Алексей Иванов

ЛЕТОИСЧИСЛЕНИЕ ОТ ИОАННА

по фильму Павла ЛУНГИНА

Господь является только во зле. Добра-то народ не видит. Как же идти за Господом, если он прозрачен, словно ветер в поле? За тучами иди, в мороке грозы, куда молнии укажут. Если надо спасать людей от гибели, добрый Господь надевает одежды зла. Ибо Гневный Ангел уже опрокинул свою чашу, и время вытекло до капли: исчисление лет подходит к итогу.

В подвальной каморе дворца монах читал о конце света. Огромная, разбухшая книга лежала на костлявых коленях. На страницах, захватанных грязными пальцами, из-под пятен вылезали алые и золотые кружева богатых рисунков и цветущих буквиц.

— И я услышал одно из четырёх животных, говорящее громовым голосом: иди и смотри! Я взглянул, и вот конь белый, и на нём всадник, имеющий лук, и дан был ему венец…

Монах сидел на скамейке, близоруко сгибаясь над листом. Потрескивала сосновая лучина, зажатая в клюве железного светца. Промасленный холст, затягивающий маленькое окошко, дрожал под толчками позёмки, что мела на дворе.

— И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нём дан большой меч…

Драная ряса монаха была закапана воском. Книга прикрывала прорехи, протёртые коленями на долгих истовых молебнах.

— И вот конь вороной, и на нём всадник, имеющий меру в руке своей…

По стенам полутёмной каморы громоздился всякий дворцовый хлам. Углы толсто заросли изморозью. Плахи близкого потолка, будто седой щетиной, обметало инеем, по которому вслед за пляской огонька на острие лучины волнами пробегало мерцание. Дверь каморы монах подпёр большой лавкой, чтобы никто не вошёл.

— И вот конь блед, и на нём всадник, которому имя смерть; и ад следует за ним…

Лучина догорела, но монах ещё подслеповато щурился на страницу и беззвучно шевелил губами, пытаясь разобрать строки. Нет, света не хватало даже на то, что помнилось почти дословно.

Монах перевалил книгу на скамейку и встал, сразу оказавшись вровень с окошком. Обломанные ногти монаха, как звериные когти, легко вспороли холстину окна. Монах с треском содрал её с косяка, и в лицо монаху тотчас ударил порыв снежного ветра.

Монах молча смотрел на двор. Хлопья снега летели по низкой каморе, оседали на раскрытых страницах и таяли на раскалённых словах Иоанна Богослова.

Окошко каморы приходилось вровень с деревянной мостовой теремного двора. Во мгле, в клубах позёмки по мостовой грузно ступали огромные, страшные копыта — какие-то ржавые, словно в крови. То ли с кремлёвской иордани приехал водовоз, то ли с московского промысла вернулся сатана.

1565 ГОД. МОСКОВСКАЯ РУСЬ. ДЕРЖАВА СОДРОГАЕТСЯ.

ЗАТЯЖНАЯ ЛИВОНСКАЯ ВОЙНА ОТНИМАЕТ ВСЕ СИЛЫ. ПОЛЬСКИЙ КОРОЛЬ СИГИЗМУНД, ПО-РУССКИ ЖИГИМОНТ, РАЗБИВАЕТ МОСКОВСКИЕ ПОЛКИ ОДИН ЗА ДРУГИМ. ИНТРИГУЕТ БОГАТОЕ БОЯРСТВО НОВГОРОДА. ВОКРУГ ЦАРЯ ИВАНА ГРОЗНОГО ВЫЗРЕВАЮТ ИЗМЕНЫ И ЗАГОВОРЫ.

ЛОМАЯ УКЛАД ЖИЗНИ, ЦАРЬ ИВАН УЧРЕЖДАЕТ ОПРИЧНИНУ — ОРДЕН ОХРАНЫ ПРЕСТОЛА. ТЕРРОР ЗАЛИВАЕТ МОСКВУ КРОВЬЮ. В ОТВЕТ НА ЗВЕРСТВА ОПРИЧНИКОВ УХОДИТ В МОНАСТЫРЬ МИТРОПОЛИТ — ГЛАВА ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ. И ГРОЗНЫЙ В ОДИНОЧКУ УПРЯМО ВЕДЁТ СВОЙ НАРОД К ВОЗМЕЗДИЮ И ПОКАЯНИЮ.

ПОТОМУ ЧТО ПО СТАРИННОМУ ЛЕТОИСЧИСЛЕНИЮ ВСЕГО ТРИ ГОДА ОСТАЁТСЯ ДО КОНЦА СВЕТА. И ГДЕ-ТО ПО РУССКОЙ ЗЕМЛЕ УЖЕ ШАГАЕТ МЕССИЯ, А НА НЕБОСВОДЕ ДВИЖЕНИЕ СОЛНЦА ОТМЕРЯЕТ БОЖЬЕМУ МИРУ ПОСЛЕДНИЕ ДНИ.

Часть первая

Владыка

Глава 1

РЫБА

Против света Петьке показалось, что в птичник вошёл хозяин. Но хозяин вдруг обернулся огромным лисом, схватил Петьку за ногу, сдёрнул с насеста и швырнул сквозь двери в небо. Петька захлопал крыльями, роняя перья, чтобы удержаться в жидком зимнем воздухе. Мелькнули сизые, провисшие облака, тупые острия знакомого тына, множество людских шапок и конских грив — и вдруг всё это прокрутилось колесом. Сверкающая плоскость сабли отсекла Петьку от себя самого, и глаза петуха увидели собственное обезглавленное тело. Оно упало в растоптанный сугроб и поползло, загребая крыльями и дёргая пышным, чёрно-красно-радужным хвостом.

Опричник в лисьем малахае швырял кур из дверей курятника, а Митька Плещеев рубил их на лету пополам. Большое подворье князя Курбатова заволакивало дымом — это с разных концов зажигали княжеское сельцо. Когда князь — вор, то его место на дыбе, а всё добро князя — и хоромы, и скот, и смердов — под нож или в огонь. Если, конечно, себе ничего не сгодится.

Дворовые мужики и бабы князя Курбатова, порубленные и поколотые опричниками, валялись на снегу вперемешку с пятнистыми коровами. Кто-то недобитый ещё ворочался, словно пытался выбраться из гибели, как из болотины. Пух от вспоротых перин мешался со снежной пылью, поднятой конями опричников.

Генрих Штаден, царский опричный немец, ловко спрыгнул с седла, наклонился и потянул из пальцев мёртвого мальчонки деревянную игрушку. Она состояла из двух плашек, скреплённых рычажками. Сверху ловко и умело были вырезаны кузнец и медведь — оба с молотками. Штаден подвигал плашки — и кузнец с медведем по очереди застучали молотками по наковальне. Штаден засмеялся простоте и остроумию этой забавы. Русские, конечно, варвары, но бывает в них что-то такое, отчего можно только ахнуть в восхищении.

По гульбищу княжеского дома мимо выбитых окошек с сорванными ставнями молодой и дюжий Федька Басманов тащил найденную в подклети девчонку. Девчонка визжала и билась. Конечно, она ещё недоросток — ничего, повзрослеет в постели. Зря, что ли, в такую даль из Москвы гоняли?

Федька навалил пленницу себе на плечо головой назад и держал обеими ладонями за задницу — чтобы сразу и пощупать добычу. Коса девчонки подметала половицы гульбища. Девчонка извивалась и колотилась, махала руками и заголившимися ногами. Федька только охал от ударов кулачками по спине и от пинков острыми коленками в грудь — будто в бане от хлёсткого веника.

— Дура! — с хохотом рявкнул Федька и движением плеч шмякнул девчонку о бревенчатую стену, чтобы оглушить, — Чего орёшь? Прокормлю же, одену!..

Федька перехватил девчонку левой рукой за ляжки, а правой рукой стал хвататься за перила и столбики кровли крыльца, боком спускаясь по лесенке.

— Федька! — позвал Басманова Штаден и показал игрушку. — Это есть что у вас? Э-э… игралка?

В распахнутые ворота усадьбы на коне въехал озабоченный Малюта Скуратов. Он развернул коня, остановился и хмуро оглядел суету во дворе.

— Ну что, нашли князя? — громко спросил он.

— Ищем, Григорий Лукьяныч! — весело закричал с крыльца Федька.

— Вижу, чего ты ищешь! — буркнул Малюта.

Не будь Федька сыном друга, велел бы ему всыпать плетей за сластолюбие. Не за этим государь набирал опричнину.

В углу подворья, заслонённый крыльцом, прятался голбец погреба. Распахнув дверку голбца, из погреба по пояс вылез наружу раскрасневшийся пожилой Алексей Басманов — отец Федьки.

— Федька! — заорал он. — Ну-ка живо батьке помоги!

Увидев Малюту, Басманов-старший кивнул в глубину погреба:

— Здесь князь, Малюта. Не дрожи.

Федька уже сошёл с лестницы и с сожаленьем скинул девчонку под ноги Штадену.

— Вот тебе игралка, Гришка, — вздохнул он и побежал к погребу.

Зарёванная, растрёпанная девчонка поднялась в снегу на карачки, оглядываясь и поскуливая, как избитая собака. Лесенка крыльца была пуста. Девчонка на четвереньках ринулась к ней, и Штаден заступил беглянке дорогу. Он хотел поиграть с варваркой, как с кошкой.

— Ап! — шутливо воскликнул он.

Девчонка ткнулась в другую сторону, и Штаден сделал шаг вбок.

— Ап! — Он торжествовал.

Девчонка посмотрела на Штадена снизу вверх раскосыми, обезумевшими глазами. Её мокрое лицо было облеплено снегом, она тупо слизывала снег с кровоточащих губ. Ей было лет тринадцать — на переломе от отрочества к юности. Она ничего не понимала. Ворвались люди, батюшку зарубили, матушку зарубили, надо бежать!..

Осев боком, девчонка обвела глазами подворье: мертвецов, коровьи туши, конных опричников и Малюту Скуратова.

— Нихт коммен! — улыбаясь, сказал девчонке Штаден.

Девчонка наклонила голову — и вдруг вскочила, помчалась по двору к Малюте и, согнувшись, опрометью нырнула под брюхо его коня. Малюта от неожиданности даже поджал ноги. Девчонка вылетела за ворота.

— О-ла-ла! Быстро! Быстро! Уть! — кричал ей вслед Штаден, топал ногами, изображая погоню, хлопал в ладоши и хохотал до слёз.

Малюта рассердился и двинул было коня на Штадена, но из погреба спиной вперёд полез Федька Басманов. Ругаясь, он вытаскивал упирающегося боярина — толстого, старого, насмерть перепуганного князя Курбатова. Сзади Курбатова выпихивал наверх Алексей Басманов.

Курбатов без сил повалился на снег, но оба Басманова схватили его за шубу на плечах и волоком потянули к Малюте.

Курбатов вывернулся из рукавов шубы, упал на колени и схватился за сапог Малюты.

— Помилуй, Григорий Лукьяныч! — страстно твердил он, оглаживая сапог, словно просил любви от красавицы.

— Боров сучий, — сказал сзади Алексей Басманов, вытирая о живот окровавленную ладонь. — Кусается, как баба.

Из-за поисков этого князя Басманов-старший потерял время, и теперь всё ценное уже растащили или попортили.

— Я тебе не поп, чтобы миловать, — равнодушно ответил Малюта Курбатову и поглядел на Басманова. — Лёшка, кидай хрыча в сани.

Федька Басманов вертел головой — озирался, отыскивая девчонку. Штаден, встретившись с Федькой взглядом, бессильно развёл руками и послал небу воздушный поцелуй.

Федька яростно втянул воздух сквозь стиснутые зубы, повернулся и со всей силы пнул князя Курбатова в бок.

— Курва ты, князь! — с ненавистью выдохнул он. — Где моя девка?!

А она уже бежала сквозь густой перелесок — босиком по снегу, без платка, без цели. Голые ветки царапали руки и лицо. Она падала, заплетаясь в смёрзшихся кустах, но вставала и бежала дальше. Она то ли рыдала, то ли смеялась и ещё пыталась что-то говорить, будто у неё был собеседник, но задыхалась и замолкала.

Она выбежала на просеку, на пустую санную дорогу, накатанную полозьями, как стекло. В сумрачном небе над дорогой на месте солнца протаивала бледно-жёлтая полынья.

Задыхаясь, девчонка опустилась на дорогу, а потом и вовсе легла ничком. Она закрыла глаза и прижала к лицу ладони, согреваясь теплом собственного дыхания. Но этого тепла не хватило бы даже на то, чтобы обогреть бабочку.

Что делать дальше? А ничего. Назад нельзя — там страшные опричники, там убитые родители, там горящий дом. Нельзя даже думать о том, что позади. И вперёд — некуда. Лес. Пускай тогда придёт Богородица и спасёт. Она же добрая…

Девчонка умерла бы на этой лесной дороге. Но вдруг большие руки в меховых варежках-шубенках подняли её и куда-то понесли.

На дороге стоял длинный купеческий обоз. Морды лошадей обросли сосульками. Широкие сани были плотно укрыты рогожей. С саней слезали возчики в толстых тулупах, обдирали с бород изморозь и разминали застывшие ноги.

— Похоже, девчонка из той деревни, где мы кромешников видели, — сказал купец, который нёс девчонку. У купца у самого была дочка тех же лет.

Возле ближних саней монах в зипуне, надетом поверх рясы, загнул на сторону край рогожи.

— Давай её в мои сани, Данилыч, — сказал монах купцу. — На мешках-то лучше, чем на рыбе.

Купец подошёл и осторожно положил девчонку на мешки монаха. Монах выдернул из-под поклажи какое-то тряпьё, укутал девчонку потеплее и перекрестил.

— Вот чего они творят, игумен, — опасливо сказал купец монаху.

— Данилыч, опричные! — тревожно закричали с конца обоза.

Купцы побежали к лошадям, чтобы отодвинуть свои сани с проезжего пути. Вдали послышался глухой топот и звяканье железа.

Опричники скакали как бояре — уверенные, что им любой уступит дорогу. Впереди нёсся Малюта Скуратов. Он угрюмо хмурился своим мыслям и не глядел по сторонам. Обозники один за другим постаскивали с голов треухи и склонились перед всадниками.

Не поклонился только монах. Он видел опричников впервые и не знал, что опричные давно уже главнее бояр. Монах стоял возле своих саней и с интересом разглядывал всадников. Конечно, страшные собачьи головы и мётлы у сёдел… Но не было в опричниках ничего бесовского. Сытые, мордатые мужики и парни в цветных кафтанах и собольих шапках. Спины как печи. Здоровые зады еле вбиты в крутые татарские сёдла. Сабли оттопырены тугими ляжками.

Между всадниками на постромках болтались по дороге несколько лёгких санок, заваленных тюками. На одних санках лежал князь Курбатов — связанный, с непокрытой головой. Лицо его от побоев было пятнисто-сизым, а глаза превратились в щели.

Курбатов на обозников и не посмотрел, одеревеневший от побоев и предчувствий, как идол. А опричники, пролетая мимо обоза, не смогли не позабавиться. Кто-то лихо полоснул обозника плетью, кто-то ловко и точно харкнул на рогожу. По головам и плечам склонившихся обозников колотили комья снега из-под копыт опричных скакунов.

Почти все опричники, не сбавляя хода, промчались мимо, но четверо последних придержали коней. Это Басманов-старший решил проверить, не наверстает ли он здесь тот убыток, что причинили ему поиски князя Курбатова. Федька остановился вслед за отцом, а Штаден и Плещеев — вслед за Федькой.

Толкнув разгорячённым конём купца Данилыча, Плещеев спросил:

— Кто такие?

— Торговые люди с Новгорода, боярин, — отворачиваясь от конской морды, сдержанно ответил Данилыч, не желая злить кромешника.

— Ну что, изменники, — грузно слезая с коня, по-деловому спросил Алексей Басманов, — сукна фряжские есть?

— Рыбу мороженую везём, — сухо ответил Данилыч и надел треух.

Басманов молча пошагал к ближайшим саням. Разве можно верить новгородцам? Да и рыба их — тоже хороший улов.

Штаден спрыгнул с коня и подошёл к Данилычу.

Басманов задрал на санях рогожу. Под рогожей была навалена смёрзшаяся нельма. Басманов взялся за рыбий хвост и рванул на себя.

Данилыч дёрнулся было к своему товару, но Штаден цепко держал Данилыча за отворот тулупа. Штадену всё было интересно.

— Кунитца? Да? — спросил он, выгибая отворот мехом наружу. — Или морской выдра?

Алексей Басманов с треском оторвал рыбину от кучи и бросил сыну. Но Федька с седла не поймал добычу — только впустую хлопнул ладонями. Рыбина улетела в сугроб.

— Крепче держи, дурень! — рыкнул Басманов-старший. — Вечером мать пирог испечёт.

Он отодрал вторую нельму, и теперь Федька её поймал.

Алексей Басманов усталой развалкой пошёл к другим саням — саням монаха — и сдёрнул рогожу.

Под рогожей и под тряпьём лежала девчонка, подобранная на дороге. Девчонка ещё не очнулась и лежала как мёртвая.

Федька Басманов увидел её с высоты седла и привстал на стременах.

— Вот, батя, и моя рыбка! — радостно крикнул он.

Но монах спокойно и уверенно отодвинул Басманова-отца и обратно закинул девчонку рогожей. Монах не боялся опричных, потому что не знал их, а против воров у него были крепкие кулаки.

— Это мои сани, боярин, — твёрдо пояснил монах. — Брать здесь нечего.

Алексей Басманов, опустив руки, глядел на дерзкого инока тяжело и оценивающе. Монах был не молод и не стар — ровесник Басманову. Лицо его было вытесано грубо и сильно — словно топором. Лоб и скулы темнели северным загаром.

Федька проворно соскочил с коня и поспешил к отцу. Он на ходу стаскивал рукавицы и засовывал их за пояс. Если придётся бить монаха, то голой рукой удобнее хватать за бороду. А ради свежей девки Федька схватился бы даже с царским стольником.

Купец Данилыч выдернулся из рук Штадена и тоже устремился к монаху. Этого инока нельзя было отдавать опричным — купец помнил, что за человек этот чернец. Но конный Митька Плещеев вытянул ногу и сапогом перегородил Данилычу путь.

— А ты вообще кто? — задиристо спросил монаха Федька Басманов.

— Он Филипп, игумен Соловецкий! — издалека крикнул Данилыч. — Его сам государь к себе призвал!

Плещеев наклонился, снял с головы Данилыча треух и вывернул его наизнанку, рассматривая швы и подкладку.

Федька встал за спиной отца и прошептал отцу в ухо:

— Батя, я тебе точно говорю — моя это девка. Которая от Гришки Штадена сбежала! — Федька повернулся к Штадену и замахал рукой: — Гриша, поди сюда!

— Ты не вшивый? — спросил Плещеев у Данилыча.

Алексей Басманов смерил Филиппа взглядом с головы до ног. Он знал, что царь Иоанн вызвал в Москву из далёкой Соловецкой обители тамошнего игумена Колычева. Но не таким Басманов представлял себе царского друга. Слишком уж мужиковат.

— Слышал я про тебя от государя… — нехотя сказал Басманов.

Филипп молчал. Басманов вздохнул и снял шапку.

— Благослови, отче, — смиренно попросил он.

Филипп уже нутром почуял смертоносную свободу этих молодцев. Он угрюмо обвёл опричников взглядом и без слов перекрестил всех разом. Басманов поклонился, надел шапку и подтолкнул сына к коню.

— Всё, поехали Малюту догонять.

Федька шумно вздохнул с досады, по-мальчишески скорчил Филиппу рожу и поплёлся к своему коню вслед за отцом.

Митька Плещеев от удивления приоткрыл рот. Купец Данилыч ловко выхватил свой треух из рук Плещеева.

Басмановы и Штаден влезли в сёдла и тронули коней. Плещеев тоже ударил коня пятками. Опричники с места влёт помчались за своим отрядом.

Филипп смотрел им в спины — на тучу снежной пыли. И все обозники смотрели вслед всадникам. И купец Данилыч тоже смотрел. Он обеими руками победно напялил на голову треух и для верности гордо прихлопнул его ладонью.

Глава 2

МОСКВА

Вдоль по валу Земляного города Москвы торчал частокол с глухими шатровыми башнями. На башнях сидели стрельцы и протяжно перекликались в ночной темени, будто перебирали Русь: «Москва — стольный град!», «Владимир!..», «Ростов!..», «Вологда!..», «Смоленск!..»

Двойная проезжая башня на ночь закрывала окованные железом ворота. Кто не успел пройти до удара треснувшего колокола, тот до рассвета сидел перед башней. Новгородский обоз — не успел.

Перед башней раскинулся большой табор с кострами, и новгородцы пристроились с краешка. В темноте и в отсвете костров не разобрать было, что нагородили в таборе: какие-то палатки, шалаши, занесённые снегом строения. Всюду ходили люди, и топтались у коновязей лошади. Сновали продавцы дров с вязанками и лотошники с остывшими пирогами.

Новгородцы завалились спать по своим саням, а Филипп и Данилыч грелись на чурбаках у огня. Рядом с Филиппом в коконе из шуб сидела спасённая девчонка. Глаза её сухо и неподвижно горели отражением пламени.

— Как звать тебя, дочка? — негромко спросил Филипп словно бы невзначай, чтобы не спугнуть.

Девчонка не ответила и не шевельнулась. Таким же сплошным светом сияла в небе луна, а под луной — два голубых снежных шатра чёрной проезжей башни.

— Ты нас не бойся, — сказал Филипп, пошевелил в углях палочкой и указал этой палочкой на Данилыча. — Это — купцы из Новгорода. А я — отче Филипп.

Невдалеке, еле освещённые, на виселице висели два растрёпанных мертвеца. Под ними в ворохе тулупов храпел стражник.

— Тронулась она умом, отче, — печально сказал Данилыч.

— Ты погляди вокруг, отпусти душу. — Филипп не умел утешать и говорил нескладно. — Вон кони, любишь коней? Вон татары…

Рядом с башней татары разбили свой стан с юртами и кибитками. Татарские бабы в штанах, в халатах и с покрывалами на головах что-то варили на большом костре сразу в нескольких казанах. Расстелив на снегу ковёр, татарские мужики сидели, скрестив ноги, и смотрели, как один татарин гоняет вокруг себя коня. Конь был привязан на длинную верёвку. Полуголый, смуглый, весёлый татарин издалека щёлкал кнутом, и чёрный конь летел в отсветах огня, как демон.

— Вон Москва… — беспомощно продолжал Филипп, будто говорил с маленькой девочкой. — Небо, звёздочки, а за ними Господь наш…

Горящие глаза девчонки вдруг вздрогнули.

— Ма… — через силу прошептала девчонка. — Ма… ша… меня.

— Вот и хорошо! — обрадовался Филипп. — Машенька!.. Ты не молчи. Поговори со мной.

Но Маша снова молчала. Филипп ничего не мог придумать.

— Лучше поплачь, дочка, — сдавшись своему бессилию, попросил он и чуть приобнял Машу. — Горе, конечно… Но хуже-то уже не будет… А я тебя к добрым людям пристрою.

— Я мальчонкой был, у меня мати на глазах умерла, — через костёр в утешение девчонке проскрипел Данилыч. — А тятьки я и не помню. Сам у деда Селивана вырос… Оклемаешься, Машка.

— Ты молись, Машенька, — сказал Филипп. Не находилось у него других советов. — Господь помилует. Легче будет.

Филипп чуть встряхнул Машу, словно хотел расколдовать, расшевелить. Маша покачнулась, как кукла.

— Моя матушка жива, — голосом старушки-богомолицы сказала она. — Богородица моя матушка.

Филипп прижал Машу к себе и задвигал бровями, размышляя. Девчонка спятила. Мудрено ли от такого ужаса? Но ведь Христу блаженные ещё дороже.

— Молись, молись, дочка, — убеждённо сказал Филипп. — Господь не оставит.

Багрянец рассвета на каждом шатре проезжей башни облизал по одной грани. За частоколом в тёмно-синем небе высоко стояли белёсые столбы дымов, розовеющие с восточной стороны.

Перед закрытыми воротами башни с ноги на ногу переминалась толпа, сикось-накось сгрудились сани, качали головами замёрзшие лошади, укрытые дерюжными и соломенными попонами.

— Долго ещё морозить будут, иуды? — гудело в толпе. — Видать, с перепоя проснуться не могут… Околеешь тут! Коней застудим! Всю ночь смотрели, как мы пляшем, да с нас же и деньги дерут!

Филипп и Маша сидели в санях под одной шубой. Возница на передке саней нахохлился, задрав воротник, и дремал.

— Не застыла? — заботливо спросил Филипп у Маши как у больной.

Маша не ответила. Она тупо смотрела перед собой, а щёки у неё были пунцовые.

— Потерпи… Скоро до подворья доберёмся, — пообещал Филипп.

Наконец брякнул колокол. Толпа оживилась, загомонила. Те, кто топтался и грелся на ногах, полезли по своим саням. Ворота башни заскрипели и начали отворяться, отгребая снег. Из проёма башни вышли стрельцы с бердышами и отступили вбок, давая дорогу.

Толпа потекла сквозь башню. Караульщики собирали деньги.

К старшему из них протолкался Данилыч, развязал матерчатый кошель и ссыпал заранее приготовленные монеты в подставленную ладонь стрельца. Держа рукавицы под мышкой, стрелец на ладони пальцем пересчитал монеты и зажал их в кулак.

— Новое правило, — усмехнулся он, — с новгородских — втрое.

— Обдиралище! — охнул Данилыч. — Какого беса?!

— А изменники вы все, — пояснил стрелец, спуская деньги в рукавицу. Чего сочувствовать купцу, когда можно быть равнодушным?

— Ты Жигимонту своему пожалуйся, — злорадно добавил другой стрелец, стоявший рядом. — Он тебе доплатит.

Данилыч в тоске обеими руками схватился за шапку.

Филипп толкнул возницу в спину:

— Трогай, Егорыч.

Сани Филиппа в общем потоке поехали к башне.

Ремесленные слободки Москвы наползали одна на другую. Улица, по которой ехали сани Филиппа, вертелась между слободками, как собака между торговцев блинами. Филипп крутил головой.

Литейная слобода встречала свежими пушками, что лежали и остывали в растаявшем снегу. Над литейными избами из кирпичных труб печей-домниц валил дым. Во дворах стояли короба с углём и рудой. Филипп увидел, что в одном дворе на козлах вытянулся орудийный ствол, а рядом на коленях стоит мастер и простукивает ствол деревянным молотком, сдвинув с уха шапку набок.

Филипп не выдержал.

— Ох ты, батюшки! — по-мальчишески застонал он и виновато глянул на Машу: — Прости, Машенька, не могу!..

Филипп торопливо выбрался из саней и поспешил к мастеру.

— На раковины простукиваешь? — спросил он. — Чей состав у бронзы? Свейский или фряжский?

— Свейский плотнее будет, — неохотно ответил мастер.

— А изложницы в сырую землю закапываешь или в сухую?

— Какая есть, — буркнул мастер. — Но в сухую лучше.

— Уголь толчёте? — не унимался Филипп. — По долям как?

— Толчём. Три доли берёзовый и одна — еловый. Берёзовый медный сок забирает, а еловый от нагара. — Мастер внимательно вгляделся в Филиппа. — А ты кто? Литейный, что ли?

— Пока не литейный, — смутился Филипп. — Умом знаю, а руками не пробовал… Дозволишь потом прийти поговорить, посмотреть?

— Ну, приходи, — неласково согласился мастер. — За погляд денег не берём.

Филипп искренне поклонился:

— Бог в помощь, работник.

Филипп уже давно привык скрывать от других, что он ничего не понимает в людях. Старается быть добрым и справедливым — и всё. Ещё истовее Филипп скрывал, что ничего не понимает в Господе, — просто верит Христу, как мальчик. А вот в ремёслах он понимал.

Сани Филиппа ехали по улице, а Филипп шагал обочиной и с любопытством озирал чужую работу.

На лубяных дворах громоздились новые срубы, вороха брёвен и досок, кучи щепы и коры. На срубах верхом сидели плотники и тюкали топорами. Слышалось шорканье пил.

Филипп подошёл и пошлёпал ладонью по выпуску венца.

— Откуда такая сосна хорошая? — спросил он.

— Коломенская, — сверху пояснил плотник.

— Как сушили?

— Полный круг — от осени до осени.

— А чем венцы проложили? Мхом? Паклей? Лыком?

— Старыми мочалками и драными бородами, а чем ещё прокладывать? — Плотник вогнал топор и уставился на Филиппа. — Ты чего спрашиваешь? Сруб купить хочешь?

Филиппу нравились эти люди — умелые, несговорчивые, хитрые.

— Мне мастерство любопытно, — простодушно пояснил Филипп.

— Всё по правилам сделано, не бойся, — снисходительно и важно сказал плотник. — На Москве живём, не в Спасо-Козлохвостове.

В Кузнечной слободе воевода Иван Колычев за ворот вытащил из кузницы кузнеца, одетого в кольчугу. Колычев был зол — да сейчас он всегда был зол. Только злость сдерживала смертную тоску. В руке у Колычева блестела сабля.

— А не боишься — саблей полосну? — Колычев потряс кузнеца. — Проверю твою работу?

Сани Филиппа проезжали мимо по улице, а Филипп шагал за санями. Увидев Колычева, Филипп едва не споткнулся.

— Егорыч, помедли, — крикнул Филипп вознице.

Сани остановились. Филипп тоже остановился. Неужели этот детина — его племянник Ванька?.. Колычев словно почувствовал спиной взгляд Филиппа и оглянулся, отпуская кузнеца.

— Не узнал, Ваня? — робко спросил Филипп.

— Дядя Фёдор?.. — удивился Колычев и вдруг помрачнел. — Быстро же ты прискакал, — с ненавистью сказал он.

— Э-э… Ты о чём? — растерялся Филипп.

С саблей в руке, словно собирался рубить, Колычев приблизился к Филиппу, разглядывая лицо дяди.

— Слух прошёл, что государь тебе грамотку написал. На Москву позвал, — испытующе сказал Колычев.

— Ну, было… — недоумённо согласился Филипп. — Что же с того?

Филипп не мог понять, почему племянник не рад ему. Даже наоборот — будто осатанел, встретив.

— Говорили, ты десять лет на Соловках в скиту провёл, — горько сказал Колычев. — Я думал, открестился ты от соблазнов. Видно, мало десяти лет.

Колычев со щелчком вогнал саблю в ножны. Всё ему было ясно.

— От каких соблазнов? — глупо переспросил Филипп.

Кузнец, оставленный воеводой, через голову сердито стащил с себя кольчугу, кинул её в снег и ушёл в кузницу.

— Скажи, не знаешь, зачем тебя позвали? — презрительно скривился Колычев. — Вся Москва знает. Митрополит сбежал, государю новый нужен. Вот он о тебе и вспомнил. А ты и рад, стрелой прилетел.

Филипп знал о бегстве митрополита. И допускал, что государь предложит ему митру. Филипп не видел в этом ничего дурного. Свой же государь зовёт — не Жигимонт. И вера своя. И сам он за своей совестью греха не знает. Отчего не послужить богу и царю?

Но Колычев не ждал ответа. Он отвернулся от Филиппа и пошагал к своему коню, стоявшему у коновязи. Дёргая плечами, Колычев принялся вытаскивать из торока мешок.

— Ты чего, озверел, Ванька? — рассерженно крикнул Филипп в спину племяннику. — Чего мелешь? Двенадцать лет не виделись, а ты!.. — Но Филипп оборвал упрёки, пытаясь угадать причины злости Ивана. — С Настей, что ли, нелады? Детки болеют?

Колычев, не взглянув на Филиппа, пошёл к брошенной кольчуге.

— Нету Насти, дядя, — бросил он через плечо. — И деток нету.

Филипп опешил.

— Господь с тобой! — выдохнул он, — Что стряслось?

Колычев подбирал кольчугу и засовывал её в мешок.

— Настю опричные снасиловали и задушили, — убийственно-просто пояснил Колычев. — А подворье моё сожгли вместе с детками.

— К-как?.. — обомлев, еле выговорил Филипп.

С мешком, набитым кольчугой, Колычев вернулся к коню и стал привязывать мешок к луке седла.

— Ошибочка вышла, — с издёвкой сказал он. — Государь кромешников к моему соседу послал, а служивые ворота перепутали. Ошибочка — не грех. Со всяким бывает. Вот так, дядя. — Колычев разматывал уздечку с перекладины коновязи. — Иди, служи государю. А я на войну уезжаю. Надеюсь, убьют, больше не свидимся.

Колычев решительно взлетел в седло.

— Ваня!.. — жалобно окликнул его Филипп.

— Что — Ваня?! — заорал Колычев, и его конь испуганно заплясал. — Ты к государю бежишь, а я от него! О чём мне с тобой говорить? Прощай, дядюшка, служи верно! Хороший пёс всегда в цене!

Колычев поднял коня на дыбы прямо перед Филиппом, и Филипп шарахнулся. Колычев ожёг коня плетью и поскакал прочь.

Проследив за последними санями, возле угла двойной шатровой башни топтался новгородский купец Данилыч. Он тщательно прятал за пазуху изрядно похудевший кошель. Затянув кушак потуже, Данилыч пошагал по дощатому настилу сквозь проезд башни.

— Варнаки дорожные и то дешевле обходятся… — ворчал Данилыч.

Но в пустом и полутёмном проезде вдруг появился всадник. Гулко бухали о доски копыта коня. Всадник загородил Данилычу дорогу.

Данилыч сощурился, разглядывая всадника. Это был опричник Плещеев. Он не спеша слез с седла. Данилыч опасливо попятился.

— Я ведь шапку у тебя по-русски попросил, — укоризненно сказал Плещеев.

Левой рукой Плещеев снял со своей головы шапку и уронил её на помост. А правой рукой глубоко и точно с силой всадил нож Данилычу под ребро. Данилыч словно застыл от изумления, раскрыв рот.

Левой рукой Плещеев снял с Данилыча треух и нахлобучил себе на макушку. Потом выдернул нож, развернулся, взял коня под уздцы и повёл к выходу, вытирая нож о бок полушубка.

Данилыч опустился на колени и молча упал ничком.

Плещеев вышел из башни и сощурился на облачное небо. Караульные стрельцы толпились поодаль. Сняв шапки, они поклонились Плещееву.

Глава 3

ЦАРСКИЕ ПЕЧАЛИ

Монах в оборванной рясе ошарашенно глядел в маленькое высокое окошко подвальной каморы дворца. За окошком по деревянной мостовой шагали ноги людей. Вдруг монах бросился к скамейке, на которой, раскрытая, лежала большая книга, схватил эту книгу и загородил ею окошко. Страницы книги качались перед лицом монаха.

— Кто по… поклоняется зверю и обра… образу его… — впотьмах начал читать монах, — тот будет пить вино… вино ярости Божией…

Монах бросил книгу на земляной пол и кинулся в дальний угол каморы, где в киоте висела небольшая икона Спасителя. Монах достал её, забился в угол и, скорчившись, поднял обеими руками икону перед собой, страстно вглядываясь в лик.

— Пью вино ярости твоей, а сам ты где? — жарко прошептал монах, прижал икону к груди и начал озираться, словно кого-то искал. — Где ты ходишь? Или в ком ты воплотился?

Монах вновь поднял перед собой икону и требовательно поглядел Спасу в глаза.

— Почему весточку не подашь? — гневно спросил он.

Большая лавка, что подпирала дверь каморы, вдруг с шорохом чуть-чуть отъехала. Кто-то пытался открыть дверь.

Монах быстро вскочил на ноги, бережно поставил икону обратно в киот, на цыпочках подкрался к двери и стал прислушиваться.

На косяк внезапно легла человеческая ладонь, просунутая в щель. Кто это мог быть? Ладонь узкая, холёная, нежная, в перстнях… Такие ручки бывают у ангелов. А вдруг это дьявол принял обличье ангела и явился сюда, в подвал?.. Как отличить дьявола от ангела?

Ангел скорбит о грехах людских, ему больно. А дьявол ни о каких грехах не скорбит, ни о своих, ни о человечьих. Дьяволу — не больно!

Монах с силой навалился плечом на дверь и прищемил руку незнакомца. Закричит — значит, это не дьявол. Но за дверью молчали.

Монах давил, давил на дверь, а ответом была тишина. Нет, дьявол бы закричал, чтобы выдать себя за ангела, он же лукав! А вот ангел — терпит! Монах отскочил в сторону и резко распахнул дверь.

К ногам монаха через порог тихо упала чернокосая девушка в узком черкесском платье. Она обхватила колени монаха и зашептала:

— Прогони их, Ваня!.. Затемно пришли, надоели!..

Монах сопротивлялся объятиям девушки, пробуя освободиться, но не слишком ретиво. Ему нравилось, когда его так молят.

— Оставьте меня, изверги! — притворно-жалобно взвизгнул он. — Всю душу вы мне изъязвили!

Девушка мягко поползла вверх по монаху, целуя его грязную рясу. Обнимая монаха, она поднялась на ноги, а потом за обе руки ласково потянула монаха через порог к выходу из каморы.

В сумрачной дворцовой палате толпилась челядь, негромко переговариваясь и поглядывая на двери в царские покои. Внезапно под ногами челяди в полу откинулась крышка люка, ведущего в подвал. В люке появилась голова монаха. Монах озирался и словно не замечал, что смотрит между чужих сапог. Челядь испуганно раздалась по сторонам вдоль стен и вразнобой поклонилась.

Монах, кряхтя, выбрался из люка и устало пошагал по проходу дворца, не глядя ни на кого, точно был один. Вслед за монахом из подвала выбралась и чернокосая девушка.

Монах сутулился и волочил ноги. Челядь почти бесшумно толпой побежала следом. Дворцовые слуги укрывались за углами.

Один из челядинов осмелился выскочить вперёд и накинул на плечи монаха дорогой кафтан, потом попытался поймать руку монаха и просунуть её в рукав. Другой прислужник отчаянно кинулся на пол, стараясь обуть монаха в расшитые татарские туфли. Монах сунул в туфлю правую ногу и перешагнул распростёртого человека.

Монах шёл по дворцовым палатам, постепенно обрастая одеждой. И шаг его становился всё увереннее, а спина разгибалась. Чернокосая девушка отстала. За плечами монаха словно сами собой появились два телохранителя-рынды с серебряными топориками.

В большом зале со столпами, коробовыми сводами и маленькими окошками монаха встретили опричники. Здесь были и оба Басманова — Алексей и Федька, и Генрих Штаден, и Василий Грязной, и братья-близнецы Очины, и татарский царевич Кай-Булат, и беглый поп-расстрига одноглазый Вассиан. Отдельно стоял сам Малюта Скуратов, держа перед собой драгоценную царскую шапку.

Монах проходил сквозь толпу опричников, и опричники осторожно и молча накидывали ему на шею золотые царские бармы, золотую Мономахову цепь, золотой крест, золотую панагию. В руку кто-то сунул царский посох, и монах цепко сжал его в ладони. Сзади на плечи монаха набросили шубу из горностаев. Монах превращался в монарха.

Очины, братья-близнецы, дружно распахнули двустворчатые двери, золочёные и резные. Двери вели на гульбище дворца. Монарх поднял ногу, перенося её через порог, и в этот последний миг Малюта Скуратов нахлобучил идущему, будто колпак, шапку Мономаха.

На гульбище крыльца в полном облачении выступал уже не мятущийся монах в рваной рясе, а грозный русский царь Иоанн IV.

Трёхэтажный Опричный дворец был выстроен четырёхугольником — с внутренней площадью. Отделка дворца ещё не закончилась, и всюду, закрывая здание, громоздились строительные леса. Но царь уже переехал сюда жить, и сюда же приходил народ.

Осыпанная снегом толпа бояр покорно стояла с самого раннего утра. Бояре знали, что ждать придётся долго, а потому бабы не взяли с собой детишек и все пришедшие оделись в толстые шубы, будто в меховые колокола.

Над толпой нависало просторное и длинное гульбище, а с него на двор стекала широкая лестница, застланная алым бухарским ковром. Двустворчатые двери царских сеней оставались надменно закрыты.

Но вот они распахнулись, и на гульбище стремительно шагнул царь. Толпа очнулась общим вздохом. Бобровые шапки-трубы и расписные платки дружно наклонились к крыльцу.

А царю Иоанну показалось, что перед ним вовсе не толпа. Это зверь, который весь разом подался вперёд, собираясь прыгнуть на него. Царь мгновенно развернулся и кинулся в двери обратно — прочь с крыльца. Отлетел Василий Грязной, сбитый Иоанном с ног.

Однако Басмановы быстро и молча схватили царя, развернули и почти силком выставили за порог. Они привыкли к тому, что царь в любой миг может взбрыкнуть, и были готовы. Удерживая Иоанна под локти, Басмановы вывели его к перилам гульбища. Прочие опричники, не дрогнув бровью, сурово встали по бокам царя и за его спиной.

Иоанн глядел на запорошённую снегом толпу со злобой и страхом. Зверь рассыпался на тысячу клочьев. Теперь это просто его бояре. И всем им чего-то надо от государя. Никто из них ничего не дал царю — но все просят, просят, просят!..

— Чего ждёте, стервецы? — закричал Иоанн, доводя себя до ярости. — Чего по моему двору топчетесь?

— Прости грешных, государь! — крикнули из толпы.

Всё правильно, так и должно быть: он, царь, ругает, а у него молят о пощаде. Иоанн вздохнул глубже, зажигаясь вдохновением.

— Довели митрополита! — крикнул Иоанн.

Он знал, зачем пришли бояре, так пусть сами же и плачут.

— Не гневись!..

— От вас, от вас он в монастырь укрылся! — точно хлестал царь.

— Не сироти опалой!..

— Не моя — ваша вина! — надрывался Иоанн.

Он опалял толпу бешеным взглядом, и его уже подмывало сотворить чего-нибудь дикое, чтобы узнать, до какого предела можно давить и гнуть этих вельможных холопов.

— Казни изменников!.. — покорно крикнули из толпы.

Это и хотел услышать Иоанн.

Он, словно коршун, распростёрся над толпой.

— Кого казнить? — горько воскликнул он. — Всю Москву?

Иоанн хотел парить над холопами на крыльях истины.

— Про вас писал Иоанн Богослов, — загремел он. — «В один день придут на землю казни, и будет сожжена огнём, потому что силён Господь Бог, судящий её»!..

Наклонившись к уху Иоанна, Алексей Басманов шепнул спокойно и деловито:

— На каждом богатства краденого — хоть трижды башку срубай.

— Мы все к обители пойдём! — кричали из толпы.

— Их бы в грязи брюхами повалять, государь, — с другой стороны сладострастно шепнул Иоанну расстрига Вассиан.

— Упросим митрополита вернуться!.. — обещали из толпы.

Иоанн быстро посмотрел на одноглазого Вассиана. В торжестве царя Вассиан мгновенно прочёл злорадство скомороха, который презирает своих зрителей. За страх, который Иоанн испытал, выходя на гульбище, бояр надо наказать.

Всё поняв, Вассиан кинулся с гульбища на двор, схватил за нижний край ковёр, расстеленный по ступеням, и потащил его на себя, спиной распихивая бояр.

Иоанн тоже пошёл вниз по лестнице.

— Смерть государю без митрополита! — вещал Иоанн.

Ковёр, изгибаясь на ступенях, словно отползал от его ног.

— Того и надо вам, знаю! Радуйтесь, дьяволы!

Иоанн угрожающе наклонился вперёд:

— Жрите! Воруйте! Гуляйте на деньги новгородские!

Иоанн потрясал кулаком с зажатым в нём царским посохом.

— Зовите себе Жигимонта!

Опричники угрюмо сходили вслед за Иоанном.

— Своему государю вам не по чести и колени преклонить!

Вассиан в восторге сцапал ближайшего боярина за бороду, дёрнул и повалил в снег ничком.

— Ниц перед государем надо! — завопил он.

Вассиан толкнул в затылок и уронил другого боярина.

В толпе уже всхлипывали и рыдали. Кто-то забубнил молитву.

— Ниц! — метался, раздавая тычки, Вассиан. — Ниц!

Все люди во дворе — и дородные бояре, и чинные боярыни — ошалело опускались на колени, а потом укладывались животами в снег. Вся площадь словно полегла перед Иоанном, как скошенная.

Иоанн вышел на середину ковра посреди распростёртой толпы и величественно, словно пророк, воздел руки.

— Митрополит! Услыши скорбь мою! — воззвал Иоанн. — «Аз есмь альфа и омега, первый и последний!» На коленях, с народом тебя молю! Вернись!..

Не опуская рук, Иоанн обрушился на ковре на колени.

Глава 4

ДВОЕ НА МОСТУ

По взрытому, грязному снегу сани Филиппа толчками ползли к москворецкому мосту сквозь сутолоку торга. Филипп с удивлением видел вокруг сразу так много людей, и странно было, что все — чужие. На Соловках в любой толпе половина оказывалась знакомцами.

Торг гомонил, мешался сам в себе, хватал за рукава, суетился, залеплял слух и зрение, сбивал с дороги, врал с размаха, лез в душу.

— Пирожки, пирожки горячие! С печи, с пылу, с жару!

— Сбитень! Сбитень!

— Подайте, Христа ради!

— Ложки, ложки кленовые, сами в рот прыгают!

— А вот ленты, бусы, девичий наряд!

— Свечи! Свечи! Свечи!

— Подайте увечному!

— Сапоги, обутка, не ходи в лаптях!

— Платки-варежки, зимой как летом!

— Яблоки мочёные!

В небе носились галки. Вдалеке поднимались стены и башни Кремля. Посреди торга, перегораживая путь, плотной кучей стояли перепуганные, растерявшиеся деревенские мужики и сдуру крестились на Свиблову башню, как на колокольню.

За годы соловецкой пустынности Филипп отвык от городской толпы и московского многообразия. Теперь всё казалось ему здесь избыточным, а от избытка — упавшим в цене.

В галдеже отчётливо раздавался плач ребёнка. Закутанный в пуховый платок, перевязанный верёвкой карапуз отчаянно ревел, разевая рот, и какая-то сердобольная торговка за ручонку тащила его к своему лотку с калачами и баранками.

— Как же ты, маленький, потерялся-то? — квохтала она. — Сейчас я тебе сухарик сахарный дам… Ах ты, батюшки!.. Найдём мамку — ух, как мы ей всыплем, ротозейке!..

Филипп искоса глянул на Машу. Этой девочке уже не поможешь сладкой баранкой.

— Большой город, конечно… — пробормотал Филипп, подтыкая на Маше шубу. — Не бойся, Машенька, я тебя не брошу.

Маша не ответила.

Широкий мост через Москву-реку торговцы обступили по краям в два ряда. Лёд под мостом был засыпан мусором. Неподалёку от бревенчатых опор над прорубью-иорданью, покосившись, стояла шатровая сень. За ней, то и дело падая, поднимая друг друга, на кремлёвскую сторону брели два пьяных мужика. Сизо-багровые, рябые стены и башни Кремля цветом напоминали перемороженную говядину.

В правом ряду торговцев Филипп увидел продавца обуви. Люди и лошади двигались по мосту сплошным потоком. Филипп заворочался и выбрался из саней.

— Егорыч, давай вперёд, а я на том берегу догоню, — сказал Филипп вознице. — А ты, Машенька, подожди меня чуть-чуть.

Егорыч кивнул. Сани поехали дальше, а Филипп остался. Заваливаясь назад, Маша испуганно оглядывалась на Филиппа.

Рядом с Филиппом прямо на досках мостового настила сидела толстая старая цыганка, замотанная во множество одежд и цветастых юбок. Ражий воевода протягивал ей широкую, как лопата, ладонь.

— Погадаешь, ведьма?

Цыганка глянула на ладонь и сразу отвернулась.

— Ступай, воевода, — буркнула она. — Другая тебе погадает.

Филипп протискивался к примеченному торговцу. Он невзначай толкнул молодого боярина, который, улыбаясь, глазел на румяную девушку, что выбирала ленты. Продавец лент юлил вокруг девушки, приседал и ахал от восхищения.

— Покупай! — жарко убеждал он. — Сегодня ты обнову берёшь — а завтра саму замуж берут!

— Может, я и возьму, — охотно подтвердил молодой боярин. — Как тебя зовут, государыня?

Филипп давно не видел сразу столько женщин. На суровых Соловках он уже начал забывать, как важна людям эта сторона жизни.

Филипп добрался до своего купца, обвешанного гроздьями разных обуток, связанных за ушки. Купец с готовностью развернул грудь перед покупателем. Но Филипп рассматривал не мужские сапоги, а нарядные женские сапожки.

— Как считаешь, вот эти впору девчонке, ну, годов тринадцати? — неловко спросил продавца Филипп.

Продавец хмуро посмотрел на Филиппа.

— Как я без девки скажу? — строптиво ответил он.

— Не подойдёт она сюда, боится, — пояснил Филипп.

— Все боимся, да босыми не ходим, — отрезал продавец.

— Ладно, — вздохнул Филипп. — Давай эти… Велики окажутся — тряпочкой набить можно…

Вокруг Филиппа вдруг что-то изменилось: до этого мгновения на торгу каждый говорил о своём, а сейчас — словно бы все заговорили об одном и том же. Нарастало беспокойство.

— Чего там, люди добрые?..

— Государь призывает!..

— Кого бить собираются?..

— Деньги-то швыряют?..

— Ну, государь, нет ему покоя!..

Народ потихоньку потёк с моста на замоскворецкий берег.

Продавец решительно выдернул сапожок из рук Филиппа.

— Девкам обновы покупать — не дело для тебя! — сердито сказал он Филиппу. — С такими монахами нам спасенья не будет! Все вы там!..

Продавец не договорил, обхватил весь свой товар в охапку, оберегая, и торопливо пошагал прочь с моста. Люди бросали свои дела и тоже убегали.

Филипп растерянно оглядывался, ничего не понимая. Наконец он увидел странную толпу, что двигалась к мосту от Боровицкой башни, и услышал крики с завываниями.

По сходу улицы от Кремля к мосту ползла огромная толпа. Именно — ползла на карачках. Филипп разглядел спины множества людей. По краям толпы ехали конные опричники. В руках у них были мётлы: опричники с сёдел словно заметали встречных прохожих в ползущую кучу народа. Люди разбегались с пути опричников.

— На колени, холопы! — кричали опричники. — Все за государем!

Толпа то ли рыдала, то ли молилась, то ли каялась. Из её гущи доносились вопли отчаянья, стоны и всхлипы. Филипп никогда не видел такого. Но изумление постепенно превращалось в негодование.

Ничего из того, что ему встречалось, Филипп не пропускал без размышления. У него был хозяйский ум владыки большого монастыря. А на той Руси, в какую Филипп вернулся с полуночного океана, всё оказывалось не так, как надо, — нехорошо. Не по правде. И всегда виной тому были кромешники.

Во главе толпы два опричника — Вассиан и Васька Грязной — за углы тянули по дороге яркий и богатый ковёр. На нём на коленях стоял царь Иоанн. Он крестился и кланялся, падая лбом в ковёр.

— Митрополит!.. — кричал Иоанн, — Не покидай раба своего смятеннаго!..

Перед ковром с плетью в руках шагал Алексей Басманов.

— Близок Страшный суд, кто за меня заступится! — взывал Иоанн.

Упрямо наклонив голову, Филипп ждал царя посреди опустевшего моста — один.

— Вернись, батюшка! — не умолкал Иоанн. — Всем миром пред тобой колена преклоняем!

Басманов приблизился к Филиппу.

— Ты почему всегда на пути стоишь, отче? — спокойно спросил он. — Другой дороги нет? Сойди.

Филипп уже очень давно не видел царя Иоанна. Ваня, друг детства, исхудал, обрюзг, оплешивел. Не таким должен быть царь. Он должен быть дородным, важным, ласковым.

Не так царь должен являться народу. Не на коленях. Царь должен выезжать на коне весь в золоте, улыбаться и раздавать милостыню.

И совсем не так должен встречать царя народ. Не должен он разбегаться кто куда. Народ должен ломиться к царю, кланяться ему, шапки кидать от радости.

Не заметив Басманова, Филипп решительно шагнул к царю и обрушился коленями на ковёр рядом с Иоанном. Вассиан и Грязной в рывке потеряли углы ковра, придавленного тяжестью Филиппа, и покатились с ног. Филипп обхватил Иоанна за плечи, не давая упасть в новом поклоне.

— Государь, что с тобой? — гневно спросил Филипп, встряхивая царя. — Нельзя так!

Залитый слезами Иоанн непонимающе смотрел на Филиппа.

Ковёр застрял посреди моста, и толпа, обтекая его, поползла дальше. Растрёпанные, рыдающие, полубезумные люди не могли опомниться. А Филиппу это стадо человеческих спин напомнило магометанский молебен.

— Федя!.. — узнал Иоанн. — Филипа!.. Приехал, родной!.. — Иоанн так увлёкся покаянием, что не мог сразу вынырнуть из игры, — Молись со мною!.. В ноженьки митрополиту упадём!..

Иоанн ослаб, собираясь снова рухнуть, и Филипп сжал его крепче.

— Образумься, Ваня! — сурово и внушительно сказал он. — Митра не шапка — снял, надел…

Расстрига Вассиан и Васька Грязной уже поднялись на ноги и снова схватились за углы ковра.

— Ну-ка прочь, рыла похабные! — рыкнул на них Филипп.

— Осиротел народ без митрополита! — с прежним настроем взвыл Иоанн, сквозь слёзы присматриваясь, куда повернётся дело.

Вассиан и Грязной отскочили.

— Кто осиротел-то? — разозлился на Иоанна Филипп. — Царь — отец народу, а ты жив, слава Богу! Постыдись! Встань на ноги!

Филипп вскочил и силком начал поднимать Иоанна под мышки, словно обезноженного.

— Оттащить его? — тотчас спросил подошедший Басманов.

Царь, вставая сам, отмахнулся от Басманова.

— Стыд ты сразу увидел, а скорбь мою — нет? — ревниво спросил Иоанн у Филиппа.

Скорби Филипп и вправду не видел. Скорбь должна быть смиренной и кроткой. А когда посреди площади с воплем лбом бьёшь в грязь так, чтобы всех вокруг окатило, — это не скорбь.

— Ушёл митрополит — горе, конечно, — сурово и твёрдо ответил Филипп. — Но ты — владыка мира. Другого архиерея себе возьмёшь.

Иоанн рукавом вытер слёзы с лица — как пот со лба.

— А не всякий мне и нужен, — с насмешкой сказал он. — Тарелки долизывать и так народу хватает.

Филипп насупленно молчал. Иоанн усмехнулся.

— Вот тебя, Филипа, позову — пойдёшь? — лукаво спросил он.

Филипп тяжело задышал. Всегда, с детства он уступал Ване в проворстве мысли. Уступал в выдумке.

Да, он бы не отказался от митры митрополита. После того, как у него всё получилось на Соловках, ему хотелось другой большой работы. Чтобы держава цвела. Но царского призыва он ожидал не такого — трах-бах, будто с печи во хмелю сверзился.

А толпа на карачках по-прежнему ползла мимо.

— Лучше людей отпусти и без суеты подумай, — сварливо ответил Филипп. — Дуришь ты, Ваня! Какой я митрополит…

Иоанн всё понял. Простодушный Федя опять попал впросак. Отказаться он не мог — зачем тогда ехал в Москву? И согласиться не мог, потому что позвали не так, как ему хотелось. Сам, значит, перед царём виноват. А это чтоб неповадно было государя своего укорять. Неужели Федя думает, что хоть в чём-то может превзойти царя?

— Эх, Федя. — Иоанн уже широко улыбался. — Забыл ты, как мои бармы надевал? А тогда ты от меня не отказывался.

Филипп пристыженно отвёл взгляд.

Глава 5

ЦАРСКИЕ БАРМЫ

«…Мои бармы надевал…» Много лет прошло с тех великих пожаров и стрелецких мятежей, но Иоанн и Филипп ничего не забыли.

Филипп — а тогда просто Федя Колычев, отрок, — смотрел в разбитое окошко кремлёвского терема. Москва, погибающая в огне, вязко и тоскливо гудела набатами. То ли день был, а то ли ночь. Тёмные острозубые стены Кремля плыли в дыму, как ельник в тумане. Мутное небо местами дрожало и багрово отсвечивало — это на облаках играли отсветы зарева. Сажа сыпалась, словно чёрный снег.

У дворца ревела стрелецкая толпа. Стрельцы взбунтовались и осадили дворец, но ещё не решили, кого им поднимать на пики и рвать на куски. Челядь попряталась. Распихивая мятежников, раздавая зуботычины, отталкивая бердыши, сквозь толпу стрельцов продирался к дворцовому крыльцу отважный боярин Андрей Шуйский.

— Ты правитель, Шуйский! — орали озверевшие стрельцы. — Ты велел Москву запалить!

— Чего мелете! — орал в ответ Шуйский. — Там и мои дома горят!

— Все вы, Шуйские, дьяволы!

— Вельских кляните! — натравливал бунтовщиков Шуйский. — Это они за своего Ивашку кабаки подожгли!

— На глаголи всех вас вздёрнем!

— У Ивашки мать колдуньей была! — Шуйский вырвался к крыльцу.

Он взбежал повыше и оглянулся на стрельцов.

— Крест на мне! — закричал он. — Я вам выведу Ивашку — сами спросите выблядка!

Федя всё смотрел в окошко, лёжа животом на подоконнике, а Ваня — другой отрок — стоял на коленях под киотом и молился.

— Мати Божия Пречистая, от сети диаволи избави мя… — плачуще просил он.

Отроки были в большой палате, по которой плыла горькая дымка московского пожара. Маленькие окошки палаты вспыхивали алым светом — как глаза сатаны. По дворцу разносились крики и ругань, топот беготни, звон посуды, треск.

Ваня напялил на себя все царские одежды — не по размеру большие, расходящиеся раструбом. На груди и на спине у него висели резные золотые пластины, соединённые цепью, — царские бармы. Ваня боялся: если его убьют, он станет просто ангелом, летающим в лазури по чужим поручениям и без своей воли. Ваня надеялся, что царское звание спасёт его от гибели, хотя знал: всё зависит от этой женщины с печальными глазами, что на иконе прижимала к груди младенца.

А Феде было страшно от того, что люди кричат и бегают, ломают вещи и рубят всё, что подворачивается под руку, хотя за стенами Кремля пожар и так жрёт строения и богатства — жрёт труд, время и порядок жизни. Федя боялся, что стрельцы убьют Ваню — поднимут на пики, будто сноп соломы на вилы, — и товарища у него уже не будет.

— Ванюша… Они за нами придут, — с ужасом сказал Федя от окна.

Душа Вани уже вылетела из тела и металась в палате, натыкаясь на стены, будто птица. Как спастись? Ему нельзя умирать, он царь! Пусть вместо него растерзают Федю! Ваня знал, что погибнуть за него — великая честь. Но как подвести Федю к этой жертве за друга и царя?

— Феденька, а ты-то веришь, что помазанник я, а не выблядок? — дрожащим голосом спросил Ваня.

— Верю, Ваня, — просто ответил Федя.

— У помазанника знаешь какой силы молитва? — горячо заговорил Ваня. — Мёртвые восстают, если помазанник просит! Веришь?

— Как не верить? — ответил Федя.

— Надень, Феденька, бармы мои… Нас с тобой в дыму не различат… — страстно убеждал Ваня. — А я тебя отмолю у Богородицы!

Ваня начал торопливо снимать с себя бармы, потом тряхнул плечом, сбрасывая царскую шубу.

Федя спрыгнул с подоконника и подбежал к Ване, принял шубу и стал всовывать руку в рукав.

— Только не забудь, Ванюша, — попросил Федя.

Трясущимися руками Ваня навешивал на Федю бармы.

На крыльцо дворца боярин Андрей Шуйский выволок за шкирку отрока в царских одеждах и кинул его на сход лестницы.

— Вот за кого дома ваши пожгли, братцы! — закричал Шуйский стрельцам. — Терзайте его!

Два других стрельца вытащили на крыльцо другого отрока и тоже швырнули на доски помоста, наступили на отрока сапогами.

Но мальчишка, упавший на лестнице, не молил о пощаде. Он начал вставать, заплетаясь в своей шубе.

— Псы вы! — тонким голосом закричал он, — Пожар — кара вам, что вы Шуйских выше царя поставили!

На груди мальчишки болталась барма. Мальчишка кинулся на стрельцов, толпившихся внизу, и обеими руками схватился за остриё стрелецкого копья, уткнул его себе в грудь.

— Коли меня, рожа! — кричал он. — Ты же для этого вломился!

Стрелец оторопело отодвигал копьё и пятился.

— Чего ты, государь… — забормотал стрелец.

Передние стрельцы тоже попятились от крыльца, поднимая пики и бердыши, чтобы не поранить Федю.

А Ваня, лежавший под стрелецкими сапогами, услышал, как бунтовщик назвал Федю государем. Ваня бешено завертелся, вырываясь, вскочил и оттолкнул тех, кто давил его подошвами.

— Царя узнать не можете?! — завопил он.

Стрельцы растерялись от ярости двух отроков, от того, что не понимали, кто из этих двоих — Иван, сын ведьмы Еленки Глинской.

Тот мальчишка, что первым сбежал по лестнице, упал на землю и забился в рыданиях. Спина его точно горела зеркалом царской бармы.

А на крыльце Ваня подскочил к Шуйскому, схватил его за бороду и потянул вниз по сходу.

— Прочь пошли отсюда! Все! — визжал Ваня стрельцам. — И Шуйского своего забирайте! Вместе с ним в аду горите!

Мимо упавшего Феди Ваня толкнул Шуйского в толпу стрельцов. Шуйский канул в толпе, будто камень в омуте.

Толпа стрельцов в смятении отступала перед Ваней. Передние стрельцы уже стаскивали шапки и кланялись, опустив бердыши.

— Государь, прости!..

— Отемнели!..

— Помилуй, государь!..

В гуще стрелецкой толпы вдруг раздался дикий рёв, и над головами стрельцов словно всплыл боярин Андрей Шуйский. Он извивался, поднятый на остриях стрелецких пик.

Глава 6

УПРЯМСТВО МОНАХА

Филипп поселился в большой бревенчатой горнице новгородского торгового подворья. Можно было у царя или у митрополита… Но Филипп подумал, что ему лучше жить отдельно. Так легче сохранить свободу мысли. И на третий день он решил возвращаться на Соловки.

Но не зря же он ездил в такую даль. Нужно иметь хоть какой-то прок для хозяйства. Денег не было, подарков он не собирал. Но ему присоветовали немца при царе — Генриха Штадена. Штаден хорошо разбирался в разных иноземных машинах. Филипп уже построил несколько таких в обители — и хотел развивать это дело дальше.

Штаден для примера смастерил Филиппу полдюжины образцов. Все они были выставлены на длинном столе в горнице Филиппа.

— Это колесо к потоку воды стоит боком, — по-немецки объяснял Филиппу Штаден, вращая пальцами игрушечное колесо, — а потому мельницу можно поставить вдоль плотины.

— А как посоветуете делать передачу с него? — тоже по-немецки спрашивал Филипп. — Через рычаг или через зубчатое колесо?

Немецкий язык Филипп выучил на Соловках от заморского купца, которому пришлось зимовать в монастыре.

За печкой горницы на полу перед лавочкой сидела Маша и играла куклами. Куклы были поделками Штадена — вырезанными из поленьев большими усатыми солдатами-ландскнехтами. Маша завернула солдат в тряпочки-платья и выстроила на лавке в ряд.

Большая, почти уже девушка, почти невеста, Маша вела себя как семилетняя. Она словно погрузилась умом в детство, чтобы ничего не помнить о налёте опричников. По тропинке времени убежала обратно — чтобы жить задолго до того страшного дня. Маша развлекала своих усатых кукол простенькой игрушкой — плашками с медведем и кузнецом. Это тоже был подарок Штадена.

Дверка без стука отворилась, и в горницу повалила царская свита — Плещеев, Грязной, братья Очины. Последним вошёл сам Иоанн. На его плечах была заснеженная шуба, а под мышкой он держал завёрнутый в холстину плоский свёрток.

Филипп и Штаден почтительно поклонились царю.

— Здравствуй, Филипа, — кивнул Иоанн, движением плеч сбрасывая шубу. — Гляжу, сгодился тебе мой немец?

— Да, немец мудрый, — с уважением согласился Филипп. — Все хитрости знает. Вот, посмотри, чего смастерил. — Филипп рукой указал на стол с машинами.

Иоанн, хмыкнув, подошёл к столу.

— Это будет мельница, — начал пояснять Филипп. — А это — под лесопильню, лучки двигать. А вот это — портомойня.

Иоанн без интереса скользнул взглядом по творениям Штадена.

— Н-да… — промычал он. — Гришка Штаден немец дошлый…

Штаден заулыбался и шутливо отвесил и царю, и Филиппу другой поклон — европейский, галантно-затейливый и сложный, словно танец.

— Гришка рассказал мне, что ты какую-то бродяжку пригрел, — оглядываясь, сообщил Филиппу Иоанн. — Дескать, мои кромешники её осиротили, а ты приютил. Хочу посмотреть.

Иоанн увидел за печкой Машу.

— Может, не надо, государь?.. — попробовал остановить Иоанна Филипп, загораживая собою Машу. — Девочка блаженная… Испугаешь.

— Я пугать не буду, — пообещал Иоанн. — Блаженных, сироток я люблю. Даже подарок привёз. Как звать её?

— Маша, поди сюда, — со вздохом окликнул Филипп.

Маша робко подошла.

Иоанн мгновенно понял, что случилось у девочки с разумом, и тотчас словно перенял правила игры. Он опустился на скамейку, положил свой свёрток рядом с собой и потянул Машу за руку, усаживая себе на колени, точно дедушка — внучку.

Филиппа это покоробило. Ему почудилось что-то непристойное.

Но Иоанн, будто ничего не замечая, размотал свой свёрток и достал новую, сверкающую золотом икону.

— Машенька, значит? — ласково промурлыкал Иоанн. — Вот посмотри, какую иконку я тебе подарить хочу. Нравится?

— Нравится… — очень тихо ответила Маша, заворожённо глядя на золото иконы.

— А что нравится? — лукаво спросил Иоанн.

— Богородица красивая такая… Как матушка моя.

— А ангелочки? — подсказал Иоанн.

— И ангелочки нравятся… — Маша робко потрогала ангелов. — Крылышки маленькие, значит, лёгкие души у них, без грехов…

— А это кто? — Иоанн тыкнул пальцем в Христа-ребёнка.

— Это братик мой, — послушно рассказала Маша. — Он умер ещё младенчиком. Матушка долго плакала.

Иоанн, удовлетворённый, бережно ссадил Машу на пол.

— Ладно, милушка, — сказал он, вставая. — Собирайся давай. Будешь у меня жить. Оденься потеплее, на дворе холодно.

Филипп недовольно отвернулся и смотрел в окно.

— У меня много стариц и богомольниц живёт, — добавил Иоанн, но не для Маши, а для Филиппа. — Не с купцами же девке быть…

Иоанну нравилось явиться незваному и в чужой жизни перекроить всё по-своему. Он — царь, он — прав, только он знает, как надо делать.

— Можно, дядя Филипп? — робко и взволнованно спросила Маша.

Филипп молча кивнул. Прижав к груди икону, Маша мимо опричников бросилась вон из горницы.

Иоанн пошнырял взглядом по сторонам горницы — что ещё учинить? Ничего не придумав, он перешёл к главному.

— Что же ты молчишь, Филипа? — укоризненно спросил он.

Филипп ничего не ответил и не смотрел на царя.

— Что молчишь, Федька?! — заорал Иоанн. — Долго мне ответа от тебя ждать?

— Я тебе уже ответил, Ваня, — тихо и твёрдо произнёс Филипп.

И сейчас Иоанн чётко осознал, что ему нужен этот неуступчивый монах. Нужен Филипп. За другом Федей была преданность, а за Филиппом — сила правоты. Чем больше Филипп упрямился, тем становится нужнее Иоанну. Понять его, Иоанна, Филипп не сможет — недалёк. Но вот если примет… Тогда Иоанн проломит небо.

— Неправильно ты мне ответил! — гневно кричал Иоанн. — Не за таким ответом я тебя с Соловков выдернул! Неужто вернуться хочешь — портомойни строить?!

— Лучше портомойни, чем виселицы… — ещё тише сказал Филипп.

Он помнил, что случилось с родителями Маши, с женой и детьми племянника Ивана Колычева. Всё это устроил царь. Филиппу было горько согласиться, что его друг детства, просивший о великой жертве за себя, теперь сам приносит такие жертвы, никого уже не спрашивая.

— А-а!.. — завопил Иоанн. — Не хочешь со злодеями-кромешниками знаться? Да?

Иоанн даже присел, заглядывая Филиппу в глаза.

— Не хочу, государь, — покорно вздохнул Филипп. — Не сердись. Ты спросил — я ответил. — Филипп со страданием покачал головой. — Не понимаю я ничего в Москве. Не понимаю, зачем нужны тебе опричные… Почему с людьми — как с девочкой этой…

— Хочешь — объясню? — перебил Иоанн. — Или испугаешься?

Филипп с надеждой поднял глаза на Иоанна. Неужели этой крови есть оправдание?

— Правды бояться — грех, — твёрдо сказал Филипп.

Закутанная в шубы, Маша сидела в санках царского обоза. В руках она держала икону Иоанна. Обоз ещё стоял у крыльца новгородского подворья. Несколько опричников приплясывали у царского возка и в шутку толкали друг друга плечами — грелись. Большой санный возок Иоанна был по дверкам украшен двуглавыми орлами.

Двери подворья распахнулись, и на крыльцо вылетел сам Иоанн, без шубы и шапки. За царём спешил оторопевший Филипп.

— Погляди на дела царя-кровопивца! — кричал Иоанн, скатываясь по лесенке крыльца к возку. — Я тебе глаза-то поганой кровью протру!

За царём и монахом спешили опричники, несли шубы и шапки.

Иоанн нырнул в возок и потащил за собой Филиппа. Филипп успел только махнуть Маше рукой.

Возок с треском отодрал от снега примёрзшие полозья, и кони рванули его за ворота так, что едва не переворотили набок.

Опричники торопливо прыгали в сёдла, лезли в сани. Один из них лихо заскочил в Машины санки, уселся, разобрал поводья и оглянулся.

Это был Федька Басманов.

— Что, рыбка, заплыла-таки в мой омуток? — весело спросил он и подмигнул.

Маша вжалась в шубы. Федька дёрнул поводья и тронул санки.

Обоз Иоанна летел по улочкам деревянной зимней Москвы. Прохожие шарахались к заборам, залезали в сугробы. Собаки с лаем катились вслед за санями. Мелькали крыльца, мостики, ледяные вербы, колодцы, виселицы, колокольни, поленницы.

На крутом повороте из последних санок вдруг кубарем вывалилась девочка в лёгком тулупчике. Она тотчас вскочила и, шатаясь, побежала к ближайшему проулку. К груди она прижимала икону.

А санки Федьки Басманова неслись дальше. Федька улюлюкал и щёлкал вожжами. Он не видел, что сзади остался только пустой кокон из шуб, в которых сидела Маша.

Глава 7

ЗАСТЕНОК

Филипп хотел верить, что Иоанн добр, потому что хотел служить державе, а служить державе он мог только при праведном государе.

— Как ты, Малюта, в этой тьме видишь? — ворчал Иоанн, нашаривая ногой ступеньку.

Держась за стену, Филипп спускался в подвал Опричного дворца вслед за царём. Здесь, в подвале, был застенок Малюты Скуратова.

Сам Малюта в кожаном фартуке и с засученными рукавами стоял возле печи и подслеповато глядел на пришельцев. В печи в углях чернели кривые клещи.

Иоанн решил сломить упрямство монаха прямым сокрушительным ударом — показать Филиппу застенок, где пытали воров. Глубже, чем сюда, царю уже не упрятать своих тайн. Пусть Филипп всё увидит сам.

— Вот, гостя привёл, — сказал Иоанн Малюте, наконец ступая на земляной пол. — Игумен Соловецкий Филипп.

Иоанн насмешливо смотрел, как Малюта поклонился Филиппу, а Филипп — Малюте. Таким бы чином — и дальше… Иоанн хотел, чтобы Филипп стал его небесным Малютой.

Филипп озирался. Просторный высокий подвал освещала сейчас только печь. Её огонь отражался в лужах на полу. Казалось, что Малюта в застенке один.

— Скажи-ка ты гостю, Григорий Лукьяныч, много ли врагов у меня? — нараспев спросил Иоанн, будто произнёс зачин у сказки.

— Хватает, государь… — робко ответил Малюта, моргая.

Сегодня он устал как собака. Но неужели государю открылось что-то такое, чего он просмотрел на пытке? Малюта работал честно, выкладывался весь — и боялся, что работает плохо.

— А нет ли оклеветанных? — напоказ спрашивал Иоанн.

— Все сами признались, — обиженно ответил Малюта.

Он не щадил изменников, клещами выдирал признания, и казнь непризнавшегося казалась ему преждевременной недоделкой.

Филипп рассматривал Малюту, будто иноземца. Этот коренастый мужик каждый день спускается в ад и ходит там по колено в крови. Каждый день творит муки и узнаёт о предательствах. Другой бы на его месте спятил. На чём этот держится?

— Лучше, игумен, спросим прямо у изменников. — Иоанн распахивал перед Филиппом все двери. — Ну-ка посвети, Лукьяныч.

Малюта вытащил откуда-то из темноты пук лучин и запалил их в печи. Свет словно продавил глубину подвала.

Филипп содрогнулся.

На земляном полу на коленях скорчились пять человек. Их руки были стянуты назад. Шеи туго перехватывали петли. Верёвки от петель уходили к потолку и дальше, продетые сквозь кованые кольца, были прикручены к грузу-противовесу — к четырём толстым брёвнам, обмотанным цепью. Брёвна были подвешены к потолочной балке.

— Узнаёшь ли кого? — спросил Иоанн у Филиппа.

В голосе Иоанна мелькнула гордость за силу пытки, что без увечья исказила лица пленников до неузнаваемости. Но Филипп этого не заметил.

— Кого тут узнаешь… — потрясённо пробормотал он.

Иоанн бестрепетно шагнул к пленникам и за волосы задрал голову крайнего из них.

— Это у нас Никита Лычков, — деловито пояснил Иоанн, бросил голову Никиты и задрал голову следующего человека, — а это брат его Данила. Ага…

Третий пленник оказался мёртв.

— А это Ванька Опалихин, окольничий бывший, — сказал Иоанн, заслоняя собой мертвеца, чтобы не увидел Филипп.

Но и четвёртый тоже был мёртв.

— А это кто, Лукьяныч? — озадаченно спросил про него Иоанн.

— Не ведаю, государь, — слегка раздражённо ответил Малюта.

Не его дело было искать воров. Воров искал сам государь — пусть сам и припоминает. Малюта только дознавался до сути воровства.

Иоанн поднял голову пятого пленника. Это был князь Курбатов. Его усадьбу разорили кромешники, от которых убежала Маша.

Курбатов смотрел на царя измученно и безнадёжно.

— Скажи-ка, Митьша, игумену, враг ли ты мне? — спросил Иоанн.

Курбатов перекатил на Филиппа чёрные ядра выпученных глаз.

— Вра-аг… — послушно согласился он.

— И как ты воровал? — Иоанн словно спрашивал урок от ученика.

— Свой полк подвёл ляхам под пушки…

— Эх, Митьша, Митьша… — Иоанн горько повздыхал по-бабьи. — Кто же соблазнил тебя?

— Жигимонт, — с безумной простотой ответил Курбатов.

— Денег, что ли, обещал? — подсказывал Иоанн.

— Не нашли при нём денег, — буркнул Малюта.

Зрачки Курбатова съехали в сторону — князь с трудом припоминал, что следует говорить.

— Деньги новгородцы привезли бы… — вспомнил он.

Иоанн скорбно посмотрел на Филиппа. Курбатов уронил голову.

Филипп знал, как тяжело сейчас державе. Знал, как злобится на Москву Новгород, как зарятся ляхи, как плетут заговоры бояре… И ещё ересь о скором конце света смущает некрепкие умы. Но всё же…

Курбатов теперь сам посмотрел на царя — словно очнулся.

— Казни меня, государь! — разумно и внятно попросил он.

Иоанн опустился рядом с Курбатовым на колени и обнял князя, прижав его голову к своей груди, словно жалел.

— Верю в раскаянье твоё! — со слезой в голосе произнёс Иоанн. — Милости хочешь? — Он поцеловал Курбатова в темя и зашептал на ухо: — Окажу, если дашь слово не являться ко мне…

— Христом богом клянусь! — страстно обещал Курбатов.

Лучины в руке Малюты догорели до пальцев. Малюта выронил лучины, зашипел и замахал обожжённой рукой. Рассыпанные черенки лучин ещё горели на полу.

Иоанн поднялся, перекрестил Курбатова, приобнял Филиппа за плечи и повлёк к выходу.

— И таких, игумен, сотни… — задушевно, с болью негромко говорил Иоанн Филиппу. — Смотришь на них — люди как люди, плачут, каются… А ведь не чужие ворота спьяну своротили — свою державу и государя своего предать хотели… Миловать их?

Иоанн и Филипп только на два шага отошли от пленников — и остановились.

Филипп был потрясён, а потому не мог сопротивляться словам Иоанна. Он не находил возражений — была только вера.

— Миловать, — выдохнул он. — Пусть Господь накажет.

Филипп догадывался, что под пыткой многие наговорили на себя лишнее. Выдали замысел за содеянное. Потому для верности суда надо прощать — вот и всё.

Филипп с трудом собирал мысли по порядку, расставлял их по своим местам, как и положено в хорошо заведённом хозяйстве.

— Бесчестье не в казни, а в грехе. — Он говорил, словно разбирал спутанную пряжу. — А честь — не в каре за грех, а в милости по-божьи.

Иоанн мучительно всматривался в Филиппа, пытаясь понять его.

— Ты кому служить хочешь, отче? — спросил Иоанн. — Господу или государю?

И теперь Филипп не понял Иоанна.

Да, он увидел ломаных на пытке. Да, много крови в державе. Но темнело в глазах и от размаха предательства.

В безвинной крови нет смысла. Что она может породить? Не страх, а только бунт. Нужен ли бунт государю? Не нужен.

Зачем столько крови? Филипп знал Ваню и не верил, что Ваня переродился в царя-изувера. Значит, крови есть оправдание делами державы, только Филипп не знает его, потому что он — не царь. А несогласие — просто от жалости. Страдающего всегда жалко.

Другое дело, что надо больше прощать. Господь прощал — и государь, помазанник его, тоже должен. Надо государя с господом воссоединять — вот задача митрополита. Союзом государя и господа он, иерей, будет служить правде — единому началу.

— Всё едино, государь, — сказал Филипп. — Твоя воля — его воля.

Тихо ликуя, Иоанн возложил обе руки на плечи Филиппу и посмотрел ему в глаза. Филипп не отводил взгляда.

— Наконец-то слышу, чего жду! — провозгласил Иоанн. — Обещай и впредь царю только правду говорить!

— Обещаю, — растерянно ответил Филипп.

Иоанн властно указал пальцем себе на щеку.

— Целуй! — приказал он.

Филипп тихонько наклонился и поцеловал Иоанна.

Иоанн пылко обнял Филиппа, а потом отстранился, словно засмущался своих чувств, повернул Филиппа за плечи и подтолкнул к лесенке.

— Лукьяныч, помилуй! — торжественно объявил Иоанн Малюте.

Малюта кивнул.

Он стоял почти в темноте. Догорающие на полу лучинки освещали его только до колен, а связанных пленников — по пояс. Малюта достал нож и начал пилить верёвку противовеса.

— Помни своё слово, князь Митрий, — негромко и по-деловому сказал Малюта Курбатову. — Ты не куму клятву дал, а государю.

Филипп с лесенки оглянулся на глухой удар упавших брёвен.

В последнем свете лучинок ему показалось, что стоявшие на коленях пленники поднимаются на ноги.

Филипп отвернулся и пошёл по лесенке дальше.

А ноги пятерых пленников, мёртвых и живых, оторвались от земляного пола застенка и взмыли наверх, в темноту.

Глава 8

РУССКИЙ МИТРОПОЛИТ

Чтобы видеть русского митрополита, даже солнце вышло из-за туч. А толпа уже с рассвета ждала владыку на площади перед Успенским собором — народ повалил, едва открыли ворота Кремля. Собор раздувало могучим гулом богослужения.

На паперти собора над толпой стояли бояре из тех, кому не хватило места в храме. Опричники, не допущенные в собор, усеяли гульбище теперь опустевшего царского дворца, что замыкал площадь перед собором. Каменное гульбище на столбах словно шагало через толпу, как сороконожка.

Иноверец Гришка Штаден сидел на ступеньке лестницы, что вела с гульбища, расчёсывал щёточкой усы и рассматривал варварскую архитектуру собора. Астраханский царевич Кай-Булат оседлал ограду и лузгал тыквенные семечки, сплёвывая шелуху на затылки толпы. Для иноверцев русские богослужения тянулись как зубная маета.

А рядом с сапогом Кай-Булата, притиснутая толпой к столбу, стояла Маша. В чужой огромной Москве беспризорная Маша попала в артель попрошаек. Попрошайки побежали в Кремль — ну и Маша с ними. Сейчас, открыв рот, Маша смотрела на паперть, где в дивном сиянии хоругвей поднялся над народом царский глашатай.

— Радуйтесь, люди московские! — протяжно кричал он, словно пел. — У церкви нашей новый митрополит — Филипп! Слава тебе, Господи!

Разномастная толпа завопила и засвистела. И Маша, оглядываясь, заплакала, не понимая почему. С Ивана Великого на толпу снизошло медно-медовое облако звона, и весь Кремль будто бы мелко и часто задрожал. С колоколен, звонниц и башен Кремля слепящими лоскутьями поплыл и закружился соловьино-зыбкий благовест.

Широко перекрестившись, глашатай едва слышно прошептал:

— Господи, спаси меня и помилуй!

А в соборе митрополит Филипп в полном облачении служил свою первую литургию. Голос Филиппа раскатывался над давкой, в которой, как простые смерды, были стиснуты и самые родовитые бояре, и самые ярые опричники — Малюта, Басмановы, Плещеев, Грязной, Очины, Вассиан. Простор оставался только для государя с женой — молодой чернокосой Марией Темрюковной.

На басовой мощи хорового пения всё вокруг словно бы медленно вздымалось, качаясь, как дым, и под сводами собора металась птица, точно обезумевшая в густом и слаженном рокоте мужских голосов.

Дух человеческий возносился и выгибал вверх своды и цветные арки собора, неудержимо увлекал за собою клубящиеся фигуры святых на росписях. А вслед за ними ввысь по лестницам бежали кремлёвские пономари. Над площадью золотыми пузырями всплывали в небо купола. Заострились, вытягиваясь, шатры башен и колоколен. С крыш сорвало птиц и подбросило к облакам, и в толпе рядом с Машей молодая баба, задыхаясь, воздела над народом ребёнка.

Вдруг вся толпа на площади поворотилась назад — Маше показалось, что все уставились на неё. Но это на гульбище появилась царица Мария Темрюковна. Она сбежала из собора по внутреннему переходу, а вместе с ней сбежали и опричники, которые помоложе, — братья Очины, Плещеев и Федька Басманов.

Царица хотела развлекаться. Дворцовые служки уже тащили припас для любимой потехи государыни: мешок с медной мелочью.

Толпа подалась к гульбищу, и Маша оказалась впереди всех.

Царица с крыльца видела запрокинутые лица толпы — одинаковые и алчные. Кай-Булат смотрел на смуглое восточное лицо красавицы Марии Темрюковны, ликующей от хищного предвкушения. Друг другу зеркалили пустолицые близнецы Очины. Ожило скучное лицо Штадена — иноземцу сулили редкое зрелище, и более всего в нём Штадена заинтересовало взволнованное, грязное и доверчивое лицо дурочки возле ноги Кай-Булата — лицо Маши.

А в соборе Иоанн упоённо любовался торжественным лицом Филиппа: это ведь он, царь, сподвигнул монаха на такое подлинное и высокое вдохновение, что оно ничуть не казалось нелепым в грубых, топорных, мужицких чертах Филиппа. Этот огонь зажёг царь, а не бог.

Филипп же видел вокруг себя просветлённые лица молящихся и отрешённые лица певчих. Видел наивно-самоотверженное, полное надежды лицо Малюты — как у вдовы на втором венчании. Видел усталое и мрачно-задумчивое лицо Басманова: уж не грехи ли свои вспоминал кромешник? Филипп видел и лицо Иоанна, обращённое к нему, — лицо, полное радости и отеческой гордости.

Митрополит взмахивал над толпой трисвечником, и от этого в мокрых глазах Филиппа над народом вспыхивал радужный нимб. Поднимая ветер, взмахивали руки соборян, осеняющих себя крестами. На колокольне звонарь тяжело махал языком огромного колокола, пока тот с гулом не поцеловал бронзовый подол. Рука Марии Темрюковны зачерпывала из мешка монеты и кидала их снизу вверх на толпу, как зёрна птицам, и птичьим крылом махал царицын рукав. И махала тысячей рук толпа на площади — ловила летящие деньги.

Мария Темрюковна бегала по гульбищу, швыряла милостыню и хохотала — понизу на площади толпа собачьей сворой яростно каталась за царицей. Федька Басманов, увлёкшись, запросто дёргал Марию Темрюковну за локоть и пальцем указывал, где в толпе утихала свалка. Царица метала туда горсти монет, подкармливая драку.

Маша ревела уже от страха, когда вокруг неё люди начали рвать и душить друг друга. Мимо Маши вверх на крыльцо из давки полезла обезумевшая баба в порванной одежде и распустившемся платке. Митька Плещеев пинком в грудь сбросил бабу обратно. Штаден изумлённо смеялся, наблюдая сверху, как народ безжалостно топчет упавшую бабу: кровавые пальцы бабы загребали снег между сапогами.

А пальцы Иоанна судорожно сжимали свечу так, что вдавились в мягкий воск. Стиснутые двоеперстием пальцы Филиппа чётко печатали кресты на его плечах. Пятерня Марии Темрюковны жадно загребала медные монеты, а с ладони Кай-Булата такие же монеты ручейком ссыпались в карман расписного бухарского одеяния.

Руки людей над площадью хватали пустоту, словно повешенный хлопал ртом, пытаясь глотать передавленным горлом. В чьё-то небритое горло и вправду вцепились чьи-то грязные клешни, а чья-то волосатая лапа с треском отрывала чей-то воротник, оттаскивая хозяина от рассыпанных по снегу денег. Толпа на площади крутилась водоворотом, раздирая слабых на лоскутья, а толпа в соборе волной пёрла к амвону, где Филипп благословлял паству. Малюта с Басмановым-старшим спинами удерживали народ, оберегая царя.

По скулам Иоанна бежали слёзы. Брызги святой воды летели с кропила Филиппа и сеялись на головы людей, как дождик. Медным дождём сыпались на взбесившуюся толпу монеты Марии Темрюковны. Дождевой тучей птицы клубились вокруг шатров кремлёвских башен.

Птица, метавшаяся по собору, ударилась в икону праздничного чина и, кувыркаясь, упала на головы людей. Иоанн упал на колени перед Филиппом и истово целовал одежду митрополита. Девушку-боярыню от духоты храма повело в обморок, и она повалилась на руки отца. На площади нищий коршуном рухнул на россыпь монет на снегу, и его, не заметив, тотчас затоптали. Молодая мать с младенцем на руках нагнулась за денежкой и уронила младенца под ноги толпе.

Маша завизжала, закрывая лицо ладонями, когда увидела кровь, и в это время в плечо её толкнул сапог Кай-Булата. Маша подняла глаза на опричника.

Кай-Булат усмехнулся, сунул руку в карман и выставил перед лицом у Маши кулак. Маша без мысли, по привычке, перенятой от попрошаек, тотчас сделала ладони ковшиком. Кай-Булат разжал кулак и насыпал Маше в ладони горсть копеек.

Глядя на Кай-Булата, Маша беззвучно шевелила губами, пытаясь произнести слова благодарности. Но Кай-Булат вдруг наклонился, бесстыже сунул Маше в рот пальцы и ощупал зубы, как у лошади.

Видно, зубы ему не понравились. Он распрямился, вытирая руку о халат, рассмеялся, спрыгнул с ограды на ступени лестницы и пошагал наверх. Маша смотрела в спину Кай-Булату и словно молилась, сжимая копейки между ладонями.

Царица и её свита уходили с гульбища.

Но толпа на площади не успела перевести дух. Под завывания рожечников раскрылись двери собора, и на паперть поплыли монахи с хоругвями, иереи, опричники, бояре — все красные, как после бани. В полном облачении, в митре, с трисвечниками в руках, впереди всех выступал Филипп. Толпа взвыла.

Оттёртые епископами, Малюта Скуратов и Алексей Басманов смотрели, как царь Иоанн, будто мальчик-послушник, несёт за Филиппом край его покрывала.

— Эй, Лёшка, — шепнул Малюта. — Шибко много этого попа…

— Сумеем сократить владыку, — заверил Басманов.

— Государь у нас один, на всех его не хватит, — добавил Малюта.

— Видишь вон того монаха? — Басманов кивнул на высокого, носатого чернеца. — Илидорка. На такой случай и прикормлен.

Малюта понимающе кивнул.

А Филипп с высоты соборной паперти трисвечниками благословлял растрёпанную, взбаламученную толпу на площади.

Вдруг вдали, у лестницы с гульбища, он увидел Машу — маленькую, перепуганную, молитвенно сложившую перед грудью ладошки. Трисвечники вздрогнули в руках Филиппа.

Филипп растерянно оглянулся, но рядом с ним были только епископы с благостными и непроницаемыми лицами.

— Мне слугу… слугу за человеком послать… — едва слышно сказал епископам Филипп.

— Не ломай порядок, владыка, — углом рта жёстко ответил один из епископов.

Филипп беспомощно снова посмотрел на дальний край площади. Маши там уже не было.

Её за плечо под лестницу затащил какой-то дюжий парень с рваной щекой. Маша глядела на парня непонимающе, виновато и всё сжимала между ладошек денежки. А парень ухмыльнулся и вдруг хлопнул Машу по ушам.

Маша вскрикнула и схватилась руками за голову. Монеты упали в снег. Парень присел и загрёб медяки вместе со снегом.

— Дура, это Москва, — снизу насмешливо пояснил он Маше. — Держи башку руками!

Глава 9

ПРИЗРАКИ

В опочивальне Иоанна всегда толклось много слуг. Красивая пожилая женщина взбивала пуховые подушки на большой царской кровати под сенью. Здесь же, на кровати, как бревно, лежала на спине толстая девка-дура с распущенными волосами — грела постель.

Стройный светлокудрый отрок с пышным задом и сочными девичьими губами менял свечи перед иконами. На скамеечке вдоль стены сидели старухи-сказочницы. Рядом слепой старик-гусляр бережно протирал тряпочкой гусли. В углу, пыхтя, боролись друг с другом два карлика.

Часть опочивальни была отгорожена занавеской. Здесь рядом с заиндевевшим окошком на стене висел целый иконостас, а возле него стоял небольшой аналой. Водрузив на аналой книгу, одноглазый Вассиан на коленях негромко бубнил священный текст, но изредка прерывался и смотрел в щёлочку занавески.

Царица Мария Темрюковна за руку ласково втягивала в опочивальню Иоанна.

— Пойдём, Ваня! — звала она. — Соскучилась я по тебе!..

Иоанн нехотя поддавался, но вдруг услышал бубнёж Вассиана и вспомнил, что сегодня Филипп надел митру. Иоанн не хотел своим блудом с царицей подвергать риску свою победу с митрополитом.

— Да ну к бесу! — спохватился он и развернулся к выходу. — Не тот день сегодня! Грех!

За занавеской Вассиан сокрушённо покачал головой и на аналое согнул две тонкие восковые свечки, слепив их крестиком.

Иоанн уже шагнул прочь из опочивальни, как сзади раздался грохот упавшего шкафчика-поставца и дикий женский крик. Иоанн в испуге оглянулся. За плечами царя тотчас появились две бородатые рожи стражников.

На кровати с плетью в руках стояла разъярённая царица.

— Нет у меня господина, горе мне! — в отчаянии закричала она.

За своей занавеской, продолжая чтение, Вассиан улыбнулся и ленточкой-закладкой книги тихонько шлёпнул по углу аналоя.

Мария Темрюковна вытянула себя плетыо по спине.

— Заколите меня лучше кинжалом! — взвыла она, мотая косами.

Толстая девка-дура тихо сползала с кровати из-под ног царицы.

— У господина моего кругом враги, он жену одну не оставит! — надрывалась Мария Темрюковна и через плечо снова ожгла себя плетью, выгнувшись от боли.

Пожилая красивая женщина пятилась от кровати к образам, закрываясь подушкой.

— Господин мой сам с женой на ложе возлежит, сам учит свою жену! — Мария Темрюковна хлестнула себя через другое плечо и заплясала на постели.

Старухи-сказочницы повалились с лавки на пол. Слепой гусляр уронил гусли и впустую шарил вокруг себя руками. Златокудрый отрок прижался к стене и плакал. Карлики, пыхтя, ползли под кровать.

— Господин мой как булат, нет от него пощады никому, и мне пощады нет!.. — визжала царица, охаживая себя плетью вперекрест.

Возле аналоя Вассиан, читая книгу, злорадно улыбался. Не глядя на свои руки, он пальцами завязывал ленточку-закладку в узелок.

Иоанн широко ухмыльнулся, прямо в сапогах полез на кровать и выхватил плеть из руки Марии Темрюковны, занесённой для удара.

— …Я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие… — Полночью, при крохотном огоньке свечи, за занавеской в царской опочивальне Вассиан вслух читал Откровение Иоанна Богослова.

Царь Иоанн проснулся, открыл глаза. Он лежал навзничь, а его обнимала спящая Мария Темрюковна.

— И возопили они громким голосом… — бубнил Вассиан.

Сейчас, на дне полночи, Иоанн был наедине с собой — и со всей вселенной. Ушли игра, лукавство, обман. Всё было ясно и зримо.

Храпела дура-девка. Слуги вповалку спали под стеной — и старухи, и гусляр, и карлики, и отрок-любодей. Не спали только Иоанн и Вечная Книга. Ибо только они понимали, что всё уже началось.

Мир медленно скручивался, как свиток. Сколько ему оставалось? Сколько насчитали ересиархи из Новгорода — два года? Три?.. Дьявол уже пришёл на землю. И Христос тоже пришёл. Но кто их найдёт?

Псы были только у Иоанна, царя православного. Бестрепетный Малюта — чтобы искать сатану. А простодушный Филипп — чтобы искать Христа. Найти сатану проще, да и ошибка не страшна: невинно убиенные спасутся. Но вот Христа найти трудно. Здесь ошибиться нельзя. А Христос, видно, и сам пока не знает, кто он, где он, зачем он здесь. Это ничего: Иоанн отыщёт его и приведёт к венцу.

Только вот сатана вредит… Вон как лампады горят мёртвой синевой… Опять явились демоны — смущать дух Иоанна…

В углу за занавеской Вассиан закрыл дочитанную книгу, опустился на пол под аналой, прижался спиной к стене, закрыл глаза и приподнял обе руки со скрещенными для заклятия пальцами.

Иоанн сел на постели. В опочивальне, полной людей, никем не замеченные, в изножье кровати стояли пятеро мертвецов. Это были казнённые давеча бояре. Их раздутые бледные рыла были печальны. Перед собой на вытянутых руках бояре держали серебряные блюда.

— Обманул, Митька! — гневно прошипел Иоанн призракам. — Сам пришёл — и других привёл?

— Помилуй нас, государь, — тихо попросил один призрак.

— Возьми языки наши блудливые, — попросил другой.

Иоанн увидел, что на блюдах мертвецов лежат и чуть шевелятся вырванные человеческие языки.

Иоанн зашарил вокруг себя руками. Из-под подушки он вытащил большое медное распятие, а из-под бока царицы — плеть.

— Господин мой… — забормотала во сне Мария Темрюковна. — Дай поцелую тебя… Не убегай…

Иоанн, не спуская глаз с призраков, осторожно слез с кровати. В левой руке, как нож, он сжимал крест, а в правой руке — плеть. Призраки скорбно глядели на Иоанна.

— Прими на себя вину нашу… — прошелестел ещё один.

Призраки поклонились царю.

— Демоны вы! — ответил Иоанн. — Всё я знаю! Не успели вы при жизни меня сгубить — теперь мёртвые явились! Тошно вам?

Иоанн козлом прыгнул на призраков через угол кровати. Но призраков на прежнем месте уже не было. Теперь они мерцали на другой стороне опочивальни.

— Не прогнать тебе нас, — пояснил кто-то из них.

— В смраде душа твоя…

— Какой грех на мне? — взбесился Иоанн. — Что опередил я вас? Казнил вас раньше, чем вы меня предали? Плевал я на вас!

Иоанн по-разбойничьи харкнул на призраков.

— Тьфу! Тьфу! — плевался он. — И живых вас не боялся, и на мёртвых плюю!

Он хлестнул мертвецов плетью — и ременный хвост пролетел сквозь бестелесных призраков, сбив с поставца кувшин. Призраки закачались от удара, как водоросли.

— И крестить не стану, так сгинете! — заорал Иоанн, махая плетью. — Не ходите ко мне!

Спящие слуги разом проснулись от звона разбившегося кувшина. Старушки заохали, отрок заплакал, девка-дура замычала.

Мария Темрюковна спросонок сгребла одеяло, отыскивая Иоанна.

— Государь?.. — охнула она и завизжала: — Стража!..

Мертвецы исчезли. Но разъярённый Иоанн кинулся пороть и слуг, и царицу.

— Тихо всем! — орал он. — Спать! Спать!

Глава 10

ЛЯХИ

Маша сидела в траве на берегу лесного озерка и, сняв платок, переплетала грязную косу с верёвочкой вместо ленты. Платье на Маше тоже было грязное и рваное, и платок весь в дырах. Рядом с собою Маша поставила на землю и прислонила к комлю берёзы грязную и потёртую икону Богородицы.

Сквозь деревья краснел закат и малиново отражался в озере.

— Господи, пособи, Господи, пособи… — без смысла повторяла Маша и глядела на икону. — Устала я, матушка. Поесть мне хочется…

С первыми оттепелями Маша убежала из Москвы. Несколько месяцев она бродяжничала от города к городу, от села к селу. Где она очутилась сейчас, она не знала.

— Ты меня завтра к людям приведи, хорошо? — попросила Маша у иконы. — Я тебе петь буду всю дорогу…

Маша ходила по дорогам одна, а ей казалось, что с матушкой. Матушка её — это Богородица, вот она на дощечке нарисована. Разум осиротевшей девушки и сознание воображённой девочки разошлись порознь, и рядом с девочкой Машей появилась Дева Мария.

Захрустев ивняком, на берег озера вышел медведь. Он помотал башкой, принюхиваясь, — но Маша давно пахла только лесом. Медведь успокоился, опустил голову и полез в озеро. Маша оглянулась.

— Мишка, ты куда полез? — тревожно закричала она медведю, словно зверь был дворовой скотиной. — Там топко!

Медведь бесшумно плыл сквозь отражения берёз.

— Матушка, прогони его, утонет же дурачок! — потребовала Маша от иконы.

Медведь встал на мелководье на лапы и пил.

— Не слушаете меня — и не надо! — обиделась Маша и на медведя, и на Богородицу.

Маша сердито завязала платок, забрала икону, переползла под куст и стала укладываться спать, сунув икону себе под голову. К медведю Маша повернулась спиной.

Медведь вылез из воды и принялся отряхиваться. Брызги полетели и на Машу. Маша приподняла голову.

— Мишка, не шуми там! И не брызгай на меня!

Маша снова улеглась, закрыла глаза и забормотала:

— Господи, пособи, Господи, пособи… К людям меня выведи, матушка… Есть хочется…

Маша проснулась от страшного хруста ветвей и села, ничего не соображая. Из кустов на Машу выломился жуткий, огромный человек с длинным ножом в руке. Человек шатался и ухмылялся. Обомлев, Маша выставила перед собой икону — свою защиту.

Человек сделал шаг к Маше и рухнул ничком. На спине у человека торчал плавник из оперённых стрел. Маша завизжала, вскочила и бросилась в лес.

А лес, оказывается, был полон таких же, как она, людей — бегущих и кричащих. Где-то ржали кони, трещало, звенело, бабахало. Люди были в кольчугах, с цветными щитами и в шеломах. Были в красных стрелецких кафтанах с рядами застёжек и в заломленных колпаках с опушкой. Были в каких-то странных панцирях и в железных шапках, выгнутых пирогами. В руках люди держали кривые сабли, длинные мечи, копья, бердыши, тяжёлые ружья, луки, самострелы.

Маша заметалась, сжимая икону, споткнулась о лежащего в траве человека и упала бы — но мимо пробегал лысый дедушка с секирой, и он подхватил Машу под мышку.

— Деда!.. — закричала ему Маша.

— Беги, родная! — крикнул в ответ дедушка, толкая Машу вперёд.

Огромными птицами над Машей и над дедушкой выросли два всадника, все в железе и в перьях, с голыми иноземными лицами. Один всадник рубанул дедушку саблей. Маша юркнула под брюхо коня другого всадника — как тогда, на своём подворье.

Всадник-птица полетел за Машей, распахнув крылья. Маша неслась к дяденьке с большим ружьём. Дяденька целился, казалось, прямо в Машу. Грохнул выстрел, и убитый всадник тяжко грянулся о землю рядом с Машей. Дуло ружья у дяденьки-стрелка дымилось.

Дяденька бросил ружьё, махнул Маше и побежал между деревьев. Маша неслась за ним. Под ноги вывернулась дорога.

По дороге скакала лошадь, запряжённая в телегу. В телеге стоял мужик в кольчуге и бил лошадь кнутом. За мужиком сидели несколько окровавленных людей, и все они стреляли из луков куда-то назад.

— Прыгай в телегу! — крикнул Маше усатый лучник.

Но лошадь так страшно всхрапнула на Машу, что Маша шарахнулась в кусты. А дяденька, бросивший ружьё, нырнул в телегу к стрелкам. Маша побежала рядом с телегой по обочине.

Дорога повернула, и за поворотом что-то с треском загрохотало. Испуганная лошадь не стала поворачивать и напрямик ринулась в лес. Телега передком врезалась в деревья и застряла между стволов, а все люди, что были в телеге, покатились по кустам.

Кто-то из них встал, а кто-то — нет. Усатый лучник поднялся и, шатаясь, побежал вперёд. Его мотало от дерева к дереву. Маша теперь бежала за ним.

Они вдвоём вылетели на поляну. Через поляну им наперерез с копьями в руках валила большая толпа бритолицых парней в петушиных одеждах. Среди них на коне скакал и махал саблей ужасный человек с железной головой и с длинной синей фатой.

Копьё воткнулось усатому лучнику в бок, и усатый упал, а Маша очутилась среди злых голорожих парней. Она бежала вместе с ними, и парни ничего не могли сделать ей — в тесноте нельзя было развернуть копьё. Парни лишь толкали и пихали Машу, но Маша не падала.

Человек с железной головой на коне догнал Машу и пнул сапогом в затылок. Маша ткнулась лицом в землю и выронила икону. Вокруг затопали ноги, а Маша не двигалась. Она с хрипом дышала и слышала, как совсем рядом кричат, беспорядочно толкутся, злобно звенят и что-то рушится вкривь и вкось. Маша только подтянула к себе икону.

Вдруг в лесу всё в лад затарахтело. Маша подняла голову. Сейчас она лежала словно бы совсем не на той поляне, на которой упала. Безбородые парни куда-то подевались. По вытоптанной траве бегали русские дядьки с мечами. Через дальний орешник люди в куцых синих кафтанах выкатывали пушки на высоких и тонких колёсах. Среди пушек шагали, задирая колени, барабанщики, и на конях ехали важные иноземные бояре под распущенными хоругвями.

Пушки запукали, и поляну словно подмело градом. Затряслись деревья, роняя листву. Дядьки с мечами повалились друг на друга. К Машиному лицу подкатился железный шарик и обжёг щеку.

Маша поползла к лесу и залезла между толстых корней большого дерева. А возле пушек опять закричали и зазвенели. Барабаны перестали тарахтеть. Маша выглянула. В орешнике мелькали новые люди, которые размахивали руками и орали. Упала хоругвь.

Маша сжалась, как могла, и закрылась иконой — словно затворила дверь в свою каморку.

Трое воевод остановили коней под толстым старым вязом на краю поляны, заваленной убитыми.

— Жив, Иван Борисыч? — весело спросил у Колычева Шуйский. — Я видел, двое на тебя насели!..

— Оба и легли, — хмыкнул Иван Колычев. — Бутурлин, ты ещё с башкой?.. Что же ты, боров, не спешился перед пушками?

— Я скорее бесу поклонюсь, чем ляху! — отдуваясь, пробурчал толстый Бутурлин и начал расстёгивать ворот на побагровевшей шее.

На дальнем краю леса снова показались польские солдаты в сизых жупанах. Гибкий, подтянутый воевода Шуйский тотчас спрыгнул с седла и наклонился к убитому пищальнику, что лежал в траве. Подняв пищаль, Шуйский быстро проверил заряд, уткнул в землю болтающийся сошник, прицелился и пальнул по врагам.

За воеводами в глубине чащи бежали русские стрельцы. Там всё тряслось от ругани и криков.

— Назад, братцы!

— В роще вся сила у ляхов!

— Пушки!..

— На тот берег отступайте!..

— Страсть как наших навалили!

— Бегите за мост, Жигимонт на загривке!

Из чащи к воеводам у вяза выехали ещё два всадника — Салтыков и Головин, тоже воеводы.

— Колычев, ты? — удивился Салтыков. — Берегут тебя черти!

— Не устоять нам в лесу, — мрачно сообщил Головин. — Ляхи сейчас пушки выкатят. Надо за мост.

— До моста — можно, — согласился Бутурлин. — Дальше — нельзя. Я после Орши, бояре, позора больше не хочу.

— Удержим мост — не пустим Жигимонта в Полоцк, — согласился Колычев, — Мост — ключик к замочку…

Колычев сбился, вдруг заметив между корнями вяза грязную девочку с иконой. От взгляда Колычева Маша сжалась ещё сильнее.

— Я слышал, к мосту Нащокин с пищальниками отошёл, — сказал Головин, вытаскивая из-за шиворота набившиеся ветки.

— Отобьёмся на мосту, — решил за всех Колычев. — Собирайте людей, бояре. С богом!

Он перекрестился. Воеводы тоже торопливо покидали на грудь кресты, повернули коней и поскакали в гущу леса.

Колычев, оставшись один, спрыгнул с седла и встал над Машей.

— Господи, тебя-то как сюда занесло, коза? — негромко спросил он.

Не дожидаясь ответа, Колычев наклонился и схватил Машу под мышки. Маша завизжала и поджала ноги. Колычев боком плюхнул её в седло, подскочил на стремени, ловко приподнял Машу, сел сам и усадил девчонку перед собой поудобнее, прижав к себе рукой.

Маша зубами впилась Колычеву в руку.

— Ну-ка мне тут!.. — рявкнул воевода и встряхнул девчонку.

Глубокая речка сверкала под утренним солнцем рябью лёгкого ветерка. Два берега соединял бревенчатый мост на сваях.

На низком луговом берегу сгрудились телеги отступившего русского обоза. Здесь лежали раненые, бродили кони, суетились обозники. Маша спряталась ото всех за ивой у края воды, стащила с себя платок и обмотала им икону, чтобы матушка-Богородица не видела этих страстей.

А на высоком берегу кипел бой. Пешие стрельцы бердышами и секирами отбивались от конных польских гусар. Среди русских на конях были только воеводы — Колычев, Бутурлин, Шуйский, Нащокин, Салтыков и Головин.

Маша не спускала взгляда с Колычева, который вывез её к мосту.

Стрельцы и воеводы прикрывали отход русского войска. Через мост торопливо ковыляли раненые ратники. Обозники перебегали обратно и на себе вытаскивали обезноженных. По краям моста торчали пищальники и вразнобой бабахали по гусарам.

В недалёком редколесье на вражеском берегу замелькали синие солдаты. Там поляки выкатывали пушки. Рассыпалась дробь барабанов. Гусары поворотили в сторону. Пушки дали залп.

Картечь вздыбила измятую траву, взрыла край обрыва, вспенила речку. С моста в воду повалились убитые. Воеводы закричали, указывая саблями на мост. Стрельцы, пригибаясь, начали отступать. А картечь со свистом мела и мела по берегу и по реке.

Толпа стрельцов сорвалась бы на бег и ратники потоптали бы друг друга, но воеводы держали строй, как поплавки — сеть, и не давали стрельцам бежать. Русские отходили в порядке.

Маша увидела, как в мелколесье, откуда палили пушки, что-то заблестело, замелькало пёстрым. Оттуда донёсся торжествующий гул голосов, и русский берег отозвался нестройными воплями ужаса:

— Жигимонт! Жигимонт!..

Из редколесья один за другим выезжали новые всадники — в блистающих доспехах, в шлемах с перьями, в богатых цветных плащах, с маленькими гербовыми щитами, со знамёнами в кистях и со штандартами на пиках. Где-то среди всадников был, значит, и сам польский король Сигизмунд.

Наверное, это он, Жигимонт, указал рукой на мост — и сразу сотня бронированных рыцарей сорвалась и поскакала к реке, опустив копья с вьющимися на ветру вымпелами.

Русское отступление вмиг превратилось в бегство. Воеводы уже ничего не смогли поделать и поскакали вместе с толпой.

А Колычев держался среди последних. Он вертелся на коне, орал, стегал плетью направо и налево, но стрельцы его уже не слышали. Побежавшие ратники огибали беснующегося воеводу, прикрываясь руками от его ударов. Рыцарская лава приближалась. Людской поток поневоле увлекал Колычева к мосту.

— Рубите мост, черти! — кричал Колычев тем, кто уже перебрался через реку.

Но снова затявкали польские пушки. Сбитые картечью стрельцы яблоками посыпались с моста в реку. Несколько обозников с топорами выскочили на отмель к сваям, но их всех посекло наповал. Конь под Колычевым взвился на дыбы, заржал и боком полетел в воду.

— Матушка, спаси и сохрани дяденьку! — за ивой отчаянно заскулила Маша, разматывая платок с иконы.

Рыцари были уже совсем близко. Если они переберутся через реку, они порубят всех. А на мосту оставались только убитые. Порывы картечи двигали мертвецов по кровавому настилу. С русского берега никто не решался приблизиться к мосту.

Колычев вынырнул, снова погрузился, опять вынырнул и рывком достиг мелководья. Выбравшись по пояс, ои поднял со дна топор убитого обозника и набросился на сваю моста в одиночку.

Маша поднялась во весь рост, вытянула руки с иконой и показала Богородице, как воевода рубит опору.

— Погуби Крестом Твоим борющия нас, да уразумеют, како может православных вера, молитвами Богородицы, едине Человеколюбче! — закричала Маша слова молитвы.

Пушки замолчали: рыцари были уже прямо у моста. Вокруг Колычева вода бурлила от щепок, как только что от польской картечи.

Маша бросилась к реке и положила икону на волну. Икона поплыла. Польские рыцари выехали на мост. Колычев, хрипя, навалился плечом на подрубленную сваю. Он давил, но ему не хватало силы сломить опору.

Плечом он ощущал, как свая и мост задрожали под копытами польских коней. И в этот миг воевода увидел, что в другую опору тихо тюкнулась подплывшая икона с Богородицей — та самая икона, которую держала перепуганная девчонка, найденная им под вязом.

И вдруг свая затрещала и подалась. А потом с пушечным грохотом лопнула соседняя свая. И прочие сваи начали ломаться одна за другой, будто разразилась стрельба из ружей.

Мост целиком накренился, сбрасывая в воду и конных рыцарей, и мертвецов, а потом и рухнул — с могучим плеском, с криками людей и с конским ржанием. Волна отбоя толкнула икону к груди воеводы.

Колычев, задыхаясь, схватил икону и оглянулся. Вдали, возле ивы на берегу, опустив руки, стояла оборванная, зарёванная девочка.

Глава 11

ОПРИЧНЫЙ ДВОРЕЦ

Над Москвой натянуло туч. Когда возок митрополита, огибая Собакину башню Кремля, свернул с Красной площади к дикой громаде Опричного дворца, посыпался дождик.

Опричный дворец был трёхъярусным: понизу — каменный, в средней части — кирпичный, а сверху — бревенчатый. Глухие, мрачные стены не имели ни одного окошка.

Площадку возле Львиных ворот загромождали боярские возки и тележки. У ворот взволнованно гомонила толпа. Филипп с удивлением понял, что здесь — только боярыни и слуги. Причём среди боярынь почти нет старух и совсем нет молодых.

Филипп пробирался к воротам между возков, а боярыни увидели митрополита и все разом кинулись к нему. Хоть боярыни и были одеты богато и броско, вели себя как простые бабы. Они хватали Филиппа за рукава, плакали и причитали одновременно.

— Господи, Боже, владыка, помоги!..

— Настенька моя!..

— Что же творится-то опять!..

— Танюшку у меня и Варварку!..

— Не говорят нам!..

— Моя Дашка — невеста!..

— Да не галдите вы! — разозлился Филипп. — По порядку говорите!

Рык Филиппа никого не образумил.

— Дочерей наших кромешники увезли!..

— Не жениться же ему при живой-то царице!..

— Зачем девок собрали?..

— Владыка, узнай!..

— Который час уже без весточки!..

Филипп еле протолкался сквозь ревущих боярынь к воротам. На створках был изображён лев с раззявленной пастью и поднятой лапой. Изогнутый львиный хвост оброс листьями и цветами.

Ворота охраняли десяток опричников с секирами. Филипп узнал близнецов Очиных.

— Всех невест вам разневестят! — подзадорил матерей Очин-левый.

— Готовьте люльки! — добавлял Очин-правый.

— Ране государь бояр переводил, а нынче породу вашу умножит!

— Замолчите! — рявкнул Филипп на охальников. — Срамоту несёте! — Он оглянулся на боярынь. — Всё узнаю, государыни, доложу вам.

Раздвинув опричников, Филипп под львиной лапой открыл в воротах калитку.

Два удара потрясения остановили Филиппа на краю двора.

Изнутри прямоугольная коробка Опричного дворца казалась разрытым муравейником. Строительные леса грудами валялись внизу, и Филипп впервые увидел, чего же здесь нагородил государь. Глаза разбежались по неразберихе деревянных крылечек, лестниц, гульбищ, наружных переходов, вынесенных кровель, резных столбиков и причудливых окошек.

А уже потом Филиппа поразила сутолока во дворе. Тут стояли телеги, гружённые мусором. И всюду сновали девки — растрёпанные, грязные, мокрые, с тряпками, вёдрами и граблями в руках. Это и были боярские дочери.

Но боярского в них ничего не осталось. Девки бегали как безумные, визжали и хохотали. Все они были без платков, а многие — в одних нижних рубахах. Девки заполошно таскали мусор и кидали его в телеги. Они толкались и сбивали друг друга с ног. Всё это показалось Филиппу языческим, будто купальские игрища.

В толпе на конях, с розгами в руках, разъезжали Басмановы, Плещеев и Грязной, Штаден и Кай-Булат, и даже сама царица. А государь в центре столпотворения сидел на тележке в высоком кресле и читал книгу.

Пройти к государю напрямую Филипп не мог и потому стал пробираться стороной, вдоль здания. Он увидел, как, ползая на карачках, несколько боярышень моют тряпками дощатый пол гульбища и ступени лестницы. Стоя на коленях и задрав подол рубахи, девушка оттирала им понизу пузатый столбик, державший кровлю.

Филиппа едва не повалила гурьба девушек, которые, надрывно крича, вытаскивали сквозь дверной проём строительные козлы. Филипп отскочил, когда перед ним обрушился поток грязной воды — это растрёпанная боярышня выпростала ведро со второго этажа.

Царевич Кай-Булат, сузив глаза до щёлок, с высоты седла рассматривал русских девок, как хан рассматривает рабынь на торгу. Штаден наблюдал за татарином, а потом подогнал к нему своего коня.

— В твоей стране, дикарь, такой обычай есть? — спросил Штаден.

— У меня гарем! — глухо ответил Кай-Булат, катая желваки. — Но на моих наложниц только я могу смотреть! Другие увидят — казню!

Две боярышни тащили на палке бадью с водой, но споткнулись и упали, разлив воду и окатив друг друга. Одна девушка с визгом вцепилась другой в волосы.

Филипп посторонился, когда перед ним из окошка подвала девушки потащили наружу безногого калеку. Калека орал и цеплялся за косяк. Пока царский дворец строился, его уже тихонько заселили калеки и нищие, умело скрывавшиеся от царя и опричников.

Среди девок по двору ходил и ухмылялся одноглазый Вассиан в насквозь мокрой рясе. В одной руке он раскачивал курящееся кадило, а в другой держал опричную метлу. Вассиан окунал метлу в первые попавшиеся вёдра или лужи и махал ею, как кропилом.

— Чирлы-мырлы, чиж-скворец, — подражая молитве освящения, изгалялся Вассиан. — Будет чистым наш дворец! Аминь-доминь!

Филипп видел, как боярышни бессмысленно скребут граблями жидкую грязь немощёного двора. Одна боярышня уже сидела в этой грязи, рыдала, собирала грязь ладонями и шмякала в корыто, стоящее перед ней. За ручку корыто верёвкой было привязано к шее девушки.

Над суетой на коне гарцевала Мария Темрюковна, по-восточному одетая в кафтан и штаны. Царица направо и налево хлестала вицей.

— Бездельницы! Блудни! — кричала она. — Любите государя своего!

Боярышни тащили к телегам вороха тряпья, обломки досок и жердин, охапки щепы и стружек.

Федька Басманов в упоении вертелся в седле, высматривая, кого бы из девок ему ожечь вицей.

— Давай, батюшка, у себя в Карасёвке такое же устроим! — забывшись, весело крикнул он отцу. — И с баней ещё!..

Алексей Басманов ожёг сына вицей.

— Я тебе батька, а не дружок!

Перед Филиппом боярышни вытаскивали из-под крыльца забившуюся туда старуху-нищенку и вопили от ярости. Старуха с проклятиями тыкала в девушек клюкой.

Филипп услышал, как над всем этим безобразием царь Иоанн самозабвенно читает Откровение:

— И увидел я новое небо и новую землю!.. И я, Иоанн, увидел святый город Иерусалим, новый, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего!..

Иоанн воздел руку к дождевой туче и ликующим взглядом окинул двор. Заметив Филиппа, Иоанн поманил его к себе и возгласил:

— Владыку подле себя видеть хочу!

Филипп не успел и охнуть, как босые, голорукие, растрёпанные девки, словно ведьмы, подхватили его со всех сторон, потащили к Иоанну и водрузили на царскую тележку. Филипп вцепился в подлокотник царского кресла.

— Новую жизнь в новом дворце начну, владыка! — объявил Иоанн.

Он не собирался давать Филиппу говорить. С мокрых листов книги золотая краска капала на колени Иоанна.

Царь величественно обвёл двор рукой:

— Лучших девиц с Москвы собрал, от дев и чистоту себе устрою! Хлам весь, нищебродов разных — всех вон!

Иоанн приподнялся в кресле и закричал:

— Поехали!..

В небе развалился на куски первый раскат грома.

Глава 12

ВСАДНИКИ ОТКРОВЕНИЯ

На Орлиных воротах Опричного дворца был изображён двуглавый орёл. В него лупил косой ливень. Орёл дрогнул и раскололся на две половинки: ворота раскрылись.

Из ворот повалила толпа. Схватившись за оглобли, обезумевшие девки тащили телеги вместо лошадей. От толчков на колдобинах Филипп свалился и теперь полулежал, держась за подлокотник царского кресла. А Иоанн в кресле вдохновенно читал Откровение.

— Они не будут уже ни алкать, ни жаждать, и не будет палить их солнце, — кричал он и сам плакал от счастья, — ибо Агнец будет водить на живые источники вод, и отрёт Бог всякую слезу с очей их!..

Растрёпанные головы девок были как гривастые головы коней. Опричники ехали по бокам толпы. Тележку Иоанна начала обгонять телега с Вассианом. Одноглазый расстрига, хохоча, бил своих девок метлой, чтобы бежали быстрее, как на скачках.

— Отдай хлам сатане! — вопил он. — Сатана на дне воды!

Над Филиппом в ливне, шатаясь, проплывали тёсаные багровые столпы Троицкой, Колымажной, Конюшенной башен.

— Что творишь, государь? — простонал Филипп.

Мария Темрюковна первой выехала на мост возле Свибловой башни и хлестнула по ограде плетью.

— Сюда! — закричала она. — Круши!

Мост стоял пустым — все торговцы разбежались. И глинистые берега Москвы-реки тоже опустели: там валялись брёвна и доски, дырявые лодки, стояли брошенные водовозами телеги с бочками.

Опричники гнали девок на мост. Девки уже не понимали, кто их стегает: то ли прутьями — кромешники, то ли струями — ливень.

Девки вытаскивали на мост телеги с мусором и, ломая ограду, сталкивали их в реку. Кое-где в телегах среди хлама лежали калеки и старухи Опричного дворца: их выволакивали за руки, за ноги и тоже швыряли с моста. Нищеброды выли от ужаса, девки визжали в безумии. Некоторые срывались и сами летели в воду.

— Государь, прекрати! — крикнул Филипп.

— Оробел, владыка? — тотчас с соседней телеги завопил Вассиан. — Видишь, как государя любить надо?

Царь смотрел на расстригу с жадным любопытством и ожиданием. Вассиан вскочил на ноги и широко развёл руки, мокрый и счастливый.

— И сказал Иоанн Богослов, — загремел расстрига, — «жаждущий пусть приходит и берёт воду жизни даром»! Берите воду, девицы! Донага — и в реку! Берите!

Федька Басманов первым ринулся к ближайшей девке и задрал, с треском разрывая, подол её рубахи. Плещеев на другой девке рванул рубаху у неё со спины. Девки, крича, как бесноватые, сами начали пластать на себе последнюю одежду.

— О-ла-ла! — Штаден восхищённо захлопал в ладоши.

Полуголые и голые девки прыгали с моста в плавающий мусор.

Алексей Басманов стегал боярышень с особым остервенением.

— Срамота! Ах ты, с-срамота! — шипел он сквозь зубы.

Кай-Булат не выдержал, заругался, повернул коня и поскакал прочь с моста.

Царь Иоанн, широко ухмыляясь, смотрел на голых боярышень. Это всё — для него и во имя его. Лучшим боярышням и девичьей чести не жаль — лишь бы государю веселье было. Царя будоражила вовсе не женская нагота, а исступлённая, бесстыжая покорность.

Филипп руками оттирал с лица воду ливня. Был бы у него топор — он бы кинулся в реку, чтобы обрушить этот сатанинский мост.

— Шабаш ты устроил! — бросил он Иоанну.

Но царь поглядел на митрополита горделиво и презрительно.

— Всю любовь свою государю отдадим! — завывал Вассиан, — Любовь чудеса творит! От нашей любви государь наш сам чудотворцем станет!

Иоанн слушал расстригу — будто пил с похмелья.

А Филипп осознал, что государь слушает о том, о чём сам уже много думал. Но он, Филипп, слишком прост и прям, чтобы разгадать сложные и хитрые тропинки царских мыслей. Филипп отстал от государя в этом беге воображения. Он видел только нагих боярышень, которые калечились, падая в воду друг на друга и на мусор из телег. Он видел будущих жён, матерей, которых ещё в девстве ради потехи ославили кромешники и сам государь.

— Царю-то чудотворцу что за дело до бояр и воевод, до купцов и смердов? — ликуя, надрывался Вассиан. — Что ему до конца света? Он сам всех спасёт!

Иоанн не отрывал глаз от Вассиана. В душе его всё ходило ходуном. Не о любви Вассиан говорил. Про любовь — для этих вот глупых голых девок. А царю Вассиан говорил о вере!

Господь обрушил на Русь беды не по силам. Ляхи, голод, мор, измены… Как справиться человеку? Никак! Только чудо поможет!

Если народ будет верить в государя, государь станет чудотворцем. И он сотворит чудо для своей державы! В державе его сами собой вырастут хлеба, а вокруг сами по себе расточатся враги! Пускай народ верит в государя! Не любит, не боится, не почитает — верит!

— Государь, воздыми десницу! — искушал Вассиан. — Прикажи молонье в Красную площадь хряснуть!

— А хряснет? — недоверчиво смеясь, спросил Иоанн.

— Молонья — как вица в руке твоей!

Иоанн неуверенно поднял руку над головой, глядя то на Вассиана, то на Филиппа, то на грозовое небо, извергающее ливень.

Филипп не слышал, что говорил Вассиан, но догадался, что расстрига призывал к богохульству.

— Не надо, Ваня, — хрипло попросил Филипп. — Не искушай! — Филипп указал на Вассиана. — Еретик он! Сам в костёр просится!

На мосту затопали копыта, и к тележке Иоанна подлетел гонец. Спрыгнув с коня, он рухнул на колени.

— Государь!.. Государь!.. — задыхаясь, сбивался он. — Полоцкий воевода Хитров прибыл… Войска не было! Город Жигимонту сдали!

Царь Иоанн отдёрнул воздетую руку, словно обжёгся о небо.

Небо над Москвой взорвалось ударом грома. Сразу несколько молний, причудливо ломаясь и ветвясь, блеснули над башнями Кремля. Этот огненный росчерк на миг высветил в облачных кручах очертания двух огромных, страшных всадников Откровения. Всадники стояли над Кремлём, глядя на безумного русского царя.

Иоанн пригнулся, с ужасом глядя вверх.

— Господи, прости!.. — прошептал он, — Забава же одна!.. И в мыслях не было!.. Господи, не карай дурака!

Иоанн распрямился и яростно закричал опричникам:

— Бейте девок! Секите их, сук! Пусть топят пса Вассиана! В реку еретика! — Он задрал голову к тучам и широко перекрестился: — Господи, прости меня!

Оглядываясь на Иоанна, опричники бросали розги и доставали плети. Ухмылки сходили с лиц опричников.

Уже без жалости, лупцуя по-настоящему, кромешники стали сгонять тех девок, что остались на мосту, к телеге Вассиана.

— Топите Вассиана! — орали опричники.

— Топите вместе с телегой!

— Топите, бляди!

Девки поволокли телегу расстриги, а Вассиан и не заметил перемены в царе и в опричниках. Ему казалось, что потеха продолжается. Он нисколько не боялся, а хлопал себя руками по бокам, приседал и весело подзадоривал:

— Ай, хорошо, красавицы! Ай, тепла крестильная водичка!

На краю моста Вассиан сам прыгнул через головы девок и гулко бултыхнулся в воду.

А Иоанн выскочил из тележки и полез на коня полоцкого гонца.

— Пошёл! Пошёл! — Иоанн колотил пятками по бокам коня.

Конь заплясал и побежал.

Опричники кинулись к своим лошадям.

Дождь всё так же валился с неба целыми полотнищами. Била молния, вычерчивая над Кремлём то плечо небесного всадника, то колено, то конскую гриву.

Кромешники гурьбой помчались за царём, бешено гнавшим скакуна под кремлёвской стеной. Над Иоанном сменялись кремлёвские башни — Благовещенская, Тайницкая, Безымянная…

По Москве-реке плыл Вассиан. Когда царь пролетел мимо, Вассиан восторженно закричал:

— Славься, государь! Холопы твои в огне не горят и в воде не тонут!

Мокрый до нитки Филипп тихо отворил дверь в каморку, которую Иоанн облюбовал себе для молельни. Здесь на небольшом иконостасе горели все свечи, а на полу на коленях стоял Иоанн. Филипп не видел лица Иоанна. Филипп думал, что царь рыдает. А царь новыми, трезвыми глазами с изумлением смотрел на образа.

Одинаковые коричневые постные лики… Укор, печаль, смирение… Чего он испугался-то на мосту? Всадников Откровения? Так ведь конец света скоро. Как же им не появиться-то? Бояться их — всё равно что осенью бояться перелётных птиц.

Филипп встал рядом с Иоанном на колени и, успокаивая, погладил царя по плечу.

— Покайся, Ваня. И тебе легче, и Господу, — тихо попросил Филипп.

Иоанн дёрнул плечом, сбрасывая руку митрополита. Федька дурак, он ничего не понял.

Кто должен каяться? Он царь. Он должен спасти свой народ. Не просто так спасти — на Страшном суде спасти. Для этого надо, чтобы народ в него верил. А в кого верят? В Христа. Где Христос перед Страшным судом? На земле. Кто, значит, он, Иоанн? Исус.

Народ должен верить в него, потому что он — Исус. Это в нём перед концом света воплотился Господь. Кто не поверит — те умрут.

А сдача Полоцка… Это не знамение, не кара, не беда державы Иоанна. Так и должно быть. Ведь конец света скоро. Сатана наступает.

— Я-то покаюсь, Филипа, — чтобы успокоить простака Федьку, пообещал Иоанн. — Я покаюсь… А их — без покаяния кончу.

— Кого? — изумился Филипп.

— Всех, — просто сказал Иоанн. — Все ведь изменники. Все на кол сядут. Все воеводы, все сотники, все, кто там был. Коней их забить велю. Никого не упущу.

Если бы ратники верили в государя, никакой Жигимонт их бы не победил. Ляхи бы в песок рассыпались под стенами Полоцка, если бы войско верило в царя.

— Опомнись, Ваня! — охнул Филипп. — Это же война!.. Не всё тебе победы да победы!..

Иоанн начал вставать, опершись о плечо Филиппа.

— Если город сдали — даже мёртвые виноваты, — терпеливо пояснил Иоанн митрополиту. — Завтра же, Филипа, всех отпой, кто и жив пока. Понял меня? Верь в государя своего. Всё правильно.

Глава 13

НЕЗНАКОМЫЙ РАТНИК

На жарком закате через поля по дороге в пыли двигался отряд Ивана Колычева — несколько всадников, полсотни пеших стрельцов, две пушки и обоз из десятка телег. Вдали в дымке мрело непонятно что — то ли город, то ли дубрава.

Маша сидела в телеге — умытая, накормленная, переодетая в чистое. Рядом с телегой на коне ехал Колычев. Девочка, найденная на поле боя, казалась воеводе очень важной. Может, потому его Бог и помиловал, что надо блаженную куда-нибудь пристроить.

— Устала? — заботливо спросил воевода.

— Пока я с матушкой ходила, ещё и не так уставала, — по-детски бодро ответила Маша. Ей было тепло и покойно.

— Скоро догоним войско, а там уж и Москва…

— Ты бы сам, дяденька Ваня, в телегу пересел, — сказала Маша. — Верхом растрясёшь раны-то. Ведь едва зажило. А дорожка мягкая, и сено у меня.

По простому разговору воевода и не подумал бы, что Маша — божья. Девчонка как девчонка, тронутая немного, и всё. Но Колычев помнил, как лёгкий толчок Машиной иконы обрушил огромный мост.

Отряд подошёл к полевой развилке дорог и остановился, поджидая воеводу.

Во ржи рядом с развилкой какой-то человек, встав на колено, топором тесал брус. Судя по кольчуге, человек был ратником. Длинные тёмные волосы он перехватил на лбу ленточкой. В небольшой бороде белела щепка.

— Чего плотничаешь, друг? — добродушно спросил Колычев.

Ратник опустил топор и посмотрел на воеводу. Лицо у ратника было умное, спокойное, грустное.

— Человек в пути умер, — пояснил ратник. — Похоронить надо.

Колычев привстал на стременах и увидел во ржи покойника в стрелецком кафтане. Похоже, здесь проходило войско, от которого отстал отряд Колычева, и один из раненых умер в дороге. Этот вот ратник с топором задержался похоронить друга — поставить крест. Невдалеке темнела откопанная могила.

Колычев снял накалённый солнцем шлем и перекрестился.

— Упокой, Господи, душу его… А скажи, по какой дороге мне дальше на Москву?

Незнакомый ратник молчал, внимательно рассматривая Колычева.

И вдруг воеводе всё стало так странно, что даже мурашки побежали по спине. Эта рожь, закатное солнце, дальнее мрение, стрекот кузнечиков, незнакомый ратник…

— Ты какого полка? — тревожно спросил Колычев. — Бутурлина? Или Салтыкова?.. По какой дороге воеводы прошли?.. Чего молчишь?

— Думаю, куда направить тебя, Иван Борисович. — Незнакомый ратник смахнул с глаз выбившуюся из-под тесёмки прядь. — Иди по правой дороге.

Колычев озадаченно и даже с опаской посмотрел на ратника и молча повернул коня на правую дорогу. Отряд и обоз потянулись за воеводой. Незнакомый ратник снова склонился над работой.

Развилка осталась позади. Маша оглянулась и увидела, как вдалеке незнакомый ратник на плече несёт по ржаному полю большой деревянный крест. Солнце слепило Машу, и очертания человека в пыли, поднятой обозом, расплывались, дрожали. Но Маша узнала человека и поклонилась ему. Это был брат её Исус Христос.

Большой обоз и большое войско вразброд тянулись по лесной дороге. Подступили сумерки, но хорошей поляны для стана пока не находилось. Это ничуть не удручало пятерых воевод, которые ехали рядом, передавая друг другу баклажку.

Сзади воевод нагнал топот летящего во всю прыть коня. Воеводы оглянулись. К ним по обочине приближался Иван Колычев.

Воеводы зашумели, встречая товарища, закружили вокруг него.

— Вот ведь пёс!.. — гудел в бороду Бутурлин.

— Ожил, Ванька! — Салтыков ткнул Колычева кулаком.

— Вы чего, бояре!.. — охнул Колычев, сгибаясь на раненый бок. — Добить меня решили — вместо Жигимонта?.. Я ещё весь перемотан!

— Так и знал, что Колычев догонит, — сварливо проворчал Шуйский. — Не бывало такого, чтобы он выпивку пропустил.

— В Москве точно трезвыми останемся, бояре! — шутливо расстроился Головин. — Колычев за нас один всё выхлещет.

— Что, пира в Москве ждёшь? — недовольно одёрнул Головина Бутурлин. — Ты лучше сначала узнай, чего с утра кромешники государю нашепчут. А то обернут тебе пир в поминки.

— Эх, мне бы просто домой… — мечтательно вздохнул Салтыков. — Ничего не надо. Победили — и славно. Дай бог, государь не заметит.

— Я думал, вы в Полоцке простоите, пока я оклемаюсь, — пояснил Колычев. — А вы, значит, прямиком в Москву дунули…

— Чего нам в Полоцке делать? — хмыкнул Нащокин. — Жигимонт к себе отвалил, пыль столбом. Наши лазутчики три дня за ним шли. Пора и нам по бабам.

— Верите, бояре, я уже год дома не был, — с удивлением сознался Шуйский. — Забыл, где у жены чего с какой стороны…

— А ты кромешников спроси, они подскажут, — вдруг злобно сказал Колычев, мгновенно мрачнея.

Воеводы смешались.

Бутурлин глотнул из баклажки и молча протянул её Колычеву.

— Прости, Иван, — сказал Шуйский. — Забыл про твою Настю…

Глава 14

УБЕЖИЩЕ

Москва тонула в предрассветном тумане, когда войско наконец добралось до стен Земляного города. Караульщики раскрыли ворота и молча, угрюмо смотрели, как сквозь бревенчатую башню едут и едут обозы, идут и идут ратники.

Рядом с догорающим костром караула неподвижно стоял всадник. Лицо его укрывал колпак.

— Чего как бирюки? — недовольно спросил у караульных один из проходящих ратников. — Слова доброго не скажете защитникам своим.

— Топай давай… — проворчал караульный. — Защитник…

Когда к башне приблизились и шестеро воевод, всадник в колпаке встрепенулся и послал коня навстречу.

— Подождите, бояре, — глухо окликнул он воевод.

— А ты кто? — за всех раздражённо спросил Иван Колычев.

— Не узнал, Ваня? — Всадник приподнял колпак.

Это был Филипп. Он не усмирил царского гнева на воевод, но и сам не смог смириться.

Колычев присмотрелся к Филиппу и насмешливо присвистнул:

— Бояре, нас сам митрополит встречает!

Воеводы подъехали и остановились, внимательно и недоверчиво разглядывая Филиппа.

— Не похож ты на митрополита, — сказал Головин.

— А я и не на литургии, — буркнул Филипп. — Не шумите, бояре. Нельзя вам по домам. За то, что Полоцк сдали, государь вам уже плахи приготовил.

— Какой Полоцк?.. — нелепо изумился Нащокин.

— Ты чего, владыка? — нахмурился Бутурлин.

— Мы Жигимонта в Ливонию прогнали! — возмутился Шуйский.

— Значит, не прогнали, — тяжело пояснил Филипп. Он так и знал, что воеводы не догадывались о потере Полоцка. — Значит, вернулся Жигимонт. А Полоцк без вас ему ворота раскрыл и сдался.

Воеводы потрясённо молчали.

Филипп повернул своего коня и через плечо произнёс:

— Если вам головы дороги, давайте за мной, бояре. За вас и мне голову снять могут.

Филипп поехал к воротам башни. Если бояре не дураки — сообразят, что просто так митрополит встречать их не приедет.

Воеводы стояли на месте.

— Вань, а дядя у тебя не шутник? — недоверчиво спросил Шуйский.

— Кто знает, чего он от государя нахватался… — задумчиво пробормотал Колычев. — Разберёмся, бояре.

Колычев тронул коня и поехал за Филиппом.

За Колычевым поехали и воеводы.

Подавленные воеводы, как мальчишки, гурьбой сидели на брёвнах, что были свалены на заднем дворе подворья митрополита.

Скрипнула дверь, и с маленького крылечка сошёл озабоченный Филипп. Его сопровождал высокий, носатый монах.

— Я, бояре, теперь права печалования лишён, — недовольно сказал Филипп воеводам. — Но обещаю: заступлюсь за вас перед государем.

Воеводы молчали.

— Грозу вы у меня переждите, — добавил Филипп. — Это отец Илидор, он вас проводит.

Воеводы слезли с брёвен и, отводя взгляды, нехотя поклонились Филиппу. Монах Илидор кивнул на крылечко.

— Прошу за мной, государи, — прошелестел он.

Воеводы пошли за монахом.

— Приехали… — тускло сказал Шуйский.

Филипп задержал Колычева:

— Постой, Ванюша.

Колычев остановился, глядя в землю. Филипп переждал, пока за воеводами закроется дверь. Он понимал, что племянник сейчас взбесится, но всё равно должен был задать этот вопрос. В том, что Иван не соврёт, Филипп не сомневался.

— Спрошу тебя… Скажи, за вами точно измены нет?

Колычев яростно посмотрел Филиппу в лицо.

— Ты, дядя, при царском столе совсем правое с левым перепутал! — едва сдерживаясь, прорычал он.

— Прости. — Филипп с облегчением похлопал Колычева по плечу. — Пойдём в дом.

Но Колычев крутил головой, что-то отыскивая взглядом.

— Погоди, — остановил он Филиппа. — Ещё девчонка со мной была… Куда она провалилась?

Филипп тоже огляделся. Тын и закрытые ворота, амбары и службы, поленницы и пустые телеги, крыльцо и луна над крышей…

— Кроме сада, отсюда сбежать некуда, — сказал Филипп.

Филипп и Колычев шли по лунному яблоневому саду, заглядывая в тень под деревьями. Над ними качались белые шары яблок.

— Она как зверок, везде уснуть может, — пояснил Колычев и тихонько позвал: — Маша!..

— Невеста, что ли, твоя? — с недоумением спросил Филипп.

— Какая невеста… Блаженная. Она всех нас от ляхов спасла.

Колычев сорвал яблоко, откусил и сплюнул — кислое ещё.

— Я хотел, чтоб ты её при монастыре каком поселил, — сказал он и с вызовом добавил: — Или тебе это не по чину?

— Как ты в отроках, Ванька, дерзил, так и не поменялся, — в сердцах ответил Филипп.

— Зато ты поменялся, — со злой издёвкой похвалил Филиппа Колычев. — Принюхался к подмышкам у Малюты? Правда — кровью несёт, но глаза не режет?

Филипп не обиделся. Он понимал, что после гибели семьи Ваня будет непримирим. Да и самого Филиппа многое драло против шерсти.

— Тяжело мне здесь, Ванька, — сердито сказал Филипп. — Плачу я о покое на Соловках своих. Не знаю, что Москва со мной делает. — Он задумался и с опаской закончил: — Душу бы не погубить.

— А зачем сюда приехал? — презрительно скривился Колычев, дёрнув плечом. — Это в моём поле всех за версту видно, а здесь за каждым углом свой чёрт.

— Вот я и хочу бесов от людей отогнать, — спокойно и твёрдо ответил Филипп. — Не все же кромешники.

— На троне и одного такого хватит, — непримиримо, но так же спокойно нроизнёс Иван Колычев. — И при нём мне лучше на границе быть, а тебе на Соловках.

Они остановились. За побелённым стволом яблони в траве спала Маша. Под голову она положила икону Богородицы.

— Вот она, — сочувственно вздохнул Колычев.

— Батюшки! — охнул Филипп, присаживаясь на корточки. — Да я же её знаю! Сам же её у кромешников из зубов вырвал!.. — Он тихонько покачал Машу за плечо. — Машенька!..

Маша проснулась, бестревожно посмотрела на Филиппа и Колычева и села, положив икону себе на колени.

— Здравствуй, дядя Филипп, — сказала она и зевнула.

— Как же ты от меня сбежала, Машенька? — укоризненно спросил Филипп и снизу вверх глянул на Колычева. — Вот ведь чудо, а, Ванька? Снова она!

— Это матушка Богородица меня поводила да к тебе вернула, — важно объяснила Маша. — Она мне говорила, что ты добрый.

Глава 15

ДОНОС

Солнечным утром на малом крылечке Опричного дворца опричник Федька Басманов и царица Мария Темрюковна состязались в стрельбе из самострелов по воронам. Федька и царица были почти ровесники, а потому забава одинаково увлекала обоих.

Царица оделась очень необычно — наполовину по-восточному, наполовину но-русски, наполовину по-мужски, наполовину по-женски. На ней были кафтан, шаровары и расписной платок с прозрачной вуалью, оставляющей открытыми только горящие смородинные глаза.

На лавочках крыльца лениво развалилась на солнце охрана — несколько других опричников во главе с Басмановым-старшим.

— Сбила! Сбила чёрную! — после выстрела ликовала царица.

— Значит, три на две в твою пользу, государыня… — бормотал Федька, прицеливаясь. — Сейчас я счёт уравняю…

— Если ты, Федька, больше меня ворон набьёшь, — под руку Федьке сладко прошептала царица, — я велю мужу тебе голову отсечь.

Мария Темрюковна коварно и ослепительно улыбнулась.

Федька тоже улыбнулся и отвёл самострел чуть в сторону.

— А если поддаваться будешь, велю руки отрубить, — сразу добавила царица.

— Не-е, лучше голову, государыня! — залихватски ответил Федька.

Мария Темрюковна звонко рассмеялась и наклонилась зарядить свой самострел. Федька выстрелил.

— Есть! — гордо сказал он.

На земле кувыркалась пробитая стрелой ворона.

Ворона упала под босые, посиневшие ноги мёртвого человека. Ноги не касались грязной земли: человек был посажен на кол.

Перед крылечком дворца торчали несколько врытых кольев, на которых были нанизаны казнённые бояре. Вокруг них роились мухи, но утренний ветерок отдувал смрад в сторону от крыльца. По плечам и свесившимся головам казнённых прыгали вороны.

Мария Темрюковна отодвинула Федьку, встала на его место и прицелилась, но вдруг перенацелила самострел пониже.

— А вот повеселее, чем ворона!.. — сладострастно прошептала она.

Алексей Басманов уже стоял рядом с царицей, разглядывая, кто же это осмелился приблизиться без приглашения.

— Государыня, это ж твой холоп, — напомнил царице Басманов-старший. — Нехорошо ради потехи портить пригодную вещь.

— Мой раб, правильно говоришь, — согласилась царица, выстрелила и с досадой посмотрела поверх самострела: — Увернулся, шайтан!..

Между казнёнными боярами к царицыному крыльцу пробирался монах Илидор — ключник митрополита Филиппа. Илидор был одет по-городскому. Позади него в трупе дрожала стрела Марии Темрюковны.

Илидор проворно спрятался за другого мертвеца, и меж рёбер покойника воткнулась вторая стрела.

— К государю я! — выглядывая из-за казнённого, жалобно крикнул Илидор. — Слово и дело государево!

Царица мгновенно разъярилась, опуская самострел. Любое «слово и дело» — это измена, а любая измена — угроза для её жизни.

Илидор подбежал к крыльцу, упал на колени и пополз вверх по ступенькам на карачках.

— К государю я!.. — повторял он, — Слово и дело!..

Царица опустила ногу на голову Илидора, останавливая монаха.

— Государь в отъезде! Говори мне! — приказала она.

— От митрополита… Господи… измена! — задыхаясь, выложил главное Илидор.

Алексей Басманов мимо царицы хищно бросился к Илидору. Царица убрала ногу. Басманов поднял монаха за грудки.

— К Малюте! — властно распорядился он.

Малюта Скуратов с семейством жил здесь же, в Опричном дворце. Алексей Басманов с Илидором ждали Малюту в сенях его палат. Опричник и монах сидели на лавке, как просители. Илидор молился.

Двери в горницу были раскрыты, и в сени доносились женские голоса и детские крики. Из палат в сени, ковыляя, выбрался хромой мальчик лет пяти. Открыв рот, он уставился на Басманова. Это был Гаврилушка, сын Малюты.

Алексей Басманов наклонился к нему, сделал пальцами «козу» и страшно завыл: «У-у!..» Гаврилушка залился смехом и попытался убежать обратно в горницу.

В сени с улицы вошёл Малюта и тотчас бросился к мальчику, подхватил его на руки, чтобы тот не споткнулся о порог. Держа ребёнка на руках, Малюта начал вытирать ноги о тряпку на полу.

— Я те сколько раз повторял, чтобы ты не бегал? — ласково и терпеливо укорял Малюта Гаврилушку. — Зацепишься ноженькой и головку разобьёшь!.. Когда батьку слушаться будешь, баловник?

Басманов встал, напоминая о себе.

— По делу, Лёшка? — как бы невзначай спросил Малюта.

— Ещё по какому, — многозначительно ответил Басманов.

Малюта заглянул в горницу.

— Ирина, принеси умыться! — крикнул он.

— Вот монах мой… — начал Басманов, кивая на Илидора, но Малюта открытой ладонью сразу остановил Басманова.

В сени из горницы вышла девушка с ушатом воды в руках и с полотенцем на плече. Она поставила ушат на лавку, где только что сидел Басманов.

— Ты чего за малым не следишь, дура? — раздражённо спросил Малюта у девушки. — Выдеру по жопе, не посмотрю, что сестра.

Ирина сердито поджала губы. Малюта бережно передал Гаврилушку ей на руки.

— Говори в ухо, — сказал Малюта Басманову, склоняясь над ушатом.

Малюта тщательно мыл руки, а Басманов шептал ему на ухо. Монах Илидор с ужасом смотрел в ушат. Вода в нём становилась красноватой. А Малюта неожиданно развеселился.

— Значит, и поп на той свадьбе гуляет? — переспросил он Басманова и потянулся за полотенцем, что висело на плече Ирины.

Илидор смотрел, как Малюта вытирает мокрые руки. На полотенце оставались розовые следы.

— Живём, Лёшка? — подмигнул Малюта Басманову, — А я-то уж боялся, что отодвинет нас долгополый!

Малюта снова взял Гаврилушку и принялся щекотать его в живот бородой. Мальчик забарахтался, хохоча, и цапнул Малюту за бороду.

— Ай, Гаврилушка, ай, боярин какой растёт! — заахал Малюта. — Тятьку Гришку за бороду таскает!.. Вот так тебе, тятька! Вот так!

Малюта убрал ребёнка от лица и поглядел на Илидора. Илидор вскочил бы, но у него от страха ослабли ноги.

— Иди к себе, — сухо велел ему Малюта. — Дальше следи. Не вздумай бежать. Я тебя и в пекле достану. А государю я сам доложу.

Царь Иоанн и Малюта в библиотеке играли в шахматы.

Библиотека Иоанна располагалась в просторной сводчатой палате. Здесь на поставцах громоздились книги в кожаных обложках с медными застёжками. Тома, примерно равные по росту, стояли рядами, а прочие книги — от огромных фолиантов до манускриптов размеров в ладонь — были сложены стопами, как подушки.

Кроме книг на полках лежали какие-то свитки, человеческий череп, стояли кубки, иноземные механические часы, подсвечники, скульптурки. По библиотеке бесшумно ходил седой и сгорбленный монах-хранитель, сверявшийся с большим списком в руках.

Иоанн и Малюта сидели на низеньких скамеечках перед невысоким столиком. Шахматные фигуры были вырезаны из кости.

— Мат, Лукьяныч, — объявил Иоанн.

— Божья воля, государь, — смиренно отозвался Малюта.

— Врёшь ты мне всё, врёшь, врёшь! — Иоанн встал и с хрустом потянулся. — Сам поддался! Рожи вы подлые. Мне здесь не с кем даже костяшки эти двигать! Жаль, что митрополиту сан не позволяет играть — вот он бы сыграл честно!

— Кто предан тебе, тот и в игре на тебя не покусится… — опустив глаза, скорбно признался Малюта.

Иоанн подошёл к поставцу, где стояли кувшин, кружка и тарелка с баранками. Иоанн налил себе кваса и взял баранку.

— Пой давай, — сварливо, но беззлобно сказал Иоанн. — Псы вы все.

— Лучше с псом, чем с волком… — с намёком произнёс Малюта. — А про митрополита боюсь тебе говорить.

Иоанн сел на свою скамейку и откусил баранку.

— Говори уж, чего тебе наушники нашептали, — жуя, распорядился он. — Младенцев Филипп жрёт? В жабу превращается?

— Тяжело сказать, государь, — с фальшивой скорбью вздохнул Малюта. — Измена у Филиппа. У него на подворье тайком живут воеводы, которые ляхам продались.

— Может, сам Жигимонт у него живёт? — предположил Иоанн.

Малюта не глядел царю в глаза.

— Зря шутишь, государь… Из тех опальных воевод Ванька Колычев племянник Филиппу. У Колычева друг — Петька Салтыков. Петька шурин Шуйского. И далее так же. Всех шестерых Филипп укрыл. А зачем — ты уж сам думай.

— Не может быть! — решительно отказался верить Иоанн. — Не станет митрополит врагов моих прятать!

Иоанн вскочил, поставил кружку с недопитым квасом на поставец и забегал по библиотеке. В его уме роились сразу десятки объяснений делам Филиппа. Малюта сидел без движения, глаз не поднимал.

— Это вы сами плетёте, чтобы Филиппа от меня оттеснить. — Иоанн уселся обратно на своё место.

Ведь всё так хорошо началось! Всё сложилось, как он задумал, всё ему открылось!..

— Ревнуете, черти! Он вас по рукам вяжет!

Иоанн начал быстро расставлять шахматные фигуры в начальную позицию, словно собирался играть снова. Склонившись, он задумался над доской, будто размышлял о первом ходе новой игры.

Если он — Христос, то зачем ему Филипп? Христу нужнее не апостолы… Нужнее Иуда. Но Филипп…

— Басни! — отрезал Иоанн. — Не верю!

— Не басни, государь, — очень тихо сказал Малюта и совсем понурился. — Прости. Люди видели…

Нет, Иоанн не хотел, чтобы Иудой ему стал Федя. Только не Федя!

Иоанн обеими руками вдруг сгрёб с доски шахматные фигуры и горстью швырнул их в склонённую голову Малюты. Малюта пригнулся ещё ниже, закрываясь руками.

— Уйди, сатана! — заорал Иоанн. — Нет! Не Федька! Он бармы мои надевал, да снял! Нет! Уйди! Не верю тебе!..

Малюта опрометью бросился вон из библиотеки. Иоанн швырял ему вслед оставшиеся на доске фигуры, а потом швырнул и саму доску. Партия закончилась.

Часть вторая

Государь

Глава 1

ЦАРЬ-НИЩЕБРОД

Москва встречала Преображенье колокольным звоном. В чистом небе носились стрижи. Умытые ночным дождём, на церквях нежно серебрились чешуйчатые луковицы лемеховых главок.

С рассвета у ворот подворья митрополита собралась толпа нищих, калек, попрошаек, воров и прочей городской сволочи. На праздники митрополит подавал милостыню. В ногах толпы вертелись и гавкали собаки. Ждать подаяния попрошайкам пришлось долго, и терпение их истощилось. В крытые ворота застучали кулаки.

— Слуги Божьи! Подайте убогим в праздник!

— Подайте увечным!

— С утра ждём! Подайте!

По проулку, куда выходили ворота митрополита, в праздники никто не ездил и не ходил. Москва знала, какая свора здесь рыщет за поживой. Лишь запоздавший нищеброд, ухмыляясь, ковылял к толпе.

— Да кто вам подаст, теребени кабацкой? — издалека нагло закричал он. — Рылом не вышли, срамота!..

Кто-то из попрошаек повернулся на эти крики, оскорблённый.

— Подают чистым да румяным! — не унимался нищеброд, приближаясь. — А вы своё сами берите!

Нищеброд поднял ком земли и швырнул в ворота митрополита.

Толпа сообразила, к чему её подзуживают. Свирепея, замолотила в тесовые створки ворот палками. Камни полетели через высокий забор в окна митрополичьего терема.

Нищеброд и сам подобрал из канавы драный лапоть и запустил им через ограду. Нищеброд был русским царём Иоанном IV.

Любой своей мысли Иоанн отдавался до самозабвения. Если он — Исус, то явиться к митрополиту за правдой он должен как нищеброд. А если он — нищеброд, значит, должен ненавидеть сытого митрополита.

Одна створка ворот приоткрылась, и толпа попрошаек ломанулась в прозор. Но широкой грудью коня голытьбу вытолкнул назад воевода Иван Колычев. Он выезжал с плетью в руке. Ворота за его спиной тотчас закрылись.

Колычев на коне бесстрашно врезался в толпу нищих и принялся стегать плетью направо и налево.

— Распоясались, стервецы? Ну дак я вас подпояшу! — рычал он, — Получай подаяние к празднику! Получай милостыню! — Колычев выискивал самых бесстыжих. — И тебе науку впроводку! И тебе, плешивый! И тебе, ворюга!..

Нищие вопили, пригибаясь, закрывались руками от плети, уворачивались и разбегались в разные стороны, роняя и топча друг друга. Завизжала смятая ногами собака.

В неразберихе мечущейся толпы Иоанн вдруг оказался прямо перед Колычевым, который уже занёс плеть для удара.

— Да ты что, воевода?.. — обомлел Иоанн.

— И тебе, разбойник! — ответил Колычев, полосуя царя плетью.

Иоанн повалился на землю больше от потрясения, чем от плети. На Иоанна повалились другие нищеброды. Иоанн хотел подняться, но его сбивали обратно. Вор ловко сдёрнул с него шапку. Кто-то наступил Иоанну на спину, кто-то — на руку. Его пнули в висок, и в его глазах всё поплыло и перекувырнулось.

Створка ворот митрополичьего подворья снова приоткрылась, и на улицу выскочила растрёпанная Маша. Створка за ней захлопнулась.

— Дядя Иван!.. Господи!.. Люди же!.. — отчаянно кричала Маша.

Колычев вертелся на коне, расшвыривая оставшихся попрошаек. Маша увидела Иоанна, лежавшего в грязи, как ворох тряпья. Рядом, вздрагивая, лежала помятая собака. Маша бросилась к Иоанну.

Поддельный калека, отбежав от Колычева, вытащил из-под опояски нож и метнул его в воеводу. Колычев отпрянул. Маша в это время упала на колени перед Иоанном, и нож, свистнув, вонзился в ворота над её головой.

Колычев яростно хлестнул плетью теперь уже своего коня, разворачиваясь к разбойнику. Поддельный калека отшвырнул костыль и кинулся к повороту проулка. Колычев помчался вслед за ним.

Маша, не заметив ножа, перевернула Иоанна лицом вверх.

— Живой ли ты, дедушка? — с ужасом спросила она.

Иоанн что-то невнятно промычал.

— Эй, люди! — закричала Маша в закрытые ворота. — Дядя Еремей! Дядя Илидор! Тут дедушку затоптали! Помогите!..

Ворота опять приоткрылись, и на опустевшую улочку, оглядываясь, вышли два монаха.

— В дом его надо, дяденьки! — плачуще сказала им Маша.

Монахи брезгливо наклонились над Иоанном.

— Дак то ж оборванец, милая, — виновато сказал монах Еремей.

— У нас своих вшей хватает, — добавил Илидор.

— Что же вы как нехристи-то, дяденьки! — рассердилась Маша. — Какое вам спасение будет?

— «Какое спасение»! — обидевшись, передразнил Илидор. — Каких палок отец келарь надаёт!.. Без его согласия этого поганца я не приму! Бросьте его тут, сам оклемается.

Илидор повернулся и пошёл в открытые ворота.

Покачав головой, монах Еремей всё же поднял Иоанна под мышки и, кряхтя, потащил вслед за Илидором. А Маша подняла на руки поскуливающую собаку.

Иоанн очнулся, едва его поднял монах Еремей, но подавать виду, что всё понимает, Иоанн не желал. Ему ведь повезло: вон как ловко и незаметно он сумел проникнуть в дом митрополита!

Еремей опустил Иоанна на широкую лавку и, виновато бормоча молитву, куда-то ушёл. Маша положила собаку под лавку Иоанна, забросила Иоанна старым армяком и тоже выбежала.

Иоанн открыл глаза. Его принесли в горницу, где обычно останавливались странники. Сейчас горница была пуста. Только лавки, полати, скоблёные столы и большая печь. Иоанн быстро зажмурился.

Это вернулась Маша. В одной руке у неё была икона Богородицы, в другой — плошка с молоком. Маша сунула плошку под лавку к морде собаки и встала на колени перед Иоанном.

— Я пошевелю тебя немножко, дедушка, — ласково предупредила Маша, поглаживая Иоанна по лбу. — Я тебе вот тут подоткну…

Она с трудом подоткнула под плечи и под затылок Иоанна всякое тряпьё. Иоанн сквозь прищур разглядывал Машу. Он узнал её. Узнал и икону, которую подарил ей при встрече у Филиппа. Только теперь икона была облезлая и тёмная.

Маша тоже внимательно всмотрелась в Иоанна.

— Ой, дедушка… — поразилась она. — А я тебя знаю!.. Ты же царь!

Иоанн негромко застонал.

— Что же ты из дома своего царского убежал, бедненький? — шёпотом спросила Маша. — Ничего, матушка заступится за тебя — и вернёшься к себе. Матушка поможет. Ты же сам мне её образ подарил.

Маша сложила безвольные руки Иоанна у него на груди и всунула в них икону, установив её так, словно это было зеркало, в которое Иоанн смотрелся.

— Матушка государыня Богородица, помоги дедушке царю-государю, — шептала Маша, придерживая икону. — Помяли его, нету у него сил самому молиться… Я помолюсь, а ты считай, будто бы это он… И собачка пусть оживёт. Собачка добрая, никого не кусала.

Маша закрыла глаза, села ровнее и начала молиться вслух.

— На одре болезни моея… и немощи низлежащу ми… яко Боголюбива… помози, Богородице… едина Приснодева…

Иоанн сейчас рассматривал Машу в упор, улыбаясь.

— Исцели, Чистая… души моея неможение… — Маша вкладывала в молитву всю себя. — И здравие молитвами Твоими… подаждь ми…

Дверь горницы открылась, и Иоанн снова зажмурился. В горницу вошёл отец Илидор.

— Дура девка! — заворчал он на Машу. — Это для чистых странников горница, а не для отребья!

— Дядя Илидор, это же сам царь! — обиженно возразила Маша.

— Псарь тебе царь, — плюнул Илидор. — Ну-ка пошла отсюда!

Маша испуганно вскочила, схватила икону и бросилась из горницы вон. А вслед за Машей из-под лавки Иоанна стрелой вылетела собака и юркнула в приоткрытую дверь.

Илидор подошёл к лавке и стал рассматривать Иоанна.

— Тронуть-то страшно, ещё паршу подцепишь, — пробормотал он.

Илидор направился к печке и выволок из запечья кочергу. Он повернулся — и кочерга выпала у него из рук. На лавке вместо побитого нищего старика сидел и ухмылялся сам царь Иоанн.

— Господи, государь!.. — крестясь, ахнул Илидор.

— Так псарь или царь? — весело и лукаво спросил Иоанн.

Илидор обрушился на колени.

— Как же узнать тебя в этом рванье? — плачуще спросил он. — Прости, государь!..

— Посмотрю ещё, отче, прощать или нет, — предупредил Иоанн. — Если ты солгал Малюте про владыку и воевод — казню. А если не солгал… Где они?

— Провожу, государь! — истово пообещал Илидор.

В митрополичьем саду под яблонями стоял большой и длинный дощатый стол, а за столом на лавках сидели шестеро воевод и сам митрополит. На столе красовались корзина с яблоками и блюдо с мёдом. Воеводы и митрополит спокойно беседовали, брали яблоки из корзины, ножами резали их на дольки, обмакивали в мёд и ели. Всех укрывала пятнистая жёлто-зелёная тень солнечного полдня.

Иоанн появился словно бы ниоткуда. Он сутулился, мелко кивал и будто просил прощения, прижимая ладони к груди. Он ёрничал.

— Дозволите присоседиться, государи? — смиренно произнёс он.

Никто из воевод, застигнутых врасплох, не потерял лица, только ножи чуть дрогнули в руках. Воеводы и Филипп чинно положили ножи на стол, поднялись и поклонились царю.

Иоанн перелез через лавку и сел напротив Филиппа. Митрополит и воеводы стояли в молчаливом почтении. Иоанн быстро понял, что шутовство и самоуничижение — игра не для этого застолья.

Царским мановением руки Иоанн разрешил всем сесть.

Все сели, но по-прежнему молчали, не поднимая глаз. Иоанн взял из корзины яблоко и через стол потянулся к ножу Филиппа.

— Можно, отче? — с испытующей усмешкой спросил он.

Филипп подал государю свой нож ручкой вперёд.

Иоанн разрезал яблоко и обмакнул дольку в мёд.

Он — Исус. Но уже не прежний. Он — Исус второго пришествия. С тяжким опытом предательства, с горечью разочарования в человечестве, с терпкой мудростью Соломонова проповедника. В первый раз он приходил спасать. Сейчас он пришёл судить.

— Пятерых ещё не хватает, — задумчиво произнёс Иоанн. — И луны.

Филипп понял, что Иоанн говорит намёками.

— Ты о чём, государь? — Филипп тяжело свёл брови.

— О чём?.. — грустно улыбнулся Иоанн. — «Опустивший со мною руку в блюдо — этот предаст меня», — повторил Иоанн слова Христа с Тайной вечери. — Макайте яблочки, бояре. С медком-то слаще.

— Прости, государь, — согласно вздохнул Филипп. — Знаю, на заговор похоже…

При слове «заговор» воеводы поневоле убрали руки под стол — чтобы царя не смущала близость их рук к ножам. Но Иоанн сам бессильно махнул на воевод ножиком.

— Крамола, бояре, не в заговоре, — устало пояснил он. — Почему вот от меня спрятались?

— Государь, моя вина, — опять вместо воевод заговорил Филипп. — Бояре к тебе честно ехали. Это я их сюда сам затащил.

Иоанн обвёл воевод кончиком ножа.

— Но они-то ведь пошли к тебе… Потому что мне не верят.

Воеводы подняли лица. Они не верили царю — но сейчас ещё можно было показать обиду на укор и тем успокоить подозрительность Иоанна. На эту малую уловку воеводы ещё были согласны.

Но Иоанн не клюнул. Видел он уже всё такое не раз.

— Нету веры в меня — нету и победы на войне, — просто сказал он. — И крамола не в заговоре, а в том, что в государя не верят. Еретик не тот, кто иконы рубит, а кто бесу поклоняется.

Иоанн снова отрезал дольку и макнул её в мёд.

Он наслаждался унижением воевод. И он хотел доломать Федьку.

Если Федька по тупости не может его понять — тогда пусть слепо идёт следом, как Малюта. Малюта ведь не спрашивает, виноват кто или нет. Велено терзать — и терзает. И Федька так же должен. Царь его с Соловков вызвал не думать, а благословлять.

— А про тебя я, Филипушка, дознался, кто ты таков и чего с тобой делать. — Иоанн гнул Филиппа на излом. — Писания Матфея помнишь? «Поражу пастыря, и рассеются овцы стада».

Филипп не помнил Писания слово в слово, как Иоанн. Ему не по плечу было тягаться с государем в учёности. Но Филипп уловил, что царь намекает на Иуду… или на сатану?

— Государь, с кем ты меня сравнил? — вспылил Филипп.

Разрезая яблоко, Иоанн легко нанёс следующий удар:

— Опять от Матфея: «Исус говорит ему — ты сказал»!

Иоанн сделал ударение на слове «ты». Получалось, что Филипп сам же и назвал себя Иудой.

— Прости, государь… — вдруг хрипло заговорил воевода Головин. — И ты, владыка, прости… За всех говорю, бояре?

Воеводы молча кивнули. Им ясно было, что царь готов загубить и того, кто пытался их спасти. Собою рисковать им было не впервой. А подставлять другого — совесть не позволяла.

Иоанн увидел, что сейчас воеводы заступятся за митрополита и не дадут ему согнуть Федьку так, чтобы потом не распрямился.

— Ладно, воеводы, — сказал Иоанн, будто простил все грехи. — Тогда приглашаю вас на пир в свой Опричный дворец. — Иоанн взял из корзины ещё одно яблоко и потёр о рукав, словно готовился к пиру. — Вот уж кто не явится — тот верно будет изменник!

Иоанн подбросил яблоко и ловко поймал его, как скоморох.

— Не обидишься, Филипушка, что гостей твоих, как Жигимонт, переманиваю? — ядовито спросил он и катнул яблоко через стол к Филиппу.

Яблоко со стуком пробежало по доскам и упало с края стола, но Филипп поймал его в падении и осторожно положил обратно на стол.

Глава 2

ГОСТИ

На площадке перед Львиными воротами Опричного дворца двумя рядами лицом друг к другу выстроились конные опричники, словно почётная стража. Опричники были одеты в рясы и монашеские клобуки. За лукой седла у каждого торчал черенок метлы.

Посередине левого ряда среди опричников-монахов в мужской одежде по-мужски сидела в седле царица Мария Темрюковна.

Шестеро воевод без суеты спешились и угрюмо оглядели опричников. Пройти во дворец воеводы могли только между двумя их рядами. Царь опять что-то придумал. Ничего хорошего от выдумки царя воеводы не ждали, но не идти тоже не могли.

Первым решительно пошагал грузный Бутурлин, а за ним гибкий Шуйский, потом — Салтыков, Колычев, Нащокин и Головин.

— Храбрецы идут, Жигимонта ведут! — звонко закричала Мария Темрюковна, глядя на воевод.

Воеводы смотрели в землю.

— Изменники! — кричала Мария Темрюковна, ожидая приближения воевод. — Вы не мужчины, а зайцы! Государя своего позорите! Воин побеждает или умирает, а вы псы — хвосты поджали и спрятались!

Бутурлин поравнялся с царицей. Мария Темрюковна вытащила из-за луки седла длинную метлу и ударила Бутурлина по голове.

— В гости пришли! — глумливо крикнула царица. — Срамцы!

Опричники тоже вытаскивали мётлы.

Воеводы склонили головы, но крепились — не ускоряли шаг. Опричники хлестали их по затылкам, по плечам.

— Салтыков Петька, причешу метлой!

— И Шуйскому Ваське по роже!

— Бутурлину особо — не поймали тебя ляхи!

— И Колычеву!

— И Нащокину по щекам!

— И Головину по голове!

Метла разодрала Салтыкову скулу. Не стерпев, Салтыков схватил метлу и выдернул из рук опричника. Подняв голову, он увидел над собой Марию Темрюковну.

— Кого лаешь, государыня? — гневно прохрипел Салтыков.

Царица в бешенстве завизжала и вздыбила коня.

— Ты хоть в штанах, да ещё не государь! — в отваге отчаянья выкрикнул Салтыков.

Мария Темрюковна схватила метлу у Плещеева, своего соседа.

— Как говоришь, холоп? Как смотришь? — с силой тыча метлой в лицо Салтыкову, завопила царица. — Как смотришь на государыню?!

Лицо у Салтыкова вмиг покрылось кровью. Салтыков согнулся, закрывая ладонями глаза. Колычев бросился к Салтыкову и обнял его за плечи, прикрывая собою.

Другие воеводы не выдержали. Под градом ударов, оставляя позади Салтыкова и Колычева, они побежали к воротам дворца.

Глаза Салтыкова залила кровь — а может, они вытекли. Салтыков стонал. Иван Колычев торопливо вёл друга сквозь полутёмный проезд на дворцовый двор. Зачем? Колычев уже не успел подумать об этом.

Он вынырнул на свет и понял, что жизнь его закончилась.

Главное крыльцо Опричного дворца застилал алый ковёр, сбегающий вниз по ступенькам. На ковре стоял трон, а на троне сидел государь — гневный и торжествующий. Он желал судить, а не миловать, и рядом с ним ожидал приказов Малюта.

На дворе ворочалась огромная орущая куча людей — почти чёрная от монашеских ряс опричников. Опричники валили и вязали воевод.

— Пропали мы, Петя, — сказал Колычев Салтыкову. — Обманул царь!

Колычев бережно посадил друга на землю и отбежал в сторону, вытаскивая из ножен саблю. Ему нужен был простор, чтобы сойтись с врагами для рубки. Живым отдаваться он не хотел.

Из проезда на двор скакали конные опричники, что встречали воевод у входа. Они огибали Колычева, и только Алексей Басманов придержал коня и спрыгнул на землю, тоже вытаскивая саблю.

Кряжистый, крепкий Басманов умел рубиться не хуже боевых воевод. Колычев кинулся на него, но Басманов только уклонялся, отбивая сабельные удары, а сам не нападал.

Ивану Колычеву не хватило мгновения понять, что Басманов просто отвлекает его внимание. Колычев оглянулся, но слишком поздно. Сзади на него набросили сеть. Опричники были уже со всех сторон. Рывок сети бросил Колычева на землю. На воеводу, хватая за руки, упало сразу несколько врагов.

Алексей Басманов тоже навалился на Колычева коленями, сквозь ячею сети ножом разрезал руку воеводы и вытащил саблю Колычева с окровавленным крыжем. В ячеях сети Басманов видел искажённое, полное муки лицо воеводы.

— Лёгкой смерти захотел, рожа сучья? — хмыкнул Басманов.

Связанных воевод опричники били ногами, пока воеводы не перестали сопротивляться, а потом потащили по земле к раскрытому зеву подвального окна. По дощатому помосту воевод скатили в застенок Малюты.

Здесь уже ждали кузнецы.

Иван Колычев почувствовал, как на руки и на ноги ему надели железные кольца. Кузнец присел над Колычевым на корточки, заклёпывая оковы молотком. За коленом кузнеца Колычев увидел лежащего Шуйского, которого тоже замыкали в железо.

— С царского пира не уйдём своими ногами… — прохрипел Колычеву Шуйский.

Глава 3

ЦАРСКИЙ ЗВЕРИНЕЦ

Солнце палило отвесно. Посреди пустой площади Опричного дворца, просторной и залитой светом, стояли безоружный монах и полусумасшедшая девушка — одни, как последняя правда мира.

— Государь, я виноват, — в тишине громко и смело говорил Филипп. — Я сам воевод к себе позвал. Хотел укрыть их, пока ты перебесишься.

Филипп называл вещи своими именами, обращаясь к здравому смыслу Иоанна. В пленении воевод митрополит как ясным днём видел всю нелепость царских подозрений и всю жестокость царской кары. Филипп хотел растолковать это царю. Разве же так плетут заговоры? Неужто не нужны преданные воины? Царь должен всё понять!

— Не было заговора, государь. Помилуй невиновных!

Все гульбища и переходы Опричного дворца, укрытые тенью, были усеяны опричниками в монашеских рясах и клобуках. Сам Иоанн сидел в кресле на крыльце.

— А может, был заговор, а, Филипушка? — спросил Иоанн. Его негромкий голос разносился не хуже голоса Филиппа. — Если не при тебе уговаривались, значит, чистые?

— Верю им, — веско ответил Филипп.

Он держал Машу за руку, а Маша держала икону Богородицы.

— Тебе больше верить некому? — хмыкнул Иоанн. — Бога и царя не хватает?

Филипп смутился. Кромешники в сумраке переходов и гульбищ Опричного дворца сейчас казались ему упырями, что боятся солнца. Но царь-то сидел на свету!

Иоанн, кряхтя, поднялся с кресла, бочком спустился с крыльца, подошёл к Филиппу и погладил Машу по голове.

— А её зачем привёл?

— Она при том бою была, — пояснил Филипп. — Пусть на твоей же иконе поклянётся, что воеводы бились честно.

— Грех дитю про кровь напоминать, — осуждающе проворчал Иоанн. — Здравствуй, внученька! Всё с тобою моя икона?

— Матушки Богородицы лик, — прошептала Маша, прижимая икону.

Иоанн выхватил у Маши икону, благоговейно поцеловал облезлое поле внизу и вернул девчонке доску.

— Зверушек разных любишь кормить? — ласково спросил Иоанн и взял Машу за руку. — Или лучше с бусками, серёжками поиграть?

— Зверушек… — едва слышно ответила Маша.

— А я, Филипушка, не буду ни судить, ни миловать, — словно мимоходом, сказал Иоанн Филиппу, — Мы лучше с внучкой по дворцу погуляем, зверьков посмотрим. Ты сам суди. Снова мои бармы надень.

Иоанн повернулся и по-стариковски медленно пошагал к дальнему крылечку, уводя с собою Машу.

В застенке в углу отгородили решёткой закут, и здесь держали воевод. Малюта поднял повыше лучину, чтобы видеть лица узников.

— Спрашивать у вас, братцы, мне нечего, — задушевно сказал он. — Я просто совет хочу дать. Смерть — она быстрая, а мука бесконечна.

Воеводы сидели на земляном полу, навалясь на стены. Скованные руки и ноги узников были неловко вывернуты. Избитые лица обросли бородами. Сквозь рваную одежду белели тела. Воеводы молчали.

— Эй, — позвал Малюта.

Из темноты появился опричник, поставил скамеечку и светец. Малюта всунул лучину в светец и тяжело опустился на скамеечку.

— Устал, — пожаловался он воеводам. — Притулюсь вот рядышком… Ребята, прибавь огня, отсюда ничего не видно.

На углях печи затрещали и загорелись смоляные огневища, засунутые опричниками. Застенок осветился.

Перед решёткой бояр на полу лежала пара брёвен, сколоченная скобами. Вдалеке под лестницей хрюкали два борова, а на них, скрутив свиньям уши, верхом сидели улыбающиеся братья Очины. Сверху на ступеньках примостился любопытный Генрих Штаден. Татарин Кай-Булат спокойно точил нож о камень стены. Плещеев, звякая, вынимал из бадейки орудия Малюты и примеривался, взвешивая в руках разные клещи.

Другие опричники вытащили огневища из печи и начали втыкать их в железные кольца, вмурованные в каменную кладку стен.

— Знаете, кто вас выдал, бояре? — спросил Малюта и сделал знак.

Откуда-то из тёмного угла два опричника выволокли голого монаха Илидора. Руки монаха были связаны, во рту торчал кляп.

Малюта кивнул, и опричник выдернул кляп.

— Господи, да за что меня-то?! — отчаянно завопил монах.

Воеводы молчали, как волки в клетке.

— Доносчику первый кнут, — сказал Малюта с суровым назиданием. — Смотрите, бояре. Его мука — вам наука.

Опричники повалили Илидора спиной на брёвна.

— Верой же и правдой!.. — рыдал Илидор, извиваясь.

Опричники ненадолго прикрыли собою монаха, чем-то застучали, и дикий крик ударил под потолок застенка. Опричники поднялись и расступились, показывая Малюте свою работу.

Илидор был растянут во весь рост и приколочен к брёвнам гвоздями сквозь ладони и лодыжки. Малюта кивнул в одобрение.

— Григорий Лукьяныч, милостивец! — визжал от боли Илидор, бесстыже дёргаясь голым телом.

— Когда крику много, толку мало, — по опыту заметил Малюта. — Настоящая мука молчит. Вот как вы, бояре… Митюша, заткни его.

Плещеев подошёл с клещами и пощёлкал их клювом перед лицом Илидора. У монаха от ужаса вытаращились глаза. Илидор уже не заорал, а накрепко стиснул челюсти. Но Плещеев вдавил монаху в рот клещи, ломая зубы, нашарил, подцепил и вырвал язык.

Илидор замычал, задыхаясь и кашляя кровью.

— Булатка, — позвал Малюта. — А теперь ты покажи боярам, как у вас непокорных казнят.

Кай-Булат, трогая лезвие ножа пальцем, мягко приблизился к Илидору. За Кай-Булатом братья Очины за уши тянули свиней.

— В Астрахань — вот так, — пояснил Кай-Булат.

Он наклонился над распростёртым монахом и вспорол ему живот. Илидор захрапел, как спящий. Кай-Булат схватил свиней за уши и ткнул рылами в кровавую борозду развороченного живота.

— Жри маханину! — велел он боровам.

На лестнице шумно вздохнул восхищённый Штаден:

— О-о… Гроссе варварский казнь!

— Государю служить — значит делать, что он велит, — пояснил воеводам Малюта. — А государь велит вам быть изменниками.

Воеводы молчали. Они видали и кровь, и ужасы, и смерть. Но вот так — чтобы свиньи жрали кишки живого человека…

Колычев обнимал Салтыкова, у которого вместо глаз были два чёрных кома запёкшейся сукровицы.

— Славно, Петруша, что ты ослеп, — тихо сказал Колычев.

— Моя служба — казнить, — объяснял Малюта. — Это, бояре, тоже — не пряники облизывать. Но я служу государю честно. И вы отслужите честно. Будьте покорны. Решил он, что вы — изменники, ну и умрите, как изменникам должно. А спорить, бояре, не надо. Сами видите.

Царский зверинец занимал обширный подвал. Едва Маша вошла, всё вокруг захлопало и закружилось стаей голубей. Царские голубятники прикормили птиц и приучили жить в подвале.

Маша сначала испугалась, а потом засмеялась. Сжавшись, вздрагивая, она стояла и жмурилась, а голуби садились ей на плечи и на голову. Иоанн любовался Машей.

— Ты, внученька, им по нраву, — ласково заметил Иоанн.

— Это матушки Богородицы птички, дедушка, — ответила Маша.

Иоанн вдруг ухнул, как сова, и, приседая, завертелся на месте, размахивая руками. Голуби взвились, мечась во все стороны.

— Страшный я? — грозно спросил Иоанн.

— Не страшный! — весело ответила Маша.

Иоанн снова взял её за руку и повёл вдоль клеток.

Они посмотрели на зайцев, на рысь, на баранов с крутыми рогами, на львицу, на заморского павлина. Но Машу больше всего поразило колесо с белками. Такого Маша никогда не видела.

Заворожённая, Маша долго смотрела на потешный бег белки, пока белка не юркнула из колеса в дырку своего домика.

— Чудо-то какое, дедушка! — восторженно прошептала Маша, глядя на Иоанна сияющими глазами.

Медвежий загон был обнесён толстыми брусьями. Один из медведей стоял у бруса и шумно нюхал воздух.

Маша спокойно просунула в проём руку и погладила медведя по носу. Иоанн оторопел.

— Эк!.. — охнул он, — Ты осторожней, внучка!..

— Мишки меня не укусят, дедушка, — беспечно ответила Маша. — Я когда по лесу ходила, на меня мишка выбежал, зарычал. А матушка на мишку платочком махнула, он поклонился и упятился. Матушка сказала мне, что меня мишки не тронут.

— Какая матушка? — удивился Иоанн. — Ты же вроде сирота.

— Моя матушка, — уверенно ответила Маша. — Она со мной везде ходила. Она меня жалела, кормила, а я ей песни пела. Я не сирота!

Иоанн с подозрением оглядел Машу.

В душе его зрело могучее подозрение, которое ему начинало казаться прозрением. Блаженная бродяжка, чистая душа… Неужели и вправду бесплотная Дева ходила вместе с ней по земле? А с кем ещё ходить Деве? И кто ещё сможет увидеть Деву?

— Какая матушка с тобой ходила? — осторожно переспросил он.

И Маша бестрепетно пояснила:

— Да Богородица же!

Глава 4

СТРАШНЫЙ СУД

— Всё мы тебе уже приготовили, владыка, — ухмыльнулся Алексей Басманов. — Федька, давай печать!

В Тронной палате Опричного дворца, полном дьяков и кромешников, Филиппа усадили на трон и придвинули под ноги любимую царскую скамеечку. На столике по правую руку выложили бумаги, поставили чернильницу. Федька Басманов вытащил из кармана царскую печать и, дохнув на неё, потёр о рукав, а потом грохнул печать на столик, словно чару выставил.

— Суди давай! — весело сказал он, как говорят «Наливай!»

— Видишь, сестрёнка, вон те ворота дворца моего? — наклоняясь к Маше, тихонько, словно по секрету, спрашивал Иоанн.

Открыв рот, Маша смотрела на ворота, где был изображён телец.

— А напротив них других ворот нету! — прошептал Иоанн.

Маша оглянулась — и вправду, противоположная стена Опричного дворца была без ворот. И отчего-то это было страшно.

— Когда Конец Света настанет, Исус Христос в те ворота зайдёт, а выйти не сможет! И будет он здесь вечно с нами жить!

Маша потрясённо оглядывала площадь Опричного дворца.

Иоанн опустился перед Машей на колени и дрожащими руками поправил на ней одежду.

Иоанн чувствовал такое вдохновение, в каком он мог увлечь за собой даже сонмы ангелов. Эта девочка была как слуховое окошко в небосводе. Если она признаёт в нём, Иоанне, брата — это будет уже не игра, а святая истина.

— А скажи, сестрёнка… — трепетно и робко шептал Иоанн, — когда к тебе матушка приходила, при ней сынка её ты не видала?

— Виновны мы, владыка. Признаём, — угрюмо говорил Шуйский, не глядя в глаза Филиппу.

Алексей Басманов развалился у стены на лавке среди дьяков и слушал допрос с интересом и с ленцой.

— В чём же вы виновны, бояре? — изумлённо спросил Филипп.

— Во всём виновны! — отрезал Бутурлин. — Мы Жигимонту сдались, а он нас отпустил.

— Гляди, сестрёнка. — Иоанн гладил ладонью каменную стену. — Во всём дворце наружу ни одного окна нету! Почему?

— Почему? — испуганно повторила Маша.

— Потому что мир закончится! — торжествующе объявил Иоанн. — Не на что смотреть снаружи будет!

— Денег Жигимонт посулил, чтобы мы государя отравили, — говорил Нащокин. — Виновны мы.

— Не верю, бояре! — крикнул Филипп, вставая с трона. — Вижу ведь — терзали вас, чтобы вы себя оговорили!

— Очи мне в драке вышибли, когда брали нас… — глухо возразил Салтыков. — Пытки не было… Сами голову кладём.

— И все погибнут? — едва не плакала Маша. — Всё пропадёт?

— Не всё, сестрёнка! — с торжеством провозгласил Иоанн. — Этот дворец останется, а в нём — спасённые! — Иоанн снова пригнулся к Маше. — Я тебе одной скажу, а ты обещай никому не повторять…

— Только не пугай, — взмолилась Маша.

Иоанн распрямился, сверкая глазами.

— Этот дворец мой — и есть спасённый град Иерусалим!

— И деньги новгородские, и заговор. Всё было, дядя, — хрипло и с издёвкой говорил Иван Колычев. — И тебя провели.

— Ванюша, я тебя с малолетства знаю! — умолял Филипп. — Ну не может такого быть! Почему так говоришь?

— Как хочешь услышать — так и говорю! — заорал Колычев. — Всё у меня было, и даже дядя был, а теперь мне терять нечего! На мосту с товарищами я не лёг — так на плахе с ними лягу, всё одно этого искал! Мне плаха — тебе амвон, поровну жизнь поделим! Казни давай!

— Ванька, паскудник! — заорал и Филипп. — Кому потакаешь? О Насте своей вспомни!

Колычев кинулся на Филиппа, но тотчас на самого Колычева кинулись опричники.

— Вели казнить!.. — кричал Колычев Филиппу из-под кучи тел. — Или сам тебе горло вырву!

— Вечно будет солнце сиять, и не будет ни дождей, ни снега! — воздевая руки к небу, вещал Иоанн, — Незачем здесь кровля!

Иоанн и Маша стояли на коленях на полу верхнего яруса дворца. Крыши над верхними покоями в Опричном дворце не построили. Безоблачное небо перечёркивали голые стропила.

— Но до этого, сестрёнка, страх будет и трепет, вопли и стенания! — гремел Иоанн. — «…И луна сделалась как кровь; и звезды небесные пали на землю; и небо скрылось, свившись как свиток!..»

— Ну что ещё тут говорить, владыка? — вопрошал Алексей Басманов. — Ты сам слышал. Все сознались. Били мы кого из них, пытали? Нет. Ты сам видел.

Засунув руки за поясок рубахи, Алексей Басманов прохаживался перед троном, на котором, сгорбившись, сидел Филипп. В руке Филипп сжимал царскую печать.

— А показывали они одинаково: Жигимонт, Новгород, государя отравить… Суди давай.

— Не могу… — тяжело сказал Филипп.

— Ведь не шутки тут, владыка, — задушевным тоном Иоанна укорял Алексей. — Заговор. Понятно, не ждал ты измены. А кто же её ждёт? На то и измена, что свои предают. Суди!

Филипп замотал головой.

— Не могу! — простонал он. — Всё как правда, а нету во мне веры!

— Ну, на тебя не угодить! — раздосадовался Басманов.

— Вину их признаю, — проскрипел Филипп, вставая с трона, — а судить не стану!

С громким стуком Филипп швырнул медную печать на сиденье трона и пошёл к дверям прочь из Тронной палаты.

Глава 5

САРАНЧА

Измученная впечатлениями Маша уснула на лавке в библиотеке Иоанна. Государь бережно накрыл Машу своим халатом, вынул у неё из рук икону и поставил в головах.

Поздно ночью в библиотеку вошёл Филипп.

Иоанн сидел в кресле возле открытого окошка. В окошке сияла луна. Иоанн держал на коленях книгу. То ли он читал при лунном свете, а то ли и без всякого света помнил книгу наизусть.

Филипп уже не находил слов для государя. Всё было сказано — и всё вывернулось наизнанку. Слова расплылись, как рыбы. Филипп ничего не смог опровергнуть. Но он верил, что воеводы неповинны. И эта вера была сильнее всех доказательств их вины.

Иоанн глядел на Филиппа мёртвыми, серебряными глазами.

— Чего домой не идёшь, Филипушка? — шёпотом спросил Иоанн.

— Не могу, — бессильно покачал головой Филипп. — Помилуй воевод.

— Ты же сам их вину признал, — робко и виновато напомнил Иоанн.

— Не верю суду своему, — твёрдо ответил Филипп.

Иоанн печально улыбнулся и осторожно переложил книгу на ближнюю полку. Потом встал и приблизился к Филиппу, потянулся к уху митрополита.

— Ты осудил, я осудил, это уже не важно! — едва слышно выдохнул он, словно открывал страшную тайну. — Все виноваты, Филипушка!

Филипп только открыл рот возразить, как вдруг Иоанн прижал палец к губам и зашипел:

— Тсс!

Филипп непонимающе глядел на государя.

— «Из дыма вышла саранча на землю…» — зашептал Иоанн.

Он смотрел на Филиппа круглыми, блестящими глазами. Филипп чуть отпрянул от государя, будто от сумасшедшего, но Иоанн мягко и требовательно взял Филиппа за руку. Иоанн рассказывал картину Откровения так, словно видел сам наяву.

— «По виду своему саранча была подобна коням, приготовленным на войну; и лица же её — как лица человеческие; и волосы у ней — как волосы у женщин…»

Иоанн мягко потянул Филиппа к окошку, и Филипп не осмелился воспротивиться. Его душу всколыхнул чистый, детский ужас.

— «На ней были брони, как бы железные… — на ходу шептал Иоанн. — У ней были хвосты, как у скорпионов…»

Иоанн передвигался на цыпочках. Спрятавшись за простенок, он пальцем указал Филиппу в окошко.

Филипп выглянул.

Во дворе Опричного дворца, шурша, как берестяная, ворочалась огромная Саранча. Её змеиный хвост с хрустом царапал по кирпичной стене загнутым жалом. Под луной на Саранче тускло сиял воинский доспех. Ветерок шевелил длинные вьющиеся чёрные волосы.

— «Власть же её была — вредить людям пять месяцев»! — завершил Иоанн.

По крышам крылечек и по гульбищам Саранча полезла на верхний ярус Опричного дворца. Мимо лица Филиппа пронеслась волосатая лапа с когтями. Саранча вдруг остановилась на полпути, изогнулась сверху вниз и посмотрела на митрополита.

У Саранчи было нежное, прекрасное, ужасное лицо царицы Марии Темрюковны.

Филипп окаменел.

Саранча внезапным хлопком растопырила во все стороны жёсткие надкрылья и длинные, узкие, прозрачные крылья с тёмными прожилками. Затрещав крыльями, Саранча, как демон, взлетела в звёздное небо.

Глубокой полночью Генрих Штаден услышал в подвале Опричного дворца какие-то глухие завывания. Не выдержав зуда любопытства, Штаден решил всё-таки выяснить, в чём там дело.

Стражник на входе спал. Штаден спустился по каменной лесенке и приоткрыл дверь подвала.

В большой подвальной палате, освещённой свечами, на коленях стояло множество опричников в монашеских рясах. Они истово молились на странный иконостас — беспорядочную пестроту икон, повешенных прямо на стену.

Штаден услышал голос Иоанна:

— Молю ти ся, грозный посланниче вышняго царя, воевода…

Прищурившись, Штаден разобрался: посерёдке стены темнела икона Спаса, а остальные образа окружали её кольцами — сонмами.

— Весело возриши на мя, окаяннаго, да не ужаснуся твоего зрака и весело с тобою путешествую… — надрывно гудел Иоанн.

В одеянии игумена царь стоял прямо под Спасом, впереди всех.

— Плачася и вопию, воевода небесного царя! — нестройно отозвались опричники.

Штаден на корточках уткой подобрался к последнему ряду.

— Грозно восхождение твоё, да не вскоре растлите мене грешнаго, но весело и тихо наной мене смертною чашею…

Опричники вразнобой кланялись, все как заколдованные. Крайним был Федька Басманов. Штаден тихонько подёргал его за рукав. Федька очумело обернулся.

— Чёрная месса государя вашего есть? — лукаво спросил Штаден.

— Молчи, Гришка! — перепугался Федька. — Это Канон Ангелу Грозному воеводе!

— Великий, мудрый хитрец! — вдруг отчаянно закричал Иоанн. — Никто же не может твоея хитрости разумети, дабы скрылся от твоея нещадности!

— Государь сам этот Канон сложил, — оглядываясь то на Штадена, то на иконостас, прошептал Федька. — Убирайся отсюда — растерзают!

— Святый ангеле, умилися о мне окаяннем! — грянул Иоанн.

— Мудрый ангеле просвети ми мрачную мою душу! — залаяли опричники. — Своим светлым пришествием!..

Штаден трижды переплюнул через плечо и задом пополз обратно к двери, пока его никто не заметил.

— Да во свете теку во след тебе! — гулко лаяли опричники.

Глава 6

МЕДВЕЖЬЯ КАЗНЬ

Иоанну хотелось, чтобы тех, кого он назначил на казнь, карала какая-то высшая сила, стихия. Это означало бы, что приговорённые и вправду изменники, прогневившие небеса. И ещё это означало бы, что вселенная действует не только заодно с государём, но и по воле его.

В центре двора Опричного дворца врытыми кольями была выгорожена площадка с крепкими воротами. По площадке, принюхиваясь и взрыкивая, ходили пять бурых медведей. Между кольями ограды оставались просветы, и вдоль частокола кучами сбилась дворцовая челядь, глазеющая на зверей.

Иоанн сидел в своём любимом кресле, которое стояло на крыльце, покрытом ковром. Рядом с Иоанном столпились лучшие его люди — Басмановы, Очины, Плещеев, Грязной, Вассиан, Кай-Булат, Штаден. Малюта Скуратов держал на руках хроменького сыночка Гаврилушку. Но ближе всех Иоанн подтянул к себе Филиппа.

Измождённый, почерневший Филипп угрюмо оглядывал переходы и гульбища дворца, усеянные кромешниками в монашеских одеяниях. В руках кромешники держали луки.

Рядом с собой в кресло Иоанн втиснул Машу. Её одели как на пир, обвесили бусами и золотом. Только облезлая икона в руках Маши никак не вязалась с богатым нарядом.

— Хороши? — любуясь медведями, спросил Иоанн Филиппа.

— Государь… Не надо… — в который раз сказал Филипп.

— Не нравится тебе, Филипушка, свой суд — вот тебе суд Божий! — с деланым простодушием возразил Иоанн.

На дворе зашумели. Из дверей подвала стражники потащили шестерых воевод — Бутурлина, Шуйского, Колычева, слепого Салтыкова, Нащокина и Головина. Ворота в частоколе приоткрыли, вытолкнули воевод к медведям и затворили створки на могучий засов.

Филипп перекрестился.

— Не испугаешься, сестрёнка? — заботливо спросил Иоанн у Маши.

— Боюсь… — созналась Маша.

— Там враги мои, — пояснил Иоанн. — Выглядят людьми, а сами звери. Вот пусть с мишками и дерутся.

— Жалко их…

— Ты у меня добрая выросла, потому тебя мишка и не тронул, — проворковал Иоанн. — А они злые. Им поделом. Давай покрепче обниму, чтобы не боялась…

Иоанн обнял Машу — как будто сам за ней укрылся.

Филипп вдруг воочию увидел, что душа его друга Вани — детская, и она прячется за Машу как за старшую сестру. Прячется от грозного старческого разума царя Иоанна. А разум, порабощая душу, придумал дивную и дикую повесть о Конце Света. И душа мальчика хочет уцелеть — а потому согласна на всё, даже на бармы Царя Небесного.

Сквозь просветы между кольев воеводам просунули рогатины. С гульбищ опричники начали стрелять по медведям тупыми стрелами. Медведи заревели, ярясь.

— По трое, бояре! — крикнул Шуйский товарищам.

По трое — так бились на рукопашных, в свалках. Самый надёжный способ выстоять в сумятице пешего сражения.

Ощетинившись рогатинами, воеводы прижались друг к другу спинами: Шуйский, Головин и Нащокин — и Колычев, Салтыков и Бутурлин. Медведи ходили кругами, примериваясь к людям.

Бурый с чёрными подпалинами зверь попробовал задеть лапой Головина, и Шуйский со стороны тотчас воткнул медведю в бок свою рогатину. Взревев, медведь встал во весь рост. В брюхо ему ударили рогатинами Головин и Нащокин. Медведь повалился, как меховая башня. Воеводы кинулись добивать его. Но тотчас сзади на Головина упал другой медведь и лапой скатал воеводу в кровавый ком.

Дворец взвыл от ужаса и восторга.

— О, государь, — смеясь, сказал Штаден, — ты есть новый Нерон!

— Молчи, немец, — оборвал Малюта. — А то самого за колья кинем.

Федька Басманов наклонился к Штадену и тихо спросил:

— Гриша, а кто это — Нерон?

Штаден сделал большие глаза и многозначительно поднял палец.

— Молтчи! — насмешливо повторил он.

Два медведя с двух сторон приближались к троице Колычев — Бутурлин — Салтыков. От слепого Салтыкова пользы при обороне не было. Тряся рогатиной, Бутурлин отбежал — он на себя подманивал одного зверя и оставлял Колычеву другого. Колычев рогатиной пытался попасть медведю в морду.

Вассиан пронырнул между опричников к Филиппу.

— Посмотрим, отче, станет ли кто Даниилом во рву со львами? — заговорщицки спросил он.

— Гореть тебе живьём, еретик, — не оглядываясь, ответил Филипп.

Шуйский и Нащокин рогатинами забивали медведя, который рвал Головина. Медведь осел, ткнувшись мордой в кровавую грязь, но другой зверь облапил сзади Шуйского.

Маша отвернулась и сунулась лицом в плечо Иоанна, чтобы не видеть двора и зверей за частоколом. Иоанн гладил Машу по дрожащему плечу.

— Ничего, ничего, сестрёнка, — успокаивал он. — Так им…

Колычев отвлёкся, отгоняя медведя ударами рогатины в морду, и слепой Салтыков остался один. Он нелепо махал рогатиной в пустоте, кружась на месте. Медведь мягко приблизился к нему сзади и лапой смял воеводу.

Алексей Басманов молча толкнул Ваську Грязного плечом и показал три пальца — предложил биться об заклад. Грязной сощурился на схватку и кивнул в знак согласия. Опричники быстро и незаметно хлопнули по рукам.

Колычев вытеснил медведя ближе к Бутурлину. Бросив своего зверя, Бутурлин повернулся и вогнал рогатину в бок медведю Колычева. Медведь повалился.

На гульбищах и крылечках опричники вопили, свистели, визжали.

Нащокин поскользнулся в луже крови и упал на спину. Он нелепо взмахнул рогатиной, и медведь выбил её, отшвырнув в сторону. Зверь навалился на лежащего воеводу всем весом и словно взрыл его лапами. Из-под медведя вылетела оторванная человеческая рука.

— Смотри, сына, как медведи злодеев рвут, — говорил Малюта Гаврилушке, поднимая ребёнка повыше.

Площадка, огороженная кольями, была вся вскопана ногами и лапами. Её покрывали пятна бурой грязи, куски мяса и человеческих тел. Косматыми кучами громоздились три убитых медведя. Оставались два медведя — и два человека, Бутурлин и Колычев.

Филипп оглянулся на Иоанна. Государь был в ярости. Этим израненным холопам, конечно, не справиться с двумя медведями, они сдохнут… Но они не пожелали сдохнуть сразу, положив рогатины на землю. Они сражались — сражались не с медведями, а с царской волей!

Филипп понял, что государь хотел обрушить на приговорённых нечеловеческую кару. Но потоп или огонь с небес Иоанну были не по силам. А с медведями кара вышла недостаточной. Устрашающий гнев великого государя обернулся зверством самодура в шапке Мономаха.

Бутурлин и Колычев одинаково поднимали медведей на рогатины.

Опричный дворец неистовствовал.

Маша не выдержала и снова стала глядеть на схватку.

Колычев продавил рёбра зверя и с хрустом вогнал рогатину чудищу в грудь. А медведь Бутурлина ударом лапы сломал рогатину и рухнул на воеводу.

Колычев свалил своего зверя и выдернул оружие, поворачиваясь к медведю Бутурлина — к последнему медведю. И зверь не стал рвать раздавленного врага, а двинулся на Колычева.

Филипп стоял неподвижно и медленно крестился, умоляя Господа спасти Ваньку, который, хромая, шёл навстречу медведю.

Маша как птица забилась под рукой Иоанна. Государь хотел прижать её, но Маша вырвалась и синичкой слетела по ступеням крыльца. Худенькая, она легко проскользнула между кольев ограды.

Воевода Иван Колычев, еле держась на ногах, нацеливал в грудь зверя окровавленные зубья рогатины. Раненый медведь, хрипя, встал на задние лапы.

И вдруг между человеком и зверем оказалась Маша. Она подняла перед собой икону, показала медведю и отважно закричала:

— Тебе, зверю, матушка Богородица!..

Ударом лапы медведь смахнул Машу.

Облезлая икона, сверкнув золотой искрой, перелетела частокол и брякнулась на ступень крыльца.

Маша неподвижно лежала в кровавой грязи, как платок.

Медведь упал на все четыре лапы, отвернул от Колычева и набросился на Машу.

В нерушимом беззвучии дворца, полного людей, Филипп сошёл по ступеням вниз и поднял икону.

Иоанн вскочил с кресла.

— Останься со мной! — что было сил закричал Иоанн Филиппу.

Но о чём Филипп теперь мог говорить с этим злым мальчиком?

Толпа слуг и опричников раздвигалась и кланялась, пока Филипп тихо и отрешённо, с иконой в руках, проходил вдоль частокола к открытым воротам Опричного дворца.

Филипп в одиночку шагал по улочкам Москвы к своему подворью. К груди он прижимал икону Маши. Он не замечал, что его ладонь и грудь испачканы кровью с иконы. Он не замечал, как поодаль за ним робко едет его возок.

Возница стоял во весь рост и молча размахивал руками. Так он беззвучно приказывал всем, кто шёл навстречу Филиппу, разойтись в стороны и не беспокоить владыку. Люди боязливо расступались, крестясь, а потом оглядывались. Никто никогда не видел у владыки такого страшного и напряжённого лица.

Филипп шёл мимо крылечек и поленниц, мимо часовен и виселиц, ступал по вымосткам над лужами, по торцовым мостовым. Он добрался до ворот своего подворья и застучал по доскам деревянным молотком, привязанным на верёвочку. Взгляд Филиппа случайно упал на икону. Богородица плакала.

Монах Еремей открыл владыке калитку. Филипп прошёл через двор, поднялся на крыльцо, миновал сени и горницу и вступил в свои покои. Он смотрел только на икону. Её надо было поставить в киот.

Киот митрополита был величиной с небольшой иконостас. Филипп перекрестился, поцеловал икону Маши и поглядел на свой киот. Иконы киота сверкали, словно осыпанные бисером. Это плакали все образа владыки.

Глава 7

ПРЕДЕЛ СМИРЕНИЯ

Косоглазого Серафима Кошкина приняли в опричники только неделю назад. И батюшка не отпускал, и матушка плакала, и с братом он подрался — но убежал из дома и теперь жил в Опричном дворце.

Сейчас, в чёрной рясе и в клобуке, Серафим стоял на службе в Успенском соборе рядом с самим Григорием Лукьянычем Скуратовым. Григорий Лукьяныч полюбил Серафима. А рядом — рукой подать — молился и сам государь. Было ради чего гневить отца с матерью.

Служба завершалась. Все устали. Серафим, крестя лоб, незаметно с трепетом поглядывал на Иоанна. Лик у царя от трудов был серым, очи налились кровью, персты дрожали. Тяжело было государю.

Серафим поглядывал и на митрополита, но с ненавистью. Это он, злобный поп, довёл царя до печалей. Рожа у попа мужицкая, глаза волчьи, лапа — не креститься, а младенчиков душить.

Митрополит закрыл книгу на аналое.

Толпа в соборе подалась вперёд под благословение.

Первым стоял государь, за ним — Григорий Лукьяныч, и уже третьим — Серафим. А любимчики государя — Басмановы, Грязной, Плещеев, Вассиан-расстрига — уже все вслед за Серафимом.

Но поп и не подумал о государе. Отвернувшись к иконам, поп молился, а государь смиренно ждал. Была бы Серафиму воля — он бы этому попу повернул башку назад за бороду, чтобы поп увидел царя.

— Отче… — тихо и слабо позвал Иоанн.

Филипп продолжал читать молитву, словно не услышал оклик Иоанна. Народ тихонько загомонил, поняв, что Филипп готовит вызов.

— Государь перед тобою, владыка, — негромко и спокойно напомнил попу Григорий Лукьяныч.

Поп продолжал смотреть на образ Спаса.

— Не туда смотришь! — не выдержал и прошипел Серафим.

Митрополит положил на грудь последний крест и тяжело развернулся. Грубое лицо митрополита совсем окаменело.

— Не вижу я государя! — нагло объявил поп и поглядел царю в глаза. — Не могу узнать его ни в одеждах этих, ни в делах царских!

— Опомнись, Филипушка! — печально предостерёг попа государь.

Сказал бы государь — Серафим через миг рвал бы горло попу.

Но поп и ухом не повёл на предостережение.

— Все мы смертны, Иван Васильевич! — звучно, на весь храм с амвона произнёс он. — Помнить надо о суде Божьем!

Вот — лжа от попа! Сам про суд Божий говорит, а к помазаннику Божьему — одно презрение. Кто первый-то забывает о Боге?

— Не время ты выбрал напоминать! — милосердно укорил Иоанн.

— Знаю, государь, — согласился Филипп, — да боюсь, не дашь ты мне другого времени!

Серафим увидел, что государь встрепенулся, отгоняя усталость.

— Оглянись, чего ты с державой творишь? — загремел Филипп. — Все мы под твоим законом ходим, а ты и Божьего закона над собой иметь не хочешь!

Филипп и сам не ведал, откуда у него берётся такое красноречие.

— Я здесь бескровную жертву приношу, а за алтарём людская кровь рекой льётся!

Храм слушал Филиппа в ангельской тишине.

— Ты сам за грехи у Господа прощения просишь, но других и без греха казнишь!

Вся Москва знала то, о чём говорил Филипп. Знали все, кто был в храме. Но не правда была нужна. Нужен был пример служения правде словом. Нужно было само слово — как граница между светом и тьмой.

Серафим всё слышал — и ничего не понимал. Он не желал знать никаких иных слов, кроме царских. А разве должны быть чьи-то иные слова?.. Серафим хищно следил только за движениями Филиппа — за руками его, за губами. А смысл речи попа был Серафиму не важен.

Иоанн распростёр руки, показывая на опричников вокруг себя.

— Лучше, владыка, тебе заодно с нами быть, чем с боярами-изменниками! — предупредил Иоанн.

Серафиму показалось, что государь не грозит, а милостиво зовёт к себе заблудшего сына. Серафиму показалось, что государь раскинул руки, чтобы обнять своих слуг — и его в том числе. Серафим готов был прямо сейчас убить попа или умереть за государя.

— Я не про бояр говорю, а про твою душу! — напрямую ответил Филипп. — Я замолчу — так камни этого храма возопят!

Филиппу уже невыносимо было многомудрое лукавство царя. Вот и опять его горечь пастыря царь назвал боярским страхом. Сколько же можно? Неужто вот просто так, даже без Страшного суда, даже без Святого Писания, не понятно — нельзя резать людей! Нельзя душить правду! Нельзя забывать о державе и ждать Конца Света!

Иоанн отлично понял Филиппа — и это было самым страшным разочарованием. Опять про кровопийство, про невинных, про душу? Опять Федька пытается объяснить его сложность простыми, как поленья, вещами! Не дал Бог ума постигнуть — так не лезь судить! Не умаляй чужого творения своими мужичьими, посконными мыслями!

Федька должен замолчать! Не потому, что сеет смуту. Не потому, что обличает. Плевал на это Иоанн. Федька должен замолчать, потому что он не способен увидеть в Иоанне отваги разрушать старые миры и дара созидать новые. Он оскорбляет Иоанна-творца, Иоанна-Исуса.

— Речено в Откровении, — как и Филипп, загремел Иоанн, — «се, гряду скоро, держи, что имеешь, дабы кто не восхитил венца твоего»!

— Что мне венец, если совесть обуглена? — Филипп на амвоне захрипел, будто бес, облитый святой водой. — Миру погибель только от твоего окаянства придёт! В чём слава твоя, государь? Ты всему свету показал, что ад мы несём в себе!

«Ад мы несём в себе!» Какова гордыня! Разве Федька может вообразить себе ад страшнее, чем парилка в бане по-чёрному? Только от гордыни своей он гневит государя! Доиграется! Это ведь ему, митрополиту, надлежит быть смиренным и терпеливым, а не государю. Для государя гнев — как бич для погонщика, как меч для воина.

— Ещё слово — и живьём сожгу! — взвизгнул Иоанн.

Филипп на миг задохнулся, обводя взглядом людей в соборе. Все смотрели на него — и никто ему не верил. Если бы верили, Филипп увидел бы это по лицам. А на лицах был один лишь страх.

— Христос с нами, кого убоимся?! — воззвал Филипп.

Он выкрикнул это на весь храм, надсаживая грудь. Его крик кубарем заметался под арками и сводами собора. Но все неубоявшиеся здесь были только бестелесными образами на стенах.

— Низлагаю тебя, крамольник! — завопил Иоанн. И вмиг ему наконец-то стало легко и свободно, — Нет больше у меня митрополита!

Может, государь и не посмел бы натравить опричников на Филиппа. Но Серафим, как пёс, сорвавшийся с привязи, сам наконец-то ринулся на амвон и с наслаждением ударил попа кулаком в скулу.

Филипп повалился. Собор ахнул. А другие опричники уже лезли на амвон бить и пинать поверженного митрополита.

Ватага опричников бежала по улочкам деревянной Москвы, как свора бесов. Опричники свистели, вопили, улюлюкали, кукарекали, визжали. Встречные ездоки разворачивали повозки и неслись прочь. Прохожие шарахались в стороны. За заборами взахлёб лаяли псы.

В гуще опричной ватаги близнецы Очины, Вассиан и Серафим за оглобли тащили по лужам дровни-волокушу. В дровнях лицом вниз лежал Филипп в изодранной рясе.

Рядом с дровнями и позади дровней скакали конные кромешники. В руках они держали длинные мётлы — хлестали ими Филиппа по спине и замахивали на уличной грязи след от дровней митрополита.

Серафим бежал с оглоблей под мышкой и чувствовал, что он ещё никогда не был таким счастливым и свободным. Никто не может так блажить посреди улицы, а он может. Никто его не остановит, все ему поклонятся. Никакая девка больше не фыркнет в ответ на его улыбку: к кому, дескать, лезет косой? Теперь не над ним смеются, а он смеётся над всеми. Потому что он — в братии, у которой игумен — государь.

Над тесовыми кровлями домов поднялись белые кряжистые башни монастыря, его купола и колокольни. За крайними домами встали невысокие стены обители с проездом под иадвратным храмом.

Хрипя и задыхаясь, ватага опричников прогремела волокушей по бревенчатому мосту над неглубоким рвом и сквозь Святые врата с разгону влетела в монастырь.

Филиппа затащили в подвальную келью и кинули на каменный пол. Серафим хотел пнуть Филиппа, но Алексей Басманов оттолкнул ретивого кромешника. Тогда Серафим принялся трясти решётку на окне, проверяя на прочность, — так пёс, покусав незваного гостя, ещё в ярости треплет его брошенную при бегстве шапку.

— Отсюда не удерёт, сатанаил! — радостно заверил Серафим.

— А ты и покараулишь, — трезво и спокойно сказал Басманов.

Серафим от изумления открыл рот. Он? Он должен сидеть здесь, когда только-только обрёл силу и свободу и хочет насладиться ими?

— Не горюй, — усмехнулся Басманов. — Ещё всё успеешь. С этим, — Басманов пихнул ногой Филиппа, — дело недолгое. Суд да казнь.

Глава 8

ДЫБА

Ждать долго Филиппу не пришлось. На третий день кромешники выволокли его из кельи, бросили в телегу и куда-то повезли.

Филипп думал, что его казнят. Никогда такого на Руси не бывало — чтобы казнили митрополита. Но ведь при Иоанне случалось многое такое, чего никогда прежде не происходило.

Филипп ещё не очнулся от потрясения, ехал как оглушённый. Душа его сжалась. Филипп не осознавал скорой смерти, а потому и не боялся. Ему казалось, что он пройдёт сквозь смерть, как сквозь ворота, и уже на той стороне бытия душа его разожмётся и развернётся. Филипп верил в Божье прощение. Господь не проклянёт его и устроит в своих садах — хотя бы травинкой где-нибудь на обочине.

Филиппа привезли на площадь, полную народа, и вывели на помост лобного места. Филипп стоял над толпой, каким был и в келье, — в рваной рясе, босой, нечёсаный. На шею Филиппу надели верёвку, конец которой, ухмыляясь, взял в руку Федька Басманов. Над лобным местом поднималась виселица. По её перекладине прыгали галки.

Лобное место устроили напротив храма. Высокую паперть застелили ковром, и здесь в кресле сидел Иоанн. Рядом с ним топталась его обычная свита из кромешников.

— Государь! — звонко крикнул Федька Басманов через всю площадь — от лобного места до паперти храма. — Вот чернец для твоего суда!

Федька дёрнул за верёвку, будто Филипп был собакой, и Филипп мотнул головой, словно поклонился Иоанну.

Скрипя досками настила, на край лобного места вышел Алексей Басманов. За пояс у него был заткнут топор. Басманов, не торопясь, развернул бумажный свиток, откашлялся в кулак и начал читать:

— Сей чернец… Филипка… о-вла-дев митрой… волховал… и ку-де-сил… зло-у-мы-шлял… за деньги… новгородские… е-ре-тик и отступник… от Господа нашего Исуса Христа…

Незнакомые слова Басманов разбирал по складам, а знакомые выражения пробегал скороговоркой.

— Был в за-го-воре… с воеводами… Колычевым, племянником своим, Шуйским, Бутурлиным… и и-ны-ми…

Толпа слушала, затаив дыхание, только где-то плакал ребёнок. Народ оцепенел, изумлённый крамолами митрополита. Ведь ещё недавно владыке все кланялись и просили у него благословения.

— Повинен… в из-ме-нах и у-мы-шле-нии на по-ги-бель… государя нашего… и Великого князя Московского Ивана Васильевича.

Басманов дочитал, скрутил свиток, оглядел народ — все ли довольны? — и повернулся к Филиппу.

— Признаёшь воровство своё? — спросил он.

— Всё ложь, — спокойно ответил Филипп.

Федька зло и весело дёрнул за верёвку. Филипп едва не упал от толчка, но удержался на ногах и молча выпрямился.

— Тогда сейчас у другого вора спросим, — невозмутимо согласился Басманов-старший.

За спиной Филиппа на лесенке раздался топот, и Филипп оглянулся. Кромешники втаскивали на помост Ивана Колычева.

Руки Ивана были связаны за спиной, и ноги тоже были связаны. Ивана тащили словно зверя. Филипп рванулся к племяннику, и Федька Басманов сзади ухватил рукой петлю на шее Филиппа — будто удерживал владыку, как пса за ошейник.

Иван увидел Филиппа, но не сделал попытки хоть что-нибудь крикнуть. Ивана поставили под виселицей.

— Перекреститься дайте! — рыкнул Иван.

Но опричники не собирались его казнить. Верёвку, что свисала с перекладины, привязали к перемотанным запястьям Ивана. Три дюжих молодца потянули верёвку на себя. Иван, изогнувшись, со стоном взлетел вверх на аршин. Он повис на руках, скрученных за спиною, и силой мускулов сопротивлялся вывиху плеч.

Алексей Басманов усмехнулся и кивнул опричникам на бревно, что лежало вдоль помоста. Опричники подняли бревно и просунули Колычеву между связанных ног. Тяжесть бревна начала распрямлять Ивана. Руки его, выворачиваясь, захрустели в плечах.

— Признаёшь воровство Филиппки? — спросил Басманов-старший, глядя на искажённое лицо Колычева.

— Н-не вор-р-р!.. — захрипел Колычев.

Филиппа колотило. Сердце его билось так, что могло выломать рёбра, как дыба выламывала Ивану плечи.

Алексей Басманов наступил на бревно, что растягивало Колычева своей тяжестью, и надавил сильнее.

— А сейчас? — спросил Басманов.

Руки Ивана вывернулись ещё круче.

— Ваня, признай! — крикнул Филипп.

— Не вор-р! — упрямо хрипел Колычев.

Иоанн в своём кресле весь подался вперёд, стиснув подлокотники. Глаза государя горели страстным увлечением соперничества.

Алексей Басманов ногой давил на бревно.

С треском хрящей кости Колычева выходили из суставов, вздувая на спине горбы лопаток.

— Ну так как? — напомнил Басманов.

— Ванюша! — снова крикнул Филипп, хватаясь за петлю на горле.

— Не вор-р!.. — задыхаясь от боли, хрипел Колычев. — Господи, дядя, мука какая!.. Говорил я тебе!.. Настенька!..

Колычев задрал лицо к небу, к московским галкам, кружившим над виселицей, и закричал молитву, запинаясь, как только что запинался Басманов, читая приговор:

— Живый!.. В помощи Вышняго!.. Не убоишися!.. От страха нощнаго!.. От стрелы!.. Летящия во дни!.. От беса полуденнаго!..

Филипп слышал эти слова — и они вдруг начали раскрывать его сжавшуюся душу, как цветок, по лепестку. Воздаст Господь или не воздаст — не важно. Смерть уничтожается не Господом, а верой человеческой. В вечной радости Господь встречает уже бессмертных.

Руки Ивана вывернулись до предела. Иван обвис.

И вдруг верёвка лопнула. Трое опричников, что держали её, повалились друг на друга. Бревно, что растягивало Ивана, грохнулось на доски помоста. Иван Колычев упал на бревно ничком.

Алексей Басманов поверх площади быстро глянул на государя.

Государь в досаде откинулся на спинку кресла и плюнул.

Басманов опустился на одно колено, выдернул из-за пояса топор, умело и нешироко размахнулся и отрубил Колычеву голову.

Поднявшись, он небрежно бросил Филиппу отсечённую голову. Голова с глухим стуком покатилась по доскам под ноги митрополита.

Филипп наклонился и поднял голову Колычева. Федька Басманов от растерянности даже выронил верёвку.

Толпа смотрела на владыку.

Филипп держал голову Колычева в ладонях — лицом к своему лицу. Кровь из головы капала на помост. Глаза ещё бегали за опущенными веками, а губы прыгали, будто что-то договаривали.

— Твои уста не солгали, и мои не солгут, — потрясённо поклялся Филипп и поцеловал голову Колычева в дрожащие тёплые губы.

Алексей Басманов вновь вопросительно посмотрел на Иоанна, показал окровавленный топор и кивнул на Филиппа.

Но Иоанн уже поднимался с кресла — устало и разочарованно. Он только бессильно махнул рукой и, сгорбившись, пошёл с паперти, не оборачиваясь.

Глава 9

БЕЗУМИЕ

Третий день в библиотеке Опричного дворца государь вёл то ли пир, то ли спор, то ли языческое радение. Библиотеку заставили столами, но их никто не прибирал. Высились стопами и валялись врассыпную тарелки и блюда, горшки и кувшины, кубки и чары. Блестели грязные ножи, вилки и ложки. На столах и на полу сохло пролитое вино и плесневели брошенные объедки. На шандалах наросли бороды расплавленного воска. Раскрытые книги с драгоценными рисунками заляпали жирными пальцами.

Расстрига Вассиан приник к пьяному Иоанну и шептал ему в ухо:

— Всё получится, государь! Смотри, кого я тебе притащил! Самые лютые колдуны, лжепророки, ворожеи, скоморохи, чернокнижники… По всем монастырским застенкам собирал!

Под открытыми окошками библиотеки на полу блестели лужи — это с улицы нахлестали осенние дожди. Вдоль стен вповалку храпели упившиеся бражники, среди них был и монах.

Всех постников, попов и чернецов, Иоанн от себя давно отогнал. Хватило ему и одного Федьки. Чего такого долгополые могли сказать государю? Чего они могли сказать Исусу? Он — хозяин, они — слуги. Когда рабы бывали умнее господина?

Иоанн набрал себе в советчики всякого отребья. Да, отребье. Но грядёт Страшный суд, когда весь мир превратится в ад. Кто лучше этого отребья знает жар пекла? Кто больше видел на своём веку — дворовые цепные псы или вольные лесные волки?

За столами пили и гомонили еретики всех мастей. Они говорили разом, но Иоанн из вороха слов выхватывал лишь те, которые искал.

— Семь суровых Ангелов льют на землю семь чаш Божьего гнева… — гудел какой-то чародей. — Первый Ангел терзает…

По библиотеке рыскали собаки. В углу на гуслях играл пьяный слепой гусляр.

— Терзание есть разделение членов до телесной погибели! — говорил клеймённый по щекам мудрец.

Рядом с государем, по другую сторону от Вассиана, чавкая, глодал кость карлик в атласном кафтане. Иоанн подвинул ему раскрытую книгу, что мокла в масле опрокинутой лампады, и ткнул пальцем:

— Отсюда мне читай!

Из всех книг Иоанн признавал сейчас только Евангелия и Откровение. Остальные в уходящем мире были бесполезны.

— «Филипп сказал Ему: Господи! покажи нам Отца, и довольно для нас», — начал читать карлик, не откладывая своей кости. — «Исус сказал ему: столько времени Я с вами, и ты не знаешь Меня, Филипп?»

Иоанн заплакал. Столько времени он был другом Федьки, и Федька не узнал в нём Исуса?.. Это хуже предательства.

— Он меня не узнал, слышишь? — Иоанн потряс Вассиана за плечо.

Сидевший неподалёку от царя оплывший от пьянства мошенник открыл рот и подразнил Иоанна обрубком вырванного языка. Потом задрал на себе рубаху и надул голый синеватый живот. В животе забурчало, и оттуда послышалась неразборчивая, но человеческая речь: «Не знаю тебя! Не знаю тебя!»

— Второй Ангел умертвляет, — не прекращал гудеть безымянный чародей. — Умертвление есть нанесение погибели без пролития крови. Сие вкупе: орудьями дубиной, батогами, плетями, также дыба и кол…

— Третий Ангел с Седьмым дружен, — пояснил чародею какой-то другой мудрец. — Лучшая казнь — варение в кипятке, составная мука, когда огнь и вода соединяются для блага человека…

Иоанн стащил с головы Вассиана клобук, смял его и вытер лицо. Измятый клобук Иоанн напялил на голову карлика и неестественно захохотал. Вассиан тоже угодливо захохотал.

А чернокнижники продолжали свой разговор.

— Составная мука суть образ жизни до рожденья и после смерти, — подняв палец, вещал еретик с вырезанными ноздрями, — ибо душа рождается в воде крещения, а перед входом в загробный мир течёт река огня, которую лишь чистые души могут перейти.

— Удушение вервием через повешенье или просто так и удушение дымом в бане тоже есть умертвление, — добавил беззубый колдун.

Вассиан перетащил к себе книгу, которую прежде читал карлик. Перебросив несколько листов, он прочёл:

— «…И даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами вовек»!.. О тебе сказано, государь!

Иоанн, собирая мысли, мучительно напрягал слух. В шуме и гаме вот-вот прозвучат золотые слова великой правды. Они именно так и должны быть изречены — в суете, чтобы те, кому не надо, не разобрали их, не отличили, не услышали.

— Сожжение благая смерть, ибо она очищение! — говорил мудрец.

— Душа — бестелесный огонь, и земной огонь, пожирая телеса, освобождает душу! — вторил другой.

Вассиан тоже слушал многоголосие ведунов, только притворяясь пьяным. Он знал, чего ждёт Иоанн.

— Кто посмертно над душами властен, тот истинный государь! — вскинулся Вассиан, обращаясь к царю. — Разве же ты не властен, когда можешь дать жизнь душе или же сгубить её?

Тело убить — это просто. А бессмертную душу убить — это надо уметь! Кто властен над душой после смерти тела — тот и есть Исус!

— Третий Ангел губит с кровью, — бубнил мудрец, потеряв нить, которую теперь держал Вассиан. — То есть зарезание и закалывание…

По библиотеке в одних нижних рубахах ходили голоногие и голорукие девки с распущенными волосами — прислужницы. Они тоже были пьяные. Они доливали вино в и так полные чаши или совали гостям пустые тарелки.

Два пророка друг напротив друга читали вперебой:

— «И я увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными. И зверь, который был и которого нет, есть восьмый, и из числа семи, и пойдёт в погибель».

— «Семь голов суть семь гор, на которых сидит жена… И жена облечена была в порфиру и багряницу и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою… И на челе её написано имя: тайна, Вавилон великий…»

— Новый Вавилон, город Вавилон!.. — зашептал Вассиан государю.

Иоанна повело, и он схватился за стол, отыскивая равновесие.

— Новгород! — закричал Иоанн. — Новгород — Вавилон!

— Жигимонт! — напомнил Вассиан.

— Новгород — зверь сатаны, а Жигимонт — сам сатана! — Иоанн в озарении разинул рот и зажмурился.

Чревовещатель надул брюхо, и оно заурчало: «Сатана! Сатана!»

— Три Ангела тремя казнями казнят, — талдычил мудрец без ноздрей. — Казнью зверями, казнью телесным недостатком в питье и пище и казнью отравой…

— Седьмой Ангел казнит сожжением, — вторил ему чернокнижник.

В сумеречном бреду Иоанна ткалось новое понимание вещей, в сознании увязывались картины Писания и опыт его жизни.

Иоанн обвёл взглядом стол с колдунами и еретиками. Среди мудрецов сидел мертвец с гнилым лицом. Он держал кубок, и девка-прислужница наливала ему вина.

— Кому наливаешь! — заорал Иоанн. — Он мёртвый!

Иоанн опёрся рукой о голову карлика и поднялся на ноги. Вассиан тоже вскочил, поддерживая государя под локоть.

— «Повержен будет Вавилон, великий город, и уже не будет его… ибо купцы твои были вельможи земли…» — долдонил по книге мудрец.

— Иди и смотри, государь! — восторженно завопил Вассиан. — Иди и смотри!

Двоясь в хмельном взгляде Иоанна, огни свечей колыхались, как пламя пожаров. На стене, как бесы, корчились тени мудрецов. Иоанн указал на них рукой.

— Вижу я уже — горят стены и башни Новгорода, нет там никому спасения, и люди в огненную реку с моста валятся! — возвестил Иоанн. — Зверем начнёшь, сатаной закончишь… Или я не истинный государь?

В брюхе чревовещателя истошно верещало: «Грозный государь! Грозный государь!»

Иоанн принялся сбрасывать со стола посуду и книги. Карлик сидел под рукой государя и, как ни в чём не бывало, грыз кость. Вассиан нырнул под стол и вынырнул с собакой в руках, кинул собаку на скатерть. Испуганно скуля, собака опрометью пробежала по столу, роняя кувшины. Мудрецы в споре друг с другом ничего не замечали.

— Больше всех земных казней посмертная казнь, — говорил мудрец, — которая на земле творится без погребения…

Чревовещатель заурчал животом: «Казни! Казни!»

Иоанн схватил Вассиана за рясу на груди и начал трясти:

— Сожгу Новгород! Вытрясу казну его и новое войско на деньги новгородские соберу! Не устоять Жигимонту!

— Так, государь, так! — восклицал Вассиан.

— Будет от меня Новгороду Страшный суд, и сам я — Судия!

Иоанн бросил расстригу и ринулся вдоль стола.

— Поход, поход!.. — исступлённо кричал он.

Он вышиб поднос из рук пьяной девки, схватил одного из мудрецов за шиворот и обрушил на пол.

Вассиан пробирался вслед за государем.

— А куда изменников из застенков денем? — то ли спрашивал, то ли подсказывал он. — С собой возьмём или же всех скопом под лёд?

Иоанн внезапно остановился, задумавшись. Вассиан опять поддержал его под локоть. Чревовещатель бормотал животом: «Царь Судия! Грозный Судия!» Обрушенный мудрец лез обратно на своё место. Его собеседник бубнил, не останавливаясь:

— Посмертная казнь есть вечное и бескрайнее расточение вечной души и отлучение вечное от вечной жизни загробной…

Иоанн в ярости ударил мудреца по голове кулаком и потащил на себя скатерть со стола вместе со всей посудой, шандалами и книгами.

— Праздник в державе! Государь, считай, заново воскрес! — заорал Иоанн. — Гулять народ должен! Да, так!.. Все семь чаш гнева Божьего одним махом выплесну!

Иоанн зашатался, и Вассиан подхватил его.

— Сказано в Откровении, — говорил Иоанн, — «истоптаны ягоды в точиле за городом, и потекла кровь из точила даже до узд конских»…

Чревовещатель безостановочно урчал животом: «Страшный суд Новгороду! Страшный суд Новгороду!»

Вассиан яростно зыркнул на девку-прислужницу.

Девка всё поняла, подбежала, села на пол и раздвинула ноги, натянув коленями подол.

Вассиан бережно опустил государя на пол и уложил головой на подол прислужницы.

— Васька, пускай Федька мои бармы отдаст! — по-детски слезливо и жалобно попросил пьяный Иоанн. — Где бармы мои?..

Глава 10

ПРОРОК В УЗИЛИЩЕ

Филипп знал, что жизнь его завершается. И завершалась она в смиренной скорби. Он ничего не смог. Прав был его друг Ваня — он дурак. Господь вложил в его руку такую силу, а он… Он даже верить-то не научился. Строить и молиться научился, а верить — нет.

Филипп в Господе не сомневался. Мир — большое хозяйство, и без хозяина такое не устоит. Но как можно верить в то, что и без веры очевидно? Верить можно лишь в то, чего не знаешь. Как Ваня делает.

Буйные выдумки Вани, кровавый морок кромешных казней, дикий Опричный дворец и монашество опричников, чумная ересь о Конце Света и народ, поверивший в неё, сбегающийся к плахам… Это же всё болезнь. Все — больные. А он был здоров.

Но здоровье души его происходило не от веры. Он же не научился верить в очевидное. Без умения веры он не был нужен даже чёрту, который насылал соблазны и немощи. Отсюда и его здоровье.

Его, здорового, Христос послал к больным как лекаря. Наделил самым высоким саном — чтобы шире был путь для благодати. И кого он исцелил? Никого. Он не лечил, а в слепоте лупил больных палкой.

Филиппу горько было осознать, что он оказался глуп. Что служба, порученная Господом, пришлась ему не по плечу. Сегодня утром он встал на молитву к иконе — к той иконе, с которой погибла девочка Маша. И вдруг увидел, что икона очистилась, засияла, как новая. Это Бог его простил и Маша позвала к себе.

Филипп понял, что ему предстоит.

Большим железным ключом косоглазый опричник Серафим отомкнул замок, открыл кованую дверь кельи и сразу услышал моление узника:

— Паче всех человек окаянен есмь… Даждь ми, Господи, слёзы, да плачуся дел моих горько…

Серафим давно уже прислушивался к тому, о чём молится бывший митрополит. Но ничего нового Серафим не услышал. Все эти молитвы бормотала ещё его бабушка.

Григорий Лукьяныч обманул Серафима. Говорил — Серафим здесь ненадолго, только до казни владыки. А владыку не казнили. Государь присудил ему заточение до скончания века. А Серафим?! Ему тоже быть при узнике до скончания века?!

В келье Серафим поставил на приступочек кувшин с водой и положил сверху ломоть хлеба.

— Мати Божия Пречистая, от сети диаволи избави меня, и на путь покаяния настави меня… — молился Филипп.

Серафим никогда не видел, чтобы человек седел так быстро. Осенью Филипп был русоволос, а сейчас, зимой, стал весь белый.

За грехи?.. Да не было за митрополитом ни грехов, ни измен. Это Серафим уже понял. Видно, он, владыка, сдуру попал не на своё место — мужик-то он простой, не семи пядей. Серафим и сам не семи пядей, и его тоже провели. Какой радости он вкусил от опричнины? Всего-то раз пробежал по Москве, как конь, с оглоблей. И теперь — здесь.

А службу не переменить, не сбежать, не пожаловаться. В обитель доползали слухи про то, как по Москве катятся головы недовольных… Узник он, Серафим. Такой же узник, как и бывший владыка. Только вот он-то с государем не ссорился, никому не дерзил…

Тишина и покой монастыря не тревожили Серафима соблазнами мирской жизни. А порядок настраивал на мысли о Боге. Для чего Господь его сюда определил?.. А может, и нет Бога-то, если все здесь без вины — и владыка, и косоглазый парень?..

Серафим уже собрался уходить из кельи, но вдруг почувствовал, что не заметил чего-то очень важного. Серафим быстро осмотрелся.

Оковы!

Митрополит стоял лицом к иконе и молился, а его оковы лежали на полу! Это как так? Они же на владыке были, соединённые цепью!

Серафим упал на колени, схватил оковы и вертел их в ладонях. Кольца оков оставались заклёпанными. Какой же хитростью владыка вытащил из них руки и ноги?..

— Да как же это?.. — вырвалось у Серафима. — Что это?..

Серафим с колен изумлённо глядел в спину владыке.

Владыка обернулся через плечо.

— Позови мне игумена, Серафим, — попросил он.

В голосе владыки была спокойная сила и уверенность воеводы.

Серафим со звоном выронил кольца кандалов, на коленях попятился к двери и перекрестился.

— Господи, спаси!.. — пробормотал он. — Да как же ты?..

До Серафима дошёл смысл слов — и Серафим испугался внезапной власти в речи владыки.

— Сей миг!.. — прошептал Серафим.

Он вскочил, поворотился бежать и налетел лбом на стену.

— Да не убейся ты, молодец, — улыбнулся Филипп.

Серафим прижался спиной к стене, тёр ушибленный лоб, смотрел на владыку и не мог сделать ни шагу.

Филипп молчал, разглядывая ошеломлённого опричника.

— Напрасно ты в кромешники пошёл, — с укором негромко сказал Филипп. — Думаешь, девки не обсмеют косоглазого, если он кромешником будет? Ох, простота…

Серафим задёргался, словно его била изнутри какая-то сила.

— Приведи игумена, — повторил владыка, усаживаясь на свой топчан. — И смотри прямо.

Серафим вылетел из кельи.

Позабыв запереть дверь, Серафим промчался по переходу и выскочил во двор.

У стены под водостоком стояла бочка. Сверху, с толстой сосулины, в бочку изредка капало, и потому ледок не затянул воду.

Серафим навис над бочкой, разглядывая своё отражение.

Косоглазия у него больше не было.

— Исцелил… — беззвучно сказал воде Серафим. — Владыка!

Филипп сидел на топчане в настежь раскрытой келье. Игумен вошёл, остановился у двери и с достоинством поклонился узнику.

— Звал меня, митрополит? — спросил он.

— Я не митрополит, — поправил Филипп.

Игумен сдержанно поклонился.

— Не признаю твоего низложения. Чего хочешь, владыка?

Филипп не стал спорить про низложение. Сейчас это не важно.

— Хочу спасти тебя и братию, — просто сказал он. — От нынешнего дня на третий явится сатанаил. Я умру. Грех моей смерти на обитель возложат и братию перебьют. Бегите.

Игумен выслушал это, не дрогнув лицом.

— Благодарю, владыка. Скажешь ещё чего?

Филипп пожал плечами:

— Всё уже сказано. Ты и сам знаешь. Ступай. Поклонись от меня братии, пусть простит меня. А я за узилище вас не виню.

Игумен сделал шаг к Филиппу и наклонил голову:

— Благослови, владыка.

Филипп поднялся с топчана и благословил монаха.

На заснеженной площади перед входом в храм толпились замёрзшие монахи. За стенами и башнями монастыря пунцово разгоралась утренняя заря, медно отсвечивая на куполе храма, как налив на яблоке. Монахи тихо переговаривались:

— Это что ж такое — храм заперт?..

— И на звоннице никого…

— Уже и за келарем послали — ищут.

— Может, стряслось чего?

— Игумен!..

— Игумен идёт!

К толпе монахов приближался игумен. Правой рукой он небрежно крестил братию, а в левой руке он нёс большое кольцо, на котором звякали ключи. Монахи расступились, давая проход к дверям храма.

— За мной не спешите, братья, — проходя сквозь толпу монахов, предупредил игумен.

Он остановился у двери, выбрал ключ и начал отпирать тугой врезной замок.

— Сами знаете, кто у нас в заточении, — негромко говорил игумен, с трудом поворачивая ключ. — От сего дня на третий суждено ему принять терновый венец.

Замёрзший замок заскрежетал и поддался напору ключа. Игумен потянул на себя высокую, окованную кружевами дверь храма.

Монахи молчали.

Игумен остановил движение двери и посмотрел на монахов.

— Велено мне передать вам, чтобы вы спасались, — сказал он. — Сам я останусь, но вам не судья.

За свою долгую службу игумен много раз говорил эти слова — «Бог вам судья». А на самом деле судьёй был он сам: награждал, корил, наказывал и миловал. Игумен уже решил для себя, что умрёт вместе с митрополитом, и все прежние заботы стали не важны. И поэтому сейчас игумен впервые в жизни ощутил могучую свободу прощения.

От простора этой человечности даже снег на площади вдруг взвился позёмкой. Игумен никогда не видел такого высокого неба, такого глубокого света, таких красивых лиц у людей. Ну и пусть люди сбегут. Они слабы. От него же счастье прощения никуда не сбежит.

— Кто за мной в собор войдёт, тому погибнуть, — предупредил игумен. — Кому венец не по челу, идите с миром.

Игумен поклонился монахам, перекрестился и вошёл в храм.

Монахи молчали, стоя у дверей чёрной толпой. Ветер трепал подолы ряс и бороды. Потом поодиночке монахи начали креститься и уходить в храм.

На улице осталось всего несколько человек. Они стояли долго, но так и не нашли сил последовать за игуменом. Они трижды низко поклонились и пошли к воротам монастыря.

На полпути молодой монашек вдруг вывернулся из ряда, побежал обратно к храму и юркнул в темноту притвора.

За стеной монастыря, отделённое рвом, находилось кладбище. Здесь среди крестов стояла небольшая бревенчатая церковка на каменном фундаменте.

В подвале под её алтарём два монаха копали яму — тайную могилу митрополиту Филиппу. Филипп же сам пророчил свою скорую смерть. Он творил чудеса и гневил государя. Кромешники могут отнять тело, чтобы не было потом мощей. Лучше сразу спрятать тело от поругания.

Один монах стоял в яме и насыпал землю в бадейку. Другой монах за верёвку вытаскивал бадейку наверх и высыпал на расстеленную холстину. Подвал освещала лучина.

Огонь её заметался. В дальнем углу подвала открылась маленькая дверка подземного хода. Ещё два монаха, сгибаясь почти пополам, на верёвках втащили в подвал длинный гроб.

— Глубоко не ройте, братья, — сказал один из пришедших монахов, прислоняя гроб стоймя к стене. — Не век ему здесь лежать.

— Искать будут, — пояснил монах с бадейкой. — Надо понадёжнее.

— Страшно умирать-то, братья… — тихо сказал третий монах, сматывая верёвки от гроба.

— Страшно — так беги, — ответил монах с бадейкой.

— Чего смерти бояться, если чудо видел? — сварливо пробурчал монах с гробом.

Где чудо — там Господь. Где Господь — там нет смерти, нет страха.

Страх бывает, если надо совершить подвиг. А тут какой же подвиг? Скончавшихся положено хоронить. Это не подвиг. Это как зипун надеть, выходя на мороз.

— Куда бежать, когда здесь спасение? — из могилы угрюмо спросил четвёртый монах.

Глава 11

ЦАРСКИЕ ПОТЕХИ

По всей Москве читали царский указ.

Посреди базарной площади тиун забрался на помост под виселицу, где качались давно расклёванные воронами мертвецы.

— Всем людям московским… а также бабам и девкам и боярским дочерям и купеческим дочерям… — надрывно затянул тиун, перекрикивая гомон толпы.

Люди недоверчиво оглядывались на тиуна, прислушивались.

— Великий князь Московский Иван Васильевич… являться на казни всех врагов государевых и гулянья с балаганными потехами… — Голос тиуна плыл над затихшим базаром волнами. — За ослушание битьё кнутом без разбора чина и государев гнев!..

В церкви, полной прихожан, перед причащением поп закрыл на аналое книгу и угрюмо объявил:

— А ещё велено говорить по всем приходам и базарам, и кабакам, и людным сборищам… — поп откашлялся в кулак, пряча глаза под брови, — чтобы завтра на рассвете весь народ собирался на площади, где государь устроит казни всех врагов своих и за государев кошт гулянья с брагой, горками, качелями и прочими потехами.

Паства слушала с пустыми лицами и крестилась.

— А кто не явится, того изловят и будут сечь нещадно, как за измену, — добавил поп.

«Пущай секут», — подумал он про себя.

По деревянным улочкам Москвы весь вечер, не спеша, разъезжали конные караулы опричников. Опричники молотили мётлами в ворота и кричали:

— Всем завтра с рассветом явиться на праздник государев!

— По домам будем объезжать!

— Кто мог, да не пришёл, того на Зарядье сволочём и под батоги положим!

Царь готовил народу потеху не хуже Масленицы.

Возле высокой горки, залитой льдом, Малюта усаживал в санки сына Гаврилушку.

— Я тебя вот с серёдочки спущу, — бормотал Малюта. — А дале тебе нельзя, сердешный, ушибиться можешь…

Тесовая горка была построена в потешном городке государя. Городок расположился на площади, обнесённой ледяными валами с рогатками. Здесь громоздились причудливые бревенчатые сооружения, перевязанные брусьями, укреплённые распорами и укосинами. Кое-какие из построек стояли ещё в лесах.

На лесах плотники стучали топорами и шоркали пилами. Лошади тащили брёвна и телеги с мусором. Работники на талях поднимали балки. Людей было много, но голосов почти не звучало.

За воротами раздался шум, и в городок въехали на конях Басмановы, Плещеев, Грязной, Очины, Кай-Булат и даже расстрига Вассиан. Следом за ними вкатились расписные санки в виде двух лебедей. В санках сидели Иоанн и Мария Темрюковна.

Завидев опричников, Малюта поспешно наклонился к Гаврилушке.

— Тятька сейчас отойдёт, а ты сам не бегай, понял? — Малюта поправил на мальчике шубейку. — Тятька пообещал тебе горку построить — построил. Теперь ты обещай тятьку слушаться!

Малюта побежал к саням государя.

Иоанн, улыбаясь, оглядывал городок.

— Гляжу, начудили вы, Лукьяныч? — весело спросил он.

— Для веселья твоего, государь! — задыхаясь, сказал Малюта. — Это всё придумал немец наш, Гришка Штаден…

Штаден неподалёку верёвкой измерял длину какого-то бревна.

— Позовите его, — приказал Иоанн.

— Гришка! Гришка! — закричали опричники.

— Намучились мы с ним, — пояснил Малюта, — Он же еле-еле по-русски!.. Но в разных выдумках — дока!

Штаден подошёл, скаля зубы, и снял шапку.

— Покажи государю хитрости свои, — велел ему Малюта.

Санки Иоанна тронулись и тихонько поехали по городку. Штаден шагал рядом.

— Твой, государь, вон там есть стол. — Штаден показал рукой.

Государь послушно повернул голову.

— А перед ним на землю положить изменники, — пояснял Штаден. — А на них — помост, где зубцы. Борона так есть.

Иоанн рассматривал поставленный отвесно дощатый щит с деревянными зубьями.

— Ты, государь, на помост деньги бросать. — Штаден показал, как царь кидает деньги, словно кур покормил. — Народ забегать на помост, и помост зубцами изменников колоть.

Иоанн хмыкнул от выдумки Штадена.

— Здесь кнут. — Штаден показал в другую сторону, где торчали врытые в землю столбы. — Э-э… Луканытч, как это?..

— Здесь, кто захочет, будет кнутьями изменников бить, — сам рассказал — Малюта. — Если с трёх ударов дух вышибет, то ему из твоей казны соболя на воротник дадим.

— Это испытание на верность, которое ты боярам приготовил?

— Нет, государь, это для народа. Боярам вон плахи стоят. Приневолим бояр своими руками изменникам головы рубить.

— Башку сечь уметь надо, — презрительно сказал с коня Кай-Булат.

— Гришка хочет боярам ещё и топоры затупить, чтобы весело было, — поделился Малюта.

— Да! — улыбаясь, кивнул Штаден.

— Они и вострым топором насмешат! — крикнул Кай-Булат. — Овцы!

— Качели! — обрадовалась Мария Темрюковна и потрясла Иоанна за рукав. — Качели!.. А кто качаться будет?

Федька Басманов смущённо захихикал и ткнул пальцем в высокие вышки рядом с качелями.

— Там блудниц нагишом поставят, — сказал он. — В рогатки завяжут и водой обольют, чтобы замерзали. Кому охота посмотреть — те и будут качаться повыше.

— Посмотри, государь, что Гришка про виселицы придумал. — Малюта отвлёк государя от срамных мыслей.

Штаден отбежал и встал под одной из перекладин виселицы.

— Здесь изменник с петля. — Штаден руками показал петлю и отодвинулся на пару шагов. — А здесь та же верёвка корзину держать. Смерд кидать поленья. Как поленьев много, корзина — вниз, изменник — вверх, фьюить! — Штаден взмахнул рукой и присвистнул.

Иоанн качал головой, удивляясь выдумке Штадена.

— Людей смешка, так, да? — возвращаясь, весело спросил Штаден.

— Потеха, дурак, — поправил Федька Басманов.

Иоанн озирался, и ему нравилось это сочетание ужаса и веселья, гулянья и казней. В сознании Иоанна безумие Страшного суда уже выстраивалось в сложном порядке мук, и выдумки немца совпадали с представлениями государя.

Вассиан с седла наклонился к Иоанну.

— Сначала поиграешь, государь, а потом и взаправду! — лукаво прошептал он. — Взаправду — это когда не животы, а души!

Царь властен над жизнями холопов. А Исус властен и над душами. Простой царь может казнить, но ему не убить бессмертную душу. А царю-Исусу подвластно и это. Надо знать, как растерзать тело, тогда истребится и душа. Исус владыка над душами и после смерти тел.

Санки Иоанна ехали мимо ряда заострённых кольев. Работники обливали колья водой.

— Русские любят сажать кол, — сказал Штаден.

— А зачем водой обливать? — спросил Иоанн.

— Ледяной входит гладко, — сказал Штаден.

За кольями достраивались балаганы и шатры.

— Там вон брагу и сбитень раздавать будут, — объяснил Малюта, — а там — пирогами потчевать. Повеселишь свой народ досыта, государь.

— Луканытч… — прошептал Штаден, напоминая.

— Ах да! — спохватился Малюта. — Государыня, а вот тебе подарок. Взгляни, наш немец игрушку придумал. Гришка, поганец, доставай.

Штаден, смущаясь, полез за пазуху, достал игрушку, завёрнутую в платок, стащил шапку и с поклоном подал царице.

Мария Темрюковна, сияя, развернула платок. Штаден вырезал из двух плашек игрушку вроде «Медведя и кузнеца». Только теперь вместо кузнеца был царь, вместо наковальни — плаха, а вместо молотков — топоры. Мария Темрюковна пощёлкала плашками: медведь и царь по очереди застучали по плахе топорами.

Царица звонко захохотала, а потом и сам государь заквохтал, как индюк. Опричники от смеха сползали с сёдел. Ржущий Федька Басманов наклонился и дружески хлопнул Штадена по спине так, что с немца слетела шапка.

— Я горки люблю! — заявила государю румяная Мария Темрюковна.

— Горку-то почто построили? — спросил Иоанн у Малюты.

Малюта даже испугался.

— Горку?.. — переспросил он. — Просто так горка, государь… Покататься… Или зря?..

— Не зря, — успокоил Иоанн и начал выбираться из санок.

Малюта поспешно подхватил государя под руку, помогая.

— Федька, Васька, прокатите государыню! — распорядился Иоанн.

Расстрига Вассиан спрыгнул с коня и незаметно приблизился к государю. Его место сейчас — рядом, под локтем.

Вассиан давно уже не был человеком. Давно уже не было черты, через которую он бы не переступил. Но перейти предел не в одиночку, а сразу всей державой, — такого наслаждения Вассиан ещё не испытывал. И до него оставалось уже рукой подать.

Басманов и Грязной втащили расписные санки государыни на верхушку горки, примерились, столкнули вниз и засвистели.

Иоанн ждал царицу под горкой, у края наезженной дорожки, по которой должны были пролететь санки. Санки стремительно неслись к Иоанну с крутизны ската. Царица смеялась и махала Иоанну рукой.

— Гляди, государь! — вдруг восторженно завопил Вассиан, хватая царя за рукав и указывая на царицу. — Блудница на Звере!..

Иоанн дико вперился в санки Марии Темрюковны. Спелый закат над Москвой сделал всё вокруг синим и багровым. В сумерках то ли тень нашла на глаза государя, то ли вещи раздвоились. Иоанн воочию увидел, что санки и царица страшно преобразились.

На царя Иоанна мчались не санки с царицей, что весело махала рукой, а огромный багряный Зверь с прекрасной и богато одетой Блудницей на спине. Две лебединые головы у санок были как два рога у Зверя. В поднятой руке царицы-Блудницы словно вспыхнула Чаша.

Иоанн развернулся и со всей силой ударил Вассиана в ухо. Вассиан кувыркнулся в снег.

— Чего брешешь, еретик?! — заорал Иоанн.

Расстрига первым понял его величие, но — анафема на еретика! — решил, что государь — не Исус, а сатана! Расстрига видел только смерти и казни… Он не видел, что Иоанн спасает, как и должно Исусу!

Иоанн обвёл взглядом пыточный городок. За спиной царя в санках пронеслась хохочущая царица, но Иоанну уже не было дела до неё.

Виселицы, колья, плахи, столбы, рогатки… Это всё — чтобы расточить души изменников. А где рай для спасённых, если он — Исус?

Но пока есть враги, рай не выстроишь, как можно выстроить ад. Рай — он там, на небесах. Он тоже принадлежит царю-Исусу, но как показать его смердам? На руках до неба никого не поднимешь!

Это церковь должна сказать, что Иоанн — пришедший Исус! Нет, даже не церковь, кто ей поверит после низложения митрополита… Должен сказать Федька! Упрямый дурак, навечно замурованный в келью! Он, говорят, чудеса начал творить, стал святым… Пусть он, ненавидящий, вознесёт десницу Иоанна и возгласит: «Се Исус!» Тогда не только ад, но и рай — Иоанновы.

Иоанн как одержимый бросился к Малюте и вцепился в отвороты его тулупа.

— Забыли! — взвыл Иоанн. — Забыли ведь, Лукьяныч!.. Глаза он мне отвёл!.. Ещё одно дело не доделали!..

— Всё доделаем, государь!.. — испуганно и торопливо обещал Малюта. — Всё доделаем!.. Волю дай!..

Иоанн бросил Малюту и быстро пошагал к стоящим вдалеке санкам царицы.

А Малюта кинулся в другую сторону. Там в сугробе лежал и плакал мальчик — Гаврилушка. Малюта подхватил его и притиснул к груди, обнимая.

— Ах ты, горюшко моё!.. — плачуще шептал Малюта. — Говорил же тебе тятька — не бегай!..

Глава 12

ЦАРЬ И РАБ

Белёные стены и башни монастыря закат покрасил розовым и сиреневым. Зимние облака лежали над Москвой полосами, и к ним поднимались столбы городских дымов. На улочках потемнело.

В сумерках к Святым вратам обители подъехали конные опричники, сопровождавшие царский возок с двуглавыми орлами на дверках. Из возка выбрался Иоанн в расстёгнутой шубе.

Пока государь на мосту через ров крестился под надвратной иконой, к нему подошёл Малюта.

— Господи, прости! — искренне попросил у Бога Иоанн. — Лукьяныч, я с ним наедине поговорю. А ты смотри.

Малюта молча поклонился.

— Ежели я его поцелую… — задумчиво продолжил Иоанн, — зайдёшь за мной и… и… Сам знаешь.

— Как не знать, государь, — снова поклонился Малюта.

Серафим на скамеечке сидел у двери в келью митрополита. Вдалеке гулко затопали сапоги, которых монахи никогда не носили, и Серафим вскочил.

Из-за угла вывернули игумен, царь Иоанн и Малюта Скуратов.

Они подходили молча, с неподвижными лицами.

Серафим поспешно вытащил кольцо с ключом и принялся отпирать дверь кельи. Шаги идущих звучали как стук часов, отмеряющих последние мгновения жизни.

Серафим отскочил в сторону. Малюта открыл перед государем дверь. Игумен, ничего не говоря, крестился.

— А ты иди. Не жди меня, — сказал государь игумену, наклонил голову и вошёл в келью.

Игумен, сутулясь, пошагал прочь от кельи.

Малюта закрыл за государем дверь и поманил к себе Серафима.

Перепуганный Серафим приблизился. Григорий Лукьяныч вынул из руки Серафима кольцо с ключом и положил себе в карман. А потом вдруг пальцем потянул вниз щеку Серафима. Серафим, обомлев, преданно таращился на Малюту.

— Ты же косоглазый был, — негромко напомнил Малюта.

Серафим зашевелил губами, не зная, что ответить.

— Он? — Малюта кивнул на дверь в келью.

— Он, — обретя голос, подтвердил Серафим.

Малюта повернулся к двери, пригнулся и стал глядеть в прорезанное окошечко.

Келью освещала лучина. Филипп сидел на топчане, тяжело опустив руки на колени.

Иоанн прошёлся по келье, будто примеривался, каково здесь жить. От движения длинной царской шубы огонёк лучины заметался.

— По Москве басня ползёт, Феденька, что на тебя благодать снизошла, — небрежно сказал Иоанн.

Он снял с бедного киота икону Богородицы и повертел в руках, рассматривая: вправду обновилась или просто помыли и подкрасили?

— Ты будто бы святой тут стал…

Иоанн вернул икону на киот.

Филипп спокойно молчал. Что он мог ответить на эти слова?

— Молчишь, обиделся, — усмехнулся Иоанн, глядя в окошко. — Что ж, понятно… Я у тебя митру отнял, на хлеб с водой посадил…

Иоанн резко повернулся на Филиппа.

— Да это ненадолго, — заверил он. — Мне, Федя, тайна Откровения открылась. И понял я, что Жигимонт — сатана, а Новгород — его Зверь. Значит, близок Конец Света.

Иоанн опустился перед Филиппом на колени, как воин, уходящий на битву, перед священником.

— Ты благослови меня на подвиг мой, — сурово попросил Иоанн.

Но Филипп сидел понуро, как уставший путник. Он пожал плечами без всякого интереса к Иоанну.

— Не могу, государь, — просто ответил он.

Иоанн осторожно взял руку Филиппа в свои руки.

— Помнишь, Федя, как ты со мной читал молитву Михаилу, главе воинства православного? — Иоанн нежно гладил кисть Филиппа. — Молитву, которую я же и сложил?

— Помню, Ваня, — кивнул Филипп.

— «О чюдный архистратиже страшный Михайле архаггеле…» — начал читать Иоанн, глядя на Филиппа.

Филипп не поднимал глаз на государя.

Иоанн, словно в забытьи ласки, соединил два пальца Филиппа в двуперстие.

— «Егда услышиши глас меня, раба Божия Иоанне, призывающего тя на помощь, Михайле…»

Иоанн коснулся своего лба двуперстием Филиппа.

— «Услыши и ускори на помощь мою и отжени от меня все нечистыя духи…»

Двуперстием Филиппа Иоанн коснулся своей груди.

— Читал же ты… Просил… — шептал Иоанн. — Попроси и сейчас…

Рукой митрополита Иоанн задел своё правое плечо.

— Неужто трудно своё слово повторить, Федя?

Филипп отнял руку, чтобы Иоанн не завершил креста.

— Нет тебе моего благословения, государь, — негромко и твёрдо сказал Филипп.

Иоанн присел, как собака, опираясь ладонями о колени. Он с восторгом снизу вверх смотрел на Филиппа.

— Ай спасибо, Феденька!.. — жарко зашептал он. — Ай лучше нет мне подарка!.. Прав ты, дружок мой!

Иоанн пылко поцеловал Филиппу бессильно опущенные руки.

— Ты ведь мои, мои бармы надел, а своих тебе не положено! — ликующе объяснил Иоанн. — Не тебе и благословлять меня!

Филипп приготовился к смерти и держал в себе эту готовность, словно чашу, наполненную до края. Он не хотел спорить с Иоанном, чтобы не расплескать чашу.

— Он, — Иоанн указал пальцем в потолок, — это я, а не ты!

Филипп молчал.

— В моей державе только я святой!

Филипп молчал.

— Ай поклон тебе за признанье! — глумился Иоанн. — Ноги бы тебе омыл, Феденька!

— Уходи, Ваня, — попросил Филипп. — Пусть исполнится воля Божья.

Иоанн вскочил и вылетел из кельи.

Иоанн в одиночку торопливо вышел из Святых врат монастыря, остановился на мосту, повернулся к надвратной иконе, трижды благочестиво перекрестился и трижды поклонился.

Москву уже затопило сумраком. Стены и башни монастыря синели, словно ледяные. Кое-где в маленьких окошках горел красный свет. В бирюзовой гуще небосвода висела единственная туча с позолоченным брюхом и бледными космами закраин.

— Ну и всё! — с облегчением прошептал Иоанн. — И слава Богу. Конец — делу венец.

Иоанн пошагал к своему возку, возле Которого его ждали конные опричники. Перед возком Иоанн затопал ногами, обколачивая снег.

— Басманов! Лёшка! — деловито позвал Иоанн. — Сопровождай меня домой. А прочие пусть Лукьяныча ждут.

Иоанн полез в возок.

Алексей Басманов потянул из ножен заиндевевшую саблю.

Малюта вошёл в келью Филиппа, стащил шапку и плотно прикрыл за собой дверь.

— Прости, владыка, — виновато сказала Малюта, — государю служу.

— Оба мы служим, — спокойно ответил Филипп.

Оба они понимали, зачем нужна эта встреча.

Но у Малюты появилось ещё и особое дело.

Оглядываясь на дверь — не услышал бы кто, — Малюта заговорил тихо и быстро:

— Хочешь, тебе волю на ладони принесу?.. Ты же, того, благодать снискал… Караульщику косой глаз поправил… А… А Гаврилушку моего?.. Ножка у него сохнет…

Малюта смотрел на Филиппа умоляюще и мял в руках шапку.

— В монастырь тебе надо, Григорий Лукьяныч, — сказал Филипп. — Насовсем. И Господь дитя помилует.

— Не могу я… — с мукой ответил Малюта. — Государю служу.

— Тогда у него чуда и проси, — твёрдо ответил Филипп.

Малюта долго молчал, глядя на Филиппа. И Филипп молчал, не глядя на Малюту. В полумраке кельи золотилась икона Богородицы.

— Так, значит, выходит… — тяжело подвёл итог Малюта. — Но и ты у меня чуда не вымолишь.

Малюта обеими руками плотно нахлобучил шапку.

— А не у тебя мне о нём и молить, зверина, — медленно сказал митрополит Филипп.

Глава 13

ИНОКИ

Серафим молился так истово, как никогда в жизни. Он знал, что за дверью Григорий Лукьяныч убивает митрополита. Но это только Григорию Лукьянычу кажется, что убивает. Душа бессмертна, её не убить. Никто не пересилит Господней воли. Ни Григорий Лукьяныч, ни государь Иоанн Василич. А там, за дверью, был посланец Господа.

Серафим никогда не чаял, что в жизни своей он сподобится вот так запросто говорить, касаться, приносить воды и хлеба тому, кого на землю направил сам Господь. Сейчас посланец уходил, настал предел его пребывания. Но зато Серафим отныне твёрдо знал, что Бог — не бабушкины сказки, не матушкины страхи, не поповская корысть.

Железная дверь кельи открылась, и вышел Малюта.

— Чего зажмурился, дурак? — спросил он у Серафима, плотнее запахивая полушубок и подтягивая пояс. — Умер твой узник. Угаром вы его заморили, не иначе.

Серафим беззвучно повторял слова молитвы, шевеля губами.

— Так? — грозно спросил Малюта, требуя подтверждения.

— Так, государь! — крикнул Серафим.

— Вытащи мертвяка и брось его в ров без погребения, — распорядился Малюта, уже не глядя на перепуганного стражника. — Я у ворот стоять буду, подожду, посмотрю.

Малюта отвернулся и пошёл прочь от кельи.

Серафим поднял ко лбу два пальца, чтобы перекреститься.

Руку Серафима вдруг перехватила рука Малюты. Григорий Лукьяныч мгновенно очутился лицом к лицу с Серафимом.

— Я сказал — вынеси и выброси, — внятно, тихо и страшно повторил Малюта. — Понял?

Серафим в ужасе мелко закивал.

Малюта отпустил его руку и опять пошёл прочь. Серафим глядел в спину Григорию Лукьянычу, пока тот не свернул за угол.

Серафим бросился в келью Филиппа.

Филипп, мёртвый, лежал на полу, разметавшись. Казалось, что он упал сюда с огромной высоты — и разбился. Растрёпанные волосы Филиппа были совершенно белыми. На лице застыло страдание, а неподвижные глаза остались открыты.

Серафим рухнул возле Филиппа на колени, осторожно опустил митрополиту веки, поднял и поцеловал безвольные руки митрополита, прижал эти руки к своему лицу и заплакал.

Успокоившись, Серафим встал, ухватил Филиппа под мышки и с трудом, почти волоком, потянул тело из кельи.

Серафим тащил митрополита по монастырскому переходу, но не в ту сторону, куда ушёл Малюта, а в противоположную. За поворотом у стены стоял большой кованый сундук. Не выпуская Филиппа, Серафим сдвинул сундук ногами. За сундуком в стене была низенькая дверка тайного хода.

Сгибаясь, Серафим волок митрополита по узкому каменному тайнику со сводчатым потолком. Здесь царила земляная темнота, но Серафим знал путь наизусть.

Проход закончился другой дверью. Стоя к ней спиной, Серафим забарабанил пяткой. Дверь открылась.

Тайник вывел в подвал под алтарём кладбищенской церкви. Здесь Серафима ждали два монаха.

Они приняли тело мёртвого Филиппа и бережно уложили в приготовленный гроб. Гроб накрыли крышкой и принялись заколачивать. Гвоздям на шляпки монахи подкладывали кусочки войлока, чтобы не стучать молотками на всё кладбище.

Потом монахи и Серафим на верёвках спустили гроб в могилу. Монахи вдвоём направляли изголовье гроба, а Серафим — изножье. Верёвки бросили вниз. Монахи сразу же взялись за лопаты. Рядом с могилой на холстине лежала большая куча земли.

Серафим встал у ямы на колени, глядя на гроб. Ему было страшно расстаться с Филиппом. Филипп был узником в оковах, но рядом с ним Серафим ничего не боялся. А сейчас сделалось страшно.

— Братцы, дозвольте, я на гроб его лягу, — шёпотом попросил Серафим у монахов. — Вместе с ним меня заройте.

— Не вводи во грех! — рассердился один монах. — Убирайся!

— Скоро нас всех к нему отправят, — сказал другой монах. — Дождись. Там и встретишься.

Монахи забрасывали могилу Филиппа землёй.

Конные опричники долго мёрзли у Святых врат монастыря. Они ёжились, били себя руками по плечам, ворочались. Усы, бороды и отвороты тулупов у них обросли куржаком. Кони топтались и фыркали.

А Малюта на коне ждал чуть поодаль. Он сидел в седле неподвижно, как влитой, и конь его стоял, не шелохнувшись ни разу. На Малюте не было даже изморози от дыхания.

Ничего не происходило.

Продрогшие опричники не решались побеспокоить Малюту вопросом, не напоминали о себе. Но вдруг сам Малюта встрепенулся и послал коня через мост и Святые врата в обитель.

Братия ждала во дворе с хоругвями, словно собиралась на крестный ход. Малюта на полном скаку врезался в толпу монахов. Под луной блеснула его сабля.

Кромешникам не надо было ничего объяснять.

Они топтали и рубили монахов, а монахи метались по двору и падали под ударами. Кто-то полз, а кто-то оставался лежать. Кто-то пытался подняться, а кого-то тащили.

В самой гуще толпы на коне вертелся Малюта.

— Где мертвец? — рычал он, полосуя саблей вокруг себя по чёрным клобукам. — Где мертвец?

Игумен упал, сбитый с ног конём Малюты. Не находя слов, игумен тряс над собой распятием. Малюта поднял коня на дыбы. Игумен увидел, как ему на грудь падает огромное, словно небо, копыто коня.

Не всем из братии хватило твёрдости принять погибель от сабель и копыт. Монахи побежали меж всадников к Святым вратам. Среди бегущих был и Серафим. В рясе опричника он ничем не отличался от других монахов.

Опричники увидели, что уцелевшие монахи сбегают через Святые врата. Живых монахов на площади, усыпанной чёрными телами, почти не осталось. Опричники поворачивали коней к вратам.

На снежном, нетронутом, холмистом поле кладбища торчали под луной кресты, удвоенные тенями. Монахи, как вороны с перебитыми крыльями, бежали через погост к деревянной церковке, в которой от лампад светились окошки.

Всадники гнались за монахами, сшибая кресты, но кони вязли в сугробах, спотыкались об ограды.

Серафим бежал последним. Оглянувшись, он увидел самого Григория Лукьяныча. Огромный конь Малюты прыгал, будто заяц. Малюта отвёл руку с блестящей саблей, чтобы рубануть по спине Серафима. Серафиму показалось, что глаза Малюты горят углями ада.

Серафим взбежал на крылечко церкви. Он не успел и подумать про то, что старая бревенчатая церквушка — никакое не укрытие от мордатых кромешников с саблями и топорами.

Серафим обернулся.

— Не взять тебе его из алтаря нашего! — закричал он Малюте. — Не войдёшь в храм, сатана!

Серафим отпрыгнул через порог в церковь и захлопнул за собой шаткую дверь.

Глава 14

СПАСЕНИЕ

Двери кладбищенской церкви были загорожены лавкой. Удара плеча хватило бы, чтобы выбить и двери, и лавку, но опричники не ломились в храм. Маленькие слюдяные окошки жиденько засинели — начинался рассвет.

Монахи кучей лежали на амвоне и под иконостасом. Они пели. Среди монахов тут же были и умершие, но никто уже не мог разделить эту гору людей на живых и неживых.

— Разум неуразуменный разумети Филипп ища… — заводил мощный голос дьякона.

Лица монахов испачкала запёкшаяся кровь. Казалось, что эти люди все переломаны и разорваны на куски. Но мужские голоса звучали мощно, слаженно, едино, сильно и прекрасно.

— Господи, покажи нам Отца, глаголаше… — ревели голоса.

В куче монахов вдохновенно пел и Серафим.

— Ты же к нему: толикое время сый со Мною, не познал ли еси, яко Отец во Мне, и Аз во Отце есмь?

Старинные слова были едва понятны, но потому и дышали правотой: со времён Христа ничего в правде не изменилось.

— Исусе, очисти грехи моя! — взывал голос человека.

Монахи не шевелились.

— Исусе, отыми беззакония моя!

Неподвижная чёрная груда человеческих тел словно бы продолжалась большими тёмными иконами Деисуса, а над Деисусом — пророками, а над пророками — праздниками.

— Исусе, отпусти неправды моя!

Окошки становились всё светлее, словно прозревали от молитвы.

Опричники на кладбище у храма жгли костры и плясали вокруг, согреваясь. Монахи не выходили из церкви, а Малюта ничего не приказывал.

Церковка была обложена вязанками хвороста, снопами соломы и дровами из монастырских складов, выломанными из могил крестами.

Малюта на коне проезжал туда-обратно под низенькой монастырской стеной. Он ждал хоть чего-нибудь — просьбы монахов о пощаде, гонца от Иоанна, знамения.

Малюта вновь выехал за башню и увидел, что над Москвой показался край холодного, ледяного солнца.

— Огня под храм! — решился Малюта.

Опричники, ликуя, что закончился их студёный караул, потащили из костров головни, побежали к церкви.

Всовывая головни в сено и в хворост, опричники слышали, как за бревенчатыми стенами поют монахи:

— Исусе, надеждо моя, не остави мене!

Огонь охватил хворост и сено, побежал по наваленным дровам и кладбищенским крестам, прыгнул вверх по звонким брёвнам стен. Дыма не было, только дрожал воздух, и в нём играло и переливалось бледное солнце.

Бестелесный, прозрачный, янтарный вихрь пламени охватил весь храм. С кровли срывались горящие доски и плыли по воздуху, как по воде. Опричники отступали от церкви, не выдерживая жара. А из этого пекла гремели голоса:

— Исусе, помощниче мой, не отрини мене!

Малюта махнул рукой, и опричники побежали к своим коням.

Отряд опричников поскакал прочь от пустого монастыря и от пылающей посреди погоста церкви. А над истоптанным кладбищем из пожара разносилось:

— Исусе, Создателю мой, не забуди мене!

В ясном утреннем небе над Москвой по четырём сторонам небосвода еле заметно замерцали фигуры четырёх огромных Ангелов с серпами в руках. Ангелы взмахивали крыльями, и по улочкам Москвы, клубясь, неслась лёгкая позёмка.

— Исусе, Пастырю мой, не погуби мене! — пели в погибающем храме погибающие монахи.

Храм начал рушиться. Осела и разъехалась охапкой горящих брёвен колокольня. Отломился купол, огненным клубком покатился по кровле и упал на землю, разбившись на языки пламени. Блещущие трещины продольно прорезали стены церкви — и стены в облаке искр посыпались вкривь и вкось.

А в этом костре, как прежде, не умолкали живые голоса:

— Исусе, Сыне Божий, помилуй мя!

На месте храма громоздилась чудовищная груда чёрно-алых углей, по которой ещё бегали рваные лоскутья огня. Но над углями, будто парус над кораблём, высился огромный иконостас, сияющий золотом окладов и ликов во всей силе и славе.

Это вокруг алтаря, над могилой Филиппа, словно бы невидимая рука очертила спасительный круг-оберег. В его пределах и оказался иконостас — и все монахи, что лежали под ним и пели.

Глава 15

ОДИНОЧЕСТВО ДЕСПОТА

Иоанн приехал в пыточный городок на рассвете. К его приезду всё уже было готово.

Плотники всё достроили, опричники навесили все верёвки, завязали все узлы и наточили все топоры. Брёвна, доски, обрезь, щепу, стружки — всё увезли. Горели костры, возле которых грелись стражники и палачи. Митька Плещеев и Васька Грязной для тепла тузились друг с другом на кулачках.

Готовы были и приговорённые. Их уже свезли в городок и развели по местам. Мужики и бабы — избитые, окровавленные, в рваной одежде, без шапок и платков — кучами сидели возле столбов и плах. Лица у приговорённых были измученные, покорные, страшные.

Кай-Булат прохаживался между смертников, приглядывался к бабам, а если какая нравилась ему, то наклонялся и за подбородок поднимал вверх лицом.

Братья Очины топтались возле больших винных бочек. Выбить пробку молотком они не решались, а потому ножом процарапали между клёпок щель и подставляли под капли резные ковшики.

Царский помост застелили ковром, а в кресла царя и царицы положили медвежьи шкуры. Иоанн и Мария Темрюковна, оба в шубах, уселись на свои места, и сверху государя и государыню вместе с креслами одели в другие шубы.

Невыспавшийся, хмурый Малюта стоял за царскими креслами и держал в руке метёлку из павлиньих перьев — обметать плечи государей от снега.

Два опричника, сгибаясь от натуги, занесли на помост мешки с медными деньгами и бухнули к ногам Иоанна.

Возле заострённых и обледенелых кольев в одних рубахах стояли бородатые бояре со связанными сзади руками. Босые ноги бояр посинели, но бояре не двигались, надеясь замёрзнуть насмерть прежде казни.

К высокому столбу привязали истерзанного пыткой Вассиана, поставив его пятками на перекладину. Вассиан был без сознания. До колен его доходила куча дров, приготовленных для сожжения еретика.

Иоанн молчал, ожидая народ, и глядел на раскрытые ворота пыточного городка. Ворота были пусты. Иоанн ждал. В ворота осторожно прошмыгнула собака, но люди не шли.

Под виселицами-глаголями Генрих Штаден заботливо проверял узлы петель на шеях осуждённых. Глядя вверх, Штаден дёргал за верёвки, проверяя их на прочность.

У палаток со съестным Алексей Басманов хозяйственно заворачивал в платок десяток горячих пирожков. Федька глазел по сторонам и жевал сладкую ватрушку.

Иоанн ждал людей. Ждали опричники. Ждали приговорённые к смерти. Но ворота стояли пустые. И улица за ними тоже была пуста.

Иоанна и Марию Темрюковну заносило снегом. Малюта устал смахивать его метёлкой. Иоанн зашевелился под ворохом одежды, стащил с руки варежку и принялся рвать завязки шубы, словно ему сделалось жарко.

— Где мой народ? — прошептал он.

Под безоблачным рассветным небом раскинулась огромная Москва — снежные крыши, шатры, купола, деревья, колокольни… Позёмка заметала улицы, на которых с восхода не появилось никакого следа — ни человеческого, ни санного. Льдом затягивало проруби на реках. Не шумели кабаки. В храмах не звонили к заутрене. Бабы не судачили у колодцев. На торгах не гомонили толпы. Не было даже дымов из печей. В безлюдной Москве по запертым курятникам пели петухи.

В пыточном городке опричники разметали сугробы на помостах. Среди страшных столбов и кольев крутились вихри позёмки. Снег хлестал Иоанна по глазам и уже не таял на лице Марии Темрюковны.

Иоанн раздёрнул шубу на груди, сбросил шапку, наклонился вперёд и, раздувая жилы, отчаянно закричал этому пустому городу:

— Где мой народ?!

Content

Алексей Иванов
ЛЕТОИСЧИСЛЕНИЕ ОТ ИОАННА
по фильму Павла ЛУНГИНА

Часть первая Владыка

Глава 1 РЫБА

Глава 2 МОСКВА

Глава 3 ЦАРСКИЕ ПЕЧАЛИ

Глава 4 ДВОЕ НА МОСТУ

Глава 5 ЦАРСКИЕ БАРМЫ

Глава 6 УПРЯМСТВО МОНАХА

Глава 7 ЗАСТЕНОК

Глава 8 РУССКИЙ МИТРОПОЛИТ

Глава 9 ПРИЗРАКИ

Глава 10 ЛЯХИ

Глава 11 ОПРИЧНЫЙ ДВОРЕЦ

Глава 12 ВСАДНИКИ ОТКРОВЕНИЯ

Глава 13 НЕЗНАКОМЫЙ РАТНИК

Глава 14 УБЕЖИЩЕ

Глава 15 ДОНОС

Часть вторая Государь

Глава 1 ЦАРЬ-НИЩЕБРОД

Глава 2 ГОСТИ

Глава 3 ЦАРСКИЙ ЗВЕРИНЕЦ

Глава 4 СТРАШНЫЙ СУД

Глава 5 САРАНЧА

Глава 6 МЕДВЕЖЬЯ КАЗНЬ

Глава 7 ПРЕДЕЛ СМИРЕНИЯ

Глава 8 ДЫБА

Глава 9 БЕЗУМИЕ

Глава 10 ПРОРОК В УЗИЛИЩЕ

Глава 11 ЦАРСКИЕ ПОТЕХИ

Глава 12 ЦАРЬ И РАБ

Глава 13 ИНОКИ

Глава 14 СПАСЕНИЕ

Глава 15 ОДИНОЧЕСТВО ДЕСПОТА