначения, судя по всему, выдуманный самим Локи.

36

Ангрбода — великанша, известная буйным нравом и мизантропией, что не помешало ей родить от Локи троих примечательных детишек — волка Фенрира, уродину Хель и мирового змея Ермунганда, сильно отыгравшихся на асах во время Рагнарёка.

37

Тор — бог грома и бури, истребитель чудовищ. В качестве оружия пользовался железным молотом, повозку же запрягал ездовыми козлами, которых порой себе жарил на ужин, а поутру возвращал к жизни. Автору что-то подсказывает, что симпатий у козлов к хозяину такие вечери не добавляли.

38

В час Рагнарёка Фенриру, перед тем без больших хлопот проглотившему Одина, сын последнего Видар в ярости порвал пасть.

39

Автор отказывается верить, что существуют люди, которые считают себя образованными, и в то же время остаются незнакомы с творчеством группы «Beatles». Но объективная реальность диктует ему необходимость указать, что здесь имеет место парафраз текста песни «I Am The Walus» (Я Морж), сочиненного Джоном Ленноном в 1967 году.

40

Эгир — морской великан, частенько устраивавший богам ритуальные пиры в своем скромном домике.

41

Хёд — слепой бог, что боевого духа в нем не убавляло. В ходе Рагнарёка по каким-то причинам, а вероятнее всего — сослепу, принялся убивать других богов.

42

Ваны — боги плодородия, известные наклонностями к колдовству и инцесту.

43

«Старшая Эдда» — свод анонимных старинных песен о деяниях богов и героев, породивший к жизни многочисленные подражания и перепевы в европейском фольклоре. «Младшая Эдда» — трактат об искусстве скальдической поэзии, богато уснащенный мифологическими мотивами; сочинен был Снорри Стурлусоном примерно в 1222 году.

44

] Снорри Стурлусон (1178-1241) — великий исландский скальд. Самые известные сочинения — «Младшая Эдда» и историческая сага «Круг земной».

45

«Клен, жаждущий битвы» — воин. «Треска битвы» — меч. «Звенящая рубашка повешенного» — кольчуга. «Луна носа корабля» —щит. «Буря копий» — битва. Кеннинги употреблены нарочито бестолково, в соответствии с поэтическим даром слагателя висы.

46

Написал. И опубликовал (Prospector's Special, (nv) Galaxy Dec 1959). Sapienti sat. Ну а если не sapienti, то, соответственно, и не sat.

47

Чистая доска (лат.).

48

Книга пророка Исайи, 58.6.

49

Отсылка в к многократно повторяемой в Священном Писании формуле послушания: Бытие, 6.22, Исход, 7.6 и пр.

50

Книга пророка Иеремии, 12.3.

51

Книга Чисел, 11.26.

52

Книга пророка Исайи, 65.15.

53

Апостол Павел. К римлянам, 13.4.

54

Бытие, 4.9.

55

Книга пророка Иеремии, 10.23.

56

Послание к Евреям, 9.27.

57

Первая книга Паралипоменон, 21.8.

58

] Книга пророка Иезекииля, 43.12.

59

Подразделение войск в Древней Спарте, 32 или 36 пехотинцев.

60

Локоть — мера длины в Древней Греции, 44,4 см. Талант — мера веса, около 36 кг.

61

Название акулы, которая, разумеется, нисколько не зверь, а рыба, в старинных литературных источниках.

62

Калазирис — древнеегипетское одеяние из тонкой ткани.

63

Владимир Высоцкий. Дорожная история (1972).

64

Конрад Лоренц (1903-1989) — известный австрийский ученый и исследователь, один из создателей науки о поведении животных.

65

Лев Куклин (1931-2004).

66

Перефразированные строки из «Песенки про Одиссея», автор Леонид Дербенев (1931-1995).

67

«И возвел Авраам очи свои и увидел: и вот, позади овен, запутавшийся в чаще рогами своими. Авраам пошел, взял овна и принес его во всесожжение вместо Исаака, сына своего». Ветх. Завет, 22.13.

68

Евангелие от Матфея, 15.17.

69

Константин Философ (827-869) и Михаил (815-885) — христианские просветители, почитаются под именами святых Кирилла и Мефодия. Вероятно, являются создателями одной из первых славянских азбук — глаголицы, которая впоследствии легла в основу кириллицы.

70

Стадия — античная мера длины, около 179 м.

71

Мойры — древнегреческие богини судьбы, прядущие нить всякой человеческой жизни.

72

Пирена — древнегреческая нимфа, столь горько оплакивавшая утраченного сына, что превратилась в источник.

73

Трость — иудейская мера длины, около 3 м.

74

Аллюзия на тему миниатюры М. Жванецкого «Кассир и клиент».

75

«Ты еси муж, сотворивый сие». II Книга Царств, 7,12.

76

Дейкстра, Эдсгер Вибе (1930-2002) — известный нидерландский ученый в области теории компьютерного программирования.

77

Атропос («Неотвратимая») — одна из Мойр, древнегреческих богинь судьбы. Перерезает нить судьбы, прерывая тем самым человеческую жизнь.

78

Спокойной ночи (лат.).

79

Лудомания ( от лат. ludo — играю.) — болезненное пристрастие к азартным играм.

80

Псалом Давида 1.

81

Парафраз монолога Принцессы из пьесы Е. Шварца «Обыкновенное чудо».

82

В чистом виде (лат.).

83

Чудовище (греч.).

84

Фалес Милетский (VII-VI%BB. до н. э.) — древнегреческий философ, математик и астроном, один из выдающихся мыслителей своего времени.

85

«Серебряный щитоносец» (грен.), элитный гвардеец армии Александра Македонского в индийском походе (326-325 гг. до н.э.).

86

Михаил Лермонтов. Демон.

87

Злобный пастиш на тему литературы актуального мэйнстрима.

88

-Сёнагон. Записки у изголовья. Пер. со старояп. В. Марковой.

89

Фредерик Бегбедер. Каникулы в коме. Пер. И. Кормильцева.

90

Древнеегипетская «Похвала смерти», пер. В. Потаповой

Content

Филенко Евгений ШЕСТОЙ МОРЯК

Филенко Евгений Иванович ШЕСТОЙ МОРЯК роман

Часть первая. СКОЛЬЗЕЦ

Часть вторая. САМАЯ МЛАДШАЯ ЭДДА

Часть третья. ШЕСТОЙ МОРЯК

Примечания