Шеннон Дрейк

Фрейлина

Посвящается Джоанне Хеммонд, Джуди Де Витт, а также Кристи и Брайану Алерам с любовью и благодарностью за их постоянную замечательную поддержку

Пролог

Перед костром

Гвинет услышала гулкие шаги в пустом коридоре и бряцание ключей и поняла, что тюремщики идут к ее камере.

Настал ее последний час.

Она с самого начала знала, что обречена, и твердо решила умереть непокоренной, встретить смерть с презрением и достоинством. Но сейчас, на пороге небытия, кровь стыла у нее в жилах. Легко быть смелым, пока опасности еще нет, но как только будущее стало ужасной действительностью, узницу охватил неописуемый ужас.

Она закрыла глаза, чтобы собраться с силами.

По крайней мере, она может стоять на ногах. Ее не потащат на костер, как многих других достойных жалости приговоренных, которых «убедили» признаться в преступлениях. Те, кому доказали их виновность с помощью тисков, решетки или иных орудий, редко бывали в состоянии идти сами. Она же с самого начала сказала тем, кто ее допрашивал, все, что они хотели от нее услышать. Она стояла перед судьями, гордо выпрямившись во весь свой высокий рост, и произносила признание с язвительной насмешкой, всем своим видом давая понять, что она побеждена, но не сломлена. Она сэкономила королевским властям много денег, ведь изверги, которые пытают заключенных, чтобы выбить из них «правду», должны получать плату за свою дьявольскую работу.

Ее грела мысль, что себя она все-таки избавила от позора — не допустила, чтобы ее волокли на костер изломанной, изуродованной, окровавленной.

Еще раз зазвенели ключи, и звук шагов стал громче.

«Дыши! — приказала она себе. — Я смогу все вынести и умереть достойно. Я невредима и должна радоваться, что могу сама идти на казнь: я же видела, что они способны сделать. Весь этот ужас…»

Она держалась неестественно прямо — не от гордости, а потому, что просто не могла согнуться от холода. Ей казалось, что она превратилась в ледяную статую, все ее мышцы онемели. «Ну, это ненадолго», — мысленно посмеялась она над собой. Пламя быстро согреет ее своей глубокой смертельной лаской, и она растает. Это не было дополнительной пыткой для обреченных и искалеченных людей. Огонь нужен был для того, чтобы эти проклятые люди были уничтожены полностью: пепел смешается с пеплом — «ты земля и в землю уйдешь».

Обычно перед тем, как зажечь костер, приговоренных душили. Но если судьи были очень злы на жертву, костер могли зажечь раньше чем положено и не дать палачу времени, чтобы ускорить конец и уменьшить муки осужденного. Она нажила себе врагов. Она говорила за других и сражалась за себя. Вряд ли ее смерть будет быстрой.

У нее слишком много врагов, это и привело ее к осуждению и неминуемой смерти. Она легко поняла, кто в этом виноват — но уже после того, как была арестована.

Многие люди верят в дьявола и думают, что все зло в мире от ведьм. В это верит и сама королева, которой Гвинет так верно служила. Да, человек слаб. Сатана приходит по ночам, и люди заключают с ним договор и подписывают его своей кровью. Договор о том, что можно навести проклятие или порчу на невинного человека. Они думают, что признание может спасти бессмертную душу, а мучительные пытки и смерть — единственный путь обратно в руки Всемогущего Господа. И сейчас таких людей большинство. В Шотландии, как и во многих европейских странах, колдовство карается смертью.

Она не была виновна в колдовстве, и судьи знали это. Ее преступлением была верность королеве, которая своими безрассудными страстями навлекла на них проклятие.

Но это было уже неважно. Не имели значения ни позор перед судьями, ни жестокость вынесенного ей приговора. Сейчас она умрет, и теперь важно только это.

Дрогнет ли она? Что будет, когда ее обожжет первое прикосновение огня? Закричит ли? Конечно, закричит: это будет такая ужасная боль!

Она права и невиновна. Какой прок от этого теперь? И кроме страха перед смертью и болью, она чувствовала сожаление. Она жалела, что раньше не понимала, как много отдала в обмен на верность своим идеалам. Мысль, что она покидает этот мир, была как кровоточащая рваная рана в сердце. Эта рана жгла ее так, словно была посыпана солью. Что бы они ни сделали с ее телом, это не может быть тяжелее, чем адская мука, терзавшая сейчас ее душу. Ведь как только ее не станет… Что будет с Дэниелом?

Конечно, ничего. Бог не может быть так жесток. Суд и казнь должны заставить замолчать ее, и только ее одну. Дэниел в безопасности у тех, кто любит его. И его отец, конечно, не позволит, чтобы сыну причинили вред — что бы она ни сделала, как бы дерзко ни вела себя с ним.

Шаги зазвучали еще ближе, замерли перед ее камерой, и Гвинет на мгновение ослепла от яркого света фонаря, который стражи принесли с собой в эту темную башню. Сначала она видела только, что этих людей было трое. Потом глаза привыкли к темноте, и на мгновение ее сердце бешено забилось.

Среди них был он.

Ну конечно, он не мог допустить, чтобы ее жизнь закончилась так ужасно! Несмотря на его гнев, предупреждения и угрозы, он не мог желать этого. Он достаточно часто говорил — и ей пришлось признать его правоту, — что она слишком похожа на королеву, которой служила: безрассудно говорит то, что думает, и не видит опасностей, которые порождает такая честность. Но все-таки мог ли он быть частью этой головоломки, этого несправедливого и лживого политического спектакля, который разыграли интриганы? Он обнимал ее, и в это короткое сияющее мгновение она узнала, как сердце может управлять умом, как страсть может уничтожить благоразумие, как любовь может смести здравый смысл со своего пути.

Они много пережили вместе. Слишком много.

И все же…

Мужчина может предать другого мужчину так же легко, как ветер меняет направление, — ради спасения своей жизни, ради положения в обществе, имущества и процветания. Неужели он действительно участвует в этом спектакле? Ведь это он, она не ошиблась.

Рован был здесь во всем своем блеске. В мерцающем свете факелов его пшеничные волосы казались золотыми. Он выглядел как благородный шотландский дворянин — на нем был килт[1] цветов его клана и широкий, отделанный мехом берет, от которого его плечи казались еще шире. Он смотрел ей в глаза, а рядом с ним стояли ее судья и палач. Лицо Рована с крупными, словно высеченными резцом чертами было мрачным: он тоже пришел исполнить приговор. В черных как уголь глазах отражались холод и презрение. Ее сердце сжалось, словно длинные ледяные пальцы дотянулись до него и сдавили. Какая она глупая: поверила, что он пришел ее спасти.

Он здесь не для того, чтобы помочь ей, а чтобы судить ее. Он не остался в стороне от политических игр последних дней. Как очень многие знатные дворяне, Рован в совершенстве владел отточенным столетиями искусством взятия крепостей, умел побеждать и с успехом применял эти знания, плетя интриги в залах дворца.

Она не шевелясь смотрела только на него, не замечая его спутников. Она заставила себя не обращать внимания на свой грязный и неопрятный вид. Ее одежда была рваной, сырой и покрылась тюремными нечистотами и плесенью. Гвинет не позволила себе дрогнуть под взглядом Рована. Даже в лохмотьях она держалась спокойно и величаво. Она твердо решила закончить свою жизнь красиво и достойно. Рован наблюдал за ней, обжигал жестоким, осуждающим взглядом. Его синие глаза так потемнели, что казались ей двумя зловещими колодцами, в которых виден ад, где она окажется, когда в мучениях испустит последний вздох на костре.

Она всем своим видом показывала презрение к этому взгляду и почти не слышала судью, который читал обвинительный приговор, сообщая ей, что настал ее последний час.

«…Сжечь на костре, пока не придет смерть… пепел развеять по ветру…»

Она не шевельнулась, даже не моргнула, просто стояла совершенно неподвижно, высоко держа голову. Теперь она заметила, что преподобный отец Мартин тоже пришел и стоял позади остальных. Ее почти позабавило, что они прислали сюда этого любимого комнатного пса, чтобы он попытался снова пробудить в ней жалкий ужас и заставил повторить признание даже на костре. В конце концов, если она убедит толпу, что была служанкой дьявола и виновна во всевозможных ужасных преступлениях, люди не станут шептать, что она — невинная жертва политической борьбы, и этот шепот не превратится в крик, который прозвучит по всей стране и поднимет волну народного гнева и сопротивления.

— Леди Гвинет Маклауд, вы должны признать свою вину перед большим скоплением народа, и тогда ваша смерть будет легкой, — сказал священник. — А теперь исповедуйтесь и помолитесь, потому что, если вы покаетесь всем сердцем, наш великий Небесный Отец может избавить вас от вечного пребывания в самых глубоких безднах ада.

Она не могла оторвать взгляд от Рована. Он был настолько выше всех остальных, что казался неукротимым великаном. Рован по-прежнему смотрел на нее с величайшим отвращением. Она молилась Богу, чтобы в ее собственном взгляде отвращение было заметней, чем ее страх.

— Будьте осторожней, преподобный отец, — тихо ответила она. — Я уже осуждена, и, если теперь буду говорить перед толпой народа, скажу, что ни в чем не виновна. Я не солгу перед народом, иначе Отец Небесный покинет меня. Я пойду на смерть, а после нее — на Небеса, потому что наш добрый Господь знает, что я невиновна и что вы используете Его имя, чтобы избавиться от политического противника. Боюсь, что это вы будете долго гореть в аду.

— Не богохульствуй!

Эти слова ошеломили ее, потому что их выкрикнул Рован.

Он мощным грубым рывком распахнул дверь ее камеры. Прежде чем Гвинет успела понять, что происходит, он схватил ее и жестоко вцепился ей в волосы одной рукой, заставляя молодую женщину смотреть вверх, прямо и его глаза, и не позволяя ускользнуть от другой руки, которая касалась ее щеки.

— Ни в коем случае нельзя позволить ей говорить перед большим скоплением людей. Она знает, что ее душа попадет в ад, и постарается утащить других вслед за собой в зловонную дыру Сатаны, — грубо, с ненавистью и убеждением в голосе прорычал Рован. — Поверьте мне, я слишком хорошо знаю, как соблазнительны ее колдовские чары.

Как такие слова могли сорваться с его губ? Когда-то он клялся, что будет любить ее всегда. И дал перед Богом обет любить ее.

Сердце леди Маклауд разрывалось при мысли, что он пришел не только как свидетель ее страшной смерти, но и как один из ее мучителей.

Его ладонь была широкой, а прикосновение длинных пальцев нежным, что удивительно для рук человека, привыкшего иметь дело с мечом. Гвинет с новой болью вспомнила, что раньше эти пальцы тянулись к ней лишь для того, чтобы с величайшей нежностью скользить по ее коже. А его глаза… глаза, которые смотрели на нее с таким восхищением, с таким весельем, иногда даже с гневом, но чаще всего с глубокой страстью, которая ласкала ее душу сильней, чем любое прикосновение могло бы ласкать ее тело.

Теперь эти глаза были темными и жестокими. Держа ее так, чтобы она не могла защититься, и продолжая пристально следить за ней взглядом, он пошевелился. Она увидела, что он держит что-то в руке — это была маленькая стеклянная чашка. Рован поднес эту чашку к ее губам и, наклонившись, тихо шепнул, чтобы слышала только она:

— Выпей это. Сейчас.

Гвинет растерянно смотрела на Рована, не понимая его, но зная, что у нее нет выбора. Она почти улыбалась, потому что видела, как в его синих — синей, чем небо и море, — глазах мерцает какое-то чувство — отчаяние и что-то еще. Вдруг она поняла, что это было. Рован играл роль, он не забыл ее!

— Ради бога, выпей это сейчас, — повторил он.

Она закрыла глаза и выпила.

Через секунду камера закружилась у нее перед глазами, и она поняла, что все-таки Рован оказался милосердным — он помнит те минуты, когда страсть с дикой силой бросала их друг к другу. Рован дал ей яд, чтобы избавить от мучений в пламени, которое должно с ревом сожрать ее тело и бушевать, пока она не превратится в пепел, а пепел потом развеют по ветру.

— Сатанинская сука! Она издевается над нами! — прорычал Рован, и его руки крепче сжали ее шею.

Он хочет показать, будто задушил ее не из милосердия, а чтобы не дать ей заговорить перед людьми.

У нее стало темнеть в глазах, руки и ноги онемели. Она уже не могла стоять и повисла на руках у Рована. Мысленно она благодарила его за то, что умрет до того, как сгорит в огне.

Но даже в эти последние минуты ее душа с бешеной силой сопротивлялась жестокой правде. Она не желала признавать, что тот, кому она верила, кого любила больше жизни, с кем делила любовный восторг и была на вершине блаженства, отнимает у нее жизнь.

Она снова увидела его глаза, яркие, как два синих огня. Неужели эти два маяка не оставят ее в покое и после смерти?

Ее губы зашевелились.

— Негодяй, — прохрипела она Ровану.

— Я встречусь с вами в аду, леди, — ответил он.

Эти слова были сказаны шепотом, и все же ей показалось, что они, как огонь его глаз, обязательно будут сопровождать ее в вечности.

Его рот изогнулся. Что это — улыбка? Он смеется над ней даже в минуту ее смерти? Ее зрение слабело, но она посмотрела ему в глаза, желая убедиться, что ее догадка верна. Но увидела в них только печаль. И еще Гвинет заметила, что он старается сообщить ей взглядом нечто, о чем не должны знать остальные.

Пока силы не оставили ее, она глядела в его глаза, пытаясь разгадать все, что в них таится, и передать ему свою просьбу.

Дэниел…

Она хотела произнести это имя вслух, но не осмелилась. Она знала, твердо знала, что он будет любить их сына, что Дэниел не будет ни в чем нуждаться. Рован позаботится о нем. Рован не такой, как она, и не погибнет из-за каприза переменчивой судьбы правителей. Он всегда был государственным человеком. Его враги всегда верно оценивали его могущество и силу народной любви к нему.

Темнота вокруг нее стала еще плотней, но боли она не чувствовала. Если бы Гвинет лучше усвоила, как надо вести дела государства!

Если бы королева тоже научилась вести их лучше!

Может быть, она, как и Мария, тоже чаще, чем надо, давала волю своим чувствам и убеждениям, высказывала свои собственные представления о том, что хорошо, а что плохо. Может быть, существовал лучший способ стоять на своем и помогать королеве-подруге, которая — Гвинет помнила это даже сейчас — находится в большой опасности? Королева тоже легко может погибнуть: ее уже заставили отказаться от всего, ради чего стоит жить.

Разве она могла знать, что так будет? Разве кто-нибудь из них мог это знать? Все начиналось как прекрасная сказка — такое могущество, такое величие! Сейчас, когда свет гас в ее глазах, она вспомнила, как ярко он сиял в один из тех далеких дней.

Часть первая ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

Глава 1

19 августа 1561 года от Рождества Христова

— Кто это? — прошептала одна из фрейлин, стоявших позади королевы Марии, когда их корабль подходил к порту Лейт.

Гвинет не могла точно определить, кто именно это сказал. Когда Мария, королева Шотландии, в детстве покидала родину, ее сопровождали четыре девочки-фрейлины, все они тоже носили имя Мария — Мери Сетон, Мери Флеминг, Мери Ливингстон и Мери Битон. Девушки очень нравились Гвинет, они были милы и очаровательны. Несмотря на то что у каждой были свои особенности, у них было и общее прозвище: всех четырех вместе называли Марии или Марии королевы. Иногда они казались одним целым — как сейчас, когда Гвинет не могла точно сказать, какая именно Мария говорила.

Фрейлины вместе с королевой стояли на палубе и смотрели на берег, где на причале скопилось уже много людей, с нетерпением ожидавших прихода их судна.

День был туманный, берег окутывала легкая дымка, и Гвинет казалось, что такая же поволока застилает красивые темные глаза королевы.

Гвинет думала, что королева не слышала вопроса, но та неожиданно ответила:

— Рован. Рован Грэм, лорд Лохревен. Несколько месяцев назад он приезжал во Францию с моим сводным братом, лордом Джеймсом.

Гвинет расслышала имя. Рован Грэм считался одним из самых могущественных аристократов Шотландии. И кажется, с ним произошло что-то трагическое, но что именно, она не знала. Еще ей было известно, что он остер на язык и благодаря своему могуществу и политическому влиянию заставляет слушать себя даже сильных мира сего.

В одно мгновение она почувствовала, что этому человеку суждено войти в ее жизнь и часто оказываться на ее пути. Его было невозможно не заметить: он стоял рядом со сводным братом королевы лордом Джеймсом Стюартом, регентом Шотландии. Мария и сама была высокого роста, выше большинства служивших ей мужчин, но Рован Грэм был почти на голову выше ее брата — лорда Джеймса.

Туман, окутавший страну, почти не пропускал света, лишь немногие проникавшие сквозь него лучи солнца окрашивали соломенные волосы лорда Лохревена в золотой цвет, превращая его в величественного князя, воинственного рыцаря, подобного древним викингам. Его одежда соответствовала цветам его клана — несколько оттенков синего и зеленого, и, хотя те, кто пришел встречать королеву, были одеты по моде, все глаза были устремлены лишь на него.

«Лохревен — это в горах», — подумала Гвинет. В Шотландии горцы считались отдельным народом, так к ним относились все остальные жители страны. Гвинет знала Шотландию лучше, чем королева, и понимала, что лорд может быть опасным человеком. Она сама была родом из горного края и очень хорошо знала, как свирепы вожди горных кланов и как велика их власть. За Рованом Грэмом надо следить.

Нельзя сказать, что у королевы были причины бояться кого-либо в Шотландии: шотландцы сами попросили Марию вернуться домой. Но было еще нечто, о чем знала Гвинет, но не знала королева: ровно год назад протестантизм стал в Шотландии государственной религией. В стране были фанатики — настойчивые и умевшие убеждать, например проповедник Джон Нокс из Эдинбурга. При таких обстоятельствах верность королевы католической вере могла стать для нее крайне опасной. Подумав об этом, Гвинет рассердилась: Мария собиралась разрешить своим подданным молиться Богу так, как они хотят. Разумеется, и сама королева тоже имела на это право.

— Дом, Шотландия, — пробормотала Мария, словно пытаясь мысленно соединить эти два понятия.

Ее слова прервали мысли Гвинет, и та с тревогой взглянула на свою государыню и подругу. Сама Гвинет была и восторге оттого, что вернулась домой. В отличие от многих придворных дам королевы Марии, она мало прожила во Франции — всего один год. А Мария покинула родину маленьким ребенком: ей тогда еще не было и шести лет. Эта королева Шотландии была больше француженкой, чем шотландкой. Когда они уезжали из Франции, Мария долго стояла на корме корабля и со слезами па глазах повторяла: «Прощай, Франция».

На секунду Гвинет испытала обиду за свою страну. Она любила родину и была предана ей. Для нее не было ничего красивей, чем скалистые берега родной Шотландии, окрашенные в серые, зеленые и лиловые тона весной и летом, а зимой превращающиеся в белую сказку. Она любила грубо построенные замки: они были под стать крутым утесам, среди которых стояли. Но она убеждала себя, что несправедлива к Марии. Королева очень долго не была на родине. И нельзя забывать, что французы считают Шотландию варварской страной, где нет ничего, что может сравниться с изящной современной культурой их родины.

Марии едва исполнилось девятнадцать, а она уже вдова. Стюарт была королевой Франции, а стала правительницей страны, которой владела по праву рождения, но которую почти не знала.

Королева улыбнулась тем, кто ее окружал, и с преувеличенным весельем произнесла:

— Мы пробились сюда!

— Да. Несмотря на все мерзкие угрозы Елизаветы, — согласилась Мери Сетон.

Отплывая из Франции, они немного волновались из-за того, что королева Англии Елизавета ничего не ответила на просьбу пропустить их через ее владения. Многие во Франции и в Шотландии тогда боялись, что Елизавета намеревается устроить засаду и захватить в плен королеву Марию, свою родственницу. И в пути был один страшный момент, когда их заставили остановиться английские корабли. Но моряки тогда просто поприветствовали их и осмотрели суда, за исключением кораблей самой Марии, чтобы выяснить, нет ли на них людей, разыскиваемых за пиратство. Лорд Эглингтон был задержан и допрошен, но затем получил разрешение на проезд. В городе Тайнмуте у Марии конфисковали всех лошадей и мулов, но обещали вернуть их невредимыми, как только получат необходимые документы.

— Вот этот мне очень нравится.

Мери Сетон указала на рослого лорда Грэма.

Королева снова взглянула на берег, внимательно рассмотрела того, о ком шла речь, и сказала просто:

— Он не для тебя.

— Может быть, здесь есть еще такие, как он? — беспечно спросила Мери Ливингстон.

— Таких, как он, много, — произнесла Гвинет.

Все повернулись в ее сторону, и она покраснела под пристальными взглядами.

— Шотландия известна как родина лучших воинов в мире, — добавила она, недовольная собой за то, что в ее словах было слишком много старания защитить свою страну.

— Обещаю вам, что мы не будем воевать, — сказала королева Мария, продолжая смотреть на берег.

Вдруг легкая дрожь пробежала по ее телу.

«Она дрожит не от холода», — подумала Гвинет. Леди Маклауд знала, что, по мнению Марии, Франция — гораздо более великая страна, чем Шотландия, где больше жизненных удобств, да и климат теплее. Многие считали Францию образцом для других стран в искусствах и науках и полагали, что для шотландцев породниться через брак их королевы с таким могучим государством — благословение Божие. Во Франции Марию окружало все самое лучшее, и Гвинет опасалась, как бы королеву не разочаровало то, что сможет предложить ей родина.

Мария приветствовала людей на берегу сияющей улыбкой, и те ответили радостными криками. Хотя королева и ее свита прибыли раньше назначенного срока, проведя и море всего пять дней, встречать их собралось немало народа.

— Они пришли сюда ради любопытства, — шепнула Мария на ухо Гвинет, и в голосе королевы были слышны суховатые нотки недовольства.

— Нет, ваше величество, они пришли оказать почет своей королеве, — возразила Гвинет.

Мария лишь улыбнулась в ответ и стала махать рукой. Потом она с тем же сияющим видом сошла с корабля. На берегу ее первым приветствовал сводный брат Джеймс, а затем толпившиеся вокруг него придворные. Народ радостно выкрикивал приветствия. Может быть, эти люди и пришли сюда только ради любопытства, но теперь королева произвела на них то впечатление, которое и должна была произвести. Мария во Франции не забыла шотландский язык и говорила на нем свободно, без малейшего акцента. Звук ее голоса был ясным и чистым, и она не только была красивой — высокой, статной и стройной, — но и двигалась с поистине царственным изяществом и величием.

Гвинет стояла немного сзади королевы и лорда Джеймса. Белокурый великан лорд Рован проскользнул мимо нее, наклонился к лорду Джеймсу и шепнул ему на ухо:

— Пора ехать дальше. Ее приняли хорошо. Не будем ждать: вдруг настроение толпы изменится?

Когда он слегка отшатнулся, их с Гвинет взгляды встретилась. Она знала, что на ее лице отразилось негодование. Однако ее гнев не испугал лорда, а скорее позабавил: его губы изогнулись в улыбке, и Гвинет рассердилась еще больше.

Мария Шотландская — хорошая королева. Это правда, что она молода и выросла во Франции, но с тех пор, как умер ее муж — не просто король, с которым ее соединили браком, а ее дорогой друг с детских лет, — Мария успела показать, что умеет крепко держать в своих руках государственные дела. Ее приводило в бешенство, что этот человек сомневался в Марии. Гвинет решила, что он думает как предатель.

Вскоре они уже сидели в седлах и были готовы ехать во дворец Холируд, где их ждали к обеду. А в это время комнаты королевы должны будут подготовить для жилья. Гвинет тихо вздохнула. Возвращение домой будет радостным. Люди станут собираться вокруг Марии. А пока Гвинет просто наслаждалась тем, что снова находится в родном краю — в своем настоящем доме. Хотя день был немного туманным, даже мрачным, серо-фиолетовое небо было такой же частью дикой красоты Шотландии, как ее суровые пейзажи.

— По крайней мере, здесь Марию, кажется, будут горячо любить и оказывать ей почет, — сказала одна из четырех Марий и печально прибавила: — Хотя это и не Франция.

Когда они проезжали через Лейт, у Гвинет по коже пробежал странный тревожный холодок, который напугал ее, так как возник без причины. Для волнения ироде бы нет никакого повода: когда королева проезжала мимо, люди так радостно приветствовали ее, что беспокоиться было не о чем.

— Почему вы хмуритесь?

Гвинет оглянулась и с изумлением увидела Рована Грэма. Он сначала проскакал вперед, а теперь ехал рядом с ней и поглядывал искоса с веселым любопытством.

— Я не хмурюсь, — ответила она.

— В самом деле? А то я подумал, будто вы настолько умны, что беспокоитесь за будущее, несмотря на весь лот радостный шум.

— Беспокоюсь за будущее? — гневно спросила она. — Почему я должна ожидать, что оно может плохо сложиться для королевы?

Лорд Рован смотрел вперед, и в его взгляде была странная смесь веселого любопытства и отстраненности.

— Королева-католичка неожиданно вернулась домой, чтобы править народом, который в прошлом году искренне принял протестантскую веру. — Он снова повернулся к Гвинет и спросил: — Это, конечно, и есть причина вашего беспокойства?

— Сводный брат королевы Марии лорд Джеймс заверил ее, что она сможет почитать Бога так, как пожелает, — ответила Гвинет.

— Да, заверил.

И Рован рассмеялся так громко, что Гвинет посчитала это грубостью.

— Вы считаете, что королева не имеет права чтить Бога? — спросила она и ласковым голосом добавила:

— Если так, то вам, может быть, лучше вернуться в горный край, милорд.

— Какая горячая верность!

— Такая же, как та, которую вы обязаны проявлять по отношению к своей королеве, — отрезала Гвинет.

— Сколько времени вы не были в Шотландии, леди Маклауд? — мягко спросил он в ответ.

— Один год.

— Тогда такие претензии с вашей стороны можно объяснить одним: вы или не так начитанны, или не так умны, как я полагал. Может быть, ваша молодая королева действительно заслуживает такой пламенной верности, но ей придется доказать это своему народу, ведь она так долго не жила здесь. Разве вы успели запамятовать, какая здесь жизнь? Забыли, что в этой стране есть места, где государь или государыня и правительство ничего не значат, а люди верны в первую очередь своему клану? Когда нет войны, мы воюем между собой. Я верный человек, миледи, и горячо предан Шотландии. Молодая Мария — наша королева, и как королеве я не только буду верен ей, но и поддержу всеми силами, которыми буду располагать. Ей принадлежат мой меч и моя жизнь. Но если Мария желает иметь над страной настоящую королевскую власть, она должна узнать свой народ и сделать так, чтобы он полюбил ее. Потому что, если наши люди полюбят ее… никакая битва во имя королевы не покажется им слишком тяжелой. История доказала, что мы безрассудны и слишком охотно умираем за тех, кто страстно желает вести нас в бой. Такова ли Мария, покажет время.

Гвинет недоверчиво посмотрела на него. Слова Рована звучали героически, но в них слышалась и угроза — Гвинет это почувствовала.

— Манеры у вас, милорд, не как у горного пса, — заявила она, стараясь овладеть собой.

Он не потерял самообладания, только пожал плечами:

— Похоже, что за один год во Франции вы очень высоко вознеслись. Может быть, вы забыли, что ваш собственный отец был родом из горного края?

Что это — скрытый упрек? Отец Гвинет, лорд Маклауд, владелец острова Айлингтон, погиб на поле боя рядом с королем Яковом V, но оставил далеко не такое большое наследство, как этот король. Его крошечное владение — островок Айлингтон, расположенный сразу за грядой высоких холмов со скалистыми вершинами, — с трудом могло прокормить местных жителей. Не благодаря богатству ее послали во Францию служить королеве Марии: единственным наследством Гвинет было уважение к памяти ее отца.

— Я полагаю, что мой отец всегда был стойким и отважным — и вежливым тоже, — сообщила она лорду Ровану.

— Ах, какие слова — острые как кинжал, — вполголоса произнес он.

— Что с вами, лорд Рован? Сегодня такой радостный день. Молодая королева вернулась, чтобы вернуть себе страну, принадлежащую ей по праву рождения. Оглянитесь вокруг себя: народ счастлив.

— Действительно счастлив. Пока счастлив, — согласился Рован.

— Будьте осторожны: в ваших словах звучит намек, который другому слушателю может показаться предательским, — холодно произнесла она.

— Я имел в виду, — мягко пояснил он, — что эта Шотландия сильно отличается от той, из которой она уехала так давно, и даже от той, из которой уехали вы. Но если вы думаете, что я не вполне рад видеть шотландскую королеву здесь, вы ошибаетесь. Я желаю лишь одного — удержать Марию на троне. Я тоже считаю, что человек должен молиться Богу от всего сердца и так, как ему хочется. Я не придираюсь к тем мелочам, которые так сильно разделяют католическую церковь и народ нашей страны. Те, у кого есть власть и сила, определяют политику и толкуют слова, написанные на бумаге, но из-за этого простого правила очень часто умирают те, кто невиновен. Я говорю смело и откровенно: такая у меня привычка. Я всегда буду рядом, чтобы охранять Марию — даже от нее самой, если это понадобится. Вы, моя дорогая, молоды, и поэтому в вас много идеализма. Пусть же Бог сохранит и вас.

— Надеюсь, Он начнет с того, что поможет мне держаться в стороне от земляков-мужланов, — парировала она его доводы, высоко подняв подбородок.

— Как наш Создатель может не исполнить просьбу такой красивой и утонченной особы, как вы?

Гвинет ударила коленом свою лошадь и поспешила вперед. Дальше она ехала в первых рядах тех, кто сопровождал Марию, но держалась на расстоянии от лорда Рована. Она услышала за своей спиной его мягкий смех и вздрогнула: этот человек сумел бросить тень на торжество, которое ничто не должно было омрачить. Почему эти его тонкие намеки так сильно ее тревожат?

Она повернула лошадь и снова подъехала к нему. Верховая езда была одним из ее самых больших увлечений, и Гвинет не без удовольствия показала свое мастерство наездницы: развернула лошадь на месте, проехала расстояние, разделявшее ее и Рована, снова развернулась и поехала рядом с ним.

— Вы ничего не знаете, — горячо заявила она. — Вы не знаете Марию. Ее привезли во Францию и дали ей мужа, когда она была еще ребенком. И она была для мужа самым лучшим другом. Бедняжка король с самого начала был слаб здоровьем. Но Мария оставалась ему любящим и верным другом — и верной женой. В последние дни его жизни она ни разу не проявила слабости, хотя находиться в комнате больного было ужасно. Она ухаживала за ним до конца жизни, а потом с достоинством носила по нему траур. И когда мир вокруг нее менялся, она сохраняла спокойствие. Тогда дипломаты и придворные со всего мира приходили с ходатайствами и предложениями по поводу ее нового замужества. Она оценивала возможные варианты, и в том числе лучших женихов Шотландии, очень рассудительно и с полным пониманием искусства дипломатии, которое было необходимо ей в ее положении. Как вы посмели сомневаться в ней? — спросила Гвинет.

На этот раз Рован не засмеялся. Его взгляд стал мягче, и он сказал:

— Если она в состоянии заслужить такую горячую похвалу от такой женщины, как вы, миледи, то в ней действительно есть гораздо больше, чем внешнее очарование и благородство. Желаю вам, чтобы вы всегда и во всем были так же уверены, — мягко закончил он.

— Почему бы мне не быть уверенной? — спросила Гвинет.

— Потому, что ветер быстро меняется.

— А вы так же непостоянны, как ветер, лорд Рован?

Какое-то время он изучал ее ласковым, почти нежным взглядом, словно любопытного ребенка, с которым столкнулся, а потом произнес:

— Ветер начнется и согнет большие деревья в лесу — все равно, хочу я этого или нет. А когда начинается буря, лучше всего принять это во внимание. Дерево, которое не согнется, сломается.

— Это и есть главная трудность шотландцев, — заметила она.

— Вы тоже шотландка, — напомнил ей Рован.

— Да. И я слишком часто видела, как легко наши великие лорды поддерживают то одну, то другую точку зрения — в зависимости от того, кто им заплатит.

Рован смотрел вперед. Нравился он ей или нет, профиль у него был прекрасный — чисто выбритый волевой подбородок, высокие и широкие скулы, острые глаза и широкие брови. Может быть, такая внешность позволяла ему держаться так покровительственно, не боясь ответного наказания?

— Миледи, я знаю кое-что о своем народе. Шотландцы суеверны. Они верят в существование злых сил. Они верят в Бога — а значит, и в дьявола.

— А вы не верите?

Он снова взглянул на Гвинет:

— Я верю в Бога, потому что мне от этого легче на душе. А если существует добро, то, несомненно, должно существовать и зло. Но важно ли существу более великому, чем люди, — такому великому, как Бог, — верит человек в одно толкование Его слов или в другое? Боюсь, Он не шепчет свои мудрые истины прямо мне на ухо.

— Мне странно это слышать. По вашему поведению можно предположить, что как раз шепчет, — возразила она.

Он улыбнулся:

— Я видел много трагедий и несчастий: видел печальных старых женщин, которых приговаривали к костру как ведьм, и великих людей, которым выносили тот же приговор за их убеждения. Во что я верю? В согласие. И я предполагаю, что королева должна пойти на компромисс.

— Пойти на компромисс или согнуться? — спросила Гвинет, стараясь, чтобы жар ее гнева не был заметен в ее словах.

— Пойти на компромисс, — заверил ее Рован и на этот раз сам поехал вперед.

Стоило ли дальше тратить мудрость на девицу из свиты королевы?

— Я расскажу о вас королеве, — пробормотала она себе под нос.

Сомнения, которые этот человек посеял в ее уме, взволновали ее сильней, чем ей хотелось бы. Шотландские бароны действительно были могущественными людьми, и Марии нужно было сохранить их верность.

День тянулся медленно, и постепенно Гвинет убедила себя, что лорд Рован — человек, за которым надо следить и которого надо остерегаться. Нет никаких причин ожидать чего-то иного, чем самое лучшее будущее, — и для Шотландии, и для ее королевы. И знатные люди, и простой народ пришли приветствовать королеву от всего сердца. Кажется, даже воздух был напоен надеждой и счастьем. А почему им не надеяться и не быть счастливыми? Мария предлагала им молодость в сочетании с мудростью, горячее желание быть дома и радость при виде своего народа — независимо от того, разрывалось ее сердце или нет.

Во мнении иностранцев о Шотландии была доля правды. Гвинет не считала, что ее любимая родина — варварская или грубая страна, но не могла отрицать, что природа в Шотландии суровая, дикая и часто опасная. Такими же могут быть и ее жители — знатные шотландцы.

Нет, это не Франция. Но эта страна может многое предложить своей очаровательной королеве.

Они продолжали путь в Эдинбург, и Рован с удовольствием видел, что народ вел себя вполне благоразумно, когда приветствовал королеву. Люди стояли рядами вдоль улиц, и многие были в маскарадных костюмах — использовали встречу монаршей особы как возможность повеселиться. Пятьдесят человек, одетых маврами, в тюрбанах и широких шароварах из желтой тафты, кланялись королеве и ее спутникам, словно предлагая им огромные богатства. Четыре девушки, изображавшие добродетели, приветствовали королеву с наспех построенного помоста. Вдруг из толпы вышел ребенок и робко подарил королеве Марии Библию и псалтырь.

Перед прибытием Марии Стюарт шли горячие споры между лордами-протестантами. Несколько человек из их числа желали показать королеве сожжение куклы, изображающей католического священника. Но многие их собратья яростно воспротивились этому. Однако в пути участникам процессии несколько раз намекнули на то, что Шотландия больше не католическая страна. Горящие куклы, изображающие упомянутых в Библии сынов, которые поклонялись ложным идолам, и легкий намек в речи ребенка на то, что королеве следует принять религию ее страны, могли омрачить праздник. Но все это не высказывалось открыто, и королева могла делать вид, будто не замечает того, что ей, возможно, не нравилось. А праздничное настроение тех дней было, безусловно, искренним: люди охотно приветствовали возвращение домой такой красивой государыни.

Рован, внимательно наблюдавший за движением вокруг королевы, часто останавливал свой взгляд на ее фрейлине, леди Гвинет, которая не сводила глаз с королевы и тех, кто ее окружал. Эта молодая женщина была удивительно красива. Впрочем, все фрейлины королевы имели привлекательную внешность. Рован предположил, что королева, должно быть, может позволить это себе потому, что сама величава и очаровательна и не боится, что окружающие ее женщины затмят ее красотой. «Это характеризует ее с хорошей стороны», — подумал Рован.

Но что так сильно влечет его к леди Гвинет? Конечно, она красива, на это можно сказать о многих женщинах. Он понял: что-то очень волнующее было в ее словах и взгляде. В ней словно горел огонь — пламя такого же цвета, что и ее волосы, — не каштановые, но и не белокурые, с рыжеватым отливом. А цвет ее глаз — бурлящая смесь зеленой, коричневой и золотой красок. Она не такая высокая, как королева, но даже среди мужчин мало равных Марии по росту, и потому неудивительно, что фрейлины все гораздо ниже королевы. Все же рост у Гвинет не маленький, около пяти футов шести дюймов. Она заявила, что верна королеве, и сказала это с таким жаром. Девушка показала, что готова разумно отстаивать свою точку зрения и хорошо умеет говорить. У нее острый ум. Рован подумал, что если она презирает кого-то, то ее презрение режет как нож. Если ненавидит кого-то, то ненавидит яростно. А если она любит, то это такая сильная и глубокая любовь, в которой нельзя усомниться и которой невозможно не доверять.

Его сердце внезапно обожгла странная острая боль — странная потому, что он уже давно привык не думать о своей семейной трагедии. Он не может забыть прошлое и никогда по-настоящему не излечится.

Все же он не отказывал себе в плотских радостях, но давал себе волю только при благоприятном стечении обстоятельств — в подходящее время, в подходящем месте и с подходящей женщиной. Эту девушку из свиты королевы он никогда не сможет получить легко и поэтому… никогда не получит.

Он знал, что будет держаться от нее на расстоянии, и все-таки улыбался, вспоминая удовольствие, которое он получил от спора с ней. Она слишком забавная, эта девушка. Это большое искушение для него.

Внезапно их взгляды встретились, и Гвинет не покраснела и не отвела глаза. Вместо этого она вызывающе взглянула на Рована. Этот вызов можно было понять: он ведь посмел высказать свои сомнения по поводу возвращения королевы домой. А ее возвращение — он был вынужден признать — проходило прекрасно, по крайней мере до сих пор. Он первый отвел взгляд, удивился этому и, чтобы скрыть это, проехал вперед, ближе к Джеймсу Стюарту. Ближе к королеве Марии. Люди продолжали шумно приветствовать ее, но…

В Шотландии были фанатики, и бессмысленно было отрицать это. Поэтому он почувствовал облегчение, когда королева и ее спутники наконец доехали до дворца Холируд.

Может быть, внешнее спокойствие не будет обманчивым. И молодую королеву примут и полюбят, и даже будут чтить и обожать. Он не понимал, почему почувствовал страх в глубине души, когда настал день приезда Марии Стюарт. Лорд Джеймс, ее сводный брат, был, кажется, доволен, что его сестра едет домой. Рован уже видел ее, недолго, когда сопровождал Джеймса во Францию. У Марии были все качества, которые страна может желать видеть в своем монархе: элегантность, уравновешенность и тактичность. К тому же она была красива, а необычно высокий рост только делал ее внешность более внушительной. Рована немного беспокоило, что она прожила практически всю жизнь во Франции.

Он ничего не имел против французов. Постоянные насмешки французских аристократов над шотландцами он считал забавными и принимал их почти как похвалу. Да, природа Шотландии — это уединенные и суровые места. Разумеется, среди лордов Горной Шотландии есть такие, которым присуща не только вполне обоснованная гордость, но и свирепость. Шотландцы — не изнеженные модные кавалеры, они чаще сражаются на войне, чем бывают при дворе. Но их сердца сильны и верны, и Рован знал, что если его земляки поверили во что-то всем сердцем, то их преданность не имеет границ. Так они приняли протестантскую веру.

А королева — католичка.

Рован не упрекал ее за это. По правде говоря, он восхищался ее верностью. Она всю жизнь посещала католическую церковь. Она постоянна в своих верованиях. А Рован за свою жизнь видел слишком много жестокостей, совершенных во имя религии.

Королева Елизавета, сидевшая теперь на английском троне, сама была протестанткой. Однако она была благоразумной правительницей и нелегко подписывала смертные приговоры, но не боялась делать то, что должно быть сделано. Преодолевая препятствия, Елизавета создала государство, в котором никому не нужно умирать за то, чтобы молиться Богу по-своему.

Но здесь, в Шотландии, протестантская религия победила всего год назад, и Рован хорошо знал своих земляков: если они принимают что-то, то не знают в этом предела. И потому он не мог избавиться от страха перед будущим.

Когда они наконец приехали в Холируд, его тревожные предчувствия немного развеялись. Дворец был великолепен и находился за стенами города Эдинбурга. Он был окружен живописными лугами и прекрасными лесами. Первоначально Холируд был просто башней, но при отце королевы его достроили и украсили в стиле шотландского Возрождения. Значительную часть работ выполнили французские каменщики, приглашенные королем. Рован с гордостью подумал, что Холируд может сравниться со многими континентальными дворцами. И сам дворец, и аббатство рядом с ним семнадцать лет назад были сожжены англичанами, но с тех пор были полностью и с любовью восстановлены.

Когда они подъехали ко дворцу, Рован увидел лицо королевы Марии и с радостью заметил, что она явно довольна своим новым домом — отсюда ей предстоит править Шотландией. С момента своего приезда на родину она все время была тактичной, но Рован сам много лет играл в дипломатические игры и теперь знал, что ее восхищение при виде дворца было искренним.

Он заметил, что и Гвинет тоже с тревогой наблюдала за королевой, и его внимание переключилось с монархини на ее фрейлину.

Леди Гвинет — какая-то загадка. По ее словам и поведению ясно, что она серьезно относится к своей должности при дворе королевы. Похоже, она чувствует к Марии то, что считают драгоценностью даже короли и королевы, — истинную дружбу. Но при этом она явно не глупа. Леди Маклауд недолго пробыла за пределами своей страны, и при всей ее глубокой любви к Шотландии, разумеется, понимала, что эта страна может быть опасной, а королева, которая так долго не жила здесь, не могла этого осознать. Может быть, Гвинет чувствовала эти опасности сильней, чем желала признаться даже себе самой.

Когда королева Мария и ее знатные спутники прибыли в Холируд, его управляющий и дворцовые слуги собрались во дворе. Служители, встречая королеву и ее свиту, выполняли свои обязанности с некоторой робостью, потому что ожидали приветствия от новой хозяйки дворца. Мария не обманула их ожидания, а у Рована был еще один случай восхититься ее обаянием и характером: она обратилась к ним вежливо, даже ласково, но при этом оставалась королевой до кончиков ногтей. Лорд Джеймс взял на себя заботу о своей сестре, а остальным, менее знатным ее спутникам, предоставил возможность самим искать свои комнаты, из-за чего произошла небольшая суматоха. Рован слышал, как несколько французов из королевской свиты с облегчением шептали себе под нос, что дворец удивительно удобен, а вслух жаловались, что, к сожалению, в этой некультурной стране нет искусства, музыки и поэзии.

— Рован?

Он услышал, что кто-то по-приятельски произнес его имя, и обернулся на этот голос. Лорд Джеймс, стоявший рядом со своей сестрой, вопросительно смотрел в его сторону. Рован кивнул: он понял, что покои королевы будут в северо-западной башне и его просят помочь.

— Если хотите, я отведу придворных дам…

Он кивнул одной из экономок и повел фрейлин Марии в их комнаты. Идя впереди них, он слышал за спиной шепот и шушуканье на французском языке. Рован только покачал головой: как они могут не знать, что многие знатные шотландцы хорошо говорят по-французски. Он отлично понимал все, что они говорили между собой о его наряде и его ягодицах и о том, что может находиться под шерстяной тканью его килта.

Рована немного раздражала необходимость быть в обществе фрейлин. Его гораздо больше интересовало то, как Мария ведет себя со слугами и чиновниками. Он не был уверен, все ли знает даже Джеймс Стюарт об этих первых часах после приезда, когда королеву должным образом приветствуют и провожают в ее покои.

Когда он показывал молодым дамам, как роскошен лот дворец и где находятся комнаты королевы и их собственные, Марии кокетничали с ним. Это были милые, очаровательные девушки, веселые и полные жизни, но при этом — Рован это знал — такие же непорочные, как теперь их королева в своем вдовстве. Когда-нибудь они удачно выйдут замуж с одобрения своих семей, но сейчас они просто очень хотели повеселиться. Это было естественно в их возрасте, и Рован делал все возможное, чтобы вести себя с ними как любезный кавалер.

Но среди фрейлин была одна, которая не смеялась и не кокетничала, — леди Гвинет. Она просто шла с остальными и молча слушала, что они говорят.

Рован знал, она наблюдает за ним. Он мысленно улыбнулся, когда заметил это, хотя знал, что Гвинет остерегается его и не доверяет ему. Он был вполне уверен, ей совершенно все равно, что находится у него под килтом.

Он ей очень не нравится — или она думает, что не нравится.

— Вы довольны своими покоями? — наконец спросил он Гвинет после того, как показал девушкам дорогу к их комнатам. — Сможете ли вы найти дорогу к себе?

План дворца был сложный и коридоры длинные. Конечно, его нельзя было сравнить по размеру с самыми большими дворцами Франции. Но все-таки они только что въехали в новый дом, и нужно время, чтобы сориентироваться.

— Я думаю, мы прекрасно справимся сами, — заверила его Гвинет.

Он заметил, что она все время держалась немного в стороне от остальных женщин. Возможно, это было естественно. Она уехала с родины не маленькой девочкой, как остальные: у Шотландии долгие годы были прочные дружеские связи с Францией и многие сыновья и дочери знатных шотландцев учились во французских школах. Они были шотландцами по рождению, но уже почти французами по воспитанию и образу мыслей.

Сейчас Гвинет пристально смотрела на него, прищурив глаза, и на ее лице было написано сильнейшее недоверие. «И все же она необычайно хороша». Рован не мог не заметить этого. Она красиво говорит и, возможно, много читает. Несмотря на ее слова, Рован верил, она разделяет его тревогу за безопасность королевы. Но кроме ума и острого как кинжал языка, в ней была какая-то наивность.

Он вежливо наклонил голову в знак понимания, что его поручение выполнено и ему пора уходить, отошел от Гвинет и широкими шагами поспешил обратно, торопясь вернуться к Джеймсу Стюарту и королеве. Но по пути он немного задержался и посмотрел в окно.

С этого места был хороший обзор, и он увидел огромное каменное здание Эдинбургского замка. Небо было таким же серым, как эти камни, недавно моросил дождь, и мощные бастионы окутывал туман, который здесь гоже не был редкостью. У этого серого цвета был лиловый оттенок, прекрасный для того, кому эти места были родным домом, но, может быть, предвещавший беду для тех, кто привык к голубому небу. Рован перепел взгляд на Королевскую Милю — широкую улицу с магазинами, где продавались товары со всего мира. Да, Холируд — красивый дворец, а Эдинбург — замечательный город. Королева обязательно полюбит и эту страну, и этот город, и своих подданных, которые были так рады ее приезду.

Может быть, он слишком поспешно подумал о защите и для волнения нет причины. И все же… Он знал, что среди французской свиты королевы Марии много людей, которые насмехаются над Шотландией. Они говорят, что она холодная и суровая, как твердые и грубые камни Эдинбургского замка. Французские магазины лучше, французские дворцы красивей, хотя Холируд создавали французские строители.

Рован заставил себя взглянуть на этот город чужими глазами. В сумрачном тревожном свете пасмурного дня замок выглядел грозной, зловещей крепостью. Даже люди казались такими же грубыми и неподатливыми, как камни.

Гранит против мрамора, шерсть против шелка.

Рован скрипнул зубами. Им просто нужно время. Время изменит молодую королеву и ее окружение так, как необходимо.

Связи, объединяющие Шотландию и Францию, — давние и прочные. И все же…

Союз не бывает основан только на дружбе. И шотландцы, и французы сражались против англичан, и эта общая вражда делала их союзниками, даже друзьями. Но часто дружба бывает только поверхностной, и тогда се легко разрывают ради собственной выгоды.

Вопрос заключается в том, какие течения бурлят под поверхностью этого союза теперь, когда королева, воспитанная во Франции, вернулась домой?

Глава 2

«У меня совсем нет сил», — подумала Мария, бросаясь на кровать в своей комнате. Потом взглянула вверх, на потолок, и рассмеялась. На секунду она стала обычной молодой женщиной.

— Здесь и в самом деле чудесно, — сказала она, рассматривая комнату.

Потом повернулась и взглянула на стоявшую рядом Гвинет. Та безошибочно поняла, что королева скучает по Франции.

— Здесь великолепно, — заверила она Марию.

Мария снова опустилась на постель.

— Короны… — пробормотала она. — Они действительно тяжелы.

— Моя королева… — начала Гвинет.

Лежавшая на кровати Мария села и покачала головой:

— Прошу тебя, пожалуйста, сейчас не надо формальностей. Мы одни, и я должна тебе доверять. Ты не уезжала отсюда на такой долгий срок, как я, и ты не ищешь награды, не испытываешь меня, не взвешиваешь. Называй меня по имени, как будто мы только подруги. Ты ведь действительно мой друг, а сейчас мне нужны именно друзья.

— Мария, я думаю, ваш приезд сюда был вполне успешен. Шотландцы в восторге оттого, что их молодая прекрасная королева вернулась к ним.

Мария покачала головой.

— У них такой угрожающий вид.

— Они… — Гвинет замолчала, не зная, что на это ответить, потом пожала плечами и согласилась: — Да, они готовы угрожать. Это из-за Джона Нокса и из-за того, что они образовали свою собственную церковь.

— Ты права. Они не могут пойти по пути англичан — упаси их от этого Боже, но и верить по-прежнему тоже не хотят, поэтому должны иметь собственную церковь.

Мария вздохнула, затем хлопнула ладонью по обитой роскошной тканью кровати, приглашая Гвинет сесть рядом. Как только молодая фрейлина села, Мария горячо обняла ее.

— Здесь холодно, ты почувствовала это?

— Здесь горит камин, — ответила Гвинет.

— Ты права. И скоро здесь будет тепло. Но все-таки это очень необычная страна. Во Франции, пока был жив мой муж, я чувствовала себя в безопасности, потому что я королева. А здесь… меня как будто испытывают, несмотря на то что я законная претендентка на престол. И это лишает мое окружение необходимой надежности.

— Вы должны помнить, что ваш брат, лорд Джеймс, был опорой королевской власти с тех пор, как умерла маша мать. Прошло время, и жизнь изменилась. Но теперь и лорды, и духовенство собрались поздравить вас с возвращением домой. Вы должны помнить это. Все будет хорошо.

— Будет ли?

Мария встала, подошла к камину и протянула ладони к огню. На мгновение она показалась одинокой, даже трагически одинокой.

— Если только… — Она распрямила плечи и резко повернулась. — Я только что приехала, мы все одеты в черное и серое в знак траура, а знаешь, что было на уме у этих высокородных лордов, которые приветствовали нас и сопровождали верхом до дворца?

— Что?

— Моя новая свадьба.

— Моя дорогая королева… — улыбнулась Гвинет.

— Подруга — сегодня здесь мы подруги.

— Мария, мне жаль говорить это, но я знаю ваше сердце и знаю, как велико ваше горе из-за смерти мужа. Но с той минуты, как король Франции умер, аристократы и монархи всего мира рассуждают о вашем новом браке. Вы королева, и ваши союзы, и личные, и политические, могут изменить ход истории. Эта правда горька для души, когда она болит, но так устроен наш мир.

— Я — товар, — тихо произнесла Мария.

— Вы — королева.

— Я знаю: ты права. Едва я похоронила мужа с положенным ему почетом, как тоже поняла, что мне нужно принять решение о моем будущем. Сегодня, когда мы сошли на берег, мне пришлось спросить себя, не совершила ли я большую ошибку. Ты знаешь, мне поступили предложения от католических королевских семей. Я боюсь, что любой мой шаг будет неправильным. Если бы я вышла замуж и породнилась с таким семейством, я бы восстановила Шотландию против себя. Но здесь сегодня я поняла, что на уме у этих людей. Они хотят, чтобы я выбрала в мужья одного из них — человека, который чтит все шотландское, в котором текла бы шотландская кровь. Такой муж устранил бы то, что они считают недостатками моего воспитания. Ох, Гвинет, что происходит с людьми? Как я могу не быть верна тому, чему меня учили всю жизнь? И как я могу предать мою веру?

— Никто и не ждет от вас неверности.

Мария покачала головой, и Гвинет печально подумала, что, вероятнее всего, Мария права.

— Они ждут от меня быстрых решений. Но я не переменчивая королева. Я буду чтить Бога и поклоняться Ему так, как считаю нужным. Однако…

Она отвернулась и опустила голову.

— Однако что? — спросила Гвинет с улыбкой.

— Ну… — Мария сделала глубокий вдох. — Я любила мужа, но он… никогда не был здоров.

— У вас не было любви, — прошептала Гвинет.

Мария повернулась и снова упала на постель.

— Я ужасная женщина? Я видела человека, который… ну, я только что овдовела, когда увидела его. И он даже мой дальний родственник. — Она озорно взглянула на девушку. — Он невероятно красив.

— Кто же он?

— Генри Стюарт, лорд Дарнли.

— А-а, — пробормотала Гвинет, глядя в сторону.

Она подумала, что Мария заслужила немного настоящего счастья: королева всю жизнь делала то, что от нее ожидали, выполняла свои обязанности. Услышать ее восторженный шепот было так радостно!

Генри Стюарт, лорд Дарнли был внуком, а Мария — внучкой Маргариты Тюдор, сестры короля Англии Генриха VIII. Гвинет мало знала этого лорда, но много о нем слышала. Сейчас он жил в Англии, формально — как гость королевы Елизаветы, и по этой причине английская королева считала, что отец лорда Дарнли, шотландец, совершает грех, действуя против нее. Однако мать лорда Дарнли была графиней Англии, так что его нахождение там нельзя было назвать заточением.

Гвинет встречалась с лордом Дарнли всего раз, и то недолго. Он приносил соболезнования по поводу смерти короля Франциска. Генри Стюарт был действительно красив, как сказала Мария, и мог быть обаятельным. Но Гвинет знала, что другие знатные шотландцы, особенно многие горцы, не любят его. Его интересовали попойки, азартные игры и все виды разгула. В нем была и кровь Стюартов, и английская кровь. Но такое происхождение имели и многие знатные шотландские дворяне. Поэтому Гвинет взглянула на Марию с явным беспокойством, хотя и радостно. Мария истолковала этот взгляд не как выражение личного недовольства подруги этим мужчиной, который, видимо, привлекал ее чувственно.

— Не смотри на меня так! Почему я не могу радоваться, что увидела мужчину, который и приемлем для многих, и привлекателен? Не бойся, я не потеряла рассудок. Я в трауре и, несмотря ни на что, действительно очень любила Франциска, хотя это была… наверное, больше глубокая и нежная дружба, чем страсть. Я продолжаю соблюдать траур и не буду принимать поспешных решений. Я буду вести себя осторожно и слушать своих советников. Я все еще обдумываю переговоры с доном Карлосом Испанским и с другими иностранными принцами. Моя сила в том, на что я сделаю ставку. Я не забуду, что для меня даже больше, чем в большинстве случаев, свадьба — политический союз, а не вопрос любви.

— Мария, я знаю, вы поступите правильно, но, несомненно, должны позволить себе мечтать о том, что сделает вас счастливой, — сказала Гвинет.

Мария, такая высокая и изящная в своем отделанном мехом платье, взглянула на нее прекрасными темными глазами.

— Я боюсь, — прошептала королева. — Боюсь, что, как бы я ни старалась делать то, что правильно, не смогу дать счастье своему народу.

— Ох, Мария! Вы не должны так чувствовать. Возвращение на родину прошло благополучно. И вы будете чудесной королевой. Вы уже замечательная королева.

— Здесь все так… по-другому.

— Эти люди — ваш народ. Они любят вас.

— Они такие… — Мария помолчала, потом улыбнулась и договорила: — Шотландские.

— Это правда, здесь не Франция. Но, Мария, это чудесная страна, в которой живут очень хорошие люди. Куда смотрят жители других стран, когда им нужна военная помощь? Они за большое вознаграждение нанимают шотландцев, чтобы те сражались в их битвах. Это потому, что мы свирепы, сильны и верны.

— Но я хочу мира.

— Конечно, хотите. Но мира часто добиваются с помощью… силы.

— Не в Шотландии.

— Ах, Мария. Не всегда это так. Вспомните прошлое. Мы независимы благодаря решимости и мужеству таких людей, как Вильям Уоллес и ваш предок Роберт Брюс. Шотландцы не только воины, но и поэты, ученые. Они учатся в школах других стран и узнают мир за пределами своей страны. Вам нужно только полюбить шотландцев, и они полюбят вас.

Мария тихо вздохнула:

— Я молюсь… да, я молюсь, чтобы было так. И спасибо тебе, мой друг. Мои четыре Марии — самые дорогие подруги, но они не знают эту страну так, как знаешь ты. Они, как и я, слишком давно не были здесь. Сегодня мне очень нужны твои дружба и понимание, и ты не разочаровала меня.

— Мария, любой, кто знаком с вами, знает, что у вас великое сердце, что вы и добры, и мудры. Я вам не нужна. Вам нужна только вера в себя и желание понять ваш народ.

— Я хочу постараться это сделать, потому что хочу быть великой королевой.

Мария помолчала, сомневаясь, продолжать ли, но потом договорила вполголоса:

— Даже более великой, чем моя кузина, которая сидит па английском троне.

Струя холода пробежала у Гвинет по спине. Елизавета Английская уже проявляла себя как очень сильная правительница. Она была на десять лет старше Марии и находилась на английском троне несколько лет. И в политике она была противницей Марии, потому что после смерти Марии Тюдор королевская семья Франции объявила Марию Стюарт королевой не только Шотландии и Франции, но также Англии и Ирландии, считая, что Елизавета — внебрачная дочь своего отца, короля Генриха, а потому не имеет права царствовать.

Политика могла быть очень опасной игрой. Гвинет знала, что Мария не желала свергать кузину с трона, но она хранила верность своей религии. И было совершенно ясно, что англичане не желали никакого другого правителя, кроме своей королевы. Они не хотели иметь ничего общего с королевой-католичкой, и в этом был зародыш возможной или даже неизбежной вражды.

Войны с Англией в течение многих столетий разрывали Шотландию на части. Никто из шотландцев не хотел, чтобы англичане снова заставили их проливать кровь, но каждый союз, заключавшийся тогда между государствами, вонзался, словно кинжал, в сердце какого-нибудь народа. Англичане настороженно следили за дружбой Шотландии с Францией, а испанцы наблюдали за ними обоими, поэтому шотландцы с французами, в свою очередь, приглядывались к испанцам. Все эти соображения имели значение для будущего замужества Марии. Она могла дать шотландцам союзника — или, наоборот, множество врагов.

Мария словно прочла мысли Гвинет и мягко произнесла:

— Я думаю, лучше всего мне со временем найти себе мужа в этом королевстве. А он хорош собой, правда?

— Кто?

— Лорд Дарнли.

— Он?

— Да.

Глаза Марии сузились, в них появилось веселое любопытство.

— По-моему, ты думаешь, что кто-то другой тоже красив? И кажется, я знаю кто.

— Кто же?

— Лорд Рован.

Гвинет вздрогнула и почувствовала, как ее позвоночник теряет гибкость.

— Он очень грубый.

— Это не грубость, а прямота. Ты же сама учишь меня быть такой, как мой народ, значит, должна понимать, что такой знатный шотландец, умелый и в бою, и в политике, говорит обо всем прямо. Он — образец шотландского дворянина.

— В таком случае почему же вы сами не обратили внимания на лорда Рована?

— Ты шутишь или нет?

— Я вовсе не шучу, — нахмурилась Гвинет.

— Ну, если так, то, похоже, слухи о нем не так широко распространились, как можно было ожидать, — рассмеялась Мария.

— О чем вы говорите, Мария? Объясните, пожалуйста!

— Ты ведь знаешь: у моего отца было тринадцать внебрачных детей, которых он признал своими. Некоторые из них — просто чудесные люди. Например, мой дорогой брат Джеймс, — произнесла королева, и Гвинет показалось, что она услышала в ее голосе немного горечи.

Одно время говорили о том, что Джеймса Стюарта надо признать законным сыном, но этого так и не произошло.

Складка на лбу Гвинет стала еще глубже.

— Разве он один из внебрачных детей вашего отца? — недоверчиво спросила она.

Мария усмехнулась в ответ и пояснила:

— Нет, сын одного, точнее, одной из его внебрачных дочерей. Мать лорда Рована была первым ребенком одной из первых возлюбленных моего отца.

— Это правда или только слух? — спросила Гвинет.

— Не волнуйся так из-за этого, дорогая подруга, иначе у тебя на лбу будут ужасные морщины. Уверяю тебя, у лорда Рована вполне приемлемая родословная. Но посчитать собственного племянника привлекательным мужчиной — это совсем другое дело. К тому же он женат.

— Ох! — пробормотала Гвинет.

— Да, и это очень печально. Он женат на леди Кэтрин Бречмен.

— На дочери лорда Бречмена. Но его земли — они же в Англии, — сказала Гвинет, понимая, что сейчас услышит правду о таинственном и трагическом прошлом лорда Рована.

— Да. Как же вышло, что я все это знаю, а ты нет? — спросила Мария, которая, казалось, была довольна, что может поделиться с подругой тем, что знает сама. — Должно быть, дело в том, что я за последние месяцы очень часто встречалась со своим братом Джеймсом. Наверное, он рассказал мне эту ужасно печальную историю. Они были безумно влюблены друг в друга, и Рован отважно явился к отцу Кэтрин просить ее руки. Мой брат Джеймс и королева Елизавета дали разрешение на этот брак. Молодая жена сразу же зачала ребенка. Но незадолго до того, как он должен был родиться, она разбилась, когда ехала в карете, во владениях своего отца, очень тяжело пострадала, и у нее началась сильнейшая горячка. Ребенок не выжил. Леди Кэтрин с тех пор повредилась рассудком да так и не окрепла телом. Теперь она совершенно больна и живет в замке лорда Рована в горном краю. Там за ней ухаживают сиделка и управляющий лорда, люди добрые и верные. Она очень слаба и, вероятнее всего, скоро сойдет в могилу.

Гвинет молча смотрела перед собой. Мария грустно улыбнулась:

— Закрой рот, моя дорогая.

— Я… я… как это печально.

— Да, — согласилась Мария и, внимательно глядя на нее, добавила: — Не влюбляйся в него!

— Влюбиться в него? Он… неотесанный мужлан.

Мария улыбнулась:

— Я это вижу. Но хотя тебе это, может быть, не интересно, я должна сказать, что он больше не живет со своей женой. Жить с ней было бы жестоко с его стороны, потому что у нее теперь ум как у маленького ребенка. И он в этом положении ведет себя, можно сказать, с достоинством.

— С достоинством?

— Конечно, я знаю это только со слов Джеймса, но говорят, что лорд Рован не живет как монах, правда, его любовные увлечения… скрыты от посторонних глаз, и он сходится с женщинами, которым это не может причинить вреда. А я никогда не захочу, чтобы тебе причинили вред, моя дорогая подруга, — серьезно сказала Мария.

— Вам не нужно волноваться, — заверила ее Гвинет. — И никогда не будет нужно. Я не намерена влюбляться. Любовь делает нас всех глупыми и опасными. А если бы даже я оказалась такой идиоткой, что влюбилась, то не выбрала бы дикого горца вроде лорда Рована.

Мария, глядевшая на огонь, отрешенно улыбнулась и ответила:

— В этом и есть разница между нами. Как я хочу влюбиться, чтобы узнать такую сильную страсть!.. Ну, хватит. Для меня замужество — это сделка. И все-таки — узнать бы когда-нибудь такую любовь…

— Мария, — неуверенно пробормотала Гвинет.

— Не волнуйся, дорогая подруга. Когда я снова буду выходить замуж, не забуду про свои обязательства перед моим народом. И все-таки даже королева может мечтать. — Она помахала Гвинет рукой, давая понять, что отпускает ее. — Сегодня был длинный трудный день. И впереди у нас еще много таких дней.

Королева ясно дала ей понять, что пора спать, и Гвинет поспешно направилась к двери.

— Доброй ночи, моя госпожа…

— Гвинет…

— Я ухожу, и теперь вы — моя королева.

— Но ты остаешься моей подругой, — заверила Мария.

Гвинет наклонила голову, улыбнулась и вышла. Ей очень хотелось как можно скорее добраться до своей постели в этом огромном шотландском дворце, который стал ее домом. Торопливо идя по длинному залу в свою комнату, она услышала голоса и замерла на месте, понимая, что случайно слышит разговор, происходящий в одной из малых комнат, которые были предназначены для государственных дел.

— Больше ничего нельзя сделать. Вы не можете взять назад свое слово.

Это произнес низкий мужественный голос, который легко было узнать. Голос лорда Рована Грэма.

— Мы напрашиваемся на неприятности.

Голос второго собеседника она узнала так же легко. Это был Джеймс Стюарт. Действительно ли брат королевы — друг своей сестры? Или он тайно мечтает сам носить корону и считает, что ее должны были надеть на его голову?

— Может быть, и так, но другого выхода нет. Мы можем лишь надеяться, что твердая решимость королевы не допустить преследований за веру окажется сильней.

— Раз так, то, как вы уже сказали, мы должны быть готовы.

— Да, и постоянно.

Внезапно дверь открылась, и ошеломленная Гвинет увидела выходившего из комнаты лорда Рована. Он застал ее здесь, в зале! Любой поймет, что она подслушивала! Рован смотрел на нее суровым, пристальным взглядом, а она только моргала ресницами и старалась проглотить комок в горле.

— Я… заблудилась, — наконец выговорила она.

— В самом деле? — усомнился он.

— Это правда! — гневно ответила она.

Он хмуро улыбнулся, словно услышал что-то забавное:

— Комнаты придворных дам вон там. Вы должны были бы повернуть в ту сторону — конечно, если искали именно свою постель.

— А что еще я могла здесь искать?

— Что еще? — повторил он и насмешливо поклонился, но ничего не ответил, а просто повернулся и ушел.

Гвинет испугалась и очень рассердилась, что он так легко отпустил ее.

— Господи, почему?

Лорд Рован был ей почти противен. Конечно, ей было жаль жену этого несчастного человека, но, похоже, он вел не слишком праведную жизнь, к тому же был грубым и раздражал ее. Он слишком много о себе мнил, и…

У нее больше нет сил. Она идет спать в свою постель, она вполне заслужила сон. А о нем она больше вообще не будет думать.

Ее комната была маленькой, но предназначалась для нее одной. Это было не так уж важно. Во время поездок с королевой по Франции Гвинет иногда имела отдельную комнату только для себя, а иногда спала в общей постели с кем-то из Марий. Тогда девушки много веселились, потому что любили передразнивать почтенных князей и дипломатов, с которыми встречались. Как и королева, они любили танцы и азартные игры и, конечно, очень любили музыку. Они пробыли вместе так долго, что стали почти одной семьей, и были так добры, что принимали в эту семью Гвинет. И все же она понимала, что никогда не войдет в их круг полностью.

«Здесь, в Холируде, я буду спать одна», — подумала она, осматривая свой новый дом. У нее было крошечное окно и даже маленький камин. Горевший в нем огонь освещал окно, и Гвинет увидела, что это был витраж: тени от языков пламени играли на изображении голубки, сидящей на дереве. Под этим рисунком был изображен герб Стюартов, цвета которого ярко выделялись в полумраке комнаты.

Гвинет решила, что в Шотландии, у себя дома, она будет рада жить без соседок. Марии многое забыли о Шотландии. Она любила их и не хотела лишиться их дружбы, но не могла слушать, как ее родину будут постоянно сравнивать с Францией — и, конечно, в пользу последней.

Если она рассердится на кого-то, то сможет прийти сюда и накричаться в подушку.

Если ей надо будет подумать, она сможет побыть здесь одна.

Если ей будет нужно спрятаться…

«От кого я собираюсь прятаться?» — насмешливо спросила она себя.

Это не важно. Важно то, что эта чудесная маленькая комната — ее личное, священное место.

Матрас был удобный, подушка пышная и очень легкая. Рядом с камином она увидела узкую дверцу. Открыв ее, Гвинет поняла, что у нее есть даже собственная уборная. Восхитительно!

В общем, хорошо быть дома!

Гвинет бережно сняла свою дорожную одежду и сложила в сундук: комната была так мала, что в ней нельзя было оставлять разбросанные вещи. В ночной сорочке из мягкой шерсти молодой фрейлине было тепло и удобно. Она была совершенно без сил и все же, когда наконец легла в свою постель, очень уютную и теплую, долго не могла уснуть.

Она думала о лорде Роване.

Эти беспокойные мысли были прерваны стуком, который донесся со двора.

Гвинет мгновенно спрыгнула с кровати, словно обожглась. Ее вдруг охватил такой страх за королеву, что она, забыв в панике про обувь и платье, выскочила в коридор. А тем временем шум внизу нарастал. Она услышала нестройный хор скрипящих и визгливых звуков, а потом — голоса.

Вместе с другими обитателями дворца, которых разбудил этот шум, она помчалась вниз, где были комнаты Марии. Дверь в зал по-прежнему была распахнута. Гвинет, фрейлины и охранники вбежали туда и увидели, что королева не спит. Она стояла у одного из окон и смотрела вниз.

— Все в порядке, — успокоила их королева, подняв руку в знак приветствия, и улыбнулась тем, кто, едва не сбивая друг друга с ног, так быстро мчались в ее спальню. — Это серенада в мою честь: мои подданные приветствуют меня! Слушайте! — весело воскликнула она.

Мария была бледна и очень устала, но все же продолжала приветливо улыбаться.

— О боже! — воскликнул по-французски Пьер де Брантом, один из французов, входивших в свиту Марии. — Это не серенада. Это вопль тысячи кошек, на которых кто-то наступил.

Он нахмурился и взмахнул рукой, выражая таким образом свое недовольство.

— Это волынки, — сердито заметила Гвинет. — Если вы прислушаетесь, то поймете, что звук у них красивый.

— Я уже слышал их раньше, — обиделся Брантом.

Сощурив глаза, он недовольно посмотрел на Гвинет, словно напоминая молодой фрейлине, что страна, где она выросла, с его точки зрения, — непросвещенная, глухая провинция.

— В их звуке есть своя прелесть. И Мария, королева шотландцев, несомненно, чувствует ее, — заверила его Гвинет.

Она никак не могла понять, какое место занимает Пьер де Брантом при королеве, хотя сам он считал себя дипломатом и придворным. Гвинет он был не по душе: на ее взгляд, он чересчур саркастично обо всем отзывался. Но он действительно любил Марию Стюарт, и Гвинет решила, что за это его нужно терпеть.

— Да, я люблю звук волынок, — признала Мария. — Мой дорогой Пьер, вы должны развить в себе вкус к этому роду музыки.

— Нет сомнения, что они звучат громко, — сухо отозвался Брантом.

По крайней мере, это было правдой. Казалось, что во дворе стоят не меньше ста человек и что вопли волынок смешиваются с голосами поющего во все горло хора.

Мария явно устала, и было видно, что она делает над собой усилие, чтобы вести себя достойно, как подобает королеве.

— Как это мило, — просто сказала она.

И они все слушали этот импровизированный концерт, пока он не закончился. Французы, служившие королеве, при этом все время что-то ворчали себе под нос. Потом все домочадцы, смеясь и весело болтая, медленно вернулись в свои покои.

Гвинет последней пожелала Марии спокойной ночи и на этот раз без проблем нашла дорогу в свою комнату.

Снова оказавшись в постели, она наконец уснула, но во сне видела, как несчастная сумасшедшая жена лорда Рована поет что-то под жалобные стоны волынки, а ее лорд, больше не возлюбленный, а только хранитель, стоит в отдалении.

«Не влюбись в него», — предупредила ее Мария.

Какая нелепость.

Разве что она перестанет чувствовать к нему отвращение, если сможет.

Глава 3

В первые дни после приезда в Шотландию Гвинет с облегчением осознала, что мрачные предчувствия, тер-шишие ее, были нелепостью. Шотландцы явно любили свою королеву.

Французы из их круга и те шотландцы, которые так долго прожили во Франции, что, кажется, стали считать себя французами, постепенно переставали жаловаться. Холируд был не просто прекрасным дворцом: здесь жили служители, которые охотно выполняли желания своей молодой королевы, всегда доброй к тем, кто ее окружал. Лес вокруг дворца был густым и диким, и вскоре придворные полюбили ездить сюда верхом. А из окон дворни открывалось еще одно впечатляющее зрелище — вид на Эдинбургский замок, стоящий высоко на скалистой вершине холма. Вид этой мощной каменной крепости подействовал даже на тех, кто был не слишком рад уехать из Франции.

Однажды Гвинет отвела четырех Марий за покупками на Королевскую Милю, и они заявили, что у шотландской столицы есть свое, совершенно особое очарование.

Казалось, что все идет хорошо.

А потом наступило первое воскресенье, когда нужно было идти в церковь на службу.

Гвинет, хотя и была протестанткой, поклялась, что будет стоять на мессе рядом с королевой, если они обе будут находиться в Шотландии, чтобы поддержать выбор Марии, а затем пойдет слушать еще и протестантскую службу. И вот сейчас королева приготовилась идти в церковь. Лорд Стюарт заверил ее, что она сможет слушать мессу здесь так же, как во Франции.

Мать Марии, француженка, была набожной католичкой, а когда сама Мария в раннем детстве покинула Шотландию, волна всеобщего протеста против католицизма еще не поднялась.

Гвинет успела достаточно узнать о Джеймсе Стюарте, который сам принадлежал к шотландской реформаторской церкви, и верила, что он намерен выполнить обязательство, данное Марии. Он был по натуре суровым и неуступчивым шотландцем, но молодая фрейлина не имела никаких оснований сомневаться, что он сдержит слово. Возможно, в глубине своего сердца он чувствовал, что сам должен был бы носить корону, но, хотя и склонился перед шотландской церковью, был во многом похож на Марию. Как и его сестра-королева, он ненавидел насилие по религиозным причинам и теперь доказывал это делом.

Около маленькой домашней часовни, стоявшей перед дворцом, собралась гудящая, угрожающая толпа. Священник, который должен был служить мессу, дрожал и боялся идти к алтарю. Служки, которые несли свечи, были в ужасе. Люди из толпы схватили их, чтобы сорвать мессу, и от этого им стало еще страшней.

Со двора были слышны крики:

— Убейте священника!

— Мы что, снова должны терпеть поклонение идолам?

— Милостивый Боже! — умолял о помощи священник, выкатив глаза от страха.

Тогда Джеймс Стюарт в сопровождении Рована Грэма, внушавшего почтение высоким ростом и широкими плечами, впился суровым взглядом в тех, кто собрался но дворе, и громко крикнул:

— Я дал слово!

— Вы должны соблюдать обещание, данное вашей королеве, — объявил Рован.

— Ты не с ними! Ты не папист! — крикнул кто-то.

— Королева Мария объявила, что никого не будет преследовать за веру. Как человеку молиться, касается только Бога и самого человека, — резко ответил Рован. — Или вы хотите, чтобы здесь горели гнусные костры, как было в Англии, когда там по королевскому капризу господствовала ересь?

Толпа продолжала ворчать, но уступила, и королева со своей свитой в сопровождении Джеймса, Рована и отряда верных им солдат вошла в часовню.

Священник дрожал во время всей мессы и говорил очень быстро, поэтому Гвинет показалось, что служба шла всего несколько минут.

Мария явно была потрясена, но нашла в себе силы помахать рукой народу и пройти обратно в свои покои. Когда она вернулась к себе, Джеймс разогнал толпу, собравшуюся во дворе.

Гвинет ожидала, что эти события вызовут у королевы большую тревогу, но та, к удивлению молодой фрейлины, не унывала. Когда все придворные дамы сидели вместе с королевой в ее покоях, Мария сказала им:

— Эти люди скоро поймут, что я не потерплю насилия ни против католиков, ни против тех, кто выбрал другую веру.

Придворные дамы королевы много времени проводили за вышивкой, и Мария тоже любила это рукоделие. Но она также жадно читала книга, причем на многих языках. В этот день она оторвала взгляд от тома стихов испанского поэта, который держала в руках, и гневно воскликнула:

— Это Нокс! — и взглянула на Гвинет. Потом добавила: — Он само воплощение фанатизма и жестокости.

В комнате наступила тишина. На одно мгновение Гвинет показалось, что королева смотрит на нее почти с осуждением. Как будто оттого, что она была лучше знакома с последними событиями в Шотландии, она каким-то образом могла предотвратить утренние неприятности.

Гвинет глубоко вздохнула. Она знала, что Мария могла иметь намерение грубо обойтись с Джоном Ноксом или даже наказать его. Но если королева поведет себя так, то не только будет противоречить своему собственному заявлению, что она против преследований по религиозным причинам, но и может подтолкнуть свой народ к восстанию против нее. Гвинет покачала головой, и на ее губах появилась печальная улыбка. Мария не хочет быть ни грубой, ни жестокой; ей только нужно понять этого человека. Гвинет вдруг подумала, что королева хочет вступить с Ноксом в спор.

— Моя королева… Джон Нокс много путешествовал и много читал. Но, несмотря на это, он придерживается мнения, что женщины по природе ниже мужчин.

— Хотя мы нужны мужчинам, разве нет? — сказала Мери Ливингстон и с нежной и лукавой улыбкой окинула взглядом трех других Марий — Флеминг, Сетон и Битон, а также Гвинет.

Гвинет ответила ей ласковой улыбкой, но оглянулась на королеву и серьезно произнесла:

— Здесь большинство мужчин считают, что женщины ниже их по природе, но охотно признают власть королевы, как, если хотите, необходимое зло. Они также считают, что правителей, которые им не подходят, нужно свергать или… убивать. Нокс — прекрасный оратор, в его словах много огня. Новая церковь сначала овладела народом, но это Нокс добился, чтобы ее приняло и дворянство. Нет сомнения, что именно благодаря его влиянию год назад была официально создана шотландская церковь. Он умный человек, но религиозный фанатик. Вы должны… остерегаться его.

— Я должна встретиться с ним, — возразила Мария.

Гвинет хотела было запротестовать, но что можно было сделать? Если Мария твердо решалась на что-то, ей никто не смел перечить.

Но Мария никогда не слышала, как говорит Нокс. А Гвинет слышала.

Рован сопровождал лорда Джеймса Стюарта в тот день, когда Джону Ноксу была назначена аудиенция у королевы. Священника встретили приветствием и провели в приемный зал для встречи с королевой. Рован не удивился, что при Марии была только одна ее фрейлина — леди Гвинет Маклауд с острова Айлингтон. Он догадался, что Гвинет успела услышать, как Нокс говорит перед людьми. Притом, хотя многие дамы королевы и были шотландками по рождению, из всех ее ближайших друзей только Гвинет знала по собственному опыту о том, как настроены шотландцы в последнее время.

Как бы сегодня не грянул гром: Нокс страшный человек. И фанатики тоже очень опасны.

Джону Ноксу еще не было и пятидесяти. Взгляд у него был пристальный и пронзительный. Этот священник большой приходской церкви в Эдинбурге имел огромную класть над людьми. Однако он вел себя достаточно вежливо, соблюдая все правила приличия при встрече с королевой, а та в ответ сердечно приветствовала его и сказала, что они могут поговорить наедине. Тогда ее брат Джеймс, Рован и Гвинет заняли места на стульях ближе к огню, на некотором расстоянии от собеседников, так, чтобы можно было наблюдать за ними, но нельзя было вмешаться в разговор.

— Скверная стоит погода, верно? — добродушно обратился лорд Джеймс к Гвинет, когда они заняли предназначенные им места.

— Да, кажется, осень мстит нам за что-то, — ответила Гвинет.

Джеймс улыбнулся, но Рован не рискнул произнести ни слова, только внимательно наблюдал за молодой фрейлиной. На самом же деле все они внимательно прислушивались к разговору, который вела королева, хотя и делали вид, будто ведут свой, отдельный разговор.

Вначале все, казалось, шло хорошо. Нокс был вежлив, хотя и резок, а Мария твердо заявила, что не намерена вредить шотландской церкви. Затем Нокс начал излагать свои взгляды. И при этом шел напрямик, не проявляя никакой гибкости.

Мария хотела предоставить людям возможность выбирать, какую веру исповедовать, а Нокс горячо верил, что существует только одна истинная вера. Он настойчиво твердил: раз королева католичка, постоянно существует опасность, что католики восстанут, а иностранные католические правители со своими армиями попытаются навязать шотландцам свою веру.

— Одна месса пугает меня больше, чем десять тысяч вооруженных врагов, — парировал Нокс тоном борца за истину.

Мария снова попыталась прибегнуть к доводам разума:

— Я не угрожаю тому, что уже создано. Разве вы не видите, что я училась у великих ученых, знаю Библию, знаю моего Бога?

— Эти ученые заблуждались и вели вас по неверному пути.

— Но многие весьма ученые люди видят созданный Богом мир не таким, каким его видите вы, — запротестовала Мария.

И разговор снова стал двигаться по кругу.

— Люди имеют право восстать против государя, который не видит свет Божий, — заявил Нокс.

— Я совершенно уверена, что это не так. Я избрана Богом, чтобы быть вашей королевой, — резко ответила Мария.

— Нельзя, чтобы на троне находилось такое хрупкое создание, как женщина. Это случайное стечение обстоятельств и ничего более, как воля случая, — ответил Нокс.

— Дорогой мой, меня вряд ли можно назвать хрупкой: я намного выше вас, — возразила Мария.

Их голоса снова стали тише.

Рован с изумлением увидел, что Гвинет улыбается, скосил глаз в ее сторону и вопросительно поднял бровь.

— Ей это нравится, — пояснила Гвинет.

Даже Джеймс был горд своей сестрой и сказал:

— У нее глубокий ум, и она умеет сражаться словами.

Рован кивнул, чувствуя, что Гвинет смотрит на него.

— Да, королева хорошо защищается. Однако Нокс не остановится и не согнется.

Когда он произносил эти слова, все трое услышали голос Марии, который опять стал громче.

Гвинет встревожилась и хотела встать. Увидев это, Рован едва заметно покачал головой. К его изумлению, она потеряла уверенность и снова села.

Нокс продолжал уверять Марию, что, несмотря на свои дурные предчувствия, будет терпеть ее власть, как и апостол Павел — власть императора Нерона. Он жаловался, что ей не хватает знаний, поскольку именно их недостаток делает ее такой упрямой. Королева же закорила его, что прочла очень много книг.

В конце концов беседа зашла в тупик.

Но когда все в комнате встали, Рован был уверен, что Мария много узнала о Ноксе, а Нокс научился по-новому уважать якобы низшее существо, которому случилось стать его королевой.

Когда Нокс ушел, Мария повернулась к ним и воскликнула:

— Какой отвратительный коротышка!

— Ваша милость, я пыталась рассказать вам… — начала Гвинет.

— Мне, по сути, было приятно спорить с ним, — прервала ее Мария. — Хотя он упрям как бык и стоит на ложном пути. Джеймс, — обратилась она к брату, — неужели же он не видит, что я не хочу ему вреда? Я хочу править, уважая свой народ, и буду с почтением относиться к шотландской церкви.

Джеймс вздохнул, не зная, что сказать. За него ответил Рован:

— Ваша милость, такие люди, как Нокс, — это фанатики. По их мнению, душу ведет к спасению лишь один путь, а вы не идете по этому пути.

— И не пойду!

Рован почтительно склонил голову. Мария взглянула на Гвинет:

— Я не смогла ответить ему доводом на довод.

— Смогли.

Мария широко улыбнулась и заявила:

— А теперь мы отправимся на охоту.

— На охоту? — переспросил совершенно сбитый с толку Джеймс.

— Мой дорогой брат, есть время упорно работать и есть время забавляться.

Глаза Джеймса едва не вылезли из орбит.

— Не будь таким суровым, — приказала Мария. — Если бы не было охоты, что бы мы ели, кроме баранины и говядины? Сегодня я невыносимо хочу скакать верхом, охотиться.

— Я прослежу за приготовлениями, — пообещала Гвинет. — Должна ли я позвать ваших фрейлин и благородных французских придворных кавалеров?

— Нет, сегодня будет малая охота. Мы возьмем с собой мяса, сыра и вина и прекрасно пообедаем на свежем воздухе.

Джеймс по-прежнему смотрел на нее.

— Мария, сегодня нам надо заняться важными делами. Нужно еще раз пересмотреть договор с Елизаветой, который вы отказались подписать.

— Дело в том, что Елизавета по-прежнему отказывается признать меня своей наследницей, — сообщила ему Мария, и в ее голосе зазвучали резкие ноты. — Мне действительно нужно решить много серьезных дел — и я уделю каждому из них все свое внимание. Я буду той королевой, которую вы желаете видеть на троне, брат. Но не сегодня днем. Через час я жду вас во дворе. Мы не должны упускать больше ни одной минуты.

Было похоже, что Джеймс хочет снова запротестовать, и Мария быстро заговорила опять:

— Зачем Бог поместил этот чудесный лес рядом с дворцом, если не для того, чтобы люди его оценили? Помните, брат: каждый человек должен есть. И мы также обсудим наши дела.

Густые брови Джеймса Стюарта подскочили вверх: сестра застала его врасплох. А Гвинет улыбнулась. Рован в этот момент лучше чем когда-либо понимал, что она действительно хорошо знает свою королеву. Внимательней приглядевшись к Гвинет, лорд Грэм понял: она не знает, что королеве нужно от него.

Мария была прекрасной наездницей и охотницей, имела отличную свору охотничьих собак и, кроме них, много мелких комнатных собачек, которых очень любила. Когда охотники въехали в лес, она просто излучала счастье. Королева пожелала, чтобы они поехали одни, хотя это было не по душе Джеймсу и Ровану. Гвинет понимала, почему они были недовольны. Они не могли чувствовать себя спокойно, пока такие люди, как Нокс, проповедовали с церковной кафедры, что человек имеет право отстранить от власти нечестивого правителя. В его ограниченном уме «нечестивый» значило любой, чьи взгляды не совпадают в точности с его учением, а значит, королеве будет угрожать опасность со стороны религиозных фанатиков.

Мария не могла поверить, что кто-то может осмелиться причинить вред особе королевской крови, поэтому она только посмеялась над их предостережениями, но в конце концов все же согласилась, чтобы вокруг того участка леса, где они станут охотиться, была выставлена охрана. И вот гончие залаяли и сорвались с места: охота началась.

Природа в Шотландии, возможно, не так роскошна и богата, как на континенте, но лес здесь отличается почти мрачной манящей красотой. Осень едва началась, но было похоже, что под зеленым сводом ветвей темнеет быстро. Сначала Мария и Джеймс ехали впереди. Гвинет, скакавшая сзади них с Рованом, не могла слышать их разговор, хотя она сама и ее спутник молчали, и это ее беспокоило.

Лорд Рован был погружен в свои мысли и, видимо, не замечал ее тревогу. Вдруг он повернулся к ней и спросил:

— Скоро ли вы поедете погостить к себе домой?

Гвинет посмотрела на него отсутствующим взглядом, не понимая, о чем он спрашивает. И правда, удивительно, что она снова здесь и даже не подумала о том, чтобы побывать в своем доме на острове Айлингтон. То, что пришло ей на ум прежде всего, не годилось для ответа: «Меня не хотят здесь видеть».

— Я… не загадываю так далеко вперед, — ответила она.

— Так далеко вперед? Но вы уже достаточно давно знали, что вам придется вернуться в Шотландию.

— Думаю, я беспокоилась за королеву, — поспешно добавила она. — Вы не понимаете. Первое время ей было здесь трудно. Несмотря на свой высокий сан, она очень заботливая и добрая женщина. Мария была сиделкой при короле Франциске в ужасные часы его болезни. Она была с ним, когда он испустил последний вздох. И вдруг такая молодая женщина стала вдовствующей королевой Франции. Ей нужно решить такое множество вопросов, встретиться с таким количеством людей! Она была в трауре, но к ней приходили иностранные посланники с соболезнованиями от королевских особ и дворян, и всех она должна была встречать и вежливо приветствовать. Все это время ей нужно было принимать решения и думать, как лучше всего себя вести.

Пока она говорила, Рован наблюдал за ней и улыбался — как ей показалось, язвительно.

— Именно от вас больше, чем от любого другого, можно было ожидать, что вы не станете осуждать королеву, а поймете, что она чувствовала тогда, — укоризненно проговорила она.

Его улыбка немного поблекла, он поднял глаза и скачал:

— Леди Гвинет, я снова подумал о том, как повезло нашей доброй королеве Марии, что она имеет такого стойкого и верного друга, как вы.

Гвинет почувствовала себя полной дурой.

— Спасибо, — с трудом пробормотала она, а потом, чтобы скрыть свое смущение за словами, стала говорить о королеве: — Те, кто хорошо ее знают, любят ее — все, кто ее знает, не только я.

— Тогда ей действительно очень повезло, — мягко произнес он.

— Не отставайте! — окликнула их Мария.

В этот момент впереди громко затрещали ветки.

— Кабан? — крикнул Джеймс. — Пропустим его. Нас слишком мало, мы можем не справиться с ним, если охота пойдет плохо.

Но Мария не услышала его, она уже погналась за зверем. Королева прекрасно стреляла из лука, и Гвинет отлично знала, что Мария может убить животное. Но Джеймс, беспокоясь за сестру, все же поскакал за ней. За ними, что-то ворча себе под нос, последовал Рован.

Гвинет ударом колена поторопила лошадь и тоже приготовилась к погоне, хотя не слишком любила охоту. Однажды при ней медленно умирал убитый олень. Гвинет видела, как постепенно гаснут глаза красивого зверя, и после этого ей никогда не хотелось участвовать в охоте, хотя случалось, что у нее не было выбора, как теперь.

Впереди нее петляла незнакомая тропа. Вдруг Гвинет поняла, что осталась одна: остальные охотники, должно быть, свернули в другую сторону. Ей было все равно: она любила ездить верхом. Гвинет придержала лошадь и наконец догадалась, где именно свернула с правильной дороги. Но тут раздался оглушительный треск.

Ее лошадь тоже услышала его и отпрянула. Гвинет стала успокаивать ее словами, при этом крепко сжимая в руках поводья.

Но опыт ей не помог. Кобыла вдруг сделала свечку, встав на дыбы, потом развернулась, захрапев и душераздирающе заржав. В следующее мгновение Гвинет лежала на земле в нескольких футах от своей лошади. А та уже ускакала прочь.

— Стой! Предательница! — крикнула Гвинет.

Она с трудом поднялась на ноги и ощупала руки и ноги — нет ли переломов? Она была исцарапана с ног до головы, вся покрыта грязью и колючками чертополоха. Сначала она злилась и на лошадь, и на себя: усидеть в седле было невозможно, но она должна была быстрей встать, успокоить лошадь и не дать ей ускакать.

Потом она снова услышала все тот же шум, и перед ней появился кабан. Несколько стрел торчали из его левой лопатки, и капли крови стекали из-под них по боку обезумевшего от боли зверя. Он был серьезно ранен, поэтому теперь шел медленно и спотыкался.

Кабан увидел ее. Он смотрел на Гвинет, и она, не моргая, смотрела в его крошечные глаза. Зверь был огромный. Она не могла даже приблизительно представить себе, сколько он весит.

«Умри, ну пожалуйста, умри сейчас!» — мысленно попросила она его.

Но кабан не собирался умирать. Он бил копытами землю, храпел, шатаясь на ослабших ногах. А потом помчался к ней.

Гвинет закричала и побежала, в отчаянии ища взглядом какую-нибудь хорошо протоптанную тропу или дерево, на которое она могла бы забраться.

Что это за звук — топот звериных копыт или стук ее собственного сердца? Только бы продержаться! Кабан должен умереть: он потерял очень много крови. Ей качалось, что она бежит уже целую вечность, но все еще слышала за спиной его приближающийся топот.

Гвинет споткнулась о корень дерева и с размаха упала и кусты. Теперь она была уверена, что умрет, но перекатилась по земле, отчаянно пытаясь встать на ноги и снова побежать.

Кабан уже почти догнал ее.

Тут она услышала грохот еще чьих-то приближающихся шагов и свист летящей стрелы.

Кабан был в десяти футах от Гвинет, когда стрела попала ему точно в горло. Зверь сделал шаг назад, зашатался и упал замертво.

Гвинет лежала скорчившись, тяжело дышала и дрожала как лист. Она почти не понимала, что происходит, и только моргнула глазами, когда сильные руки обхватили ее и поставили на ноги. Она никогда не считала себя трусливой, но сейчас у нее от страха подгибались колени. Она едва смогла осознать, что это лорд Рован прискакал за ней, точным выстрелом убил кабана всего за долю секунды до ее гибели, а теперь аккуратно поднял ее с земли, обнимает и успокаивает так нежно, как если бы она была ребенком.

— Вы в порядке? Все кончилось.

Она прижалась к нему, обхватила его руками за шею. Но, даже повиснув на его могучей и надежной, как крепостная стена, груди, она слишком хорошо чувствовала, что продолжает дрожать.

— Она не должна была так стрелять, — пробормотал Рован.

Гвинет поняла, что он имел в виду королеву. Он критикует королеву!

Вспыхнувший гнев разгорался и придавал ей силы. Дрожь прекратилась. Только теперь она почувствовала, что лорд Рован тоже дрожит, и решила молчать. Потом она выпрямилась в его руках и, отстранившись, сказала:

— Королева стреляет великолепно. Это лорд Джеймс не должен был скакать за ней вдогонку. Конечно, он отвлек ее внимание.

— Он опасался за ее жизнь, — возразил Рован. — Ему явно стоило побеспокоиться и о вашей жизни.

— Пожалуйста, отпустите меня. И сейчас же! — потребовала она, обидевшись на Рована: он так явно показал, что считает ее безмозглой наездницей.

Он выполнил ее просьбу. Гвинет зашаталась и снова упала ему на грудь. «Я и в самом деле дура: не почувствовала, что ноги у меня еще слабые, как желе», — подумала она.

Рован поддержал ее и не дал упасть. Гвинет отчаянно старалась, чтобы силы вернулись к ней.

— Спасибо, — поблагодарила она, отступив назад и пытаясь устоять на ногах.

Она подумала, что выглядит жалко и смешно: шляпа ее пропала, заколки выскочили, и волосы растрепались и рассыпались в беспорядке по плечам, в них запутались листья и обломки веток. Лицо измазано грязью: она это чувствовала. Костюм для верховой езды сбился и сидит на ней криво.

Гвинет было неловко из-за своего неопрятного внешнего вида, и потому она была настроена агрессивно. Но и глубине души она понимала, что не вправе обижаться на того, кто — это совершенно ясно — спас ей жизнь. Девушка чувствовала, что ее щеки пылают от стыда, а Рована это, казалось, нисколько не смущало, он не отрываясь смотрел на нее в упор. Ей отчаянно хотелось открыть рот и заговорить, но что-то заставляло ее молчать.

Она заметила, как в его взгляде появилось разочарование, и чем дольше она молчала, тем отчетливее оно проявлялось. От этого ее положение стало еще хуже. Почему ей так важно, что Рован думает о ней?

Наконец Гвинет смогла заговорить.

— Королева не виновата, — прошептала она, но этого было мало.

Рован спас ей жизнь. Она понимала, что должна его поблагодарить.

Он продолжал смотреть на нее, и это ей вовсе не помогало.

Наконец она вспомнила о хороших манерах и произнесла чопорно и спокойно:

— Благодарю вас, вы спасли мне жизнь.

Он низко поклонился ей с преувеличенной вежливостью, словно она сказала это слишком поздно и ей должно быть стыдно.

— Возможно, вы научитесь лучше ездить верхом, особенно теперь, когда вы уже дома, — произнес он и повернулся к своему коню.

Стикс послушно ждал хозяина.

Гвинет пошла за ним быстрыми широкими шагами.

— Я хорошо езжу верхом! — бросила она дерзко.

— Разве?

Она снова покраснела и объяснила:

— Моя лошадь испугалась и упала.

— Понимаю.

Она видела, что Рован не верит ей.

— Она встала на дыбы, а потом перевернулась, — уточнила Гвинет.

— Ну конечно!

— С вами невозможно разговаривать! — воскликнула она.

— Очень жаль. Но почему?

— Вы не слушаете меня.

— Разумеется, слушаю.

— Вы не верите ни одному моему слову.

— Разве я говорил что-нибудь похожее? — спросил Рован.

Она стала поднимать вверх подол разорванной охотничьей юбки, чтобы не споткнуться, и при этом очень старалась не скрипеть зубами.

— Еще раз благодарю вас за спасение моей жизни, — процедила она и пошла по тропинке.

Гвинет не заметила, что Рован направился следом за ней, и поэтому испугалась, когда он схватил ее за руку. Она вздрогнула, повернулась и пристально посмотрела на него. Ее дыхание было неровным, а сердце билось слишком быстро. Нравился он ей или нет, в любом случае его высокий рост и сила производили впечатление. Правда, он был непростительно надоедливым. Но в его прикосновении не было ничего отталкивающего.

— Куда вы идете?

— Искать королеву.

— Пешком?

— Как вы могли заметить, моей лошади нигде не видно! — вздохнула она.

— Идемте со мной.

Она продолжала стоять неподвижно. Тогда он наконец улыбнулся и сказал:

— Вам не нужно бояться меня.

— Я не боюсь.

— Может быть, не боитесь, но остерегаетесь.

— Вы до сих пор не научились любить королеву. Может быть, теперь научитесь, — заявила ему Гвинет.

— Я служу королеве Марии всем, что у меня есть.

— Но любите не ее, а Шотландию, — парировала она.

Его улыбка стала заметней.

— Люблю Шотландию, но королева воплощает Шотландию в себе, разве не так? А теперь идемте. Садитесь со мной в седло, и мы сможем найти остальных.

— Вы ужасный человек. Не думаю, что я смогу сидеть с вами на одном коне.

Рован громко рассмеялся:

— В чем дело? Я соглашаюсь с вами, а вы нападаете на меня.

— Вы вовсе не соглашаетесь со мной.

Он коснулся рукой ее лба, смахнул с него листок из лесной подстилки. В этом движении была странная нежность. Ей вдруг расхотелось спорить с ним. Ей захотелось…

Захотелось снова почувствовать, как эти пальцы касаются ее тела.

Гвинет быстро отступила назад. У него есть жена. И он ее очень любит, хотя она так тяжело больна.

— Идемте, — повторил он, на этот раз нетерпеливо.

А потом, не давая ей выбора, он легко поднял ее в воздух и посадил на своего высокого жеребца, прыгнул на коня сам и сел сзади нее.

Гвинет ничего не могла сделать: он обхватил ее руками, когда брался за поводья. Она сглотнула комок в горле. Как этот человек, который может быть таким резким на словах и грубым в поступках, сумел разбудить в ней чувство, которого она никогда не испытывала раньше?

Это нелепо. И неправильно.

Сидеть на коне Рована было нетрудно. Этот вороной жеребец был огромным, но полностью подчинялся хозяину. Шаг Стикса был плавным, ровным и быстрым. Гвинет сидела, откинувшись назад, и чувствовала себя странно — несчастной и в то же время возбужденной. Никогда она не ощущала прикосновение другого человека с такой остротой, как сейчас.

Они наконец вернулись на равнину, где их ждали Джеймс и Мария. Королева радостно вскрикнула, бросилась навстречу Гвинет и крепко прижала ее к груди, как только Рован опустил свою спутницу на землю. Мария пылко обняла Гвинет, потом отступила назад, посмотрела ей в глаза и оглядела с ног до головы, выясняя, нет ли ран.

— Ты не ранена? Бедная моя! Это я виновата. — Принимая вину на себя, Мария бросила гневный взгляд на брата. — Что случилось? Вы нашли кабана? Нет, это кабан нашел вас. О боже, подумать только, что могло случиться…

— Зверь уже мертв. Мы пошлем за ним кого-нибудь, ваша милость, — сказал Рован.

Мария бросила на него благодарный взгляд, затем снова посмотрела на Гвинет:

— Ты в порядке?

— Мое достоинство сильно пострадало, но в остальном я в полном порядке, — заверила ее Гвинет, а потом глубоко вздохнула и добавила: — Лорд Рован чудом пришел на помощь как раз вовремя. Он… — Почему ей так не хочется это говорить? — он спас мне жизнь.

— В таком случае мы безмерно благодарны лорду Ровану, — серьезно сказала Мария.

Рован кивнул, выражая признательность за эти слова, и произнес:

— Ваша милость, я рад служить вам любым способом, которым могу это сделать.

— Вернемся во дворец: леди Гвинет могут понадобиться уход и покой, — мрачно пробурчал Джеймс.

— Где ваша лошадь? — спросила Мария у Гвинет.

— Смею предположить, что она вернулась на конюшню. Я уверен, что она знает дорогу туда, — сказал Рован. — Стикс — большой и сильный конь, — добавил он, указывая на своего жеребца. — Леди Гвинет и я доедем на нем до конюшни так же легко, как доехали сюда.

Протестовать при подобных обстоятельствах было бесполезно: Гвинет только выглядела бы глупо. Поэтому, немного поворчав, она согласилась.

Позже, когда они вернулись в Холируд, Гвинет услышала, как лорд Джеймс тихо сказал Ровану:

— Если они собираются скакать по лесам, ища развлечений, то должны научиться ездить верхом.

Гвинет очень хотела повернуться к брату королевы и вступить с ним в спор, но, к своему удивлению, обнаружила, что ей незачем это делать.

— Джеймс, я думаю, что эта леди ездит верхом ничуть не хуже любой другой женщины, а может быть, не хуже любого мужчины. Никто не может усидеть на падающей лошади. Если лошадь валяется на земле, там же должен валяться и всадник.

Гвинет, потрясенная тем, что Рован защищает ее, не была готова к тому, что произошло потом. Один из рослых, широкоплечих охранников подошел к ней, желая и взять за руку и проводить во дворец.

— Спасибо, я могу идти сама, — настаивала она. — Я не пострадала, на меня только налипло много листьев.

Охранник взглянул на Марию, та кивнула, и лишь после этого ей позволили стоять самой на ногах.

Она убежала в свою комнату, желая как можно скорее избавиться от этой излишней заботы.

Рован видел, как Гвинет уходила, и удивлялся тому, как легко она может тронуть его сердце. Он не знал, что его так привлекает в ней — выражение глаз, страсть, которая звучит в ее голосе, или сочетание яростной воинственности и невинности.

— Лорд Рован! — позвала Мария.

— Что, моя королева?

— Я действительно желала поговорить с вами вне дворца, но возможности не было. Не проводите ли вы меня в мои комнаты?

— Готов выполнить все, что вам угодно.

Он понял, что, пока он спасал Гвинет, Мария и Джеймс говорили между собой о чем-то, поскольку лорд Стюарт явно знал, что именно королева собирается сказать ему, Ровану. И действительно, именно Джеймс провел их в маленькую приемную, находившуюся рядом с покоями королевы.

Для их удовольствия в комнату принесли прекраснейшее французское вино. Рован предпочитал хороший шотландский эль или виски, но сказал изящный комплимент по поводу выбора королевы. Она не сидела в королевском кресле с высокой спинкой, в котором ей полагалось принимать иностранных послов, а выбрала один из обитых парчой стульев, стоявших перед огнем.

Джеймс не стал садиться вообще, а остался стоять у камина. Мария жестом велела Ровану подойти к ней, и он выполнил ее желание. Его любопытство росло с каждой секундой.

— Мне известно от людей, заслуживающих доверия, что вы находитесь в дружеских отношениях с моей кузиной, — начала Мария.

Он снова сел: слова королевы застали его врасплох.

— С королевой Елизаветой?

«Чему тут удивляться? — выругал он себя. — У Марии очень талантливые министры, которые служат ей много лет».

— Да.

— Мать моей жены состоит в дальнем родстве с ее величеством, — сказал он.

— Родственные связи — хорошая вещь, верно? — спросила королева. — Нас учат чтить наших отцов и матерей. Поэтому странно, что в делах политики и королевской власти можно причинить так много зла тем, кого любишь. Но сейчас речь идет не об этом. Мы играем в очень сложную игру — я и Елизавета. Я никогда не встречалась с моей кузиной и знаю ее только по письмам и по чужим рассказам. Сейчас мы заняты серьезными вопросами. Я не утвердила договор между нашими странами, потому что она тоже не подписала свое завещание.

Об этом Рован уже знал.

— Я полагаю, — осторожно заметил он, — что Елизавета считает себя еще молодой и не хочет думать о том, что будет после ее смерти.

Мария покачала головой и заявила:

— Она должна согласиться, что я — прирожденная наследница ее короны.

Рован молчал. Он был уверен, что Марии понятно, почему Елизавета колеблется. Англия теперь твердо придерживалась протестантской веры. Если английская королева признает своей наследницей католичку, это может привести к церковному расколу в ее стране. Рован знал, что правившим Англией протестантам была не по душе королева Шотландии, как сторонница католической веры. Хотя, если иметь в виду только порядок родства, требование Марии, вероятно, было справедливым. Но существовали и другие внуки и внучки Генриха VIII, и среди них — Кэтрин, сестра несчастной леди Джейн Грей, которую прозвали «девятидневная королева». После того как умер единственный сын Генриха VIII Эдуард, протестантская партия возвела Джейн на трон. Но сторонники другой Марии, католички, дочери Катерины Арагонской, легко разгромили защитников Джейн. В конце концов «девятидневной королеве» отрубили голову на эшафоте — но не потому, что родные поспешили усадить ее на трон, а за то, что Джейн отказалась сменить веру, когда Мария этого потребовала. Та Мария приобрела себе так много сторонников именно благодаря тому, что имела законное право вступить на престол. И по ее приказу было казнено много видных протестантов, из-за чего она получила прозвище Мария Кровавая. Елизавета взошла на престол после смерти той Марии и положила конец преследованиям за веру, но в сердцах и умах англичан еще жила память о пролитой крови, и теперь они не хотели, чтобы ими правила католичка.

— Мы все знаем, почему Елизавета медлит, — сказал он.

— Вот в этом-то и дело. Вы знаете, лорд Рован, что я не намерена силой навязывать свои верования моему народу, который теперь следует по пути шотландской церкви. Если Елизавета будет знать это и верить в это так же, как верю я, не думаю, что она станет дальше затягивать переговоры. У вас с ней дружеские отношения. Вы можете попросить ее об аудиенции, чтобы пожелать ей доброго здоровья, а во время встречи с ней можете рассказать ей то, что узнали обо мне.

— Рован, вас посылают в Лондон, — прямо заявил Джеймс.

Рован взглянул на брата королевы. Этот человек являлся для него загадкой. Он был регентом Шотландии до приезда Марии и знал о шотландском народе очень много. Он разбирался в законах и потому попросил сестру вернуться и уступил ей корону. И все же иногда он, наверное, думал о том, что положение Шотландии могло быть гораздо лучше, если бы он был единственным законным ребенком своего отца.

— Разумеется, я охотно исполню любое ваше поручение. — Сказав это, Рован помедлил, но затем хрипло добавил: — Хотя я собирался съездить в свои поместья. Там есть работа, за выполнением которой мне бы следовало проследить самому.

Мария коснулась ладонью его руки. Рован увидел в ее глазах глубокое сочувствие и понял, что в одном сторонники королевы поистине правы: у нее золотое сердце. Она добра и очень заботлива к тем, кто ее окружает.

— Разумеется, я позволяю вам поехать домой и оставаться там столько времени, сколько будет нужно. Но после этого вы должны отправиться на запад, сопровождая леди Гвинет, а затем в Лондон.

— Сопровождая леди Гвинет? — переспросил он.

— Я получила письмо от Энгуса Маклауда: это брат ее отца, он управляет ее землями. Он очень просит, чтобы она приехала ненадолго погостить. Вы окажете мне огромную услугу, если будете ее сопровождающим и отвезете на остров Айлингтон перед тем, как поедете дальше, в Англию.

Эта просьба встревожила Рована своей неожиданностью и смутила его — почему, он не мог понять.

— В этом случае важна быстрота. Может быть, мне лучше отправиться в мои поместья, а потом в Англию одному, даже без моих слуг, — предложил он.

Мария немного нахмурилась:

— Нет, лорд Рован, я предпочитаю, чтобы леди Гвинет проделала весь путь вместе с вами, то есть сопровождала вас к английскому двору после того, как побывает у себя дома. Я назначаю вас ее хранителем, и пусть будет известно, что я искренне желаю, чтобы она, одна из самых дорогих мне дам, узнала больше о положении дел в Англии и смогла затем быть моей наставницей и научить меня понимать моих ближайших соседей ради сохранения мира между нашими странами.

Ловушка захлопнулась: Рован мало что мог бы сказать или сделать. Не мог же он сказать королеве, что та, которую она просит его сопровождать, стала для него слишком сильным соблазном?

Нет. От него ожидают, что он будет надежным хранителем своей спутницы независимо от того, что он думает и чего желает.

— Рован, Мария попросила у меня совета в этом деле, — сообщил ему Джеймс, — Я думаю, ваш дружеский визит в Англию будет иметь большое значение, а если вы привезете с собой леди Гвинет, это облегчит дело. Она состоит в свите Марии, но сама осталась протестанткой. Она горячо любит Марию, но по крови и по манерам остается гораздо больше шотландкой, чем француженкой. Неофициально она будет посланницей королевы.

— Леди Гвинет знает об этом? — спросил Рован.

— Пока нет, — ответила Мария. — Но она прекрасно поймет, чего я хочу от нее. Я здесь недавно, хотя королевский титул ношу уже давно, ибо в этот сан меня возвели всего через несколько дней после рождения. Мое желание принести моей стране только добро должно быть понято, и то, что я желаю мира, должно быть понято тоже. Вы, сэр, можете без обмана протянуть мне руку дружбы в самых важных неофициальных поручениях. То, что скажете вы и что скажут вам, не будет меня ни к чему обязывать. Если мои министры и послы сгоряча делают поспешные глупые заявления, я не считаю своим долгом выполнять то, что они обещали. Вы отвезете Елизавете несколько подарков от меня лично. И я знаю, Гвинет очарует ее. Я еще не встречала ни среди знатных, ни среди простолюдинов никого, кто не нашел бы ее очаровательной и умной. Ее обаяние сослужит мне хорошую службу.

— Когда вы хотите, чтобы я отправился в путь? — спросил Рован.

— После следующей воскресной службы, — серьезно ответила королева.

Глава 4

Это решение ошеломило Гвинет.

Она не могла поверить, что Мария отсылает ее прочь. Конечно, у королевы есть придворные дамы, есть четыре Марии, но Гвинет считала, что королева нуждается и ее дружбе, а значит, в ней самой. К тому же они так недавно приехали сюда. Она явно нужна Марии, поскольку хорошо знает Шотландию.

Гвинет поделилась своими мыслями с королевой. Понимая, что позволяет себе слишком много, она все же промолвила:

— Я не могу покинуть вас сейчас. Я нужна вам здесь.

Мария только улыбнулась в ответ:

— Гвинет, не надо об этом. Разве ты не веришь в меня? Да, я давно не была здесь, но очень много читала. И кроме того, у меня есть брат Джеймс, который дает мне советы во всех делах. Я собираюсь идти вперед очень медленно и осторожно. Скоро я отправлюсь в поездку по стране, побываю во многих городах, чтобы встретиться с большим числом моих подданных. Гвинет, я не отсылаю тебя прочь, я отдаю в твои руки самое большое желание моего сердца.

Слова королевы потрясли Гвинет, и она должна была подчиниться.

Елизавета была на десять лет старше Марии и взошла на трон в возрасте двадцати пяти лет. До своего воцарения она на протяжении многих лет видела мятежи, сражения и смерть. И однажды даже сама попала в тюрьму — правда, условия там были достойные королевской особы, но все же эта была тюрьма. А случилось это потому, что ее старшая сводная сестра Мария Тюдор боялась восстания протестантов. Впоследствии Мария умерла естественной смертью, и Елизавета на законном основании взошла на престол. Она не отличалась ни молодостью, ни наивностью, наоборот, считалась сильной и рассудительной правительницей. А Мария Шотландская по-прежнему в глубине души верила, что достаточно пожелать чего-то, и это непременно сбудется.

— Боюсь, вы ставите передо мной задачу, для выполнения которой я не подхожу, — попыталась все же возразить Гвинет.

— Я прошу тебя о том, о чем не могу попросить никого другого. Это займет не очень много времени, Гвинет. Несколько недель в горном краю, еще несколько недель пути на юг, месяц или около того в Лондоне, а потом ты вернешься. Ты идеально подходишь для выполнения этой миссии. Я не жду от Елизаветы официального ответа, а только хочу заложить основы для будущего — остальное сделают министры и послы.

— А если я подведу вас?

— Ты не подведешь, — ответила Мария, и на этом разговор был закончен.

Они должны были уехать в воскресенье после церковной службы.

Мария уже сообщила лорду Ровану о своем намерении, и Гвинет была уверена, что это известие его крайне огорчило. Он, разумеется, не будет рад поручению отвечать за ее безопасность. А ее твердое решение присутствовать на двух церковных службах одновременно — католической мессе и своей протестантской — должно было если не рассердить, то по меньшей мере раздражить его, потому что в результате они поедут позже, чем он рассчитывал.

Однако ее планы были нарушены в самом начале.

Гвинет была достаточно умна, чтобы не идти в большую церковь Эдинбурга, где проповедовал пламенный Джон Нокс, и поэтому вместе с несколькими протестантами из свиты Марии отправилась верхом в маленькую и очень простую часовню, находившуюся всего в нескольких милях к юго-западу от города.

Священника, служившего в этой часовне, звали Дональд Донехью. Его голос звучал мягко и ласково. Но как только он начал проповедь, Гвинет сразу поняла, что ее ждут неприятности. Он был из тех, кого четыре Марии, смеясь, называли «стукалы».

Речь Дональда Донехью была пропитана ненавистью к папистам, он назвал их пятном на теле страны. Ударяя кулаком по кафедре, священник смотрел прямо на Гвинет, а потом, указывая на нее, заявил:

— Те, кто чтут ложных идолов, хулят Бога! Их жизнь — кощунство, они — проклятие нашей страны! Эти люди подобны ведьмам, которые в темноте призывают беду, и сеют смерть!

Гвинет была так потрясена, что сначала сидела молча. Но когда эхо его слов разнеслось по всей часовне, она встала со своего места, кипя от гнева.

Девушка тоже простерла руку в сторону священника. Не ум работал с бешеной скоростью. Она хотела осторожно выбирать слова, но это было уже невозможно: ей казалось, она вся горит внутри.

— Те, кто верит, что Бог их друг и что Он друг только им; те, кто считает, что Он шепчет только им на ухо, что хорошо, а что плохо, — вот кто пятно на теле нашей страны! Никто из нас не знает наверняка, каковы намерения Господа. Те, кто осуждает других людей, но не видит собственных ошибок, — вот кто опасен и злобен. Если Бог, благословляя страну, ставит во главе ее человека, который ясно понимает, что никто не узнает Бога, пока не будет призван к Нему, и хочет позволить своим подданным считать добром то, что признают добром они сами, жители такой страны должны поклониться этому правителю или правительнице в знак благодарности. Наша королева так мудра и добра, что не желает проливать кровь, но боюсь, что иногда об этом хочется пожалеть.

Закончив говорить, Гвинет еще какое-то время не мигая смотрела на проповедника, затем повернулась к нему спиной и стала пробираться к выходу, в спешке задевая соседей по скамье.

Все молчали, пораженные ее дерзостью. Она остро чувствовала эту звенящую тишину, когда со всем достоинством, на которое была способна, шла между рядами.

Перед самой дверью она снова услышала яростный удар кулака по кафедре и голос священника — и похолодела.

— Сатанинская ведьма! — проревел он.

Она повернулась и невозмутимо ответила:

— Я очень сожалею, что вы так думаете, ваше преподобие. У меня возникло впечатление, что вы сами слуга Сатаны.

В ее голосе было больше спокойствия, чем она чувствовала на самом деле.

— Прекратите сейчас же!

Гвинет с изумлением увидела, как лорд Рован поднимается со своего места. Он строго взглянул на священника, затем на нее и произнес:

— В этом доме Бога ни одна партия не должна из чувства мести обвинять другую. Преподобный отец Донехью, обращайтесь к нашим душам, но не используйте церковную кафедру для ваших личных нападок или для того, чтобы возбуждать недовольство властью. Леди Гвинет…

— Он нападал на королеву! — гневно крикнула она.

— И больше не сделает этого, — заявил Рован. Затем он снова повернулся к священнику и сказал: — Королева проявляет к чужим верованиям только терпимость и поощряет деятельность шотландской церкви. Она просила, чтобы ей не мешали хранить верность религии, которую она знала с детства. Она никогда не будет говорить другим, что они должны чувствовать и во что верить в своих сердцах. Будем уважать ее мнение и ее постоянство и станем беспокоиться о собственных душах.

Гвинет могла только догадываться, что именно прихожане станут говорить этим вечером. Но сейчас они сидели неподвижно, потрясенные и немного взволнованные, ожидая продолжения происходившего у них на глазах скандала.

Но больше ничего не случилось «Представление окончено», — с облегчением подумала Гвинет. Она вышла на улицу, зажмурившись от ярко бившего в лицо солнечного света.

Едва не споткнувшись, девушка побежала по разбитым камням, уложенным для удобства на дорожке, которая начиналась у церкви и вилась между длинными рядами могил. Возле низкой каменной стены, окружавшей церковный двор, она остановилась, чтобы отдышаться, ухватилась за стену и стала глотать ртом воздух.

В следующее мгновение она услышала приближающиеся быстрые шаги и нисколько не удивилась, когда, подняв глаза, увидела Рована.

— Что, черт возьми, вы делали там, в церкви? — сердито спросил он.

— Что делала я? — изумленно переспросила она. — Преподобный Донехью нападал на нашу королеву.

— Так какое-то время будут делать многие священники по всей стране. Она католичка. Если шотландцы уверовали во что-то, они будут верны этому безрассудно и безгранично. Именно так они сейчас преданы церкви, которая носит имя их страны. Вы только раздуваете огонь, который и так уже слишком силен. Вы слушаете мессу с королевой, а после этого идете в эту церковь.

— Я выбрала протестантскую веру, — с негодованием заявила Гвинет. — А королеву я сопровождаю на мессу только потому, что давала клятву следовать за ней всюду, куда она идет.

— Она поняла бы вас, если бы вы не пошли.

— Тогда я показала бы, что не поддерживаю ее выбор.

— Вы показали бы, что уважаете ее выбор, но сделали свой.

— Вы говорите мне, что в нашей стране все люди — мужчины, женщины и дети — все до одного протестанты? Почему они так быстро ими стали? Прошел всего год с тех пор, как был принят эдикт о вере. Кто же мы тогда — овцы? Никто не думает сам за себя? Господи Боже! Утром мы чтили римскую церковь, вечером чтим шотландскую. А завтра, может быть, начнем молиться древним богам-идолам? Вы, лорд Рован, не сделали ничего, не сказали ни слова в защиту королевы.

Он сложил руки на груди, посмотрел на нее с высоты своего роста и покачал головой.

— Вы думаете, я в силах заставить людей изменить их мнение? Или я должен был вызвать этого пожилого седого проповедника на дуэль на церковном дворе?

— Вы должны были заговорить.

— И подлить масла в огонь? Разве вы не видите, что он рвется в бой? Если вы не будете обращать внимание на тех, кто унижает королеву Марию, вы не дадите пищу для их бешеного гнева.

— Он указал на меня, — процедила Гвинет сквозь стиснутые зубы.

— Вам следовало спокойно слушать его и делать вид, что его слова недостойны ответа.

— Я не могла сделать этого, — просто сказала она.

— Тогда хорошо, что мы уезжаем.

— Неужели вы такой трус? — спросила она, по-прежнему кипя от гнева, потом подняла взгляд, чтобы посмотреть Ровану в глаза.

Гвинет увидела, что его лицо исказилось от ярости, которую Рован все же сдерживал.

— Я не молод и не безрассуден. Я знаю, как настроен народ. Я знаю, что, если попытаться заставить замолчать священника, когда он проповедует с кафедры, это заставит его кричать еще громче, и тогда его крики проникнут в души прихожан, потому что они поверят его словам. Ваша вспышка гнева для них будет только доказательством истины того, что он сказал. В церкви находятся и другие люди, которые заговорили бы позже, спокойно и обдуманно. Они — и я тоже — сказали бы, что королева не раз доказывала, что она источник доброты и справедливости и полна величайшей заботы о своем народе. Наши сдержанные слова прозвучали бы гораздо мощней, чем ваши гневные упреки.

Гвинет отвела взгляд и прошептала:

— Он назвал меня ведьмой. Как он посмел?

Рован глубоко вздохнул:

— Если мы все сможем быть выше того, что говорят люди, которые своим фанатизмом пытаются разрушить нашу страну, все кончится так, как должно кончиться. Королева не изменит свою точку зрения, в этом я уверен. И вы правы: в нашей стране действительно есть католики, и вот это как раз и злит таких людей, как этот преподобный отец. Они боятся мятежа или восстания.

Он помедлил в нерешительности, но продолжил:

— Дай бог, чтобы Мария не стала выяснять, возможна ли ее свадьба с доном Карлосом Испанским.

Гвинет изумленно взглянула на него. Слова Рована ее очень встревожили: она думала, что никто, даже Джеймс Стюарт, не знает, что Мария обдумывает свою свадьбу с испанским наследным принцем. Потом она покачала головой и ответила:

— Королева заявила, что считает самым лучшим для себя брак с протестантом внутри своей страны.

— Тогда будем молиться, чтобы такой брак состоялся. Но лучше бы ей сначала укрепить свою власть. А вот и ваша лошадь, — указал он на ее кобылу. — Вернемтесь в Холируд, а потом отправимся в горный край.

Он взял свою спутницу за руку и подвел к лошади. Хлоя — так звали кобылу Гвинет — действительно сама вернулась в конюшню после той злополучной охоты. Гвинет могла бы после этого случая выбрать себе другую верховую лошадь, но она была твердо уверена, что они с Хлоей станут хорошо чувствовать друг друга. Гвинет не могла упрекать животное за страх перед кабаном, который до ужаса напугал и ее саму.

Ей не нужна была помощь, чтобы сесть в седло, но Рован намеревался помочь, и она решила не давать ему повода для нового спора.

Уже сидя верхом, Гвинет снова упрекнула Рована:

— Вы не защитили ни меня, ни королеву!

— Я защитил вас обеих, — коротко ответил он. — Я отвечаю за вас.

— Вы не обязаны отвечать за меня. Я вполне способна сама отвечать за себя.

Она удивилась, когда Рован в ответ насмешливо улыбнулся:

— В самом деле? Тогда, может быть, вы действительно ведьма?

— Не смейте так говорить!

Он рассмеялся:

— Это было сказано как комплимент — правда, своеобразный. Вы можете очаровывать людей и, несомненно, создавать бурю.

Он ударил коленом свою лошадь и отъехал от Гвинет. А в ней по-прежнему бурлил гнев. Ей хотелось вытащить преподобного Донехью из церкви за волосы и сказать ему, что он злой и неумный человек. Кроме того, она сердилась на Рована. Ее уже пугало, что она должна будет терпеть его общество много дней. Даже педель. А может быть, месяцев.

— Я должна еще раз поговорить с королевой Марией перед нашим отъездом, — сказала она, когда они доехали до Холируда.

— Вот как?

— За время поездки мы можем убить друг друга. Я должна снова попросить ее избавить меня от вашего общества.

— Сделайте для этого все возможное! — ответил он. — Моя скорость наверняка будет меньше, если я поведу вас на поводу.

Он был прав, и Гвинет это знала. Но это было не важно. Он произнес это с таким пренебрежением, что ей страшно захотелось вырвать ему волосы.

— Вы тоже могли бы поговорить с ней, — напомнила она.

— Уже пытался.

— Значит, плохо пытались.

— Леди Гвинет, я прожил на этом свете на несколько лет больше, чем вы. Я умею сражаться — и мечом, и словом. И кому, как не мне, знать, когда лучше всего бывает отступить, чтобы продолжить сражение. Я изучал историю нашей страны, которую горячо люблю. Я не безрассуден и знаю, когда идти в бой. Да, я проиграл в споре с королевой. Вам ничто не мешает снова взяться за оружие, но я хочу уехать отсюда не позже чем через час, — сказал он.

Гвинет попыталась добиться своего. Она нашла Марию в одной из маленьких приемных. Джеймс докладывал королеве о проповеди, которую Нокс произнес в тот день. Знаменитый проповедник не признал ни Марию, ни ее идеалы, но заявил с кафедры, что королева имеет острый и сильный ум, что она заблуждается и потому остается занозой в теле страны, но такую правительницу протестанты должны постоянно пытаться обратить в истинную веру.

Марию это, кажется, позабавило. Она улыбнулась, и ее улыбка стала еще больше, когда она увидела Гвинет.

— А, моя свирепая птичка колибри! — воскликнула она со смехом. — Ты готова сразиться за меня со всей шотландской церковью!

Гвинет остановилась в дверях и нахмурилась: она не ожидала, что о событиях в церкви так скоро станет известно здесь.

Мария встала, отложила в сторону вышивку, подошла к Гвинет и обняла ее.

— Я буду так скучать по тебе! — призналась королева и немного отступила назад, но продолжала держать ее ладони в своих руках.

— Мне не нужно уезжать, — сказала Гвинет.

— Нет, нужно, — ответила Мария, бросила взгляд на Джеймса и добавила: — Может быть, особенно важно, чтобы ты уехала именно сейчас.

— Я защищала вашу милость.

— Ты всегда была верна мне, и я благодарна тебе за это. Я тоже чувствую гнев из-за фанатиков, которые настолько слепы, что не видят ничего, кроме своих мелких интересов. Но если бы я силой заставила их замолчать, это легко могло бы вызвать восстание. Поэтому я просто позволяю им говорить и надеюсь, что смогу создать в народе настроение, при котором им придется замолчать самим. А теперь о тебе. Готова ли ты к поездке? Очень ли хочешь увидеть свой дом?

«Нет, не очень», — подумала Гвинет. Ее родители умерли, и у нее был только строгий и суровый дядя, для которого долг был важнее всего на свете. Ее родной дом — грубая крепость, почти полностью окруженная морем. Люди там кормятся тем, что рыбачат, ловят угрей и держат нескольких сильных овец или же с трудом возделывают твердую каменистую землю. Но большинство из них счастливы: у них есть семьи, есть любимые. А она, но мнению дяди, не заслужила такой простой человеческой радости. Она должна исполнять свой долг. Энгус Маклауд, несомненно, понравился бы яростному Джону Ноксу.

— Я беспокоюсь о вас, ваша милость, — сказала она.

Улыбка Марии стала шире.

— Мне действительно повезло с тобой. Но ты должна уехать.

Гвинет признала, что не сможет победить в этом споре. И Рован знал это. Теперь ей придется спешить, чтобы быть готовой к назначенному им сроку. Она не позволит себе опоздать, не даст ему больше ни одной возможности показать всем своим видом, как его раздражает, что он вынужден терпеть ее.

— Тогда… прощайте.

— Ты вернешься быстро, — заверила ее Мария. — Дорога кажется длинной, но на самом деле она коротка.

Гвинет кивнула. Они обнялись, а после этого случилось нечто, поразившее Гвинет: лорд Джеймс подошел к ней и сердечно попрощался. Она знала, что Джеймс не имел склонности выставлять напоказ свои добрые чувства, и поэтому ей было приятно, когда он неловко похлопал ее по плечу и произнес:

— Помоги вам Бог в пути, леди Гвинет! Мы будем скучать по вас.

Она улыбнулась, поблагодарила его и выбежала из комнаты, пока по лицу не потекли слезы, которыми уже наполнились ее глаза. «Такова жизнь!» — грубо напомнила она себе. Марию, когда та была еще ребенком, послали за море, без матери, к человеку, за которого она должна была выйти замуж, захочет она этого или нет. Женщин постоянно посылают куда-нибудь для выполнения брачного договора, и часто это похоже на продажу ангела отвратительному зверю.

На минуту ее сердце похолодело. Хотя она наследовала титул отца, ее дядя Энгус, брат ее деда, по обычаю, имел право решать ее судьбу. Она могла лишь благодарить Бога за то, что служит при дворе: любые намерения дяди на ее счет должна была одобрить Мария.

Королева никогда не принудит ее к чему-нибудь ужасному. Или может принудить?

Нет, не может. Даже сейчас Мария всего лишь отправила ее в поездку, чтобы прощупать, насколько велики ее, Марии, шансы на дружбу с кузиной, могущественной английской королевой. Она никогда не навязывала свою волю ни одной из своих фрейлин.

«Но один раз навязала — сейчас». Гвинет тут же выругала себя за эту предательскую мысль.

В своей уединенной маленькой комнатке, которую она так любила, Гвинет обнаружила ожидавшую ее женщину средних лет, немного полноватую, с щеками пухлыми, как у ангела, доброй улыбкой и большим животом.

— Миледи, меня зовут Энни. Вообще-то я Энни Маклауд, хотя родство между нами, разумеется, очень дальнее. — Тут она радостно улыбнулась и добавила: — Я буду сопровождать вас и служить вам. Это для меня большая честь.

Гвинет улыбнулась, Наконец-то кончились сложности! «Эта женщина, кажется, просто веселый и приятный человек, я рада, что она будет рядом».

— Я счастлива, что ты будешь служить мне, Энни.

— Я отослала ваш сундук вниз, к нашему маленькому каравану. Я буду готова, миледи, как только будете готовы вы.

Так вот почему она здесь.

Когда она отправилась в церковь, то оделась так, чтобы скакать на коне весь долгий день. Девушка надеялась, что уедет укрепленная и благословленная словом Божиим, а вместо этого… Хочется ей или нет, ее все равно подготовили в путь…

— Энни, пора. Нам нужно быть уже в дороге.

Она с тяжелым сердцем закрыла дверь в свое холирудское святилище и сбежала по каменной лестнице во двор, где уже ждали вьючные лошади, маленький отряд охранников и Рован.

«По крайней мере, леди Гвинет не пожилая или больная подопечная», — подумал Рован. Один он легко мог бы проезжать по пятьдесят миль в день. Но если бы ему пришлось ехать с каретой и большим багажом, это сильно затруднило бы движение вперед. К его удовольствию, леди Гвинет умела не обременять себя вещами в дороге. Веселая женщина, которую дали ей в спутницы, была гораздо более тяжелым бременем, хотя и не по своей вине. Она была неплохой наездницей и твердо сидела на своей спокойной лошади, но никогда еще не проводила в седле много часов подряд. Поэтому Рован был вынужден регулярно делать остановки, чтобы все они могли размять ноги, перекусить и отдохнуть.

Один он добрался бы в первый день уже до Стирлинга. Но из-за женщин решил, что лучше провести первую ночь во дворце Линлитгоу — почти на полпути к Стерлингу.

У ворот дворца его радушно приветствовал вооруженный привратник. Управляющий дворцом, знавший имя Гвинет и ее должность, мучился от любопытства и был очарован гостьей. Хотя они приехали поздно, Рована и Гвинет пригласили в огромный зал с массивными стенами, а их четверых охранников отвели спать в комнаты верхнего этажа конюшни. Энни и слугу Рована накормили на кухне, а потом указали им постели в комнатах для прислуги. Сам Рован и Гвинет еще какое-то время разговаривали с управляющим, которого звали Эмос Мак-Элистер. Этот здоровяк с огромным удовольствием рассказывал им о том, как королева Мария родилась в этом дворце и как ее отец, к несчастью, умер всего через шесть дней после ее рождения. Рован смотрел на Гвинет, а она жадно слушала рассказы старика управляющего о том, какой Мария была в младенчестве, и улыбалась. Рован решил, что день прошел хорошо, особенно если учесть, каким было утро. Во время долгой скачки он и Гвинет вежливо держались на расстоянии друг от друга, и он надеялся, что они и дальше смогут так же ладить между собой.

Следующее утро тоже было прекрасным. Их приветствовал управляющий замком Стирлинг. Он принял их с такой же заботой и уважением. Гвинет, кажется, понравился Стирлинг. Этот замок действительно выглядел впечатляюще, да и городок вокруг него был красив. Люди на улицах шептались о появлении приезжих из столицы. Гвинет улыбалась при виде горожан, которые встречали их приветствиями. Рован должен был признать, что она даже здесь была очаровательной неофициальной посланницей своей королевы.

На следующий день они были уже на пути в горный край, и только теперь их поездка началась по-настоящему.

Они подъехали к маленькому селению, носившему название Лох-Гран, хотя громким словом «лох», то есть озеро, на самом деле назывался всего лишь крошечный пруд. Подъезжая к нему, они услышали крики.

Гвинет, большую часть скакавшая рядом с Энни, теперь проехала вперед и оказалась рядом с Рованом.

— Что там за суета? — спросила она.

— Не знаю, — покачал он головой.

Она ударила лошадь коленом и обогнала Рована.

— Подождите же меня! — сердито крикнул он.

Вслед за Гвинет он проехал мимо очень милых деревенских домов, церкви и невзрачного здания, которое могло сойти за господский дом. Рядом протекал узкий ручей.

Гвинет натянула поводья. На ее лице вдруг отразился ужас.

Рован мгновенно понял, что ее испугало. Были отчетливо слышны крики жителей, которых подзадоривали вооруженные люди — очевидно, воины владельца этих земель. Предметом насмешек этой толпы была молодая женщина, привязанная к столбу. У ее ног были сложены и кучу вязанки хвороста. Женщина была в одной рубашке из тонкой льняной ткани. Длинные пряди ее темных полос спутались, а лицо выражало муку и сознание полного поражения.

— Они хотят ее сжечь! — в ужасе воскликнула Гвинет.

— Видимо, ее осудили за колдовство или за ересь, — предположил Рован.

Гвинет взглянула на него, и ее огромные золотистые глаза были полны гнева.

— Вы верите в такие глупости? — спросила она.

— Я полагаю, что даже ваша драгоценная королева верит в них, — мягким тоном ответил он.

— Но… ее проверяли здесь, не в Эдинбурге? По какому закону? Чей это закон?

— Осмелюсь сказать — местный.

— Тогда вы должны остановить их.

Рован не знал, что бы он сделал, если бы с ним не было Гвинет. Его часто поражала жестокость шотландских законов. Подростком он видел, как в Эдинбурге повесили молодого мужчину всего лишь за кражу бараньей ноги. Тогда его отец печально сказал ему, что таков закон и он не может остановить казнь.

Рован не верил ни в какие предрассудки, не верил и в то, что у некоторых женщин бывает дурной глаз. И если быть честным как перед Богом, он, конечно, не верил, что человек может заключить договор с дьяволом. Но все же существуют законы…

— Сделайте что-нибудь! Рован, пожалуйста! Они сейчас зажгут огонь! — кричала Гвинет.

— Стойте, наблюдайте и будьте наготове, — приказал Рован Гевину, начальнику их охраны.

Тут Рован понял, что Гвинет в первый раз назвала его по имени и в ее глазах при этом была одна лишь искренняя мольба. «Чувство, — подумал он. — Чувства губят нас всех».

Он пришпорил коня, с властным видом проехал через толпу, остановился перед служителями церкви и гневно спросил:

— Что это за насмешка над правосудием? Какое у вас право выносить смертный приговор?

Как он и надеялся, по цветам его одежды и по размеру и породистой внешности коня эти люди поняли, что он близок к королевской семье. Большинство собравшихся молча отступили, но одетый в черное священник подошел к нему:

— Милорд, я священник здешней церкви. Эта женщина допрошена должным образом и признана виновной.

— Допрошена должным образом? А какой здесь у вас суд? Он разрешен королевой? — спросил Рован.

— Это было местное дело.

Рован огляделся. Толпа молчала. Были слышны только тихие всхлипы: это плакала молодая женщина на костре.

— Отвяжите ее, — спокойным голосом приказал он.

— Но… ее же допросили.

— Допросил неподходящий суд. Дорогой мой, в делах, касающихся жизни и смерти, вы и по предписаниям закона, и по велению совести должны обращаться к более высокой власти. И вы это, конечно, знаете.

Пастор внимательней посмотрел на Рована, обратил внимание на цвет его одежды и его вооруженных охранников и немного отступил назад.

— Не вы ли Рован Грэм, лорд Дальних Островов? — с тревогой спросил он.

— Да, это я. И я служу Стюартам, королям Шотландии, которым присягал.

— То есть француженке из рода Стюартов?

— Шотландской королеве. И я долго был рядом с Джеймсом Стюартом, графом Маром, верховным законодателем пашей страны, который был нашим регентом после того, как умерла мать королевы.

Из толпы вышла коренастая женщина средних лет. Несмотря на ее сурово выставленный вперед подбородок и сжатые челюсти, Рован почувствовал к ней жалость. Одежда на ней была поношенная. Похоже, она была озлоблена потому, что в ее жизни слишком мало было радости.

— Вы не понимаете, великий лорд. Она посмотрела на меня. Лайза Даф посмотрела на меня и сглазила, а на следующий день моя свинья умерла.

Один из мужчин набрался мужества и присоединился к ней.

— Мой ребенок начал кашлять после того, как Лайза Даф посмотрела на меня.

— Разве больше никто на вас не смотрел? — резко спросил Рован. — Добрые люди! Жить человеку или нет, решает Бог. Или вы так легко поверили, что имеете право, не обратившись к самой высокой власти в стране, приговаривать любого человека к такой ужасной смерти оттого, что с вами случилось несчастье?

Он опустил руку в свою дорожную сумку (кожаную и с мехом снаружи, какую носили горцы). Нашел в ней несколько золотых монет и бросил их двум жалобщикам.

— Ты купи себе новых свиней, — обратился он к озлобленной жизнью матери семейства. — А для тебя, — обратился он к мужчине, — может быть, найдется лекарство, и ты сможешь его купить.

Оба протянули руки к монетам и жадно схватили их. Пастор в это время пристально смотрел на него.

Гвинет подъехала к ним, также настороженно взглянула на пастора с высоты своего коня, а потом повернулась к Ровану и сказала:

— Ей нельзя оставаться здесь. Если ее здесь так презирают, то они возьмут ваше золото, а завтра снова допросят ее, и мы только отсрочим ее казнь.

Она была права.

Рован снова взглянул на пастора:

— Я отвезу эту женщину, Лайзу Даф, в мое поместье. Там она может служить в моем хозяйстве. Если мы обнаружим, что ваши обвинения правдивы, ее отвезут в Эдинбург, где она предстанет перед судом, имеющим на это полномочия.

Он не был уверен, что последняя фраза была нужна: было похоже, что его золото и высокое положение настроили этих людей в его пользу.

— Это предложение звучит честно и убедительно. Она больше не будет мучить жителей этой деревни, — сказал священник.

— Пусть ее сведут вниз, и сейчас же! — скомандовал Рован.

— И еще, — добавила Гвинет, — пусть ей дадут одежду, подходящую для дороги. Кроме того, по-моему, нам будет нужна лошадь.

— Мы должны платить за то, чтобы ведьма жила? — запротестовал пастор.

— Лорд Рован только что бросил вам намного больше денег, чем стоят лошадь и кое-что из одежды. И даже на то, что останется, вы сможете купить свиней и оплатить услуги достойного врача, — любезным тоном произнесла Гвинет.

Все молчали. Потом мужчины, стоявшие ближе всех к костру, начали отвязывать молодую женщину от столба.

Когда веревки, державшие ее, были сняты, она начала опускаться на землю. Гвинет мгновенно спрыгнула с лошади. Эти мужчины могли обойтись со спасенной грубо. Как они вообще соизволили помочь ей? А Гвинет восхитила Рована сочетанием силы и нежности, с которой она позволила молодой женщине опираться на нее, когда шла обратно к лошадям. Снова оказавшись рядом с Рованом, Гвинет взглянула на него и сказала:

— Она не может ехать на лошади одна. А нам, я понимаю, надо отправляться в путь.

Пока кто-нибудь не заставил его передумать! Рован смог угадать по глазам Гвинет то, что она подумала, но не сказала вслух.

— Лошадь сюда! Она понадобится, когда эта женщина снова наберется сил. И одежду тоже! — приказал он.

Им привели лошадь, Гвинет дали в руки узел с одеждой, и после этого пастор и его паства отступили назад. Гвинет снова поглядела на Рована, и тот понял, о чем она думает. Спасенной девушке действительно нужно время, чтобы набраться сил. Они должны вести с собой еще одну лошадь, пока Лайза не сможет держаться в седле сама.

Если только Лайза умеет ездить верхом. Если нет, то… они все равно заберут себе эту лошадь.

Рован спрыгнул с коня, поднял с земли молодую женщину, которая смотрела на него с восхищением и преданностью, и посадил ее на своего коня. Он хотел помочь Гвинет сесть в седло, а их вооруженные охранники могли бы еще немного подождать в отдалении. Но Гвинет оказалась на спине своей кобылы раньше, чем он решился предложить помощь.

— В будущем, пастор, следите за тем, чтобы решать в своем суде только те дела, которые ему подсудны. Я поеду обратно этой же дорогой, — очень спокойным голосом предупредил он.

После этого он пустил свою лошадь по дороге рядом с лошадью Гвинет. Мнимая ведьма сидела впереди него, как тряпичная кукла.

Они ехали шагом: спешка могла изменить настроение жителей деревни и вызвать погоню. Гвинет догадалась об этом предположении Рована по взгляду, который он бросил на нее. Так они двигались, пока не оказались далеко за пределами видимости деревенских жителей.

— А теперь поспешим оказаться подальше от них, — сказал он, когда они выехали за границу селения.

Путники еще не доехали до скалистых холмов настоящего горного края и потому могли двигаться с хорошей скоростью. В этом году Шотландию мучили необычные ветра и ранний холод, но льда и снега еще не было, и это тоже облегчало им путь.

Наконец Рован придержал коня возле деревьев рядом с маленьким ручьем и поднял руку, делая остальным знак остановиться. Маленький отряд выполнил его приказ.

— О-ох! Как болят мои кости, — пожаловалась Энни.

Гевин сошел с коня и помог неуклюжей служанке спешиться.

— Они не погонятся за нами, лорд Рован, — добавил он и покачал головой, явно осуждая жителей деревни.

— Я с тобой согласен, Гевин, но всегда лучше быть как можно дальше от любой неприятности, — ответил Рован.

После этого Рован спрыгнул с коня, а затем осторожно снял с него спасенную девушку. Энни сочувственно заохала и заботливо бросилась помогать ей, как раньше делала это по отношению к Гвинет.

— Не хотите ли немного вина? — спросила Гвинет, взглянув на охранников.

— Хотим, миледи, и прямо сейчас, — ответил один из них, Дирк.

Рован усадил спасенную женщину на мягкую, покрытую сосновыми иглами землю под деревьями и прислонил ее спиной к крепкому дереву. Она пристально глядела на Гвинет, и Рован подумал, что сейчас его подопечная похожа на милосердного ангела, спустившегося на землю. В полумраке, под лучами солнца, пробивавшегося через природный навес из ветвей и листьев, ее волосы сияли словно золото, а в глазах светилось сострадание. У нее в руках был кожаный мешок с вином, и она поднесла его к губам молодой женщины.

— Пей медленно и мелкими глотками, — ласково посоветовала ей Гвинет.

Лайза так и сделала, и все время, пока пила, смотрела на нее. Когда Гвинет забрала у нее мешок, чтобы Лайза не захлебнулась, выпив слишком много и слишком быстро, спасенная сказала:

— Бог вас благословит, потому что я невиновна, клянусь в этом. Старая Мег злилась не из-за своей свиньи. Она думала, что я приворожила ее никчемного невежу мужа. Говорю как перед Богом, я не виновата, это правда. Я буду вечно верна вам и готова отдать за вас жизнь, — дрожащим от слабости и волнения голосом поклялась она.

— Так набирайся сил… и переоденься в достойную одежду. Можешь сделать это вон в том леске, чтобы тебя никто не видел, — сказала Гвинет.

— Я помогу ей, — пообещала Энни своей хозяйке и вместе с Лайзой пошла в сторону леса.

Гвинет почувствовала, что на нее пристально смотрит Рован, и, покраснев, пробормотала:

— Я верю, что она невиновна. По-моему, смешно думать, что Бог дал некоторым людям такую силу, что им достаточно взглянуть на другого человека — и с тем случается несчастье.

Он вздохнул:

— Ох, дорогая! Вы бы удивились, если бы знали, сколько зла может быть просто в уме человека.

— Эта женщина не ведьма. — Гвинет помолчала и негромко добавила: — Спасибо.

«Остановил бы я такую очевидную несправедливость, если бы вы не были со мной?» — мысленно спросил ее Рован.

— Сегодня я сделал как вы пожелали, поскольку не верю, что допрос был проведен по всем правилам, а пастор имел право приговорить ее к смерти. Преступление, за которое предусмотрено такое тяжкое наказание, подсудно более высоким судам. Но, миледи, я с сожалением должен сказать, что людей часто казнят за колдовство. Верите вы в колдовство или нет, за него карают смертью, поскольку оно идет рука об руку с ересью. И я снова напоминаю вам, что та самая королева, которую вы обожаете, верит в колдовство — и лорд Джеймс тоже верит. Как правило, члены клана Стюартов верят в проклятия и в ведьм.

Гвинет улыбнулась:

— Лорд Рован, я знаю, что вы начитанный и умный человек. Я, как и вы, знаю, что есть люди, которые считают, будто они могут сделать куклу, проколоть ее и высосать кровь из другого человека. И что есть люди, которые думают, будто могут варить из трав волшебные напитки. Но вы, разумеется, знаете, как и я, что большинство обвиняемых в таком злом деле — всего лишь знахари и знахарки, знающие свойства некоторых трав и цветов. Слишком часто у нас причиняют зло тем, кто делает все возможное, чтобы помочь другим.

— Пусть это так, но, если человек варит такой напиток, он рискует быть обвиненным в колдовстве. А колдовство подразумевает договор с дьяволом… и ересь, — устало закончил он.

— Это такая глупость!

— Это закон.

Она кивнула:

— Спасибо вам за очень поучительную беседу.

— Служить вам всем, чем возможно, моя обязанность, — сказал он весело, но с оттенком злой насмешки и поклонился Гвинет.

Ее холодная благодарность рассердила его, но почему — он не мог понять. Она была такой загадочной, и он был очарован ею. И нельзя было отрицать, что красота ее лица и фигуры подействовали на него.

Рован напомнил себе, что возвращается домой. Он по-прежнему любил свою жену, но случившееся с ней несчастье превратило его прежнюю страсть в любовь, которую человек может испытывать к раненому ребенку или больному старому человеку.

— Нам нужно ехать. Прямо сейчас, — коротко бросил он, отвернулся от Гвинет и крикнул Энни, чтобы та привела Лайзу Даф, потом приказал своим людям, чтобы они садились на коней.

Сажая Лайзу на своего коня, он чувствовал, что Гвинет продолжает наблюдать за ним, и спросил себя: какие чувства теперь скрываются за ее странным неотступным взглядом?

Глава 5

Хотя горный край был родиной Гвинет, она всегда считала его дикой страной, где живут грубые, неученые и почти не имеющие закона люди.

Не имеющие закона — может быть, неверно сказано. Закон в горах был. Просто горские таны, лорды и главы семей жили по своим собственным законам. Во Франции она научилась тосковать по своим землякам. Шотландия могла бы стать великой страной, если бы великие лорды и бароны сражались на одной стороне, а не враждовали постоянно между собой и не старались обогатиться за счет своих соседей. Слишком часто, начиная с далекого прошлого, когда Уильям Уоллес так доблестно сражался за независимость Шотландии, бароны больше беспокоились о своих собственных поместьях и богатствах, чем о будущем своей страны. Еще можно было понять тех из них, кто был женат на англичанках. Многие знатнейшие шотландские лорды по наследству или путем брака приобрели земли в Англии, и у некоторых из них английские владения были более ценными, чем шотландские.

Слишком часто лорды словно сидели на заборе и смотрели, в какую сторону подует ветер победы, вместо того чтобы объединиться и стать одной грозной силой.

Размышляя об этом, Гвинет забыла, как красива ее родина.

С тех пор как к ним присоединилась Лайза Даф, они двигались медленно. Хотя Лайзу не пытали, она была слаба и к тому же так плохо ездила верхом, что не могла держаться даже на той лошади, которую им дали в селении, хотя это было довольно спокойное животное. Им часто приходилось останавливаться для отдыха, особенно когда они ехали по той части горного края, где склоны гор были очень крутыми, а дороги — ненадежными.

Через какое-то время они свернули на узкую тропу, которая шла по склону восхитительного холма, покрытого лиловыми цветами, и поднималась на его остроконечную вершину, откуда была видна великолепная долина. Земля в этой долине была плодородная. Гвинет разглядела крестьян, работавших на полях: было время жатвы, и нужно было собрать урожай, пока не наступили суровые осень и зима. За этими богатыми полями на голом каменистом склоне стоял укрепленный, словно бастион, господский дом. Был конец дня, и в ярких лучах заходящего солнца камни, из которых он был сложен, отсвечивали то золотом, то серебром. Эти же лучи заставляли сверкать ручей, который извивался перед окружавшим крепость рвом. Крепость не была ни такой большой, ни такой мощной, как Эдинбургский замок, но, как и он, в случае обороны была страшна для врагов уже благодаря одному своему местоположению. С вершины холма Гвинет видела, что за рвом находится обнесенный стенами двор, где торговцы сидели у своих лотков, заполненных всевозможными товарами, и женщины ходили туда-сюда по своим делам. К одной из стен двора примыкали сараи, в которых Гвинет разглядела множество кур и свиней.

Она украдкой посмотрела на Рована — он тоже не отводил глаз от этого селения. Его лицо выражало странную смесь чувств: душевное напряжение, в котором соединились гордость, боль и глубокая, смешанная со страданием задумчивость.

— Это замок Лохревен? — вполголоса спросила она.

Он повернулся к ней и ответил:

— Нет, замок Лохревен стоит на острове, северней Айлингтона. Но эти земли — часть владения Лохревен. А эта крепость называется Кэстл-Грей — Серый Замок. Так назвал ее один мой предок много веков назад: он знал, что наше родовое имя Грэм означает «из серого дома».

— Этот замок тоже принадлежит вам? — спросила Гвинет.

— Да. Он служит воротами на пути к островам, от названия которых происходит титул нашей семьи.

— Он… великолепен, — сказала она и смутилась, потому что Рован в ответ пробормотал:

— Это печальный и горестный дом.

Они еще немного постояли на этом месте. Потом Рован вдруг нетерпеливо потребовал:

— Едем вперед! Скорей!

В замке, конечно, заметили их приближение, но подъемный мост не пришлось опускать: он уже был опущен. Гвинет была уверена, что он находился в таком положении почти все время. Сейчас в стране был мир — что, кстати, случалось слишком редко. Подъемный мост позволял тем, кто работал на полях, наведываться в крепость, а тем, кто жил на арендованных фермах за стенами, приходить на рыночную площадь, которая находилась за крепостными стенами, и легко возвращаться домой. Кэстл-Грей жил как полноценное селение, и было похоже, что это селение процветает.

Когда они оказались рядом с поместьем, им навстречу выбежали дети с охапками цветов. За детьми ехал всадник в одежде такого же цвета, как у Рована. Перед воротами всадник остановился.

— Лорд Рован, лорд Рован! — запели дети.

Маленькая девочка подошла к огромному коню Рована, и лорд, улыбаясь, хотя недавно его лицо было суровым, наклонился, поднял ее на руки и усадил впереди себя на коня.

— Милорд! — радостно крикнул всадник, когда они подъехали к нему. — Нам сказали, что вы едете сюда.

— Тристан, старый друг, все ли в порядке?

— Урожай очень богатый, — ответил встречавший, он хорошо сидел в седле.

На вид ему было около сорока лет, он носил бороду, и его длинные темные волосы, как пеплом, подернулись сединой.

— Тристан, это леди Гвинет Маклауд. Миледи, это мой управляющий, Тристан. Мы проведем здесь эту ночь, а может быть, и следующую. А пока, пожалуйста, распорядись, чтобы паромщик был готов отвезти миледи, ее спутниц и их лошадей на остров Айлингтон.

— Да, милорд, — ответил Тристан, почтительно поклонился Ровану, затем повернулся к Гвинет и, приятно улыбнувшись, поклонился ей.

— Как дела у моей супруги? — негромко спросил Рован.

Тристан, мужественно стараясь сохранить на лице приятное выражение, спокойно произнес:

— Мы заботимся о ней и любим ее так же, как всегда.

— А как ее здоровье? — осторожно спросил Рован, и мускулы его лица напряглись.

— Она слаба, — сказал Тристан.

— Я поеду вперед. Тристан, будь добр, проследи, чтобы леди Гвинет было удобно у нас и чтобы ее служанкам нашли подходящее жилье.

Затем он пришпорил коня и поехал вперед, даже не взглянув на Гвинет.

Тристан и толпа детей остались рядом с гостями. Управляющий поднял руку, здороваясь с охранниками. Он явно был с ними знаком.

— У меня есть новости от вашего дяди, миледи, — сказал Тристан, нарушив воцарившуюся тишину, когда Рован уехал. — Вы будете рады услышать, что на острове все хорошо.

— Спасибо, — поблагодарила Гвинет.

— Идемте. У нас не Эдинбург, но я прослежу, чтобы вам было удобно. Обещаю, вам здесь будет приятно, миледи.

— Я в этом уверена, — ответила она, но это была неправда.

Хотя поля были тучные, а каменная крепость мощная, Гвинет казалось, что все в этом имении напоено печалью. Эта печаль как будто пропитала даже камни. Гвинет было страшно идти вперед. Она боялась увидеть жену Рована.

Пока они ехали верхом по подъемному мосту во двор, Тристан указал на загон для овец и быстро, насколько позволяло время, объяснил, что на скалистом холме, где стоит сам замок, скоту нечем кормиться, но по другую сторону холма есть земли, пригодные для пастбищ.

— Замок Грей мал и беден по сравнению с более новыми дворцами, которые построила себе королевская семья, но его ни разу не захватывали в бою — ни во время больших войн, ни во время малых сражений между горцами. Никто не смел напасть на шотландца на этих скалах.

— Замок выглядит очень внушительно, — согласилась она.

— Тогда идемте. Мы поставим ваших лошадей в стойла и проследим, чтобы вы получили все необходимое для нашего удобства. Вы, должно быть, очень голодны. Мы скоро подадим еду в большом зале.

Вслед за управляющим они проехали через огромный, окруженный стенами двор. Люди отрывались от своих дел и разглядывали новоприбывших, не скрывая своего любопытства. И мужчины, и женщины приветствовали Гвинет улыбками и низко кланялись ей в знак уважения к ее должности при дворе королевы. Она улыбалась всем в ответ.

Что-то в этих работниках поражало и радовало ее. Через минуту Гвинет поняла, что именно: все они были счастливы и довольны своей судьбой.

— Добро пожаловать на родину, леди Гвинет. Добро пожаловать в ваш родной горный край! — крикнул один из мужчин.

— Огромное спасибо, — ответила Гвинет.

— Как здесь хорошо! — прошептала Энни за ее спиной.

Гвинет должна была согласиться, но почему-то чувствовала себя виноватой в том, что приехала сюда, а почему — не знала. Она была здесь всего лишь гостьей. Но это было поместье лорда Рована, здесь жила его любимая тяжелобольная жена. Возможно, чувство вины возникло оттого, что Гвинет знала: если бы у Рована был выбор, он бы не захотел привозить ее сюда, где не мог не вспоминать о своем горе.

Она подъехала ближе к Тристану и спокойным голосом произнесла:

— Пожалуйста, простите меня за то, что я осмелилась заговорить об этом. Но я знаю, что супруга вашего господина больна. Скажите, пожалуйста… наш приезд не создаст никаких трудностей?

— Мы рады служить вам, миледи.

— Вы очень добры, но, пожалуйста, поймите: я не хочу ничем огорчать вашу госпожу.

Тристан посмотрел на нее добрым взглядом.

— Моя госпожа умирает, — ровным голосом сказал он, — и умирает уже давно. Мы смотрим, как она угасает. Никто ничего не может сделать. Самые лучшие врачи приезжали сюда, но были бессильны чем-либо помочь. Поэтому мы стараемся как можно больше облегчить ей жизнь. Мы оберегаем ее от боли и горя и часто говорим ей, что ее здесь любят. Вы здесь не в тягость. Это наш крест, мы несем его уже давно, и ваш приезд ничего не изменит. Мы рады, что вы находитесь в замке, и всегда будем рады видеть вас здесь. Лорд Рован, от кого бы он ни получил приказ — от Бога, королевы или человека, — не привез бы вас сюда, если бы не считал, что у вас храброе и доброе сердце. Вот мы и пришли. Миледи, вы не позволите мне?..

Он сошел с коня перед массивной каменной лестницей, которая вела к тяжелым каменным дверям. Гвинет поняла, что они подъехали к конюшням, нижний этаж занимают стойла для лошадей, а на верхнем находятся жилые комнаты. Если бы враги когда-нибудь сумели ворваться во двор, защитники замка имели бы преимущество в бою. На фасаде здания конюшни не было окон — только узкие бойницы. Может быть, замок Грей и окажется удобным жилищем, но тем не менее это крепость. Он был построен не для наслаждения жизнью, а для защиты от врагов.

Управляющий помог Гвинет сойти с коня, и она поблагодарила его за это. Тем временем конюхи помогли спуститься с коней Энни и Лайзе Даф. Молодой фрейлине сказали, что ее служанок отведут на кухню: все считали, что Лайза теперь служит ей. Перед тем как уйти на кухню с одним из поваров, Энни заверила свою госпожу, что посмотрит, как расположен замок, но быстро вернется, позаботится об удобствах Гвинет и приведет в порядок ее дорожную одежду. Гвинет видела, что Энни устала от скачки, и Лайза утомилась не меньше. Она приняла решение и, повернувшись к Тристану, попросила:

— Нельзя ли накормить моих служанок и отвести их спать?

— Нет, нет! — запротестовала Энни.

— Пожалуйста, не спорь: мы все ляжем отдыхать, — заявила Гвинет. — Тристан, распорядитесь, пожалуйста, чтобы мне принесли поесть в мою комнату. Лорд Рован только что вернулся домой. Я знаю, что ему будет очень дорога возможность побыть с женой. А я буду очень счастлива, если буду знать, что не создала ему никаких неприятностей.

— Будет сделано, как вы желаете, — заверил ее Тристан.

Но все же, когда они вошли в замок, им было нужно пересечь огромный зал. Перед этим они прошли сначала через один дверной проем, потом через второй, и в это время у них над головой было только небо. Такой проход на крыши — захаб — позволял защитникам замка осыпать стрелами и поливать кипящим маслом тех врагов, которые сумели бы прорваться так далеко. «Действительно, что поместье — сильная крепость», — подумала Гвинет.

На стенах большого зала по всей его длине висели мечи со щитами — и новые, и оставшиеся от прежних времен. От этого замок казался еще мощнее и долговечнее. Тристан долго вел ее по бесконечно длинному коридору, наконец они оказались перед каменной лестницей с широкими ступенями, ведущей наверх.

— У вашего лорда огромный дом, — заметила Гвинет, поднявшись по лестнице.

— Что вы, миледи, не так уж он велик, — весело возразил Тристан. — Жилые комнаты наверху, комнаты для прислуги внизу. Вы легко запомните дорогу к своей комнате. Я скажу, чтобы ваших служанок отвели в маленькую комнату в конце зала, они будут рядом с вами. Хозяйские комнаты — вон там, справа, а я всегда нахожусь в крошечной комнатке, которая примыкает к хозяйской, на случай, если вам будет что-то нужно.

Он открыл одну из дверей и пропустил Гвинет впереди себя в ее комнату. Дорожные сумки были уже принесены сюда и поставлены у задней стены, напротив гардероба. Возможно, это была комната для гостей, но Гвинет она показалась слишком большой — гораздо больше, чем ее комнатка в Холируде.

Слуги уже принесли воду, чтобы девушка могла смыть с себя дорожную пыль, и поставили на изящный туалетный столик блюдо с вином, хлебом и сыром. Массивная кровать была застелена теплым шерстяным одеялом, а простыни пахли свежим воздухом горного края. Здесь было все, что Гвинет могла пожелать.

— Ну вот, располагайтесь, миледи, — обратился к девушке Тристан.

— Здесь чудесно. Мне будет очень удобно, — заверила его Гвинет.

Он еще немного помолчал.

— Спасибо, — сказала ему Гвинет.

Но он все не решался уйти.

— Я не хочу отвлекать вас от других ваших обязанностей, — добавила она.

Тогда он наконец заговорил:

— Если вы ночью услышите крики, то не бойтесь. Леди Кэтрин… она иногда просыпается ночью, и ее пугают странные существа, которые возникают в ее воображении. Мы сидим с леди всю ночь, чтобы быстро успокоить ее. Но если вы услышите крик… он не должен вызывать у вас страх.

— Несчастная леди! — воскликнула Гвинет.

— Да, несчастная леди, несчастный лорд…

Она с изумлением увидела, что Тристан вдруг рассердился.

— Дай бог, чтобы королева знала о стараниях тех людей, которые усердно ей служат, — сказал он. — Часто верность — ничто, и человек непостоянен как ветер, а лорд Рован всегда и неизменно верен тому, что он чтит. — Тут он, видимо, понял, что говорил слишком смело, и закончил: — Простите меня. Желаю вам хорошо отдохнуть.

Последние слова были сказаны спокойно, словно управляющий опять надел маску и скрыл свои истинные чувства. Затем он улыбнулся и оставил Гвинет одну. Она оглядела свое временное жилище. Кто-то даже заботливо поставил на столик вазу с полевыми цветами. Она знала, что ее поселили здесь по приказу королевы, но все равно продолжала ощущать странное чувство вины. Гвинет по-прежнему чувствовала, что без права вошла туда, где ей не положено быть. Она так ненавидела Рована вначале, когда ей казалось, что он не поддерживает Марию. Девушка думала, что он считает себя главнее французских приближенных королевы, которые чувствовали себя хозяевами в Шотландии. Рован всегда был готов высмеять что-нибудь, но теперь Гвинет знала: эта склонность к насмешкам — не признак мелкой души. Так лорд Грэм скрывал глубину своих чувств и своей печали. Он был готов бороться с любым злом, которое могло встретиться на его пути, просто был осторожен.

Он защищал ее и послушно выполнял ее желание. Гвинет сказала себе, что благодарна ему за это — и только.

Их путь был долгим и утомительным, и девушка была рада возможности побыть в этой комнате, милостиво принимать услуги, которые ей оказывают, и ждать, когда настанет день отъезда. Она горячо надеялась, что это миг не наступит скоро.

А пока Гвинет стала обживать эту комнату. Она сняла дорожное платье и вымылась. Мыло — она улыбнулась, заметив это, — было французское. Энни вовремя принесла ей ужин, сообщив, что сразу же уложила Лайзу в постель, и заверив свою госпожу, что утром они все будут чувствовать себя гораздо бодрей.

Энни была в восхищении от своей комнаты.

— У нас одна комната на двоих, и такая большая! — с восторгом воскликнула она, а потом шепнула: — Я думаю, нас поселили в комнате для гостей — лорда и леди, чтобы мы были ближе к вам. Какая доброта!

«Это, несомненно, правда», — подумала Гвинет, быстро поблагодарила Энни и отослала ее спать. Потом она поужинала: после долгой скачки девушка была очень голодна. Затем надела ночную рубашку и легла спать.

Но, несмотря на сильную усталость, Гвинет не могла заснуть. Темнота в этом странном замке мучила ее. Огонь горел слабо, и комната была полна длинных теней.

Ее предупредили, что ночью она может услышать крики — больную жену Рована терзают демоны. Она приказала себе не бояться, но не могла справиться с собой и тревожно прислушивалась к тишине.

Она его не узнала. Его собственная жена не узнала его.

Так было все время, но каждый раз боль пронзала Рована снова, и он чувствовал, как сердце истекает кровью. Кэтрин была слаба, как котенок, она исхудала и была похожа сейчас на ребенка. Когда сиделка радостно объявила ей, что ее муж снова дома, она посмотрела на Рована, но в ее взгляде была пустота.

Ее голубые глаза были огромными как блюдца на исхудавшем, с выступающими скулами лице. Она не испугалась, когда он поцеловал ее в лоб, сел рядом с ней и взял за руку. Ровану казалось, что она всегда была больна и что его сердце разбито с тех пор, как он понял, что должен позаботиться о себе сам, ведь ее жизнь постепенно уходит из нее.

Иногда он чувствовал отвращение к себе за то, что часто испытывал облегчение оттого, что обязанности перед государством увели его далеко от родового замка, разомкнув круг несчастий, хотя Тристан и уверял его, что госпожа не страдала и не чувствовала горя.

Но слуга сообщил ему наедине, что уже примерно месяц, как здоровье Кэтрин сильно ухудшилось из-за лихорадки, которой она переболела в конце лета.

— Миледи, вы прекрасны, как всегда, — обратился к ней Рован, держа в руке ее хрупкую кисть, кожа на которой была похожа на пергамент.

Она моргнула и посмотрела на него, ничего не понимая.

— Это я, Кэтрин, Рован, твой муж, — сказал он.

Кажется, что-то мелькнуло в глубине ее глаз, и он почувствовал себя так, словно его пронзил насквозь вражеский меч. Он наклонился, поднял ее с кровати и перенес и кресло у огня. Кэтрин была легкой как пушинка.

Он прижал ее к груди и вспомнил то время, когда она была своевольной и смешливой, когда при его появлении в ее глазах загорался огонь и мир был полон обещаний.

А теперь…

Теперь она безвольно и безучастно сидела в его объятиях. Она не отбивалась от него, но ей и не было лучше от того, что он рядом. И все-таки он просидел много часов, обнимая ее, пока она не заснула у него на руках. Тогда он встал и отнес ее обратно на кровать.

Потом крикнул ее сиделке Агате, что Кэтрин снова одна, и вернулся в свои комнаты. Там он принял ванну и переоделся, думая при этом, что ему не хочется никуда уезжать, но долг и честь требуют от него позаботиться, чтобы леди Гвинет Маклауд благополучно добралась до дома, а потом как можно скорее уехать в Англию. Он сжал голову руками и только теперь понял, как сильно устал. Тогда он лег в постель, думая, что отдохнет всего несколько минут.

Кроме боли, Рован чувствовал оцепенение. И презирал себя за это.

Сначала это действительно звучало так, словно на замок напали демоны.

Первый звук, который услышала Гвинет, был похож на вой ветра, на горькую жалобу бури, которая мчится по долине. Гвинет сразу же проснулась и села в своей кровати.

Потом стон повторился — низкий, жалобный, полный муки.

Тристан сказал ей, чтобы она не боялась: его госпожа «слышит демонов» и иногда кричит по ночам. Но в полном отчаяния крике было что-то разрывавшее ей сердце. Гвинет встала босыми ступнями на холодный каменный пол, отважно подошла к двери, открыла ее и выглянула наружу.

В конце зала она увидела свет, лившийся из открытой двери. Встревожившие ее звуки вырывались из этой же комнаты.

Гвинет замерла на месте. Она словно разрывалась на части. Здесь она гостья и не имеет права вмешиваться в личную жизнь тех, кто живет в этом замке. Но ничего не делать она тоже не могла: ей казалось, что больная леди мучается и зовет ее на помощь.

Девушка прошла через зал, заглянула в открытую дверь, но никого не увидела в комнате, хотя крики теперь звучали громче. Тогда она осторожно вошла внутрь.

Первое, что она увидела, была огромная кровать в дальнем углу комнаты. Сначала ей показалось, что на кровати лежит лишь куча простыней и изящно вышитых покрывал. Потом этот ком постельного белья зашевелился, и Гвинет услышала низкий жалобный стон.

Этот вопль было невозможно вынести. Гвинет торопливо подошла ближе и неуверенно спросила:

— Миледи Кэтрин?

Стоны продолжались. Теперь они звучали тихо, но как будто отдавались громким эхом в душе Гвинет. Может быть, поискать помощи где-нибудь в замке?

Снова повторился этот разрывающий душу стон.

Она пошла вперед. Иначе Гвинет не могла поступить.

На кровати она увидела крошечную женщину, больше похожую на привидение, чем на человека. Эта женщина ворочалась в постели, и ее глаза были широко открыты, словно она видела что-то в темноте. По ее огромным глазам и золотистым волосам, которые спутанными прядями окружали ее худое и бледное, как у мертвой, лицо, было видно, что когда-то она была очень красива. Вдруг она взглянула на Гвинет и прошептала:

— Они идут сюда!

Гвинет села рядом с ней, взяла ее ладони в свои руки к ответила:

— Никто сюда не идет, миледи.

Кэтрин продолжала смотреть на Гвинет. В глазах больной был какой-то мрачный блеск, но она перестала стонать. Гвинет пригладила ее спутанные волосы и сказала:

— Никакой опасности для вас нет, вы в вашем собственном доме, здесь вас очень любят.

— Если бы я только знала, что мой Бог со мной, — вдруг пробормотала больная, и казалось, что в этот момент она была в здравом уме.

— Моя дорогая леди Кэтрин, я уверяю вас: Бог всегда с вами, — произнесла Гвинет и почувствовала, что Кэтрин крепко ухватилась за нее.

Костлявые руки больной, которые держала Гвинет, вдруг приобрели огромную силу.

— Он с вами, — повторила Гвинет и в ужасе растерялась: она не знала, что еще сказать или сделать.

Тут ей вспомнилась песня, которой давно, еще в детстве, ее научила одна из нянек. И она стала тихо и ласково напевать:

Бог — в горах, высоко над нами,

Он нас хранит в небесах над холмами.

Бог всегда со мной,

Он лежит со мной рядом.

Бояться не надо.

Не пугайся ночи —

Не страшен мрак.

Бог всегда нам светит

Во тьме, как маяк.

— Как красиво! Пожалуйста… пой дальше! — прошептала Кэтрин.

Если в песне и были еще какие-то слова, Гвинет их не знала, поэтому на мгновение замолчала.

— Мне нравится эта песня. Пожалуйста, спой ее опять, — попросила Кэтрин и еще крепче сжала руки Гвинет.

Большие глаза больной смотрели по-детски доверчиво.

Гвинет спела песню опять и потом еще раз.

Повторяя в третий раз единственный куплет, который она помнила, Гвинет с изумлением почувствовала, что сжимавшие ее руку пальцы разжались, и увидела, как Кэтрин медленно закрывает глаза. Через минуту больная уже мирно спала. Гвинет высвободила свои руки и встала.

Потом она повернулась, чтобы уйти, и похолодела от ужаса: она была в комнате не одна. Всего в нескольких футах от нее молча стояла сиделка. А в задней части комнаты стоял Рован, и казалось, что только лежавшая у него на плече ладонь Тристана удерживала его на месте. Все не отрываясь смотрели на Гвинет.

Густые соломенные волосы Рована были растрепаны, словно он только что встал с постели, и вся его фигура выражала ничем не скрываемое страдание. Гвинет показалось, что он взглянул на нее как на что-то отвратительное и гадкое. По тому, как прямо он стоял, как вытянулся и напрягся, словно тетива на луке, она поняла, что ему мучительно хочется шагнуть вперед и оторвать ее от постели жены.

Он был готов защитить жену единственным способом, который знал. Гвинет подумала: в этом человеке столько силы, но он ничего не может сделать, чтобы вылечить свою любимую и снова сделать ее такой, какой она была.

— Теперь она заснула и спит хорошо, — прошептала сиделка.

Гвинет быстро отошла от кровати. Она подумала, что сейчас похожа на привидение, вмешавшееся в дела людей: на ней только белая ночная рубашка, ноги босые, волосы растрепаны. Ей было трудно говорить, хотя слова сиделки и нарушили неловкое молчание в комнате.

— Извините меня. Я услышала, как она страдает, но не увидела… никого рядом с ней, — прошептала она.

Рован продолжал пристально глядеть на нее и по-прежнему сурово молчал.

— Мы пришли сразу после того, как вы вошли сюда, но не стали вмешиваться, — сказал Тристан.

Когда заговорил Рован, ее поразило, что его голос звучал жестко, хотя слова были добрые.

— Похоже, вы успокаиваете ее, когда другим это не удается. Идите в постель: вы, должно быть, устали. Теперь с ней будем мы.

Когда она поспешно выходила из комнаты, то заметила краем глаза слабую улыбку Тристана. Улыбка относилась к ней, и поэтому она испугалась, увидев, что он идет вслед за ней по коридору.

— Миледи?

Она остановилась перед своей дверью и повернулась к нему.

— Я не хотела вмешиваться, — твердо сказала она.

— Я… — Он явно растерялся. Потом поднял руки, пытаясь найти подходящие слова. — Пожалуйста, не держите обиду на милорда Рована. Вы должны знать… она теперь не узнаёт его. И когда он видит это… его сердце разрывается.

— Я понимаю.

— Вы очень добры, миледи. Лорд уснул, а сиделка как раз вышла подышать свежим воздухом. Боюсь, что я тоже проспал первые крики леди Кэтрин.

Она кивнула и подумала: «Рован ненавидит меня. Раньше я его забавляла, теперь вызываю у него чувство ненависти. Он не хочет, чтобы кто-нибудь видел его страдающим от боли или слабым, и теперь ненавидит меня за то, что я видела и его боль, и его слабость».

— Вы сумели успокоить ее. Спасибо, — поблагодарил Тристан и поклонился ей, завершая разговор.

— Спокойной ночи, — пожелала Гвинет.

— Спокойной ночи и хорошего сна, миледи.

Рован проклинал себя. Сколько раз он скакал на коне в бой, сколько раз ночевал на голой земле — и всегда был настороже, слышал в ночи даже самый слабый звук. Он научил себя быть бдительным: в этой стране врагами могли быть не только англичане. Когда не с кем было драться, его земляки воевали между собой, поэтому он научился никогда не ослаблять внимания ночью.

Но Кэтрин закричала, а он ее не услышал. Он не проснулся. Вместо него к ней подошла Гвинет. И его жена, которая не узнавала ни его самого, ни его голос, отозвалась на ласковое утешающее прикосновение чужого человека, на незнакомый голос.

Он всю ночь просидел рядом с Кэтрин. Та больше не кричала, даже ее дыхание было едва заметно. В своей просторной кровати она казалась крошечным ангелом.

Рован подумал, что обязан чувствовать величайшую благодарность своей гостье. Но что-то в его душе восставало против этого. Его несчастье — только его боль. Мир знал Кэтрин очень красивой, остроумной, очаровательной и доброй женщиной. Никто не должен видеть ее такой.

Когда прокукарекал петух, он встал со своего места у постели жены, а та продолжала спать. Рован чувствовал, что невероятно устал. Ему нужно было отдохнуть, но не хотелось уходить от Кэтрин.

Почему он привез сюда ее? Из-за приказа королевы, хмуро напомнил он себе.

Гвинет должна была бы вести себя как нормальная гостья — ходить по двору, отдыхать в уютных комнатах замка и ездить верхом по окрестностям, чтобы увидеть красоту этого края. Ей не стоило вмешиваться в его личную жизнь.

Он знал, что должен быть признателен ей за услугу, оказанную Кэтрин, но его злило, что Гвинет находится здесь. Может быть, причина злобы была в том, что Гвинет была слишком похожа на прежнюю Кэтрин — сильную и красивую, решительную… и сострадающую.

Он прогнал эту мысль от себя.

Она — фрейлина королевы и слишком долго жила во Франции. Ей нужно заново привыкнуть к своей стране и понять, что она — не страж закона и не может спорить с новой верой Шотландии.

Его жена умирает. Он может злиться на небеса, но не может ничего изменить.

Он вздрогнул от испуга, когда Кэтрин вдруг заговорила. Ее голос был таким тихим и слабым, что он должен был быстро вернуться к ее постели и наклонить голову к ее губам, чтобы расслышать слова.

— Ангел… — прошептала Кэтрин.

Он не мог понять, о ком она говорит.

— Я здесь, любимая. Что тебе надо?

Ее глаза — огромные и голубые, как два озера, — занимали почти все лицо. Она пристально посмотрела на него, наморщила лоб и повторила:

— Ангел.

— Любимая, все в порядке. Ты не одна, я здесь.

— Она была здесь… — Ее слова снова звучали так тихо, что он едва расслышал их.

— Кэтрин, это я, Рован, твой муж, который любит тебя.

Она как будто не слышала его или слышала, но его слова ничего для нее не значили.

— Мне нужна она, — произнесла Кэтрин, и ее лицо сморщилось, выражая беспокойство.

— Кэтрин, пожалуйста, пойми: это я, Рован, — тихо сказал он почти с отчаянием.

Больная как будто не слышала его.

— Она поет песню — ласковую, красивую песню, которая прогоняет демонов, — прошептала Кэтрин.

Услышав это, он какое-то время сидел неподвижно, почти не дыша, а его сердце разрывалось на части. Она хотела видеть Гвинет.

— Я приведу тебе твоего ангела.

Глава 6

Через три недели после этой ночи леди Кэтрин сделала последний вздох в объятиях мужа — он отвез ее на коне за ворота замка и, нежно прижимая к своей груди, помог ей в последний раз взглянуть на горный край.

Рован выехал из замка на своем большом жеребце, усадив Кэтрин перед собой, и с вершины холма она взглянула на открывавшийся оттуда прекрасный вид. Ее разум был ясным. Она прошептала Ровану, что ей нравится эта долина, потом посмотрела на мужа, коснулась его лица и навсегда закрыла глаза. Она была спокойна.

Гвинет в это время была рядом, всего в нескольких футах от них: Кэтрин решила, что нашла в ней сразу ангела и верную подругу.

Гвинет ничего не оставалось, как только сидеть рядом с Кэтрин, выполняя волю больной. Она была не против: было что-то приятное в том, что она так нужна и может оказать маленькую услугу страдающему человеку. Но как мучительно, когда к тебе испытывает такую доверчивую дружбу человек, которого ты должна так скоро потерять.

Гвинет было приятно, что Кэтрин в последние минуты жизни узнала Рована и попросила отвезти ее за пределы замка. Энни сказала своей госпоже, что видела такое прояснение разума раньше и что, к сожалению, оно часто наступает перед самой смертью. Это последнее временное облегчение перед тем, как больная отправится на небеса, потому что такая добрая леди, как Кэтрин, может попасть только на небо.

Последние недели перед смертью жены Рован провел в суровом молчании, словно окутанный холодным туманом. Если бы он не держался так холодно и отчужденно, если бы не смотрел как будто сквозь Гвинет, словно ее вообще здесь нет, она испытывала бы к нему только глубокое сочувствие — хотя, конечно, знала, что сочувствие ему не нужно ни от кого, и в особенности от нее. Она понимала: Рован не хочет, чтобы она вообще находилась здесь, и терпит ее лишь потому, что ее присутствие необходимо для Кэтрин.

Никто из сопровождавших супругов Грэм на эту прощальную прогулку не сошел с коней. Гвинет сидела на своей кобыле, а рядом были Тристан, преподобный Реджинальд Кеох, сиделка Агата и еще несколько человек из тех, кто служил в замке. Все они стояли молча позади владельца замка Грей и его супруги, словно почетная стража.

Рован долго молчал, потом повернулся к остальным и сказал просто:

— Все кончено.

Он нежно прижимал тело жены к груди и с отстраненным видом смотрел перед собой. Больше ему ничего не надо было говорить, и он просто повернул коня и начал спускаться с холма.

Когда они вернулись в замок, Рован отнес Кэтрин на ее постель, все остались ждать его приказаний. Даже преподобный Кеох не был приглашен присутствовать при том, как лорд Грэм будет в одиночестве молиться о своей скончавшейся жене. Священник, как и все остальные, ждал своей очереди, чтобы отслужить панихиду. Гвинет могла лишь догадываться, какие демоны зло смеялись над Рованом, когда он сидел с Кэтрин. Хотя он очень часто приводил ее в ярость, Гвинет не думала, что он причинил Кэтрин какой-либо вред. Он заботился о жене, как только мог.

Когда наступил вечер, Гвинет почувствовала, что больше не может вынести давящую тишину, которая наполняла замок. Она спустилась в конюшню и нашла там свою кобылу. У конюха, как и у всех слуг, был траурный вид, но он быстро помог гостье и посоветовал ей, по какой тропе лучше поехать на прогулку.

— Миледи, эти места — трудные для проезда. Ездить здесь верхом не всегда безопасно для того, кто не знает наши леса, — предупредил он.

— Я далеко не поеду, — успокоила его Гвинет.

Она действительно не собиралась отъезжать далеко от замка, но вскоре оказалась в поразительно красивой местности, где утесы поднимались так высоко, что почти касались неба, а долины были глубокими и необыкновенно живописными. Она проехала мимо арендованных ферм, где крестьяне работали на полях, миновала пастбища с многочисленными овцами, которые казались глубокими впадинами, полными белых облаков. Добравшись до утеса, где проходила хорошо утоптанная тропа, Гвинет поехала по ней, понимая, что поднимается все выше по склону, но не вполне осознавая, что солнце уже заходит и на горы скоро опустятся сумерки. С высоты холма она хорошо видела побережье и ослепительный блеск лучей заходящего солнца на воде. В этот день — день смерти Кэтрин — погода была прекрасная, не было ни тумана, ни привычной в этих местах мороси.

Посмотрев вдаль, она увидела паромы, возвращавшиеся к берегу, и тут только поняла, что почти не знает свой родной остров. Прикрыв глаза ладонью от гаснущего солнца, Гвинет подумала, что вот это пятно вдалеке справа, должно быть, и есть остров Айлингтон. Красные лучи заката коснулись скалы и возвышавшегося там замка. Это было ее родовое гнездо.

Айлингтон, родной дом. Гвинет поняла, что до ужаса боится его. Она уехала оттуда, когда ей едва исполнилось четырнадцать лет. Потом она несколько лет училась в школе в Эдинбурге под покровительством Марии де Гиз, а после этого ее послали во Францию: было принято решение, что королеве Марии нужна новая фрейлина, больше знающая о переменах, происходящих в Шотландии.

Гвинет тогда была рада уехать. Она росла под присмотром добрых нянюшек, но они находились под суровым контролем Энгуса Маклауда, и хотя он не был злым, только мрачным, но всегда завистливо ворчал по поводу решения присвоить ей титул отца, хотя обычно закон присуждал и земли, и титул ближайшему наследнику-мужчине. Из-за того, что отец Гвинет погиб, сражаясь за Якова V, королева-мать, которая была регентшей после смерти мужа, своим указом передала титул Гвинет, и та стала леди так же, как дочь королевы-матери — королевой, в очень раннем детстве.

Здание на острове, словно выраставшее из скал, на мгновение сверкнуло под солнцем, как бы приветствуя Гвинет. «А может, это не приветствие, а предостережение», — подумала она и заставила себя очнуться. Она чувствовала нестерпимую боль, как и все в доме. Судьба оказалась немилосердна к такой нежной и доброй женщине, как Кэтрин. Теперь она покинула этот мир, смерть наконец призвала ее. Больше Кэтрин не будет ни страдать, ни испытывать страх. «Хотя день ясный, в этот день нас всех окутывает тьма», — подумала Гвинет.

Солнце село. Гвинет почувствовала, что становится холодно. Она вдруг поняла, что находится на вершине высокого холма почти в полной темноте.

— Идем, девочка, — скомандовала она своей лошади, следя, чтобы в ее голосе не было ни нотки тревоги, которая вдруг охватила ее. — Пора возвращаться.

Несмотря на все старания своей хозяйки, лошадь почувствовала ее беспокойство. Когда Гвинет осторожно ехала назад по тропе, ее кобыла заволновалась и встала на дыбы.

— Нельзя вставать на дыбы на такой почве, — сказала ей Гвинет, но ее слова не подействовали, и всадница твердо заявила: — Милая моя, я не собираюсь снова выпадать из седла.

Они спустились по склону и оказались в долине. Овец здесь уже не было. Гвинет не знала, куда пастухи угнали их. В темноте все неровности этой суровой земли выглядели одинаково. Гвинет ослабила поводья, давая лошади возможность самой искать дорогу. Когда та повернула назад и пошла через поле, девушка услышала крик совы и от неожиданности охнула. Лошадь испугалась и отпрянула в сторону, но Гвинет удержалась в седле.

— Домой, девочка, домой! — тихо повторила она, заставляя лошадь снова идти вперед.

Гвинет долго ехала по мягкой земле через поле, не встретив ни одного человека. Лишь через несколько часов она наконец поняла, что едет в никуда. Лошадь то ли двигалась по кругу, то ли шла на север, в то время как надо было на юго-восток. Гвинет остановила ее и в отчаянии попыталась догадаться, в какой стороне находится море, чтобы сориентироваться. Она решила, что легкий ветерок, который делал ночь еще холоднее, дул с северо-запада, и, определившись с направлением, снова натянула поводья.

Куда делись все деревенские дома, которые она видела раньше? Она не заметила ни одного с тех пор, как спустилась с холма. Гвинет бранила себя за то, что так глупо заблудилась, хотя и понимала, что ругательства — пи мысленные, ни произнесенные вслух, — разумеется, ничем ей не помогут.

Наконец она решила отыскать какую-нибудь маленькую рощу, где, по крайней мере, можно найти место для отдыха, а когда настанет утро, продолжить поиски дороги к замку. В самом конце долины она увидела в лунном свете очертания небольшого густого леса и решила, что сможет отыскать там место, укрытое от дождя и ветра, кучу сосновых иголок, из которых можно сделать постель, и обязательно — воду в каком-нибудь ручье.

Бояться почти нечего, раз она за столько часов не встретила ни одного человека.

Лорд Рован в эту ночь, разумеется, не заметит ее отсутствия. Ей нет причины беспокоиться, что она встревожит его. И все же…

Ее снова охватило отчаяние: Энни и Лайза, конечно, заметили, что она не вернулась, и подняли тревогу. Тристан, по всей видимости, уже послал кого-нибудь искать ее, не отрывая Рована от ночного бдения у тела его любимой Кэтрин.

Она направилась к более темному пятну среди черной ночи, дрожа и ругая себя за глупость.

И тут Гвинет увидела свет среди деревьев.

Она остановила лошадь и прищурилась, но смогла разглядеть только горящий костер. Девушка задумалась, приближаться к нему или нет, но ненадолго. Горцы, конечно, известны тем, что живут по собственным законам, но ей здесь никто не причинит вреда: она служит королеве и находится под защитой лорда Рована из замка Грей.

Кобыла хотела повернуться и ускакать прочь, но Гвинет заставила ее идти вперед. Потом она горько раскаивалась в том, что не позволила себе благоразумно довериться инстинкту лошади.

Пока Гвинет ехала к костру, темнота внезапно наполнилась шорохами и шуршанием. Лес вокруг как будто ожил.

Кобыла испуганно прыгнула в сторону. Гвинет попыталась повернуть ее и ускакать, но поняла, что бежать уже поздно.

Рован много часов просидел, опустив голову, возле постели своей жены. Он не смотрел на прекрасное лицо Кэтрин: он знал, что смерть придала ему спокойное выражение, которого он так давно — слишком давно — на нем не видел. Казалось, что Кэтрин просто спит и ей очень уютно.

Он хотел мучиться. Мысленно Рован звал: пусть придет боль. Но не чувствовал ничего. Ничего, что вытеснило бы из души тяжелый груз — чувство вины.

Лорд Грэм стиснул зубы. Он никогда не давал другой женщине то, что дал Кэтрин. Когда-то очень давно она зажгла огонь любви и верности в его душе, и этими чувствами был полон каждый его вздох. Они смеялись вместе, вели серьезные беседы о положении дел в королевстве, о лошадях, даже об улучшениях, которые нужно сделать в замке.

Когда-то…

Теперь ему казалось, что это было очень давно. И после несчастного случая с ней он слишком часто и слишком сильно желал уехать прочь из этого замка. Он был благодарен своим обязанностям за то, что они уводили его прочь от жестокого зрелища — того, чем стала нынешняя Кэтрин по сравнению с прежней.

А когда он вернулся на этот раз…

Она не только не узнала его, она тосковала по ласке незнакомки.

А потом, всего за несколько часов до смерти, она вдруг узнала его. Чувствуя, что конец близок, она попросила отвезти ее на холм, чтобы в последний раз полюбоваться землей и небом.

Он никогда не дарил другой женщине свою любовь, но при жизни Кэтрин довольно часто проводил время в обществе поклонниц. Это были шлюхи, распутницы, но ни одна из них ничего для него не значила, ни одной он не мог причинить вреда. Ни одна из них не увлекла ни его ум, ни тем более сердце. Все это было не в счет: они ничего не значили.

И все-таки теперь, когда Кэтрин лежала здесь, он чувствовал, что предал ее. Он покинул свой дом не только из-за обязанности, но и по своему желанию.

Он хотел наказать себя за то, что покинул ее, хотел чувствовать боль, а не тоску, полумрак и холод, которые сейчас смыкались в кольцо вокруг него.

— Прости меня, Кэтрин, — прошептал он, прижав руки к груди и крепко сжав кулаки. — Ради бога, умоляю, сумей простить меня.

Сначала он не обратил внимания на шум и движение в коридоре: он знал, что никто не придет и не побеспокоит его. Хотя преподобный Кеох считал, что лорд Грэм должен позволить обработать тело супруги для сохранности, положить его в гроб и подготовить для церковной службы, Рован знал, что на время его оставят одного. Все будут ждать, пока он окончит свое личное прощание с телом жены.

Но суета за дверью стала слишком громкой, шум нарастал. Его больше нельзя было игнорировать. Рован нахмурился, встал, большими шагами подошел к двери и открыл ее.

В коридоре, в двенадцати футах от двери, стоял Тристан и с беспокойством говорил о чем-то с Энни и Лайзой. Обе женщины были явно чем-то огорчены и встревожены, и даже Тристан, как никогда, выглядел очень озабоченным.

— Что случилось? — спросил Рован.

Все трое повернулись и взглянули на него с удивлением, волнением и страхом. Никто не ответил.

— Тристан, что такое? Язык ты, что ли, проглотил?

Тристан кашлянул, чтобы прочистить горло.

— Лорд Рован, мы не хотели отрывать вас от вашей супруги. У нас тут есть небольшое затруднение. Но я справлюсь с ним сам, милорд, даю вам слово.

Рован подошел к ним и, хмурясь, спросил:

— Какое затруднение?

— Леди Гвинет уехала кататься верхом и до сих пор не вернулась! — в отчаянии вымолвила Энни.

— Уехала верхом, — ничего не выражающим голосом повторил Рован.

— Да.

— Кто ей это позволил? — спросил он и грозно посмотрел на Тристана.

— Милорд, я должен был смотреть за ней гораздо внимательней, но… она не просила ничьего разрешения. Просто взяла и уехала, — объяснил управляющий.

Он стоял, выпрямившись во весь свой большой рост, и был готов принять волну господского гнева.

Это было почти нелепо, но Рован не сердился на Тристана: слишком хорошо он знал Гвинет. Но на нее он был зол до бешенства. И, как ни странно, он был рад этой нечеловеческой злобе — он что-то чувствовал, он был…

Жив.

— Когда она уехала? — спросил он.

— Мне кажется, за несколько часов до сумерек, — ответила Энни.

— Я сейчас соберу людей. Даю вам слово, мы найдем ее, — заверил своего господина Тристан.

— Я тоже поеду с ними, — мрачно произнес Рован, затем помолчал, глубоко дыша, и приказал: — Сообщите преподобному Кеоху, что женщины могут подготовить тело моей супруги, мы проведем бдение у гроба в зале, чтобы все, кто желает, из народа могли помолиться о ней перед погребением.

Потом он повернулся и ушел готовиться в путь.

Рован знал, что не должен скакать на поиски Гвинет: его люди могут найти ее и без его помощи. Но он не мог сидеть на месте. В темноте скрываются опасности, а эта глупая девчонка слишком самоуверенна и не понимает этого. Ему хотелось задушить Гвинет: он отвечает за нее, а она об этом и не думает.

Когда стало ясно, что смерть Кэтрин близка, он отправил королеве письмо, в котором сообщил, что их с Гвинет поездка займет больше времени, чем предполагали раньше. Мария ответила, что понимает: ему необходимо быть у постели умирающей жены. И добавила, что это — его долг.

Да, его Кэтрин умерла, и его долг — молиться у ее постели. Никто не ожидает, что он сегодня позабудет этот долг ради другой, менее важной обязанности. Он не должен ехать.

Но тут он представил себе Гвинет одну, ночью, в горах и понял, что все-таки поедет.

— Привет, — прошептала Гвинет и с тревогой услышала, что ее голос дрожит. — Привет, кто здесь? — повторила она.

Только после этого из кустов сбоку от нее выпрыгнул мужчина и схватил ее лошадь под уздцы. Кобыла резко отпрянула в сторону, но незнакомец удержал ее.

— Да это просто девушка. Заехала одна в лес, — произнес он на гэльском языке — языке горцев.

Из темноты вышли еще двое мужчин и встали по бокам лошади.

— Извините, что помешала вам, — сказала Гвинет и продолжила: — Я леди Маклауд с острова Айлингтон. Вы, вероятно, знакомы с моим дядей. Я путешествую под защитой лорда Рована Грэма и сейчас гощу в замке Грей, где произошла трагическая утрата. Может быть, вы будете добры указать мне дорогу туда, чтобы я вернулась в замок, пока еще не совсем поздно?

— Леди Маклауд? — переспросил один из них и шагнул вперед.

Кто-то зажег факел, и его свет на мгновение ослепил Гвинет. Она чувствовала на себе изучающие взгляды, и от этого ей было неуютно. Ей не нравился тон, которым заговорил с ней этот человек.

— Лорд Рован Грэм будет искать меня! — заявила она.

— В самом деле?

Этот вопрос задал тот же человек.

Моргая от яркого света, она старалась разглядеть говорившего. Он был высок, с длинной бородой, доходящей до груди. Это был мужчина лет пятидесяти, крупный и мускулистый. Рядом с ним стоял еще один, помоложе, тоже бородатый и настолько похожий на первого, что было ясно: это его близкий родственник — вероятно, сын. Третий мужчина был выше других, и волосы у него, в отличие от них, были светлые. Гвинет быстро заметила, что клетчатая ткань его одежды была лучше, чем у остальных, и на ногах у него были вполне добротные башмаки, а у его спутников — очень поношенные сапоги.

Светловолосый был молод, чисто выбрит и стройней, чем остальные. И следующим заговорил именно он.

— Леди Маклауд? — пробормотал он.

— Это подарок для нас, — сказал самый старший.

— Не поможете ли вы мне найти дорогу? — с тревогой спросила она.

— Маклауд! — крикнул младший бородач.

Было похоже, что их всех это забавляет. По глазам было видно, что они что-то высчитывают в уме.

— Я одна из фрейлин королевы! — решительно заявила Гвинет.

— А королева-то и в самом деле вернулась, — заметил светловолосый.

— А ну ее, католичку! — воскликнул самый старший и плюнул.

— Католичка, но добрая. Она желает, чтобы все ее подданные молились так, как предпочитают сами, — быстро ответила Гвинет.

— Я помогу вам спешиться, миледи, — галантно предложил самый старший. — Я Фергус Макайви. Может быть, вы слышали обо мне.

Гвинет о нем не слышала.

Но это оказалось не важно: Фергус не ждал от нее ответа. Не спросив у Гвинет разрешения, он снял ее с лошади. Гвинет не стала протестовать: он был огромен как бык. Она уже почувствовала, что попала в беду, но совершенно не могла понять почему. Кажется, причина в том, что она из семьи Маклауд. Может быть, у этих людей был какой-то спор с Маклаудами?

Сердце словно оборвалось у нее в груди. Но она не должна потерять рассудок от страха!

— Королева действительно справедлива и добра, — сказала Гвинет, уже касаясь ногами земли. — Но ей дает советы ее брат, Джеймс Стюарт. А он может быть суровым и строго наказывать.

Трое незнакомцев недоверчиво переглянулись. Светловолосый согнулся в легком поклоне и промолвил:

— Миледи, я Брюс Макайви, глава клана Макайви. Возможно, вы слышали обо мне.

О нем Гвинет тоже не слышала, поэтому она просто промолчала.

— Это мой родственник Майкл, сын Фергуса, — представил Брюс их третьего спутника. — Как видите, вы находитесь на землях нашего клана.

— Милорд, и вы, достойные господа, — начала она и заставила себя любезно улыбнуться, — мне жаль, что я нарушила границу и потревожила вас. Не будете ли вы добры всего лишь указать мне дорогу обратно к замку Грей.

— Мы не отпустим вас без угощения, чтобы вы не были голодны в пути, и не отправим вас в темноту без провожатых, — ответил Брюс.

— А вот лорд Грэм, кажется, позволил себе поступить иначе, — заметил Фергус.

— Я очень опытная наездница, — заявила Гвинет.

— Может быть, но вы не должны находиться в темноте одна, — возразил ей Брюс.

Он внимательно изучал ее взглядом. Гвинет это не нравилось, и она понимала, что должна говорить очень осторожно.

— Жена лорда Рована сегодня умерла, — мягко и тихо произнесла она. — Он в трауре. Он устал, и у него скверно на душе.

Ее слова заставили всех переглянуться.

— Поезжайте с нами! Мы напоим вас пивом и накормим мясом, — сказал Фергус.

У Гвинет не было выбора: Фергус держал в руках поводья ее кобылы, а Брюс взял ее за руку. Поэтому она позволила им отвести себя к горевшему в ночной темноте костру.

Ее усадили перед огнем на свернутый клетчатый плед я подали пиво в кубке из рога, который явно достался этим людям от какого-нибудь предка-викинга. Она вежливо приняла угощение и только теперь поняла, что хочет пить. Правда, вода гораздо лучше утолила бы ее жажду. Пиво было таким крепким и горьким, что ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы не закашляться.

Фергус протянул ей маленький кусок мяса, но не пояснил какого. Гвинет подумала, что, может быть, ест на ужин белку, но вслух только поблагодарила его. Она ошиблась: это было мясо какой-то птицы, и вкус у него был совсем не плохой.

Вежливо усадив ее и накормив, эти трое отошли в сторону. Они сказали, что пытаются решить, какой дорогой ей лучше всего проехать обратно в замок Грей. Но она поняла, что трое Макайви говорят о ней.

Гвинет прислушалась, но смогла разобрать только часть их слов. Этого оказалось достаточно, чтобы у нее мороз пошел по коже.

— …из Маклаудов… — это сказал Брюс.

— …богатое приданое… — а это Фергус.

— …месть старику Энгусу! — с торжеством произнес Майкл.

— А гнев королевы? — спросил Брюс.

— Лорд Рован опасней, — высказал свое мнение Майкл.

Притворившись, что усаживается поудобней, Гвинет подвинулась ближе к ним, чтобы лучше слышать. Фергус горячо шептал:

— Это верно. Только что они сделают, Брюс, если ты возьмешь эту леди сейчас? А? Чего ради ждать завтрашней свадьбы? Какие могут быть трудности? Такая красота любого заманит.

— А лорд Рован? — спросил Майкл.

— Этот дурак выпустил ее из рук. Он сейчас в горе и трауре и даже не заметит, что ее нет. А когда заметит, будет уже поздно, — логично рассудил Брюс и сделал вывод: — Я не собираюсь ждать до утра.

— Верно говорится: кто владелец, того и закон, — признал Фергус.

Гвинет сидела неподвижно и напряженно прислушивалась. От ужаса у нее застыла кровь в жилах и онемели руки и ноги. Но она знала: если она хочет иметь хоть какую-то возможность убежать от этой банды, она не имеет права выдавать себя. Она не очень верила, что они посмеют совершить над ней какое-нибудь насилие, и все же понимала, что должна быть настороже. Гвинет знала, как легко кланы начинают сражения между собой и как они любят сами вершить правосудие.

Ей было ясно, что ее дядя сделал что-то такое, из-за чего эти люди стали врагами Маклаудов. И было также ясно, что теперь они желали заставить ее заплатить за это.

Служба при королеве не была для нее защитой, потому что Мария вернулась в Шотландию совсем недавно. Для этих людей королева была иностранкой, которая еще не держала в руках бразды правления. Разумеется, они понимали, что, если королева пошлет сюда солдат, против нее могут восстать все, кто боится ее веры и связей с Францией.

Брюс Макайви большими шагами подошел к Гвинет. Теперь его глаза отражали возбуждение и работу мысли. Девушка поняла, что ее судьба решена. Этой ночью ее изнасилуют, а утром против воли отдадут замуж. Им нетрудно найти сговорчивого священника. Как только обряд будет закончен, ловушка захлопнется. Она станет презираемой женой лорда, который использовал ее только как средство для мести — и для получения денег: ее земли были далеко не самыми богатыми в Шотландии, но все же приносили доход.

Какой же дурой она оказалась! Она может кричать хоть целую вечность — никто ее не услышит. Она даже не представляет, где находится сейчас, знает только, что это земли клана Макайви. Конечно, королева и лорд Рован обрушат на них свой гнев, но уже после того, как все будет кончено. Когда слова брачного обета будут произнесены, никто ничего не сможет сделать. Она станет испорченным товаром, и тут ничего нельзя будет изменить.

Здесь некому ей помочь и нет никакой возможности быть спасенной. Значит, она должна спасти себя сама.

— Как вам понравился фазан, миледи? — вежливо осведомился Брюс.

— Очень вкусный, настоящий деликатес, — ответила она. — Я должна признаться, что ужасно хотела есть и пить. Пиво тоже прекрасное. Искренне благодарю вас зато, что подумали о моих нуждах.

— Мы люди чести и, разумеется, не могли поступить иначе, — ответил Брюс.

— Думаем, будет лучше дождаться утра, и тогда мы проводим вас до дома, — серьезно произнес Фергус.

— Темнота — неподходящее время, чтобы скакать верхом, — заметил Майкл.

— Разве? — спросила она.

— Места здесь очень суровые и опасные, — предупредил Фергус.

Похоже, старший здесь он, хотя главой клана считался его белокурый родственник. По возрасту Фергус был старше остальных, да и телом мощнее.

Но в лес ее поведет Брюс. И она как-то должна справиться с ним.

Гвинет следует изображать простодушную дурочку, чтобы они ослабили внимание. Она позволит Брюсу заманить ее глубоко в лес, потому что остаться с ним наедине для нее — единственная возможность убежать.

В этот момент Брюс взглянул на нее и вежливо сказал:

— Новость, которую вы сообщили… Что леди Кэтрин наконец покинула этот мир… Огромная трагедия!

Гвинет наклонила голову в знак согласия.

— А вы живете здесь у лорда Рована? — задумчиво спросил он.

— Да. По приказу королевы я путешествую вместе с ним.

Наступила тишина. Может быть, эти трое пытались угадать, не решила ли королева, что Гвинет будет подходящей второй женой для лорда Рована? Такая мысль показалась ей достойной презрения: он ведь только что потерял жену. Но если, заставив их поверить в это, она сможет сохранить свою свободу, то она с огромной охотой поддержит эту ложь.

— Не нужно лорду Ровану иметь еще больше власти, — пробормотал Фергус, пристально глядя на Брюса.

Сердце Гвинет сжалось. Вдруг ложь не поможет ей?

Как теперь быть?

Настало время принимать решение: Брюс шел к ней и протягивал руку.

— Идемте, миледи, я покажу вам приятный уголок леса. Мы найдем место, где вы сможете отдохнуть до утра. Ночью мы будем охранять вас, так что вы в безопасности.

— Спасибо, — сказала она, принимая его руку с видом доверчивой благодарности и мысленно молясь о том, чтобы выглядеть естественно.

Желая выиграть время, она начала стряхивать пыль со своих юбок и при этом старалась определить силу Брюса по тому, насколько крепко он сжимал ее руку. Он был худощавее остальных, но вовсе не слабый. У нее была только одна надежда — перехитрить Брюса и ударить его так, чтобы он не смог двигаться.

Брюс увел ее довольно далеко, и это означало, что он хорошо знает эти тропы.

— А есть ли в этом лесу звери? — прошептала она, хватаясь за его руку.

— А! Вам нечего бояться. Тут у нас почти нет зверей, кроме оленей. Правда, иногда мы видим кабанов, но они не тревожат тех, кто их не трогает.

Он остановился, и Гвинет встревожилась: они были еще слишком близко к костру.

Она отпустила его руку и, почти ничего не видя, зашагала по тропинке, желая, чтобы ее глаза скорее привыкли к темноте.

— Куда вы идете, миледи? — спросил Брюс, немного повышая голос.

— Просто дальше в лес, — ответила она.

— Но я знаю эти леса и могу указать место, где всего безопасней спать.

— Я состою при королевском дворе и не могу ночевать вместе со всеми, лорд Макайви.

— Вам не нужно заходить глубже в лес.

— Но я должна это сделать.

Гвинет не осмелилась бежать, но все же пошла быстрей.

Брюс догнал ее и пошел сзади. Она еще больше ускорила шаг, наконец они были уже достаточно далеко от костра. Тогда Гвинет побежала.

Брюс снова оказался рядом и очень крепко схватил ее за руку. Она заставляла себя не делать ни одного движения, похожего на борьбу, и только смотреть на Брюса.

— Милорд? — спросила она.

С его лица мгновенно исчезла вся притворная вежливость.

— Это может произойти приятно и легко или с небольшими затруднениями. Выбирайте, что лучше для вас.

— Это?..

— Маклауды должны мне кое-что, — тихо сказал он.

— У вас вражда с Энгусом? — спросила она, по-прежнему продолжая притворяться, будто так простодушна, что ничего не понимает.

— Ну да. Ваш дядя затеял жестокую войну, в результате которой мы потеряли Соколиный остров. Его отняла ваша родня, леди. Вы моя должница. Вы должны мне доходы с этой земли и с Айлингтона.

— Если мой дядя совершил несправедливость, я исправлю ее, — заявила Гвинет.

— Вы действительно ее исправите.

Брюс потянул ее к себе: он наговорился достаточно.

Гвинет похолодела от страха, но нашла в себе силы прислушаться к тому, что подсказывал инстинкт самосохранения, и выждала время.

Лишь когда Брюс полностью поверил, что она покорилась и готова уступить… лишь тогда она нанесла удар. Она яростно ударила его коленом. Он согнулся пополам, и тогда она изо всех сил ударила его по голове крепко сжатыми кулаками. Он упал, крича от ужасной боли, и Гвинет поняла, что ей снова пора бежать. Она помчалась через лес, жалея о том, что Брюс так громко кричит: такой шум разбудит даже мертвых до самого Йорка.

Но это уже не важно. Дело сделано. Теперь, если они снова схватят ее, будут пытать. В этом Гвинет была уверена, и, значит, ей оставалось только одно — бежать.

Поэтому, несмотря на темноту, она продолжала мчаться по незнакомой дороге так быстро, как только могла. Она бежала и бежала, пока не услышала впереди журчание ручья. Гвинет повернула на этот звук. У ручья она остановилась и стала большими глотками пить воду, а напившись, лихорадочно думать, куда идти дальше.

Но тут ночную тишину нарушил стук камней, и в темноте вспыхнул свет.

Ошеломленная, Гвинет поняла, что Брюс Макайви по-прежнему гонится за ней, он где-то сзади, и отступила в сторону.

— Ты и правда настоящая Маклауд! — раздался гневный голос.

К ней шел Фергус, и его лицо искажала бешеная ярость.

Гвинет повернулась, желая убежать, и, к своему ужасу, наткнулась на чей-то живот. Ее сердце сжалось от страха: даже в полутьме она увидела, что попала прямо в руки свирепо усмехавшегося Брюса Макайви. Обходя ее сбоку, к нему спешил Майкл.

Гвинет вырвалась из рук Брюса и отступила назад. Она была окружена с трех сторон, и бежать было некуда.

На этот раз ее остановил Фергус. Он был наготове, прыгнул к ней — быстро и яростно. Но вместо того, чтобы схватить ее, он вдруг замер неподвижно с каким-то странным выражением лица. Потом, к ее величайшему изумлению, он упал к ее ногам.

Из темноты раздался резкий, хриплый голос — такой властный, что, казалось, даже лес притих от его звука.

— Только дотронься до нее, Макайви, и, клянусь душой моей покойной жены, ты умрешь — и твои родичи тоже!

Глава 7

Ярость Рована ничуть не ослабла. Возможно, этот гнев был ему отчаянно нужен. Он ухватился за него потому, что ему было необходимо чувствовать хоть что-то — что угодно.

И теперь то, что он увидел, еще сильнее разожгло его ярость.

Эти Макайви, грубые и порочные люди, были честолюбивы и всегда готовы продать свои души за то, чтобы хоть сколько-нибудь расширить свои земли или увеличить свой доход. Никогда ни одному из них не приходило на ум просто старательней возделывать их наследственные земли. Они были известны как любители объявлять вражду по нелепым причинам и бросать вызов соседям.

И чаще всего они проигрывали.

До сих пор Джеймс, действуя как представитель королевской власти, пытался в какой-то степени сохранять мир в горном краю, но такие люди, как Макайви, делали все возможное, чтобы свести на нет все его старания. Конечно, нельзя отрицать, что горцы и без того легко затевали вражду. Но они также гордилась чистотой своих нравов. В прежние времена, конечно, случались похищения девушек с целью замужества. Но насилие над женщиной горцы презирали у вторгавшихся на их землю захватчиков и не совершали его сами.

Гвинет влипла в чудовищную историю. И как раз в эту ночь! Она молчала, тяжело дыша, и не сводила с Рована расширенных от волнения глаз. Ее волосы в беспорядке рассыпались по плечам.

Она действительно была сейчас на редкость хороша. И слишком соблазнительна. Такие люди не могли не польститься на нее. К тому же их подталкивала еще вражда с Энгусом. Гвинет — просто маленькая дура!

— Вы убили его, Рован. Убили моего человека, Фергуса!

Брюс был взбешен.

— Слишком много жалости: он не умер, только потерял сознание. Я стараюсь не убивать людей за глупость. Но я сообщу королевским властям о ваших преступлениях, — холодно процедил Рован.

— О каких преступлениях? — спросил Брюс. — Мы только старались помочь этой леди. Она испугалась нас, а я испугался за нее в темноте.

— Вы лжете! — не выдержала Гвинет.

Брюс, кажется, приготовился снова схватить ее, но Рован заставил своего коня сделать всего несколько шагов вперед, и Брюс решил не трогать Гвинет. Однако он не смог заставить себя замолчать.

— Она ошибается, — заявил он.

— Нет, я не ошиблась! — холодно и резко бросила Гвинет.

Глаза Брюса сузились от гнева.

— Если она предполагает что-то другое, то это потому, что она ведьма. Она каким-то образом отыскала нас в этом лесу и сглазила.

— Великий Боже! Что за смешное оправдание для глупости! — прогремел грозный голос Рована.

— Из-за чего вы гневаетесь? Леди случайно встретилась с нами. Разве только… — Брюс медленно и нагло улыбнулся. — Я слышал, что тело вашей супруги еще не остыло. Но может быть, вы уже строите планы на будущее. Вы уже… имеете право на эту леди и потому так разъярились, — со смехом заявил он.

— Я убил бы тебя сейчас, — спокойно заявил Рован. — Но это убийство привело бы к большим осложнениям, хотя вряд ли я бы дорого заплатил за него. И все же я был бы вынужден убить еще и Фергуса, и Майкла, а они не должны умереть из-за того, что имели глупость последовать за своим лордом, который должен вести себя разумней. Ты бы лучше позаботился о Фергусе. Он получил хороший удар по голове вон тем камнем. Ты знаешь, я всегда без ошибки попадаю в цель.

— Вы на моей земле! — крикнул Брюс, но не шагнул вперед.

— Но эта земля граничит с моей. Вам надо было только направить леди вон на ту тропу, и она бы доехала до стены, — сказал Рован. — Гвинет, идите сюда.

Тут Гвинет поняла, что Рован был не один: за его спиной стояло несколько всадников. И она, не раздумывая, подчинилась его приказу.

Рован с седла протянул ей руку, поднял ее и посадил впереди себя на коня.

— Жена только что умерла… — осмелился пробормотать Брюс.

— Только из-за этого я оставляю тебя в живых, — произнес Рован тихим голосом, в котором было больше угрозы, чем в самом громком крике.

Больше не было сказано ни слова. Рован повернул коня в сторону своего дома. Теперь она разглядела, кто его сопровождал. Это были Тристан, охранники, приехавшие с ней из Эдинбурга, и еще трое солдат из замка Грей. Они тронулись с места лишь после того, как Рован выехал из рощи, и Гвинет поняла, что Рован не доверяет Брюсу и его товарищам и осмелился повернуться к ним спиной лишь потому, что вполне доверяет своим людям.

Гвинет хотела сказать хоть что-нибудь — «спасибо» или слова извинения. Но едва она попыталась заговорить, он резко предупредил:

— Молчите, леди Маклауд!

Так она и доехала до замка — впереди Рована на его коне, с болью в душе от его соседства и слишком потрясенная, чтобы бороться против унижения.

В замке Энни и Лайза ждали ее возвращения.

Рован, не сказавший ей ни слова в дороге, не заговорил с ней и теперь, когда опустил ее на землю перед Энни.

— Позаботься о своей госпоже! — отрывисто приказал он служанке.

Гвинет быстро повернулась к нему, желая увидеть его лицо. Оно было суровым и бесстрастным, как маска. Глаза Рована смотрели холодно.

— Благодарю вас, — чопорно произнесла она.

— Больше не выезжайте верхом одна, — сухо сказал он.

— Пожалуйста, не уходите сейчас, — попросила она.

Но он ушел.

— Ах, бедная, милая вы моя! — проворковала Энни, а потом стала отчитывать госпожу: — Что это вы делаете, миледи? Видит бог, вы должны беречь себя. Вы служите королеве, и титул леди у вас — ваш собственный. Ах, госпожа, желаю вам: пусть вас оберегают так, чтобы вы не узнали, что порой бывает на уме у мужчин.

«А ведь Энни не знает и половины того, что произошло!» — устало подумала Гвинет.

— Я прекрасно чувствую себя, — смущенно прошептала она.

— Завтра будет трудный день, — сказал Тристан, успевший вернуться из конюшни, и ласково улыбнулся Гвинет. — Вам не причинили никакого вреда, леди, хотя могли причинить. Но теперь вы в безопасности, поэтому сейчас вам лучше всего лечь спать.

— Да, поспите, — сказала Лайза, которая до сих пор только стояла рядом и молча смотрела, она обняла Гвинет за талию, чтобы поддержать. — Идемте, утром все будет лучше.

Но Гвинет знала: лучше не будет.

Женщины обрабатывали тело Кэтрин пряностями, уксусом и водкой, чтобы оно оставалось красивым и казалось, что умершая только спит. Она лежала в большом зале, в прекрасном гробу, который так заботливо вырезали для нее из дерева.

Рован стоял неподвижно большую часть дня, пока обитатели его поместья проходили через замок, молясь о Кэтрин и желая ей доброго пути на небо, где, разумеется, будет теперь обитать эта ангельская душа. Его опять охватили прежние оцепенение и бесчувствие. Они пропадали лишь на время, когда он замечал Гвинет, стоявшую поблизости. Каждый раз, когда его взгляд падал на нее, Рован чувствовал все тот же обильный страстный гнев, хотя ее поведение в этот день не давало ему никаких оснований для упрека. Она сумела пройти по тонкой черте, не оступаясь, и выглядела величественно. Гвинет приветствовала всех плакальщиков так, словно они были ее друзьями, и следила, чтобы всех угощали вином или пивом, когда она благодарила их за любовь к госпоже.

Многие жители деревни смотрели на Гвинет с любопытством и задумчивостью. Рован понял, что его собственные крестьяне, так же как трое Макайви, пытаются догадаться, любовница ему Гвинет или нет.

Эта мысль еще сильней разожгла его гнев, хотя их предположение было не совсем нелепым. Гвинет была молода, красива и имела титул. Она может быть подходящей женой для лорда.

«Для другого лорда, не для меня», — подумал он сердито. И тем более сердито, что не мог отрицать: он считает ее привлекательной.

Рован хотел отослать Гвинет от себя, потому что она слишком волновала его. Так волновала, что он терял разум.

Он пытался убедить себя, что Гвинет раздражает его лишь потому, что была так дорога для Кэтрин. Его жена хотела, чтобы Гвинет была рядом, а его даже не узнавала.

«Мне нужно быть вдали от Гвинет», — подумал он. Выражение ласковой серьезности, которое было на ее безупречно правильном лице, когда она говорила с теми, кто проходил мимо, вызывало у него огромное желание закричать: «Нет!», выйти отсюда, найти коня и ускакать…

Ускакать, чтобы забыть.

В конце дня Тристан стал настойчиво просить своего господина, чтобы тот прервал свое бдение у тела покойной и поел. Но Рован не мог этого сделать. Он знал, что Гвинет находится всего в нескольких футах от него и что ей больше нечего делать с тех пор, как они закрыли большой зал для пришедших проститься, а значит, она может услышать его. Но он не мог заставить себя быть осторожным.

— Оставьте меня с моей супругой на всю ночь, — приказал он.

— Мой дорогой лорд… — начал Тристан.

— Оставьте меня, — повторил он.

Тристан хорошо знал его — и подчинился. Когда он увел Гвинет из зала, Рован лишь смутно осознал, что она уходит.

Он не простоял на ногах всю ночь. Он взял одно из больших, обитых парчой кресел, которые стояли возле камина, переставил его к гробу и уснул.

Никто не беспокоил его до утра. Когда Тристан пришел взглянуть на своего господина, Рован приказал ему:

— Не оставляй ее одну. Она не хотела бы остаться одна.

— Я буду здесь, милорд, при ней, пока вы не вернетесь, — ответил Тристан, кашлянул, прочищая горло, и добавил: — В десять часов мы отнесем леди Кэтрин в часовню, на службу, если вы согласны.

— Да, — сказал Рован и, кивнув, ушел.

Придя в свои комнаты, он остро почувствовал, что они стали совсем другими. Он не спал здесь с тех пор, как Кэтрин тяжело заболела. Когда он был дома, то спал рядом с ней или не спал вообще. Несчастный случай с женой в одно мгновение изменил его жизнь. До этой беды он был счастливым человеком, а после ее смерти его душа быстро опустела. Еще до возвращения королевы он решил отдать свое сердце государству. Каждому мужчине нужно иметь страсть, и Рован, потеряв прежнюю Кэтрин, сделал своей страстью родную страну.

Сейчас он с трудом мог вспомнить, когда они с женой были по-настоящему счастливы. После смерти Кэтрин его душа опустела.

«Да, жизнь не слишком честно обходится с людьми», — с горечью подумал он. Кэтрин была всегда доброй, всегда хотела для людей только хорошего, но судьба обошлась с ней жестоко. А дураки, сумасшедшие и палачи, кажется, живут долго и хорошо.

Он приказал, чтобы ему принесли ванну и воду, потом неспешно вымылся и оделся. Для него было важно выглядеть самым лучшим образом, когда он будет отдавать последние почести Кэтрин. Под конец, уже надев шотландскую одежду и броши — знаки своего клана, он немного помедлил. Нужно было произнести последние молитвы — это был венец всей траурной церемонии. Но он не мог больше медлить.

Когда он вошел в большой зал, его люди уже были готовы. Они подняли гроб так нежно и заботливо, как будто Кэтрин всего лишь спала, а преподобный Кеох встал впереди гроба. Домочадцы Рована собрались вокруг него. Он подал знак кивком, и священник начал читать молитвы. Процессия пересекла зал и вышла во двор, а оттуда проследовала в часовню, стоявшую у одной из боковых стен замка.

Слова, которые говорились ради ее души, как будто сливались воедино, в одном пламенном порыве. Рован чувствовал, что не нужно молить Бога, чтобы Он принял Кэтрин. Если Бог есть, она уже с Ним и под Его охраной.

Он был благодарен преподобному Кеоху за то, что этот добрый человек произносил лишь слова, входившие в похоронный обряд. Он не упоминал обо всем мире в целом, о добре и зле и о том, как люди должны молиться. Он лишь красноречиво говорил о Кэтрин. Когда он закончил, все присутствующие снова подходили к умершей, целуя гроб или бросая полевые цветы сверху и вокруг него. На этом служба наконец завершилась.

Рован вышел из часовни. Он знал, что его рабочие уже ждали поблизости, чтобы должным образом установить гроб с телом Кэтрин в семейный склеп, в нишу рядом с тем местом, где лежали его родители и другие предки.

Каменщики уже готовили великолепную плиту для гробницы, которая теперь будет безмолвным памятником леди Кэтрин.

Рован знал: от него ожидают, что он еще раз пригласит в замок местных дворян и жителей деревни, но был не в состоянии этого сделать. Он поручил все Тристану и своей незваной гостье, леди Гвинет, а сам пошел на конюшню, сел на коня и ускакал, как недавно мечтал.

Рован задумался: он сейчас не может усидеть на месте по той же причине, по какой этого не могла сделать Гвинет два дня назад? Такое предположение привело его в ярость, а почему — он не желал знать.

Не желал, но знал, даже не размышляя об этом.

Те, кто думал, что он вожделеет к Гвинет, не так уж сильно заблуждались. И то, что он мог желать ее, когда Кэтрин только что умерла, ужасало его.

Если бы она была шлюхой, женщиной легкого поведения, куртизанкой без доброго имени, которое можно потерять, было бы другое дело. Но она не такая. Она леди по рождению. Леди из свиты королевы.

Он не мог простить себе, что испытывает телесное влечение к ней, и злился еще больше, когда вспоминал, что Брюс Макайви тоже вожделел к этой девушке и едва не сделал ее своей.

Рован остановил коня на вершине высокого холма — там, куда он отвез Кэтрин, чтобы она вздохнула последний раз.

Гвинет уедет отсюда этим утром или чуть позже, как только он подготовит ее отъезд. На прощание он прикажет, чтобы ее охраняли как драгоценность, чтобы никто не беспокоил ее и не позволял себе с ней вольности, независимо от того, собирается ли старый Энгус строго присматривать за ней или нет. «Ее нужно увезти подальше от моей собственной ярости», — подумал Рован. По сути, ее надо бы выдать замуж за какого-нибудь лорда куда-нибудь далеко, где она ни для кого не будет соблазном.

Рован просто хотел, чтобы она уехала.

— Кэтрин, — тихо сказал он и опустил голову.

Прошло больше двух лет с тех пор, как они были в гостях на родине Кэтрин, в Англии, и произошел несчастный случай, при котором она едва не умерла. Прошло больше двух лет с тех пор, как его сын родился мертвым — этой своей тайной он ни с кем не делился, а Кэтрин потеряла всякую связь с действительностью после этой трагедии. Рован еще ниже опустил голову. Он был рад, что находился рядом с ней перед ее уходом. Рад, что она в последний раз узнала его и коснулась его.

Через секунду он очень тихо сказал, глядя в небо:

— Прости меня.

Гвинет только что проснулась и еще не встала с постели, когда раздался стук в дверь. Она удивилась и испугалась: было еще очень рано.

Она уже несколько дней не видела Рована. Замок был украшен черной тканью. Здесь было тихо и сумрачно, что было естественно во время траура. Но Рован не сидел дома. Каждый день он еще до рассвета уезжал из замка на коне и возвращался поздно. Никто не смел беспокоить его.

Ей же вообще не позволяли выходить из замка, и это ее раздражало. Из-за того, что ее последняя прогулка едва не кончилась бедой, она сидела в замке, как ее попросили. Нет — как ей приказали.

Она не была глупа и не хотела снова подвергать себя риску встретиться с такими людьми, как Макайви. Но ей нечем было заняться, и она начинала тосковать от безделья. В замке была прекрасная библиотека, и Гвинет читала книги. Но все это продолжалось слишком много дней, и ей стало казаться, что она задыхается от черноты драпировок и от тоски. Ей казалось, что мрачное уныние накрыло замок, как большое темное облако. Она тоже оплакивала Кэтрин. Но она не могла чувствовать то же, что люди, которые знали покойную много лет и любили ее, как Рован. Она хотела дать Кэтрин все: почет, уважение и печаль, которых она заслуживала. Но ей было душно.

Осторожный стук раздался снова. Она села в кровати и спросила:

— Что такое?

Дверь со скрипом открылась.

— Леди Гвинет!

Это говорил Тристан.

— В чем дело?

— Извините, что беспокою вас. Но Энни попросила меня сказать вам, что она идет укладывать ваши вещи.

— Вот как? — нахмурилась Гвинет.

— Именно так, миледи. Сегодня утром вы отправитесь на пароме на Аилингтон.

— Лорд Рован намерен уехать так рано?

— Нет, леди. Вы поедете с сопровождающими.

— Понятно, — пробормотала она.

Тристан кашлянул, прочищая горло.

— Когда вы оденетесь, миледи, не будете ли вы добры уделить мне минуту своего времени?

Уголки губ Гвинет приподнялись в странной улыбке.

— Конечно, — ответила она.

Как только дверь закрылась, Гвинет спрыгнула с кровати, умылась и стала быстро одеваться. Но завязки корсажа никак не хотели ей поддаваться, и тут в комнату вошла Энни и помогла девушке, заботливо охая, как кудахчущая курица.

— Моя работа — служить вам, госпожа. Зовите меня чаще.

— Я люблю иногда побыть одна, Энни. Спасибо, ты служишь мне очень хорошо, — пробормотала она.

Гвинет заметила, что Энни, несмотря на мрачную атмосферу в замке, улыбается, как человек, которого что-то забавляет.

— В чем дело? — спросила она.

— Этого я не могу сказать, миледи.

— Разумеется, можешь. Твоя работа — служить мне, верно?

Энни от души рассмеялась и ответила:

— Об этом — не могу!

— Почему же?

— Потому что об этом с вами будет говорить Тристан.

— Что происходит, Энни?

— В этом деле мой рот закрыт на замок и запечатан, миледи. Так должно быть. У меня нет права говорить.

Гвинет, которой стало очень любопытно, что это за тайна, поспешила выйти в большой зал. Там она увидела одного Тристана, который ходил туда-сюда, заложив руки за спину.

— А, миледи!

— Тристан!

Он оглянулся вокруг — на черную ткань, которой был окутан замок.

— Сейчас, правда, неподходящее время, чтобы говорить о таком деле, но я боюсь, что… в общем, вы едете на Аилингтон.

— И что же?

Щеки управляющего просто пылали от смущения.

— Тристан, пожалуйста, скажите, что у вас на уме.

Управляющий подошел к ней, опустился на одно колено, взял ее за руку и сказал:

— Миледи, я прошу вас отдать мне в жены вашу служанку.

Гвинет раскрыла рот от изумления.

— Энни? — спросила она.

Тристан озадаченно посмотрел не нее:

— Нет, Лайзу Даф, леди. Она очаровала меня. Нет, нет! Упаси боже! Я не говорю ни про какие чары, а то дураки опять отправят ее на костер. Она помогала мне эти несколько недель, была мне хорошим другом, и я… старый скрюченный дурак, верю, что и она любит меня.

Он взглянул на Гвинет с такой надеждой и искренней мольбой, что та улыбнулась:

— Тристан, я не опекунша этой женщины. Вы должны просить ее.

Управляющий серьезно покачал головой, возразив:

— Вы должны дать благословение.

— Вы говорили с Рованом?

— Да, и он сказал, что мне нужно поговорить с вами.

Улыбка Гвинет стала шире.

— Если вам нужно только мое одобрение, я с огромной охотой даю его. — Сказав это, Гвинет поспешно добавила: — При условии, что Лайза согласна.

Она поклялась себе, что никого не будет принуждать жениться или выходить замуж.

Но Лайза явно была согласна. Она вбежала в зал из коридора, который вел к лестнице, и бросилась к Гвинет так, словно собиралась обнять ее, но на полпути передумала и остановилась так резко, что едва не прокатилась по полу, как по льду. Ее лицо сияло счастьем.

Гвинет улыбнулась и сама обняла Лайзу.

— Благослови вас Бог, леди! — воскликнула Лайза. — Благослови вас Господь, Царь Небесный! Я обязана вам не только своей жизнью, я ваша должница еще за очень многое. До конца моей жизни я буду служить вам, когда вы позовете меня. И все-таки… я едва не умерла лишь для того, чтобы найти такую нежную заботу у Тристана. Я… — Она с виноватым видом сглотнула комок в горле. — Мне жалко, что я нашла такое счастье, когда… когда здесь такое горе, и… я не знаю, когда нас смогут поженить как положено, но…

— Вас поженят сегодня, — сказала Гвинет.

Жених и невеста смотрели на нее, открыв рот от изумления.

— Не будет пышной церемонии и сложных красивых обрядов, — сказала Гвинет. — Лайза, если ты останешься здесь и если вы оба по-настоящему любите друг друга, то я буду свидетельницей. И я могу поклясться вам, что это скорое венчание почтит своим присутствием лорд Рован.

Оба продолжали молчать, но не сводили с нее взгляда.

— Эта свадьба не будет законной.

— Королева Мария узаконит ее. Она попросила Джеймса обеспечить, чтобы церковь признала все заключенные браки, по поводу которых есть какие-либо сомнения. Где преподобный Кеох?

Тут Гвинет с удивлением услышала, как кто-то тихо вскрикнул от восторга. Повернувшись на этот голос, она увидела Энни — она тоже радовалась как ребенок.

— Я думаю, он в часовне, — ответила Энни на вопрос своей госпожи.

— Раз так, мы пойдем туда и поговорим с ним, — решила Гвинет.

И все последовали за ней в часовню.

Преподобный Кеох пришел в ужас: как можно совершать свадебный обряд, не подождав перед этим положенное время! Но Гвинет объяснила, что она уезжает в свое поместье и чувствует, что будет не вправе оставить Лайзу здесь, если брак не будет заключен. Тогда он согласился. Во время этого разговора Гвинет с изумлением увидела, что в часовню входит Рован. На его лице было то мрачное выражение, которое, кажется, не покидало его все эти дни.

— Леди Гвинет, ваши сопровождающие готовы. Вы должны отправиться в путь через час, — коротко объявил он.

Она выпрямила спину, чтобы быть как можно выше ростом, и сказала негромко, но твердо:

— Так быстро я не уеду. Вам известно, что Тристан и Лайза хотят пожениться?

— Вы бы остановили их?

— О господи, нет! Милорд, я хотела бы, чтобы их поженили сегодня.

Рован нахмурился так свирепо, что она едва не отступила назад.

— В замке траур, — с укором произнес он.

Гвинет кивнула в ответ:

— Именно в честь милой моему сердцу Кэтрин я хотела бы без шума соединить их браком сегодня. Здесь и сегодня, перед Богом.

— Документы не готовы, — пробормотал преподобный Кеох.

— Вы можете совершить обряд, а потом заполнить нужные бумаги, ваше преподобие, — предложила ему Гвинет, пристально глядя на Рована, потом прикусила губу и задумалась, осторожно выбирая правильные слова, и наконец очень тихо сказала владельцу замка: — Все почитали леди Кэтрин. Но разве справедливо ради ее памяти не дать человеку, который так долго и верно служил ей и вам, жену, которую он любит, и радость, которая ему нужна? Милорд Рован, прошу вас, забудьте на время горе, которое так терзает вас. Позвольте заключить этот брак здесь и сейчас, просто и тихо.

Рован смотрел на нее с таким выражением лица, словно был готов обрушить гром и молнии. Гвинет подумала, что он сейчас начнет ругаться.

Но он лишь спросил:

— Что скажет преподобный Кеох?

— Такая поспешность некрасива, — со вздохом сказал священник. Потом поднял руки и заявил: — И все же, лорд Рован, если этим двоим будет достаточно просто слова Божьего, а вы и леди Гвинет станете свидетелями, то…

— Тогда пусть так и будет. Делайте это, — произнес Рован.

Гвинет только моргала в изумлении. Его гнев, кажется, остался. Но может быть, он решил, что Тристан заслужил счастье тем, что вернее всех служил Кэтрин.

Он был верен Кэтрин больше, чем сам Рован.

— Венчайте! — повторил Рован.

Все посмотрели на преподобного Кеоха.

— В таком случае идемте к алтарю, — сказал он.

— Ах! — в восторге воскликнула Энни и захлопала в ладоши.

— Лорд Рован, вы будете стоять вот здесь. Вы отдадите невесту Тристану. Леди Гвинет, вот ваше место. Вы будете свидетельницей.

Так преподобный Кеох начал обряд бракосочетания. Это был преданный Богу священник и очень добрый человек. Говорил он очень долго.

Наконец Рован откашлялся и прервал его:

— Ваше преподобие, не пора ли уже перейти к брачным клятвам?

— В самом деле пора, — смущенно пробормотал священник.

И вот Тристан и Лайза, чьи лица светились от радости, стали мужем и женой. Это была странная пара: она была намного моложе суженого и стройна, как тростинка, а он — широкий и плотно сложенный, и лицо у него было обожжено ветром и солнцем, как здешние скалы. Но их лица сейчас были так прекрасны, что Гвинет не удивилась, когда даже Рован, забыв на время о своем горе, почувствовал радость за эту пару.

Но после венчания он нетерпеливо сказал:

— Все!

— Милорд Рован, подождите еще минуту. Мы должны поставить на бумаге подписи, как положено.

Рован сгорал от нетерпения, пока священник заходил в комнату, где стоял его стол и лежала огромная Библия, садился в свое деревянное кресло и писал. Наконец он позвал всех четверых. Первыми расписались жених и невеста, причем неграмотная Лайза поставила крестик. Затем поставили подписи Рован и Гвинет.

Когда священник открыл свою книгу, чтобы вписать туда имена новых супругов, Гвинет не смогла не заметить, что предыдущая запись была о смерти леди Кэтрин, а непосредственно перед ней стояла запись о рождении мертвого младенца, которого звали Майкл Уильям Грэм.

— Теперь все закончено? — спросил Рован.

— Да, — ответил преподобный Кеох.

— В таком случае леди Гвинет должна отправляться в путь, — сказал Рован.

Он посмотрел на Гвинет, и она не могла не почувствовать укол совести: у Рована был такой вид, словно он презирал ее и не желал даже видеть.

Еще бы: она же заставила его помчаться спасать ее в ночь смерти его жены!

— Я уеду сейчас же, — заверила она его.

Она повернулась к Лайзе и обняла сначала ее, а затем Тристана. Потом сняла золотое кольцо с изящной резьбой и вложила его в руку Лайзы. Это кольцо во Франции подарила ей Мария, сняв со своего пальца.

— Это тебе. А вы, Тристан, были очень добры ко мне. По-моему, вы любовались одним из наших коней — тем, который чалой масти. Он холощеный, но это отличное животное. Мы привезли его из Франции, где он принадлежал королеве Марии. Его зовут Эндрю, не знаю почему. Теперь он ваш.

— Благослови вас Бог, миледи. Для нас было бы достаточно и того, что вы подарили нас друг другу, — поблагодарил Тристан.

Рован кашлянул, прочищая горло. Когда он заговорил, его голос показался Гвинет сердитым, но слова все же были добрыми.

— Я пожалую вам обоим усадьбу.

Гвинет подумала, что огорчила его: своими подарками она напомнила Ровану, что и ему нужно что-то подарить молодым супругам. Ну и пусть!

Ей вдруг очень захотелось уехать — сильней, чем ему хотелось, чтобы она уехала. Хотя она отчаянно старалась выглядеть спокойной, человеку трудно вынести такое презрение.

— Я уезжаю немедленно, — объявила она собравшимся.

Рован вдруг низко поклонился ей и сказал:

— Доброго пути, леди Гвинет.

Она кивнула и ответила:

— Да будет с вами Бог, лорд Рован.

Он повернулся и поспешно вышел из часовни. Гвинет была уверена, что он не придет прощаться с ней во двор, и через несколько минут была поражена, увидев его там.

Она сидела на своей кобыле, которая каким-то загадочным образом вернулась в замок. Энни была рядом с ней, а сопровождающие — десять человек — готовы были тронуться в путь в любой момент. Гвинет нежно прощалась с Тристаном и Лайзой, когда вдруг увидела, что Рован идет к ним от замка и слуги подводят ему коня.

Он сел в седло, не сказав ей ни слова, отдал сумку одному из своих людей, а потом подъехал ближе и остановился рядом с Гвинет.

— Вам надо ехать быстро, иначе вы не попадете на паром до темноты, — сказал он.

— Вы… поедете со мной? — спросила Гвинет.

— Только до парома. Я боюсь, что клану Макайви стало известно о вашей поездке, а я отвечаю за ваше благополучие до тех пор, пока вы не окажетесь под охраной вашего дяди, — объяснил ей Рован.

Жеребец беспокойно переступал с ноги на ногу, Рован поднял руку, давая знак сопровождающим, и поехал по подъемному мосту.

— Дай вам Бог доброго пути, миледи! — кричала вслед Лайза.

— Да будет Бог с тобой! — ответила Гвинет.

— Ох, как прекрасно видеть их вместе, — тихо сказала Энни.

Тристан ехал на коне рядом со своей молодой женой. Гвинет попрощалась с ним, подняв руку и поблагодарив:

— Спасибо.

Он покачал головой и ответил:

— Это вам спасибо, леди Гвинет. Я ваш вечный должник.

Потом Лайза и Тристан остались позади, кобыла перешла в галоп и помчалась сзади жеребца лорда Грэма.

Путь до парома занял, вероятно, всего несколько часов, но Гвинет эти часы показались днями. Хотя сзади нее ехала на своей лошади Энни, она никогда не чувствовала себя такой одинокой.

Когда они добрались до берега, Рован сразу же сошел с коня. Паромщик явно ждал их, он вышел к ним навстречу и приветствовал без малейшего удивления.

— Здравствуйте, лорд Рован.

— Брендан, ты готов перевезти леди?

— Да, милорд. Я прослежу, чтобы она переправилась благополучно. И в любое время буду ждать ваших людей обратно, если вы этого пожелаете.

— Нет, мой друг. Эти люди будут жить рядом с леди до тех пор, пока я не смогу сам вернуться за ней. Тогда мы продолжим нашу поездку по поручению королевы.

Брендан, грубый с виду человек крепкого телосложения и внушительного роста, серьезно кивнул и согласился:

— Так оно лучше.

— Какое сегодня море?

— Волна есть, но не очень большая.

Рован вдруг бросил взгляд на Гвинет, и уголки его губ неохотно приподнялись в восхищенной улыбке.

— Вряд ли волны будут слишком сильными для миледи.

Она выпрямилась в седле и заверила его:

— Это правда, я не боюсь моря.

Рован подошел к ней и помог сойти на землю. Когда он снимал ее с седла, их взгляды на мгновение встретились, и Гвинет не увидела в его глазах той свирепой ненависти, которую чувствовала раньше. Теперь в них отражалась задумчивая работа мысли.

Когда Рован ставил ее на землю, она почувствовала прикосновение его сильных рук и вдохнула запах его тела. По ее коже пробежала дрожь, и это сильно удивило ее. Ей очень хотелось поскорее встать на ноги.

— Гевин теперь мой представитель. Он везет письма вашему дяде. Вы не должны бояться его, — сказал ей Рован.

— Я не боюсь Гевина, я его почти не знаю, — пробормотала она и покраснела.

Откуда Рован мог знать, что она в этот момент подумала о своем дяде Энгусе, а вовсе не о его слуге? А дядю она действительно немного боялась.

Дядя Энгус был такой неприветливый, почти бесчувственный человек. Он жил, как велел ему долг. Если бы долгом была работа, Гвинет не возражала бы против этого. Энгус считал, что они, хозяева дома, обязаны показывать своим арендаторам, которые работают на них, что и сами охотно готовы делать то же самое. Ее пугали другие возможные обязанности, которые дядя мог посчитать ее долгом.

Королева приказала ей вскоре отплыть в Англию вместе с лордом Рованом. Но вдруг дядя, несмотря на приказ, пожелает выдать ее замуж за самого выгодного из тех, кто сделает ей предложение? А он может так поступить, если решит, что это пойдет на пользу Айлингтону.

Рован какое-то время с серьезным видом наблюдал за ней, потом пожал плечами и произнес:

— Я на всякий случай послал ему несколько писем. Он будет знать, что вы находитесь здесь по поручению королевы и что я в нужное время приеду за вами.

Она затаила дыхание.

Рован пристально смотрел на нее, поэтому она тихо выдохнула:

— Я искренне сожалею о том, что обременила вас своим присутствием и причинила вам неприятность.

Глаза не обманывали ее: Рован улыбнулся!

— Сожалейте о своем безрассудстве и не давайте ему воли. Я признаю, что не выношу семью Макайви, и рад, что появился там до того, как… — На этом он умолк, и его губы плотно сжались. Он указал на нее пальцем и заговорил снова: — Никаких безрассудных поступков! Гевин позаботится о том, чтобы вы их не совершали. И я думаю, что старый Энгус тоже об этом позаботится. Но на случай, если возникнут какие-то проблемы, я в своих письмах напоминаю ему, что он не имеет полной свободы распоряжаться вами как глава семьи — например, выдать вас замуж. Сейчас только королева имеет право определять вашу судьбу.

— Спасибо, — пробормотала Гвинет и подумала: «Неужели он может читать мои мысли?»

Он снова пристально посмотрел на нее, и она поняла, что ему так же трудно говорить, как и ей. Это было очевидно.

— Нет, леди, это вам спасибо.

Он снял со своей шеи украшение, которого она раньше не замечала, — подвеску на изящной золотой цепочке, — и надел ей на шею. Она поняла, что подвеска — очень красивый и сложный по форме кельтский крест.

— Моя супруга была бы очень рада, если бы вы носили эту вещь. Поэтому я дарю ее вам в благодарность за вашу заботу о Кэтрин, — сказал он.

Очень странно, но Гвинет вдруг стало тепло.

— Она была ласковой, доброй и красивой. А к вам я отношусь с большим сочувствием и дружбой, лорд Рован.

Он отступил назад, и его лицо вдруг снова стало суровым.

— Доброго вам пути, — пожелал он, сел на Стикса и стал следить за тем, как ее спутники готовятся к отплытию.

Еще до того, как паром был полностью загружен, Рован кивнул Гевину, повернул коня и ускакал.

Когда паром уже плыл по волнам, Гвинет подняла голову и увидела, что Рован смотрит на море с вершины одного из самых высоких холмов недалеко от берега.

Он был похож на статую и казался таким же холодным и твердым как камень.

«Он действительно часть этой суровой земли и так же бесстрастно, как эта земля, смотрит на мой отъезд», — подумала Гвинет.

Часть вторая КОРОЛЕВА ТОРЖЕСТВУЕТ

Глава 8

Кусая травинку, Гвинет читала письмо королевы Марии: «Трудность состоит в том, что Мэйтленд, благослови его Боже, всего лишь посол хоть и лучший, — ты знаешь: он хорошо служил моей матери. По этой причине я с нетерпением жду, когда ты доедешь до Англии. Я понимаю, перед каким выбором стоит Елизавета: англичане, несомненно, боятся в будущем оказаться под властью монархини-католички. И все же я не могу подписать договор, где сказано, что я отказываюсь от своих прав на английскую корону, в то время как я жду от Елизаветы официального подтверждения, что я ее наследница. Она публично заявила, что не знает никого, кто имел бы больше прав на английский трон, чем я, но при этом не подтверждает свое мнение в соответствии с законом. Она заявляет, что не сделает этого, пока я не подпишу договор, а я не могу подписать договор, пока не получу это подтверждение».

Гвинет вздохнула и посмотрела на небо. Сегодня оно такое лиловое! Ее поместье здесь, на острове Айлингтон, оказалось гораздо красивей, чем она помнила. Может быть, она забыла огромную мощь моря и то, с какой страстью волны бросаются на берег. И долины тоже: тонкие полоски зелени и на них такие белые овцы.

Даже гордо поднявшийся над землей готический замок на скале был ей дорог.

Это, конечно, далеко не Кэстл-Грей. Здесь гораздо больше сквозняков, меньше ковров, и огонь в камине, кажется, никогда не прогревает до костей. Но это все-таки красивый замок. Построенный лишь для обороны от врагов, он выглядит гордо и величественно.

Хозяйские комнаты оставались за ней. Энгус не жил в них даже в то время, когда знал, что она уехала отсюда на много лет. Поселиться в них для него было бы грехом, а он был набожным человеком.

Церковные службы по воскресеньям были такими длинными, что занимали почти весь день. В воскресенье никто не работал. Даже хозяева замка в этот день сами обслуживали себя. Энгус настоял и на том, чтобы Гвинет, пока находится здесь, выезжала в море с рыбаками на лодках и смотрела, чем занимаются пастухи. Воскресенье — день отдыха, и Энгус приказал своим слугам отдыхать в этот день.

Но на деле Энгус оказался совсем не похож на злого великана из сказки, каким его помнила Гвинет. Возможно, дело было в том, что она просто повзрослела, немного повидала мир и потому не так робела перед дядей. Он был суровым и этим напоминал ей Джона Нокса, но, когда она приехала, встретил ее ласково.

Дядя приветствовал ее — по его меркам — почти с любовью: не обнял, но улыбался и Даже сказал несколько добрых слов о том, как гордится племянницей, а повод для этого был. От лорда Джеймса Энгус слышал, что Гвинет осталась протестанткой, хотя королева — папистка, и что в ее поведении при дворе видны достоинство и ум.

Когда он читал письма, присланные Рованом, в том числе письмо королевы, которое лорд Грэм вез с собой, лицо у него было хмурым. Гвинет поняла: Мария сообщает ее дяде, что по-прежнему сама распоряжается будущим его племянницы. Но из писем Рована она знала лишь то немногое, о чем он ей сказал. Теперь по поведению дяди она видела, что Рован описал ему по меньшей мере часть того, что случилось в ночь ее встречи с лордом Брюсом Макайви. Доказательством этому был гневный крик дяди и его слова, сказанные ей в пылу ссоры. Смысл их сводился к следующему: если кто-нибудь из Макайви хотя бы ступит ногой на берег Айлингтона, он, Энгус, будет считать его виновным в гораздо большем преступлении, чем нарушение границы чужих владений, и постарается, чтобы нарушителя отправили в суд в Эдинбург.

Гвинет должна была признать, что это яростное желание защитить тронуло ее сердце. Вернее, почти тронуло.

— Такой, как он, вообразил, что может стать великим человеком! — ругал Брюса Энгус. Его наполовину седая, наполовину черная борода — «цвета перца с солью», как говорил он сам, сильно вздрагивала при каждом его слове. — Когда ты выйдешь замуж, это будет сделано ради пользы наших земель и всего королевства. Ты станешь женой лорда, которого выберу я с благословения королевы. Ты не будешь продана так дешево!

Продана!

Какое слово? Осознавал ли дядя, что говорит?

— Спасибо, что вы так пылко защищаете меня, — пробормотала она.

— Действительно пылко, — согласился Энгус, и Гвинет поняла, что ее слова ему приятны.

Гвинет уже несколько месяцев жила у себя дома на острове, и ей нравились суровые морские волны и тяжелый труд рыбаков, которые, разумеется, старались говорить вежливей, когда Гвинет находилась в их лодке. А быть на пастбище вместе с пастухами было еще приятнее. Она могла отдохнуть, как сегодня, наслаждаясь густым запахом трав и земли и вечно меняющейся красотой неба над головой и прочесть последние письма, полученные от королевы. И все же…

Послание от Марии Стюарт пробудило в Гвинет тоску по Эдинбургу. Она писала ей так, словно Гвинет знала обо всем, что произошло в Холируде, будто они и не расставались, но Гвинет начала уже отдаляться от этой жизни. Прошел год, как она покинула Эдинбург. Тогда она думала, что к этому времени вернется к Марии и ее двору, даже если долго проживет в Лондоне. Но лорд Рован все не приезжал за ней на Айлингтон, хотя его официальный траур наверняка уже закончился. Из писем Марии она знала, что обстановка, сложившаяся в столице, заставила королеву вызвать Рована обратно ко двору — одного, без нее. Мария по-прежнему планировала отправить Гвинет в Лондон для встречи с королевой Англии, но ни разу не написала, когда это произойдет.

Гвинет вернулась к письму: «Ах, если бы ты была здесь! Шотландские дворяне так любят ссориться между собой, вечно готовы вцепиться в горло один другому. Я так благодарна Богу за то, что у меня есть мой сводный брат Джеймс. Только его советы помогают мне все время поступать разумно. Ходили слухи, что Аарон, сын Шательро, так влюбился в меня, что хотел похитить. А вот дело гораздо серьезней этого: Джеймс Хепберн, граф Босуэл, враждует с Гамильтонами. Босуэл, желая отомстить Аарону Гамильтону за какую-то обиду, ворвался в дом некой Элисон, которая считается любовницей Аарона, и я должна с большим отвращением сказать, что дело дошло до применения силы. В Эдинбурге едва не начался мятеж, мне пришлось приказать арестовать обоих, но, к счастью, мой брат был рядом. Что мне делать с этими шотландскими дворянами? Они имеют гораздо больше власти, чем дворяне во Франции, но я поклялась, что не стану использовать один род против другого и буду справедливой во всем. Я королева и заставлю себя почитать, хотя трудно быть мудрой и даже милосердной и сохранять уважение, которое дает мне мой сан. Шотландия прекрасна во многих отношениях, но это не та утонченная и хорошо управляемая страна, которую я когда-то знала».

На этом месте Гвинет поморщилась. Кроме этого, в письме королевы было только обещание беречь Гвинет и заботиться о ней, поэтому молодая фрейлина решила сейчас же уничтожить эту бумагу, чтобы какой-нибудь неразборчивый в средствах человек не прочел такой отзыв королевы о ее народе. Она мгновенно разорвала письмо на мелкие клочки и развеяла их по ветру.

Она встала, потянулась и вдруг заметила, что в ее волосах, которые она сегодня распустила по плечам, запутались длинные стебли травы. Здесь это было не важно: никто не оценивал ее внешний вид. Она была одета по погоде — в льняное белье, шерстяное платье и плащ. Гвинет не могла не вспомнить, что при дворе женщины носили под верхними юбками нижние, а под нижними — тонкое белье. Там выбор, какие украшения надеть, был одним из важнейших решений каждого дня. Мария, хотя у нее были великолепные волосы, густые и длинные, имела много париков и шиньонов, и ее туалет занимал больше часа. Мария любила наряды, украшения и роскошные зрелища. Когда Гвинет была в ее свите, ей тоже было весело от этой выставляемой напоказ роскоши. Но здесь…

Здесь лорды и леди были едины со своим народом, и жизнь их казалась простой.

Был полдень, и пастухи собрались вместе, чтобы перекусить хлебом и сыром. Гвинет встала, начала махать им рукой — и вдруг услышала стук копыт. Она быстро повернулась на этот звук, прикрывая ладонью глаза от солнца.

Человек, который приближался к ней на коне, не был ей знаком, но она не испугалась. У Энгуса всегда были на службе двадцать хорошо обученных солдат, а кроме них, здесь были еще десять человек во главе с Гевином, они остались при ней по приказу лорда Рована. На этом острове она могла ходить где угодно, не боясь никакой беды. И ей нравилось осматривать пещеры, отмели, маленькие бухты и расщелины, которые очаровывали ее в детстве.

Она так боялась приезда сюда, но все оказалось совсем не так ужасно, как она воображала. Единственное, что ее беспокоило, были сны и мечты, где постоянно возникал образ мужчины, появлению которого противилось ее сознание.

Но правда жизни сурова. Она из слишком хорошей семьи, чтобы стать женой Макайви, а лорд Рован из слишком знатного рода, чтобы думать о ней как о возможной жене.

Мария сама предупреждала ее: не влюбляйся в него. Он — королевского происхождения, он — лишь далекое воспоминание.

Пока Гвинет напоминала себе об этом, всадник подъехал ближе.

— Миледи?! — позвал он с явно английским акцентом, но, увидев ее, очень удивился.

Гвинет подумала, что он, конечно, не рассчитывал найти владелицу острова босой, с травинками на платье и в волосах.

— Да, я леди Маклауд, — ответила она.

Он сошел с коня, снял с головы украшенную перьями шляпу и подошел к Гвинет. Хотя он пытался придать своему лицу выражение спокойствия и послушания, она догадывалась, что он с интересом разглядывает ее.

— Я Джефри Иген, меня послала королева Мария, — представился он.

Гвинет беспокойно нахмурилась и спросила:

— Здорова ли королева?

— Да, — поспешно ответил он. — Я здесь для того, чтобы сообщить вам: она требует, чтобы вы как можно скорее отправились в Англию.

Гвинет почувствовала легкую дрожь в сердце. Она должна ехать дальше одна.

— Я понимаю, — пробормотала она, хотя не понимала совершенно ничего.

— Если вы готовы воспользоваться моим конем, миледи, мы могли бы вернуться в замок, и, пока вы будете собираться в путь, вам все объяснят, — сказал посланец, затем кашлянул и добавил: — Я поговорил с вашим дядей, а ваша служанка уже укладывает вещи.

— У меня есть своя лошадь, — с улыбкой заверила его Гвинет.

За долгие недели жизни на острове она очень подружилась со своенравной кобылой, которая сбросила ее с себя, испугавшись кабана в лесу возле Холируда. Она вдруг резко свистнула. Это, несомненно, привело в ужас посланца королевы. Но кобыла Хлоя мгновенно явилась с соседнего пригорка и послушно подошла к своей хозяйке. Гвинет была уверена, что ее гостя также сильно поразило то, что на лошади не было седла и что Гвинет мгновенно запрыгнула ей на спину, не нарушив при этом приличий.

— Вы готовы, Джефри? — спросила она.

— Готов, миледи.

Она ударила лошадь коленом, и Хлоя мгновенно понеслась. Гвинет была в восторге от этого рывка и быстро оставила далеко позади королевского посланца, которому это наверняка не понравилось. Ей было весело, когда она сошла с лошади во дворе среди множества цыплят и других домашних животных и бросила поводья одному из конюхов, быстро улыбнувшись и поблагодарив его при этом.

Только теперь, пыхтя и отдуваясь, подъехал посланец.

— Миледи… — начал он.

— Проходите в зал, — перебила его она и сама пошла впереди.

Но когда она вбежала по одной из наружных каменных лестниц наверх, прямо в холодный и пустой зал замка, то быстро притихла. В зале находились Энгус, Гевин, несколько солдат. И тот, кого она совершенно не ожидала здесь увидеть, — Рован.

Гвинет была уверена, что ее щеки мгновенно запылали. Она наверняка выглядела как работница с фермы. Или даже хуже — как далеко не добродетельная девица, которая несколько часов подряд забавлялась на сене с конюхом.

Она стояла словно каменная, ее ноги были босы, а глаза широко открыты.

В отличие от нее у Рована и волосы, и одежда были и полном порядке. На нем был шотландский костюм: брошь — знак его рода — как положено, приколота на плече, шляпа была надета под безукоризненно верным углом, башмаки сверкали. Его лицо немного осунулось, но сохранило ту грубую красоту, которую она помнила. Он выглядел так, словно только что явился с королевского приема.

Гвинет почувствовала, как его взгляд скользит по ее одежде, увидела, как изогнулись его брови и уголки губ приподнялись в лукавой усмешке.

Рядом с ним стоял Энгус — высокий, худой, седой и полный несокрушимого достоинства.

— Миледи.

Рован снял шляпу и поклонился Гвинет — низко и вежливо. В такой момент это было явно насмешкой.

— Милорд Рован, — пробормотала она, быстро перевела взгляд на дядю и закончила по-прежнему вполголоса: — Меня не поставили в известность о том, что вы должны оказать нам честь своим прибытием на наш бедный остров.

— О, прошу прощения! Джефри должен был сообщить вам об этом.

Именно в этот момент в зал, тяжело дыша, вошел Джефри.

— Мне очень жаль, но она… леди Гвинет… сильно опередила меня.

— Всегда вперед и в бой? — почти стихами, бодро спросил Рован.

Был ли это упрек?

Она заставила себя улыбнуться.

— На этом острове никогда не бывает сражений. А благодаря солдатам моего дяди и тем, которых вы оставили в моем распоряжении, здесь, осмелюсь сказать, безопасно, как в раю.

Может быть, ей не нужно было говорить про рай: выражение глаз Рована стало жестче.

К удивлению Гвинет, Энгус мгновенно встал на ее защиту:

— Леди Гвинет знает, что люди служат своему лорду усердней, если те, кто управляет их работой, знают ее так же хорошо, как они сами. Сегодня я попросил ее сопровождать наших пастухов в поля.

Гвинет поблагодарила его быстрой улыбкой. Энгус улыбнулся в ответ, и это приятно поразило ее.

Какие бы другие ошибки она ни сделала за то время, что прожила здесь, дядя явно одобрял ее поведение в это время.

— Возможно, это так, по леди нужно время для подготовки к тому, чтобы путешествовать в соответствующем ее положению виде, — сказал Рован.

— В самом деле? — Она не удержалась и изогнула бровь в ответ на его иронию. — Здесь дикий край, вы это хорошо знаете, лорд Рован. Я в состоянии ехать по нему в любой одежде.

— В таком виде вы, конечно, хороши для себя самой. Но боюсь, что королева, которая любит наряды и пышные зрелища, будет очень разочарована.

— Королева? — пробормотала Гвинет.

— Да.

Наморщив лоб, она внимательно вгляделась в Рована, потом спросила:

— Разве мы не едем в Англию?

— Едем, но не сразу. Мария решила, что сейчас ей как раз пора побывать в горном краю, поэтому…

Гвинет повернулась к Энгусу:

— Дядя, может быть, вы будете добры распорядиться, чтобы нашим гостям принесли поесть? Я скоро буду готова для поездки верхом.

Сказав это, она поспешила вверх по лестнице — в комнаты. Она хотела быть готовой как можно скорее, потому что не желала, чтобы Рован пробыл здесь долго. Она боялась, что он будет придираться к недостаткам ее родного дома — и ей очень не хотелось этого, особенно теперь, когда она так полюбила этот дом.

Энгус нахмурился и пристально посмотрел на Рована поверх большой кружки пива.

— У королевы спор с лордом Хантли? — Энгус покачал головой. — Он же теперь католик, верно? Он всегда поворачивал туда, куда дует ветер, делал все, что угодно, лишь бы его земли разрастались. Он и сам почти король. У него власти немногим меньше, чем у королевы. Из-за чего же они не поладили? Можно было ожидать, что он объединится с ней — с правительницей-католичкой.

Рован глубоко вздохнул, ища наилучший способ быстро объяснить положение дел.

— Королева ясно показала, что не желает навязывать народу свою веру, а хочет только спокойно сама исповедовать ее, как это делают другие. Она не встает ни на чью сторону, но останется верна себе. Ситуация осложняется еще одним обстоятельством. Джон Гордон, сын Джорджа Гордона, четвертого графа Хантли, тяжело ранил на дуэли лорда Огилви, и теперь лорд Хантли отказался выдать своего сына суду. Он ведет себя так, словно оттого, что он католик, закон для него не существует. Кроме того, говорят, что он считает своего сына подходящим женихом для королевы, и это тоже не нравится ее величеству. Вначале королева собиралась съездить на север, чтобы полюбоваться этими местами и поохотиться. Но теперь дело приняло совершенно другой оборот.

Энгус Маклауд покачал головой:

— Это опасная поездка. Лорд Хантли может созвать много тысяч бойцов.

Рован услышал звук шагов, поднял взгляд — и поднялся. Политика мгновенно перестала его интересовать: в зал вернулась Гвинет.

Теперь она была одета для поездки: бархатная юбка сочного зеленого цвета, корсаж затянут как надо, шляпка надета с небрежным изяществом, волосы собраны в аккуратный пучок пониже шляпки. И конечно, леди Маклауд была образцом чистоты. Она была…

Изумительной. Это был праздник для глаз и чувств.

Но не менее изумительной она была и всего несколько минут назад, когда так легко и плавно вошла сюда в первый раз, с ярким румянцем на щеках, босоногая, хрупкая.

Рован поймал себя на мысли, что Гвинет — ведьма. Она входит комнату — и все головы поворачиваются к ней. Она смотрит на мужчину — и его мускулы напрягаются. Она…

Она так похожа на Кэтрин в очень многих отношениях—и так не похожа на нее в другом. Она легко вступает в спор, так страстно борется за любое дело, которое выбирает. Упрямство у нее величиной со всю Шотландию. Язык острый, как у осы, и она готова пустить его в ход при малейшем намеке на критику.

Нет, она, конечно, не ведьма. Он не верит в глупость, которую многие его ученые современники считают непогрешимой истиной. Она просто молода, красива и наделена обаянием, которое манит и соблазняет. И почему-то она с той минуты, как они встретились, решила быть ему врагом.

А он…

Но, кроме этого, было еще одно чувство, которого он не мог вынести. Что-то, имевшее отношение к страшной душевной муке, которую он испытал, когда Кэтрин отвернулась от него.

Рован выпрямился и сказал, обращаясь к Энгусу, но глядя на Гвинет:

— Королева намерена присвоить своему брату, лорду Джеймсу, титул графа Меррей. Лорд Хантли до сих пор вел себя так, словно земли и доходы графства Меррей принадлежат ему, а теперь королева отбирает их у него.

Энгус в этот момент заметил появление Гвинет и тоже встал. Но вдруг застонал, опустил голову и прошептал:

— Опять война.

— Будем молиться, чтобы ее не было. Может быть, королева и Хантли придут к соглашению.

Энгус скептически приподнял одну бровь, а потом нахмурился и произнес:

— Я не могу позволить моей племяннице сопровождать вас в этой поездке. Это опасно.

Гвинет бросилась вперед:

— Дядя Энгус, пожалуйста! Королева просит, чтобы я там была. Вы думаете, королева отправилась бы в путь, если бы ехать было опасно? Если появится какая-нибудь угроза, она может созвать тысячи лучников и всадников. Она — королева, — напомнила Гвинет дяде.

Энгус вздохнул.

— Мне поручено заботиться о безопасности вашей племянницы, Энгус, — промолвил Рован. — Вы должны знать, сэр, что я и мои люди скорее умрем, чем позволим причинить ей какой-либо вред.

Энгус, по-прежнему хмурясь, повернулся к Гвинет:

— Ты будешь слушаться каждого слова, которое скажет лорд Рован?

Гвинет медлила, явно не решаясь ответить «да».

— Гвинет! — настаивал Энгус.

— Буду, если королева не прикажет иначе, — сказала она наконец.

Рован, улыбаясь, наклонил голову. Хотя Гвинет и была владелицей этой земли, Энгус долго управлял поместьем, и она знала, что ей нужна поддержка дяди во всех делах, которые касаются ее будущего, когда она находится в пределах его влияния.

— Это твердо решено, Гвинет? — вежливо спросил Рован.

Она взглянула на него с огромным достоинством и очень холодно ответила:

— Я постараюсь никогда и ничем не быть вам в тягость, лорд Лохревен.

— Какой у вас самого интерес в этом деле? — резко спросил Энгус.

— Служить королевству, — устало сказал Рован. — Я не боюсь лорда Хантли. Мои поместья слишком хорошо укреплены, чтобы он попытался распространить свою вражду на меня. Я был восхищен королевой, когда она твердо решила не принимать его безумное предложение создать в Шотландии территории, где бы господствовали католики. Она проявила уважение к решению своего народа. Я не вижу в ней ни одного недостатка. Она умна, остроумна и готова прислушиваться к советам ученых и талантливых людей, таких как ее брат.

— Тогда вам остается только уехать, — заключил Энгус.

Гвинет наклонила голову. Рован понял: это для того, чтобы дядя не увидел радостного волнения в ее глазах.

— Миледи, я позволил себе послать Джефри проследить, чтобы конюхи надели на вашу лошадь подходящее седло, — обратился к ней Рован.

— Как это мило с вашей стороны, — пробормотала она. — Это действительно сбережет нам время. Теперь вы вернетесь на материк еще до темноты.

Когда они вышли из замка, Рован заметил, что во время своего нежного прощания с дядей Гвинет улыбалась.

Затем они сели на коней и быстро направились к парому.

На море было волнение, что случалось довольно часто. Гвинет, кажется, не замечала этого. Она стояла возле деревянных перил парома и задумчиво смотрела назад, на свой дом.

— Вам жаль уезжать? — спросил ее Рован.

Он считал, что ему лучше держаться с ней холодно, но оказался не в силах соблюдать дистанцию.

— Разумеется.

— Возможно, я сумел бы объяснить королеве…

— Увидеться с королевой для меня важнее, — быстро прервала его Гвинет.

— Ах вот как!

— Вы виделись с ней после того как… мы с вами расстались? — спросила она.

— Да, по ее просьбе, — ответил он.

Гвинет отвернулась от Рована и снова стала рассматривать море. Он понял: его спутница встревожена тем, что королева не послала за ней раньше.

— Я уверен: Мария хотела, чтобы вы получили удовольствие от отдыха в вашем доме и от царящего там покоя, — сочувственно предположил он, но потом решил, что сочувствие может показаться ей жалостью, которую никто не должен испытывать к владелице Айлингтона.

— Да, некоторые из нас действительно могут найти покой, — ответила она.

Он выпрямился и отошел от Гвинет. Но тут, к его изумлению, она подбежала к нему и положила руку ему на плечо. Рован взглянул на нее и почувствовал дрожь в теле: ее глаза были широко раскрыты и блестели от слез.

— Мне так жаль…

Он кивнул и отодвинулся от нее, снова чувствуя беспокойство. Он горячо любил свою страну, но было похоже, что по велению злой судьбы здесь всегда должна литься кровь. А он не хотел, чтобы Гвинет участвовала в этом кровопролитии, не хотел из боязни, что, даже если умрет за нее, не сможет ее уберечь.

Скачка была долгой и утомительной, и у них было мало времени поговорить друг с другом, потому что они спешили проехать как можно большее расстояние до темноты и поэтому к ночи оказывались совершенно без сил.

Гвинет решила, что так лучше. На отдыхе она вела короткие разговоры с Энни, а Рован проводил время со своими солдатами. Она часто слышала, как они иногда поддразнивают друг друга.

С королевой и ее спутниками они встретились в Абердине — городе, который находился под властью лорда Хантли. Королева жила в одной из усадеб сэра Виктора д'О — дворянина смешанного французско-шотландского происхождения. Они приехали туда как раз в то время, когда королева разговаривала с леди Гордон, графиней Хантли, в приемной, находившейся сразу за большим залом.

Двери приемной не были закрыты. Может быть, обеим собеседницам было не важно, подслушивают их или нет. А может быть, это было сделано нарочно, поскольку обе считали, что быть услышанными им полезно при любом развитии событий.

Графиня слыла очень энергичной женщиной. Старость была к ней гораздо милосердней, чем к ее супругу-лорду, который с годами сильно располнел. Графиня была привлекательна и одета со вкусом. Целая толпа людей из ее свиты ждала ее в зале, и все они слышали, как их госпожа излагает свои просьбы королеве.

Но было похоже, что Марию ничем нельзя было поколебать. Она была в ужасе из-за скандала, вызванного дуэлью, и к тому же очень опечалена, поскольку Огилви был ей дорог.

— Дорогая графиня, ваш сын должен явиться в суд, — сурово произнесла Мария.

— Прошу вас, не судите его слишком сурово, — настаивала графиня.

Голос Марии стал мягче.

— Он должен прийти в суд, — повторила она. — Я обещаю вам, что с ним не случится беды. Но закону нужно подчиняться.

Наступила тишина. Потом графиня тихо вздохнула и согласилась.

— Я позабочусь об этом, — пообещала она.

Собеседницы попрощались, графиня быстро вышла в переполненный людьми зал и подняла руку, подзывая к себе служанок.

Вскоре из комнаты вышла и королева. При ее появлении все низко поклонились, но было похоже, что Мария не заметила их приветствия. При виде Гвинет ее глаза заблестели от радости.

— Моя маленькая горянка! Ох, Гвинет, как быстро ты до меня добралась! — воскликнула она, крепко сжав девушку в объятиях, затем взглянула на стоявшего позади Рована. — Лорд Рован, я крайне довольна той быстротой, с которой вы достигли места назначения.

Несмотря на слова королевы и ее радость, Гвинет показалось, что Рован чем-то обеспокоен. Она потом только поняла, чем именно.

— Маленькая горянка… — заговорила леди Гордон, графиня Хантли, затем она повернулась к королеве, оставив своих придворных дам стоять поодаль. — Это же леди Маклауд с острова Айлингтон, верно?

— Да, это она. Леди Гвинет, представляю вам леди Гордон, графиню Хантли. Графиня, это леди Маклауд, — сказала королева.

Леди Гордон посмотрела на Гвинет очень долгим взглядом и произнесла какую-то вежливую фразу. Потом она заметила присутствие Рована и сказала:

— О, лорд Дальних Островов тоже здесь!

— Да, графиня, — ответил он и наклонил голову.

— Не могу представить вас в дороге без целого отряда горных головорезов-спутников, — поддразнила его графиня.

Гвинет поняла, что эти слова, несмотря на шутливый тон, сказаны всерьез: графиня пыталась выяснить, сколько солдат привел с собой Рован.

— Странно, дорогая леди, слышать это от дамы, которая сама родом из горного края, — ответил Рован вежливо.

Леди Гордон неловко улыбнулась, и тут Гвинет увидела, что Мария внимательно наблюдает за этим обменом колкостями.

— Да, мы действительно иной породы, чем шотландцы с равнины, — согласилась графиня.

«И законы у нас иные», — подумала Гвинет.

— Уже становится поздно, — продолжала графиня, — а у нашей дорогой королевы Марии сегодня был трудный день. Я сейчас позову своих дам и уйду. Мы, несомненно, очень скоро встретимся снова. До свидания, моя королева. — Она поклонилась на прощание, затем поцеловала Марии руку и искренне поблагодарила: — Спасибо.

— Ваша милость, — вполголоса заговорил Рован, — у вас, разумеется, есть где-то рядом солдаты.

Мария засмеялась, но этот смех звучал устало.

— Ну конечно, мой благородный лорд Рован. Я бы не доверилась этой леди и ее мужу тоже, если бы не имела за спиной сильный вооруженный отряд. Теперь скажите мне, сколько людей вы привели с собой?

Он покачал головой и ответил:

— Тридцать. Тридцать отличных бойцов, хорошо владеющих мечом и луком, знакомых со стрельбой из пушек и ружей. Но будьте осторожны: это территория Гордонов.

— Я рада этому подкреплению, хотя я не путешествую налегке, — улыбнулась королева. — Как я рада снова видеть вас обоих!

Пока она это говорила, вошел Джеймс Стюарт и озабоченно взглянул на королеву.

— Она согласилась, чтобы ее сын явился в суд, — сказала Мария.

Джеймс мрачно кивнул.

— Знаешь, Джеймс недавно женился, — сообщила Мария Гвинет.

— Примите мои самые горячие поздравления, милорд, — обратилась Гвинет к Джеймсу.

Брат королевы кивнул и поблагодарил:

— Спасибо, миледи.

Затем он переключил свое внимание на Рована:

— Что вы видели в пути?

— Я хотел бы заверить вас, что противники королевы не смогут собрать войска. Но не могу этого сказать. Я не видел никаких признаков того, что где-то собирается большая армия, хотя Гордоны и их родичи вполне могут сделать все быстро.

— Я еще не знаю, можем ли мы взять Гордонов в союзники и управлять ими или надо уничтожить их могущество, — сказала Мария.

Джеймс, разводя руками и качая головой, сокрушенно произнес:

— Графиня надеется на советы ведьм и духов-хранителей в образе животных.

— На ведьм? Ох, не могу… — громко рассмеялась Гвинет, но тут же замолчала, заметив, что и Джеймс, и Мария удивленно смотрят на нее.

— Вы не должны недооценивать силу колдуний, — заметил брат королевы.

Гвинет взглянула на Марию, и та печально кивнула в знак согласия.

— Но… вы ведь не можете верить, что?..

— Я думаю, что графиня с радостью призвала бы к себе на помощь демонов, — отметил Джеймс, и это было сказано всерьез.

— Брат, сейчас я больше боюсь другого, — сказала Мария.

— Чего же? — спросил Джеймс.

Рован пожал плечами, потом взглянул на Марию и ответил за нее:

— Я боюсь могущества клана Гордонов. Были разговоры о том, что королеву собираются похитить. Вспомните: Джон Гордон молод и красив. По моему мнению, он вполне может считать себя достаточно обаятельным, чтобы… добиваться любви королевы, даже если ему придется сначала силой принудить ее стать его женой. Вы находитесь здесь в большой опасности, Мария.

Она улыбнулась и кивнула в ответ:

— Я это знаю. И обещаю, что не попаду ни в одну ловушку. А Джон Гордон скоро окажется в тюрьме в Эдинбурге.

— Да, — согласился Рован, но в его голосе звучало сомнение.

— Мне показалось, что леди Гордон, хотя и притворялась вашим другом, замышляла заговор даже тогда, когда разговаривала с вами. Я думаю, что она была бы не прочь похитить вашу милость или леди Гвинет.

— Меня? — изумленно спросила Гвинет.

— Кто не может получить золото, часто бывает доволен и серебром, — пробормотала королева.

— Вам нужно также помнить еще кое о чем, — произнес Рован.

— О чем? — спросила королева.

— Я знаю, что вы не собираетесь отправлять Джона Гордона на суд сейчас же, да и преступление его не так уж велико, чтобы он мог лишиться головы или попасть на виселицу…

— И что же? Договаривайте, — поторопила его королева.

— Если он убежит, то станет по-настоящему опасен, — закончил Рован.

Глава 9

Следующие несколько дней прошли в причудливом сочетании праздника и опасности.

Королева и ее спутники двинулись по горному краю осторожно, хотя, по мнению Рована, у королевы было достаточно людей, чтобы защитить ее от любой неприятности. А поскольку большинство здешних жителей радушно приветствовали Марию Стюарт, он не видел для нее никакой близкой угрозы.

Когда они подъезжали к Стратбоги, Мария долго совещалась со своим братом, послом Мэйтлендом и Рованом. Все были довольны, что королева решила обойти стороной эту крепость Гордонов и продолжать путь к замку Дарнавей. Этот замок, конечно, был не так хорош, как Холируд, но в нем был большой зал, и именно здесь Мария публично объявила о том, что ее брат Джеймс отныне стал графом Мерреем.

Отсюда они поехали в город Инвернесс, и именно там произошло неприятное событие. Пришло известие, которого так опасался Рован: Джон Гордон бежал из эдинбургской тюрьмы. Он собрал под свое начало тысячу бойцов и теперь быстро догонял королеву и ее людей. Другой Гордон, Александр, отказался впустить их в замок Инвернесс, хотя он принадлежал королевской семье и был под управлением Гордонов лишь потому, что лорд Хантли являлся шерифом Инвернесса. Этот отказ был самым настоящим предательством, которое нельзя было оправдать никакими обстоятельствами.

Когда королевский отряд стоял лагерем на равнине перед замком и Мария, перебирая в уме все возможности, решала, как действовать дальше, от лорда Хантли пришло указание открыть ворота и впустить шотландскую королеву с ее свитой.

— Старый хитрый козел! Он услышал, что горцы готовы встать за Марию Стюарт с оружием в руках, если ее продолжат так оскорблять! — воскликнул Джеймс.

Рован не мог оспорить слова брата королевы: он сам видел, как народ приветствовал Марию на улицах. И все же…

— Пусть первыми войдут те, кто вооружен, — предупредил он.

Мария с отвращением относилась к любому насилию. Правда, когда Джеймс сообщил ей, что комендант замка должен быть казнен, она побледнела, но не смогла ответить «нет». Коменданта немедленно повесили на одной из крепостных стен.

В большом зале замка Инвернесс накрыли длинные столы по случаю приезда королевы Шотландии. Мария встала, подняла бокал и, повернувшись к своим сторонникам, произнесла:

— За горный край! Мы должны одеться, как его доблестные жители. Лорд Рован, ваша одежда почти соответствует случаю. Остальные должны надеть шотландские наряды цветов нашего клана.

Рован взглянул на сидевших за столом — на фрейлин королевы, ее ближайших советников, военных — и подумал: «Что будет со всеми ними?»

Королева еще не приняла окончательного решения о судьбе лорда Хантли. А он был далеко не глуп. Лорд постоянно переезжал из одного своего поместья в другое и всегда опережал при этом королеву; в это же время его сын со своими людьми держал в постоянном напряжении ее охрану. Нервы Рована были как натянутая струна, он слишком долго был настороже, в постоянной готовности действовать и теперь страшно устал. Каждый раз, когда королева оказывалась вне крепких стен замка, он чувствовал непреодолимый страх за нее и желание защитить ее любой ценой.

Гвинет, окруженная четырьмя Мариями, выглядела беспечной и счастливой. Она с сияющей улыбкой наклоняла голову, прислушиваясь к словам Мери Флеминг. Все фрейлины королевы были привлекательны, но ни одна из них не сияла так, как леди Гвинет. Рован заставил себя переключить внимание на Джеймса Стюарта, который чертил пальцем на столе невидимые карты сельской местности.

— Все это земли Хантли, — сказал он и покачал головой с серьезным выражением лица. — Хотя я редко видел королеву более веселой, чем сейчас. Ей, кажется, понравился горный край, и она спокойна, несмотря на постоянную опасность со стороны Хантли. — Джеймс резко поставил на стол большую кружку с пивом. — Она не согласилась на его робкое предложение создать здесь, на севере, оплот католической веры. Но ей не по душе и ее обязанность лишить его нынешнего высокого положения.

Рован промолчал. Джеймс Стюарт сам был честолюбив. Действительно ли Мария теперь правильно понимала людей? Ей нужно было бороться против Хантли, и она это знала. Но понимала ли королева, какую серьезную ошибку она совершит, если отдаст всю власть в руки лордов-протестантов во главе с ее братом?

— Рован! — окликнул его Джеймс, указав на невидимую карту, и спросил: — Как вы думаете, где нас может подстерегать опасность?

— Если бы я был Хантли… я устроил бы засаду вот здесь, когда мы начнем переправляться через Спей. Мы знаем, что Джон Гордон идет за нами и у него не меньше тысячи солдат.

— Мы будем начеку, — произнес Джеймс.

— Среди вас кто-нибудь умеет петь? Неужели никто? — спросила королева, привлекая к себе всеобщее внимание. В это время она, смеясь, разговаривала с музыкантами, которые только что вошли в зал, неся свои инструменты. — А вот мы все любим петь. Но лучше всех поет Гвинет. Подойди сюда, дорогая. Эти люди знают прекрасные горские баллады, и ты тоже их знаешь.

Королева вывела Гвинет вперед, а музыканты в это время начали играть.

«У нее красивый голос», — подумал Рован, вставая. И все сидевшие за столом мужчины начали подниматься тоже, чтобы быть готовыми танцевать, когда пожелает королева.

«Мне надо уйти», — подумал он, слушая пение Гвинет. Она пела так же хорошо, как тогда, у постели умирающей Кэтрин.

Он взглянул на нее, как бы извиняясь за свой уход. Рован знал, что девушка лишь подчинилась монаршей воле, но все равно не мог оставаться больше в зале и быстро пошел к выходу.

Переправа через реку Спей прошла благополучно, хотя им было известно, что Джон Гордон со своим войском наблюдал за ними из леса.

Они видели, каким уязвимым был отряд королевы во время этого маневра, но не двинулись с места — возможно, потому, что знали: ее защитники тоже наблюдают за ними. Может быть, Джон Гордон понял, что, хотя он и ведет за собой целую армию, его сил все же не хватит для нападения на королевскую охрану.

Когда они доехали до замка Финд, Мария приказала окружить его, но приказ не был исполнен: приближенные объяснили ей, что замок нельзя захватить без пушек. Поэтому решено было пройти мимо.

Когда Мария Стюарт вернулась в Абердин, ее встретили радостными приветствиями. Огорченно вздыхая, она уступила Джеймсу и позволила ему послать гонцов за оружием, пушками и солдатами. В ближайшие дни королева и Хантли лишь обменивались письмами: Мария предъявляла требования, он отклонял их.

Однажды утром, когда Рован сидел за завтраком вместе с Джеймсом и Марией, появился один из разведчиков королевы. Он едва держался на ногах от усталости. Когда королева встала, здороваясь с ним, Рован и Джеймс последовали ее примеру.

— Ваша милость, графиня рассердилась, когда вы отказались встретиться с ней здесь. Она выехала навстречу своему мужу. И я слышал, как она плакала от отчаяния. Графиня сказала, что ее ведьмы предсказали ей, что, когда настанет ночь, он будет лежать мертвый у дорожной заставы, перед домом сборщиков проездной платы, без единой раны на теле. Они собираются атаковать, и графиня уверена, что он умрет.

— Где и когда начнется атака? — спросила Мария.

Разведчик повесил голову:

— Не знаю. Мне пришлось убежать, иначе меня бы схватили.

— Ты поступил правильно. Благодарю за службу. Ты получишь достойное вознаграждение.

Рован повернулся к Джеймсу и сказал:

— Хантли займет позицию на холме Фер, над полем Корричи.

— Почему ты так в этом уверен? — спросил Джеймс.

— Он думает, что все горцы, которые сражаются за королеву, уйдут от нас и он победит в бою.

— А они уйдут? — тихо спросила королева.

Рован повернулся к ней и ответил:

— Я в это не верю. Вы не дали им никакого повода для ухода. И вы…

Тут Рован замолчал: он боялся сказать то, что приведет к неминуемой трагедии. Но потом он все же решил: боя не избежать, а раз так, то пусть лучше это будет кровавая бойня для врагов, чем для королевы и ее людей.

— Ударьте по противнику вот здесь. Хантли окажется в ловушке, и я уверен, он не заметит ее. — Рован прочертил на полу линии. — Если мы заставим его спуститься вниз с холма, он окажется в болоте. А оттуда невозможно вырваться…

— Болото точно именно в этом месте? — спросил Джеймс.

— Я знаю горный край как свои пять пальцев, лорд Джеймс.

— Но вы не можете быть уверены, что он выберет именно ту позицию.

— Она единственная, которую он может занять. Хантли будет думать, что расположился на господствующей высоте и сможет удержать ее.

Королева взглянула на них, и было похоже, что ей совсем не до смеха.

— Тогда пусть так и будет. Мы будем готовы, — заключила она и пристально посмотрела на Рована. — Молю Бога, чтобы ваше предсказание о его позиции оправдалось.

У королевы была привычка проводить все утро с братом, советуясь с ним по важнейшим вопросам. Иногда она приглашала к себе также Мэйтленда и Рована. Поэтому Гвинет очень удивилась и испугалась, когда Мария утром ворвалась в ее комнату, где она читала, чтобы чем-то занять время.

— Наглец! Предатель! — негодовала королева.

Гвинет быстро встала и внимательно посмотрела на нее.

— Наш разведчик говорит, что Хантли всерьез собирается напасть на нас, и ведьмы его жены предсказали ему победу. Ведьмы! Чума побери их всех! Эти колдуньи занимаются своим злым ремеслом незаконно, но их почти невозможно отдать под суд.

Гвинет молчала: ей до сих пор было трудно поверить, что такая образованная женщина, как королева, верила в силу колдовства.

Королева продолжала возмущенно говорить:

— Слава богу, мы обошли стороной несколько имений Хантли. Этому почти невозможно поверить, но он всерьез собирается похитить меня и силой выдать замуж за своего сына. Это… мерзко. — Она покачала головой. — Это измена.

— Он не добьется успеха.

Гвинет попыталась успокоить Марию.

— Во Франции бы такое никогда не могло случиться, — сказала королева.

— Боюсь, что мужчины ненасытны везде. Они всегда хотят иметь больше, чем у них есть, — возразила Гвинет.

Королева в изнеможении опустилась на кровать.

— Мне придется сражаться против одного из немногих лордов-католиков, которые есть в этой стране. Да простит мне это Бог.

Гвинет старалась осторожно подбирать слова:

— Вы королева и должны управлять страной. Вам нужно охранять Шотландию, чего бы вам это ни стоило.

— Да, должна, — согласилась Мария, но ее ум был занят чем-то другим. Внезапно она схватила Гвинет за руку и спросила: — Лорд Рован уверен, что знает, какой план сражения составил Хантли? А вдруг он ошибается? И что будет, если мы проиграем?

— Мы не проиграем.

Мария встала и снова начала ходить по комнате.

— Если бы только я точно знала…

Гвинет молча смотрела на терзания королевы.

— А ваш разведчик?

— Он не может подойти ближе. У меня там есть и другие люди, но…

— Кто-нибудь узнает правду. Хантли уже много лет имеет власть над этим краем, и все равно очень многие из ваших верных горцев восхищаются своей прекрасной молодой королевой. Они окажут вам почет и поддержат вас… — успокоила ее Гвинет.

Королева остановилась и произнесла:

— Горожане должны что-нибудь знать. Служанки все знают и любят шепнуть кому-нибудь о том, что слышали.

— Это правда, — согласилась Гвинет и нахмурила брови, испугавшись мысли, которая могла возникнуть в уме королевы.

— Мы должны пойти в народ, — заявила Мария.

У Гвинет сердце сжалось в груди: она была права!

— Мария, они узнают вас и будут кланяться, но ничего не скажут.

Королева, которая все больше нервничала, покачала головой:

— Мы пойдем переодетые. Нарядимся прачками, рыбачками… или служанками, которые идут за покупками на рынок.

Гвинет прикусила губу, глядя на свою королеву:

— Ваша милость, вы не сможете спрятаться в толпе.

— Почему?

— У вас слишком высокий рост.

Мария задумалась и предложила:

— Я оденусь мужчиной.

— Все равно это слишком опасно.

Мария снова заходила по комнате.

— Мы должны победить. Мерзавец Хантли и его негодяй сын! Джон Гордон думает, будто он так могуществен и так хорош собой, что я буду счастлива сделать его королем и подчиниться ему. Они думают, я такая непостоянная королева, что забуду о воле моего народа и ради моей религии пойду против тех, кто поклоняется богу иначе, чем я. Они нападут на меня.

— Мария, у вас на службе самые лучшие воины.

— И я не хочу потерять их, Гвинет. Но что, если дела пойдут не так, как рассчитывает лорд Рован? Мы выйдем на улицы, нарядившись как служанки, и узнаем, какие слухи ходят в городе.

Гвинет покачала головой:

— Нет, Мария. Вы не можете этого сделать — ни в женской одежде, ни в мужской. — Она сделала глубокий вздох и произнесла: — Пойду я. Я возьму несколько ваших шиньонов и скажу Энни, чтобы она одела меня в подходящую одежду. Мы с ней пройдемся по лавкам и по площади и узнаем, что говорят простые люди. Кроме того, миледи, мне не нужно будет изображать местный диалект: мое произношение и так не выделит меня из здешних жителей.

Мария, нахмурив брови, оглядела ее:

— Я не хочу подвергать тебя опасности.

— Но себя-то вы были готовы подвергнуть ей! — с легким вызовом напомнила Гвинет. — Ваша милость, вы золото, а я лишь серебро.

Мария улыбнулась ее словам:

— Не отходи далеко от усадьбы. И возвращайся сразу же, как только услышишь что-нибудь о сражении.

— Да, ваша милость!

— Это поручение должно быть тайной для всех. Будь осторожна! Что, если они узнают в тебе одну из моих фрейлин?

— Меня не узнают! — заверила ее Гвинет.

Она сумела доказать свою правоту чуть позже, когда вошла в зал, наряженная в одежду Энни. На ней были кофта и юбка, под которые она подложила вату, чтобы казаться полней, а сверху надела жакет. На ногах были дешевые рабочие башмаки, слишком большие для ее маленьких ног, на голове красовался темный шиньон, а поверх всего была накинута шерстяная шаль. Щеки и кожу вокруг глаз Гвинет вымазала углем, чтобы казалось, будто она весь день работала у огня.

Когда она вместе с Энни вошла в комнаты королевы, Мария не узнала ее и спросила:

— Энни, где твоя госпожа? И кого ты привела ко мне? Она работает здесь, в усадьбе?

Гвинет рассмеялась, Мария беззвучно ахнула и тоже начала смеяться.

— Да, ты доказала, что права!

— Я не буду рисковать без причины, ваша милость. Мы пройдем вдоль лотков, будто бы за покупками, и услышим, что сможем.

Мария помедлила в нерешительности, затем одобрительно кивнула:

— Мы должны точно знать, что происходит. Но если вы не вернетесь до темноты, я пошлю стражников искать вас.

— Мы вернемся, — заверила ее Гвинет.

Едва они вышли из комнаты королевы, Гвинет чуть не застыла на месте: мимо прошли Джеймс, Мэйтленд и Рован. Но никто из них не заметил ее. Джеймс и Мэйтленд вообще не обратили на них никакого внимания, а Рован лишь поприветствовал Энни легкой улыбкой.

Как только все трое прошли мимо, Гвинет схватила Энни за руку и побежала через зал, делая усилие, чтобы не засмеяться. Энни освободилась от ее руки, повернулась к Гвинет и стала ее ругать:

— Это поручение — одна глупость, говорю вам!

— Закрой рот, Энни! Пожалуйста, перестань! Я несколько часов буду играть роль, как в пьесе, и только.

Они прошли мимо стражников королевы. Их поставили вокруг усадьбы — Мария все-таки уступила брату, убедившему ее, что они постоянно должны быть, начеку.

— Город заполнен войсками королевы, — заметила Энни.

— Да, у нее здесь лучшие лучники и самые умные полководцы.

Энни облегченно вздохнула:

— По-моему, это очень хорошо, когда надо защищать глупых людей от глупостей.

— Идем на рыбный рынок! — предложила Гвинет.

Энни настороженно и внимательно оглядела ее, и они пошли дальше.

— По крайней мере, у вас подходящий для этого выговор, — сказала она.

Они шли по улицам неразлучной парой, плечо к плечу, как две служанки, которые давно работают у одного и того же господина. Гвинет знала, что Абердин достаточно мал и многие его жители знают друг друга, но в то же время он достаточно велик, так что приезжий человек может ходить по рынку незамеченным.

Они начали внимательно рассматривать товар на прилавках. Их буквально оглушила рыночная толчея: писк цыплят, стук бочек, от которых исходил резкий запах рыбы, и крики разносчиков, предлагавших всевозможную утварь — от шерстяных тканей и иголок до кухонной посуды. Мастер, делавший игрушки, покачал перед ними куклой. Они поблагодарили его за развлечение и пошли дальше. У каждого ларька женщины делали вид, что прикидывают, что и сколько смогут купить на свои деньги. Наконец они остановились перед продавцом, дешево продававшим в разлив пиво.

Здесь Энни высоко подняла нос, затем долго говорила продавцу о том, как много грязи он терпит в своем пиве, и заявила, что не желает глотать вместе с питьем абердинскую пыль. Соглашаясь с ней, Гвинет наконец услышала, как две стоявшие рядом девушки-служанки шепчутся о Хантли и о готовящейся атаке.

— Теперь он вполне сможет стать здесь королем, — хихикнув, шепнула одна из них, очень маленькая, но измотанная работой рыжеволосая девушка.

— Да, и тогда графиня будет счастлива и станет королевой, — согласилась с ней вторая — миловидная молодая девушка с каштановыми волосами.

— Говорят еще, что они хотят захватить королеву и выдать ее замуж за своего сына. Тогда вся страна будет в руках у Хантли, — беспокойно оглянувшись вокруг, шепнула рыжая.

— Тем лучше для нас, — еле слышно, но так, чтобы девушки могли разобрать ее слова, вступила в разговор Гвинет.

Энни, благослови ее Бог, продолжала отчитывать продавца, давая Гвинет прекрасную возможность подольше побыть рядом со служанками.

Рыжая снова хихикнула и сказала:

— А мне какое дело, кто у нас король, кто королева? Кто бы ни правил, я все равно работаю с утра до ночи.

Темноволосая служанка оказалась серьезней. Услышав это, она фыркнула и заявила:

— Что ты, наша жизнь станет намного хуже, если лорд проиграет и королева будет мстить.

— А разве лорд Хантли может потерпеть поражение? — притворно удивилась Гвинет, словно это было невозможно.

— Ни за что не может, — согласилась рыжая.

— Лучше бы нам уйти, — поторопила ее темноволосая. — Нужно накормить столько людей! Нам же еще готовить и для тех, кто пойдет в засаду.

— Скоро они встанут лагерем на холме Фер, — шепнула рыжая.

Темноволосая толкнула ее локтем и напомнила:

— Идем, уже пора.

— Верно, а то графиня будет гневаться, — согласилась рыжая.

Они поспешили уйти, кивнув на прощание Гвинет. А та ухватила Энни за руку с такой силой, что она едва не пролила из кружки пиво, которое наконец согласилась купить.

— Мы можем вернуться.

— Идем назад? — спросила Энни.

— Да, и сейчас же!

Они пошли обратно к усадьбе, больше не прогуливаясь между ларьками и не делая вид, что недовольны ценой или качеством товаров. Гвинет, глубоко погрузившись в свои мысли, ускорила шаг.

Энни потянула ее назад и предупредила:

— Вы не можете бежать через площадь!

Гвинет повернулась к Энни, та тяжело дышала у нее за спиной. Не успев повернуть голову, Гвинет столкнулась с каким-то мускулистым мужчиной. В изумлении и страхе она подняла на него взгляд — и ее сердце замерло от тревоги.

Она налетела на Брюса Макайви.

Гвинет затаила дыхание и попыталась понять, что он делает здесь, в Абердине, ведь он один из лордов-протестантов. Может быть, вера не имела для него значения и он вместе со своими людьми решил сражаться за лорда Хантли против королевы?

К ее огромному облегчению, он с презрением взглянул на нее сверху вниз, явно не узнав, и приказал:

— Прочь с дороги, дура!

Она охотно подчинилась приказу. Страх перед встречей с ним явно отразился на ее лице, потому что Энни спросила:

— Что случилось? Кто это был?

— Брюс Макайви, — вздрогнув, сказала Гвинет.

Энни беззвучно ахнула и спросила:

— Из того клана, чьи владения граничат с землями лорда Рована?

— Да.

— Он мог вас узнать.

Гвинет взглянула на нее и, покачав головой, ответила:

— Ты разве не видела, как он оттолкнул меня в сторону? Служанки его не интересуют.

— Идемте отсюда поскорей! — заторопилась Энни.

Но Гвинет продолжала стоять на месте и задумчиво смотрела на Брюса, уже уходившего прочь. Вдруг он остановился в замешательстве и оглянулся назад.

— Он пришел сражаться против королевы, — сказала Гвинет.

— А может быть, наоборот, — сражаться за нее? — предположила Энни.

Гвинет покачала головой:

— Он опасный человек и ненавидит лорда Рована. Брюс отчаянно хочет расширить свои владения, но не может этого сделать, пока Рован поддерживает королеву и королева прислушивается к мнению Рована.

— Тогда мы должны вернуться в усадьбу и рассказать все, что узнали, — предложила Энни.

— Мы еще недостаточно знаем, — возразила Гвинет. — Присутствие здесь лорда Брюса меняет все.

— Мы знаем достаточно, — настаивала Энни.

— Хорошо, — согласилась Гвинет.

Они шли по спокойной улице возле усадьбы, когда Гвинет услышала шаги у себя за спиной. Она попыталась свернуть в сторону, но тут же оказалась в воздухе — в руках у сидевшего на коне Брюса Макайви. Из ее горла вырвался крик, но всадник не остановился. Несмотря на топот копыт, Гвинет услышала сдавленный женский вопль и заметила, что Энни тоже схвачена. Она стала громко кричать, мысленно молясь, чтобы ее голос привлек хоть чье-нибудь внимание, пока их не увезли слишком далеко.

Ее сердце бешено стучало, но она пыталась собраться с мыслями. Почему Брюс ее схватил? Он знает, кто она на самом деле? Или она просто вызвала у него подозрение тем, что смотрела на него, когда он уходил?

Лошадь мчалась с бешеной скоростью. Гвинет поняла, что если будет отчаянно сопротивляться и упадет на дорогу, то сильно покалечится, а может быть, и погибнет.

Человек, которого она презирала, крепко держал ее, и ей оставалось лишь одно — крепче вцепиться в этого коня и ждать, что уготовила ей судьба.

Ровану, пока обе враждующие армии строились в боевой порядок, было легко не думать о женщине, которая занимала все его мысли, не важно, бодрствовал он или спал. Но сегодня, зная, что атака неизбежна, он не на шутку встревожился, не увидев Гвинет среди фрейлин королевы.

Когда он спросил Марию, почему ее любимицы нет на месте, королева ответила уклончиво:

— Я полагаю, она пошла на рынок.

Это не успокоило Рована. Было похоже, что жители Абердина радушно принимали королеву, несмотря на позицию Хантли. И все же Рована тревожило, что одна из фрейлин беспечно гуляет по улицам без охраны. Он слишком хорошо знал, как легко может меняться настроение у горцев, особенно сейчас, когда им приходится выбирать между новой молодой королевой и лордом, которого они хорошо знали и почитали много лет.

Обнаружив, что и Энни нет в усадьбе, Рован встревожился еще больше и решил наконец пойти на рынок и найти ее. Он немного нервничал. Уже больше тысячи солдат королевы размещались поблизости в полях и лесах, замках и домах. Нужно было расставить их по местам и повторить с ними боевые приемы. Его собственный конный отряд ждал его приказа, и все-таки он занялся этим глупым делом.

Перед усадьбой он увидел Гевина, который ждал его приказа, разговаривая с одним из охранников королевы, но Рован только покачал головой и сказал:

— Я ищу леди Айлингтон.

— Я видел ее служанку меньше часа назад, — ответил Гевин.

— Где? — спросил Рован, нахмурившись.

— Она шла на рынок вместе с другой служанкой.

— Вторая служанка была намного выше Энни? — спросил Рован.

— Да, действительно.

— Это была Гвинет, — с тревогой вымолвил Рован. — Что она затеяла?

Гевин рассмеялся:

— Это была не леди Гвинет, а какая-то служанка с кухни. Она была вся в саже, с темными волосами и толстая.

Рован покачал головой:

— Поверь мне, друг, это была Гвинет. И я хочу найти ее до того, как она снова попадет в какую-нибудь беду.

Их разговор был прерван криками, раздававшимися со стороны рынка. Рован посмотрел на Гевина и отрывисто приказал:

— Подавай лошадей!

Рован был очень удивлен, когда шесть всадников, двое из которых наперевес везли кричащих женщин, промчались мимо усадьбы перед глазами охранников королевы. Те были готовы сорваться с места, но Рован остановил их словами:

— Это вполне может быть уловка с целью уничтожить как можно больше лучших солдат королевы еще до боя. Дайте знать лорду Джеймсу, что я преследую эту шайку и ускакал за ней вон в тот лес. И скажите ему, чтобы он был осторожен. Пусть не ведет своих людей по дороге, а следует за нами.

Гевин, уже вернувшийся с лошадьми, вопросительно взглянул на Рована:

— Значит, мы поскачем в эту ловушку?

— Нет, Гевин. Мы пойдем по старой римской дороге через чащу, а те парни в это время будут заманивать людей королевы на обычную дорогу.

Гевин кивнул:

— У тех всадников на одежде были цвета клана Макайви.

— И во главе их был Брюс Макайви, — согласился с ним Рован.

— Значит, им известны и старые дороги.

Толчки и тряска на спине лошади продолжались целых полчаса. Все дальше были усадьба королевы и множество людей, пришедших сражаться на ее стороне.

Когда они остановились на маленькой поляне в глубине леса, Гвинет с испугом поняла, что за похитителями никто не погнался, хотя ее и Энни схватили под самым носом у охранников.

Ну конечно, кто из стражников королевы покинет свой пост и бросится спасать двух служанок, про которых даже никто не знает, что они служат королеве?

Когда ее грубо сбросили с коня, Гвинет не проронила ни звука, но услышала, как Энни возмущенно вскрикнула, упав рядом на землю. Гвинет вскочила на ноги и быстро поправила накидку и шерстяной шарф у себя на голове: она прекрасно понимала, что сейчас ей, как никогда, важно остаться неузнанной.

Брюс Макайви внимательно взглянул на нее, и Гвинет поняла, что он не знал, кто она, только чувствовал, что должен узнать это.

— Что это за дурость? — закричала Энни за ее спиной. — Какой глупый лорд решил, что служанок из горного края можно похитить и обидеть?

Брюс повернулся к Энни и с угрожающим видом подошел к ней.

— Ты не горянка, я слышу это по твоей речи.

— Она моя дорогая тетя! — крикнула Гвинет на старинном гэльском языке.

Это снова привлекло к ней внимание Брюса, так что ей пришлось думать, и притом быстро. Она заговорила снова, но перед этим плюнула на землю, показывая свое презрение к Брюсу, хотя он и дворянин, владелец земель.

— Моя тетя служит королеве. Я живу в лесу возле Абердина со своей мамой. И королева не позволяет, чтобы с ее служанками плохо обращались. Ее люди придут за вами, вот увидите!

— Пусть приходят, — ответил Брюс.

Тогда Гвинет поняла, что произошло. Конечно, этот лес полон людей Брюса. Брюс ожидал, что за ним погонятся, даже хотел этого. Должно быть, он вбил себе в голову, что заслужит милость у лорда Хантли, если он и его люди отвлекут на себя часть солдат королевы. И может быть, не так уж странно, что никто не поскакал следом за похитителями. Должно быть, охранники королевы разгадали его уловку.

Она показала на Брюса пальцем и сурово произнесла:

— Когда королева выиграет сражение, милорд, вас повесят. Запомните мои слова: вас повесят.

Он зло взглянул на нее:

— Это что такое? Или ты ведьма и умеешь предсказывать?

— Нет, не ведьма, милорд. Я не ведьма, а просто верная шотландка, — ответила Гвинет.

Брюс с отвращением хмыкнул и грубо толкнул ее к своим солдатам.

— Дозорам быть внимательными! — приказал он. — А что касается этой… она достаточно молода. Делайте с ней что захотите. А потом посмотрим, если только лорд Хантли сам не прикажет ее повесить.

Брюс с силой швырнул Гвинет вперед. Шарф на ее голове ослаб. Во время безжалостной скачки она потеряла слишком много заколок, и теперь шиньоны, которые она на время взяла у королевы, стали спадать с ее головы.

— У нее волосы выпадают! — крикнул один из солдат.

— Она грязная, — добавил другой.

— А на какой шлюхе нет грязи? — спросил Брюс Макайви. — Если хотите, вымойте ее: вон там под деревьями есть ручей.

В это время солдаты расступились, и к пленнице подъехал на коне Фергус Макайви.

— Что это за глупости, Брюс? Мы не должны забавляться с помоечной девкой королевы. Мы должны стоять на страже.

Он спешился, прошел через толпу и схватил Гвинет. Она опустила голову, понимая, что с ним лучше не бороться. Она отчаянно старалась не дать себя разоблачить, но Фергус, несмотря на притворную покорность, поднял ее подбородок.

Он был так изумлен, что только молча смотрел на нее, ища взглядом ее глаза. А потом рассмеялся и сказал:

— Брюс, у тебя глаза хуже, чем у крота!

Брюс Макайви не терпел насмешек даже от родственников.

— Фергус, придержи язык! — рявкнул он.

— А ты, друг, посмотри, кто эта служанка! — ответил Фергус.

Брюс Макайви подошел к Фергусу и вырвал Гвинет из его рук. Потом он засунул свои пальцы в ее волосы и сорвал с головы последний шиньон с такой силой, что у нее на глазах выступили слезы, а с губ невольно сорвался крик.

Сделав это, Брюс тоже начал смеяться.

— Мы уже переиграли королеву, — объявил он своим людям. Его глаза сузились, он притянул Гвинет ближе к себе и сказал: — А ты, маленькая ведьма, действительно проиграла. Теперь ни один великий лорд во всем горном крае со всем своим войском не остановит меня.

Глава 10

Гевин слез с дерева и доложил:

— Там крупный отряд. Похоже, лорд Макайви привел всех бойцов своего клана. Их человек пятьдесят, не меньше, они прячутся в лесу.

Рован прикинул свои шансы. Они были ничтожно малы. Но чуть раньше, в тот момент, когда Гевин влез на вершину старого дуба, чтобы осмотреть местность, сам Рован увидел Гвинет и понял, что Брюс Макайви догадался, какое сокровище попало к нему в руки.

Теперь он видел, как Энни с негодованием выступила вперед:

— Только дотроньтесь до нее, и королева отнимет у нас все ваши владения! Как вы можете верить такому человеку, как лорд Хантли? Он столько раз менял веру! То он поддерживал ковенант протестантов,[2] то объявлял, что на самом деле он католик. Сначала он согласился с тем, что его сына арестовали, а теперь вооружился и стоит за этого сына!

— Заткнись, старуха! — приказал Брюс, по-прежнему глядя на Гвинет.

— Она не старуха, — запротестовала Гвинет.

Рован должен был признать, что запугать ее нелегко.

— Клянусь, лорд Брюс, если вы прикоснетесь ко мне, вы умрете. Это обещание и предсказание одновременно.

— Вы, значит, сами объявляете себя ведьмой? — поддразнил ее Брюс.

— Вы умрете, — повторила она.

— Я полагаю, мы завершим наш брак до церемонии, — сказал ей Брюс.

— Вы ищете смерти! — воскликнула она.

— Вот как? Я здесь среди моих людей. Какой оракул убедил вас, что я умру? — парировал он.

— Твердая вера в Бога! — заявила Гвинет.

Он придвинулся ближе, желая коснуться ее лица, а она в ответ дала ему такую пощечину, что эхо раздалось по всему лесу.

Рован вздрогнул — и почувствовал на своем плече руку Гевина.

— Вы не поможете ей, — вразумил его командир.

И Рован не стал вмешиваться. Им нужно было только выиграть время: скоро к ним подойдет отряд солдат из охраны королевы.

— Время… нам нужно выиграть время, — сказал Рован.

— Меня они не знают, — напомнил Гевин и вопросительно взглянул на него.

— Хорошо, — в конце концов согласился Рован.

Гевин улыбнулся:

— Мне не во что нарядиться… но я буду хорошим актером. Подождите, и вы увидите, как я буду играть.

Она ошиблась, когда ударила Брюса. Даже если бы она была лучшим фехтовальщиком в стране, все равно не справилась бы со всеми его людьми. А у нее даже меча не было.

Гвинет увидела, что Энни готова снова броситься на ее защиту, и испугалась: таким поведением она добьется только пытки и наказания для них обеих. А Брюс приготовился ответить, и, кажется, его люди сделали шаг вперед. Она быстро приказала своей верной служанке:

— Стой!

К изумлению Гвинет, ее враги остановились.

— Лорд Брюс, вам нужно мое поместье. А его вы сможете получить, только если женитесь на мне. Вы верите, что сможете совершить надо мной насилие, а потом я буду вынуждена выйти за вас. Вы ошибаетесь. Если вы желаете владеть моими землями, то должны заставить меня считать вас достаточно привлекательным женихом.

Его губы медленно изогнулись в улыбке.

— Вы невероятная женщина.

Фергус шагнул к нему:

— Она играет с тобой, Брюс! Не верь ей!

Неожиданно в лесу затрещали ветки. Все повернулись на этот шум, и Гвинет широко раскрыла глаза, увидев, как на поляну вышел странный человек.

На нем были только чулки, штаны и запачканная грязью белая исподняя рубаха. И еще листья в волосах и поверх одежды — так много листьев, словно он сорвал всю листву с окружающих деревьев.

Он шел, странно покачиваясь. Неподалеку от стоявшей на поляне группы людей он остановился и огляделся вокруг.

— Вот так раз! Праздник в самом сердце леса! Добро пожаловать, дорогие господа! — воскликнул он и низко поклонился. — Вы вошли в мое королевство. Я Пан, лесной бог. Добро пожаловать, особенно если у вас есть с собой хорошее пиво.

Гевин!

— Это сумасшедший, — с презрением сказал Брюс. — Прогоните его.

— Прогнать меня? — запротестовал Гевин. — Это вы пришли в мой дом. Я никуда не уйду.

— Сделайте с ним что-нибудь! — потребовал Брюс.

— Оставьте его в покое, — твердо сказала Гвинет. — Если вы причините вред одному из несчастных Божьих созданий, вы не будете тем, за кого я хочу выйти замуж.

Фергус вышел вперед, подошел к ней, подбоченившись, и громко произнес:

— Ах, какая вы разборчивая, миледи! Считаете, что вы редкая драгоценность, верно? Женщину можно выдать замуж и насильно. Так с вами и будет.

— Это ничего не будет значить, если брак не благословит королева, — заверила его Гвинет.

— Благословить может и король, — самодовольно заявил Фергус.

— У вас, похоже, меньше ума, чем у того несчастного, который здесь стоит, — любезно улыбнулась Гвинет. — Вы думаете, это случится так легко? Сначала Джон Гордон должен сегодня выиграть сражение. А я не думаю, что он победит войско королевы. Я думаю, мой дорогой, что вас повесят. — Она повысила голос, оглянулась на конных и пеших солдат, занимавших всю поляну, и добавила: — Если все будет потеряно, ваши люди тоже будут повешены!

Солдаты Брюса, все как один, отступили назад — правда, всего лишь на полфута. Увидев это, Рован, даже в таких обстоятельствах, не удержался от мрачной улыбки.

— Не позволяйте шпионке королевы запугать вас! Только страх может вас победить! — крикнул Фергус, взглянув на Брюса, и, разжигая в себе ярость, закричал: — Возьми ее! Возьми сейчас, и кончим с этим! Она тебя дурачит, Брюс! Будь мужчиной!

Насмешка Фергуса заставила Брюса перейти к делу. Он потянул Гвинет к себе, но она не собиралась сдаваться так легко. Девушка рванулась вперед. Рован услышал, как Брюс взревел от боли, потом, хромая, отошел от нее.

Рован понял, что это его единственный шанс, и за долю секунды принял решение.

Он достал лук, натянул тетиву и выстрелил. Стрела попала Брюсу прямо в грудь. Он не сразу понял, что это его конец. Мгновение он еще продолжал стоять, глядя на Гвинет, а потом упал как подкошенный.

— Нас окружили! — испуганно крикнул кто-то.

Отряд Макайви начал разбегаться. Кони пугались и неслись наугад, люди громко кричали.

— Стоять! — бешено заорал Фергус, бросился к Брюсу, нагнулся над ним и увидел, что его родственник мертв.

Потом, выпрямившись, взглянул на Гвинет с такой яростью, что ее защитник не смог устоять на месте.

Рован ударил коленом Стикса и напролом помчался через лес. Лук и стрелы теперь были бесполезны, и он вынул из ножен меч.

Когда Фергус, не обращая внимания на отдававшийся эхом среди деревьев шум этой скачки, шагнул вперед, готовый задушить Гвинет, та была уже наготове. Она выскользнула из его рук и помчалась по поляне к деревьям, надеясь укрыться за ними. Как только она добежала до них, на поляну, размахивая мечом, вылетел Рован.

Фергус яростно выкрикнул приказ: не все его бойцы успели разбежаться. Лес мгновенно наполнился людьми: одни бежали на поле боя, чтобы сразиться с врагом за свой клан, другие, наоборот, с него, спасая собственную жизнь.

Первоначально Рован хотел сразиться с Фергусом, но мчавшиеся вперед солдаты помешали ему. Гевин тем временем перестал изображать сумасшедшего, подбежал к телу Брюса и вынул из ножен меч убитого.

Люди Брюса не были серьезными противниками для Рована и Гевина, которые учились владеть оружием у шотландских мастеров, когда находились при шотландском дворе, и у английских, когда были гостями английской королевы. Солдаты Макайви начали падать вокруг них.

— Рован! — раздался крик Гвинет.

Один из врагов мчался к нему сзади.

Безоружная Гвинет все же нашла комок грязи и бросила его в лицо врагу, и нападавший на время ослеп. Предупреждение и этот бросок дали Ровану время, чтобы обернуться.

Через несколько секунд они услышали треск и грохот: большой отряд всадников яростно пробивался через лес. Это прибыли солдаты королевы. Всего через несколько минут сражение было закончено.

Справившись со своим последним противником, Рован слез с коня и, пытаясь сдержать свой гнев, подошел к Гвинет.

— Вы просто дура, миледи! Вы рисковали своей жизнью, жизнью Энни, Гевина и моей! — бросил он.

Гвинет застыла как каменная, пристально глядя на него. Она была полна достоинства и выглядела величественно, несмотря на испачканное сажей лицо и полный беспорядок в одежде.

— Я здесь по приказу королевы, — сообщила она Ровану.

Его рот закрылся сам собой. Против такого довода трудно было спорить, поэтому он отвернулся от девушки.

— Вас не просили рисковать жизнью! — крикнула она ему в спину.

Рован выпрямился. Он не повернулся снова к Гвинет, а пошел к Стиксу. Она здесь по приказу королевы, верно? Раз так, пусть собственная охрана королевы и возвращает Гвинет невредимой к ее госпоже.

Кроме того, он не хотел, чтобы Гвинет увидела, что он шатается.

Схватка на поляне была костюмированным представлением по сравнению с тем, что ждало их впереди. У Рована не было времени волноваться о том, что произойдет между Гвинет и королевой. Сейчас для него важнее всего было встать во главе его собственных солдат: вот-вот должно было начаться настоящее сражение. Кроме того, он не мог скрыть, как зол на королеву, и понимал, что по этой причине должен держаться подальше от нее. Рован был ошеломлен тем, что Мария явно не доверяла его советам, раз решила проверить его слова. И был в ужасе оттого, что она позволила одной из своих фрейлин идти на такое опасное дело. Она не полагается на людей, которых честь обязывает служить ей даже ценой собственной жизни.

Он принял командование над своим собственным отрядом, как подчиненный главных военачальников королевы — лорда Джеймса и лорда Линдсея, которым помогали Кирколди Грейндж и Кокборн из Ормистона. Теперь у королевы было сто двадцать стрелков с аркебузами и достаточное количество пушек.

День начался с того, что солдаты королевы обстреляли людей Хантли, стоявших на холме. Те понесли большие потери от пушечного и ружейного огня. Затем была дана команда атаковать, и конница королевы мощным ударом ворвалась в ряды противника, а за ней последовала пехота. Бой стал рукопашным.

Но горцы не сделали того, о чем, конечно, молился лорд Хантли: они не покинули королеву. В разгар боя, когда численность войска Хантли каждую минуту уменьшалась за счет новых убитых и беглецов, его уцелевшие солдаты были, как и предсказывал лорд Грэм, загнаны в болото.

Рован был на коне рядом с лордом Джеймсом, когда люди Марии Стюарт взяли в плен и привели к ним Хантли, его сына сэра Джона и одного из младших сыновей, Адама. Когда лорд Джеймс поехал навстречу к Хантли, желая взглянуть ему в лицо, тот отвернулся и, не говоря ни слова, упал с коня. Лорд Джеймс крикнул что-то, желая понять, что за насмешку над ним задумал знаменитый граф, но потом увидел, что Хантли умер.

Сэр Джон спрыгнул с коня и бросился к отцу. Сыну не позволили горевать о смерти родителя: его самого и младшего брата быстро взяли под стражу. Тело лорда Хантли положили на спину коня и увезли прочь.

Все было кончено. Болото выглядело жутко: оно было усеяно трупами и останками человеческих тел и залито кровью. Войска королевы при поддержке местных жителей одержали полную победу.

В усадьбе в ожидании дальнейшие событий Гвинет не могла усидеть на месте. Мария выехала на коне к своим войскам, чтобы обратиться к ним с речью перед сражением, но Гвинет не получила разрешения сопровождать ее. Это ее так испугало, что она попыталась оспорить отказ. Но королева явно жалела о своем решении послать Гвинет в город, на разведку, и была в ужасе оттого, какой опасности подвергла свою подругу. Сначала Гвинет думала, что Рован пожаловался на это Марии, но потом узнала, что он вообще не виделся с королевой, а ушел командовать своими солдатами.

Весь день Энни время от времени приходила к ней и рассказывала, что происходит. Гвинет не могла удержаться, чтобы не спросить ее о лорде Роване.

— Я о нем ничего не слышала, но знаю, что войска королевы победили, миледи.

Когда наступили сумерки, Энни вернулась окончательно и принесла ей весть о победе.

— Королева торжествует и вся сияет от счастья. И послушайте, что случилось! Лорд Хантли умер в седле, хотя на его теле не было ни одной раны. — Тут Энни прервала свой рассказ смехом. — Получилось точно так, как предсказали ведьмы леди Хантли: в Абердине его отнесли в будку сборщиков проездного налога, и он будет лежать там всю ночь без единой отметины на теле. Я думаю, его сердце не выдержало, когда он понял, что проиграл. Он знал, что его голова слетит с плеч, а он ведь был таким знатным. Я не знаю, как королева отомстит его клану, но ясно одно: Гордоны больше не будут бросать вызов королеве Марии и не станут мешать ей управлять северо-востоком и горным краем.

— А что с лордом Рованом? — спросила Гвинет.

— Не знаю, миледи. Я до сих пор ничего о нем не слышала.

Когда Энни ушла, Гвинет снова принялась ходить по комнате. Весь этот долгий день она, повинуясь королеве, сидела в своих апартаментах в полной безопасности. Но теперь бой закончился, королева победила, и Гвинет невыносимо хотелось услышать подтверждение, что с Рованом все в порядке, и увидеть его. Она не вполне понимала, почему так тревожится о нем. Рован рассердился на нее, не имея на это никакого права. Они оба служат королеве, и она не была обязана объяснять ему все подробности.

Но сейчас это не важно. Она должна увидеть его.

Рован устал и был весь в крови.

Он предпочел покинуть усадьбу и провести эту ночь в одном из маленьких охотничьих домиков у самой черты города, в том лесу, где семья Макайви планировала сражаться против королевы и завоевать одобрение Хантли. Теперь этот лес был наполнен его солдатами — людьми из Лохревена.

Народ сплотился вокруг королевы, и Рован с удивлением обнаружил, что для горожан он стал кем-то вроде героя. Слуги в охотничьем домике радостно приняли Рована. Сам домик принадлежал королевской семье, а не семейству Хантли. Возможно, для тех, кто зарабатывал на жизнь, служа в нем, было естественно радоваться исходу сражения.

Готовя пищу ему и его солдатам, слуги пребывали в хорошем настроении, хотя работы у них прибавилось. А когда он выбрал себе в домике комнату для ночлега, конюхи и лакей быстро принесли ему туда большую ванну и несколько раз подавали в кувшинах горячую воду, хотя управляющий боялся, что Рован смоет с себя всю природную защиту «против хворей, которые могут напасть на тело» после тяжелого боя.

Рована это позабавило, и он ответил управляющему, что в его теле достаточно природной защиты — все равно, покрыто оно кровью и грязью или нет.

Уже наступила короткая ночь, когда он наконец лег в большую деревянную ванну. За окнами стемнело, и в комнате, которую освещали только угли в камине, был приятный полумрак. Его окутывал пар, и он наслаждался ощущением чистоты и теплом, расслаблявшим мускулы. Он откинул голову назад, на широкий край ванны, закрыл глаза и с удовольствием вздохнул, наслаждаясь теплом и прикосновением пара к коже. Ему надо было бы ликовать: они победили. А у него на душе по-прежнему было неспокойно.

Мария доказала, что она — хорошая королева, но также показала, что в трудную минуту может поступить безрассудно.

«Какой монарх в истории не делал этого?» — выругал он себя.

Не потому ли он так сердится, что это была Гвинет? Неужели на другую фрейлину королевы он сердился бы точно так же? Ни одна из них не смогла бы гак легко смешаться с толпой местных жителей. Может быть, Гвинет действительно была лучшим выбором?

Он знал, что беспокоится еще и по другой причине: Фергуса Макайви до сих пор не нашли среди мертвых. Этот человек был опасен, и Ровану становилось страшно при мысли, что Фергус мог быть где-то поблизости и строить планы мести: ведь теперь у членов клана Макайви отнимут их поместья. Верность своему клану в горном краю для местных жителей — это все. Если Фергус жив, он не смирится.

Вдруг Рован похолодел, и все его мышцы напряглись. Он услышал какой-то очень слабый шум, это не был треск дров в камине.

В его комнате кто-то есть!

Он не шевелясь слегка приоткрыл глаза. Лорд Грэм не мог поверить, что его солдаты могли хоть немного ослабить бдительность, и все-таки…

К его ванне на цыпочках шел человек с капюшоном на голове. Незваный гость остановился в нескольких футах, потом подошел ближе. Кто-то пришел убить его? Кто-то, верный лорду Хантли, имеет доступ в это королевское владение и готов пожертвовать всем ради его смерти?

Рука Рована рванулась вперед, пальцы сжались вокруг запястья человека в капюшоне. Это была женская рука, он услышал испуганный женский крик. Рован сел, готовый сражаться.

— Остановитесь! Пожалуйста! Это я!

Шерстяной капюшон упал с головы. В ответ на его внезапное нападение женщина рванулась назад, и ее плащ соскользнул на пол.

Рован был поражен: ночным пришельцем оказалась леди Гвинет Маклауд. На ней была ночная сорочка и роскошное бархатное платье темно-красного цвета с богатой вышивкой. Ее волосы были распущены, лицо очищено от малейших следов грязи. Она была невинна, как ангел, и соблазнительна, как сама Лилит.[3]

Рован стиснул зубы, отпустил ее руку и посмотрел на Гвинет подозрительно и с нескрываемым гневом.

— Ты только что снова взяла свою жизнь в собственные руки, глупая девчонка! Чего ради ты крадешься по моей спальне? Что ты здесь делаешь?

Гвинет, отступив на достаточное расстояние, потерла запястье. Ее глаза выражали одновременно извинение и вызов.

— Я не крадусь! — запротестовала она.

— Вы пришли на цыпочках к мужчине, который лежит в ванне. Чего вы ожидали от него? — спросил Рован.

— Я пришла попросить прощения и дать объяснение, — возмущенно ответила она.

— И никто не сказал вам, что сейчас ко мне нельзя входить? — осведомился Рован.

Щеки Гвинет покраснели.

— Мало того что вам хватило глупости уйти из усадьбы и явиться сюда в такой одежде, вы еще и не стали искать нормальный вход, верно? — спросил он.

Она помолчала, не решаясь ответить, потом пожала плечами:

— Я боялась, что вы не захотите видеть меня, и вошла через кухню. Я принесла полотенца.

И она указала рукой на сундук возле входа.

Рован сердито нахмурился. Горячая ванна расслабила его. Но теперь совсем другое тепло обожгло его тело, и каждый его мускул снова напрягся.

— Прекрасно. Вы принесли полотенца. Это, конечно, хорошее извинение за то, что вы рискнули четырьмя жизнями. Не могли бы вы теперь уйти?

Она долго смотрела на него, и множество чувств быстро промелькнули в ее глазах. Потом она повернулась, чтобы уйти.

Рован не знал, что делать. А может быть, он вообще в ту минуту не размышлял?

Он выпрыгнул из ванны, схватил Гвинет раньше, чем она дошла до двери, и повернул девушку к себе лицом.

Ее глаза снова встретились с его глазами, и на мгновение — всего на одно мгновение — вся ее дерзость и весь ее гнев исчезли. Ее душа обнажилась, как его тело. И в этих глазах стали видны утрата, мольба и напоминание о времени, которое они провели вместе.

В них было и еще что-то…

Признание без слов, что их всегда связывало что-то большее, чем борьба друг с другом. Признание, что он был не прав, когда упрекал ее за то, что она такая, какая есть, а она была не права, упрекая его за честность.

Рован открыл рот, желая что-то сказать. Но не сказал ничего. Вместо этого он прижал Гвинет к своему мокрому обнаженному телу и долго смотрел ей в глаза, потом поцеловал ее в губы. Он не намерен был так поступать, даже боролся против этого — кажется, целую вечность. Потом вдруг почувствовал, как ее пальцы скользят по влажной коже его груди, изгибаются, двигаясь по плечам, осторожно забираются в его мокрые волосы и притягивают его ближе к ней.

Ее губы возвратили ему поцелуй с той же медленно закипающей страстью, которая была в его собственном поцелуе. А потом страсть вырвалась наружу. Гвинет была нежной. Она пахла мятой, любовной жаждой и желанием больше узнать о нем. Он, дрожа, сжимал ее в объятиях и чувствовал под бархатом тепло ее тела, красоту форм и то, как оно сливается с его телом в одно целое. Сегодня он не пил. Не было никакого оправдания тому хмельному безумию, которое вдруг охватило все его существо, разум и душу.

Рован крепче прижал Гвинет к себе и повел к массивной кровати. Он не положил ее нежно на постель, а тяжело повалился вместе с ней. Ее пальцы доверчиво начали ласкать его тело. Он оторвал губы от ее губ и снова посмотрел ей в глаза. В ее взгляде не было ни протеста, ни объяснения. Гвинет шевельнулась, высекая искру из его тела, и он поцеловал ее снова. Его быстро охватила нестерпимая жажда снова и снова пробовать на вкус этот сладостный рот, ее губы открылись навстречу мужской ласке и язык нежно столкнулся с его языком.

Бархатное платье распахнулось. Он нащупал ее горло и, проведя рукой по тонкой льняной сорочке, отыскал груди. Она потянулась к нему. Ее пальцы напряглись в его волосах. Ее тело стало изгибаться, и эти движения поддерживали горение сумасшедшего огня, который пылал в нем. Он почувствовал прикосновение ее губ к своим плечам, инстинктивные движения ее языка и все сильнее прижимался к ней, касаясь губами, влажными и обжигающими одновременно, пока не захотел большего.

Он поднялся на ноги и снял с нее платье и льняную сорочку. Он снова посмотрел ей в глаза. Они были загадочными, как полумрак этой комнаты. Потом он снова лег и прижал ее к себе — тело к телу. Он снова начал ласкать ее пламенем своих губ, гладить ладонями ее шелковистую плоть, наслаждаясь ощущением тепла и жизненной силы ее тела. Ему пришло на ум, что они оба могут быть прокляты за это. Она — фрейлина королевы, а он поклялся защищать ее. Но проклятие было не слишком большой ценой за эту минуту, когда мир казался правильным, а его душа, много лет остававшаяся пустой, снова была полна. Он чувствовал себя так, словно нашел суть своей жизни, ее основу, которой не хватало, и теперь словно парил над облаками.

Она жадно глотнула ртом воздух и изогнулась от прикосновения Рована. Ее пальцы и губы ласкали его тело, и он забыл обо всем, кроме ее запаха, легкого прикосновения рук, изысканных мучительных прикосновений языка. Она двигалась всем своим телом по его телу, ее волосы скользили по его коже, как шелковые нити, возбуждая и волнуя. Он знал, что она хрупкая и он должен быть осторожным. И все же, пока они ласкали друг друга губами и прикосновениями, в нем нарастала, как волна, ликующая страсть. С каждой минутой нежности росли его сила и пыл. Она лежала под ним, а он скользил по ней, находя губами каждый дюйм ее тела. Он нежно ласкал ее груди и, когда у нее стали вырываться короткие вздохи, спустился ниже и стал ласкать ее талию и живот. Потом удобнее вытянулся на ней, и его руки заскользили от щиколоток к внутренней стороне бедра.

А потом — к средоточию ее женской сути.

Она обхватила руками его спину, опустила пальцы в глубину его волос. Он почувствовал, как кончики этих пальцев скользят по его спине, не лаская, а лихорадочно, настойчиво цепляясь. Почувствовал испуганный рывок и движение, услышал шумное, прерывистое дыхание. Она на мгновение замерла, а потом вскрикнула.

Он приподнялся над ней, снова завладев ее губами, и плавно вошел в ее тело — медленно и очень осторожно, хотя по его венам словно струилось пламя.

Она больше не кричала и плотно прижималась к нему, когда он, стараясь смягчить рывок и скольжение своих бедер, уверенно вводил ее в тот ритм, который задал. Когда он почувствовал, что она поворачивается и вздрагивает под ним, он дал полную волю силе, которую до сих пор сдерживал. Ее руки крепко обвились вокруг него, она словно хотела перелить себя в его тело.

А потом она начала двигаться…

Она двигалась так, что волны абсолютного безумного наслаждения проносились по его рукам, ногам, мужскому достоинству. Больше не было ни времени, ни огня, ни теней. В мире были только полная тьма и абсолютный слепящий свет. Она больше не была хрупкой, она мчалась в вихре любовной лихорадки — скользила по нему, гладила все его тело с головы до ног, принимала в себя его мужское естество.

Он силой задерживал свой взрыв наслаждения, желая, чтобы первой испытала его она. И когда он уже думал, что сейчас умрет, не выдержав огня, который сжигал его изнутри, она затрепетала, напряглась, потом обмякла. Он тоже позволил себе задрожать и дал этому огню вспыхнуть и взорваться. Пламя снова и снова пробегало по его телу, а она даже теперь обнимала его, была одним целым с ним, трепетала, крепко держалась за него…

Прошло много времени, прежде чем он повернулся и лег на бок рядом с ней. Теперь ее глаза были закрыты, но она быстро нашла место рядом с его плечом и положила голову ему на грудь.

Он отчаянно искал подходящие слова. И наконец признался себе, почему так злился на нее, почему ему было так нужно находиться как можно дальше от нее.

Переспать со шлюхой легко. Любить трудно.

Она без всякого намерения со своей стороны манила и соблазняла его с той минуты, как он впервые увидел ее. И в этом не было ее вины. Он сам не имел права чувствовать ее очарование.

Он не мог вынести того, что оказался неверен Кэтрин: пока его жена была жива, он был обязан любить ее одну.

Гвинет молчала, а Ровану все не приходили на ум подходящие слова… Хотя она сама вынудила его, сама завлекла, он не был уверен, что может открыть ей свои чувства, и поэтому укрылся за иронией.

— Это гораздо лучше, чем полотенца, — сказал он.

От этих слов ее удовлетворение мгновенно превратилось в ярость. Она хотела спрыгнуть с кровати, но он удержал ее и в результате с изумлением обнаружил, что ей хорошо знакомы гэльские ругательства.

— Дайте мне встать! — потребовала она.

Вместо этого он притянул ее к себе, стараясь не засмеяться. Как быстро могут меняться ее глаза! Сейчас они цветом напоминают жаркий огонь и в этом мраке кажутся почти глазами демона.

— Нет! Останься! — потребовал он.

Голос его звучал тихо, но сила его рук удерживала ее на месте.

— Не останусь, если вы собираетесь снова насмехаться надо мной, — сказала она, и ему пришлось приложить огромное усилие, чтобы не улыбнуться: она произнесла это так чопорно и с таким достоинством, лежа голая в его постели!

— Я и не думал насмехаться над тобой.

— Прислушайтесь к вашему голосу! Вы смеетесь надо мной, когда говорите мне, что не делаете этого.

Она по-прежнему прижималась к нему, вся вытянувшись. В свете огня ее лицо было прекрасно, а волосы похожи на темно-красный, украшенный золотом плащ. В ответ Рован не засмеялся, и это еще больше разозлило ее. Вместо смеха он повернулся и прижал ее своим телом к кровати так, что она не могла вырваться.

— Клянусь тебе, я не насмехался над тобой. И если ты пришла извиниться, то заверяю тебя, что еще никто никогда не просил у меня прощения так великолепно.

— А я клянусь, что если ты не прекратишь…

— Не прекращу что? Я не знаю, какие слова сказать тебе. Рад ли я, что ты здесь? Да. Не могу поверить, что ты пришла ко мне так… что отдалась мне… Ты хочешь правду? Всю правду? Я считал тебя редкостной красавицей с первого раза, как увидел твое лицо. Я считал тебя драгоценностью, поистине достойной служить королеве. Боялся ли я тебя? Без сомнения: да.

Она немного расслабилась, озадаченная этими словами, но ее настороженность не исчезла.

— Вы боялись меня? Это, может быть, самая злая ваша насмешка, милорд Рован.

Она замерла. Он покачал головой и нежно просунул свои пальцы в ее волосы, снова любуясь ею.

— Нет, моя девочка, поверь мне: я боялся тебя.

— Почему?

— Потому что я хотел… этого. Я так хотел тебя, когда это было совершенно не по правилам.

Ее густые блестящие ресницы опустились на глаза.

— Это и сейчас не по правилам, — прошептала она.

Он вздрогнул и ответил:

— Нет. Теперь я честно оплакал свою жену. И я достаточно долго чувствовал отвращение к себе за то, что хотел тебя. Я ведь даже ненавидел тебя, так как не мог быть таким, каким я был нужен Кэтрин, когда она умирала. И еще больше я ненавидел себя. Я мог простить себе многое, но никогда не прощу, что предал ее в своем сердце.

Она изумленно смотрела на него и искала глазами его взгляд, словно ее душа так же мучилась, как душа Рована.

— Если ты ищешь во мне раскаяние и сожаление о том, что ты пришла сюда, боюсь, что этого во мне нет, — произнес он.

— Я была не права, — тихо сказала Гвинет, и на ее губах появилась печальная улыбка, хотя ее глаза оставались серьезными. Потом она едва слышно прошептала: — Я даже в глубине сердца не допускала такой мысли, но я пришла сюда… для этого.

Ровану больше ничего не было нужно. Он снова поцеловал ее. А потом снова занялся с ней любовью. В этот раз она была еще более открытой и такой же пылкой, прекрасной и возбуждающей, как вначале. «Я даже за целую жизнь не смогу насытиться ею, никогда не устану от этого сладкого, соблазнительного запаха ее тела, от вкуса ее губ», — мелькнуло в уме Рована.

Но позже, когда Гвинет не могла уснуть и лежала, глядя в потолок, он испугался, что в ее сердце могло прокрасться сожаление, прижал ее к своей груди и шепнул:

— В чем дело?

Он не добавил еще одно слово, которое возникло у него в мыслях:

— В чем дело, любимая?

Любит ли он ее? Да. Любит так же, как любил Кэтрин. Любит потому, что она, как Кэтрин, добрая и всей душой желает, чтобы жизнь была хорошей, чтобы никто не страдал.

Но он любит ее и за то, что она совершенно не похожа на Кэтрин. В ней быстро вспыхивают страсти. Она быстро бросается в опасную авантюру по просьбе или ради пользы другого человека. Она — боец, и еще какой боец. Даже умирая, она не признает свое поражение.

— Я… — Гвинет повернулась к нему… — Я не должна была приходить.

— Нет, ты должна была.

Она покачала головой:

— Ты не понимаешь. Королева — самая целомудренная женщина на свете. А ее фрейлины… да, они все любят петь, танцевать, кокетничать, любят наряды и роскошные праздники, но они… благоразумные девушки.

— Ты очень хорошая, — заверил ее Рован и тут же прикусил губу, сообразив, что эти слова могут иметь много значений.

— После этого я стала…

— Нет, все в порядке, Я предложу тебе стать моей женой.

Он был поражен, увидев, что Гвинет резко мотнула головой.

— Нет? — ошеломленно спросил он.

Он знал, что однажды женится снова — либо ради обоюдной выгоды, после долгих переговоров, либо на той, кто ему понравится. Ему был нужен наследник, а для этого ему нужна была подходящая женщина.

Он, конечно, не думал, что так быстро сделает предложение. И уж точно не мог себе представить, что его покорит женщина, у которой поместье меньше, чем у него, особенно после того, как она пришла в его комнату в ночной одежде.

— Я не могу выйти замуж без разрешения королевы.

— Ты думаешь, она не позволит тебе выйти за меня? — подняв брови, спросил он.

Эти слова наконец заставили ее улыбнуться.

— Я пришла сюда по собственной воле и по своему желанию, — прошептала она. — Ты не должен считать, что вынужден жениться на мне.

— Я все равно должен жениться снова, — ответил он.

Она словно окаменела. Опять он сказал не то.

— Но вы не обязаны жениться на мне, и я тоже не обязана выходить за вас замуж, милорд, — заявила она и высвободила, готовая встать.

Он нежно поймал ее за руку:

— Куда ты идешь?

— Мне пора возвращаться. Я одна из фрейлин королевы. Если она проснется и я буду ей нужна, а меня не будет на месте, она станет волноваться и пошлет стражников на поиски.

Рован улыбнулся. Какая она серьезная! Сегодня королева одержала величайшую победу — не только выиграла сражение, но и завоевала своих горцев. Сегодня она точно будет спать крепко и долго.

— Еще не пора, — сказал он.

— Я не могу остаться.

— Еще немного.

В этот раз ему легко удалось уговорить ее.

Глава 11

Она любит Рована. Любит уже так долго, что не знает, когда это началось.

Теперь она поняла, что именно о любви и тихом семейном счастье с такой тоской мечтала и королева. Марии нужен был супруг, который подходил бы для государства, но не только для него. Королева хотела, чтобы муж дал ей то сияющее счастье и тот восторг, которые сама Гвинет испытала этой ночью. Мария хотела любить и быть любимой.

И тут Гвинет словно упала с небес на землю.

Рован предложил ей стать его женой. Он не сказал, что любит ее.

Весь следующий день Гвинет была словно в тумане. Разумеется, она ни с кем не могла говорить о том, что произошло. Даже с Энни, которая помогла ей выскользнуть из усадьбы и узнала имя молочницы, работавшей на кухне в охотничьем домике, — это была милая девушка, роль которой Гвинет играла, когда пробиралась в домик.

Энни была уверена, что ее чистая и непорочная госпожа ходила, полностью одетая, объяснить лорду Ровану, что пошла на разведку в чужом обличье только для того, чтобы не дать этого сделать королеве. Гвинет плохо представляла себе, как она смогла сохранять невозмутимый вид, когда сказала Энни, что они очень вежливо все обсудили. Но каким-то образом ей все-таки это удалось.

Потом она помогала королеве одеться в один из самых роскошных нарядов и сопровождала Марию, когда та пришла в замок и обратилась к своему народу. Королева явно была на вершине счастья и от своей победы, и от всеобщей поддержки. Но при этом она была очень серьезна. Она убедительно объяснила народу важность того, что произошло, и заверила собравшихся, что никому не желает зла и стремится лишь к счастью и процветанию всех своих подданных независимо от того, какую веру они выбрали. Терпимое отношение к различным концессиям необходимо не только для личного спокойствия граждан, но и для того, чтобы мир уважал Шотландию.

Все это время Гвинет старалась не смотреть на Рована, который стоял вместе с лордом Джеймсом и другими военными советниками. На его лице не было ни малейшего намека на то, что этой ночью произошло что-то настолько… необычное. А может быть, для него это не было так уж необычно.

Но она… она теперь была другой.

Она совершенно изменилась.

Вечером, когда они продолжали праздновать победу в зале, Гвинет сумела убедить королеву, что горцам будет гораздо веселей, если их пригласят петь и танцевать. Но когда королева согласилась и предложила всем принять участие в танцах, на первый же тур Гвинет пригласил лорд Джеймс. Ее сердце чуть не разорвалось, когда она увидела Рована в паре с Мери Ливингстон. Правда, позже она все-таки оказалась в его объятиях и снова испугалась, что выдаст себя.

— Хорошо ли вы провели день? — спросила Гвинет, когда они в танце приблизились друг к другу, но танец развел их в стороны раньше, чем Рован успел ответить.

Когда они снова оказались рядом, он улыбнулся:

— День я провел прекрасно, миледи. Но далеко не так прекрасно, как ночь.

Гвинет почувствовала, как покраснели ее щеки.

— Вы не должны говорить такое.

— Каждый человек должен говорить правду.

Они разошлись. А потом опять сблизились.

— Мы должны поговорить с королевой, — серьезно сказал он.

— Она ликовала весь день, — ответила Гвинет. — Но я должна повторить вам, что не принуждаю вас жениться на мне.

— Я вполне добровольно предлагаю вам выйти за меня замуж.

Эти слова больно кольнули ее в сердце. Да, он сделал предложение. Это правильный поступок. И она будет сумасшедшей, если не согласится.

Но… она хотела, чтобы он любил ее, а не просто желал. Она хотела, чтобы он мечтал видеть ее своей женой, а не просто дал ей свой титул потому, что она развлеклась с ним на простынях, а ему из-за его положения в обществе надо снова жениться.

Тут они разошлись, а когда музыка снова свела их вместе, Гвинет прошептала:

— Может быть.

— Вот как? — с веселым любопытством изогнул он бровь.

— Время покажет, — сказала Гвинет.

Музыка умолкла, и раздались шумные аплодисменты. Рован улыбнулся Гвинет, но, к ее удивлению, его подозвала к себе королева. Он глубоко вздохнул и откланялся.

Гвинет поспешила уйти из танцевального зала и вернуться на свое место на почетном помосте: она не хотела танцевать с другим мужчиной. Но рядом с ней сел лорд Джеймс.

— Моя сестра может быть безрассудной, — вздохнул он.

Гвинет взглянула на него. Он презрительно взмахнул рукой и произнес:

— Моя дорогая, я прекрасно знаю, что вчера вас послали в город со смехотворным поручением.

— Но… я смогла точно узнать, где лорд Хантли был намерен собрать свои войска. Хотя и не сумела вернуться обратно с этими сведениями, — призналась она.

Джеймс смотрел вперед, размышляя о чем-то.

— Она пошла бы сама, — сказал он наконец.

Гвинет только кивнула, хотя не знала, видел ли брат королевы ее бессловесный ответ.

— Она по-прежнему намерена послать вас в Лондон?

— Да, — ответила Гвинет.

— Вопрос о том, чтобы ее признали наследницей английской короны, очень важен, — признал Джеймс.

— Конечно, — согласилась Гвинет, но подумала: «Неужели править одним народом — это слишком мало?»

Взглянув на Джеймса, она печально подумала, что, кажется, даже лучшие из людей всегда хотят иметь больше, чем имеют.

А почему она решила, что Рован не такой? Что, если в глубине души он мечтает взять в жены еще одну английскую наследницу, богатства которой были бы равны его шотландским поместьям?

— Будьте в высшей степени осторожны во время ваших бесед с королевой Елизаветой, — серьезно предупредил ее Джеймс.

— Конечно, — повторила она.

— Вы не посол.

— Нет, милорд Джеймс, я не посол. И я не просила, чтобы меня отправляли туда. Это Мария сказала, что я должна ехать.

Джеймс кивнул, потер пальцем ножку своего бокала и сказал:

— Я не против этой поездки. Лорд Рован Грэм — один из ее любимцев. Он, несомненно, будет оберегать вас от опасностей, насколько это будет в его силах. Я только предупреждаю вас: будьте осторожны.

— Конечно буду, лорд Джеймс.

Затем он встал со своего места. Через несколько минут к столу вернулась раскрасневшаяся Мария. За ней щли несколько фрейлин.

— До чего я люблю танцевать! — сказала королева.

Гвинет согласно этикету встала при приближении королевы и улыбнулась:

— Действительно любите и делаете это отлично.

Это не была лесть: Мария и в самом деле танцевала прекрасно.

— Ты тоже отлично танцуешь, моя крошка горянка.

Королева подняла свой кубок и весело произнесла тост:

— За миледи Гвинет, всегда верную и отважную. Мы снова прощаемся с нашей дорогой подругой. Завтра она уезжает на юг, чтобы посетить мою кузину Елизавету Английскую.

Придворные, стоявшие вокруг Марии, одобрительно захлопали.

Гвинет присела в ответном поклоне. Ей бы хотелось, чтобы королева не сообщала о своем решении так неожиданно для нее. Она знала, что должна уехать, но не думала, что это будет так скоро.

Что бы она ни сказала Ровану, она всей душой стремилась выйти за него, стать его женой. Но теперь…

Рован вернулся на почетный помост вместе с лордом Линдсеем.

— Милорд Рован. Я только что сообщила миледи Гвинет о том, что всего несколько минут назад обсуждала с вами детали предстоящей поездки: вы оба отправляетесь в путь завтра. Прошу вас заверить мою кузину в моей глубочайшей любви и уважении. И разумеется, вы будете защищать миледи Гвинет.

Рован красиво поклонился ей и ответил:

— Все будет сделано так, как вы приказали, моя королева. И я, как всегда, готов служить вам верой и правдой.

Вокруг них раздались радостные возгласы и аплодисменты. Гвинет встретилась взглядом с Рованом и поняла, как она счастлива. Он красив, один из лучших воинов в стране и при этом образованный человек. Ему нравится это назначение — нравится быть ее защитником.

Но она хотела гораздо большего. А это поручение означало долгий путь. Пройдет много времени, прежде чем они смогут вернуться к Марии Стюарт.

А королева уже поставила бокал на стол.

— Сегодня я прошу вас всех хорошо отдохнуть. Я снова благодарю вас за поддержку и молю Бога, чтобы он хранил Шотландию. Гвинет… вы не послужите мне в эту последнюю ночь?

Это был не вопрос, это был приказ королевы.

— Как вам будет угодно, ваша милость, — ответила Гвинет и, быстро кивнув на прощание всем собравшимся, поспешила за королевой.

В своей спальне, которую она сама себе выбрала, королева закружилась на месте, хлопая в ладоши.

— Я все еще не могу успокоиться после победы! Народ любит меня! — воскликнула она, и ее лицо сияло от счастья.

— Да, народ это доказал, — согласилась Гвинет.

Она стояла позади Марии, отыскивая на ощупь шпильки, которые удерживали на ее голове шиньон, и вынимала их, освобождая волосы, темные и блестящие. Она не решалась заговорить с Марией. Как ей приступить к разговору о своей свадьбе? И вообще, надо ли приступать?

— Ваша милость…

— Теперь мне нужно заиметь еще кое-что… — скачала вполголоса Мария.

— Ваша милость…

— Мужа. Это такой трудный выбор. Но… — Она глубоко вздохнула, повернулась к Гвинет и крепко сжала руками ее ладони. — До сих пор все шло хорошо. Но… я не могу всегда полагаться на моего брата. Я чувствую, что правлю одна. А я не хочу быть Елизаветой. Я не хочу быть незамужней бесплодной королевой.

Гвинет пристально взглянула на нее, открыла рот, собираясь заговорить, но закрыла его снова.

— Я не могу думать ни о чем другом, кроме того, что я должна сделать правильный выбор и быть признана Елизаветой.

Она повернулась, чтобы Гвинет смогла снять с нее жесткий воротник. Гвинет уже давно служила королеве и знала, как надо обращаться с ее одеждой и прочими принадлежностями туалета.

— Замужество, — вполголоса начала Гвинет. — Я сама тоже думала о нем.

Мария подняла руку в отрицательном жесте:

— Дорогая Гвинет, ты не должна думать об этом в такое время. Ты знаешь: когда придет срок, я позабочусь о том, чтобы ты подобающим образом вышла замуж. Но это время еще не наступило. Ты должна познакомиться с Елизаветой и с помощью лорда Рована привлечь ее на мою сторону. Мэйтленд и другие дали мне знать, что ей очень нравится лорд Рован. А почему бы и нет? Моя дорогая кузина, эта свирепая старая дева никогда не делала вид, что при ней нет красивых мужчин, которые ее старательно забавляют и развлекают. Она просто не позволяет ни одному из них разделить с ней власть. Когда ты вернешься… может быть, мы поговорим. Позже. И обещаю тебе, дорогая моя Гвинет: ждать придется не очень долго.

Она повернулась снова, и Гвинет едва успела вовремя расстегнуть крючок, чтобы не разорвался парчовый лиф королевы.

— Я не буду Елизаветой! А теперь, моя дорогая, быстро в постель! Лорд Рован уже получил распоряжения на завтра. Смерть его дорогой жены отсрочила эту поездку на гораздо больший срок, чем я предполагала. Ты знаешь, сколько времени я уже правлю? А теперь я торжествую. Ему будет сладко сообщить о нашей победе, когда он увидит английскую королеву.

Гвинет кивнула:

— Моя королева, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь успеху вашего дела.

Мария была довольна ее словами и сама начала снимать свою тяжелую юбку. Когда она желала, вполне могла сама обслужить себя.

— Я единственная подлинная наследница английского трона. Нужно добиться, чтобы Елизавета поняла, что я не угроза для англиканской церкви, хотя я всей душой предана католической вере и люблю мою религию. Англичане, конечно, будут в ярости, если я стану искать себе мужа-католика: они предпочли бы человека с английской кровью. Но… если англичане нападут на нас — что они делают очень охотно, — нам понадобится сила иностранного короля. — Она вдруг замолчала, потом заговорила снова: — Я, кажется, повторяюсь. Ты должна пойти отдохнуть. Я уже с нетерпением жду, когда ты приедешь к королеве Елизавете и пришлешь мне оттуда известие.

— Слушаюсь, ваша милость, — ответила Гвинет.

— Иди сюда! Обними меня от души. Желаю тебе на прощание всего наилучшего.

У Марии было чувствительное сердце. Но она была решительной. Она сказала «до свидания», горячо обняла Гвинет и вытолкнула ее за дверь.

Оказавшись в своей комнате, Гвинет обнаружила, что Энни уже было известно об их завтрашнем отъезде. Ее ночная сорочка была вынута, на завтрашний день был приготовлен костюм для верховой езды, и одежда лежала в сундуках.

Энни вбежала к ней из соседней маленькой комнатки, хлопая в ладоши, и взволнованно воскликнула:

— Лондон! Ах, миледи, как это чудесно — увидеть еще одну королеву!

— Да, еще одну королеву, — кивнула Гвинет, стараясь, чтобы ее голос звучал весело.

В этот момент она желала не быть знакомой ни с одной королевской особой. Ей хотелось, чтобы ее отец был жив и чтобы она просто встретилась с Рованом, как любая женщина может встретиться с мужчиной.

Это глупости! Она всю жизнь знала: долг стоит выше всего остального. Это верно не только для королевы, но и для нее самой. Долг всегда был выше любви. А королева даже предупредила ее: «Не влюбись в него!»

Но королева и Рован — родственники. Конечно, королева все поймет, когда наступит подходящее время. Она даст согласие, и все будет хорошо. Но странно: у Гвинет были мрачные предчувствия.

Рован знал, что долгие недели пути будут трудным временем. При снеге или дожде дороги в Шотландии быстро становились непроходимыми, а с ним ехало много людей: Гвинет, Энни и десять солдат, в том числе Гевин. Начальник охраны стал любимцем Гвинет и легко мог ее рассмешить, а сам Рован этого не мог.

Кроме того, она восхищалась представлением, которое Гевин разыграл в лесу в облике сумасшедшего, когда надо было выиграть время. Он был молод — ближе по возрасту к ней, чем к Ровану, и искусно играл на лютне.

Однажды вечером они сидели вокруг костра: было решено, что они станут ночевать в лесу, а не будут изо всех сил гнать коней в темноте, разыскивая поместье или город. Рован слушал, как Гвинет хвалит Гевина за ту актерскую игру.

— Вы играли великолепно, так убедительно!

— Миледи, это вы настоящая мастерица переодевания. Мое представление — ничто по сравнению с вашим.

Все его солдаты восхищались Гвинет. В тот день он рассердился на нее за то, что она рисковала собой, а солдаты были в полном восхищении от этого.

«В пути мы с ней не ссоримся, но и не едем вместе», — подумал Рован. Он держался от нее на расстоянии, потому что находиться рядом для него было слишком больно. Он пытался побеседовать с королевой о себе и Гвинет, но Мария не хотела говорить ни о чем, кроме английского трона, своего трудного положения и наставлений, что он должен сделать, когда окажется в Англии.

— Она играла просто потрясающе, разве нет? — прервал его мрачные размышления Гевин.

— Да, если глупость можно назвать потрясающей, — ответил Рован.

Гвинет беззвучно ахнула и заявила:

— Была угроза, что Мария выйдет в город сама!

— Можно было вразумить королеву словами, — сказал Рован, сложил руки на груди и прислонился к дереву.

Гвинет с улыбкой подняла голову:

— Мой дорогой лорд Рован, актерская игра — это прекрасный стратегический прием.

Он кивнул и ответил:

— Я буду помнить об этом, миледи.

Гвинет тоже быстро кивнула, потом отвела взгляд в сторону. Она очень старалась ничем не намекнуть на то, что произошло между ними, и Рован заметил это. Он считал, что дело тут не в стыде, а в том, что они оба жили так, как приказывала королева. И оба знали, что она считала их поездку в Англию делом первостепенной важности для будущего ее королевства и ее правления.

— Гевин, будьте добры, спойте что-нибудь, — попросила Гвинет.

— Конечно, я буду добр и как раз знаю подходящую песню, — заверил ее Гевин и запел:

Однажды рано утром,

Когда едва светало,

Я на дороге встретился

С прекрасной госпожой.

Я стал за ней ухаживать,

Ее поцеловал Раз и потом другой,

А после поцелуев

Ушел своим путем.

Когда я шел обратно,

Она все торопила

Меня и нежно пела:

«Прошу тебя, пожалуйста,

Меня ты не обманывай,

Ведь ты меня покинешь.

Как ты с девицей бедной

Мог так поступить?»

Гвинет и Энни захлопали в ладоши, и то же сделали стоявшие поодаль солдаты. Мужчины поддразнивали Гевина по поводу того, что он музыкант и очень уж красив, но все их реплики не выходили за пределы доброй шутки.

Рован никогда не сказал бы, что ревнует Гвинет к своему молодому охраннику, но часто завидовал Гевину из-за его умения держаться непринужденно.

— Спойте со мной, — попросил Гевин Гвинет, закончив песню, и она спела.

Их голоса красиво сливались под пышным ковром листвы.

— А теперь лучше всего немного поспать, — посоветовал всем Рован, когда они допели.

Женщины нашли удобное место под раскидистым деревом, и пятеро солдат, отставив ружья, мирно уснули, а пятеро других заняли свои места — это была первая смена охраны.

Утром воздух был холодный и влажный. Все быстро умылись и напились воды из ручья, который тек поблизости среди деревьев. По дороге к городу они встретили крестьянина, который был счастлив угостить их сытным завтраком из бекона, хлеба, рыбы и яиц.

Двигаясь на юг, они пересекли горный край, спустились в пограничную область и, наконец, доехали до Йоркшира, где Рован решил не заезжать в большой, окруженный стенами город Йорк. Они объехали его стороной и продолжили путь дальше до поздней ночи, несмотря на то что Энни ворчала, причем так громко, чтобы слышали другие:

— С нами едет благородная леди из свиты королевы, мы вполне могли бы остановиться в прекрасном замке, и нас бы там хорошо приняли, хотя это и Англия.

— Энни, вам понравится тот замок, где мы остановимся, — заверил ее Рован, повернул коня назад, подъ-. ехал к служанке и обезоружил ее улыбкой. — Разве я не прав, Гевин?

— Это прекрасное место, Энни, я уверяю вас, — торжественно подтвердил Гевин.

Наконец они подъехали к большому, окруженному стенами укреплению. Гевин проехал вперед, подъемный мост был уже опущен, так что они смогли спокойно переехать через ров. За стенами в ночное небо поднимался каменный замок высотой в несколько этажей. Земли вокруг, по которым они проезжали, были плодородными, и здесь было много крестьянских домов. Когда они остановили коней, Гвинет взглянула на Рована усталыми, но полными любопытства глазами и спросила:

— Где мы находимся?

— Это место называется Делл, — ответил ей Рован.

— Понимаю, — пробормотала она, хотя ничего не понимала.

— Оно принадлежит мне, — сказал он.

— Вам?

— Да, это подарок королевы Англии, — быстро добавил он, думая, что Гвинет может посчитать, будто он получил это поместье благодаря браку с Кэтрин. — Я оказал королеве Елизавете одну мелкую услугу, и поэтому теперь я лорд Делл.

— Понимаю, — повторила она, ослепительно улыбнувшись.

Их приветствовал управляющий Рована, любезный человек, толстяк и весельчак по имени Мартин. Он был в восторге оттого, что его лорд вернулся в свое английское поместье, и очень быстро приготовил для них прекрасный поздний ужин. Ели они за одним столом с управляющим и солдатами своей охраны. За ужином мужчины много говорили между собой о том, как сохранить урожай и как поддерживать в хорошем состоянии замок, поэтому Гвинет, как только смогла, извинилась и ушла.

Рован распорядился, чтобы леди Маклауд поместили в комнате, которую в замке все время держали наготове для гостей. В ней часто останавливались послы и знатные господа, ехавшие на север или на юг. Камин в ней был большой, и огонь горел жарко.

Рован вскоре и сам, вежливо извинившись, встал из-за стола, понимая, что его солдаты готовы еще долго наслаждаться его гостеприимством.

На этот раз роли переменились: он застал Гвинет в минуту купания. Бесшумно проскользнув в ее комнату, он увидел, что Гвинет сидит в ванне, положив голову на ее широкий край, и наслаждается горячей водой после долгой скачки.

— А, миледи Гвинет! Я принес полотенца, — пошутил он.

— Энни сейчас должна вернуться. Она думает, что мне нужно выпить теплого вина, чтобы хорошо спать, — серьезно произнесла Гвинет.

— Мы закроем дверь на засов.

— А как я это объясню?

— Просто скажешь, что уже дремала.

— А вы не думаете, что у нее возникнет подозрение, будто я… в опасности? — поддразнила его Гвинет.

— Ты хочешь, чтобы я ушел? — спросил он.

— Нет, милорд, ни в коем случае! — запротестовала она. — Но может быть, вам стоит спрятаться в шкафу для платьев?

— Моя дорогая леди Гвинет, прятаться в шкафу ниже моего достоинства, — ответил он.

Как только он произнес эти слова, раздался стук в дверь, а затем — тихий тревожный голос Энни:

— Миледи? С вами все в порядке? Мне показалось, я слышала чьи-то голоса. Может быть, послать за охраной?

Гвинет беззвучно ахнула, увидев, что Рован поворачивается к двери и открывает засов.

Энни, стоявшая в зале, открыла рот от изумления. Рован испугался, что она уронит поднос с кувшином вина и чашей, и поэтому быстро взял его у Энни из рук.

— Дорогая Энни, пожалуйста, закройте рот, я боюсь, что в него упадет паук. И войдите в комнату, — сказал он, ставя поднос на сундук.

Энни захлопнула рот, вошла в спальню и пристально взглянула сначала на Рована, который просто ослеплял своей красотой в торжественном наряде, надетом специально для ужина, затем на свою госпожу.

Гвинет боялась, что эта женщина, которая столько времени служила ей так хорошо и с такой любовью, сейчас скажет что-нибудь очень суровое и осуждающее. И также сильно она боялась, что станет известно об их любовной связи. Но, к ее изумлению, Энни улыбнулась и от души рассмеялась.

— Значит, вы оба наконец поняли то, что все остальные уже давно увидели! — воскликнула она.

Гвинет нахмурилась.

— Ох нет, об этом никто не подозревает, — продолжая смеяться, сказала Энни.

Но затем ее смех затих, она уперлась руками в бедра, посмотрела на Рована и сказала:

— Милорд, это не легкомысленная девица, чтобы удовлетворять ваш каприз.

Рована развеселили слова служанки, он прислонился к стене и спросил:

— Нет?

— Нет, — повторила Энни и свирепо нахмурилась.

Рован ответил на это своей самой очаровательной улыбкой:

— Энни, я пообещал вашей госпоже, что женюсь на ней. До сих пор она отвечала мне отказом.

— Что? — Рот Энни снова открылся.

— У меня есть для этого причины, — стала оправдываться Гвинет.

— Ни одна из них не может быть достаточной! — с полной уверенностью заявила Энни.

Но у Гвинет не было возможности назвать верной служанке хотя бы одну из этих причин: в разговор вступил Рован. Он объяснил Энни:

— Королева не желает говорить со мной о моей второй женитьбе, пока не разберется в собственных домашних делах. Она твердо стоит на своем. Но, Энни, я человек слова и прекрасно понимаю, что леди Гвинет не девица легкого нрава.

Энни перевела взгляд на Гвинет и сурово произнесла:

— Вы выйдете замуж за лорда Рована, миледи.

Гвинет поневоле рассмеялась, затем посмотрела на Рована:

— Нам не нужно ждать одобрения королевы. Энни говорит, что мы должны пожениться.

— Не смейтесь надо мной! — возмутилась служанка.

— Никто и не думает смеяться над вами, Энни. Я торжественно клянусь, что женюсь на Гвинет, — величественным тоном произнес Рован.

Энни покачала головой и направилась к двери.

— Не обижайтесь на меня, но я ухожу: мне надо заняться своими делами, — сказала она, немного помолчала, повернулась к ним: — На этой двери есть засов. Я бы посоветовала вам пользоваться им.

— Этот замок мой, — вежливо напомнил ей Рован.

— Пусть так. — Энни фыркнула, но не от гнева, а сдерживая счастливый смех. — И все-таки я скажу вам: запирайте дверь.

— Спасибо за хороший совет, — поблагодарил ее Рован.

Как только Энни ушла, он действительно закрыл дверь. Затем поставил вино на пол, подошел к ванне, вынул оттуда Гвинет и прижал ее к себе — она была вся в мыле. Если раньше он горел, то теперь пылал в два раза жарче. Если раньше тянулся к ней с тоской, то теперь — с отчаянием, которое становилось все сильней.

Теперь Гвинет знала, что такое мощь его мускулов, скольжение его гладкой кожи и легкая, как рябь на воде, дрожь его плоти под ее пальцами. От его поцелуя она почувствовала себя так, словно до этой секунды не жила по-настоящему.

И ему, и ей было все равно, что вода с ее тела насквозь промочила его красивый дорогой наряд, потому что, вынув ее из ванны, он сразу же начал сбрасывать с себя одежду.

Она почти обезумела от желания гладить его тело, чувствовать, как резко сжимаются его полные жизни мышцы. Держа его ладонь в своей, она прижала губы к его горлу. Гвинет наслаждалась тем, с какой силой бьется его пульс. Она училась любовной игре, училась дразнить то маняще, то насмешливо, и вкус его тела возбуждал ее сильней любовного зелья. Любой близости к нему было для нее слишком мало. Она лихорадочно прижималась к нему, лишь бы физически почувствовать, ощутить каждую клеточку этого тела. Она проводила пальцами вдоль его спины, как раньше делал он. Гвинет была еще не очень опытной любовницей и иногда останавливалась в нерешительности, но его жаркий шепот звал ее дальше и поднимал на новые высоты любви. Она чувствовала, что его руки все еще спокойно лежат на ее теле, и потому стала более дерзкой. Он позволял ей играть и ставить опыты, и по отклику его тела она поняла, что инстинктивно учится всему самому соблазнительному. Она осмелилась слегка пройтись кончиками пальцев по его поднявшемуся мужскому достоинству, потом решилась на более сильное сжатие и на влажную ласку. Насладилась полным удовольствия хриплым криком, который сорвался с его губ, яростным пылом, с которым он крепче схватил ее и прижал к себе, силой и дрожью его рук, обнимавших ее, когда они были одним целым. Ей казалось, что весь мир дрожал от бешеной дикой силы их страсти.

Он не ушел от нее в темноте, а лежал с ней рядом, обнимая ее.

Когда утренний свет осторожно проник в комнату через узкие окна-бойницы, Гвинет проснулась и сразу же увидела, что Рован уже не спал, но по-прежнему лежал рядом с ней, приподнявшись на локте, и смотрел на нее.

— Миледи, когда вы станете очень старой женщиной, вы по-прежнему будете очень красивы.

Она рассмеялась, наморщив лоб:

— Милорд, когда я стану очень старой женщиной, я буду вся в морщинах.

— Душа никогда не стареет. Разве ты этого не знаешь? — лукаво спросил он.

— Ты хочешь сказать, что у меня прекрасная душа? — спросила она.

— Да, хочу, — серьезно ответил он. — Но я должен признаться, что сегодня утром, когда я проснулся, я прежде всего заметил твое лицо. И может быть, еще то, как лучи солнца освещали твою спину… и даже, может быть, то, как от них вспыхивали, словно огонь, твои волосы.

— Мои волосы поседеют, — сказала она.

— Да. Но сколько бы тебе ни было лет, твои лицо, глаза и улыбка останутся прекрасными.

Она свернулась клубком, теснее прижимаясь к нему, и подумала, что вряд ли человек может быть счастливей, чем она сейчас.

— Ты будешь очень красивым стариком, — вымолвила она.

— Мускулы не остаются сильными вечно, они провисают. Я буду сутулым и, может быть, лысым.

— Но у тебя всегда будет твое лицо.

— Боюсь, оно не такое изящное, как твое.

— Не думаю, что такой сильный подбородок когда-нибудь станет слабым. И твои глаза… даже если их цвет потускнеет, они все равно будут синими: сейчас их синий цвет такой темный, что они почти черные. И они всегда будут свирепыми, — серьезно добавила она.

Он ласково погладил ее щеку своими теплыми пальцами. Какое-то время они молчали. Затем речь зашла о Марии.

— Она хорошая королева, — честно сказала Гвинет.

— Да, она доказала это, — согласился он.

— Ты все-таки говоришь это неуверенно.

— Я буду уверен в этом через двадцать лет, — сказал Рован, потом сбросил с себя все одеяла, приподнялся, нависая над Гвинет, и спросил:

— Миледи, вы хорошо служите ей, но нельзя ли оставить ее за порогом нашей комнаты?

Он не стал ждать ответа. Утро настало, но он не мог забыть ночь.

Наконец он снова лег рядом с ней, прижимая ее к своей груди. И с новой силой чувства воскликнул:

— Если бы мы только могли остаться здесь!

— Если бы мы остались здесь, мы бы не доехали до Елизаветы. И не смогли бы сказать ей о том, что Мария уважает право человека выбирать себе религию. Мы не смогли бы убедить ее, что Мария — ее законная наследница и заслуживает признания.

Он переплел свои пальцы с ее и сказал коротко и ясно:

— Мы не смогли бы вернуться и попросить у королевы согласия на наш брак.

Гвинет прижалась к нему, приподнялась на локте, посмотрела в его глаза:

— Рован, клянусь… я никого не стала бы заманивать в ловушку, чтобы женить на себе.

— Ты, конечно, вела себя смело и дерзко, — тихо и с любовью произнес он. — Но, по-моему, это я поймал тебя в ловушку.

— А по-моему, ты обязан так считать! — поддразнила его Гвинет.

— Это правда, и поэтому я так считаю.

Он сильнее прижал ее к себе и поцеловал долгим нежным поцелуем. Но когда почувствовал, что поцелуй может перейти во что-то большее, с сожалением отодвинулся от нее и сказал:

— Я ничего не хочу так сильно, как остаться здесь, — и вздохнул. В его взгляде еще была нежность. — Но мы должны ехать. Мы еще только на севере Англии.

Он отвернулся от Гвинет и встал с кровати. Но перед тем как собрать свою разбросанную одежду, он наклонился и поцеловал ее в лоб.

— Позавтракаем — и в дорогу.

— Да, я сейчас встану, — пообещала она, как только он закрыл за собой дверь.

Простыни еще хранили запах его тела, поэтому она продолжала лежать, обнимая набитую перьями подушку.

Ей казалось, что быть счастливей невозможно. Она мысленно поклялась, что никогда не покинет его. И конечно, он любит ее — все равно, сказал он это или нет. Любит и будет любить всегда.

Глава 12

Лондон показался ей огромным.

Гвинет напомнила себе, что смогла привыкнуть к Парижу, и решила, что Лондон не очень от него отличается, только…

Только очень английский.

Лондонский дом Рована стоял возле Хемптон-Корта, чуть ниже по реке. За домом находилась красивая барка, которая могла быстро доставить их на прием к королеве.

Хотя Гвинет знала, что Кэтрин была англичанкой, она не ожидала, что Рована так радушно примут на родине его жены. Во время своих прогулок по городу они постоянно встречали людей, которые знали Рована и были рады снова видеть его в Англии, а на нее смотрели с нескрываемым любопытством.

Рован сводил ее в Вестминстерский собор, чтобы Гвинет смогла увидеть место, где проходит коронация монархов Англии. Потом они побывали в гостях у коменданта лондонского Тауэра. В доме Рована для Гвинет было выделено целое крыло здания, там сразу за спальней находилась гостиная, из которой можно было подняться на верхний этаж, где была комната Энни. На хозяйской половине дома, где жил Рован, располагался кабинет с массивным дубовым письменным столом и стульями для его счетовода и прочих служащих, которые вели хозяйственные дела.

Их первые дни в Лондоне показались Гвинет почти сказкой. Они плавали в лодке по Темзе, гуляли по паркам и ходили на рынки. Рован сопровождал ее как преданный страж, поэтому при людях они вели себя очень осмотрительно.

Но ночи принадлежали только им.

Наконец наступил день, когда они получили письмо от королевы Елизаветы. Она освободила один из вечеров, чтобы провести его с «дражайшим лордом Рованом», и с нетерпением ждет любые послания от своей «дражайшей кузины Марии Шотландской».

— В ее словах звучит самая искренняя любовь, — сказала Ровану Гвинет.

Он насмешливо поднял бровь.

— Не рассчитывай на победу из-за слов «дражайшая кузина», — предупредил он. — Елизавета — хитрая королева. И всегда очень осторожная.

В этом доме управляющим был веселый старик по имени Томас. Если он и заметил, что лорд Рован и леди Гвинет близки, то был достаточно осторожен, чтобы не говорить об этом вслух. Рован заверил Гвинет, что взял на службу этого бывшего солдата, когда тот остался без гроша, именно за умение хорошо хранить тайны. Было похоже, что он никогда не опасался сказать или сделать что-нибудь в присутствии Томаса, но был очень осторожен, когда надо было оберегать честь Гвинет.

Когда Томас принес письмо королевы, Рован, хотя не был полностью одет, прошел через зал в комнаты Гвинет. Она еще не встала с постели и с удовольствием принимала услуги Энни и Томаса: наслаждалась кофе и пирожными, которые каждое утро либо управляющий, либо служанка приносили ей на подносе. Раньше Гвинет никогда не пила кофе. Рован сказал ей, что в Константинополе этот напиток очень распространен. В Лондоне кофе был далеко не так известен, а в большей части Англии о нем даже не слышали. Но много лет назад, когда Рован был еще подростком, отец-лорд взял его в долгое путешествие. Они ездили по континентальной Европе и даже побывали на Востоке, где он и полюбил этот горький напиток.

— Здесь можно купить все, миледи, если знаешь подходящих торговцев и, конечно, можешь позволить себе заплатить, — заверил ее Томас.

Она многого не понимала в хозяйстве Рована, но ее и не слишком интересовало, сколько у него имущества и очень ли он богат. Она просто любила этого мужчину всем сердцем.

Однако она была рада, что он мог позволить себе покупать кофе. Этот напиток нравился ей, особенно когда Томас подавал его с густыми сливками и сахаром — еще одним редким товаром, который не всегда было легко купить.

В это утро она только что отставила в сторону поднос, когда вошел Рован и подал ей письмо от Елизаветы. Гвинет очень понравилось то, что оно было написано от руки: это означало дружеское обращение к близкому человеку.

— Судя по письму, вы знакомы с королевой Елизаветой ближе, чем с королевой Марией, — немного чопорно произнесла Гвинет.

Он рассмеялся и объяснил:

— Случилось так, что я был в Англии, когда дела у королевы шли плохо, и смог ее поддержать.

— Вот как?

Он вздохнул и улегся на постель, которую недавно покинул.

— Сейчас нам кажется, что Елизавета сидит на троне очень прочно, а Мария все еще добивается поддержки своего народа. Но Елизавете не всегда было так легко править. Поверь мне, она очень хорошо понимает, перед каким выбором стоит Мария. Кроме Марии, есть и другие, кто заявляет о своих правах на английский трон, но Мария из всех соискателей — самая подходящая. Я думаю, что так считает и Елизавета.

— Тогда Елизавете нужно просто поставить свою подпись и подтвердить это, — сказала Гвинет и ближе пододвинулась к нему.

Он улыбнулся:

— Все это не так просто, и ты знаешь почему: Мария еще не подписала Эдинбургский договор.

— Она не может его подписать: в его нынешнем тексте записано, что она отказывается от своих прав на английский престол.

— Тут есть кое-что и кроме этого, — заметил Рован, пожал плечами и обнял Гвинет. — Подумай об этом вот с какой стороны. Елизавета взошла на престол в двадцать пять лет, молодая и красивая. Нет никаких сомнений, что она была крупнейшим призом на рынке невест.

— Но она отказала всем, кто просил ее руки.

— Она много раз говорила, что если выйдет замуж, то как королева.

— И что это значит?

Он нежно отвел один из локонов Гвинет назад с ее лица и объяснил:

— Это значит, что Елизавете нравится быть любимой. Она и сейчас невероятно привлекательна для мужчин. Но она не может выйти за принца-католика, иначе другое государство получит власть над ее страной. За английского аристократа она тоже не может выйти, чтобы не дать одной знатной семье власть над другими. Если она выйдет замуж, то желает при этом остаться королевой не только по имени, но и на деле, то есть чтобы правила она, и только она. Однако она уже знает, как трудно быть сразу королевой и женщиной с нежным сердцем. Роберт Дадли был одним из ее любимцев, и многие думали, что он и королева слишком близки — особенно учитывая то обстоятельство, что Дадли был женат. Его жена умерла. Эту смерть посчитали несчастным случаем, но многие думают, что она покончила с собой, потому что была вне себя от горя из-за предполагаемой измены мужа. Но Елизавета во время этого скандала высоко держала голову, а потом ясно дала понять, что не выйдет замуж за Дадли. Был даже слух, что она предложила его в женихи Марии.

Гвинет беззвучно ахнула от негодования:

— Королева Елизавета хочет предложить нашей королеве такого человека — свой обносок!

Рован рассмеялся и прижал ее к себе.

— Какая ты гордая! Но ты права: я совершенно уверен, что Мария никогда не согласится взять в мужья этот, как ты его назвала, обносок Елизаветы. На самом деле у английской королевы есть чувство юмора. Может быть, она думает, что смогла бы взять Дадли в мужья, если бы взяла с него обещание, что в случае ее смерти он женится на королеве Шотландской. Женившись на двух королевах, он имел бы больше шансов стать отцом королевского наследника.

Гвинет внимательно вглядывалась в него.

— Это не очень похоже на поведение королевы-девственницы.

Рован покачал головой:

— Кто может знать, что происходит в сердце и уме другого человека? Но, когда она еще жила со своей мачехой Кэтрин Парр и Сомерсетом, был жуткий скандал. Сомерсет предпочел бы жениться на ней, а не на вдове ее отца. Он слишком часто пытался взобраться выше, чем следовало, и в конце концов сложил голову на плахе. Знатному Человеку опасно желать королевской власти.

Гвинет внимательно посмотрела на него, не решаясь заговорить. Потом все же рискнула:

— Если слухи верны…

— Это не слухи, а правда, миледи. Моя мать была дочерью Якова V, короля Шотландии, любимой и признанной так же, как он признал других своих детей.

— И вы не желаете королевской власти?

— Спасибо, мне дороже моя голова. Я стоял бы в этом списке после десятка других претендентов. А я люблю Шотландию. Там — мои собственные земли. Там — моя собственная жизнь.

Это признание в любви прозвучало нежно, и на лице Рована была ласковая улыбка.

Гвинет улыбнулась, потом неохотно отодвинулась от него и встала с кровати.

— Мой дорогой лорд, я должна одеться.

Рован пожал плечами и тоже встал.

— Тебе понравится плыть на барке вниз по реке, — сказал он и вышел.

Они прибыли к королеве в Хемптон-Корт и были допущены в личные покои королевы, а не в частную палату — более доступную приемную, и не в Присутственную палату, где она принимала многих посетителей. Один из служителей королевы провел их к ней. Елизавета встретила их не в своей спальне, а в приемной, расположенной непосредственно рядом со спальней. Там стоял столик, накрытый для обеда. Их прихода ждала служанка, чтобы подать им вино или пиво. Как только они вошли в приемную, королева вышла навстречу из своей спальни. Рован низко поклонился. Гвинет знала, как ей надо вести себя по правилам этикета: присесть в низком поклоне и ждать, пока королева позволит ей подняться. Так она и сделала.

Елизавете было немногим больше тридцати лет. Гвинет не смогла удержаться, чтобы не окинуть ее быстрым оценивающим взглядом. Рост у нее был достаточно высокий, примерно такой же, как у самой Гвинет, но осанка и наполовину не была такой величавой, как у Марии. Ее красиво уложенные волосы были золотистого цвета с оттенком рыжины, а глаза мерцали черными агатами. Она была одета в шелковое платье и безрукавку из бархата. Корона покоилась у нее на голове. Она была не очень красива, но, несомненно, привлекательна.

— А, мой дорогой лорд Рован! — приветствовала его королева, сделав рукой знак подойти ближе, и поцеловала в обе щеки.

Потом отступила на шаг, положив руки ему на плечи, оглядела его и кивнула, словно одобряя его внешний вид. В ее глазах блеснул озорной огонек.

Затем она повернулась к Гвинет, движением руки поманила ее к себе и вполголоса произнесла:

— И леди Айлингтон, фрейлина моей дорогой кузины.

Гвинет низко наклонила голову.

— Ну, дитя мое, дайте мне взглянуть на вас, — сказала Елизавета, и Гвинет посмотрела в глаза английской королеве. — Вы такая высокая.

— Не слишком высокая, — возразила Гвинет.

Елизавета, довольная таким ответом, рассмеялась и промолвила:

— Осторожно: по-моему, вы на дюйм выше меня, а мне нравится считать, что я высокого роста.

— Ваш рост действительно высокий, ваша милость, — послушно согласилась Гвинет, и на лице королевы появилась веселая улыбка: видимо, ее это очень позабавило.

— Вы, кажется, провели год во Франции, поэтому я велела подать французское вино в надежде, что оно вам понравится, — сказала Елизавета.

— Вы очень добры.

— Мне любопытно… — начала Елизавета, но вместо того, чтобы уточнить, что именно вызвало ее любопытство, повернулась к Ровану и сказала: — Я очень сожалею о вашей потере. С тех пор уже прошло немного времени, и я надеюсь, что вы хорошо себя чувствуете.

— Достаточно хорошо, благодарю вас.

— Я полагаю, вы участвовали в сражении за вашу королеву против Хантли?

— Да.

— Отличное решение дела. Мне было интересно слышать обо всем, что произошло, и приятно узнать, что моя кузина придерживается в вопросах религии того же мнения, что и я. Люди умирали и будут умирать за свою веру, хотя я стараюсь, чтобы у них было для этого как можно меньше возможностей.

— Клянусь вам, ваша милость, что королева Мария не намерена никоим образом вмешиваться в дела шотландской церкви, — заверила королеву Гвинет.

Елизавета взглянула на нее:

— Прекрасно сказано. Конечно, я слышала все о вас. Мария прислала вас сюда как свою самую горячую сторонницу, и вы должны каким-то образом убедить меня, что моя кузина — подходящая наследница моего престола, как она об этом заявляет.

Гвинет почувствовала, что ее щеки краснеют, и очень тихо произнесла:

— Она во всем такая, как она о себе заявляет.

— Но я еще не умерла, — сказала королева, ее позабавили слова молодой гостьи. — И знаете, что я решила, дорогой Рован?

На губах Рована была сдержанная улыбка: поведение королевы явно казалось ему забавным.

— Что же, ваша милость?

— Мне не нужно назначать наследника для моего престола. Я решила, что совершенно не хочу умирать.

— Я не думаю, чтобы любой из нас был намерен умереть, особенно в таком молодом возрасте, — вступила в разговор Гвинет.

— А! Леди называет меня молодой. Ну, теперь я вижу, что мы с ней станем близкими друзьями! — воскликнула Елизавета, и было похоже, что королеве стало еще веселей. — Рован, выйдите ненадолго. Мои фрейлины будут просто счастливы увидеть вас. В этом я уверена, — лукаво добавила она.

Рован продолжал стоять и смотреть на королеву. Елизавета взмахнула рукой:

— Уходите же, Рован! Я хочу поговорить с этим очаровательным созданием наедине.

— Как вы желаете, — произнес он наконец и, поскольку у него не было выбора, оставил их одних.

Елизавета подошла к большому креслу, стоявшему в центре комнаты, а гостье указала на диван напротив себя:

— Можете сесть.

Когда Гвинет села, королева обратилась к ней:

— Приступайте к делу! Расскажите мне о чудесах Марии Шотландской.

— Она желает быть хорошей королевой, честной и справедливой во всем. Вы не знаете, как разрывалось ее сердце, когда она должна была воевать против Хантли, лорда-католика. Но королевство и народ для нее важнее всего. Она бы с огромным удовольствием подписала Эдинбургский договор, но чувствует, что не может этого сделать. Она была рада, когда вы дали ей разрешение на проезд через Англию, хотя оно пришло, когда мы уже давно были в пути. Она желает лишь одного: быть поистине вашей самой дорогой кузиной и верным другом.

— Она не будет мне другом, если продолжит переговоры о брачном договоре в любой его форме с доном Карлосом Испанским, — просто сказала Елизавета.

Гвинет ответила осторожно: может быть, переговоры с Испанией тайно продолжаются, а ей не доверили эту тайну.

— Мария очень хорошо понимает, что она, как и вы, должна выйти замуж так, чтобы это было на благо ее стране.

— В самом деле?

— Ее обручили с Франциском, когда она была еще ребенком, и в детстве она с ним дружила. А потом была ему во всех отношениях верной и нежной женой.

— Это легко, когда жена — королева Франции! — заявила Елизавета.

— Не так уж легко. Он медленно умирал, а она не покидала его ни на минуту, — ответила Гвинет.

— А, значит, у нее доброе сердце.

— Очень доброе.

— И страстное тоже?

— Конечно, особенно если речь идет о том, чтобы хорошо править.

— А в остальном?

И королева Елизавета немного наклонилась вперед.

— Она… добра к своим друзьям. Она чувствует отвращение к насилию. Она хорошо образована и любит книги, лошадей и гончих собак.

— Я слышала, что она — отличный охотник.

— Да.

Елизавета улыбнулась, явно поняв что-то по тону этого ответа, и спросила:

— А вы нет?

— Я не слишком люблю охоту.

— По крайней мере, вы честны.

— Королева очень честна.

— Это, моя дорогая, не всегда хорошо для королевы. Но она — счастливица.

— Вот как?

— Если все ее подданные всегда будут так искренне уверены в ее доброте, ее правление будет долгим и процветающим, — сказала Елизавета.

— Предполагаете ли вы признать ее своей наследницей? — с надеждой спросила Гвинет.

Елизавета откинулась назад и ответила:

— Нет.

Гвинет, встревоженная и удивленная прямотой и резкостью ответа, молчала.

— Я не могу этого сделать, — пояснила Елизавета, улыбаясь, чтобы смягчить удар. — Я сама еще не так прочно держусь на своем престоле и не могу позволить себе сделать выбор, который может стать опасным для моего собственного правления. Возможно, позже я смогу выполнить просьбу вашей королевы, но сейчас я не могу оказать такую честь правительнице-католичке. Вы должны понимать это. Я не признаю ее, но не признаю и никого другого. Однажды я сказала, что у нее больше всего прав занять мой престол после моей смерти. Но иметь право на власть еще не значит получить ее. И даже если кому-то дают власть, это не значит, что он самый подходящий человек для этого. Я уверена, что вам поручено провести какое-то время при моем дворе и каждый день хвалить вашу королеву. Я должна слышать ее имя со всех сторон, пока оно не отпечатается в моем уме. Поэтому я совершенно уверена, что вы будете появляться в обществе моих лордов и леди в моем присутствии. Вы должны увидеть, как мы в Англии ведем наши дела.

Она встала, готовясь идти, но сделала знак рукой, чтобы Гвинет продолжала сидеть, отчего молодая фрейлина почувствовала себя непривычно маленькой. Затем королева остановилась и, пристально глядя на Гвинет, произнесла:

— Я думаю, что проживу долгую жизнь. Я не стану добычей ни одного мужчины, и вот почему: жизнь научила меня, что слишком большая любовь создает беспорядок и порождает беду. Я буду королевой во всем. Англия, возможно, когда-нибудь возьмет себе мужа королевы, если народ потребует, чтобы у королевы был наследник, но Елизавета не выйдет замуж из-за страсти. Может быть, когда я буду совершенно убеждена, что ваша королева не представляет для меня угрозы… но сейчас мы обе выжидаем. Я могу ждать.

— Королева Мария уже была замужем и, несомненно, выйдет замуж снова. Она намерена дать Шотландии наследника, — сказала Гвинет.

Елизавета улыбнулась:

— Сейчас в лесу на каждом шагу попадаются потомки королей. Возможных наследников трона так много! Может быть, шотландская королева выберет супруга, который будет мне приятен. Тогда посмотрим.

Сказав это, Елизавета пошла к выходу. Когда королева открыла дверь, Гвинет увидела, что Рован послушался королеву: он обсуждал что-то с несколькими фрейлинами Елизаветы, и этот разговор часто прерывался смехом. Ревность больно уколола ее сердце. Но Гвинет не позволила себе показать свои чувства. Если королевы могут быть такими холодными, то и менее знатная особа может вести себя так же.

— Рован, сейчас мы будем обедать, — сказала Елизавета.

— Иду, ваша милость, — отозвался он, кивнул своим собеседницам и вернулся в комнату.

— Он здесь очень популярен, — заметила Елизавета, обращаясь к Гвинет. — И неудивительно: вы должны видеть все его достоинства. Высокий, прекрасно сложен, отлично сражается мечом, очень образован и много путешествовал. Очаровательный мужчина. Пышные волосы и крепкие зубы.

— Он не лошадь, ваша милость, — вырвалось вдруг у Гвинет.

И разумеется, она тут же пришла в ужас оттого, что посмела упрекнуть королеву Англии.

Но Елизавета только улыбнулась:

— О, так у вас есть характер! И слава богу.

Вслед за Рованом в комнату вошла целая армия слуг. Все они несли серебряные подносы. Гвинет не думала, что Елизавета пыталась произвести на нее впечатление — показать, как богата Англия. Просто королева всегда так обедала, когда устраивала малый прием.

Елизавета села во главе стола, потом села Гвинет и после них Рован.

— Попробуйте английское жаркое, лорд Рован. Оно хорошее и сытное, хотя мясо вашего шотландского скота может быть вкусней. Здесь есть и рыба тоже. Леди Айлингтон, лук очень сладкий, а зелень просто великолепная. Надеюсь, эти блюда вам понравятся.

— В вашем присутствии, ваша милость, мне бы понравилась любая еда, — ответила Гвинет.

— Рован — очень талантливый дипломат, — произнесла Елизавета, потом поднесла ко рту кусочек мяса, немного помолчала и спросила у Гвинет: — Моя дорогая, вы были с Рованом, когда Кэтрин вздохнула в последний раз?

— Да, она находилась под моей охраной, — ответил за свою спутницу Рован.

— А-а, вот как, — пробормотала королева.

— Мария желала, чтобы Гвинет отправилась на юг гораздо раньше, чем это произошло, — пояснил Рован. — Случилось так, что мне пришлось задержаться в замке Грей, а миледи в это время побывала в доме, доставшемся ей от предков.

— Вы в то время спали в одной постели? — бесцеремонно спросила королева.

Гвинет беззвучно ахнула.

Но Рована этот вопрос явно не поразил и не смутил. Он спокойно взглянул на королеву и ответил также прямо:

— Нет.

Елизавета задумчиво кивнула и заметила:

— Однако с тех пор уже прошло какое-то время.

Гвинет сейчас больше всего на свете хотела уйти из-за стола, из этой комнаты и от королевы.

— Дорогое дитя, если вы не хотите, чтобы люди знали об этом, каким-нибудь образом научитесь не следить глазами за каждым его движением.

— Я намерен просить ее руки, — сказал Рован.

— Брак по любви. Какая прелесть! — улыбнулась Елизавета.

Гвинет заметила в ее голосе нотку зависти. Это было удивительно и почти страшно.

— Знаете, Рован, вы могли бы жениться очень выгодно, — заметила Елизавета. — Она красива, эта любимая прислужница вашей королевы, но… Айлингтон?

— «Она» сидит рядом с вами! — возмутилась Гвинет, изумленная тем, что внезапный порыв гнева дал ей силы говорить.

— Я королева. Если я желаю говорить так, словно вас здесь нет, вы не должны этого замечать.

В голосе Елизаветы звучало веселье человека, которого забавляет что-то интересное.

— Ваше величество, есть серьезные государственные дела, которые необходимо обсудить, — вставил Рован.

— Да, есть. Но в эту минуту они все мне очень надоели! — прервала его королева. — Сейчас для меня гораздо интересней вы двое. Рован, графиня Матильда недавно овдовела. Она тоже молода и принесет мужу в приданое обширные и богатые земли. Я слышала, что она говорила о своем огромном желании побеседовать со мной о вас как о возможном новом муже.

Гвинет с изумлением увидела, как Рован улыбнулся и слегка покачал головой.

— Ваше величество, я принял от вас английские земли и благодарен вам за них. Но я слуга шотландской королевы, и меня нельзя купить за иностранные поместья.

Гвинет ждала от Елизаветы вспышки гнева. И вспышка действительно была. Но вспышка смеха.

— Неужели вы не хотите иметь больше власти, больше земли? — насмеявшись, спросила королева Рована.

— У земли есть одно свойство: за поместья, как и за корону, надо всегда драться, чтобы их не вырвали у тебя из рук. Бог благословил меня: у меня и сейчас много прекрасных поместий. Я получил наследство после Кэтрин, которая в свои последние дни привязалась всем сердцем именно к леди Гвинет. Это Гвинет с любовью заботилась о моей жене, когда та не узнавала даже мое лицо. Тогда между нами еще ничего не было, и в поведении леди Айлингтон, несомненно, не было ничего постыдного. Я намерен жениться на ней с разрешения моей королевы.

— Браво! — воскликнула Елизавета.

Рован повернулся к Гвинет и сказал ей:

— Верь в ее вспыльчивость, гнев и требования. Но она, кроме того, любит ловить мужчин на приманку.

— Я сижу рядом с вами, и я королева, — улыбнулась Елизавета и положила ладонь на руку удивленной Гвинет. — Я рада, что вы скрасили последние дни леди Кэтрин. Она была красавицей и чудесной подругой. Вы бы очень полюбили ее, если бы узнали в лучшие времена.

— Я очень полюбила ее и такой, какой узнала, — ответила Гвинет.

Елизавета взглянула на Рована:

— Мне это очень нравится. Эта леди очаровательна и умеет хорошо говорить. Пошлите слуг за своими вещами. Я хочу, чтобы вы оба какое-то время пожили при дворе. И думаю, что завтра мне будет приятно сыграть в теннис. Лорд Рован, вы будете моим партнером. Леди Гвинет, вы будете играть с лордом Дадли. Я думаю, что мне пора обласкать лорда Рована, чтобы поднять его выше нескольких знатных господ, которые в последнее время стали слишком самоуверенными.

— Как вы пожелаете, — сказал Рован.

— Вы умеете играть в теннис, леди Гвинет? — спросила Елизавета.

— Конечно умею. Королева Мария хорошо играет. Она любит проводить время на свежем воздухе. Ее сады в Холируде очаровательны.

— Я буду молить Бога, чтобы вы так же хорошо отрекомендовали ей меня, — произнесла Елизавета.

Гвинет молчала.

— Вам бы следовало уверенным тоном ответить, что, описывая меня, вы можете подобрать для этого лишь самые блестящие и хвалебные слова.

— Я обязательно скажу, что вы отличаетесь выдающимся умом.

— И это все? — со смехом спросила Елизавета.

— Я скажу ей, что вы — королева с головы до ног.

— Рован, она настоящее сокровище. Я буду молиться за вас обоих, потому что жизнь никогда не бывает такой простой, как хотели бы мы. А теперь, леди Айлингтон, обед закончен, и настала ваша очередь удалиться. Мне нужно обсудить некоторые дела с Рованом.

Оставшись с лордом Лохревеном наедине, Елизавета серьезно взглянула на него и сказала:

— На вашей родине снова бурно развиваются события.

Рован нахмурился. Когда он и Гвинет уезжали из Шотландии, ему казалось, что в горном краю было спокойно. Он рассчитывал, если положение изменится, он быстро услышит об этом, поскольку на длинной дороге от Лондона до Эдинбурга было много почтовых станций, где держали лошадей, чтобы конные гонцы могли быстро доставлять письма от одного королевского двора к другому.

— В свите Марии еще с того времени, как она отправилась из Франции в Шотландию, находился один француз, который был страстно влюблен в королеву. Он то ли служил при ее дворе, то ли путешествовал самостоятельно. Кажется, его казнили.

Королеве Марии часто бывало трудно добиться единодушия между служившими в ее свите французами и ее шотландскими придворными — особенно потому, что сами шотландцы имели много тем для обсуждения, желали разных наград и давали очень разные советы.

— И что же случилось? — спросил Рован.

— Вероятно, мне нужно рассказать вам обо всем, что произошло с тех пор, как вы расстались с вашей королевой. Сэра Джона Гордона судили за измену.

— Это естественно, — сказал Рован. — Многие сторонники Хантли признали, что у них был план похитить нашу добрую королеву и силой заставить ее выйти за Джона Гордона. Он бежал от суда и поднял оружие против нее.

Елизавета села в большое кресло и положила свои изящные ладони на обитые тканью подлокотники.

— Мне и самой отвратительны казни. Мария присутствовала при смерти этого француза. Он крикнул, что готов умереть за великую любовь к своей королеве. Эта казнь была организована явно неумело. — Она пристально взглянула на Рована и договорила: — Крайне трудно найти палача, который рубил бы умело и точно. Многие не понимают, сколько доброты мой отец проявил к моей матери, когда послал во Францию за умелым мастером для этого жестокого дела.

Рован ничего не ответил. Елизавета глубоко погрузилась в свои мысли, и он не решался нарушить ее сосредоточенное молчание.

— Я почти не знала свою мать, — промолвила наконец королева. — Когда она умерла, я была совсем маленьким ребенком, едва начавшим ходить. Но видимо, голос крови — не совсем выдумка, потому что рассказы о ней, которые я слышу, часто разрывают мне сердце. Если послушать шотландских лордов, моя мать была ведьмой и шлюхой. Но те, кто окружал ее в минуту смерти, говорят, будто она была виновна лишь в том, что продолжала пленять моего отца своей красотой и произвела на свет сына, который пережил ее. Она умерла хорошо — это говорят все. Перед смертью она предусмотрительно попросила прощения у моего отца. Разве неудивительно, что люди, идя на смерть, просят прощения у тех, кто причинил им вред, и хорошо платят палачу, чтобы не мучиться долго?

— Я видел людей, чья вера в загробное будущее так сильна, что они действительно считают, будто их мучения на земле ничто, — сказал Рован.

Королева покачала головой:

— Столько людей умирают такой тяжелой смертью — и все из-за книги, которая была написана, чтобы почтить нашего добрейшего Спасителя. Но хватит о прошлом. Вернусь к моему рассказу. Мария была в таком горе из-за смерти этого француза, что на несколько дней слегла в постель. Она была очень больна.

— Теперь она здорова? — быстро спросил Рован.

— Достаточно здорова. Такое потрясение. Я хорошо знаю, что такое болезнь и что такое ужас. Но королева не может позволить чувствам иметь над собой такую власть. Это было больше чем просто казнь. Этот придворный — его звали Пьер де Шателяр — явно был не в своем уме. Он дважды врывался в комнаты королевы. В первый раз его простили. Во второй Мария совершенно потеряла самообладание и крикнула своему брату Джеймсу, графу Меррею, чтобы он пронзил француза своим мечом. Меррей повел себя спокойней, чем королева. Шателяр был арестован, осужден и казнен.

Говоря это, Елизавета наблюдала за Рованом. Он знал, что она — очень хитрая женщина и способна узнать по движениям и лицу собеседника столько же, сколько из его слов.

— Я могу только сказать, что скакал рядом с ней на коне, служил ей, сидел рядом с ней на заседаниях совета. И я могу поклясться всеми святынями, что она так же целомудренна, как девица, никогда не бывавшая замужем, она никогда ничем не поощряла этого человека.

Елизавета пожала плечами:

— Не думаю, что она — вторая я.

— Ваша милость, второй такой, как вы, нет, — просто сказал он.

— А вы говорите насмешками, хотя честно решили обойтись без них, лорд Рован. Я имела в виду, что Марии нужен муж.

— У нее есть прекрасный советник — лорд Джеймс Стюарт.

— Он ее сводный брат от другой матери и не может заменить короля-супруга.

— Как и вы, Мария очень осторожна в вопросе замужества. Разумеется, вы знаете, ваша милость, что мужчины делают глупости из-за любви, особенно любви к королеве.

— Из-за любви к короне, — резко бросила она.

— Разумеется, корона — чудесная драгоценная приманка для мужских глаз. Но я не думаю, что вы не верите в свое собственное женское обаяние.

— Это лесть, лорд Рован.

Он покачал головой:

— Я, разумеется, никого не хотел бы оскорбить своими словами, но то, что и вы, и королева Мария молоды и очень привлекательны, опасно.

Она вдруг рассмеялась:

— Вы, конечно, слышали о том, как я дразнила ее советника Мэйтленда. Бедный! Я просто замучила его — так старалась выжать из него признание, кто из нас красивей. Я даже попыталась заставить его сказать, что я выше ростом. Увы, это мне не удалось.

— Мэйтленд хороший человек и прекрасно служит королеве Марии в качестве посла, — сказал Рован.

— Вы осторожно подбираете слова, но не лжете, — протянула Елизавета. — И вы один из тех шотландцев, чье положение стало действительно трудным. Из тех, кто верен сразу и Англии, и своей любимой родине. Вот что я вам скажу, лорд Рован: я действительно ничего не люблю так, как мир. Мои цели — хорошее управление страной и мир, вместе они приносят процветание. Поэтому знайте вот что. — Ее лицо внезапно выразило настойчивость. — Я никогда не соглашусь на свадьбу Марии с католиком, которая свяжет ее с иностранным правящим домом. Я охотней смирюсь с угрозой войны с Шотландией и Францией, Швецией или Испанией. Если она хочет сохранить мое расположение, пусть будет очень осторожна в своих свадебных планах.

— Ваша милость, — ответил озадаченный ее словами Рован, — я думал, что и мы с миледи Гвинет и Мэйтлендом, который много раз беседовал с вами, вполне убедили вас, что шотландская королева имеет самые твердые намерения быть крайне осторожной в вопросе своего замужества. Мария помнит, что она королева, и не рискнет вызвать своим браком ни войну между ее собственными знатными дворянами, ни войну с вами, ее горячо любимой кузиной. Поверьте мне, она осознает, насколько важен и серьезен каждый ее поступок.

Елизавета кивнула:

— Я не сомневаюсь, что моя кузина добра, честна и обладает способностью горячо чувствовать и она, конечно, намерена наилучшим образом применять ту власть, которой располагает. Но я не уверена, сможет ли она достойно проявить себя в трудном плавании по морю чувств.

Рован опустил голову. Всем было известно, что у самой Елизаветы бывают вспышки бешеного гнева.

— Я легко поддаюсь раздражению, но не отступаю от своих намерений, — сказала та, словно прочитав его мысли.

— Королева Мария тоже не отступит от своих.

— Тогда я молю Бога, чтобы мы остались друг для друга дражайшими кузинами, — заключила Елизавета.

— Мы все тоже молимся об этом.

Елизавета подняла руку и улыбнулась:

— Вы, конечно, понимаете, что я встретилась здесь с вами наедине не только для того, чтобы об этой встрече пошли слухи?

— Возможно, не только для этого. Но я, несомненно, нахожусь здесь отчасти для того, чтобы ваши придворные смогли передавать друг другу, что вы оказали милость мне, и поэтому не стали бы шептаться о вас и Дадли.

— Да, знаете ли вы, что я присвоила Дадли титул граф Лестер, чтобы он стал знатней и был более лакомым куском для вашей королевы? — спросила она.

Рован немного помолчал и наконец ответил:

— Мария очень горда.

— Такой и должна быть королева, — сказала Елизавета. — Что ж, посмотрим, что принесет нам будущее.

Рован знал, что Елизавета будет именно смотреть. Королева Англии известна тем, что, если ей надо принять трудное решение, она всегда ждет и наблюдает. И если дела идут плохо, виноваты оказываются другие.

— Что бы ни ждало нас впереди, ваше общество мне очень приятно, Рован.

— Ваша милость, вы знаете, что я всегда наслаждаюсь встречами с такой могущественной и прекрасной молодой королевой, как вы.

— Это может породить много ревности, — усмехнулась она.

— Если таково ваше желание, я сделаю все, чтобы его исполнить.

— Скажите мне, не заподозрит ли что-нибудь ваша новая возлюбленная? Рован, она произвела на меня сильное впечатление. Леди не свернула со своего курса, когда упорно восхваляла Марию. А когда я предположила, что между вами могла быть любовная связь до смерти Кэтрин, она совершенно искренне ужаснулась. Вам, конечно, придется столкнуться подобными слухами.

— Она — моя любовь и моя жизнь, — тихо произнес Рован. — Нет, я не думаю, что она заподозрит что-нибудь плохое.

— Если бы только вы были подданным Англии! — рассмеялась Елизавета.

— Ни один человек не может изменить обстоятельства своего рождения, ваша милость.

— Всегда государственный муж! А теперь уходите, время и так уже позднее. Я с удовольствием прошу вас на какое-то время остаться при моем дворе.

Рован низко поклонился и вышел из комнат королевы. За дверью его ждал один из смотрителей гардероба — слуга, чтобы проводить гостя в отведенные ему покои, вещи Рована уже были там. Когда королева чего-то желала, это исполнялось без промедления.

Ровану не нравилось, что его и Гвинет поселили во дворце Хемптон-Корт. Он бы предпочел остаться в своем собственном доме на реке. Дни, когда они ждали, пока королева соблаговолит их принять, были полны неповторимого обаяния. Но он знал Елизавету. Даже если бы он каким-то образом выразил свое недовольство, ему все равно пришлось бы поступить так, как она хотела, и еще терпеть новые мучения, которые она бы придумала для него.

Рован знал, что Елизавета считает его другом настолько, насколько она может вообще считать другом мужчину. И Гвинет ей действительно нравится. Королева иногда тщеславно выставляла напоказ свою красоту, но ей нравилось, когда окружавшие ее женщины тоже были красивы — при условии, чтобы ни одна из них не затмевала ее.

Кроме того, их любовь, кажется, вызывала у королевы веселое любопытство. И похоже, это любопытство было к тому же очень сильным, потому что, отдавая им приказ покинуть дом на реке, она вела свою игру. Рован был немного знаком с большими залами Хемптон-Корта и прекрасно знал ту комнату, которую ему отвели. Рядом с каминной полкой была дверь, якобы ложная. На самом же деле она вела в соседние апартаменты.

В апартаменты Гвинет.

Возможно, Добрая Королева была более романтичной, чем предполагали те, кто ее близко знал. Она твердо решила, как именно будет жить.

Рован с Гвинет не были единственными гостями при дворе королевы. Если подсчитать всех ее знатных должностных лиц, дам, служащих казначейства, членов совета, чиновников, служителей и их слуг, набралось бы около полутора тысяч человек, и многие из них жили именно здесь, во дворце. Рован знал, что по вечерам в большом зале обедало несколько сот человек. Королевский двор был больше, чем многие принадлежавшие ему поместья. Но теперь это было не важно, и его мысли вернулись к возможностям, которые давала ему ночь.

Гвинет не знала, что комнаты связаны между собой.

Пока он и Гвинет обедали с королевой, Томас и Энни привезли дорожные сундуки и аккуратно разложили в комнатах вещи хозяев. Рован знал, что теперь их слуги будут жить где-то далеко в огромном запутанном лабиринте дворцовых палат. А значит, он спокойно может открыть потайную дверь в комнату Гвинет.

В слабом свете горевшего в камине огня он увидел любимую. Она спала. Рован представил себе весь ее обряд раздевания: как она снимает одну за другой все принадлежности дневного наряда, надевает вместо него более удобную ночную одежду, как потом расчесывает волосы, сидя за туалетным столиком.

Теперь она лежала в кровати, ее великолепные волосы рассыпались по подушке, и огонь камина бросал на них отблески. Она была похожа на ангела.

Рован проскользнул внутрь и подкрался к постели. Гвинет проснулась и открыла рот, чтобы закричать, но он быстро закрыл его рукой.

— Милостивый Боже, неужели вы хотите, чтобы меня казнили за нападение среди ночи? — прошептал он.

Гвинет посмотрела на него, при этом в ее взгляде ничего нельзя было прочесть при слабом свете огня. Рован почувствовал, как ее губы изогнулись в улыбке под его ладонью, а потом она обняла его горячими руками.

— Ни за что, — шепнула она, когда он убрал ладонь.

Гвинет не стала задавать ему вопросы о том, как он провел время наедине с Елизаветой, только нащупала его губы своим ртом…

Через несколько секунд они плотно сплелись друг с другом.

Он был уверен, что их в близости нет ничего плохого, раз Гвинет — любовь всей его жизни. Их не разделяло никакое зло. Было только будущее, которое обещало стать таким же ослепительным, как огонь, бушевавший в их телах.

В ее руках заключалось столько яростной силы, а в ее губах столько страсти! А как она двигалась!

Не важно, где они лежали вместе — в шотландских лесах, в городском доме над Темзой или в умело приспособленных для знатных любовников комнатах королевского дворца.

Когда страсть иссякла, Рован продолжал сжимать Гвинет в объятиях. И сжимал так крепко, будто…

Как будто боялся ее потерять.

Он говорил себе, что для этого страха нет никакой причины. Но все же в эту ночь он долго не мог уснуть из-за странных тревожных сомнений.

Он ушел от Гвинет только на рассвете, и сделал это с огромным сожалением.

Заставляя себя покинуть ее, он твердо решил, что следующей ночью они снова будут вместе. Гвинет спала, ее волосы на подушке выглядели золотыми, как лучи солнца, а черты лица были невероятно изящными.

И все же он чего-то боялся, хотя ничем не мог объяснить свой страх.

Глава 13

«Теннис — всегда приятная игра», — подумала Гвинет, к тому же в Хемптон-Корте замечательная теннисная площадка.

Роберт Дадли был невероятно красив, высок ростом и имел прекрасные манеры. Но Гвинет подумала, что, может быть, он слишком подчеркивает свое и так выдающееся обаяние и огромную удачу тоже, потому что постоянно старается быть возле королевы.

Еще Гвинет заметила, что королеве, видимо, приятно мучить тех, кто считал, будто может управлять ею. Она могла смеяться и быть ласковой с Дадли, а в следующую минуту повернуться к Ровану. Елизавете нравилось заставлять своих придворных немного ревновать друг к другу и при этом не давать ни одному из них чувствовать себя слишком любимым и великим.

Королева хотела держать власть только в своих руках.

Когда Дадли упустил мяч, который легко мог отбить, Елизавета обвинила его в том, что он специально уступает, чтобы дать ей победить. Но Гвинет совершенно не собиралась давать Елизавете возможность легко победить. Проиграть, притворившись, что не знаешь даже простейших приемов игры, кажется, было плохим способом польстить английской королеве. И вряд ли бы ей пришлось это по душе.

Кроме того, Гвинет была представительницей Марии Шотландской. Ее долг перед своей королевой заключался в том, чтобы хорошо представить здесь и правление Марии, и ее страну. Поэтому леди Айлингтон играла во всю силу и этим заставила Дадли всерьез включиться в игру.

Был момент, когда они оба побежали за мячом, и Гвинет столкнулась с молодым лордом. Дадли задумчиво посмотрел на нее, и Гвинет, поспешно делая шаг в сторону, увидела, что в этом взгляде была признательность.

Этот человек так откровенно флиртовал с английской королевой, что вокруг нее возник скандал. Потом, то ли в шутку, то ли всерьез, Елизавета предложила его в мужья королеве Шотландии. Неужели он теперь пытается флиртовать и с ней самой?

Гвинет решила, что жизнь при дворе ей не слишком нравится. И подумала, что у королевы Марии гораздо более добродетельные придворные, хотя, конечно, ни за что не сказала бы этого Елизавете.

Дадли поймал ее руку, широко улыбнулся и предупредил:

— Осторожно! Елизавета не любит проигрывать.

— Я тоже этого не люблю, — многозначительно заявила Гвинет.

— Она королева, — сказал он.

— Но я служу другой госпоже, и тоже королеве, — ответила Гвинет.

— Моей будущей невесте? — дразня ее, спросил Дадли.

— Искренне сомневаюсь, что это так, — возразила Гвинет.

— Давайте доиграем партию! — резко крикнула королева, и они вернулись к игре.

Благодаря льстивой решительности Дадли партия была наконец проиграна.

Елизавета действительно была после этого в хорошем настроении, но ликование и радость она разделяла со своим партнером, лордом Рованом, а не с Робертом Дадли.

Гвинет хотела только одного: как можно скорее покинуть общество королевы и сумела получить на это разрешение, притворившись, что повредила лодыжку. После долгого пути по длинным и запутанным коридорам дворца девушка наконец оказалась в своей комнате. Там ее ждала Энни, она сразу же стала помогать своей госпоже переодеться, при этом что-то напевая себе под нос.

— С вами все в порядке? — спросила Энни, заметив, что госпожа немного прихрамывает.

Хромота была притворная, но Гвинет посчитала, что разумнее всего будет притворяться до тех пор, пока ее могут видеть посторонние.

— Я чувствую себя прекрасно, просто у меня тяжело на сердце из-за тех игр, в которые здесь играют.

— Вам же нравится теннис.

— Все равно.

— А, вот в чем дело: вы проиграли.

— Мне не важно, что я проиграла, — возразила Гвинет, потом немного помолчала в нерешительности и проговорила: — Английская королева кажется такой умной и справедливой и даже доброй. Но она считает слишком важными игры, которые не могут иметь для нее значение. Я просто хочу, чтобы мы поскорее вернулись домой.

— А я думала, вы в восторге от Лондона.

— Так и было. Энни, есть у тебя возможность приготовить мне сейчас все для купания?

Служанка ушла за горячей водой. Скоро она уже помогала Гвинет раздеться, охала над ее корсетом, китовый ус в котором погнулся и потерял форму, и сокрушалась, что, пока они жили в Англии, кошелек Гвинет опустел, но той было все равно.

Гвинет окунулась в воду, откинулась назад, закрыла глаза и притворилась спящей в надежде, что Энни оставит ее в покое.

Когда служанка наконец ушла, Гвинет открыла глаза и попыталась проанализировать события сегодняшнего дня. Она хотела понять, почему ее так раздражало то, что происходило сегодня во время игры.

И вдруг отчетливо поняла: она не верила Елизавете.

Несомненно, эта женщина была умна. Но также очевидно и то, что она ради своей цели охотно использует любого стоящего ниже ее человека, если он находится в ее распоряжении.

Рован не любил Роберта Дадли.

Не любил никогда и знал, что никогда не полюбит.

Отец Дадли лишился головы из-за того, что участвовал в королевской интриге, но, кажется, это не мешало сыну осмеливаться на многое. Дадли был высок ростом, хорошего телосложения и, кажется, имел чрезвычайно высокое мнение о своем мужском обаянии — что Елизавета ему явно позволяла.

То, что Рован видел, наблюдая за Дадли и Гвинет с противоположной половины площадки, не сделало лорда Роберта приятней для него ни в каком отношении. Он знал, что за человек Дадли. Он был любимцем Елизаветы, но никто не мог бы поклясться, что он ее возлюбленный и тем более что он верен ей, поскольку Роберт, оставаясь целиком и полностью в ее власти, позволял себе легкие любовные похождения. Даже теперь, когда Елизавета дразнила его возможностью женитьбы на Марии Шотландской, Дадли мог посчитать фрейлину Марии лакомым куском, который принадлежит ему по праву. Слишком многие мужчины, имея высокое положение в обществе и власть, считают, что могут позволить себе такие выходки. Но Гвинет, как бы малы ни были ее земли, была шотландской дворянкой, а не добычей для Дадли и прочих ему подобных.

А Ровану не была чужда ревность.

Хотя Гвинет вела себя вполне дружелюбно и в полном соответствии с обстановкой, он хорошо знал ее и видел, что, уходя с теннисной площадки, она просто кипела от возмущения. Но он не смог сразу уйти вслед за ней, потому что Елизавета потребовала, чтобы он проводил ее в зал. По дороге королева как бы случайно обронила, что разрешила лорду и леди Леннокс, у которых раньше были отобраны их шотландские земли, вернуться в Шотландию и потребовать возвращения этих поместий. Слушая это, Рован с любопытством и настороженностью наблюдал за Елизаветой, ее речи казались ему странными, к тому же у этого лорда и леди был сын — Генри Стюарт, лорд Дарнли.

— Вы хотите предложить их сына Марии как возможного короля-супруга? — спросил он.

Рован был знаком с Генри Стюартом, и тот нравился ему еще меньше, чем Дадли. Лорд Роберт, по крайней мере, не делал вид, будто он что-то большее, чем похотливый сладострастник и честолюбец.

Генри Дарнли был еще совсем молод. На вид это был ослепительно красивый юноша. Он умел охотиться, танцевать и играть на лютне. Но он был самолюбив и слишком избалован. Рован не думал, что Дарнли хотя бы раз побывал в бою, и не мог представить, как этот человек смог бы повести народ за собой или отбить нападение противника.

— Нет, я позволяю лорду и леди Леннокс вернуться в Шотландию лишь потому, что они слишком долго несут наказание за давние провинности. — Она покачала головой. — Я вообще не думаю, что такой брак мне бы понравился. Генри Стюарт и мой кузен. Он имеет права и на английский, а на шотландский престол. Я не хотела бы видеть его и Марию вместе. Одно дело — если мои ближайшие родственники пожелают занять престол после моей смерти. И совсем другое — беспокоиться, как бы им «е захотелось захватить его, пока я еще жива. Я думаю, вы должны это понимать.

— Да, я понимаю, — поклонившись, ответил ей Рован. — Спасибо вам за то, что вы так откровенно поделились со мной своими мыслями.

— Проследите, чтобы они были переданы в точности так, как я их высказала, — произнесла королева. — Я устрою вам встречу с прекрасным послом Марии мистером Мэйтлендом и моим послом Трогмортоном. — Елизавета взяла Рована под руку. — Они думают, я не знаю, что Мэйтленд тайно ведет переговоры с Испанией относительно дона Карл оса как возможного претендента на шотландский престол.

Рован отошел от королевы и, пристально глядя на нее, сказал:

— Ваша милость, всем известно, что и вы продолжаете развлекаться переговорами о браке с поклонниками из многих стран.

— В переговорах есть сила, — улыбнулась Елизавета.

— Я понимаю. Вы машете Англией, как большой морковью, перед этими мулами с континента, и сами уверены, что, если вам понадобится, вы сможете быстро вступить в брак.

— Если понадобится, я смогу защитить себя от французских связей моей кузины и, может быть, оживить старую вражду, — ответила она.

— Я прослежу, чтобы королева Мария должным образом получила это предупреждение. Могу ли я покинуть вас?

Идя с королевой, он оглядывался вокруг, но нигде не увидел Роберта Дадли, и теперь его охватило дурное предчувствие.

Елизавета величественно кивнула и сказала:

— Сегодня вечером мы ждем вас и леди Гвинет к обеду.

— Как вы желаете, дорогая королева.

— Мне очень нравятся эти слова — «как вы желаете».

— Вы — королева.

— Но я не всегда была королевой. Вы, конечно, знаете, что однажды я вошла в Тауэр через Ворота предателей. Короны слабо держатся на королевских головах. Я знаю об этом так хорошо, как мало кто знает. Но я намерена сохранить свою корону и свою голову любой ценой. А теперь можете покинуть меня, лорд Рован.

Рован поспешил выполнить этот приказ. Он быстро пошел через длинные залы дворца, только кивая на ходу знакомым, но ни разу не остановившись: он так спешил поскорее дойти до комнаты Гвинет!

Наконец он был почти у цели и уже набрал в грудь воздуха, чтобы радостно распахнуть дверь, но вдруг увидел через щель фигуру мужчины.

В комнате Гвинет кто-то был!

Рован с грохотом толкнул дверь. Она распахнулась, и он увидел такое, от чего мгновенно пришел в бешенство.

Гвинет сидела в ванне, крепко вцепившись пальцами в ее деревянный край. А к ней шел по комнате Роберт Дадли. Как только Рован вошел, молодой лорд замер на месте.

Глаза лорда Грэма гневно сузились. Он вынул нож.

Безоружный Дадли отступил назад и воскликнул:

— Боже милосердный! Что вы подумали, Грэм? Я просто пришел узнать, в каком состоянии нога леди Гвинет.

Отвечая, Рован плохо понимал, что говорит, лишь неосознанно выругался на древнем гэльском языке — языке своего отца. Но что бы он ни сказал, Дадли понял значение его слов, потому что отступил еще дальше.

— Только троньте меня, Рован, и королева Елизавета отрубит вам голову!

— За то, что вы собирались изнасиловать особу благородного происхождения при ее дворе? — кипя от гнева, ответил Рован.

Дадли притворился оскорбленным: сжал рот, наполовину прикрыл глаза.

— Вы знаете, каково мое положение в обществе, лорд Рован?

— А каково мое положение, вы знаете?

— Я вижу, что вы готовы поднять нож на безоружного человека.

Рован с болью в сердце увидел, что эти слова подтолкнули Гвинет к действию. До сих пор она только наблюдала за спором, широко раскрыв глаза. Теперь она быстро завернулась в льняные полотенца и одним прыжком оказалась рядом с ними.

— Рован, бросьте нож!

Он запустил нож через всю комнату, в сторону камина.

— Пусть ни у кого не будет оружия, — сказал он, но его голос звучал грозно.

— Прошу вас, не деритесь! — умоляюще воскликнула Гвинет.

Рован в ответ только посмотрел на нее: он был уверен, что в его взгляде отражается ярость, от которой сжимались его мускулы.

— Не деритесь, прошу вас! — повторила девушка.

Рован не был уверен, что Дадли не солгал, когда дал понять, что Елизавета любит его настолько, что поверит любой его лжи. Елизавета была отнюдь не глупа. Но она всегда делала то, что ей нужно, и могла простить даже величайшее оскорбление ради достижения более важной цели.

Боже, как Рован ненавидел Дадли в эту минуту! Он готов был задушить этого человека голыми руками. Но если он это сделает, его повесят.

А если его повесят…

Тогда жизнь Гвинет будет в большой опасности.

— Рован, — шепнула она и отошла от него.

Ее гладкая голая спина блестела от тепла и влаги после купания. Она плотней закуталась в полотенца, приблизилась к Дадли и ударила его по лицу.

Дадли был так поражен, что только потер рукой ушибленный подбородок.

— Вы фаворит королевы, а не мой, — напомнила ему Гвинет. — И если вы собираетесь еще хотя бы раз застать меня врасплох, то вам не нужно бояться смерти от руки лорда Рована: я обещаю вам, что убью вас сама. У нас в Шотландии даже девиц учат не только очаровывать мужчин, но и защищать свою жизнь при нападении иноземцев.

Ее вспышка поразила Дадли больше, чем любая из угроз Рована. Но тот все равно посчитал необходимым добавить силы ее словам и пообещал:

— Если вы снова приблизитесь к ней, Дадли, я убью вас.

Тогда молодой лорд рассмеялся, но смех был притворный.

— Я не знал, лорд Рован, что эта леди — ваша любовница.

— Мои отношения с леди вас не касаются. Она — одна из фрейлин Марии Шотландской и заслуживает вашего уважения.

Дадли взглянул на Гвинет:

— Вы не там ищете власть. Лорд Рован принадлежит к побочной ветви королевской семьи.

— Я не ищу власти, Дадли. И даже чем больше я вижу, что такое власть, тем меньше жажду ее. А теперь убирайтесь отсюда!

— А если я скажу вам, что я пришел сюда с разрешения королевы Елизаветы? — тихо спросил Дадли.

— Я бы сказал, что вы лжете, — ответил ему Рован.

Но улыбка все же исчезла с его лица. Может ли Елизавета быть настолько двуличной?

— Убирайтесь! — повторил он слова Гвинет.

— Любезные лорды и милейшая леди! Что здесь происходит? — вдруг спросил еще один голос.

Рован повернулся. В дверях стояла королева, а сзади нее — еще несколько придворных. Что бы Елизавета ни думала на самом деле, ее лицо выражало лишь огромное потрясение.

— Мы оба пришли узнать, как здоровье леди Гвинет: она же сегодня днем повредила ногу, — быстро ответил Дадли.

— Кто-нибудь, будьте добры, подайте бедняжке платье! — потребовала Елизавета.

Одна из ее фрейлин, некрасивая, но очень добрая леди Эрскин пробежала мимо застывших на месте мужчин, нашла любимое бархатное платье Гвинет и накинула его ей на плечи.

— Я уверена, милорды, что вы не желали леди ничего дурного, Смею ли я думать иначе? — спросила Елизавета. — Но я полагаю, что ей сейчас хочется остаться одной, поэтому не будете ли вы добры покинуть ее? И сейчас же!

Дадли низко ей поклонился:

— Повинуюсь вам, моя дражайшая королева. Я даже хотел немедленно увидеться с вами: необходимо решить несколько срочных дел.

Рован молчал и только пристально смотрел на Елизавету. Он был изумлен, когда она опустила глаза, и ему показалось, что ее щеки слегка покраснели.

— Лорд Рован, вы, кажется, огорчены тем, что случилось. Я уверена, что Томас позаботился, чтобы вам принесли в ваши комнаты хорошее вино. Я советую вам отдохнуть: вы, несомненно, устали за этот день. Дадли, вы будете сопровождать меня.

У Рована не было выбора. Он прошел через зал к своей двери, поклонился королеве, вошел в комнату и закрыл за собой дверь.

Едва сдерживая свои чувства, он ждал за дверью и прислушивался к голосам Елизаветы и Дадли.

Рован подошел к потайной двери и буквально нос к носу столкнулся с Гвинет. Она скинула полотенца и теперь, вся дрожа, бросилась в его объятия голая.

— Она ужасная! Это Елизавета все сама устроила, нарочно. Она не желает связывать себя с ним обязательством, но при этом хочет, чтобы Дадли бежал к ней, как только она поманит. И отдаст любую женщину ему на забаву, чтобы он оставался ее терпеливым псом.

— Тихо, все в порядке. Этого больше не повторится, — твердо пообещал ей Рован, вспомнив выражение лица королевы.

Он не думал, что она устроила весь этот спектакль: уж слишком искренне она была потрясена тем, что увидела. Но сейчас вряд ли был подходящий момент, чтобы убеждать в этом Гвинет.

Гвинет отодвинулась от него. Глаза у нее были огромные.

— Нет, не говори так! У тебя такой вид, будто ты сейчас пойдешь и убьешь его… а потом… ох, Рован!

И она снова, по-прежнему дрожа, бросилась в его объятия.

Что ж, она была права. У него было огромное желание убить Дадли. Но сделать это он не мог. Тогда что же он мог ей пообещать?

— Я клянусь тебе, что больше никогда не позволю ему подойти к тебе близко! — громко произнес он.

— Лучше было бы, если бы… если бы…

Рован понял, что она думает: «…если бы Дадли умер». Он взял Гвинет за подбородок и, откидывая влажные волосы с ее лица, шепнул:

— Никогда не говори этого.

Он вдруг опустился на колени перед той, что стояла рядом с ним, нагая и трепещущая, взял ее за руку и произнес:

— Я клянусь, Гвинет, что буду защищать тебя от любого зла даже ценой своей жизни, — а потом поднял взгляд на нее и добавил: — И что буду любить тебя до моего последнего вздоха.

Она тихо вздохнула и упала перед ним на колени. Его руки обняли ее голову, ее глаза, блестящие от слез, искали его взгляд. А потом ее губы прижались к его губам. Она поцеловала его с глубокой и полной боли нежностью, и такая же нежность переполнила его душу и чувства.

Он поднял Гвинет с пола, отнес на большую кровать с балдахином, нежно уложил ее и сам лег рядом. Он шептал ей тихо, его дыхание касалось ее тела едва ощутимым дуновением, а его слова были полны страсти и тверды, как сталь.

— Клянусь тебе своей честью: что бы ни случилось, я буду любить тебя до последнего дня моей жизни, каждой каплей крови, каждой частицей моей плоти и моей души…

— Рован! — беззвучно вскрикнула она, и ее губы снова слились с его губами.

Потом она стала ласкать его плечи, проводя по ним языком, даря утонченное наслаждение. А ее ладони, изящные и соблазняющие, в это время скользили вдоль всего его тела. Он чувствовал в своем сердце страсть и должен был поклясться в этом телесно, как только что поклялся в верности словами. И он с яростной силой схватил ее, повернул так, что она оказалась под ним. Подчиняясь вспышкам нарастающей страсти, он ласкал ее самыми откровенными ласками, соблазняя и маня влажными, обжигающими касаниями языка и нежными гладящими движениями. Никогда ни одну женщину он не ласкал так страстно, так настойчиво и так нежно. Как бы сильно ни пылало его тело, оно не могло передать все, что хотела сказать его душа. Он чувствовал, что никогда не устанет любить ее. Она возбуждала его снова и снова, когда приподнималась навстречу его желанию. Под конец оба они лежали, глотая ртом воздух и дрожа, сплетясь руками и ногами. Он не хотел уходить от нее, не хотел расставаться с ней.

— Мы уедем отсюда. Сегодня вечером, — тихо сказал он.

— Рован, мы не можем уехать. Нас послала сюда одна королева и пригласила в гости другая.

— У меня есть земли в Англии и благодаря им есть права, — заявил он.

Гвинет наконец отодвинулась от него и стала гладить его лицо. На ее губах играла улыбка.

— Рован! Мы тратим столько времени на молитвы о том, чтобы нашей королевой не управляли страсти. Мы не должны уехать отсюда в гневе и без разрешения. По-моему, Елизавета очень уважает тебя. Поговори с ней снова. Мы не можем стать ей врагами.

Лежавший неподвижно Рован подумал, что ему все это безразлично. Потом он наконец вздохнул:

— Я сейчас позову Энни, чтобы ты не оставалась одна.

— И попроси Елизавету, чтобы она разрешила тебе поговорить с ней наедине. Она хотела устроить переполох, по всей видимости, это так. Но хотя я и не знаю ее, чем больше я думаю над этим, тем меньше верю, что она желала именно того, что произошло. Я не верю, что отношения между двумя странами могут столь напряженными из-за такого… — Она прикусила губу, встряхнула головой и закончила: — Такого обычного случая: один мужчина пожелал любовницу другого.

Рован отодвинулся от нее и сурово нахмурился. Его лицо вытянулось.

— Разве ты ничего не слышала из того, что я тебе говорил?

Гвинет улыбнулась:

— Как раз наоборот. Я наслаждалась и вздрагивала от счастья при каждом твоем слове. Но для Дадли, если он и знал что-то, важно было только, что ты — великий лорд Лохревен, а я — леди, у которой гораздо меньше земли. В прошлом ты женился на богатейшей наследнице, а меня вряд ли назовешь такой. Я здесь защитница королевы Марии и потому не очень ценная добыча для мужчины.

— Нет добычи ценней, чем ты, — хрипло произнес Рован.

— Я боюсь: вдруг я сплю, потом проснусь, и окажется, что все это был только сон, — сказала Гвинет.

— Это не сон, — ответил он, прижимая ее к груди.

Вдруг он встал с постели.

— Оставайся здесь, пока не услышишь, что Энни в соседней комнате.

Говоря это, Рован стал быстро одеваться, не забыв и про горские знаки своего высокого звания.

Он ушел от Гвинет, но сначала убедился, что в зале никого нет. У выхода он увидел Томаса и приказал ему разыскать Энни, а также сказал о своем желании, чтобы они оба находились рядом с комнатами своих хозяев и оберегали леди Гвинет. Томас быстро и с серьезным видом выполнил приказ, и Рован отправился искать королеву.

Хотя Рован потребовал, чтобы она осталась в его комнате, Гвинет осмелилась вернуться в свою и начала одеваться. Нырнув в узкое льняное платье, она стала ждать Энни, чтобы та помогла ей надеть корсет, нижние юбки и прочие принадлежности роскошного наряда, в котором она собиралась предстать вечером. Она фрейлина королевы Марии и поэтому никогда не позволит себе выглядеть менее модной, чем придворные дамы Елизаветы. Гвинет сердилась на то, что ее так ужасно предали, и, несмотря на ту настойчивость, с которой несколько минут назад она убеждала Рована, девушка совершенно не была уверена, что понимает смысл произошедшего. Может быть, Елизавета отпустила Рована как раз вовремя, чтобы не допустить изнасилования и предупредить Дадли, показать ему, что всегда будет управлять им, как пожелает?

Этого Гвинет не знала. Она знала только, что с каждой минутой все больше тоскует по дому.

— Боже, сгнои всех потомков этой дряни, Генриха VII, — выругалась она вслух — и словно окаменела, вспомнив, что Рован — внук короля Шотландии Якова V, то есть тоже потомок Генриха VII Английского. — Нет, его негодных законных потомков, — уточнила она вполголоса. — И особенно королеву Елизавету, — добавила она, чувствуя, что этого пока достаточно.

Наконец пришла Энни.

— Силы небесные! Да вы сегодня не в духе, хозяйка! — ахнула она.

— Мне не по душе придворная жизнь, — ответила Гвинет.

— А по-моему, здесь чудесно, — возразила Энни.

Гвинет раздраженно посмотрела на свою горничную и громко приказала ей:

— Замолчи! Иди сюда и одень меня так, чтобы я была ослепительной на сегодняшнем приеме. Я не люблю, когда мной… кто-то вертит, как хочет, — добавила она вполголоса.

— Добро пожаловать в общие ряды! — воскликнула Энни.

Гвинет отодвинулась от нее и спросила:

— У меня трудный характер?

Энни помолчала, упершись руками в бедра, потом покачала головой:

— Вы леди Айлингтон, а я — служанка. Вы ниже королев, а я вообще пешка. Так устроен мир.

— Королева никогда не подставит пешку под удар без причины.

— Но если надо кем-то пожертвовать, то жертвуют, конечно, пешкой.

Вдруг Гвинет рассмеялась.

— А я не знала, что ты любишь шахматы, — сказала она.

— Все будет хорошо, миледи. Я в это верю, — заверила ее Энни.

Гвинет повернулась, чтобы Энни смогла закончить ее одевать. Когда горничная вставляла в волосы госпожи последнюю шпильку, раздался стук в дверь.

Гвинет вздрогнула.

— Это стук, а не смертный приговор, — заметила Энни и пошла к двери.

Вошел Рован. В клетчатом шотландском плаще он казался еще выше и шире в плечах, чем обычно. Он улыбался, и на его лице было то лукавое выражение — смесь печали и озорного любопытства, которое когда-то раздражало Гвинет, а теперь ласкало ее сердце.

— Нам нужно кое с кем встретиться, — сказал он.

— Встретиться? — переспросила Гвинет.

— Идем.

Рован подал ей руку.

Гвинет медленно и недоверчиво подошла к нему. Рован рассмеялся:

— Этот план тебе понравится. По крайней мере, я так думаю. Энни, вы пойдете с нами?

— Я? Такая, как я? — ошеломленно спросила Энни.

— Да, Энни. Идем!

Энни неуверенно последовала за ними. В зале их ждал Томас, который держался очень прямо и церемонно.

— Разрешите, дорогая, — попросил он служанку и подал ей руку.

— Силы небесные! Что это за нелепая выдумка? — спросила Энни.

— Ничего нелепого тут нет. Вы увидите, что это так, — серьезно заверил ее Рован. — Энни, мне нужно, чтобы вы оказали услугу леди Гвинет и мне.

— Услугу, милорд?

Он засмеялся и зашагал по залу. Гвинет услышала, что он мурлычет себе под нос какую-то мелодию. Каждый раз, когда взгляд Рована падал на нее, в его глазах вспыхивал яркий блеск. Глядя на него в эту минуту, Гвинет призналась себе, что в ее жизни никто и никогда не значил столько, сколько значит этот человек. И что она была по-настоящему счастлива только в его объятиях. Она не знала, как велика бывает любовь, пока не встретила его.

— Куда мы идем? — тихо спросила она.

— Скоро увидишь.

Ей казалось, что они уже целую вечность идут по анфиладе залов. Через несколько минут они наконец приблизились к часовне.

Рован открыл дверь и пропустил Гвинет внутрь. В часовне находился всего один человек — священник в черной одежде с белым воротником, ждавший у алтаря.

— Входите, миледи, — пригласил священник, подкрепляя свои слова движением руки. — И вы тоже входите, добрые люди, — обратился он к Томасу и Энни. — Разумеется, могло быть гораздо больше блеска и роскоши, но… А сейчас я немного волнуюсь: ее величество не дала свое благословение по-настоящему, только нетерпеливо кивнула, давая понять, что я могу это сделать. У меня всю ночь не было ни минуты покоя.

Гвинет посмотрела на Рована. Он улыбнулся:

— Моя дорогая леди Гвинет, вы сейчас немного похожи на рыбу, что странно для такой очаровательной особы. Закройте же свой рот. Преподобный Ормсби, можете начинать.

— Но что… — начала было Гвинет.

— Силы небесные! Разве это не понятно, любимая?

Рован опустился на одно колено и взял ее за руку.

— Дорогая леди Гвинет Маклауд с Айлингтона, окажете ли вы мне огромную честь стать моей женой?

Слезы щипали ей глаза.

— Но будет ли это законно? — шепотом спросила она.

— Перед Богом и независимо от того, одобрит это или нет кто-либо из земных государей, я отдаю вам свое сердце.

— Будущие супруги, не будете ли вы добры подойти ко мне? — позвал священник и стал откашливаться, чтобы прочистить горло.

— Это мы, — сказал Рован своей любимой.

— О господи! — ахнула она, чуть не задохнувшись от изумления, и нежно коснулась рукой его лица.

— Ну? Клянешься ли ты быть моей женой?

— Клянусь от всего сердца!

Он встал и вместе с ней подошел к алтарю. Священник начал говорить, но Гвинет почти не слышала его.

Посреди церемонии в задней части часовни раздался какой-то шум. Гвинет повернулась и увидела королеву Елизавету и Роберта Дадли. Лорд выглядел так, словно его привели в часовню насильно. Елизавета по-хозяйски положила свою ладонь ему на руку. Как ни странно, выражение лица английской королевы было очень добрым, и она улыбнулась невесте.

Несмотря на радость, Гвинет понимала, что королева Англии снова разыгрывала свои карты так, что оставляла место для уловок. Рован, несомненно, имел ее разрешение на поспешный и тайный брак, но королева не пожелала быть официальной свидетельницей церемонии — а все же присутствовала на ней, и теперь, если пожелает, сможет их защитить.

А может и отречься от них.

Вдруг Гвинет услышала голос Рована. Убедительно и уверенно Рован обещал любить ее, почитать… она плохо поняла остальные слова, потому что все еще чувствовала себя как во сне.

Ни один цветок не украшал часовню по случаю венчания. Не было и музыкантов, не звучала музыка. Но для Гвинет не было на земле более чудесного места, чем эта комната с белой штукатуркой на стенах и простым орнаментом. Она едва могла поверить в то, что происходило. Та, кого она ненавидела за неуважение к себе, стояла рядом. И эта женщина, самый могущественный человек в этой стране, соединила ее с Рованом.

Трудней всего ей было поверить в то, что Рован рядом и что он любит ее. Что он берет ее в жены.

Комната кружилась у нее перед глазами, но Гвинет старалась устоять на ногах.

Когда настала ее очередь произнести брачные обеты, ее голос задрожал, и она не могла с этим справиться. Ее чувства были твердыми и искренними, но в голосе чувствовалась такая дрожь…

Без сомнения, никогда еще не было такой красивой церемонии. И эту великую красоту ей придало одно лишь совершенство брачных клятв Рована.

А потом преподобный Ормсби объявил Рована и Гвинет мужем и женой и сказал:

— Поцелуйте свою невесту, лорд Рован.

Этот поцелуй был похож на множество других.

И был совсем иным.

Это было замечательно, невероятно, это было чудо: она теперь — его жена.

Глава 14

Потом наступило время, когда весь мир казался хорошим — таким хорошим, что иногда Гвинет невольно чувствовала себя виноватой: она жила в чужой стране, под властью чужой королевы, но никогда еще не была так счастлива.

Пришло Рождество. Это были сказочно, отчаянно счастливые дни. Гвинет и Рован продолжали жить в Лондоне.

Наступила Пасха. Еще один повод для радости, хотя Гвинет прекрасно знала, что при дворе Марии она провела бы этот праздник гораздо лучше. Здесь тоже были красивые зрелища, но далеко не такие пышные, как в Эдинбурге.

В Страстную пятницу они получили отпущение грехов. И Пасхальное воскресенье прошло на редкость торжественно.

Но Гвинет понимала: если такая женщина, как Елизавета, благословила их свадьбу, она желает получить от них что-то за это. Молодая жена лорда Рована иногда спрашивала себя: какую цену и когда им придется заплатить. Но обычно она гнала от себя эти страхи, и жизнь была одной чистой радостью. Днем и ночью она и Рован были полностью свободны. Они появлялись при дворе лишь тогда, когда хотели сами, и проводили бесконечные часы вдвоем. Иногда Гвинет пугало, что ее счастье так огромно. Она знала о судьбе Кэтрин Грей. Ее брак был объявлен королевским указом недействительным, и эта дама до сих пор находилась в заточении в Тауэре, а ее муж — под стражей где-то еще. Двое детей Кэтрин получали хорошее воспитание, но считались при этом незаконнорожденными. Однако была Елизавета по закону свидетельницей на их с Рованом свадьбе или нет, она в любом случае одобрила их брак. Гвинет оставалось лишь молить Бога, чтобы Мария так сильно желала получить расположение Елизаветы, что это отняло бы у нее все силы и у них с Рованом не возникло бы трудностей, когда они вернутся в Шотландию и сообщат ей о своем браке. Она была уверена в доброте Марии и постоянно говорила об этом Елизавете, никогда не забывая об обязанности, которая лежала на ней.

Гвинет любила Рована всем сердцем, как только может любить жена мужа. Были минуты, когда она чувствовала, что достигла такого счастья, которое мало кто знал на земле, и напоминала об этом своему сердцу каждый раз, когда чувствовала необъяснимый страх.

Из Шотландии приходило много писем — для Гвинет от Марии, она ободряла ее и призывала и дальше действовать так же. Английская королева написала шотландской о том, как много делает ее «добрая землячка из Шотландии», чтобы Елизавете стала дорога еще незнакомая ей Мария. Но Рован часто получал письма от лорда Джеймса Стюарта, графа Меррея, и тот был не очень доволен последними событиями.

Дело в том, что в Шотландию успел приехать Генри Стюарт, лорд Дарнли.

Сначала он был лишь одним из многих придворных, забавлявших Марию на праздниках. Он был чуть-чуть выше ее ростом и идеально подходил для роли кавалера. Он умел охотиться, знал принятые при дворе игры и удобные пути по извилистым дорожкам сада, он был большим мастером в любимом развлечении Марии — в танцах.

Потом Дарнли заболел.

И тогда у Марии, королевы Шотландии, заныло сердце: она влюбилась в этого молодого человека.

Гвинет и Рован провели в Лондоне много счастливых месяцев. Жили они в городском доме Рована: королева Елизавета дала им разрешение переехать туда. А потом Рован получил приказ возвратиться в Шотландию.

Гвинет находилась в обществе королевы Елизаветы и играла в крокет, причем среди участников игры был испанский посол. И в этот момент она узнала, что ее идиллическому счастью настал конец.

Добрый Мэйтленд, посол королевы Марии, подошел к ним и после всех положенных приветствий и комплиментов в адрес королевы Елизаветы и ее свиты сказал:

— Леди Гвинет, я только что расстался с вашим мужем. Он готовится к своему отъезду.

— К какому отъезду?

Сердце словно оборвалось у нее в груди: Мэйтленд сказал «к своему отъезду», не к вашему.

— Наша королева срочно вызывает лорда Рована к себе. А вы, миледи, останетесь здесь.

Как ей хотелось крикнуть, что она не согласна! Елизавета ударила молотком по шару и твердо произнесла:

— Сейчас для вас лучше быть здесь.

В голосе Елизаветы чувствовалось раздражение. Видимо, что-то произошло, что ей совсем не нравилось. Гвинет могла лишь предположить, что неприятная новость касалась Генри Стюарта.

Елизавета пристально взглянула на нее:

— Конечно, вы пошлете письмо своей дорогой Марии. И в нем дадите ей понять, что я совершенно против этого брака.

Гвинет рассердилась, но скрыла свои чувства. Королеве Елизавете и Мэйтленду явно было известно что-то, чего не знала она.

Неужели Мария Шотландская решила выйти замуж за Дарнли?

Может быть, Гвинет не должна была так сильно удивляться, но она хорошо знала Марию. Она думала, что королева никогда не возьмет в мужья всего лишь подданного. Мария твердо верила в свои королевские права и говорила, что выйдет замуж ради блага своего государства, а не ради себя.

— Значит… королева Мария объявила, что выходит замуж за Генри Стюарта? — спросила Гвинет.

Королева Елизавета снова ударила по шару. Ударила сильно. Елизавета действительно была очень разгневана.

Но английскую королеву было сложно понять. Почему она разрешила Генри Стюарту вернуться в Шотландию, если не хотела, чтобы он стал поклонником ее «дорогой кузины»? Проверяла, насколько верна ей Мария? Надеялась помахать соблазнительной приманкой, а затем забрать ее у Марии?

Елизавета повернулась к молодой фрейлине:

— Она добивается одобрения государей христианского мира. Поскольку лорд Дарнли имеет склонность сначала слушать великих протестантских проповедников, а потом идти на мессу, короли многих стран согласятся, что он подходит ей в мужья.

Елизавета ударила по шару с такой силой, что он укатился за пределы площадки.

— Но я не одобряю этот брак.

— Мне следует поехать с милордом Рованом и увидеться с королевой Марией, — заявила Гвинет.

— Рован должен попытаться наладить отношения между королевой Марией и ее братом Джеймсом Стюартом. Вы должны остаться здесь.

— Но…

— Не я отдала этот приказ. Его прислала Мария: она уверена, что вы каким-то образом сможете изменить мое отношение к ее намерению.

— Я не верю, что смогу это сделать! — воскликнула Гвинет.

Елизавета, глядя куда-то в сторону, пожала плечами. Она всегда была загадкой для Гвинет.

— Рован скоро вернется, — произнесла она.

В этот вечер Гвинет, вернувшись в городской дом, подбежала к Ровану, обняла его и крепко к нему прижалась.

— Любимая, это всего лишь недолгая разлука, — сказал лорд Грэм.

Несмотря на успокаивающие слова, Гвинет вздрогнула.

Маленькая разлука.

Ей хотелось сказать Ровану, что они могли бы бросить вызов своей королеве. Он может отказаться от своих шотландских земель, и она охотно сделает то же самое.

Но она знала, что не может этого сказать. И Рован, и она любили Шотландию. Она знала: Рован считал, что может помирить лорда Джеймса с сестрой.

— Когда ты уезжаешь?

— Этим утром.

— Ночь еще наша, — прошептала она.

И она была права: у них еще была ночь. Всего одна ночь.

Гвинет наслаждалась, как драгоценностью, каждой секундой, которую они провели вместе. Девушка знала: позже она будет вспоминать каждое прикосновение его пальцев, каждое движение его губ, каждую подробность его тела.

Минуты наивысшей страсти сменялись минутами величайшей нежности. Всю эту ночь они не спали и в долгие бессонные часы уверяли друг друга, что расстаются ненадолго. Но слова — это лишь слова. С каким бы жаром они ни произносились, Гвинет не могла избавиться от страха.

И при этом она знала, что они могут любить друг друга так яростно лишь потому, что они такие, какие есть. Если бы она вынудила Рована отречься от любви к родине и чувства долга перед родной страной, она бы уничтожила в нем самую суть того, что так любила.

По поводу себя она не была уверена в этом. Она служила Марии со всей преданностью и верой, на которые была способна. Но она боялась, что, вернувшись, не узнает в ней ту, кому когда-то так искренне поверила и оказала такую большую поддержку.

С первыми лучами рассвета Рован обнял ее и прижал к себе. Он в последний раз овладел ее телом — с яростным пылом, с мучительной нежностью, но ласково и легко, и во время любви прижимал ее к груди так, словно раскрывал перед ней свою душу.

Несмотря на огромное желание Гвинет держать Рована в объятиях до последней минуты, ее одолел сон.

Когда она снова открыла глаза, Рована рядом уже не было.

Часть третья СТРАСТЬ И ПОРАЖЕНИЕ

Глава 15

Джеймс Стюарт был в бешенстве.

Его разговор с Рованом происходил не при королевском дворе: брат шотландской королевы под любыми предлогами старался не появляться там, даже если получал приказ явиться.

— Я в отчаянии, — говорил Джеймс. — Моя сестра приехала сюда с самыми лучшими чувствами и намерениями. Она заботилась о стране. Ей удалось очаровать народ и заслужить его уважение. А теперь она как будто забыла все, чему научилась из политики и искусства управления. Она просто сошла с ума.

Рован молчал. Ужас, как тяжелый груз, сковывал душу. Видеть такой разрыв между королевой и ее сводным братом было не просто печально — это было жутко.

Ему не пришлось отвечать. Джеймс, жестикулируя, продолжал говорить без остановки.

— Этот молодчик воспитан в Англии, и он всего лишь слуга Елизаветы. Его мать думает, что имеет право на английскую корону, а если она женит своего красавчика сынка на Марии Шотландской, вся семья еще больше задерет нос.

— Елизавета недвусмысленно заявила, что не благословит этот брак, — сказал ему Рован.

Джеймс покачал головой:

— Идите к Марии и посмотрите сам. Она просто потеряла разум. Уже планирует свадьбу.

— А вы на свадьбе не будете? — спросил Рован.

— Нет, не буду! — гневно воскликнул Джеймс. — Она отдаст страну родителям этого мальчишки — графу и графине Леннокс. А я говорю вам, что наши лорды с этим не согласятся.

— Но они могут согласиться потом. Если от этого брака родится наследник престола, шотландцы объединятся вокруг Марии — все равно, нравится им муж, которого она выбрала, или нет.

— Она уже именует его королем, хотя этот титул должен утвердить парламент или тайный совет, — раздраженно Джеймс.

— Вы и королева должны жить в мире друг с другом. Обязательно, иначе в стране будут новые междоусобицы.

— Я не желаю смотреть, как моя сестра отдает в чужие руки королевство нашего отца, — откровенно сказал Джеймс. — Вы должны пойти к ней с моими письмами.

Вот каким образом Рован оказался в Эдинбурге на свадьбе королевы Марии и Генри Стюарта, лорда Дарнли.

Он заметил изменения при дворе Марии. У нее теперь был новый секретарь, итальянец по фамилии Риччо. Все ее дорогие Марии по-прежнему состояли в ее свите, но рядом с ними появилось несколько новых молодых француженок и юных знатных шотландок.

Его даже не пригласили к королеве до свадьбы, которая состоялась на следующий день после его приезда в часовне Холируда. Но по крайней мере, ей были переданы письма Джеймса.

Королева венчалась не в белом платье, как положено по традиции, а в черном, с большим капюшоном. Этот наряд, конечно, был элегантен и удобен, но ясно показывал, что она вступает в брак как вдовствующая королева Франции. С испугом и смятением Рован смотрел на то, как Мария и Генри Стюарт дают друг другу брачные клятвы. До сих пор он думал, что знает Марию. Она была страстной, решительной, глубоко верила, что рождена быть королевой и имеет право властвовать. Как она могла влюбиться в человека с такой мелкой душой и позволить ему управлять собой?

Рован говорил себе, что не имеет права судить Марию. У него даже мелькнула шутливая мысль, что Мария могла влюбиться в Дарнли просто потому, что тот примерно на дюйм выше ее ростом. Избранник королевы был невероятно хорош собой, строен и, как говорили все, умело владел двумя самыми любимыми искусствами Марии — охотой и танцами.

Но что-то в нем беспокоило Рована. Дарнли был слишком хорош собой и слишком молод. У него не было сильного характера, за который шотландцы могли бы горячо полюбить и принять его как короля.

Вскоре после свадебной церемонии королева сняла свой элегантный черный вдовий наряд, и начался праздник. Рован наконец смог заговорить с королевой, когда вел ее в танцевальный зал.

Мария была вне себя от радости. Ее первый вопрос был не о государственных делах. Она спросила другое:

— Разве он не идеал принца, лорд Рован?

Рован не хотел лгать Марии и ответил:

— Ваша милость, видеть вас такой счастливой — это, без сомнения, чудесно.

Ее лицо искривила странная гримаса.

— Она завидует, вот и все.

— О ком вы, ваша милость?

— О Елизавете. Она не хочет выбрать себе мужа и как раз поэтому не может смириться с тем, что другая государыня может сделать это и при этом по-прежнему выполнять свои обязанности. Скажите мне, как идут дела у Гвинет? Полагаю, что хорошо. Мэйтленд сказал мне, что моя кузина считает ее очаровательной и честной. Мне нужно, чтобы Гвинет оставалась при ней и продолжала поддерживать меня, особенно если мы с моим дорогим мужем родим наследника. В этом случае Елизавета будет просто обязана признать меня наследницей.

Рован опустил голову. Он понимал, до какой степени честолюбивы особы королевской крови, но не мог понять, почему Марии мало править одной Шотландией.

— Эта верная девушка сможет своими способами склонить Елизавету к верному решению, чего, возможно, не могут добиться другие.

— Вы еще ни разу не встречались с Елизаветой, — осторожно напомнил Рован.

— Потому что она постоянно находит причины, чтобы мы не встретились.

— Ваша милость, я должен обсудить с вами серьезные дела.

— Обсудим их позже. А теперь поговорим о сути вашего возвращения. Будет ли мой брат просить, чтобы я его простила?

— Ваш брат любит вас, — сказал Рован.

— Он любит власть, — ответила королева, перестала танцевать под свою любимую мелодию и пристально посмотрела на Рована. — Убедите его, что я не разлюблю своего мужа. Джеймс должен попросить у меня прощения, иначе я объявлю его вне закона.

— Я пойду к нему и передам ваши слова, — пообещал Рован. — Ваша милость, я бы хотел попросить, чтобы вы вернули миледи Гвинет сюда, на прежнюю службу при вас.

Глаза Марии широко раскрылись.

— Вы в своем уме? Она очень нужна там, где находится сейчас. Из всех моих фрейлин, шотландок и нешотландок по рождению, она лучше всех подходит, чтобы представлять меня там.

— Мы обвенчались, ваша милость, — тихо произнес Рован.

Он был ошеломлен тем, какая ярость вспыхнула в глазах королевы.

— Что это такое? Все стараются бросить мне вызов? Меня не интересует, в какие игры вы играли в пути. Вы не муж и жена! Я не утверждаю ваш брак! Как вы посмели склониться перед Елизаветой и просить разрешения у нее, а не у меня!

Рован был изумлен.

— Ваша милость, вы теперь, должно быть, знаете, до чего может довести человека страсть. Я прошу вас…

— Вы оскорбили меня, лорд Рован, — ледяным тоном сказала она. — И прошу вас больше не портить мою свадьбу и не стараться вызвать у меня сочувствие к моим неверным подданным. Идите к моему брату Джеймсу. Может быть, вместе вы научитесь каяться!

Сказав это, она вышла из танцевального зала и скользнула в объятия своего нового мальчика-мужа. Рован смотрел ей вслед и все еще не мог опомниться, потрясенный ее гневом.

Он видел, как Мария шла в центр комнаты с красавцем мальчиком-королем, и покачал головой. Этот брак не принесет королеве того, о чем она мечтает, но никто здесь не осмелится сказать ей об этом — а если бы кто-то и сказал, она все равно бы не стала слушать. Генри Стюарт высок ростом; Мария никогда не поймет, что рост не делает его ни мудрым, ни сильным.

По дороге из Эдинбурга он думал о судьбе Марии: скорее всего, она удержится на престоле. Должна удержаться. Мария была грудным младенцем, когда умер ее отец, но ее мать, Мария де Гиз, была отличной регентшей, несмотря на свою веру, англичан и постоянную вражду между знатными родами Шотландии.

Потом, после смерти вдовствующей королевы, Джеймс Стюарт умело и осторожно вел государственные дела.

Но теперь…

Наследник.

Королеве Шотландии нужен наследник.

Когда он родится, ей простят очень многое. И возможно, будет даже заключено соглашение с Елизаветой, которая все продолжает играть в брачные переговоры и использует их с выгодой для себя. Рован не верил, что Елизавета приняла бы предложение, которое могло бы привести к опасным для нее как правительницы последствиям. В этом она отличалась от Марии.

Со временем Мария тоже образумится, он уверен в этом.

Но сейчас он в опале. Что ж, пусть так и будет. Он любит Шотландию, но теперь знает, что может жить счастливо и просто как мужчина, как муж.

Он отыскал Джеймса Стюарта, который в своем поместье ждал, что будет дальше. Рован боялся, что брат королевы не только ждал, но и готовил заговор.

Гвинет была в отчаянии из-за того, что прочитала в письме. Оно пришло от Мери Флеминг, которая уступила ухаживаниям Мэйтленда и согласилась стать его женой. Прочитав первые строки, Гвинет была возмущена: с другими королева так охотно бывает доброй, а вопрос о ее замужестве не желает даже обсуждать.

Но именно благодаря Мэйтленду Гвинет смогла получить это письмо. Теперь она жадно читала:

«Никто из нас не одобрил свадьбу королевы с Дарнли. Мы до сих пор в ужасе, поэтому сожги письмо сразу после того, как прочтешь, чтобы оно не попало в плохие руки. Ты не можешь представить себе, Гвинет, как относимся к этому человеку мы и как к нему относится королева. Это просто безумие. Он на все ворчит, к тому же самолюбив, как ребенок. Он думает, будто вполне заслуживает, чтобы все знатные люди страны гнулись перед ним, но не видит, что большинство из них ненавидят его самого и его родителей, которые изо всех сил лезут наверх. Почти все боятся власти Ленноксов в Шотландии.

Я, так же как и ты, люблю нашу добрую королеву Марию, но боюсь этого ее замужества. Не думай, пожалуйста, что моя верность ей стала хоть сколько-нибудь меньше. Я молюсь, чтобы все кончилось хорошо, несмотря на все эти тревожные признаки.

Я не понимаю, что произошло: королева не хочет говорить об этом. Но она поссорилась с лордом Рованом прямо в танцевальном зале, во время свадебного праздника. Я должна предупредить тебя: она теперь вспыльчива, бросает вызов даже тем, кого любит и кем восхищается, если они не проявляют достаточного уважения к лорду Дарнли. Она по-прежнему убеждена, что ты имеешь больше влияния на Елизавету, чем сто мужчин, которые говорят только о государстве. И я, и все мы скучаем по тебе, Гвен. Будь как можно более осторожна во всех своих словах и поступках: мы живем в опасное время».

Гвинет положила письмо и устремила взор на горевший огонь в камине — она была сейчас в городском доме лорда Лохревена.

Перед этим она уже получила письмо от Рована. Он описывал свадьбу королевы, но не упомянул о своей ссоре с ней, а отметил только, что разрыв в отношениях между королевой и ее братом лордом Джеймсом Стюартом увеличился и что сам он, бесполезный посланец, ходит от сестры к брату и обратно и напрасно просит их помириться.

Она встала и замерла на мгновение, отвлеченная от письма своими мыслями.

Сейчас она не была одинокой. С ней была Энни, а Томас с большим умением и благородством заботился, чтобы все шло хорошо.

Гвинет не служила при дворе Елизаветы и предпочитала держаться в стороне от ее придворных. Каждый раз, когда ее вызывали к английской королеве, Гвинет предусмотрительно вспоминала роль, которую должна была играть как подданная Марии. Она ни к кому не навязывалась с разговорами о своей шотландской королеве, но очень старательно использовала каждую возможность упомянуть о ее дарованиях, высокой нравственности и всех свойствах Марии, которые выгодно характеризовали ее как королеву Шотландии и возможную наследницу английской короны. Однако Елизавета, кажется, играла с ней, как кошка с мышью. Когда она хотела позабавиться, то звала к себе Гвинет для этой игры.

И по правде сказать, с тех пор как Мария вышла замуж за Дарнли, беседы Гвинет с Елизаветой стали очень трудными. Этот брак вызывал у королевы Англии огромную нескрываемую ярость. Ее гнев был так силен, что трудно было даже слегка коснуться в разговоре правды. А правда была проста: Елизавета сама благословила возвращение семейства Леннокс в Шотландию. Она сама почти приказала Генри Стюарту, лорду Дарнли, отправиться на север ко двору ее кузины.

Иногда Гвинет спрашивала себя, не мечтала ли Елизавета быть настолько счастливой, как была счастлива сейчас Мария Шотландская. Вероятно, она отправила молодого лорда Дарнли к Марии в качестве соблазна, только для того, чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

Она предполагала, что он станет развлекать Марию, но та посчитает себя слишком царственной, чтобы выйти замуж всего лишь за подданного.

Раздался стук в дверь, и сердце у Гвинет замерло. Девушка знала, что это глупо, и все же каждый раз, когда кто-то собирался войти в комнату, она молилась, чтобы это был Рован. Но он, конечно, ни за что не постучал бы в дверь. Эта мысль вызвала у нее улыбку, несмотря на горькое разочарование, которое она испытала, когда стучавший вошел.

Это был Томас, с порога он сообщил:

— Миледи, королева требует, чтобы вы пришли к ней.

— Я поняла. По какому случаю я понадобилась? Королева хочет, чтобы она присутствовала на обеде?

Или желает сыграть в какую-то игру?

— Она желает сообщить вам важную новость.

— Понятно, — сказала Гвинет и пристально взглянула на Томаса, надеясь, что ему что-нибудь известно.

Но он покачал головой:

— Я не знаю, что случилось, миледи.

— Спасибо. Раз так, я пойду готовиться.

Плавая по Темзе на барке Рована, Гвинет пыталась сосчитать, сколько дней его уже не было в Лондоне. Ей казалось, что с его отъезда прошла целая вечность. Она отчаянно хотела увидеть его снова. Гвинет понимала, что иногда им нужно будет на время расставаться, Рован так долго служил Шотландии, он не мог сейчас забыть свой долг перед родиной.

И судьба поставила ее почти в такое же положение, как и ее мужа, хотя в душе она до сих пор не могла примириться с тем, что Мария так легко услала ее прочь.

Когда она прибыла ко двору, к ней быстро подошел Мэйтленд. Посол королевы Марии смотрел на Гвинет печально.

— Что происходит? — беспокойно шепнула ему Гвинет.

— Боюсь, что произошли новые неприятности. Наша королева, храни ее Бог, в последнее время стала слишком гневливой.

Гвинет незачем было спрашивать, о которой из королев он говорит: Мэйтленд был верен Марии.

Перед дверью в комнату королевы их встретила одна из ее служанок. Здесь Мэйтленд остановился и сказал:

— Она попросила, чтобы ей дали возможность говорить с вами наедине.

Служанка пропустила взволнованную Гвинет за дверь. Елизавета лежала в кровати и выглядела утомленной и нетерпеливой.

— Вы нездоровы, ваша милость? — озабоченно поинтересовалась Гвинет.

Елизавета махнула рукой и ответила:

— Это просто недомогание и слабость. Заверяю вас, я не серьезно больна. Вы знаете, я отказываюсь умереть.

Гвинет с улыбкой наклонила голову.

— Вы не должны смеяться, дорогая леди. Я говорю это серьезно. Вся эта суета насчет того, что будет с моей короной, когда я умру… Я просто буду жить, и все.

— Молю Бога, чтобы вы жили так долго, как может прожить женщина, — сказала ей Гвинет.

Елизавета снова улыбнулась и пробормотала:

— Благодарю, дорогая.

Она с ласковым выражением на лице окинула Гвинет взглядом и промолвила:

— Итак, мне осталось только рассказать вам, что я слышала из надежных источников и что я намерена сделать. Во-первых, я отправляю вас в Тауэр.

Гвинет эти слова так ошеломили, что она беззвучно ахнула и едва удержалась на ногах.

— Сядьте же, — сухо произнесла Елизавета. — Я заключаю вас туда, чтобы показать, что я в гневе.

— Вы гневаетесь? — еле слышно выдохнула Гвинет.

— Да, на мою кузину за эту гнусную историю с Дарнли. Они обвенчаны по всем правилам и теперь до неприличия упорно стараются произвести наследника, чтобы еще сильней давить на меня.

Гвинет не сразу решилась заговорить.

— Однажды, сразу после нашего приезда в Шотландию, она сказала мне, что считает его очаровательным. И даже красивым. И все это лишь потому, что он был послан к ней принести соболезнования по случаю смерти Франциска… Вы должны ее понять. Я считаю, что она искренне хочет нравиться вам. Но она не знает вас. И она… очень страстная.

— Об этом я слышала, — пробормотала Елизавета.

— Я хочу сказать, что у нее огромное сердце. Она — женщина, которой нужен муж. Но он должен подходить ей.

— Об этом я и говорю. Он неподходящий муж.

— Она влюблена.

— Вы понимаете это даже слишком хорошо.

- Да.

— Вот настоящая причина, по которой я посылаю вас в Тауэр.

— Признаюсь вам, я сбита с толку, — сказала Гвинет.

Глаза Елизаветы блеснули.

— Это ненадолго, — заверила ее королева.

— Искренне благодарю вас за эти слова, — горячо произнесла Гвинет.

— Мария, королева Шотландская, объявила ваш брак незаконным. Она очень разгневана на лорда Рована, несмотря на его старания помирить ее с дворянами. Она объявила вне закона своего брата Джеймса Стюарта и лорда Рована вместе с ним. Джеймс попросил у меня убежища. Я, конечно, буду следить за развитием событий… Я не верю, что законную государыню могут свергнуть силой. Но многие знатные шотландцы чувствуют так же, как Джеймс Стюарт, что Мария больше не способна править, она полностью подчиняется капризам своего нового мужа и уже не ищет совета у тех мудрых и ученых людей, которые думают о благе всей Шотландии, а не ищут выгоду только для себя.

Гвинет продолжала стоять, хотя ее ноги ослабли. Она расслышала только первые слова Елизаветы.

Официально она не замужем.

— Мария также прислала письмо с требованием, чтобы вы вернулись.

— Понимаю! — выдохнула Гвинет. — Но… я ведь иду в Тауэр?

— Идете, моя дорогая, потому что я решила быть вам другом. Вы всегда были полностью честны со мной. Просто смешно, что Мария так мелочно мстит вам, когда сама отдается своей глупой страсти.

— Я уверена… королева Мария поймет, что ошиблась в этом случае, — сумела прошептать Гвинет.

Она не могла поверить, что королева полностью отвернулась от нее, но чувствовала, что Елизавета не лжет.

— Вот теперь вы понимаете, почему я отправляю вас в Тауэр. Поскольку королева Шотландии отказывается признать ваш брак и ваш муж объявлен предателем за свою дружбу с Джеймсом Стюартом, погостить пока у меня будет лучше для вашего здоровья и для здоровья ребенка, которого вы носите во чреве.

Гвинет опустила глаза. Ей казалось, что мир все дальше ускользал от ее разума. Елизавета сейчас сказала ей о том, что она сама поняла лишь недавно. У них с Рованом будет ребенок. Это было бы самым большим счастьем на свете.

Не было бы, а есть. Это самое большое счастье на свете.

Но Гвинет так сильно, до боли хотелось, чтобы отец ее ребенка был с ней. Она не могла не чувствовать гнев. Та, кому она служила так верно, оказалась слепа к ее счастью. Ей было трудно представить себе и то, что Мария, которая раньше так доверяла своему брату Джеймсу и проявляла к нему такое уважение, теперь отвергла не только его, но и его друга.

— Тауэр не так уж страшен, хотя его стены и видели много ужасных дел. Я сама когда-то гостила там, вы это знаете, — сказала Елизавета и добавила: — Внутри него вы будете полностью свободны.

— Благодарю вас, — пробормотала Гвинет.

— Я отдам приказ арестовать вас только завтра, — произнесла Елизавета.

— Энни может пойти со мной?

— Разумеется, да.

Лорд Мэйтленд ждал ее перед дверью в личные покои королевы.

— Я иду в Тауэр, — без подготовки сообщила ему Гвинет.

Он кивнул и ответил:

— Я думаю, пока это лучше всего.

Гвинет нахмурилась, взглянула на него и спросила:

— Почему Мария так обошлась со мной?

Он отвел взгляд и ответил:

— В Тауэр вас посылает Елизавета, а не Мария.

— Мария объявила Рована вне закона, а наш брак — недействительным в Шотландии. Что случилось? Она так нуждалась во мне, полагалась на меня. А теперь меня… использовали и выбросили!

— Дайте чувствам немного остыть, дорогая. Трудно представить, что она не помирится со своим братом. Но вы должны понять: лорд Джеймс почти угрожал поднять против нее мятеж. Я думаю, что он попросил Елизавету о помощи.

— Будет ли она воевать с Марией?

Мэйтленд покачал головой:

— У меня было несколько долгих разговоров с ее послом, лордом Трогмортоном. Долгих! Елизавета настаивает, чтобы королевские права Марии были защищены. Понимаете, если этого не сделать, ее собственная власть окажется в опасности.

— Она не начнет войну даже ради протестантской веры?

Мэйтленд засмеялся: его немного позабавил этот вопрос.

— Мария заявляет, что ничего не имеет против шотландской церкви, но не допустит, чтобы в Шотландии преследовали католиков. Джеймс говорит, что его сестра становится слишком горячей сторонницей своих католиков. Если говорить начистоту, сейчас это только борьба за власть. Но многие шотландские дворяне — не важно, хватает им смелости разговаривать теперь с лордом Джеймсом или нет, — ненавидят Дарнли и его правление. Правда, многие из них готовы ненавидеть любого, кто возвысился, когда не возвысились они.

— Чем же все это кончится? — с тревогой спросила Гвинет.

— Будем молиться о мире. Со временем станет видно, что вы — верная подданная королевы Марии. Настолько верная, что рады сидеть ради нее в лондонском Тауэре. За это время, — тихо добавил он, — вы родите ребенка. Не бойтесь: когда настанет время, королева Шотландии благословит ваш брак. Вам не нужно бояться ни за себя, ни за малыша. Будьте только терпеливы.

— Я даже не знаю, где сейчас Рован.

— В данный момент этого не знаю и я. Но не бойтесь. Я верю в глубине души, что все будет хорошо. Если мы не будем верить, то не сможем каждый день жить дальше. Разве не так?

— Каждый день кажется вечностью, — призналась Гвинет.

— Но каждый день мы сражаемся. — Его глаза блеснули. — Одни сражаются мечом, другие речами. Я буду служить королеве — моей королеве. И буду верить в лучшее и молиться. Так должны поступать и вы.

— Но Рован…

— Рован знает, как держать себя в этом мире.

— Вас тоже объявили вне закона! — возмущенно сообщил Ровану Джеймс, укладывая свои вещи.

Брат королевы Марии готовился бежать в Англию.

Рован никогда не собирался воевать против своей королевы. Но Джеймс желал пойти против своей младшей сводной сестры. Однако Мария добилась того, на что они когда-то так горячо надеялись, — любви шотландского народа. Джеймс, пока его сестра со своим новым молодым мужем ездила на север осматривать свои земли, приехал в Эдинбург — и не нашел там поддержки, которая была ему нужна, чтобы сбить спесь с Генри Стюарта и его честолюбивой семьи и не дать им подняться еще выше.

Теперь ему стало известно, что Мария, когда ей сказали, что он бросил вызов ее власти, приказала его арестовать. В результате Джеймс несколько раз обменялся тайными посланиями с Елизаветой, и вот теперь шла подготовка к его побегу… Рован жалел, что Джеймс не знает английскую королеву так, как знает ее он.

Елизавета была мастерицей говорить уклончиво. Она ничего не пообещала лорду Джеймсу, но и не отказала ему.

Как всегда, она ждала, куда подует ветер.

Рован уже слышал, что сам он тоже объявлен вне закона, но не верил, что угрозы Марии могли быть направлены против него. Он не сделал ничего дурного, только старался облегчить ей каждую минуту дня. Она много раз требовала, чтобы он служил ее посланцем. Он не искал власти для себя, а стремился только к благу своего народа.

Это правда, что он был возмущен поведением королевы, но у него были для этого самые веские основания. Однако он не предал Марию, не сказал ни одного слова против нее. И даже теперь, когда она яростно отказалась признать его брак, он ничем не выразил свое возмущение.

— Но ведь можно найти какое-то решение, — раздраженно произнес Рован.

— Оно уже найдено: я уезжаю в Англию, — ответил брат королевы.

Рована эти слова не удивили. Крепость, в которой он встретился с Джеймсом, стояла в центре равнинного края, и ее владельцем был лорд Мак-Конах, стойкий протестант. А земли Мак-Конаха находились так близко от английской границы, что он мог свободно ездить в Англию и обратно.

— Я поеду на юг и буду добиваться аудиенции у Елизаветы. Вы должны поехать со мной: при вашей поддержке она может принять меня быстрей.

— Джеймс, мы должны выйти из этого тупика. Между вами и вашей сестрой должен быть мир. Для многих людей вы — сердце Шотландии. Для многих дворян…

— Наши дворяне переменчивы как ветер.

— Да, это так, — устало согласился Рован. — Вы должны меня понять. Мне необходимо остаться здесь и попытаться убедить королеву одуматься.

— Сестра не одумается: она по уши влюблена в это разодетое по моде посмешище, — сказал Джеймс.

— Да, — согласился Рован и, немного помедлив в нерешительности, добавил: — Но ее влюбленности придет конец.

Джеймс ответил тоже не сразу:

— Тогда оставайтесь. Скажите ей, что я почувствовал необходимость уехать, что я боялся за свою жизнь, потому что она полностью попала под власть своего мужа и его семьи. Но, мой друг, если она не увидит недостатки лорда Дарнли очень быстро… то у нас будет мало надежды на прочный мир в Шотландии.

— Я люблю Шотландию и хочу, чтобы она была мирной страной, где я мог бы жить долго и растить детей. Страной, где мои сыновья могли бы вырасти гордыми.

Джеймс мрачно усмехнулся:

— Тогда вам, может быть, лучше поехать со мной и увидеться со своей незаконной женой.

— Вы думаете, я не хочу вернуться к ней? — спросил Рован и покачал головой. — Но сначала я должен помириться с Марией.

— Тогда удачи вам, — бросил на прощание Джеймс.

В ту же ночь Рован, подъезжая к Эдинбургу на своем коне Стиксе, увидел, что навстречу приближается отряд из двадцати всадников, и поначалу решил, что им поручено приветствовать его.

К его огромному изумлению, из этого строя выехал человек, которого он раньше никогда не видел.

— Вы лорд Рован Грэм, граф Лохревен? — спросил незнакомец.

— Да. Я приехал сюда ждать возвращения королевы Марии и попросить ее принять меня ради лорда Джеймса Стюарта и для благополучия королевства.

— Вы арестованы, милорд.

— Я арестован? — переспросил он.

— Да. За государственную измену.

— Вы шутите!

— Нет, не шучу, — ответил командир отряда и сглотнул комок в горле так, что кадык дернулся: этому человеку явно было не по себе. А потом он добавил, понизив голос: — Если бы это было шуткой, лорд Рован. Господи, если бы так было!

Он выглядел расстроенным и смущенным.

— Кто вы? — спросил Рован.

— Сэр Алан Миллер, — представился тот.

— Произношение у вас английское.

— Я состою на службе у… лорда Дарнли. — Он опустил голову. — Мне поручили вас арестовать.

И Рован понял, что сэр Алан чувствовал себя из-за этого несчастнейшим человеком. Ему явно не нравилась вся эта ситуация.

Рован посмотрел на остальных людей, приехавших взять его под стражу, и не увидел ни одного знакомого лица. Это не были воины, которые много лет подряд защищали Шотландию. Они получили власть из рук Дарнли или его отца, графа Леннокса, и выглядели при этом не слишком грозно. Стикс был гораздо лучше любого из их коней. И вряд ли кто-нибудь из них хоть немного умел обращаться с мечом.

Можно убежать…

Рован не хотел сражаться. Он не боялся за свою жизнь, но ему придется убить слишком много людей, и он не хотел, чтобы к нынешним обвинениям против него прибавилось еще и убийство. Королева может отдать его под суд за измену, но в тюрьму его не заключит: слишком много честных и здравомыслящих лордов будут против этого.

— Раз королеве угодно, чтобы я находился под арестом, то я в вашей власти, господа.

Алан Миллер громко вздохнул:

— Вы будете доставлены в Эдинбургский замок и останетесь там под охраной до суда.

— Я в вашем распоряжении, сэр Алан.

Миллер подъехал ближе к нему.

— Я должен забрать у вас меч и нож.

Рован отдал ему свое оружие. С молодого начальника отряда лил пот, хотя было холодно. Когда он брал у Рована меч, его руки дрожали.

Рован положил руку ему на плечо:

— Вам незачем бояться меня: я иду в замок по собственной воле.

Алан Миллер взглянул на него, сглотнул слюну, кивнул и спокойным голосом произнес:

— Да защитит вас Бог, сэр.

— Не пора ли в путь? — спросил Рован.

«Вот как я возвращаюсь в Эдинбург служить королеве», — с горечью подумал он.

Глава 16

Известие о том, что Рован находится в тюрьме в Эдинбурге, дошло до его жены достаточно жестоким путем.

Она знала, что скоро должна родить, но под просторным плащом ее беременность была почти незаметна. Она не говорила о ней почти никому из-за своего двойственного положения. Гвинет никогда не могла предположить, что ее жизнь сделает такой крутой поворот. Королева, которой она служит, так ее «любит», что от этой «любви» можно спастись лишь в тюрьме у другой королевы.

Первые несколько месяцев в Тауэре были тревожными и мучительными. За это время Гвинет поняла, что ей остается только терпеть и найти себе какие-нибудь занятия, чтобы заполнить время. В эти первые дни заключения она получила лишь одно письмо — от самой Марии. Королева просила узницу, чтобы та помнила о своих обязанностях, и приказывала ей при каждой возможности напоминать английской королеве, что счастье Англии зависит от признания Марии наследницей английского престола. В письме Мария назвала ее своей хорошей и любимой подругой, но ни словом не упомянула ни о Роване, ни о ее браке.

Четыре Марии тоже постоянно писали ей, но старались заполнять послания легкой болтовней, а настоящих новостей не сообщали. Гвинет спрашивала себя, не боятся ли фрейлины королевы, что их письма прочтет кто-то посторонний.

Дни проходили медленно, а от Рована не было никаких известий, и Гвинет очень тревожилась из-за этого. Но ей нужно было как-то скоротать время, и, несмотря на свое лихорадочное беспокойство и тревогу, она не могла позволить себе заболеть.

У нее было о чем подумать — о ребенке. А когда ее охватывал страх за свою жизнь, она твердо приказывала себе не умереть при родах. Леди Маклауд не желала облегчать жизнь своим мучителям. С сожалением она признавалась себе, что под «мучителями» подразумевала Марию Шотландскую. В своих письмах она очень осторожно подбирала слова и каждый день то принимала, то отменяла решение открыть душу королеве, обратиться к ней как к женщине. Мария безумно влюблена в Дарнли и лучше других поймет такие же чувства у другой женщины, тем более что Гвинет была ее верной подданной.

Но она боялась откровенно разговаривать с Марией даже на бумаге после того, что рассказала ей Елизавета и что постепенно, раз за разом узнавала от Мэйтленда о положении в Шотландии. Мария была уже не той Марией, которую она знала: Дарнли изменил шотландскую королеву.

Поэтому Гвинет старалась приятно проводить время, гуляя по двору и поддерживая в порядке свой ум, настроение и здоровье. Она знала, что Мария Шотландская шила или вышивала во время многих заседаний совета, но сама не владела этими искусствами. Вместо рукоделия она вела дневник. Ее жизнь в заточении была не так уж плоха. Ее держали в одной из башен огромной крепости Тауэр — башне Бошан. По воскресеньям Гвинет могла присутствовать на церковных службах в Белой башне и бродить там по залам. Смотрители начали выставлять на обозрение в Тауэре оружие разных веков, так что Гвинет могла, сколько желала, бродить среди экспонатов и изучать различные способы защиты и то, как они изменялись с течением времени. В Тауэре была прекрасная библиотека, и Гвинет охотно позволяли читать собранные в ней книги.

Елизавета вовсе не была жестокой правительницей. Она даже иногда посылала кого-нибудь за Гвинет, хотя делала это тайно. Чем больше проходило времени, тем меньше она проявляла склонность говорить о Марии Стюарт и ее муже, однако Гвинет чувствовала, что Елизавета не желает ей зла.

А потом наступил день, когда Гвинет, гуляя по дворам Тауэра вместе с Энни, столкнулась с другой гостьей поневоле — Маргаритой Дуглас, графиней Леннокс, матерью лорда Дарнли.

Она не была знакома с графиней и даже не знала, что та вернулась в Англию, пока не услышала разговоры о том, что графиня арестована по приказу Елизаветы за то, что позволила сыну жениться без разрешения английской королевы.

Маргарита Дуглас и сама была родственницей королей Англии. Ее матерью была Маргарита Тюдор, бабка королевы Марии, а отцом — второй муж Маргариты Тюдор, шотландский граф. Как внучка Генриха VII, она сама занимала место в числе наследников престола.

В эти дни графиня, разумеется, была невероятно зла на свою «кузину» Елизавету, которая так плохо с ней обошлась. Она была худощавая, подвижная и даже в своем возрасте вполне привлекательная. Ее лицо и поза выражали силу.

Леди Маргарита большими шагами подошла к Гвинет. На ее лице читался гнев.

До сих пор они ни разу не встречались, но Гвинет мгновенно поняла, кто эта дама, и уже хотела вежливо с ней поздороваться, но та не дала ей такой возможности.

Леди Маргарита Дуглас подняла палец и указала им на нее.

— Ты! Говорят, что королева пишет тебе больше писем, чем кому-либо еще. Но это не может быть правдой. В моих жилах течет королевская кровь, а ты — ты шлюха этого гнусного человека, который отверг свою законную королеву и переметнулся к таким, как этот Джеймс Стюарт, неблагодарный ублюдок короля, который был сыном моего сводного брата. Мерзкая маленькая ведьма! Ты, должно быть, околдовала королеву. Но поверь мне, ты будешь гнить в аду так же, как он сейчас гниет в Эдинбургском замке. Его объявят предателем, и он умрет смертью предателя!

Сопровождавшая графиню горничная быстро положила руку на плечо своей госпожи, а Энни выступила вперед, словно бульдог, и загородила собой Гвинет, как будто ожидала, что графиня попытается ударить ее. Один из охранников замка тоже подбежал к ним.

Графиня явно не совсем потеряла рассудок, хотя и позволила себе многое из-за своего происхождения. Она лишь плюнула на землю перед Гвинет и ушла.

Энни повернулась к своей госпоже и ахнула:

— Миледи!

Гвинет и сама знала, что побледнела. Никто не говорил ей, что Рован сидит в тюрьме в Эдинбурге и что его обвиняют в измене.

— Со мной все в порядке, — пробормотала Гвинет и пристально взглянула на свою горничную. — Почему ты мне ничего не сказала? Ты должна была знать. Кто-то в городе должен был знать!

Лицо Энни выдало ее. Энни это знала. И королева Елизавета тоже знала.

— Вам нельзя волноваться, дорогая вы моя, — настойчиво напомнила Энни. — Подумайте о ребенке…

Вдруг ее голос затих, и она внимательно взглянула на Гвинет, а та посмотрела на нее таким же пристальным взглядом и с улыбкой, полной боли и иронии, произнесла:

— Ребенок? Ребенок вот-вот родится.

Гвинет была искренне рада родовым болям: они мешали ей сильно тревожиться о том, что будет с отцом ее ребенка.

Измена!

Это было ужасное обвинение. За это преступление не раз казнили и мужчин, и женщин. Он может умереть, так и не увидев своего ребенка. Она даже не знает, сказал ли Ровану кто-нибудь, что она забеременела.

А потом ее ребенок появился на свет. Он бодро завопил, и Энни объявила своей госпоже, что та родила прекрасного здорового сына. Гвинет с почти священным трепетом прижала своего малыша к груди и в этот момент забыла даже о его отце.

Мальчик появился на свет с густыми волосами, и глаза у него были синие-синие. Это был чудесный мальчик, само совершенство. Он был… ее.

Ее и Рована.

Она заставила себя прогнать страх и лежала, изумленно любуясь на то, как ее малыш приветствует жизнь. Она обожала его, когда он кричал, когда сосал ее грудь. Гвинет не позволяла Энни унести ребенка, пока повивальная бабка не потребовала, чтобы молодая мать отдохнула. Но и потом она смогла уснуть, только когда ей дали выпить глоток крепкого бренди.

Проснувшись, она вскрикнула, и Энни проследила, чтобы ребенка сразу же принесли к матери. Гвинет ласково потрепала его пальчики, взглянула в припухлые маленькие глазки, которые, кажется, также серьезно смотрели на нее. Она крепко прижала малыша к себе, умиротворенно почувствовав себя с ним одним целым.

Только позже в ее душу с новой силой вернулась тревога.

А вдруг отец ее сына лишится головы или будет повешен? Могло быть и хуже. В Шотландии изменников иногда четвертовали, а это была ужасная смерть.

Гвинет громко закричала, и Энни заставила ее замолчать суровым предупреждением:

— Так вы доведете малыша до болезни. Вы не сможете сами кормить его грудью, если испортите свое молоко. А от большого огорчения оно, к сожалению, портится.

Гвинет не знала, возможно ли такое, но не рискнула оставить предупреждение без внимания. Поэтому она, чтобы успокоиться, стала настойчиво уверять себя, что Рована не могут казнить. Никто не поверит, что Рован — изменник.

Но в глубине души она все же знала: поверить могут. Сколько людей умерли возле того самого места, где она родила своего сына? Перед этими самыми стенами стояла виселица — «Тайбернское дерево». На ней умерли тысячи людей, несомненно не виновных в том, в чем их обвинили.

Так было здесь, в Англии. Но ее любимая Шотландия могла быть такой же жестокой. Законы страны справедливы ровно настолько, насколько справедливы те, кто ими правит. А Мария — нынешняя Мария — уже не та беспристрастная королева, которой была раньше.

Томас пришел посмотреть на малыша. Он нежно держал мальчика на руках и так же, как Энни, старался успокоить молодую мать.

— Королева Шотландии не осмелится причинить вред лорду Ровану. Она все время откладывает суд над ним, потому что знает: слишком много дворян перейдут на сторону ее брата, если она поднимет руку на человека, которого всегда знали как честного и который всегда делал лишь одно — сражался за Шотландию. Вы увидите, миледи, с отцом мальчика все будет хорошо.

— Томас, ты должен рассказать мне все. В чем его преступление? Он воевал против королевы?

— Нет, этого не было. Его арестовали просто за то, что он близок к Джеймсу. Народ за него. Он мог убежать, мог сражаться, но не сделал этого, потому что верил в свою королеву. Она его не казнит. Лорд Лохревен никогда не рвался к власти, отказывался убивать соперников, был отважен в бою. Ни знатные люди, ни народ не примут покорно его казнь, и королева это прекрасно знает.

— Ты не говорил мне ничего обо всем этом! — упрекнула его Гвинет.

— Мне казалось, что сказать было бы неразумно, миледи, — ответил Томас. — Мы не хотели, чтобы вы огорчились: это могло быть опасно для малыша.

— Ему нужно подходящее имя. Мы все вместе должны придумать самое лучшее имя для самого лучшего из детей, — ласково заметила Энни.

— Рован. Как его отец, — предложила Гвинет.

— Может быть, но отца милорда звали Дэниел. Может быть, Дэниел Рован? — предложил Томас.

— Дэниел Рован Грэм, — громко произнесла Гвинет.

— Вы должны сделать так, как пожелаете, — сказал Томас.

— Дэниел Рован Грэм, — повторила молодая мать. — Вот его имя. Его нужно окрестить здесь, быстро и без шума.

И Томас, и Энни на минуту замолчали. Они знали печальную правду: младенцы часто умирают, а поэтому ребенка надо было немедленно окрестить. Никто в те времена не хотел, чтобы чей-нибудь малыш ушел в мир иной некрещеным.

Все необходимые приготовления были быстро выполнены. Гвинет чувствовала, что у ее сына не может быть других крестных, кроме тех двоих, что были свидетелями на ее венчании.

— Дорогая леди, вам нужны для этого мальчика крестные познатней, чем мы, такие, у которых есть власть и богатство, — сказал ей Томас.

— Нет, — сердито ответила Гвинет, думая о том, что те, у кого есть власть и богатство, кажется, разгневались на нее. — Я хочу, чтобы вы — те, кто любит его, — были его представителями перед Богом.

Томас и Энни взглянули друг на друга и согласились.

Дэниэлу было всего несколько дней от роду, когда его принесли в часовню и окрестили как положено. Это был красивый, здоровый и бодрый младенец. Крестил его тот же священник Ормсби, который в свое время произнес слова венчального обряда, и это было приятно Гвинет.

В последнюю минуту в задней части часовни раздался шум, который испугал всех. Гвинет повернулась на этот звук, охваченная страхом, но готовая сейчас же броситься в бой за жизнь своего сына, и увидела Елизавету.

Молодая мать не знала, что предвещает этот приход королевы, и лишь обратилась к преподобному Ормсби:

— Продолжайте.

Королева Англии не участвовала в обряде, но все же присутствовала при нем, как и при венчании Гвинет с Рованом.

Когда крещение было завершено, Елизавета сказала леди Маклауд, что в башне Бошан уже накрыт небольшой ужин, и пообещала поговорить с ней за столом.

Пока они сидели вместе за трапезой, Елизавета ни разу не дотронулась до младенца, но все время любовалась им. Гвинет подумала, что королева, может быть, пытается представить, что бы чувствовала она сама, если бы имела такого сына, наследника английской короны. Но что-то в позе и решительном виде королевы говорило молодой матери, что Елизавета решила до конца своей жизни управлять своей судьбой и владениями одна. Следя из-за границы за трудностями своей шотландской кузины, Елизавета, разумеется, заново почувствовала, что она — правительница-женщина в мужском мире. Она привыкла стоять на своем и поэтому не желала, чтобы кто-нибудь мог оспорить ее права и решение о выборе спутника жизни. А раз так, спутника жизни у нее не будет.

Кроме колыбели, которая когда-то принадлежала первому Дэниэлу Грэму и была доставлена из загородного дома Рована, Елизавета отдала молодой матери свернутый в трубку лист пергамента с королевской печатью.

— Благодарю вас, — пробормотала Гвинет.

Ей было любопытно узнать, что это за подарок, но хорошее воспитание не позволяло ей развернуть его сразу.

Елизавета улыбнулась и пояснила:

— Это дарственная на участок земли в Йоркшире, под надежной защитой английских пограничных укреплений и близко от вашей родной Шотландии. Эта земля принадлежит ему, — тут Елизавета кивнула на младенца, — и только ему. Он теперь лорд Эленшир. — Королева сделала вдох и продолжила: — Я думаю, что пока лучше не объявлять широко о его рождении. Но я рада предложить ему мою защиту в благодарность за услуги и приятное общество обоих родителей.

Гвинет молчала. Она была благодарна, но мороз прошел у нее по коже. Отец ее малыша, может быть, уже погиб. Сама она, по всей видимости, никогда не вернется домой.

Но у Дэниела есть защитница — королева.

Она опустилась на одно колено, взяла Елизавету за руку и произнесла:

— От всего сердца благодарю вас за подарок.

— Охотно принимаю благодарность. Мне редко встречаются люди, которые полностью честны со мной, в особенности среди тех, кто служит не мне. — Она вдруг улыбнулась: — У меня есть для вас еще один подарок, и думаю, он лучше первого.

— Не может быть подарка лучше, чем защита вашего величества, — сказала Гвинет.

Елизавету позабавил этот ответ.

— Нет, есть. Моя дорогая кузина Мария, как говорят, должна скоро родить. Она просит меня в письме, чтобы я разрешила вам приехать к ней. Я написала ей в ответ, чтобы она отпустила тех заключенных, которых сама несправедливо держит в тюрьме. — Королева понизила голос: — Мой подарок вам — время, которое вы проведете вместе с вашим сыном. Я очень настойчиво советую вам не брать его с собой в Шотландию. Вы сначала должны убедить свою королеву признать ваш брак. Вы же не хотите, чтобы этого малыша объявили незаконнорожденным?

Гвинет скрипнула зубами и наклонила голову. Все кружилось у нее перед глазами. Она вдруг поняла, что такое быть готовой с радостью умереть за другого человека. Она будет до последнего вздоха сражаться за своего сына — даже если для этого ей придется оставить его в Англии и уехать одной на север, чтобы сражаться за себя и своего мужа.

— Ваши подарки огромны, — вымолвила наконец молодая мать. — Я благодарна вам свыше всякой меры и вряд ли чем-нибудь смогу отплатить за них.

— Вашим ответным подарком, леди Гвинет, будут ваши честность и порядочность. Королевские особы, которым люди льстят днем и ночью, ценят правдивые слова. И вот что еще: на этой неделе к вам придет посмотреть на малыша еще один человек, довольно грустный и озлобленный.

— Кто же?

— Джеймс Стюарт, граф Меррей, который приехал в мою страну искать убежища. Я не могу и не хочу дать ему ни оружие, ни благословение на войну против Марии, законной государыни Шотландии, хотя сердцем я на его стороне и верю, что его дело правое.

Эти слова ворвались в сознание Гвинет как мощный удар. Джеймс Стюарт здесь. Он бежал, и его сторонники отреклись от его дела. Гвинет понимала, что теперь он не смеет вернуться в Шотландию. А Рована обвиняют в том, что он поддержал мятеж Джеймса!

— Благодарю вас, — произнесла она с трудом.

Елизавета внимательно взглянула на нее:

— Я хотела бы сказать, что все будет хорошо. Но, боюсь, я слишком много пережила, чтобы лгать. Вот что я могу вам сказать: я верю, вы всегда будете делать то, что правильно, и Бог, конечно, благословит вас.

Благословит ли их Бог?

Не доверяй правителям…

Она должна быть сильной. Она должна верить.

В конце недели к ней пришел Джеймс, слишком веселый, если учесть, что он по природе был суров и не любил открыто проявлять свои чувства. Все же он всегда был хорошим другом Рована и королевы. Как печально, что эта дружба так ужасно оборвалась!

— Когда вы в последний раз видели милорда Рована? — с тревогой спросила его Гвинет.

Джеймс поведал ей о том, как он и Рован в последний раз встретились у границы.

— Я думаю, что со временем его надежда оправдается, — заверил он молодую мать. — Ленноксы боятся его власти, но… Леди Леннокс ведь здесь? — спросил он с лукавой иронией. Потом он снова стал разглядывать малыша и наконец сказал: — Ну, он совсем крошечный. Очень хорошие волосы. Похоже, они у него от отца. — Он взглянул на Гвинет и добавил: — И в его жилах тоже течет кровь королей.

— Это-то мне и не нравится. Я ужасно боюсь за него.

— Вот как?

— Мне кажется, что дети королей всегда со страхом думают: чего могут захотеть другие королевские дети?

Джеймс взглянул на нее и ответил:

— Я бы никогда не попытался причинить вред моей сестре. Я лишь надеялся положить конец тирании ее идиота мужа и не дать его семье окончательно потерять разум, а жадным до власти баронам — уничтожить мою страну из-за этой жажды власти.

Гвинет молчала. Она спросила себя: знает ли и верит ли Мария, что ее брат никогда не причинил бы ей вред? — и вздрогнула от страха.

Она удивилась, когда Джеймс по-отцовски обнял ее рукой за плечи.

— Мария не казнит Рована, — сказал он, явно угадав ее мысли. — Вы знаете, как она относится к насилию.

— Да.

— На этот счет не беспокойтесь, — посоветовал Джеймс. — Королева вызывает вас обратно к себе. Более того, вы уже видели, что пишет вам Мария. Она попросила, чтобы вы вернулись. Вы нужны ей, чтобы внести в ее жизнь немного разума, хотя она сама не осознает этого.

— Она, должно быть, очень сердита на Рована, раз отправила его в тюрьму.

— Сначала придите к ней как подруга, только после этого вы сможете заговорить с ней о лорде Грэме.

— Я постараюсь запомнить все, что вы сказали, и все, чему я научилась, так часто бывая в вашем обществе.

Джеймс улыбнулся: он был доволен ее словами.

— Вы скоро уедете. Дай вам Бог удачи!

Гвинет поблагодарила его и заверила, что между ним и Марией тоже в конце концов наступит мир. Но на самом деле она не знала, будет ли так. И боялась.

Боялась просто потому, что в жизни тех, в ком течет королевская кровь, всегда бывает мало мирных дней.

Гвинет тихо прожила в Тауэре еще один месяц.

Все это время она словно разрывалась на части. Она не могла покинуть своего малыша, когда он еще такой крошечный, но и не смела оставаться здесь дольше, хотя в каждом известии, которое приходило из Шотландии, говорилось, что королева видится с Рованом. Мария решила отменить суд и лишь настаивала, чтобы Рован дал клятву быть целиком и полностью верным ее престолу и ее мужу-королю.

Слушая некоторые рассказы о своем муже, Гвинет втайне ругала его.

«Поклянись во всем, чего она хочет. Спаси себя!» — мысленно подсказывала она Ровану.

Но она хорошо его знала: он поступит правильно, обдуманно и правдиво. Он никогда не даст клятву, которую не собирается выполнить. Рован просто откажется присягнуть Дарнли или проклясть Джеймса Стюарта, иначе быть не может.

Наконец настал день, когда она должна была оставить сына на попечение Томаса, Энни и кормилицы.

— Вы просто красавица. У вас снова фигура как у девушки — так скоро после родов. Иногда кажется, что вы, слишком молоды, чтобы быть матерью этого прелестного малыша.

У верной служанки были на глазах слезы — признак искренней печали о том, что она не едет в Шотландию вместе со своей госпожой. Но Гвинет сказала ей, что может доверить Дэниела только его крестным родителям.

Гвинет плакала, когда обнимала мальчика, а потом целовала на прощание Томаса и Энни.

Ей дали сопровождающих, которые должны были охранять ее до границы с Шотландией. А на границе ее встретит отряд шотландских солдат, чтобы благополучно доставить фрейлину королевы Марии в Эдинбург.

На лужайке стояла леди Маргарита Дуглас. Она все еще была под арестом. Должно быть, пожилая дама узнала, что Мария потребовала вернуть Гвинет, а не ее. Гвинет похолодела, услышав ее крик:

— Ведьма! Шлюха! Уезжай! Она отпускает тебя, потому что ты предала королеву Марию. Не думай, за меня не просят! Меня держат здесь несправедливо! А ты… принесешь королеве свои заклинания и чары, а теперь — и к королю, моему сыну! Я знаю: это ты, ты разожгла вражду. Моего сына не любят там из-за таких ведьм, как ты! Ты умрешь, шлюха и ведьма, и сгоришь в адском пламени!

«Она сошла с ума, — подумала Гвинет, — повредилась рассудком из-за того, что интриговала, — ей нужно было женить сына на шотландской королеве, — а теперь расплачивается за это».

«Нет, она не сошла с ума, и это страшней всего. Она просто в ярости. Она мать и защищает своего сына», — поправила себя Гвинет.

Леди Маргарита не имела права так жестоко поступать с Гвинет, но это было не важно. Гвинет подумала, что когда-нибудь позже ей надо будет суметь простить эту женщину и даже подружиться с ней, поскольку она — свекровь Марии Шотландской, а Гвинет — фрейлина Марии. Гвинет поймала себя на том, что молится, чтобы Елизавета продержала Маргариту в Тауэре очень долго.

Тюрьма Рована была достаточно удобной, но для деятельного человека его положение было очень досадным: Рована держали под стражей в той комнате, где он обычно жил в замке. Он проводил бесконечные дни, шагая по ней от стены до стены, придумывая, на что потратить свою не получавшую выхода энергию, и делал все, что мог, чтобы заставить работать свои мускулы. Его содержали в хороших условиях, и он не верил, что Мария желает ему зла. По ее мнению, он участвовал в заговоре Джеймса, а Джеймс много раз вызывал у нее гнев. Она возвысила брата, дала ему титулы и земли, а он проявил самую черную неблагодарность. Главным недостатком Марии была ее искренность: она была не из тех людей, которым легко удаются интриги. Рован узнал, что его еще не начали судить, оттого что доказательства измены все еще изучаются.

В начале весны к нему пришла Мария — и она была не той Марией, перед которой Рован стоял всего несколько месяцев назад.

Он слышал, что Мария беременна. Слухи об этом пошли в декабре, хотя кое-кто шепотом говорил, что королева просто больна. Потом стало известно, что она действительно ждет ребенка. Рован знал, что это было огромной радостью для всех шотландцев. Если бы Мария умерла бездетной, в стране могла бы наступить анархия. Джеймс родился вне брака, многие возможные претенденты на корону тоже были внебрачными детьми. Дарнли был бы одним из претендентов, но его так ненавидели, что он вряд ли смог бы править, несмотря на поддержку союзников семьи Леннокс.

Однако было не похоже, что Мария в восторге от своего будущего материнства. Она была необычно сурова, когда пришла в замок для разговора с якобы предавшим ее подданным. Вместе с ней пришло довольно много людей из ее свиты, и в их числе ее новый любимец — покрытый морщинами итальянец, музыкант, а теперь также и секретарь по фамилии Риччо.

Рован словно окаменел, увидев итальянца: он знал, что не только Джеймс, но и многие знатные дворяне Марии, даже те, кто был верен ей и из верности не осуждал ее брак, ненавидели этого человека. Королева лишь недавно стала так сильно зависеть от него, и Рован чувствовал, что эта безрассудная зависимость от Риччо — еще одна ее ошибка.

А вот муж Марии не пришел с ней.

Рован поспешно встал, оказывая ей положенный почет.

— Оставьте нас одних, — приказала она остальным.

Смотритель не решался выйти, словно Рован был кровожадным убийцей, а не ее верным подданным, терпевшим это бесчестье, чтобы не вызывать вражду в стране. Он возмутился бы, если королева не повторила нетерпеливо:

— Оставьте нас одних! О боже! Этот человек — мой племянник, он не причинит мне зла.

Все спутники Марии исчезли в коридоре, и смотритель, по-прежнему настороженный, наконец закрыл дверь.

— Приношу вам самые искренние поздравления, — сказал Рован, показав кивком на ее увеличившийся живот.

Мария приподняла одну бровь:

— Хоть в этом мой брак оказался удачным.

Рован промолчал: несмотря на слова Марии, она не желала ни от кого выслушивать нотации по поводу того, какого мужа она себе выбрала.

— Я уверен, ваша милость, что вы всегда будете поступать так, как сочтете правильным. И Шотландия будет благодарна за наследника.

— Наследник еще не сделал свой первый вздох, — напомнила ему королева.

— Вам нечего бояться. Вы молоды и сильны как… как королева, — тихо сказал Рован.

— Мне жаль, что я так поступаю с вами, — призналась ему Мария.

— Я верю, что вам жаль.

— Но вы предали меня.

— Я никогда не предавал.

— Вы не хотите назвать Джеймса предателем, хотя это правда.

— Я не выступал против вас с оружием в руках.

— Нет, — согласилась она.

Но когда она заговорила снова, в ее голосе звучали недовольство и обида:

— Вы были заняты тем, что соблазняли одну из моих фрейлин.

— Я люблю ее, ваша милость.

— Это смешно!

— Простите, но почему смешно?

Мария провела рукой по воздуху, показывая, чтобы Рован отошел в сторону, села и отвернулась от него. Он остался стоять.

— Только дураки верят в любовь.

Вдруг она взглянула на Рована. Ее огромные темные глаза были широко раскрыты и полны тревоги.

— Я вышла за Генри, стала его женой перед Богом. Я возвысила его. А он — дурак, хотя и очень красивый.

— Он отец вашего ребенка.

— Жаль, что это так, — с горечью сказала она.

Рован промолчал, потому что знал: любые его слова сейчас были бы ошибкой.

— Я сама заварила эту кашу… — пробормотала Мария.

Рован опустился перед ней на колени, взял ее за руки и пристально посмотрел ей в лицо.

— Мария, вы моя королева, королева Шотландии. Вы вступили в брак, которого горячо желали. Вы… по своему выбору возвысили Дарнли как супруга… даже больше, чем как супруга.

Она улыбнулась какой-то кривой улыбкой:

— Шотландский парламент никогда не присвоит ему титул короля. Теперь я это понимаю — и понимаю, почему это так. Моему мужу нет никакого дела до управления страной. Он тщеславен и самолюбив. Он хочет только охотиться, играть, пить… и, я полагаю, блудить со шлюхами ночи напролет. Что я сделала! — прошептала она.

— Мария, вы были хорошей королевой и должны остаться такой. Вы государыня. Если кто-то из близких к вам людей просит, чтобы вы поступили вопреки своему, более разумному решению, ответьте отказом. Будьте той королевой Марией, которую любят ваши подданные… и не позволяйте никому отнять у вас эту любовь.

Она кивнула и слабо улыбнулась.

— Вы знаете, что я не могу отпустить вас, — сказала она.

— Я никогда не желал вам того, что вредно для вас. Я всегда предлагал вам только мою верность.

— Я вам верю.

— Тогда в чем дело?

— Я не могу отпустить вас. Я предъявила вам обвинения, теперь их нужно опровергнуть.

— Как вы хотите, чтобы я доказал ложность ваших обвинений?

— Публично отрекитесь от Джеймса. Назовите его тем, что он есть, — предателем.

Рован опустил голову:

— Мария, вы только что сказали, что…

— Что я вышла замуж за слабовольного, бесхребетного и развратного мужчину?

Рован только приподнял бровь и, как всегда в подобных случаях, промолчал, считая, что это лучше, чем соглашаться с таким замечанием.

Мария покачала головой:

— Джеймс вел со мной нечестную игру: сначала поступал так, словно наша знать не прочь поддержать этот брак, а потом твердо стоял против него. Елизавета всегда играет честно. Она знает, что никого, кто мог бы стать ее мужем, ее подданные не приняли бы без войны. Как это нечестно, что королевы должны терпеть эту глупость, а короли нет. Но главное в том, что Джеймс тогда еще слишком мало знал о Генри, чтобы ненавидеть его. Джеймс просто был в бешенстве из-за того, что терял власть.

— Может быть, он был оскорблен тем, что его советы ничего не значили с тех пор, как вы встретили Дарнли.

Королева печально покачала головой:

— То, что случилось между нами… очень горько и гораздо серьезней. Из-за того, что мать Генри была близкой подругой Марии Тюдор, а я католичка… Джеймс решил, что сможет поднять против меня протестантов. Я ни в чем не виновата!

— Мария, прошу вас, измените свое отношение к лорду Джеймсу. Вы были слишком близкими друзьями, чтобы дать этим событиям разлучить вас навсегда.

Мария очень серьезно взглянула на него:

— Я бы высоко ценила вас… но вы так твердо стоите за него.

— Стою за него, но не иду против вас.

Она вдруг встала, прошлась по комнате и сказала:

— Вы знаете, как я была разгневана на лорда Босуэла. Он тогда был здесь в тюрьме, но бежал и теперь снова смог добиться моей милости.

— Вы предлагаете мне бежать? — с улыбкой спросил Рован.

— Может ли королева предложить такое? Никогда! — заявила она.

Но потом Мария наклонилась к Ровану, который продолжал стоять согласно этикету на одном колене, поцеловала его в щеку и произнесла:

— Мне нужно было увидеть вас. Я знаю, что могу верить вам, что вы не станете пересказывать другим мои слова. Добрый день и до свидания, лорд Лохревен!

Она вышла, и Рован не услышал, чтобы замки на двери закрылись за ее спиной. Все же он предпочел подождать — и ждал, пока луна не поднялась высоко над стенами замка.

Дверь была не заперта.

Он тихо выбрался в коридор. Охраны не было. Он подошел к винтовой лестнице, которая связывала башню, где он сидел под стражей, с башенкой, откуда другая лестница, тоже винтовая, вела прямо во двор. Стараясь держаться ближе к стенам здания, он вышел в ночь, бросил быстрый взгляд вверх и увидел, что на парапетах стояли стражники.

Тут он заметил движение в темноте: кто-то был рядом. Рован замер неподвижно и стал ждать. Он не хотел совершить сейчас убийство.

Кто-то крался мимо него. Рован подождал еще, прилагая огромные усилия, чтобы не выдать себя, а когда темная фигура оказалась почти рядом с ним, рванулся вперед, схватил этого человека, застав его врасплох, обхватил одной рукой вокруг тела, а другой закрыл ему рот.

— Не выдавай меня. Я не хочу тебе ничего плохого.

В ответ раздалось тихое неразборчивое бормотание.

Рован, по-прежнему изо всех сил стараясь не дать этому человеку двигаться, повернул его так, чтобы увидеть его лицо, и улыбнулся, а потом разжал руки и с облегчением воскликнул:

— Гевин!

— Милорд, уходите! Мы должны торопиться. Я не все знаю про то, что происходит. Но этот коротышка Риччо, комнатный щенок королевы, сказал мне, чтобы я приехал сюда сегодня ночью на телеге с сеном и привез плащ, какой носят монахи.

— Риччо?

Упоминание этого человека не успокоило Рована. Но он слышал, что королева доверяла этому Риччо во всех своих делах, а поскольку Риччо выполнял желания королевы, а не ее мужа, короля лишь по имени, то…

— Где плащ?

— Вот он, на земле. Я бросил его, когда подумал, что вы — охранник, который хочет перерезать мне горло.

— Извини. Я подумал, что это ты — охранник.

— Что же, теперь мы во всем разобрались, и я предлагаю поторопиться.

Гевин быстро нагнулся и поднял потерянный им сверток грубой шерстяной ткани коричневого цвета. Рован мгновенно накинул плащ себе на плечи и низко опустил на голову капюшон.

— Сюда, — тихо сказал Гевин.

Рован низко опустил голову, как монах, глубоко погруженный в молитву, вытянул перед собой руки и сложил вместе ладони. Они прошли мимо людей, которые даже в этот поздний ночной час были заняты порученными им делами. Серебряных дел мастер сворачивал свой брезент, жестянщик закрывал крышкой свое ведро с иглами и разным мелким металлическим товаром.

— Телега вон там, — сказал Гевин.

Они шли не слишком быстро, но и не слишком медленно. Дойдя до нагруженной сеном телеги, Рован увидел, что ее тянула всего одна белая лошадь. Это был боевой конь из его конюшни в замке Грей, уже немолодой, но надежный, по имени Аякс. Он и теперь еще был в состоянии набрать большую скорость, как только они окажутся за воротами.

— Вам бы лучше спрятаться в сене, милорд Рован.

— А я думаю, нет. По-моему, для нас безопасней, если я буду сидеть рядом с тобой.

— Вот как? А что вы знаете о монахах?

— Немного, мой дорогой друг. Но я не хочу, чтобы меня проколол насквозь какой-нибудь охранник, которому придет на ум ткнуть своим оружием в сено для проверки, нет ли внутри контрабанды.

— А, вон оно что, — пробормотал Гевин. — Тогда лезьте наверх.

Они сели в эту бедную телегу, устроились оба на скамье, предназначенной для управляющего конем возчика, и Рован взял в руки поводья. Телега проехала через двор и остановилась у ворот. Охранявший их стражник взглянул на вновь прибывших с любопытством. Как и предполагал Рован, у этого человека была в руке длинная пика.

— Куда это вы едете со двора среди ночи? — спросил он.

— В аббатство, которое наверху холма. Меня вызвала одна женщина, которой полностью доверяет сама королева, — ответил Рован.

Охранник что-то проворчал, но не стал настаивать на том, чтобы Рован показал ему свое лицо. Он подошел к задней стенке телеги и начал протыкать сено своей пикой, как и опасался Рован.

— Ей и правда можно доверять, — пробормотал он еле слышно, а затем разрешил: — Проезжайте!

Рован ничего не ответил, только натянул поводья, и Аякс послушно зашагал вперед.

Пока они ехали через город и затем по самой густонаселенной местности, Рован старался вести коня медленным шагом, но когда они оставили за спиной поля и въехали в лес, он снова натянул поводья, заставляя Аякса двигаться быстрее.

Они были уже близко от крестьянского дома, который, как сказал Гевин, был для них местом назначения. И тут Рован понял, что за ними гонятся. Он быстро свернул с дороги телегу и поставил под деревьями.

— Сколько их? — с тревогой в голосе спросил Гевин.

Рован прислушался и ответил:

— Двое, не больше.

У Гевина к ноге, ниже колена, были пристегнуты ножи в кожаных ножнах. Он вынул один из них, быстро подал его Ровану и извинился:

— Я не рискнул принести ничего крупнее из оружия.

— Это не имеет значения. Я не могу убить их. Нам нужно только схватить их и связать.

Гевин посмотрел на Рована как на сумасшедшего:

— У них будут мечи, милорд. Что же нам, умереть здесь сегодня?

— Нет. Мы просто будем очень осторожны.

Он сбросил с головы капюшон, снял с себя мешавший движениям плащ и огляделся вокруг, радуясь темноте.

— Туда, — скомандовал он Гевину, указывая на противоположную дорогу, а потом повернулся, быстро ухватился за ветку и, подтянувшись, оказался на старом дубе.

Гевин едва успел последовать его примеру, как на дороге показались те всадники. Это действительно были охранники из замка.

— Он поехал на север, в свою крепость в горном краю! — заявил один, даже не потрудившись понизить голос.

— Верно. Потому-то сюда, на юг, и послали только нас двоих. Зря гонимся! — пожаловался второй.

У обоих были мечи, но ни один не был готов к нападению. Рован жестом подал знак Гевину, и два беглеца, как один, без шума прыгнули с деревьев на всадников.

Им легко удалось в темноте сбросить противников с коней. Охранники пытались схватиться за мечи, но оба растерялись до того, что у них перехватило дыхание. Тот, кого схватил Рован, был толстым и совсем запыхался. Рован легко разоружил его. Второй охранник выглядел моложе и мог бы немного побороться с Гевином, но не получил для этого возможности: Рован быстро перешел от толстяка к его спутнику и выхватил у того меч из-за ремня как раз в тот момент, когда охранник потянулся рукой к своему оружию. Затем он приставил острие меча к горлу охранника и приказал:

— Гевин, сними уздечку с его лошади: нам будут нужны поводья.

— Лошадь вернется в замок, — заметил Гевин.

— Этого нельзя избежать, — тихо произнес Рован.

Гевин сделал как ему было сказано и принес кожаные поводья, чтобы связать охранников.

— У нас знают, что ты на свободе, предатель, — осмелился сказать младший.

— Знают — значит, знают, — спокойно ответил Рован.

Когда он начал связывать старшего и более тяжелого охранника, тот сжался от страха.

— Сиди тихо, ради бога! Я не хочу тебе вреда, — нетерпеливо сказал Рован.

Но охранник и после этого смотрел на него настороженно.

— Предатель! — снова пробормотал младший.

— Нет, это не предатель. Был бы он предателем, мы бы лежали здесь мертвые, — сказал старший.

— Но…

— Я у вас в долгу за то, что сохранили мне жизнь, — сказал старший охранник.

Рован, уже кончавший связывать его, только кивнул:

— На этой дороге достаточно большое движение. На рассвете вам помогут.

— Вы не могли бы поднять нас на деревья? — попросил старший. — Обидно было бы остаться в живых после… — Он замолчал: сказать «после сражения» было нельзя, борьбы, по сути дела, не было. — То есть, раз вы решили не убивать нас, обидно будет, если нас затопчут насмерть на рассвете.

— Да, это мы можем сделать, — заверил его Рован.

Когда беглецы собрались продолжить путь и отошли на такое расстояние, что пленники не могли их слышать, Рован внимательно оглядел оставшуюся лошадь, которую они привязали к дереву, а потом повернулся к Гевину и спросил:

— Ты, случайно, не спрятал Стикса где-нибудь рядом?

— Нет. И мы должны вернуть телегу на ту ферму. Королева действительно не хотела вам вреда. Стикса вернули в замок Грей вскоре после вашего ареста, но, по-моему, вам не придется искать его так далеко.

— Это большая милость.

— Вы знаете, нам придется уехать из Шотландии, — нахмурился Гевин.

— Мы оставим телегу здесь и возьмем эту лошадь. И теперь поедем быстро, хоть большинство людей королевы и направились к горам.

Вдвоем на оставшемся у них коне они доехали до назначенной фермы, где их ждал обеспокоенный хозяин. Рован объяснил ему, где он сможет найти свою телегу, и предупредил, чтобы тот сходил за ней быстро, пока еще темно и никто не мог обнаружить охранников.

— Мы оставляем тебе коня по имени Аякс. Ты увидишь, что это прекрасное животное. Гевин, у нас, по-моему, где-то лежит золотая монета для этого доброго человека?

— Конечно да.

— Смотри, чтобы, когда я вернусь, мой конь был здоров, — сказал хозяину Рован.

— Я буду досыта кормить его яблоками из собственных рук, — пообещал фермер.

Оба беглеца сели на отдохнувших коней, и Рован сделал это с огромным удовольствием: он вновь встретился со своим Стиксом. Они сразу же уехали с фермы, поскольку не желали подвергать опасности ее хозяина.

— В Лондон? — спросил Гевин.

— Да.

Ровану и в голову не приходило поступить иначе: только одно чувство каждый день направляло его поступки и поддерживало в нем жизнь — огромное желание снова увидеть Гвинет. Но все же, когда Гевин задал вопрос, сердце Рована неожиданно дрогнуло. Он покидает Шотландию, и в этот раз не отправляется на юг как посол. Он едет в изгнание.

— Другого пути нет, — сказал Гевин.

— Я знаю.

Гевин улыбнулся ему:

— Милорд, в этой картине есть одна светлая точка.

— Да, моя супруга.

— Не только она, — сказал Гевин, продолжая задорно улыбаться. — Есть еще ваш сын.

Рован раскрыл рот от изумления. Он чувствовал, как опустилась нижняя челюсть, но и ему никак не удавалось овладеть собой.

Наконец он смог произнести — правда, хрипло и шепотом:

— Ты о чем?

— Я знаю о нем от Мэйтленда, милорд. Это не слух, а правда, хотя рождение произошло без огласки. У вас есть сын. Ему уже несколько месяцев от роду, он здоровый и крепкий мальчик. Дэниел Рован — так назвала его ваша супруга.

Глава 17

Гвинет приехала в Эдинбург вечером, весь день она провела в седле, и первой ее приветствовала перед стенами замка Мери Флеминг.

— Гвинет!

Десять шотландских солдат, отличные парни, встретившие путешественницу на границе с Англией и принявшие ее охрану у своих английских собратьев, дали подругам время поздороваться. Горничная, которую прислала молодой шотландке сама Елизавета, повела себя также деликатно: держалась сзади и на таком расстоянии, чтобы не слышать, о чем говорят дамы. Она была родом из Стирлинга и собиралась ехать дальше, в дом своего отца.

Мери Флеминг, оставаясь в седле, так стиснула подругу, что Гвинет едва не упала со своей любимицы Хлои. Когда подруги разжали объятия, Мери сказала:

— Мне нужно очень много тебе рассказать. Мы проводим тебя в Холируд, и я сообщу тебе все последние новости.

— Скажи о лорде Роване. Ты знаешь, что с ним? — с тревогой спросила Гвинет.

— Он убежал из-под стражи. Все считают, что королева хотела этого побега. Вчера было заседание парламента, и она потребовала, чтобы члены парламента постановили лишить лордов-мятежников всех прав и конфисковать их имущество. Но она решила не включать в это постановление имя лорда Рована, хотя он по-прежнему считался изгнанным из Шотландии.

— Он убежал? — глухо повторила Гвинет.

Этого не может быть! Бог не мог быть так жесток! Он не мог позволить ей приехать в Эдинбург и быть так близко к любимому лишь для того, чтобы не застать его здесь.

— Да. Говорят, что он в Англии. Может быть, он в Ньюкасле вместе с лордом Джеймсом.

Мери Флеминг выглядела очень печальной и серьезной. Она положила ладонь подруге на плечо и стала ее утешать:

— Он в безопасности. Охранники погнались за ним, но он сумел связать их и оставить на дороге. Они очень хорошо говорили о нем, и теперь уважения к нему становится все больше и среди равных ему, и среди народа. Никто не верит, что королева желала ему зла. Просто она была так рассержена из-за восстания, что…

— Едем в Холируд — подальше от любопытных глаз и ушей.

Наконец они доехали до дворца и вошли в комнату, которая так давно была выделена в нем для Гвинет. Там она села на кровать и стала слушать Мери Флеминг.

— Ты очень давно не была здесь. Мы скучали по тебе, Гвинет. Иногда казалось, что ты могла бы сказать то, чего мы не можем произнести. Мы все шотландки, но в нас слишком много французского. Мария часто больше верила твоим словам. Конечно, когда-то она также сильно верила и своему брату Джеймсу. Все беды начались с тех пор, как появился лорд Дарнли. А теперь… королева ждет ребенка, а Дарнли каждую ночь уходит пить, и один Бог знает, как еще он там развлекается. Я думаю, что вокруг нас плетут заговор.

— Против королевы?

— Может быть. Очень трудно отличить правду от выдумки. Я знаю только, что некоторые из лордов очень злы на Дарнли. Они шепчут, что он стал слишком похож на католического короля. Лорды презирают его, и ходят слухи, что кто-то из них предлагает дать Дарнли больше власти, чтобы наша добрая королева потеряла свои права, и поставить на ее место короля-протестанта. Всегда и везде у нас за спиной люди шепчут друг другу тайны. Я боюсь за Марию.

— Но… она скоро родит ребенка. Он произведет на свет наследника для Шотландии, и… она убедит народ и лордов.

— Я надеюсь, что ты права. А теперь приготовься: сегодня вечером королева собирается устроить в своих комнатах малый ужин. Она знает, что ты здесь, и в восторге от этого.

— Лорд Дарнли будет на этом ужине?

— Ты что, шутишь? — сухо спросила Мери Флеминг. — Нет, лорд Дарнли, или король Генрих, как он называет себя сам и как его именует королева, будет пить и кутить где-нибудь еще, по своей привычке. Его спальня находится точно под спальней королевы, но он редко поднимается по потайной лестнице, которая их соединяет.

После того как Мери ушла, Гвинет долго лежала в своей кровати. Ее душа болела оттого, что она не увидит Рована, но она была рада, что ее любимый муж в безопасности. И все-таки ей было так горько: она приехала из Англии в Шотландию, как раз когда он уехал из Шотландии в Англию.

Наконец она встала и оделась с помощью одной из горничных, служивших в замке. Вскоре после этого в ее дверь постучала одна из комнатных служанок королевы и напомнила, что ей пора идти на ужин.

Личные покои королевы находились в северо-западной башне дворца. Они состояли из четырех комнат: приемная, за ней спальня и за спальней еще две комнаты поменьше, куда также можно было пройти по потайной лестнице, ведущей в спальню. Когда Гвинет вошла в спальню королевы и направилась в расположенную за ней комнату, где был накрыт ужин, она услышала тихий голос Марии Стюарт и заметила лестницу, которая вела в комнаты ее мужа.

Но тут королева увидела ее и быстро пошла ей навстречу через комнату с накрытыми для ужина столами, приветствуя вернувшуюся подругу. Гвинет увидела, как сильно изменилась королева, и тревога из-за этого заставила ее забыть, что она была сердита на Марию. Раньше в глубине глаз шотландской королевы всегда таился смех, теперь они потускнели, лицо осунулось. Казалось, что она очень постарела.

— Гвинет, моя самая дорогая! — воскликнула королева и обняла ее так нежно, как если бы эти слова действительно выражали ее чувства.

— Ваша милость! — ответила Гвинет и присела в низком поклоне, полностью соответствующем этикету.

Затем королева увлекла ее за собой в комнату.

— Своих подруг, моих дорогих Марий, ты, конечно, узнаешь. И ты, несомненно, помнишь леди Джин Аргайл и Роберта Стюарта.

«Конечно помню», — подумала Гвинет. Джин была внебрачной сестрой королевы, а Роберт — ее сводным братом. Значит, Роберт не попал в немилость вместе с Джеймсом.

Королева продолжала представлять присутствующих.

— Это Энтони Стенден, мой паж, это — Артур Эрскин, мой конюх… а это Давид Риччо, мой музыкант и мой ценнейший секретарь. — Она повернулась к остальным и объявила: — Это леди Гвинет, наконец освобожденная из заточения, в котором ее держала моя кузина Елизавета.

Все поздоровались с новой гостьей. С Энтони и Артуром Гвинет уже встречалась раньше. Эти люди были верны королеве и хорошо служили ей. Джин всегда была для Марии любящей подругой и поддерживала ее. Роберт, кажется, тоже принимал близко к сердцу интересы своей правящей сестры. Четыре Марии были для королевы любящими прислужницами. По крайней мере, в этот вечер Мария Стюарт окружила себя людьми, чья верность была бесспорной. Непонятным для Гвинет остался только Давид Риччо: ей не было ясно, что он за человек на самом деле.

За ужином Гвинет заметила, что Риччо некрасив, — можно было бы даже сказать «уродлив, как жаба», но умен, и голос у него приятный и нежный. Он мог заставить королеву смеяться, а это, подумала Гвинет, явно не часто удается Марии в последнее время.

Этот низкорослый человечек улыбнулся ей и сказал:

— Добро пожаловать домой. Я знаю еще так мало об этой обширной дикой стране, хотя прожил здесь уже много лет. Здесь такие страсти, такие яркие характеры, такая полнота жизни!

Гвинет улыбнулась и собиралась ответить ему. Но тут их разговор был прерван громким шумом, донесшимся со стороны спальни. Гвинет взглянула на дверь комнаты, где они ужинали, и увидела, что к ним только что вошел лорд Дарнли.

Она поняла, почему Мария охладевает к своему мужу. Он был молод, но умудрялся выглядеть беспутным стариком.

— Король прибыл! — объявил он.

Все встали, кроме Марии.

— Генри, как мило с вашей стороны, что вы нашли время и присоединились к нам, — приветствовала супруга королева Шотландии.

Он улыбнулся в ответ. Даже на большом расстоянии от него пахло так, словно он искупался в бочонке с пивом. Входя в комнату, он покачнулся.

Вошел еще один человек, и тоже со стороны лестницы. Это был лорд Патрик Рутвен. Гвинет была с ним знакома, но все же очень удивилась, увидев его здесь. Он был болен: об этом ей сказала раньше Мери Флеминг. Лорд Патрик действительно выглядел так, словно и теперь еще был не здоров. А когда он заговорил, его слова звучали как бред больного.

— С разрешения вашего величества, — начал он и поклонился Марии таким широким и быстрым поклоном, что едва не упал. — С разрешения ли вашего величества ваш слуга Давид Риччо так долго находится в вашем обществе, и притом в вашей спальне?

— Вы с ума сошли? — гневно спросила Мария, переводя взгляд с Рутвена на своего мужа. — Давид находится здесь по моему высочайшему королевскому повелению, — твердо заявила она, затем взглянула на Дарнли. — Все это происходит только из-за ваших смешных интриг!

— Не порицайте вашего достойного лорда-супруга, моя королева, — настаивал Рутвен. — Риччо околдовал вас. Вы не понимаете, что говорят люди. А они говорят, будто вы наставляете рога вашему супругу.

— Я ношу ребенка! — возмущенно крикнула королева, которая все еще не верила своим глазам. — Я играю в карты и слушаю музыку, пока мой дорогой праведный супруг играет в другие игры!

Ярость Марии была так велика, что Гвинет побоялась, как бы Мария вскоре не расплакалась и гнев не сменился бы горем, которое могло повредить и королеве, и ее ребенку.

Вдруг комната стала наполняться людьми. Гвинет была знакома не со всеми из них, но узнала Джорджа Гордона-младшего, Томаса Скотта и Эндрю Кера.

— Если у вас спор с Давидом Риччо, он явится в парламент, — ровным, без интонаций голосом произнесла Мария.

Но ее слова не произвели никакого действия. Гвинет мгновенно поняла, что эти люди, что бы они ни стали говорить потом, пришли сюда для насилия.

Давид Риччо тоже понял, что происходит что-то ужасное. Он спрыгнул со своего кресла, собираясь убежать, но бежать было некуда. Он подскочил к массивному окну, которое находилось за спиной у королевы.

Гвинет едва успела отступить назад, когда вдруг опрокинулся стол, который перевернули бросившиеся следом за музыкантом заговорщики. Кто-то сумел завладеть единственной оставшейся свечой: все остальные догорели. Угроза пожара стала меньше, но теперь комнату освещали только огонь, горевший в камине, и эта последняя свеча.

Давид Риччо кричал, смешивая итальянские и французские слова:

— Правосудия, правосудия! Государыня, умоляю вас, спасите мою жизнь!

У заговорщиков были пистолеты и кинжалы. Риччо в ужасе ухватился за юбки королевы и попытался спрятаться за ними.

Гвинет очнулась от оцепенения, схватила за руку Мери Флеминг и крикнула:

— Помоги! Нам здесь нужна помощь! Они что, хотят убить Риччо?

— А может быть, и королеву с ним! — воскликнула Мери Флеминг.

Заговорщики уже держали Риччо, выкручивали ему пальцы, оторвали их от юбок королевы, а потом потащили бившего ногами и громко кричавшего музыканта через комнату, где был ужин, в спальню.

— Правосудия, правосудия! Спасите мою жизнь!

Гвинет услышала стук тела: заговорщики сбросили Давида Риччо вниз с потайной лестницы и закричали изо всех сил:

— Помогите! На помощь! К королеве! Жизнь королевы в опасности!

В комнате вдруг началась суматоха. Прибежали личные служанки Марии с половыми щетками, тряпками для вытирания пыли и всеми другими предметами, способными служить оружием, которые смогли найти. После них в комнату ворвались люди из клана Дуглас, очевидно находившиеся поблизости в замке. А следом за ними явились охранники королевы, потрясавшие настоящим оружием.

Раздались крики, яростные обвинения, и началась кровавая схватка.

Гвинет и другие дамы из свиты королевы с большим трудом старались загородить собой Марию, но Рутвен осмелился приставить пистолет к животу королевы.

В конце концов заговорщики остались победителями.

Крошечный итальянец Риччо был мертв, его превратили в кровавое месиво. Почти невозможно было догадаться, что это был за человек: столько кинжальных ран разрывали его маленькое тело. Когда королеве Марии сказали о его смерти, она заплакала. Но потом она взглянула на тех, кто захватил дворец Холируд, и ответила на их бесчинства мужеством.

— Я больна, — объявила королева. — И я ношу в чреве наследника Шотландии. Оставьте со мной моих дам, чтобы они мне прислуживали, и дайте мне покой.

Победители в замешательстве посмотрели друг на друга, видимо решив подчиниться.

Но Гвинет знала, что все они, побежденные, по-прежнему были в опасности, и опасность была огромной. Когда большинство мятежников покинули комнату и Мария легла в постель, Гвинет почувствовала, что снова любит свою королеву и хочет хранить ей верность.

Когда Гвинет помогала королеве лечь, Мария прошептала:

— Мы еще отомстим. Прислушивайся к каждому шепоту и каждому слову тех, кто держит нас в плену. Замечай каждую мелочь. Мы убежим.

Глаза королевы ярко блестели. Она тяжело оперлась о руку Гвинет, изображая тоску и горе в надежде, что это заставит уйти из комнаты тех мятежников, которые в ней еще оставались. Потом она закричала, словно от боли, и наконец ее оставили только с ее фрейлинами и сторонниками.

— Подойди ближе, — шепнула она Гвинет.

И они вместе начали составлять план спасения.

Ровану показалось хорошим знаком, что день его приезда в Лондон оказался таким солнечным. Когда он ехал по городу в свой дом, то невольно любовался тихой прелестью английских пейзажей. Он еще не успел дойти до двери, как к нему сбежали вниз по лестнице Томас и Энни. Они приветствовали его так горячо, что ему было почти неловко.

Ему нужно было узнать очень много. Но, когда он наконец оказался в своем доме, в его уме была лишь одна мысль.

— Что с миледи? — нетерпеливо спросил он.

И увидел на лицах слуг смущение.

— Она… наконец уехала в Эдинбург, — ответил Томас.

— Господи Иисусе! — вскрикнул Рован.

— Но маленький Дэниел живет здесь, с нами, и он в безопасности. Это был ее приказ, — сообщила Энни.

И вот, горько скорбя о том, что глупый каприз судьбы направил его и Гвинет в противоположные стороны, Рован попросил наконец провести его в детскую, он хотел видеть своего сына.

— Боже мой! — выдохнул он в почти религиозном трепете.

Малыш спал, но Рован должен был его разбудить. Когда отец схватил сына и поднял в воздух, мальчик вздрогнул всем телом и возмущенно закричал, но потом стал внимательно смотреть на Рована. Глаза у ребенка были слегка припухлые и ярко-синие, светлые волосы вились на висках и около шеи. Рован был изумлен и тронут, как никогда раньше. Дрожа от волнения так же, как вырванный из плена сна малыш, он сел, нежно обнимая своего сына.

Лишь много часов спустя он наконец вернул мальчика молодой женщине — кормилице и в сопровождении Гевина поехал верхом просить о приеме у королевы Елизаветы.

Он был ошеломлен: королева пожелала принять его немедленно в своих личных апартаментах.

— Для начала я скажу вам, что по округе ходят очень романтичные рассказы о вашем дерзком побеге, — произнесла королева с веселым любопытством.

— Мой побег был не таким уж дерзким, — ответил Рован, пожав плечами. — Я получил помощь, и притом оттуда, откуда не ждал.

— Я так и думала. Мне кажется, что у нас, государей, в крови живет отвращение к тому, чтобы причинять вред другим. — Она отвернулась и задумалась. — Я знаю, что моя сестра, Мария Тюдор, плакала много часов подряд, когда ее ближайшие советники и члены Государственного совета требовали, чтобы она казнила леди Джейн Грей. Нет боли сильнее той, которую нам приходится испытывать так часто, когда нужно бороться с самым близким тебе человеком… который хочет стать тобой.

— Вы еще ни разу не встретились с Марией Шотландской, — напомнил ей Рован.

— Мне говорят, что ее положение — ужасное.

Он глубоко вздохнул:

— Я полагаю, она очень сожалеет о том, что вышла замуж, ваша милость.

— Вы ничего не знаете о том, что там произошло, верно? — мягко спросила его Елизавета.

Сердце словно оборвалось у него в груди.

— Миледи Гвинет?

— Мне нужно было бы удержать ее здесь.

Его сердце словно полетело обратно и подскочило вверх — до самого горла.

— Пришло известие. Она жива и здорова, но рассказ непонятный и запутанный.

— Прошу вас, расскажите мне все.

— Да, я должна это сделать, — серьезно промолвила Елизавета.

На следующее утро Гвинет ступала бесшумно и старалась быть как можно незаметней, хотя мятежники не мешали ходить по дворцу дамам, которые обслуживали королеву.

Она узнала, что жертвой убийц стал еще один человек — католический священник, отец Блэк; но лорды Хантли и Босуэл, которых заговорщики тоже собирались убить, сумели бежать. Она нырнула в дверной проем и, пригнувшись, слушала оттуда разговор двух сторонников Рутвена, стоявших на страже. Эти двое смеялись и шутили по поводу того, как легко досталась им победа.

— Я слышал, королеву отвезут в Стирлинг и будут держать там, пока не родится ребенок. Можно не сомневаться: она будет счастлива, — сказал один.

— Ох, это да: займется музыкой и вышиванием, потом сможет нянчить своего ребенка и охотиться, а править страной будет добрый король.

И говоривший рассмеялся.

— Дарнли? Да у него уже начались муки совести, сомнения и страх: это видно по нему, — возразил первый заговорщик.

— Да он не будет править страной. Это будут делать от его имени те лорды, у которых есть мозги.

— От такого плохого обращения королева вполне может и умереть.

— Если это случится, в самом Дарнли достаточно королевской крови. Он будет подходящим королем по имени. И Бог видит: Дарнли так любит грешить, что быстро сделает наследника с другой женщиной.

Узнав все, что нужно, Гвинет вернулась к королеве. Там, в присутствии еще нескольких женщин, в том числе леди Хантли, которая теперь состояла на службе у королевы, она рассказала то, что ей было известно о заговоре.

— Мне нужно бежать, — заключила королева. — Я должна бежать. А потом те, кто верен мне, должны призвать на помощь сельских жителей, и мы торжественно вернемся в Эдинбург с победой.

— Сначала вырвитесь на волю, — шепнула леди Хантли.

Гвинет молчала. Она волновалась: нападение на королеву оказалось частью хорошо спланированного и очень опасного заговора. Она не считала, что этих людей легко победить.

— Гвинет? — окликнула ее королева.

Молодая женщина моргнула: она слишком углубилась в свои мысли.

— Будьте внимательной! — предупредила ее леди Хантли.

Гвинет последовала ее совету. Она твердо высказалась против предложения, чтобы королева попыталась бежать из окна с помощью веревки, сделанной из простыней, и указала, что это невозможно не только из-за положения королевы. Ее увидят из верхних комнат или из соседней башни либо заметит охранник внизу.

— Нужно убедить кого-то помочь нам — кого-нибудь из заговорщиков, — заявила она.

— Я знаю, кто это будет, — с горечью ответила королева.

Утром Дарнли вернулся в покои своей жены. Приближенные дамы сразу же ушли в соседнюю комнату, но одна из Марий приложила ухо к двери, выходившей в коридор, чтобы не пропустить приближающуюся опасность, а все остальные стали подслушивать разговор супругов, прижавшись к стене.

Генри Стюарт, лорд Дарнли, был готов расплакаться. Он говорил прерывающимся голосом:

— Мария, убийство не должно было случиться.

Гвинет не могла видеть королеву, но чувствовала, насколько возросла ненависть Марии к мужу. Ничего этого не случилось бы без его участия. Но королева ласковым голосом сказала, что прощает его. Потом она стала говорить о том, что он тоже может оказаться в заточении. Очевидно, она убедила мужа, что их обоих жестоко и безбожно используют слишком честолюбивые лорды, которые хотят добиться власти для себя.

Позже в тот же день, когда Дарнли привел к королеве тех лордов, которые так подло напали на нее, она с такой же неотразимой силой убеждения заверила их, что они будут прощены.

В этот момент кто-то сказал, что в Холируд прибыл Джеймс Стюарт.

— Мой брат здесь? — спросила королева, и было очевидно, что приход Джеймса ей приятен.

Гвинет рассматривала его появление не так радостно. В конце концов, Джеймс пытался поднять мятеж против Марии. Но сейчас королева, видимо, помнила лишь о том, что Джеймс был рядом и помогал ей, когда она только что приехала в Шотландию, такая молодая и так мало знавшая о том, что происходило в ее стране.

Но, когда Мария увидела Джеймса и бросилась к нему в объятия со словами, что ничего из этих ужасов не случилось бы, если бы он был с ней, брат ответил ей сурово. Гвинет не смогла расслышать его слова, но наблюдала за лицом Марии и видела, как королеву охватывают ярость и негодование.

Затем королева вскрикнула, словно от внезапной боли, сказала, что у нее начинаются роды, и попросила прислать к ней повивальную бабку, что и было мгновенно исполнено.

Мария потребовала, чтобы из комнаты вышли все, кроме ее придворных дам. Как только все остальные ушли, она перестала играть свой спектакль и осторожно рассказала о том, какие у них есть возможности.

В эту ночь план побега был осуществлен.

В полночь к ним пришел Дарнли. Он и королева вместе незаметно спустились вниз по той потайной лестнице, по которой убийцы смогли войти к Марии во время ужина. Королева заранее предупредила о побеге своих служанок-француженок, и те тайно провели ее по коридорам.

Гвинет сторожила дверь замка, когда королева и Дарнли выходили из Холируда, и она же быстро провела их через аббатство, мимо кладбища. На одну полную боли секунду королева остановилась возле свежей могилы — Гвинет была уверена, что это могила Риччо. Дарнли побледнел и стал извиняться перед Марией.

— Тише! — предупредила Гвинет. — Сейчас вам надо уйти. Для сожалений нет времени, ваша милость.

Перед стенами аббатства их ждали остальные участники побега, которых предупредили заранее. Мария села на коня сзади Эрскина, была также приготовлена лошадь для Дарнли и еще одна для Гвинет.

Началась ночная скачка. Беглецы рассчитывали добраться до замка Данбар. За это время Гвинет еще лучше поняла, почему королева возненавидела своего мужа. Теперь, когда Дарнли не был под защитой, он начал бояться, что их поймают мятежники, которых он только что предал. Он был в таком ужасе, что жестоко гнал коней.

— Мой супруг, имейте жалость к моему положению, — стала просить королева.

— Если этот ребенок умрет, мы сможем родить других. Вперед! — беспечно ответил ее муж.

После пяти долгих часов трудной скачки они в конце концов достигли Данбара, и там королева наконец смогла отдохнуть.

Гвинет, обессилевшая в пути, тоже упала в постель, но не смогла уснуть. За ночь она несколько раз начинала дремать и каждый раз снова просыпалась. Но даже во сне она слышала голос лорда Дарнли — Генри Стюарта, воображавшего себя королем Шотландии: Если этот ребенок умрет, мы сможем родить других.

Нет, если бы этот ребенок умер…

Этот человек никогда не будет отцом короля. Даже ради страны или ради долга Мария больше не должна никогда позволить ему приблизиться к себе.

Гвинет проснулась и заплакала. Ее охватила огромная тоска по собственному малышу — и по утешающим объятиям его отца, мужчины, который не дрогнет и не отступит. Рован никогда не мог бы восстать против королевы, а потом плакать и просить, чтобы ему отсрочили наказание.

Она лежала в этой постели, дрожа и страдая от боли, и чувствовала себя невероятно одинокой. До сих пор она не представляла себе, что такое огромное одиночество возможно.

Мария вырвалась на свободу. Лорд Гордон, прощенный королевой старший сын того лорда Гордона, который воевал против нее, и Джеймс Хепберн, лорд Босуэл, уже призывали на помощь королеве жителей окрестных деревень. Эти двое даже не ложились спать.

Они победили, и она должна была бы благодарить за это судьбу. Они все могли бы погибнуть в бешеной суматохе нападения или быть схвачены и убиты во время побега.

Гвинет сказала себе, что действительно благодарна судьбе. Вот только кроме благодарности она чувствует еще кое-что.

Одиночество.

Босуэл и Хантли с изумительной быстротой исполнили свой долг перед королевой.

За несколько дней они собрали восемь тысяч бойцов. Конечно, увеличить войско королевы помогло и ее собственное обращение, в котором она просила, чтобы жители окрестностей замка Данбар встретили ее в Хеддингтоне, имея при себе запас еды на восемь дней.

В конце марта беременная Мария мчалась на коне во главе своих войск, а рядом с ней был очень несчастный Дарнли. В пути они услышали о том, что предводители мятежа покинули Эдинбург. Узнав, что Дарнли предал их, они бежали, боясь за собственную жизнь.

Мария выполнила то, что обещала, — вступила в Эдинбург победительницей.

Для Гвинет было огромным облегчением, что Марии не пришлось давать сражение. Она была рада и тому, что большинство мятежников бежали, хотя они и заслуживали смертной казни за убийство.

Ей также было приятно, что эти события каким-то образом привели Марию к решению простить своего брата Джеймса, хотя упорно ходили слухи о том, что его подпись стояла под соглашением среди имен заговорщиков.

«Раз Джеймс прощен, — думала Гвинет, — то, разумеется, королева должна простить и Рована».

За все это долгое время она получила от своего любимого мужа всего одно письмо. Теперь она иногда боялась, что не сможет узнать Рована. Но затем ее накрывала волна такой боли, что Гвинет убеждалась: она никогда не забудет Рована, раз любит его так сильно.

Первые дни после возвращения в Эдинбург для спутников королевы были полны и чувств, и действия.

Одним из первых выполненных со страстью дел королевы была забота о том, чтобы Давид Риччо был вырыт из своей недостойной могилы и похоронен как должно по католическому обряду. Затем она занялась аристократами: наградила тех, кто так стойко защищал ее, и наказала тех, кто ее предал. Несколько более низких по званию членов заговора были арестованы и приговорены к смерти.

Кроме того, Мария очень волновалась из-за рождения своего ребенка.

— У меня разрывается сердце оттого, что мой малыш войдет в такой беспокойный мир, — сказала она, ходя по своей комнате.

— Вот почему вы так добры к лорду Дарнли? — шепотом спросила Мери Флеминг. — Для того, чтобы ваш ребенок узнал в этом мире хотя бы немного спокойствия и лада.

— Не может быть и речи о каком-нибудь разладе между нами, пока младенец не появится на свет. Никогда не должно возникать споров о том, что мой сын — законное дитя и наследник престола, — заявила Мария.

Но на ее лице было ясно видно полнейшее отвращение к мужу.

Гвинет хорошо знала свою королеву. Мария будет играть роль хорошей жены, пока не родится наследник. Гвинет понимала огромную любовь королевы к ее еще не родившемуся ребенку и инстинктивное стремление Марии защитить его. И она решила при первой возможности заговорить с королевой о Роване и о своем милом крошке Дэниеле.

Такая возможность представилась через два дня. Мария наконец помирилась с Джеймсом Стюартом, Аргайлом, Хантли и многими другими и чувствовала, что снова управляет своим миром. И когда она, довольная, осмелилась немного побыть одна и села шить один из крошечных нарядов, которые готовила для своего малыша, Гвинет наконец сумела заговорить с ней:

— А что будет с лордом Рованом?

К ее изумлению, королева взглянула на нее зло и пристально:

— При чем тут он?

— Ну, вы снова приблизили к себе лорда Джеймса…

Мария встала:

— Не говори мне об этом человеке. Мои беды и испытания по-настоящему начались с той минуты, как он был освобожден. Я была дурой!

Гвинет беззвучно ахнула и встала, пораженная и сбитая с толку.

— Мария! Как вы можете так обвинять его? Он бежал в Англию. Он…

— Откуда я знаю, правда ли это? Я проявила милосердие и способствовала его побегу, а потом в моей собственной спальне произошло убийство! — Глаза королевы сузились. — Не будь глупой. Я очень много узнала о мужчинах, и однажды я предупреждала тебя: не влюбись в него.

Они были одни, и Гвинет чувствовала в душе такой гнев и такую тяжесть, что осмелилась высказаться откровенно:

— Вы предупредили меня… а потом по уши влюбились в такого человека, как Дарнли.

— Я королева и должна была найти себе подходящего мужа.

— Но он же не был подходящим. Елизавета…

— Елизавета двулична, зла и умеет потворствовать другим, а сама оставаться в тени! Она прислала его сюда. Она хотела, чтобы он сам добился моего расположения. Она рассчитывала, что я выйду за него замуж, а она потом поднимет по этому поводу крик и сможет отказать мне в моем праве на английскую корону.

Гвинет глубоко вздохнула и попыталась осмыслить все это, но королева оборвала разговор. Она явно много узнала о двуличии за время своего царствования. И все же…

— Мария, я его жена.

Королева встала. Ее глаза и лицо выражали ледяной холод.

— Ты не его жена. Ты подданная Шотландии. Моя подданная. А я объявила, что твой брак недействителен. Ты это понимаешь? Ты не замужем за этим предателем. Я позабочусь, чтобы он оставался изгнанником до конца своей жизни. Иначе его голова слетит на плахе!..

— Мария!

— Ты меня поняла?

— Нет, я никогда не пойму вас. У вас нет доказательств, что он участвовал в каком-нибудь предательстве, направленном против вас!

— Дарнли сказал мне, что участвовал.

Гвинет изумленно раскрыла рот.

— Вы верите словам лорда Дарнли?

— Он признался мне в очень многом.

— Он называл имена наугад, чтобы спасти себя. Мария, вы же не лишились ума! Рован всегда презирал Дарнли.

— Это верно, но Генри презирали и другие. Однако они хотели использовать его как подставную фигуру против меня. Они забыли, что, если человеком так легко управлять, им может управлять и их противник.

— Он лжет!

— Нет ничего горше, чем предательство человека, которого ты полюбила, — произнесла королева.

— Рован никогда не предавал вас!

— Гвинет, послушай меня. Дарнли — жалкий человек, но теперь я снова сильна, и он меня боится. Он назвал мне имя Рована. Рован был с ними в этом заговоре, пойми это!

— Я никогда в это не поверю!

— Значит, ты не просто глупа. Ты еще глупей, чем была я, — заявила Мария.

— У меня есть ребенок от него.

Мария изумленно посмотрела на Гвинет. На мгновение показалось, что королева может смягчиться и уступить. Но ей причинили слишком много зла.

— Значит, у тебя незаконный ребенок, — холодно сказала она наконец.

Гвинет сжала кулаки и пристально посмотрела на королеву.

— Я люблю его. Он мой муж перед Богом и отец моего ребенка. И если вы так сильно ненавидите моего мужа, я больше не могу служить вам с чистой совестью.

У Марии был такой вид, словно Гвинет дала ей пощечину.

— Значит, ты тоже готова предать меня.

— Я вас не предам никогда!

— Тогда я позабочусь, чтобы тебе не пришлось мне служить.

— Я смогу покинуть Шотландию и сама по себе!

Мария покачала головой:

— По-твоему, я позволю тебе уехать? Соединиться с ним в стране, где меня презирают? Богу известно, что Елизавета не присылает мне из Англии ни помощи, ни слова сочувствия. Ты знаешь, у меня есть шпионы. Хотя она отказалась дать Джеймсу армию против меня, точно известно, что она снабжала его деньгами, когда он в этом нуждался. Вы не вернетесь в Англию, миледи Гвинет.

— Что же тогда? Вы заключите меня под стражу в Эдинбургском замке? — с оттенком презрения в голосе спросила Гвинет.

— Уйди от меня!

— Ваша милость! Я прошу вас еще раз рассмотреть…

— Уйди! Сейчас же.

С тоской в душе Гвинет вернулась в свою комнату и стала беспокойно ходить по ней, стараясь понять, что с ней теперь будет.

Ей недолго пришлось размышлять об этом. Раздался стук. За дверью стояли охранники — те самые, которые так недавно оберегали ее в пути сюда. Их начальник посмотрел на нее, устало вздохнул и сказал:

— Вы должны пойти с нами, миледи.

— Куда?

— Мы не можем ответить.

— Я арестована?

— Да, миледи. Я говорю это с величайшим сожалением.

— Какую одежду я должна взять с собой? — спросила она.

— Мы поедем на север.

— Я скоро буду готова, — заверила его Гвинет.

Она подумала о том, что с ней рядом нет даже Энни. И что она далеко от своего драгоценного малыша, а теперь ее увозят еще дальше от него.

Но хуже всего было то, что Рован был снова заклеймен как предатель, и на этот раз Мария в его предательство верит.

Ей так хотелось броситься на кровать и закричать, выплеснуть наружу свою ненависть к королеве! Хотя она не чувствовала к Марии ненависти. Она была только очень зла на нее за то, что та не пожелала видеть правду. И так же сильно злилась на себя за то, что не видела опасность.

Она быстро упаковала свои вещи. Покончив с этим, Гвинет открыла дверь и указала на свой багаж охраннику. Потом она попросила разрешения увидеться с королевой.

Мария согласилась ее принять. Войдя, Гвинет сразу же поняла, что королева тоже плакала. Мария обняла ее.

— О господи! Мария, я никогда бы не предала вас, — шепнула Гвинет.

Королева отступила назад и ответила тоже шепотом:

— Поэтому я и буду оберегать тебя от всех соблазнов.

— О чем вы? — спросила Гвинет, сбитая с толку этими словами.

— Я, к сожалению, знаю, что такое страстная любовь, как у тебя. Меня ослепило то, что блестело передо мной. Но это было слишком красиво, и теперь я расплачиваюсь за свою ошибку.

— Вы знаете Рована, — начала Гвинет и, поколебавшись, продолжила: — Вы знаете его хорошо.

Она едва не сказала, что Рован — одной крови с королевой. Но вовремя удержалась. Дарнли тоже был с королевой одной крови, но происхождение от Генриха VII не сделало его достойным похвалы.

— Да, — серьезно сказала Мария Стюарт и покачала головой. — Я его знаю. Я очень верю в него. И я молю Бога, чтобы Рован нашел какой-нибудь способ доказать, что Генри, лорд Дарнли, мой муж, солгал мне.

Гвинет снова помолчала, затем сказала:

— Ваш муж действительно предал вас. Почему вы верите ему теперь?

— Потому, что теперь он боится меня. Он предал меня, а потом пошел против тех, с кем вместе это сделал. Я его единственная надежда. Гвинет, будет расследование. Но сейчас… Я буду любить вас обоих. Я охраню вас от опасности.

— Мария…

— Уведите ее, — тихо приказала королева охранникам, ждавшим у двери.

Слезы лились по лицу Марии, но прошедшие события сделали ее жестче. И королева не отступила от принятого решения.

Глава 18

— Я предлагаю вам, лорд Рован, просто оставаться в Англии, — произнесла Елизавета, закончив свой рассказ о событиях в Шотландии.

Рован посмотрел на английскую королеву и покачал головой.

— Вы знаете, что я не могу.

— Ваша страна — рассадник предателей. И там, кажется, не имеет значения, кого из них прощают, а кого нет, — заговорила Елизавета. — Королева Мария пишет письма сама, словно она секретарь. Длинные и пылкие письма. Она хочет, чтобы вы были невиновны, но не осмеливается поверить в это. — Елизавета покачала головой. — Я знаю из надежных источников, что заговор действительно был. Ее дорогой Мэйтленд не подписал соглашение, которое заключили между собой лорды, но, я полагаю, знал о нем. Нет никаких доказательств того, что лорды хотели совершить убийство. Но они подписали соглашение о том, что они, как протестанты, избавят Марию Стюарт от власти Давида Риччо и наденут на голову Дарнли корону супруга-соправителя. Теперь Мария снова приблизила к себе Джеймса Стюарта, графа Меррея. Хотя налицо признаки того, что он был связан с заговорщиками. Ваша драгоценная родина находится в большой беде, Рован.

— В этом-то и дело, ваше величество. Это моя драгоценная родина. И там находится Гвинет.

— Мария возбудила против вас дело по закону и объявила, что в Шотландии вы считаетесь неженатым. И никто не знает, где она приказала держать леди Гвинет.

— Я найду ее.

— Вы лишитесь головы.

— Я должен рискнуть.

Елизавета снова села и стала изучать его долгим взглядом. Кажется, ей было и любопытно, и забавно.

— Пожалуйста, присмотритесь повнимательней к положению дел в Шотландии. Шотландские лорды всегда готовы вцепиться друг другу в горло. Когда один из них возвышается, все остальные его собратья бросаются на него как стая злобных псов.

— Разве в какой-нибудь другой стране бывает иначе? — спросил ее Рован.

Улыбка Елизаветы стала шире.

— Мы здесь не так легко прибегаем к насилию. У меня больше власти, чем у Марии, — пояснила она. — Я могу отправить в тюрьму — и отправляю туда — людей, которые действуют против меня. Я смотрю и слушаю, и иногда прощаю их. Я боюсь за вас, Рован: вы честный человек среди воров.

Рован не смог сдержаться:

— Я не понимаю, что происходит. Я знаю Дарнли, и то, что я о нем знаю, мне не нравится. Но я не сделал ему ничего плохого. Почему королева так разгневалась на меня?

— Она устроила ваш побег, и сразу после этого с ней обошлись так жестоко и грубо. Вы — удобный козел отпущения для любого из тех, кто виновен. Вы никогда не меняли свою точку зрения, то есть всегда поддерживали Джеймса и баронов Марии. Я знаю: вы верите, что единая и сильная Шотландия станет мирной и это случится само собой. Но я боюсь, что путь, выбранный Марией, приведет к войне. Да, судя по всему, что мне говорили, она начала презирать Дарнли. Но теперь она поддержит его. У нее нет другого выбора. Она не будет просить об объявлении их брака недействительным или о разводе.

— Не будет из-за ребенка, — с горечью сказал Рован.

Елизавета кивнула:

— Из-за наследника она сделает вид, что поддерживает Дарнли, и не совершит ничего, что могло бы вызвать сомнение в том, кто отец ее малыша. Ей нужно, чтобы ребенок родился законным. Поэтому я советую вам быть осторожным. Подождите, пока пройдут роды. Потом вы увидите, что будет. Я вам предсказываю, что вскоре после этого Дарнли откажут в милости.

— Я боюсь, что с Гвинет за это время случится беда, — спокойно ответил он.

— Знаете, я завидую вам обоим, — проговорила Елизавета.

— Завидуете?

— С вами обошлись несправедливо, и все же… в вас обоих я вижу такую преданность и любовь друг к другу. Может быть, ваша вера и глубина вашей любви в конце концов спасут вас. А может быть, они приведут вас к гибели. Или, как часто случается в нашем мире, время и трудности сделают вас врагами, и вся нежность и романтика закончится горечью и злобой.

— Этого я не допущу, — заявил Рован.

— Не вините себя с тем безрассудством, к которому имеют склонность ваши сородичи.

Рован не удержался от вопроса:

— Мои сородичи?

— Шотландские горцы, — объяснила Елизавета, но при этом улыбнулась. — Конечно, это только совет. В конечном счете вы сделаете так, как захотите.

В начале июля до Гвинет дошла новость, что королева Мария разрешилась от бремени мальчиком, здоровым и красивым, хотя роды были долгими и трудными.

Она написала Марии длинное письмо о том, как она счастлива, что у королевы родился сын. На самом же деле Гвинет была несчастна и задавала себе вопрос: неужели ей суждено всю жизнь провести в заточении? Много долгих мучительных часов она раздумывала, стоит ли ей набраться смелости и послать кого-нибудь в Лондон за Энни, Томасом и Дэниелом. Но в последнее время произошло так много ужасного, и Гвинет побоялась вызвать их. Там, где Дэниел находился сейчас, он был в безопасности, и она должна была довольствоваться этим.

Как и в Тауэре, условия ее содержания не были жестокими. Только теперь она жила в довольно унылом, хорошо укрепленном доме, в поместье Джеймса Хепберна, лорда Босуэла. Он недавно возвысился благодаря тому, что помог королеве бежать из Эдинбурга. Гвинет тратила очень много времени на письма к королеве и к своим родным и друзьям. Хотя эти письма у нее забирали, она сомневалась, что их отсылали.

Наконец к ней стали допускать посетителей. Вскоре после того, как она узнала о рождении у Марии Стюарт сына, к ней приехал ее дядя Энгус Маклауд. Он попросил племянницу отступить перед гневом королевы по поводу ее брака и больше не требовать, чтобы ее считали женой Рована. Ее изумило, что дядя может быть таким переменчивым: она знала, что он восхищался Рованом.

— Королева может отнять у тебя и у лорда Рована все поместья, — серьезно сказал Энгус. — До сих пор она ждала рождения ребенка. Но теперь он родился, и мы не можем знать, что она сделает. — Энгус покачал головой. — Любовь. Что такое любовь? — устало спросил он у племянницы. — Брак — это сделка, которая связывает семьи и скрепляет союзы. Ты знаешь это, моя девочка.

— Я уже видела, какие чудеса творят такие браки, — сухо ответила Гвинет.

Он помедлил и произнес:

— Королева упоминает о тебе иногда.

— Простите, дядя, вы о чем?

— Она предлагает тебя в жены как награду многим, кого хочет иметь союзниками.

— Я не так богата. Для них я не та награда, которую стоит завоевывать! — воскликнула Гвинет.

— Королева обещала, что пожалует твоему новому супругу, когда ты его выберешь, поместья, конфискованные у мятежников. — Энгус подошел к очагу, покачал головой и заговорил снова: — Брачный контракт — это брачный контракт. Бывало, вдовы, которым уже шестьдесят лет, выходили замуж за двадцатилетних юношей. Часто невесту, которой нет еще и двадцати, отдают древнему старику, который похож на ходячего мертвеца. Так устроен мир, Но мужчина, который хочет оставить после себя в этом мире потомство, желает иметь молодую жену. И красота ей тоже не повредит.

— Она не может выдать меня замуж без моего согласия. И я не верю, что она это сделает.

— Ты все еще так горячо любишь Марию? — спросил дядя.

— Я, конечно, очень сердита и обижена. Но я видела, как она изменялась. Я видела, как она приехала с надеждой, с любовью к Шотландии, с верой в то, что будет хорошей королевой и объединит свою страну. Я знаю, сейчас она заблуждается, но уверена, со временем она увидит всю правду.

— Я молю Бога, чтобы ты не была слепой, девочка, — ласково сказал Энгус. — И пока ты веришь в это, я буду тихо сидеть на Айлингтоне, далеко от политики, и делать для тебя все, что в моих силах. — Он немного помолчал и добавил: — И для Дэниела тоже, что бы ни произошло.

Гвинет с удивлением спросила себя: как она могла раньше считать Энгуса черствым и холодным? С тех пор как она приехала из Франции, он все время вел себя достойно и был постоянен в своих чувствах. Она сказала дяде об этом и, пока ему не настала пора уходить, крепко его обнимала, чем, может быть, немного смутила старика.

Она продолжала вести переписку — писала Марии, Томасу и Энни, Ровану, хотя знала, что ни одно ее письмо не дойдет до него.

К ней приходило мало писем, и только от одного человека — от королевы Марии. В одном из них Мария предложила ей подумать о замужестве с Дональдом Хэтевеем, который недавно стал лордом Стретерном. Королева с большим воодушевлением писала о том, какой Дональд молодой, здоровый и сильный.

Гвинет в гневе бросила это письмо на пол, но на этой странице было написано еще что-то, и она снова подняла его. Королева писала: «Пойми, я делаю это со всей возможной любовью. Надежные люди сообщают, что лорд Рован совершенно забыл о своем долге перед родной страной и женился на Элишии Стретфилд, дочери графа, и теперь служит только королеве Англии».

Гвинет отказывалась верить тому, что прочитала. Все же она дала волю своим эмоциям: гнев и слезы душили ее. А потом… ее охватило отчаяние.

В конце года Гвинет с изумлением увидела перед своими окнами отряд охранников. Мария, желавшая, чтобы Гвинет вернулась ко двору сразу же после рождественских праздников, прислала этих людей сопровождать ее. Девушка до сих пор чувствовала в душе такую боль и гнев, что хотела отказаться. Но у нее не было выбора: это было желание королевы, и перед ней стояло шесть сильных мужчин.

А она не желала провести всю жизнь под принудительной защитой королевы.

Не желала, даже если новость о предательстве Рована была правдой.

— Вон там, — сказал Гевин и вытянул руку.

С каменистой вершины холма Рован из-за деревьев видел солдат королевы. Позади начальника отряда ехала Гвинет в красивом плаще, спускавшемся на круп ее лошади. За ней ехала горничная, а замыкали цепочку пять вооруженных охранников.

— Я вижу, — пробормотал Рован.

— Напасть сейчас — чистое сумасшествие. Нас окружают любимчики графа Босуэла, а вы все время старались не причинять вреда никому за то, что они выполняют свой долг…

— Ты прав, — ответил Рован, наблюдая за тем, как отряд двигался по дороге.

Ему так хотелось броситься в бой и победить или проиграть! Но два чувства, как два тяжелых груза, удерживали его на месте. Во-первых, он не хотел убивать. И во-вторых, он не хотел рисковать жизнью своих людей: эти десять человек были с ним рядом и в хорошие, и в трудные времена.

Рован знал, что его возвращение в Шотландию не осталось незамеченным. Но, хотя королева изгнала его, народ Шотландии встретил его с любовью и почетом. Те его друзья, которые находились вдали от двора, давали ему и его спутникам кров и отдых. На рынках и в поселках крестьяне-арендаторы и ремесленники узнавали его, но молчали.

Но здесь их окружали войска человека, который был честолюбив свыше всякой меры и пользовался величайшей милостью у королевы.

— Нападать мы не станем, но пойдем за ними, — решил Рован.

Так они и сделали — последовали за отрядом на таком расстоянии, чтобы оставаться незамеченными.

Гевин, который был известен гораздо меньше Рована, поехал вперед на разведку. Перед наступлением темноты он вернулся в лес, туда, где стоял отряд Рована, и доложил:

— Они остановились на ночь в усадьбе Элвуд.

— Я там никогда не был, — сказал Рован.

— А я был, — улыбнулся Гевин.

Элвуд был не укрепленным господским домом, а усадьбой преподобного отца Хепберна, родственника Босуэла.

Усадьба была красивая, но постройки расположены беспорядочно. По лужайке бродили овцы и цыплята. Хозяйский дом был окружен очень симпатичными хижинами под соломенными крышами.

Преподобный Хепберн явно был предупрежден об их приезде, потому что ждал их перед своим жилищем, готовый встретить Гвинет. Это был крепкий человек с густыми темными волосами, которым седина придала оттенок стали. Все вокруг него выглядело таким же суровым и строгим.

Солдат королевы разместили в окрестных хижинах, горничную поселили на чердаке, а сама Гвинет узнала, что будет обедать вместе с хозяином и жить в его доме.

Преподобный Хепберн был вежливым человеком, но он твердо решил прочесть своей гостье наставление. Пока подавали обед из нескольких рыбных блюд, он говорил о положении в стране.

— Мы очень обрадованы — я даже смею сказать, мы ликуем по поводу рождения нашей дорогой Марией наследника, который еще больше прославит нашу страну. Но мы все должны внести свой вклад в то, чтобы все шотландцы смогли жить мирной жизнью.

— Разумеется, — пробормотала Гвинет, пытаясь при этом понять, к чему он клонит.

— Это значит, что мы все будем повиноваться королеве, — твердо заявил он и, к изумлению Гвинет, сурово указал на нее своей вилкой. — Нас всех связывает долг, миледи. Воображение не играет никакой роли в действительной жизни. Предателей не будут терпеть.

Гвинет знала, что должна просто оставаться спокойной.

— Если вы имеете в виду лорда Рована, то он не предатель. И я не верю, что Мария в глубине сердца считает его предателем: она ведь не конфисковала его земли, преподобный отец.

Глаза священника сузились.

— Значит, вы такая же, как эти жалкие люди, которые не видят правду и кричат его имя на улицах, — с отвращением произнес преподобный Хепберн.

— Он будет отомщен.

— Отомщена будет королева, — улыбнулся священник. — Если он появится здесь, то обещаю вам, что мы быстро и легко решим проблему, которую он создал для королевы: мы пришлем ей его мертвое тело.

— Она никогда не давала согласия на убийство. Вы в своем уме?

— Любой человек обязан сражаться, чтобы защитить свой дом и свои земли.

Гвинет встала. Этот человек был ей так отвратителен, что она была не в силах продолжать беседу.

— Я сегодня устала в дороге, поэтому прошу у вас прощения, но мне придется уйти.

Священник тоже встал, и она поняла, что он хотел ускорить развязку. Однако, разыскивая спальню, которую ей выделили, Гвинет шла слишком быстро. Спальня находилась на первом этаже, в восточном крыле дома.

К ней пришла горничная, служившая ей во время заточения, — молодая девушка по имени Одри. Но Гвинет вежливо попросила, чтобы та оставила ее одну. Она плохо знала Одри и чувствовала, что присутствие этой девушки не поможет ей и не утешит ее. Как ей хотелось, чтобы рядом с ней снова была Энни! Но Энни сейчас была нужна Дэниелу, и этого Гвинет не могла отрицать.

У преподобного Хепберна все же нашлось одно хорошее качество — склонность к иронии. Он прислал ей в комнату грубую деревянную ванну с горячей водой, намекая без слов, что ей следует смыть с себя грехи.

Оставшись наедине со своими мыслями, Гвинет то и дело переходила от гнева к отчаянию. Она думала, что мир — это сумасшедший дом, полный лжи и сплетен, лжецов и честолюбцев, которые лезут вверх и хотят лишь одного — утолить свою алчность.

Проведя в воде немало времени и уже наверняка смыв в ней много грехов, — правда, не тех, которые находил у нее хозяин дома, — она вышла из ванны, оделась в мягкую льняную ночную сорочку и легла в постель, желая побыстрее уснуть.

Но это оказалось непросто.

Видимо, преподобный Хепберн решил, что она искупит еще несколько грехов, если он даст ей самый жесткий и комковатый матрас, который у него есть.

Гвинет спросила себя: согрешит ли она, если мысленно пошлет его к черту?

Усадьба стояла в долине с пологими склонами и даже при тусклом свете слабой луны была прекрасна. Эта малая частица той страны, которую Рован так любил, воплощала в себе все ее очарование.

Они подошли к усадьбе пешком, а коней оставили в окружавшей ее роще под охраной одного из солдат. В усадьбе было тихо. И она не охранялась.

Рован был уверен, что отряд королевы не ожидал никаких неприятностей. Этим людям было поручено доставить к королеве одну из ее фрейлин. У них не было причин ждать беды, поэтому Ровану и его спутникам было достаточно легко изучить дом и найти вход.

Гевин, как всегда, был справа от него, когда они влезли в дом через окно прихожей. Рован нашел комнату, где спал священник. Преподобный отец храпел во сне, и этот звук раздавался в пустой спальне, как весенний гром. Рован закрыл дверь и пошел дальше вдоль зала. На всех дверях изнутри были засовы, и он молился, чтобы Гвинет не считала, что находится в опасности, и не заперла свою дверь на ночь.

Наконец он нашел ее комнату. Дотронувшись до двери, он облегченно вздохнул и мысленно поблагодарил Бога: дверь легко открылась.

Едва он увидел Гвинет в свете луны, время перестало существовать. Когда он расстался с ней, она спала так же, как теперь, распустив волосы, и они так же раскинулись на подушке и блестели в свете догорающих в камине углей, как золотой огонь. Она была похожа на ангела и сирену одновременно: ее одежда была белой и обтягивала тело, позволяя угадать красивые формы, гибкость и совершенство того, что скрывала.

Несколько долгих секунд он стоял в проеме двери, потом бесшумно закрыл ее, доверившись Гевину, который сторожил в зале. И все же ему потребовалось время, чтобы закрыть засов.

Потом он подошел к Гвинет и сел рядом с ней. Он увидел, что ее щеки блестят от влаги, и догадался, что она, должно быть, плакала перед сном. Рован немного помедлил, набираясь решимости: со времени своего приезда в Шотландию он много слышал о том, что она собирается замуж за одного из новых любимцев королевы.

Но он слышал и о том, что сам женился, а более нелепого слуха не могло быть. Ему приходилось спрашивать себя, хватит ли у Гвинет силы ума и веры, чтобы понять, что есть люди, которым доставляет наслаждение порочить других, когда они сами в милости у правителей, и что такие люди быстро придумывают ложь.

Гвинет открыла глаза.

Он был наготове и успел закрыть ей рот ладонью, чтобы она не закричала. Но она не крикнула, а только посмотрела на него.

— Я вижу сон, — прошептала она.

Он подавил готовый вырваться крик, наклонился к ней, и его губы оказались как раз над ее губами.

— Тогда позволь мне видеть его вместе с тобой, — прошептал он.

Он знал, что потом должен будет снова заговорить, что им нужно так много сказать друг другу. Но чувства обоих были слишком сильны. Его губы коснулись ее губ, мысли и слова были вмиг забыты: оба дрожали от страсти. Им казалось, что они были в разлуке целую вечность, и все же губы Гвинет так жадно и с таким желанием ответили на его поцелуй, что Рован почувствовал: мир становится нормальным. Он лег рядом с ней, его ладони начали скользить по льняной сорочке. Гвинет повернулась к нему, прижалась сильнее, и их губы слились в порыве страсти… Ее руки обнимали его, эти прикосновения разожгли в нем безумный огонь. Время, место и даже то, будет ли он жив, — все потеряло значение. Их губы наконец разомкнулись, но лишь для того, чтобы дарить лихорадочные поцелуи.

Он ощутил ее груди под своими пальцами и губами, и непреодолимое желание охватило его с новой силой. Нежная игра ее ладоней и языка была невыносима. Наконец они с бешеной силой соединили свои тела посреди клубка сброшенной одежды. Она двигалась, прижимаясь к нему, — то огненная дуга, то извивающийся луч солнца. Это был пир для его изголодавшихся чувств, и одно блюдо сменялось другим так быстро, что его возбуждение стало диким буйством страсти и заполнило его целиком.

Он был так удовлетворен и пресыщен любовью, что не сразу услышал стук в окно. Гвинет быстро села на кровати и пристально посмотрела на него при свете огня. В ее глазах была тревога.

— Рован!

Он услышал предупреждающий крик Гевина: надо было спешить.

Рован встал, быстро привел в порядок свою одежду. Он оставил Гевина в коридоре, почему же он оказался под окном?

— В доме большая суматоха. Солдаты королевы просыпаются и берутся за оружие, — сообщил Гевин.

И в это время раздались тяжелые удары в дверь. Гвинет была уже на ногах и смотрела на него.

— Уходи отсюда! — настойчиво шепнула она.

— Ты должна пойти со мной.

К его изумлению, она шагнула назад, и он увидел в ее взгляде муку.

— Нет, — последовал ответ.

— Да! — настаивал он.

— Леди Гвинет! — позвал кто-то из коридора.

— Уходи! — приказала она Ровану и толкнула его в грудь. — Уходи, я… я выхожу замуж. А теперь уходи, дурак! Ты что, хочешь потерять голову на плахе или висеть в петле, как простолюдин? Уходи!

Рован скрипнул зубами. Он совершенно не представлял, что могло выдать их и вызвать такую сумятицу среди ночи.

— Ты пойдешь со мной.

— Клянусь: если ты еще раз коснешься меня, я закричу. Тогда ты увидишь, как твои люди умрут тяжелой смертью, а потом сам умрешь с позором, — предупредила она. — А теперь иди отсюда.

— Леди Гвинет! — на этот раз крик из коридора был громче.

— Уходи! Ты изгнан и находишься вне закона. Ты предал королеву, и я презираю тебя, — холодно сказала Гвинет. — Я выйду замуж за подходящего лорда законно, а ты всегда будешь моим врагом.

Даже если бы она дала Ровану пощечину, он не был бы так ошеломлен.

Потом она подошла к двери, готовясь открыть ее, и крикнула:

— Я здесь. Вы разбудили меня. Пожалуйста, дайте мне время надеть платье.

Ровану так хотелось повернуть ее лицом к себе и заявить, что она его жена и он никогда не был предателем. Но тут он услышал крик Гевина и понял, что один из королевских охранников напал на его верного друга.

Тогда Рован выпрыгнул из окна. Он рассчитывал, как и прежде, обойтись без убийства и поэтому лишь сильно ударил нападавшего по голове. Гевин встал на ноги невредимый.

— Ради бога, объясни, что произошло? — спросил Рован, помогая другу удержаться на ногах. Охранника он оставил лежать ничком под окном.

— Народ вооружается, — ответил Гевин. — Когда я был еще в доме, приехал гонец и разбудил хозяйскую семью. Генри Стюарт, лорд Дарнли…

— Что с ним?

— Он убит, — ответил Гевин.

Как только Рован ушел, Гвинет торопливо натянула на себя платье. И стала отпирать засов, но так дрожала, что едва смогла сдвинуть его с места.

— Откройте дверь, леди! Вы в большой опасности!

Засов поддался.

Она отступила назад, но преподобный Хепберн все равно чуть не налетел на нее. Он с тревогой оглядывал комнату, и в руке у него был меч.

— Что случилось?! — крикнула Гвинет.

— Один Бог знает, что сейчас происходит. Вся страна бурлит. Этой ночью страх крадется по нашей земле. Дарнли убит, и каждый подозревает других в этом преступлении.

Она изумленно ахнула, и мороз пробежал у нее по коже.

— А… королева?

— Она не была вместе с мужем. Мария Стюарт в безопасности.

Немного прищурившись, священник внимательнее осмотрел комнату. Как раз в этот момент к ним большими шагами подошел один из солдат королевы.

— Леди Гвинет в опасности. Я не знаю, кто может желать ей зла, но под окном стоял какой-то человек. Когда один из моих ребят хотел сбить его с ног, на него напал другой.

— Что вам известно об этом? — спросил священник.

Гвинет покачала головой и сделала вид, что ей страшно.

— Теперь я в безопасности?! — воскликнула она словно в отчаянии.

— Успокойтесь, дорогая леди, — сказал начальник сопровождавшего ее отряда. — Мы окружим дом и дадим вам возможность одеться, а потом…

— Вы никого не поймали? Вы не знаете, кто хотел мне зла?! — крикнула она, притворяясь, что испугана.

Начальник охраны виновато опустил голову.

— Нет, миледи. Они налетели как бешеные и исчезли в лесу.

— Скольких людей вы потеряли? — прошептала она.

— Ни одного, только один жалуется на головную боль.

— Прошу вас, как только рассветет, давайте уедем отсюда. Нам нужно в Эдинбург, — попросила она.

— Хорошо, леди, — согласился начальник охраны и вышел из комнаты.

Преподобный Хепберн посмотрел на Гвинет пристально и недоверчиво, но ему не в чем было ее обвинить. У него не было доказательств, только подозрения, поэтому она просто пожелала ему спокойной ночи.

— Больше не запирайте свою дверь. Мы должны иметь возможность войти к вам, если опасность возникнет снова.

Гвинет согласилась оставить дверь незапертой и попросила поставить часового у нее под окном.

Священник согласился на это и наконец оставил ее одну. Гвинет, дрожа, закрыла дверь и, шатаясь, дошла до кровати. Эта постель казалась такой грубой и жесткой, но в ней она пережила сказочное чудо. Гвинет уже стало казаться, что все случившееся было сном.

Нет, это не был сон: сейчас, кажется, жизнь сама стала страшней кошмарного сна.

Рован приходил и ушел невредимым. Но Гвинет знала: чтобы убедить его уйти, она разбила ему сердце. Она знала, народ поддерживал его. А теперь супруг Марии мертв. Убит.

Когда Гвинет представила себе возможные последствия этой смерти, кровь словно застыла у нее в жилах — ужасное горе тяжелой волной накрыло ее. Она должна беспокоиться о королеве и о положении дел в стране. Но вместо этого она боялась только за одного человека — за Рована.

И еще она боялась за себя. Поймет ли Рован когда-нибудь, в каком ужасе она была, как дрожала за его жизнь? Или он поверит, что она так же, как королева, предала его?

Гвинет не плакала, но не смогла уснуть. Она просто просидела на кровати всю ночь, оцепеневшая и дрожащая.

Когда леди Маклауд приехала ко двору, ее сразу же провели к королеве. Мария выглядела спокойной, и было не похоже, чтобы она давала волю истерическим слезам. Она как будто оцепенела.

— Дорогая моя Гвинет! — воскликнула она, вставая, когда фрейлина низко присела в поклоне.

Потом королева прижала девушку к себе и горячо обняла, словно она никогда не говорила ей ни одного жесткого слова.

И Гвинет обняла ее в ответ.

— Убийство, — прошептала королева. — Оно отравляет мою жизнь, как зараза.

Гвинет не стала оспаривать ее слова. Пока они ехали в Эдинбург, к ним поступали одна за другой новости. Был какой-то заговор — что-то, связанное с порохом и взрывом. Дарнли, который был болен и отдыхал в местечке под названием Керк о'Филд, в доме, принадлежавшем королеве, но собирался на следующий день вернуться в Холируд, должен был неминуемо умереть во время этого взрыва. Но этого не случилось. Его нашли вне дома — задушенным.

В этом была какая-то ирония. Королева со временем стала презирать своего мужа. Она терпела его, не скрывая при этом своего недовольства, лишь для того, чтобы весь мир признал, что ее сын-младенец Джеймс, несомненно, родился в законном браке.

— На его месте могла оказаться я! Если бы не маскарад, я должна была находиться там вместе с Генри.

Это правда. Несмотря на все свое старание быть сильной и честной, Мария нажила себе врагов. А непостоянные лорды начали снова менять свою позицию. В конце концов, у Шотландии теперь есть наследный принц — законный сын Марии и Генри. Законный и признанный наследник — и ему всего несколько месяцев от роду.

Теперь Дарнли умер.

Они действительно живут в опасное время.

Рован остался в горном краю, но не жил в своем поместье, чтобы не навлечь на тех, кого он любил, гнев могущественных приближенных королевы. Ему было нетрудно найти в этих местах поддержку, и место, где он скрывался, было защищено благодаря верности шотландцев своей семье. Сейчас он и его люди жили у одного семейства из клана Мак-Грегор в их поместье, которое называлось Хай-Тирни. Оно состояло из крепости, возвышающейся на голых скалах, и множества ферм вокруг. Крепость и фермы были окружены горами целым лабиринтом пещер, где в течение многих веков приходилось укрываться многим знатным шотландцам.

На участке был склон, где выступала на поверхность грубая каменная порода. Рован поднялся на гряду высоких холмов, возвышавшихся над морем, и теперь сидел на вершине одного из них, погрузившись в мрачные раздумья. Дул отвратительный ветер, холодный и сильный, но Рован почти не чувствовал его. Вдали от него горы были покрыты снегом, но у его ног земля была зеленой. Он жевал травинку и понимал, что должен сейчас обдумать свое обращение к королеве. Что бы он ни написал ей в письме, он должен очень осторожно подобрать слова.

«Она рисковала моей жизнью: меня могли арестовать! И рисковала моими людьми!» — гневно думал он. Он никак не мог поверить в это.

Гвинет сказала, что намерена выйти замуж за того, кого ей выбрала королева.

Один внутренний голос предупреждал Рована, что женщины непостоянны, но другой напоминал ему о том, как горячо они любили друг друга, и говорил, что Гвинет поступила так от страха и для того, чтобы защитить его.

Они не успели поговорить. Это была ошибка. Но может быть, в том, что произошло между ними, крылось больше значения, чем в любых словах.

Правда, это могла быть просто встреча двух существ разного пола, которые изголодались по плотской близости.

Он отбросил эту мысль. Когда-то он искал этих простых плотских удовольствий. В то время как Кэтрин тяжело заболела, ему были очень нужны телесные ласки, которые бы не имели никакого значения, не влияли бы на его любовь к жене. То, что случилось между ним и Гвинет в той постели, было гораздо больше, чем простое плотское удовольствие.

Он скрипнул зубами и встал лицом к хлеставшему, как плеть, ветру.

Сейчас он должен выиграть время. С каждым днем его все больше уважают здесь, хотя он не может точно сказать почему. Супруг королевы мог назвать его предателем, а королева проклясть, но он, несмотря на это, становится героем для народа. Он горько усмехнулся, подумав, что воздерживался от убийств, а его все-таки обвинили.

Наконец он смог переключить свои мысли на то, как ему лучше приблизиться к королеве Марии.

Сорок дней она будет официально соблюдать траур. В это время Гвинет будет рядом с ней, и никакие важные решения не могут быть приняты.

А потом… Один Бог знает, куда подует ветер.

Глава 19

«Первые дни после смерти Дарнли были очень странными», — думала Гвинет. Это время молчания и неподдельной печали, неизбежных государственных визитов. И обвинений.

Графиня Леннокс вышла на свободу. Теперь она была в трауре и в ярости.

Граф Леннокс потребовал, чтобы Джеймс Хепберн, лорд Босуэл, предстал перед судом.

Лорд Джеймс Стюарт, граф Меррей, поспешил в Лондон сообщить Елизавете, что он не имел никакого отношения к злодейскому убийству.

И каким-то образом среди всей этой неразберихи Мария поняла, что заговорщики целились не в нее. Ее лорды устроили заговор с целью убить ее мужа. Но не оттого, что она была несчастна с ним в семейной жизни. Ее бароны-интриганы убили его, желая убрать с арены в борьбе за власть.

Несмотря на то что Джеймс Хепберн раньше помогал ей, Мария добилась, чтобы он явился в суд. Это случилось вскоре после того, как торжественная заупокойная месса завершила ее официальный траур по Дарнли.

Леннокс не смог присутствовать на суде: его остановили в пути еще на английской земле. Таким образом удалось удержать на расстоянии этого вечного сплетника, постоянно создававшего неприятности. Позже Гвинет узнала, что королева Елизавета прислала гонца с просьбой, чтобы суд был отложен. Но Мария то ли не получила ее послание, то ли это было ей безразлично.

Хотя судьи сами в письменном виде указали, что все в городе считали Джеймса Хепберна виновным в этом мерзком злодеянии, ни один свидетель не дал показаний против него под присягой, поэтому после суда Босуэл вышел на свободу и проехал на коне по улицам Эдинбурга, похваляясь своей победой.

Королеве, кажется, было безразлично, в чью пользу окончится этот суд. Она продолжала вести себя как раньше: очень часто появлялась со спокойным лицом перед своим народом и занималась государственными делами. Но вдали от посторонних глаз она иногда давала волю чувствам и плакала от утраты и тоски. После этого она была слишком спокойной, словно ее душевное потрясение не ослабевало и от слез.

Мэйтленд, который тоже побывал в опале, поскольку королева считала его одним из виновников смерти Риччо, с тех пор получил прощение. Мери Флеминг, ставшая его женой, напрасно пыталась поговорить с королевой. И все же именно от нее Гвинет узнала о многом из того, что происходило за пределами тесного круга друзей и приближенных королевы.

— Дворяне в ярости, они действуют, причем с бешеной скоростью, и я не думаю, что королева понимает, насколько это опасно, — рассказывала она Гвинет наедине. — Беда в том, что она слишком добра и хочет видеть во всех, кто ее окружает, только хорошее. — Тут Мери понизила голос и беспокойно взглянула в сторону спальни королевы, где сейчас отдыхала Мария. — Она не в состоянии увидеть, насколько мужчины злы и честолюбивы. Леннокс уже собрал группу сторонников против Босуэла. Противники действуют более агрессивно. — Она помедлила, посмотрела на Гвинет и продолжила: — Ты, должно быть, уже поняла то, о чем я тебя сейчас предупреждаю: пока не проси за него. Говорят, что, когда дворяне яростно спорили между собой в совете, они все заявили, что лорд Рован невиновен. И Мария наконец уступила им и сказала, что в ее глазах он прощен. Поскольку официально ему не предъявлено никакого обвинения, я думаю, он свободен — кто бы что ни говорил против него. Но пойми вот что, Гвинет. Босуэл рассердился, когда узнал, что Рован оправдан. Его может почитать и любить народ, его даже может простить королева, но он по-прежнему в опасности.

Гвинет вздохнула и посмотрела на Мери Флеминг широко раскрытыми и полными надежды глазами.

— Бог знает, сколько часов я провела, молясь за него. Но… как его могли простить за то, чего он не делал?

— Я думаю, это было признание, что он не сделал ничего плохого.

Гвинет помедлила, но все же решилась спросить:

— А откуда пошли слухи, что он женился в Англии?

Мери печально покачала головой:

— Даже мой муж не знает, правда это или нет. Когда он последний раз был на аудиенции у Елизаветы, она тоже не сказала ему ничего определенного. Гвинет, ты должна терпеть и верить. Королева не потребовала снова, чтобы ты вышла замуж за Дональда, а он состоит в свите у лорда Босуэла. Так что ты видишь, она вовсе не дурочка. Она осторожна и не желает перехода власти от одного человека к другому.

Гвинет поколебалась, но решила верить своей подруге и рассказала ей, что произошло, когда она находилась на земле Босуэла. Во время рассказа обе были настороже и внимательно следили за дверью королевы.

— Значит… ты обвиняла его, чтобы сохранить ему жизнь? — спросила Мери Флеминг.

Ее щеки были красными, хотя Гвинет не рассказывала ей о встрече во всех подробностях.

— Узнает ли он об этом? — спросила Гвинет.

— Сердцем, конечно, поймет! — сказала романтичная Мери Флеминг.

Тут их позвала королева. Когда они приблизились к ней, Мария выглядела такой усталой и больной, что они не удивились, услышав от нее:

— Я собираюсь уехать из города. Хочу посмотреть страну… побывать где-нибудь еще, не в Эдинбурге. Здесь слишком много вражды.

Мария была нездорова, но все же настояла на тайной поездке в Стирлинг, где жил ее сын, потому что эта крепость считалась безопасным местом. Гвинет была не против: Стирлинг очень красив, там очаровательные холмы и долины. Он был и национальной гордостью шотландцев: именно на Стирлингском мосту Уильям Уоллес когда-то полностью разгромил англичан. Это прекрасный, уютный и хорошо укрепленный замок.

И именно там она в последний раз была с Рованом.

О Роване она молчала, следуя предупреждению Мери Флеминг, но была рада тому, что имя лорда Грэма было на устах у людей, и это имя всегда произносили с уважением.

Однако Мария была слаба и часто падала в обморок, когда ей сообщали о чем-то тревожном. Она была счастлива только рядом со своим ребенком, и от этого сердце Гвинет разрывалось. До чего жесток этот мир!

Ее собственный ребенок теперь уже не узнает ее. Гвинет не хватало ее маленького сына, как могло бы не хватать утраченной руки или ноги. Без него она не могла жить — как без дыхания, без биения сердца.

Но она не осмеливалась увидеться с ним, пока его права в этом мире не будут прочно защищены. Поэтому молодая мать не могла подавить обиду и весьма неохотно прислуживала королеве, когда та ухаживала за своим младенцем и играла с ним.

Мария была уже совсем не той страстной и уверенной в себе женщиной, какой она приехала в Шотландию. Те, кто ее любил, боялись, что душевный перелом, который она перенесла, повредил ее здоровье, и постоянно волновались за нее. В своих поступках после убийства Риччо она проявила величайшее мужество и большой ум, быстро принимала решения и спаслась от угрожавшей ей смерти.

Но теперь она была вялой и безразличной ко всему. Возвращаясь в Эдинбург, Мария в начале пути казалась такой больной, что ей и ее спутникам пришлось остановиться в Линлитгау и провести ночь в прекрасном дворце над великолепным озером, где она родилась.

Путешественников было мало — сама королева, ее фрейлины, лорды Хантли, Мэйтленд и Мелвилл, да небольшой отряд охранников. Всего за шесть миль до Эдинбурга, на Элмондском мосту, их встретил большой отряд — больше восьмисот конных бойцов, вооруженных и, несомненно, опасных. Прямо к королеве подъехал Босуэл и предупредил, что в Эдинбурге ее ожидает ужасная опасность и поэтому она должна поехать с ним в надежное место.

Не все спутники шотландской королевы были согласны с этим. В числе недовольных был Мэйтленд, который не доверял Босуэлу и с осторожностью отнесся к его словам. Но Мария подняла руку и заявила, что больше не желает быть причиной спора. Раз лорд Босуэл считает, что для них всех будет безопасней отправиться под охраной его людей в замок Данбар — этот замок она ровно год назад отдала под его управление, — то они поедут с ним.

Гвинет не представляла себе, какой другой ответ могла бы дать королева в таких обстоятельствах. У Босуэла под началом было целое войско, а королеву охраняли всего тридцать человек.

Когда стемнело, они подъехали к замку Данбар, ворота были закрыты, и сотни солдат были готовы вступить в бой с любым, кто мог бы явиться сюда и попытаться отбить королеву. Спутники Марии быстро узнали, что никакой опасности для нее в Эдинбурге нет. Значит, королева похищена.

Много дней подряд Марию Стюарт держали отдельно от ее друзей, но рядом с лордом Босуэлом. Даже в Данбаре ходили слухи о том, что королева и Босуэл вместе задумали это похищение. Но когда поползли сплетни о том, что королева еще раньше позволила Босуэлу соблазнить себя, Гвинет поняла, что все было ложью. Мария всегда отличалась строгой нравственностью.

Когда Гвинет снова увидела королеву, та выглядела такой же безразличной ко всему, как всегда. В голосе Марии не чувствовалось радости, когда она объявила своим придворным дамам:

— Я согласилась стать женой лорда Босуэла.

— Но он ведь женат! — потрясенно воскликнула Гвинет.

Мария не рассердилась, лишь подняла руку и сказала:

— Ты разве не видишь, какие у него сила и власть? Он похитил королеву в ее собственной стране и уже добивается развода. — Мария отвела в сторону глаза, и в ее взгляде была пустота. — Джейн вышла за него потому, что он казался ей выгодным мужем. Она не будет возражать против развода. Возможно, брак будет признан недействительным, а не расторгнут. Но новый брак будет заключен только по протестантскому обряду.

Верные приближенные королевы, которые находились с ней в Данбаре, были в ужасе, но ничего не могли сделать.

Мери Флеминг и Гвинет разговаривали до поздней ночи, поскольку комната у них была общая.

— Она словно окаменела, — говорила Мери о королеве. — Он изнасиловал ее, а у нее не хватило сил протестовать. Она так запуталась, совершенно не знает, что делать. Я никогда не видела ее такой. О ней говорят такие ужасы, что она будто бы спала с ним до смерти Дарнли. Но они ошибаются. Помнишь, какой она была, когда безумно влюбилась в Дарнли? Тогда она страстно любила. Я не вижу, чтобы она вела себя так с Босуэлом.

— Это безумие. Страна восстанет.

— Да, — серьезно и печально согласилась Мери.

— Этого… не может быть, — пробормотала Гвинет.

— Но так и есть.

Наконец они вернулись в Эдинбург вместе с Босуэлом, который скакал на коне рядом с королевой. В честь королевы прозвучал салют из пушек, но даже тем, кто любил Марию, казалось, что командовал всем Босуэл.

Брак Босуэла был расторгнут с неприличной торопливостью.

Через двенадцать дней после этого Мария и Босуэл вступили в брак по Протестантскому обряду. Для тех, кто хорошо знал Марию, не могло быть более ясного знака, что королева изменилась. В первое время после приезда в Шотландию она никогда бы не пренебрегла так своим Богом и своей верой.

Уже в ту минуту, когда жених и невеста давали брачную клятву, жители Эдинбурга начали протестовать. На улицах громко кричали: «Только распутники женятся в мае!» и «В мае жениться — век маяться!».

Гвинет была уверена, что в первые дни замужества Мария не была счастлива. Королева была ласковой и культурной женщиной, а Босуэл мог быть грубым и жестоким. Раньше королева восхищалась им за его силу, но он оказался ревнивым. Теперь Мария, находясь в обществе, часто извинялась и уходила, и Гвинет знала: это потому, что новый муж слишком часто доводил королеву до слез.

К концу месяца стало ясно, что в стране скоро начнет литься кровь. И все это время Гвинет не видела Рована, не получала известий от него и даже не слышала о нем.

Всего через несколько недель после свадьбы Босуэл и Мария со своими свитами переехали в замок Бортвик. Едва они поселились там, как его окружили мятежники. С наступлением ночи Босуэл покинул замок, чтобы собрать своих сторонников, оставив Марию руководить обороной, хотя знал, что Бортвик не может выдержать осаду.

Гвинет помогла Марии одеться в мужскую одежду и сама оделась по-мужски — как рабочий, и испачкала себе лицо сажей. Когда наступила ночь, они отправились в путь.

Подъехав к замку Блэк, где они надеялись найти убежище, молодые женщины услышали крик. Кричал гонец, посланный семьей Ваучоп — соседями и сторонниками Босуэла.

Когда всадник подъехал к ним, Мария была готова упасть.

— Это королева? — озабоченно спросил он и быстро сошел с коня, глядя при этом на Гвинет.

— Да. Вы должны взять ее к себе, и быстро: она вот-вот потеряет сознание, — сказала ему Гвинет.

— А как же вы, миледи?

— Я прекрасно дойду до места пешком, если только вы укажете мне дорогу.

Гвинет смотрела на то, как гонец вежливо усадил королеву на своего коня, а потом сам сел позади нее. Он с тревогой оглянулся на Гвинет, потом бросил взгляд на дорогу, по которой они двигались.

— Скачите быстро, — посоветовала ему леди Маклауд.

— Я вернусь за вами.

— Благодарю вас… и благословит вас Бог, — произнесла она.

Он быстро ускакал. Гвинет была рада, что королева находится в хороших руках, но, когда она осталась одна на дороге, ей стало до жути страшно. Она быстро пошла вперед, стараясь не замечать каждый шорох ветра, каждый шум деревьев и стук каждой ветки, которые невольно кидали ее в дрожь. Она уговаривала себя, что это просто ночные шорохи. В лесу могут быть кабаны и другие опасные звери, но честолюбивые люди опасней любого зверя.

Вдруг слева от нее раздался громкий треск. Это был не лесной звук, и Гвинет побежала.

Но тут лес словно ожил. Повсюду появились люди.

— Это королева! — крикнул кто-то.

— Мы нашли ее! — прозвучал еще один голос.

— Не болтайте глупости, это не она. Эта ниже ростом.

Гвинет бежала так, что ее сердце бешено колотилось в груди, а ноги горели. Но это не помогало: люди были всюду, и она могла лишь молиться, чтобы Мария успела безопасно проехать через лес до их прихода.

Она сворачивала то в одну, то в другую сторону, пытаясь скрыться среди деревьев, но ее схватили, прижали к земле, и кто-то поставил ногу ей на грудь, чтобы не дать подняться.

Шапка слетела у нее с головы, и волосы рассыпались по земле. Она могла сделать лишь одно — вызывающе посмотреть вверх на того, кто взял ее в плен. К ее ужасу, она узнала этого человека. Она не забыла его, хотя в последний раз видела его очень давно.

И он тоже не забыл ее.

— Да это леди Айлингтон, Гвинет Маклауд! — воскликнул он.

Стоявший над ней человек был коренастым и носил длинную бороду. Это был не кто иной, как Фергус Макайви, который мучил ее так давно, в тот день, когда она уехала прогуляться на коне из замка Грей.

Тогда Рован пришел и спас ее.

Теперь он не придет.

Случилось то, чего Рован всегда боялся в самой глубине своего сердца.

Гражданская война.

Королева Мария была спасена и доставлена в замок Блэк. Там она встретилась со своим мужем и вместе с ним вернулась в Данбар, где Босуэл снова оставил ее и уехал, чтобы созвать больше сторонников.

В конечном счете Марию предали.

Лорд Балфур настойчиво требовал, чтобы королева вернулась в Эдинбург, где была бы лучше защищена. Когда она покинула Данбар, ее охраняло несколько сотен сторонников и столько же людей было у мятежников. Рован знал, что Мария не боялась. Она, наверно, верила в любовь своего народа и надеялась снова соединиться с Босуэлом на поле битвы.

Два войска встретились на расстоянии восьми миль от Эдинбурга, и многие из лордов, которым Мария так доверяла, покинули ее. Мария вместе со своим новым мужем Босуэлом находилась во главе своих солдат. Балфур тоже был с ними.

Конницу мятежников возглавляли лорды Мортон и Хоум. Во главе других отрядов противника находились лорды Этол, Маар, Гленкерн, Линдсей и Рутвен.

Рован не был на поле боя: он уже вернулся в замок Грей, встал во главе своих собственных солдат и начал готовиться к дальнейшим событиям. Теперь, когда он, кажется, был официально прощен, ему так хотелось приехать в столицу и найти Гвинет! Но горький опыт научил его быть осторожным. А сейчас осторожность была особенно нужна. После того как Босуэл увез Марию к себе и затем женился на ней, страна словно обезумела, Рован написал в Лондон — одно письмо Томасу и Энни и другое Елизавете. Он просил королеву Англии предоставить охрану двум его верным слугам, которые должны были привезти Дэниела в Лохревен.

В конце концов сражения не произошло. Сторонники Марии просто стали уходить от нее, и потому она, всегда уверенная, что ее подданные в глубине души порядочные люди и соблюдают приличия, прекратила кровопролитие. Она попросила для Босуэла разрешение свободно уехать и предложила, что сама вернется в Эдинбург и там выслушает все обвинения.

Но с ней обошлись не как с королевой. Лорды боялись ее, и Рован знал почему. Они громко осуждали убийство Дарнли, но многие из них сами были виновны и боялись, что, если королева привлечет на свою сторону простой народ, их обвинят в смерти ее супруга. Поэтому Марии не позволили остаться в Эдинбурге, а отвезли ее в одну из крепостей семейства Дуглас и держали там в заточении.

Рован сам не верил, что лорды желали причинить вред своей королеве. Но жестокие новости поступали одна за другой, и его страх усиливался. Он приехал в Эдинбург и встретился там с Мэйтлендом. Рован не верил, что Мэйтленд был замешан в мятеже против королевы. Но когда они заговорили, дипломат сначала не мог смотреть ему в глаза, и Рован понял, что тот действительно был виновен.

— Неудивительно, что нас, шотландцев, столько раз побеждали: мы не умеем быть верными даже друг другу, — сказал ему Рован.

— Пожалуйста, Рован, не надо об этом, мне и так тяжело, — начал Мэйтленд. — Вы знаете, сколько лет я прослужил королеве Марии? Гораздо больше, чем она прожила здесь. Мне невыносимо видеть, как она страдает, но вы должны меня понять. Даже ее министры-французы просили ее расстаться с Босуэлом, пока еще была возможность, но она не захотела.

— Позвольте мне поговорить с ней.

Мэйтленд помедлил, затем произнес:

— Лорды потребуют, чтобы Босуэл ответил за смерть Дарнли. Сплетники были правы: это злое дело совершил он.

— Тогда пусть отвечает Босуэл, а не королева.

— Лорды хотят, чтобы королева отреклась и передала корону своему сыну.

— Чтобы правили они.

— Она была сердита на вас, лорд Рован. Она посадила вас под стражу и объявила недействительным ваш брак.

— Она королева, и теперь с меня сняты все обвинения.

— Вы, видимо, единственный человек, которому доверяют обе стороны. За охрану королевы отвечают Мортон, Гленкерн и Хоум. Они позволят вам увидеться с ней.

Увидев Марию, Рован был поражен. Ее грубо захватили в плен, с ней жестоко обошлись, и в тюрьме ей не могло быть хорошо. С ней не было ни одной из ее приближенных женщин. Дом, где ее держали под стражей, принадлежал матери Джеймса Стюарта, леди Маргарита Дуглас.

Леди Маргарита не могла смириться с тем, что внебрачное происхождение помешало ее сыну стать королем, и твердо держалась мнения, что на троне должен быть он, а не Мария.

Однако она, по сути дела, не была жестока с Марией. Когда Рован наконец увидел королеву, та вежливо встала, приветствуя его, хотя была бледна и сильно похудела.

— Рован! — с искренней нежностью воскликнула она, а потом улыбнулась ему:

— Вы ведь знаете: я отпустила вам все ваши грехи задолго до того, как началась вся эта путаница. Теперь я сама прошу прощения у вас.

Он взял ее за руки, опустился перед ней на колени и увидел, что ее глаза блестят от слез.

— Я всегда служил вам всем, чем мог.

— Я это знаю. Но я столько раз была обманута. — Она снова улыбнулась и подняла его с колен. — Я слишком часто верила не тем, кому надо было верить.

Рован глубоко вздохнул:

— Вот почему я здесь.

— Да, я знаю, почему вы пришли. Вам доверяют все. У меня сейчас тяжелейшее время, а вас громко восхваляет вся страна. Я даже не могу предложить, чтобы вы нашли Босуэла и остались при нем как мой представитель, потому что он тоже находится под арестом где-то на севере.

— Моя королева, вы должны согласиться, чтобы ваш брак с ним был расторгнут. Иначе вы не помиритесь с вашими лордами.

— Я не могу, — тихо сказала Мария.

— Но вы должны, — настаивал Рован.

— Я не могу и не хочу, — повторила Мария с удивительной твердостью. — Я беременна и не позволю своему ребенку родиться незаконным.

Сердце словно оборвалось у Рована в груди: он почувствовал, что не сможет ее переубедить.

— Здесь мне сообщают так мало новостей. Как здоровье вашей супруги? Послали вы уже людей за своим малышом?

— О чем вы?

Мария улыбнулась.

— Я никогда не видела, чтобы женщина так яростно, как она, защищала того, кого любит. Вы, конечно, помирились с Гвинет, если у вас с ней по моей вине возникло какое-то непонимание?

— Я думал, что она по-прежнему служит вам и что ее держат вместе с остальными вашими дамами.

Мария нахмурилась так, что между бровями пролегла складка.

— Последний раз я видела ее во время моего побега в замок Блэк.

Ровану показалось, что все его мышцы вдруг стали мягкими, как глина.

— Вы не видели ее с тех пор? — переспросил он, не в силах поверить тому, что услышал.

— И даже ничего не слышала о ней, Рован. Если она попала в плен, то, конечно, никто не причинил ей вреда.

В этот момент Рован ничего не мог сказать: он очень боялся, что Мария неверно оценивает свой народ, и чувствовал, что ее ошибка опасна.

Он поклонился, чувствуя, что дрожит, как в ознобе.

— Простите, ваша милость, но я должен уйти. Мне необходимо найти ее.

Недавно она увидела сладкое видение. Теперь она оказалась в кошмарном сне.

Никто из тех, кто мог бы взять ее в плен, не презирал ее так сильно, как этот человек. Честные солдаты, стоявшие вокруг обоих Макайви — Фергуса и ставшего новым лордом клана Майкла, брата убитого Брюса, — не позволили им слишком жестоко обращаться с пленницей. Тогда Фергус придумал новый способ отомстить.

Все началось с ее ярости и страха.

Когда солдаты начали кричать, что Мария — шлюха и убийца, Гвинет выругала их всех и заявила:

— Королева всегда была порядочной и доброй! Она честная и справедливая правительница. Вы не имеете права говорить о ней так! Бог не простит вам эту насмешку и жестокость!

— Бог отвернулся от тебя, сатанинская шлюхаг — ответил Фергус. Глаза у него были как у сумасшедшего, и в его словах звучало такое веселье, что Гвинет похолодела от страха. — И человек тоже отвернулся. Вся страна знает, что твой великий защитник женился на англичанке. Даже он — и он в первую очередь — повернулся к тебе спиной!

— Неужели это правда?

— Правда или нет — разве это важно?

Рован считает, что это она отвернулась от него.

Она постаралась не думать о Роване и не горевать о времени, когда вокруг нее было только счастье и казалось, что так будет всегда.

Сначала с ней обошлись не очень плохо — отвели в дом сэра Эдмунда Бекстера и держали там под стражей. Ей сказали, что она виновна в нескольких преступлениях перед Шотландией, помогая королеве скрыться. Фергус и его люди ушли, и уже одно это было облегчением.

Она пробыла в этом доме несколько недель и однажды услышала, как люди в прихожей взволнованно говорили о Марии. Королева была в заточении. Она сдалась в плен, чтобы не стать причиной кровопролития, но ее не отвезли обратно в Эдинбург, а отправили в одно из владений семьи Дуглас.

После того как стали известны эти новости, Фергус Макайви вернулся.

И вернулся не один. С ним был человек, о котором Гвинет почти забыла, — священник Дональд Донехью.

Даже когда ее подвели к Донехью, она не боялась за свою жизнь. Лишь когда он поднял палец и указал им на нее, она поняла, в какой большой опасности находится.

— Ведьма! — крикнул он. — Она ведьма, и я понял это, как только увидел ее в первый раз. Тогда она заступалась за Марию, католичку и шлюху, так же, как заступается теперь.

— Она околдовала и убила Брюса Макайви. Потом она околдовала лорда Рована и теперь называет себя его женой, — сказал Фергус.

— Вы идиот! Как вы можете верить в такую глупость?! — крикнула Гвинет.

Но по лицам этих людей она увидела: они верят. Или настолько ненавидят ее, что хотят верить. В конечном счете это одно и то же.

— Отведите ее в церковь, и сейчас же! — приказал Донехью.

Фергус Макайви и лорд Майкл, судя по их виду, хотели бы потащить Гвинет туда силой, но она не доставила им такого удовольствия.

— Я пойду в любое место, куда вы поведете меня. Если это будет церковь, тем лучше: у меня нет никакой причины бояться Бога.

Но когда Гвинет вышла из дома, сердце сжалось у нее в груди: вдоль дороги, по которой она должна была пройти, стояли люди — мужчины в доспехах, женщины, дети, крестьяне и ремесленники. Некоторые целились в нее поднятыми вилами, а кто-то даже бросил в нее гнилой помидор.

— Шлюха-ведьма, шлюхи-королевы! — крикнул кто-то.

Гвинет остановилась и спокойно ответила, защищая Марию:

— Она добрая и хорошая королева и такой будет всегда.

В нее полетел еще один помидор. Гвинет не обратила на него внимания. Она знала, что, если будет стоять слишком долго, Фергус схватит ее, и поэтому, высоко держа подбородок, пошла дальше.

Когда она оказалась перед церковью, там был еще один священник. Пока Гвинет подходила, он пристально смотрел на нее, и пленница поняла, что этот человек ее ждет.

— Я преподобный Мартин, разоблачитель ведьм. Признайтесь в своих грехах, дитя мое, — произнес он.

Гвинет огляделась. Вокруг стояли сотни людей. Им всем было сказано, что королева — соучастница в убийстве своего мужа, лорда Дарнли, и шлюха, которая спала с убийцей мужа.

Все они были готовы поверить, что Гвинет, которая служит ей, — ведьма.

Фергус грубо втолкнул пленницу в церковь. Там ее ждали женщины — четыре сильные крестьянки. Гвинет скрипнула зубами, но держалась очень спокойно, когда они схватили ее. Она инстинктивно попыталась плотней прижать к телу свою одежду. Но это оказалось бесполезно: через несколько секунд она услышала, как рвется ткань, а потом одна из женщин крикнула:

— Вот здесь! Это метка самого дьявола!

Преподобный Мартин стоял над ней с ножом в руке.

Гвинет решила, что он хочет убить ее прямо здесь и сейчас. Она не стала бороться, так как знала, что этим только доставила бы ему удовольствие.

— Она не кричит и ничего не отрицает. Это действительно знак Сатаны, — согласился священник. Потом он рывком повернул ее к себе, дернул за волосы и крикнул: — Признайся!

Гвинет поддержала руками порванную одежду, чтобы выглядеть прилично, взглянула на него и резко ответила:

— В чем я должна признаться? В том, что люблю добрую и порядочную женщину, которая хотела только одного — быть хорошей правительницей? В этом я признаюсь!

— Ты заключила договор с дьяволом, — сурово произнес священник.

Гвинет оглянулась и увидела на лицах окружавших ее людей страх и ненависть. В округе было много сотен людей, и теперь их всех взволновал призыв сбросить с престола женщину, которую они считали виновной в убийстве. Она служила этой женщине, а значит, была виновна, что бы ни говорила.

— Я создание Божье, — прошептала она.

Ладонь преподобного Мартина громко и сильно ударила ее по лицу. Гвинет почувствовала во рту вкус крови.

— Ты что, совсем не заботишься о своей бессмертной душе? — спросил он.

Гвинет ничего не ответила.

Он пожал плечами и улыбнулся.

— Я всегда беру с собой в путь свои рабочие инструменты. Так что у меня есть много способов спасти тебя от вечного адского пламени.

Гвинет высоко держала голову и продолжала молчать.

Он снова ударил ее, и у пленницы зазвенело в ушах. Ей показалось, что ее голова раскололась. Гвинет была готова упасть, но священник подхватил ее.

— Что? Что? — громко спросил он и наклонился к ней так, словно слушал ее, хотя Гвинет ничего не говорила.

Затем он дал ей соскользнуть на пол. Девушке показалось, что все вокруг нее почернело. Но прежде чем потерять сознание, она расслышала торжествующий голос священника:

— Она призналась! Ведьма призналась!

Потом она успела услышать смех и понять, что это смеялся Фергус Макайви.

Глава 20

Мария Шотландская в последний раз видела Гвинет на пути в замок Блэк. Поэтому Рован прежде всего помчался туда, не давая отдыха ни себе, ни коню. Его собственное войско, которое во время его отсутствия хорошо обучал заботливый Тристан, насчитывало много сотен бойцов. Но, чтобы ехать быстро, он взял с собой только Гевина, Брендана и десять своих постоянных спутников-солдат.

В замке Блэк он встретился с тем человеком, который спас королеву Марию на дороге. Этот юноша знал, что с королевой была одна из ее дам, но не знал, кто именно.

Он очень горевал о том, что королева перенесла столько утрат, и очень хотел помочь Ровану.

— В ту ночь мятежники шли по пятам за нашей дорогой королевой и уже нагоняли ее. Я попытался вернуться и помочь той даме, потому что обещал. Но лес был полон их людьми, и я нигде не смог ее найти.

Ровану стало так плохо, словно он был болен. Он понял, что Гвинет захвачена в плен кем-то, кто служит союзу дворян-мятежников, но ничего не узнал о том, кто именно ее пленил. Юноша из замка Блэк, видимо, сам ничего не знал об этом, но тут вышел вперед один из его товарищей и сказал:

— В том отряде были люди из разных мест. Я это знаю, потому что мне поручили идти следом за ними и наблюдать. Среди них были горцы. Я это помню, потому что удивился, что они идут на юго-восток, а не к своим домам.

И они тоже поехали на юго-восток. Рован старался рассуждать разумно и не давать воли лихорадочному страху, который становился все сильней и был готов овладеть им. Он приказал своим людям переодеться в обычных путников, разъехаться в разных направлениях и останавливаться в крестьянских домах.

Наконец на одном постоялом дворе они присоединились к пьющей за столом компании. Когда кто-то оскорбительно отозвался о королеве, Гевин был готов ввязаться в драку. Рован остановил его грозным взглядом и небрежным тоном вставил:

— Я слышал, что одну из придворных дам королевы тоже захватили в плен, но в Эдинбурге про нее ничего не слышно.

Один из его соседей, пожилой человек, поднял кружку с пивом, покачал головой и ответил:

— Я знаю про нее. Печальная история. Она была схвачена на дороге, но осталась верна своей королеве. Среди тех, кто ее поймал, было несколько человек из клана Макайви, и, кажется, у них была с ней вражда. — Он снова качнул головой и понизил голос: — Это сумасшествие! Они привели изгонителя дьявола и заявили, что эта женщина своим колдовством вызвала убийство одного их сородича, который был их лордом.

Рован отчаянно старался сохранять спокойствие.

— Они приговорили одну из дам королевы к смерти как ведьму, — добавил кто-то.

Старик кивнул.

— У нас бы этого никогда не случилось. Мы люди мирные, и у нас есть голова на плечах. Но теперь ей ничем нельзя помочь: есть законы против колдовства.

— Где она сейчас? — спросил Рован охрипшим голосом, мысленно молясь, чтобы Гвинет была еще жива.

— Я слышал, что ее отвезли в одну из старых крепостей возле границы с Англией.

Это недалеко, у него еще есть время. Ему придется послать за своими людьми. Хочет он или нет, ему придется воевать. Он вынужден убивать несчастных дураков, которые идут за такими людьми, как эти Макайви.

Сосед по столу поглядел на Рована. Лицо старика печально вытянулось.

— Она должна умереть завтра, — сообщил он.

Потрясенный этой новостью, Рован вскочил на ноги, едва не перевернув при этом стол.

— Рован, не надо! — предупредил его Гевин, но было слишком поздно.

К счастью, крик Гевина услышал только старик. Углы его рта поднялись в странной улыбке.

— Вы лорд Лохревен, верно? — тихо спросил он. Не дождавшись ответа, он кивнул сам, и это было мудро. — Вы не сможете остановить их силой, если только не приведете очень много бойцов.

Рован хотел запротестовать, но он знал, что старик прав.

— Меня зовут Финнан Клуг, — представился старик. — Я могу вам предложить очень мало. Но вы не должны бояться меня.

Ум Рована быстро заработал.

— Есть здесь аптекарь?

— Есть. И я могу найти вам все, что вам нужно, но…

— Мне нужно лекарство. Хороший аптекарь должен его знать. Оно замедляет работу сердца и легких, и человек кажется мертвым.

Старик вдруг улыбнулся.

— В чем дело?

— Я знаю это лекарство. Я сам все время смотрю, нет ли признаков его действия. Дело в том, что я могильщик при здешней церкви.

— Могильщик? — переспросил Рован.

— Да.

— Дорогой друг, вы можете мне помочь гораздо больше, чем думаете. У меня есть план, — сказал Рован.

И он начал объяснять, а Гевин и старый Финнан — слушать.

— Мне не остается ничего, кроме риска, — ответил ему Рован.

Они переночевали на постоялом дворе. С первыми лучами рассвета Рован оделся в свою лучшую шотландскую одежду, на всякий случай взял в руку кинжал, прикрепил к обеим икрам ножи, а на пояс повесил меч в ножнах. Его солдаты были одеты так же торжественно и вели с собой вьючную лошадь, которая везла на себе какие-то вещи, завернутые в одеяло.

Когда они приехали на место, ему больно было видеть, как легкомысленно относились к казни люди в этом городке. На улицах было множество народа — крестьяне, доярки, солидные домохозяйки, солдаты. За городком, на холме, был построен помост и сложены вокруг столба дрова для костра. Ровану показалось, что связки хвороста, лежавшие там, были полусырыми. Огонь станет разгораться медленно, и приговоренная будет мучиться дольше.

Многие заметили появление Рована: цвета его одежды были такими яркими, что его нельзя было не заметить. Рован был рад этому: он хотел, чтобы его узнали.

Он прошел прямо к церкви и обнаружил там священников Мартина и Донехью; оба молились. Он не увидел никого из клана Макайви, и это его тоже обрадовало: он был уверен, что они собираются появиться, только когда настанет время зажечь костер.

Он вошел в церковь, стараясь шуметь как можно сильней, и напугал священников.

Оба встали. Донехью беззвучно ахнул и удивленно произнес:

— Рован, лорд Лохревен.

Преподобный Мартин широкими шагами подошел к нему.

— Суд не будет заседать сегодня, милорд. Какая бы любовь ни была между вами и ней раньше, извините. Эта леди должна умереть.

— Да, действительно должна, — сказал Рован просто и холодно. — У меня есть свои причины презирать ее за развращенность.

Преподобный Донехью вздохнул с облегчением, а преподобный Мартин явно был очень доволен.

— Я хочу увидеть ее. Хочу, чтобы она знала, что я здесь и буду свидетелем ее смерти.

Священники неуверенно переглянулись.

— Я желаю увидеть ее перед тем, как вы выведете ее к людям, и остановить ее, если есть какая-то опасная ложь, которую она может произнести на костре и которая может причинить вред.

— А, вот в чем дело! — понимающе сказал Донехью. — Но ее уведут уже сейчас.

— Тогда проведите меня к ней, и быстро.

— Я провожу вас в ее камеру, — сказал преподобный Мартин. — Идемте со мной, лорд.

Священник провел Рована от церкви к пустынным развалинам старой крепости. От нее осталось слишком мало, чтобы она могла называться замком, но крыша была цела, и солдаты, которые сидели вокруг, играя в карты и другие игры, были вооружены. Их было двадцать.

«Как много сторожей для одной хрупкой девушки!» — подумал Рован.

Один из тюремщиков присоединился к ним. Он нес с собой какую-то вещь, прижимая ее к боку. Рован подумал, что вещь эта, видимо, черный капюшон.

Значит, это палач.

Они спустились вниз по ступеням, всего на один пролет. И тогда Рован наконец увидел Гвинет.

Его сердце словно подпрыгнуло в груди и бешено застучало. В каком горестном беспорядке были ее прекрасные волосы! Ее одежда была порвана и запачкана грязью, а сама она была слишком худой. Но при этом она держалась с еще большим достоинством, чем когда-либо раньше.

По пути священник сказал:

— Так будет покончено со всяким злом. Те, кто становится на сторону дьявола, должны гореть на костре, пока не придет смерть. Огонь очищает, и корень нечисти станет пеплом и будет развеян по ветру.

Рован пытался протолкнуться впереди преподобного отца, а тот продолжал проповедовать.

— Будьте осторожней, преподобный отец, — тихо ответила она, — я уже осуждена, и, если я теперь буду говорить перед толпой народа, я скажу, что ни в чем не виновна. Я не солгу перед народом, иначе Отец Небесный покинет меня. Я пойду на смерть, а после нее — на небеса, потому что наш добрый Господь знает, что я невиновна и что вы используете Его имя, чтобы избавиться от политического противника. Боюсь, что это вы будете долго гнить в аду.

— Не богохульствуй! — крикнул Рован.

Она смотрела на него так вызывающе, пока обращалась к священнику. Но Рован знал, что его крик ошеломил ее.

Рован кивком указал на охранника, который должен был исполнить обязанность палача, и дверь в камеру распахнулась. У него не было выбора. Он жестоко схватил ее за плечо, повернул к себе и дернул за волосы, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Ни в коем случае нельзя позволить ей говорить перед большим скоплением людей. Она знает, что ее душа попадет в ад, и будет только стараться утащить других вслед за собой в зловонную дыру Сатаны, — грубо, с ненавистью и убеждением в голосе сказал Рован. — Поверьте мне, я слишком хорошо знаю, как соблазнительны ее колдовские чары.

Он держал ее так, чтобы те, кто наблюдал за ними, не могли видеть их лица. Рован незаметно вынул из рукава чашку с напитком и поднес к ее губам. Понизив голос, он умоляюще прошептал:

— Выпей это. Сейчас, — приказал он.

Гвинет взглянула на него. И в ее глазах было столько презрения и ненависти, что ему пришлось стиснуть зубы так, что они заскрипели. Иначе он не сохранил бы самообладание.

— Ради бога, выпей это сейчас, — повторил он и прижал чашку к ее губам.

Потом напиток начал действовать, и свет в ее глазах стал гаснуть.

— Сатанинская сука! Она издевается над нами! — крикнул Рован.

Гвинет была уже почти без сознания и медленно падала на Рована. Он обхватил руками ее горло.

— Негодяй! — сумела хрипло прошептать она.

Он снова повысил голос и крикнул:

— Я встречусь с вами в аду, леди!

Глаза Гвинет закрылись, но он продолжал держать руки на ее горле, делая вид, что душит ее.

— Хватит! Вы убьете ее, — с тревогой воскликнул священник.

Рован похолодел. Он старался, чтобы она не очень сильно ударилась об пол при падении, но теперь ему пришлось уронить Гвинет, чтобы обман не был раскрыт.

— Она мертва, — произнес лорд Грэм, когда ее тело рухнуло на холодный каменный пол.

— Вы решили обмануть огонь? — гневно спросил преподобный Мартин.

Он был в ярости.

Рован резко повернулся к нему и с такой же яростью ответил:

— Вы дурак! Вы не знаете, какие слова она могла бы произнести. Вы что, хотели бы, чтобы эта казнь обернулась против вас?

Он наклонился и поднял Гвинет с пола. Она висела у него в руках, словно тряпичная кукла.

Как трудно ему было не дотронуться до нее ласково, не встряхнуть ее, чтобы убедиться, что на самом деле она жива. Она была так похожа на мертвую! Он снял свой плащ с великолепной меховой подкладкой и завернул Гвинет в него так, чтобы ее лицо было закрыто. Ему надо было торопиться, чтобы появиться в точно рассчитанный момент.

— Никому не нужно знать, что их обманули, — заявил он, выпрямляясь со своей ношей в руках. — Преподобный отец, идите впереди.

Они вернулись на первый этаж разрушенной крепости, а затем вышли на солнечный свет. Гевин и остальные солдаты Рована сразу же подъехали к ним на конях.

— Значит, она мертва? — спросил Гевин так, словно был очень этим доволен.

Но пока он говорил, солдаты окружили Рована, загородив его своими лошадьми.

— Люди ждут, — беспокойно напомнил преподобный Мартин.

— Пусть подождут. Я не стану зря губить в огне хороший плащ, — проворчал Рован и приказал: — Гевин, дай мне одеяло. Мы не можем позволить зрителям увидеть ее лицо, иначе они поймут, что смерть уже призвала ее.

Они двигались быстро и с выработанной тренировками ловкостью. Рован, отвлекая внимание священника, красиво взмахнул плащом в воздухе, когда заменял его грубым шерстяным одеялом.

Затем, не обращая внимания на остальных, спешившихся следом за ним, он быстро, широкими шагами прошел к помосту. Толпа поняла, что настало время казни, и бросилась туда же.

Тут возникло неудобное для Рована обстоятельство: охранник, которому была поручена роль палача, взобрался на помост и стал помогать ему укладывать тело.

— Зажигай скорей, пока кто-нибудь не возмутился, что они не могут видеть ее лицо! — потребовал Рован.

— Да, — согласился тот и огляделся вокруг так, будто вдруг понял, что возможен протест и тогда вся тяжесть возмущения обрушится на него.

Он быстро зажег огонь, и от сырых прутьев пошел такой густой черный дым, что зрители, стоявшие ближе всех, начали кашлять.

— Подождите! — гневно крикнул священник. — Я еще не произнес слова!

— Смотрите! Ведьма горит! Вот наказание, которого по справедливости заслуживают те, кто служит Сатане! — крикнул Рован.

Произнося эти слова, он увидел, как вверх по склону холма мчится группа всадников. Впереди них были Фергус Макайви и рядом с ним молодой лорд Майкл.

— Рован Лохревен! — удивленно и растерянно воскликнул Фергус, натягивая поводья своего коня: животное, которому не нравился огонь и запах дыма, высоко поднялось на дыбы. — И ты не останавливаешь это!

Одна бровь Рована изогнулась.

— Остановить? Я сам бросил эту леди в огонь!

Подробней говорить об этом он не рискнул и только посмотрел на Фергуса с презрением.

— Дело сделано! — сказал он коротко и пошел прочь от костра через толпу.

Его ждал только Гевин, державший под уздцы Стикса. Как раз в тот момент, когда сам Гевин прыгнул на своего коня, воздух наполнил зловонный запах горящего тела.

Рован взглянул назад и увидел, как Фергус и Майкл Макайви внимательно смотрят на огонь.

— Вы не можете убить их! Не здесь и не сейчас, — предупредил его Гевин.

— Да.

И Рован ударил коленом Стикса.

Он и Гевин спустились с холма и быстро проехали через город. Они мчались без отдыха, пока не доехали до деревни, где их ждали Финнан и аптекарь.

— Отнесите ее в спальню, — сказал аптекарь, худощавый мужчина по имени Сэмуэл Макхет.

Несмотря на то что они, казалось, нашли уголок, где люди были честными и справедливыми, Рован из осторожности раскутал Гвинет лишь после того, как они поднялись по лестнице и закрыли за собой дверь.

— Она жива? Ради бога, скажи мне, что она жива! — вне себя крикнул он аптекарю.

Тот нащупал у Гвинет пульс, приложил ухо к ее груди, медленно улыбнулся, выпрямился и произнес:

— Да, она еще долго будет спать, может быть, целых три дня, но она жива.

Финнан, который пришел вместе с ними, глубоко вздохнул от радости.

— Добрая старушка Эми Макги была бы горда, что совершила такое благородное дело — отдала свое безжизненное тело, чтобы спасти такую, как эта несчастная, невинно пострадавшая леди.

— Жаль, Эми никогда не узнает, как я ей благодарен, — пробормотал Рован.

— Прочитайте несколько молитв за ее душу, дорогой лорд Рован.

— Так я и сделаю, — пообещал он Финнану.

— Нам нужно как можно скорее уехать отсюда, — предупредил Рована Гевин.

— Да, — согласился Рован, повернулся к двум своим помощникам и сунул каждому в руки несколько золотых монет.

Вот ирония: на этих монетах была изображена королева.

— Ну, я не говорил, что нам не нужны деньги за богоугодное дело, — сказал Финнан.

— Нет, дорогой друг, ты этого не говорил. Окажи мне милость и прими этот маленький знак моей благодарности за то, что ты вернул мне все, что важно для меня в жизни.

— Вот как! Так вы не только воин, но и поэт! — весело усмехнулся Финнан.

После этого Рован поднял на руки и прижал к себе драгоценную ношу — свою жену, которую теперь бережно накрыли льняной простыней, и поспешно спустился по лестнице. Лошади уже были напоены, солдаты сидели в седлах и были готовы отправиться в путь.

— Грэм! — вдруг раздался громкий голос с другой стороны тропы.

Рован повернул Стикса и увидел тоже сидевшего в седле Фергуса Макайви, который готов был помчаться на него и уже выхватил из ножен меч.

— Ты сыграл с нами какую-то шутку и обманул нас, но ты не уйдешь отсюда так легко! — заявил Фергус.

— Осторожно, — предупредил Рована Гевин.

Но Рован больше не мог быть осторожным. Он передал свою легкую ношу — свою жену — в руки Гевина, издал яростный боевой клич и погнал коня по поросшему травой полю. Фергус помчался навстречу, и его меч сверкал под лучами солнца.

Они встретились. Мечи ударили один о другой, но ни один из противников не был выбит из седла. Они продолжали сражаться, и каждый отбивал все удары противника.

Наконец Рован мощнейшим ударом сумел сбросить Фергуса с коня, а потом сам спрыгнул со Стикса и швырнул своему врагу меч, который тот, падая, выронил из рук.

Фергус схватил свое оружие, вскочил на ноги и с полным ненависти криком бросился вперед. Неумение сдерживать чувства погубило его. Ровану было достаточно отклониться в сторону и позволить, чтобы противник налетел на него. Когда Фергус пытался нанести ему удар прямо в сердце, Рован сделал шаг в сторону и обрушил свой меч на его шею.

В то мгновение, когда Фергус падал, раздался предупреждающий крик Гевина.

Рован повернулся и увидел Майкла Макайви, который собирался вонзить ему меч в спину, пока внимание Рована было занято боем с его дядей.

У Рована не было времени думать, не было возможности решить, должен Майкл жить или умереть. Рован был вынужден развернуться и во время этого поворота пронзить Майкла мечом. Лезвие прошло через желудок, и младший Макайви рухнул на спину.

Рован неподвижно стоял над лежащим противником.

Глаза Майкла были открыты, из его рта медленно текла струйка крови. Майкл был мертв, и на его лице застыло изумление.

Рован быстро поднял взгляд от этого лица: он спешил увидеть, кто из отряда семьи Макайви нападет на него следующим. Но перед ним никого не было. Когда люди Макайви поняли, что не могут победить, они убежали с поля боя.

К нему подошел Брендан.

— Лорд Рован, это закончилось. Пора везти вашу леди домой.

— Да, — сказал Рован. — Домой.

Гвинет медленно проснулась. Ей казалось, что она лежит в глубокой темной пещере. Ощущения возвращались.

Слабый свет.

Что-то мягкое под ней.

Запах чистого белья.

Но она же умерла! Небесный мир не может пахнуть и быть на ощупь таким же, как земной!

Она попыталась шире открыть глаза. На ней были уже не лохмотья, а чистая, белая как снег сорочка. Она лежала на белоснежной, приятно пахнущей постели. На одну минуту все вокруг показалось ей белым туманом, и она моргнула, чтобы видеть ясней.

На нее внимательно смотрели два улыбающихся лица. Она снова моргнула.

Энни. И Лайза Даф.

— Ох! Иисусе милостивый, она проснулась! — закричала Энни, наклонилась вперед и обняла Гвинет, чуть не раздавив ее при этом своим большим животом. По лицу служанки текли слезы.

— Это правда. Лорд Рован, лорд Рован! — закричала Лайза.

И перед ней появился Рован. Его лицо было сурово, золотые волосы сверкали, а глаза сияли, как два волшебных голубых огня.

— Моя леди!

— Рован? — недоверчиво спросила она.

— Да, это я, любимая, — ответил он и сел рядом с ней.

Его пальцы ласкали ее ладонь. А потом Рован обнял ее нежно и так осторожно, словно она была хрупкой, как стекло.

— Этого не может быть! — прошептала она, и он отодвинулся.

Гвинет смотрела на него изумленная, растерянная и боялась, что все это только чудится ей перед смертью. Но белье было настоящее, и тепло, исходившее от его объятий, тоже.

— Она проснулась? Слава богу, наша леди снова с нами! — раздался еще один голос.

Голос Гевина.

— Хвала всем святым!

Гвинет увидела, что Томас тоже был в комнате. Рован быстро заговорил:

— Моя любимая, нам пришлось положить вместо тебя на костер труп. У нас не было времени сказать тебе об этом заранее. Ты должна была казаться мертвой, поэтому я напоил тебя снотворным. Прости меня за всю боль, которую я мог тебе причинить. Мне очень жаль.

— Но меня приговорили по закону!

— Как раз сейчас этот приговор отменяют.

— Макайви никогда не позволят этого, — сказала Гвинет и снова отодвинулась от Рована, чтобы взглянуть на него.

— Макайви больше нет, — негромко и жестко проговорил он.

— Но…

Он глубоко вздохнул:

— Мария отреклась от престола в пользу своего сына. Я думаю, что ее заставили. Перед отречением она распорядилась, чтобы наш брак был объявлен законным в Шотландии и чтобы Дэниел был признан нашим законным сыном. Джеймс, который теперь стал регентом, тоже подписался под обоими документами.

Гвинет беззвучно ахнула. Такие чудесные новости, хотя и приправленные печалью.

Но в эту минуту она могла только благодарить Бога за то, что жива.

Она крепко обняла своего любимого мужа.

— Ох, Рован! Я никогда не хотела сделать тебе больно. Я боялась… и я слышала…

Рован отодвинулся от нее, откинул назад ее волосы и коснулся нежно ее щеки. Гвинет испугалась, что не выдержит этого и потеряет сознание от радости и восторга…

— Я никогда даже не думал о другой жене, любимая. И я знаю, что ты кричала на меня только для того, чтобы заставить меня уйти.

Это уже слишком. Такого огромного счастья она не может вынести. А потом…

— Миледи, — начал Гевин и кашлянул, чтобы прочистить горло. — Кое-кто хочет увидеть вас, если только у вас достаточно сил.

Когда он шел к ее постели, Гвинет разглядела, что он был не один…

Она с изумлением смотрела на маленького человечка, которого он нес на руках. На мальчика, у которого были сияющие синие глаза и золотые, как солнце, волосы.

Мальчик посмотрел на нее настороженно, но с любопытством и спросил:

— Мама?

— Он теперь умеет и ходить, — произнес Рован, взял малыша у Гевина и усадил между собой и Гвинет.

Молодая мать долго смотрела на своего сына — на ребенка, который, как она думала, не узнает ее, а теперь наблюдал за ней с таким любопытством и ждал чего-то.

— Дэниел, — еле слышно шепнула она, потом перевела взгляд с него на Рована и вдруг расплакалась.

— Любимая, любимая, — стал успокаивать ее Рован, и она постаралась овладеть собой, чтобы Дэниел не заплакал.

— Я…

— Все хорошо, — прошептал Рован. — Все будет хорошо, — пообещал он и улыбнулся. — Будет, потому что я больше тебя не покину. Никогда. Я служил своей стране, и мы оба пожертвовали всем, что у нас есть, ради королевы, которую боготворили. Но теперь я понял, что Шотландия, которую я люблю, — здесь, на моих собственных землях и в моем сердце. Я понял, что не могу изменить других людей и, разумеется, не могу изменить мир. Поэтому… я всегда буду делать все, что смогу, если надо будет выступать в защиту королевы и ради мира и разума. Но больше я никогда не расстанусь с тобой.

Гвинет погладила волосы Дэниела, взглянула в глаза Ровану и улыбнулась, хотя ее глаза были влажными от слез.

— А я буду любить тебя всегда, — еле слышно прошептала она. — Всегда.

Судьба была добра к ним.

Даже великий проповедник Нокс разгневался, когда узнал, что в деле, касающемся человеческой души, подозреваемую допросили и осудили, исходя из политических интересов.

Священники Мартин и Донехью были арестованы и отданы под суд. Поэты того времени написали прекрасные стихи о том, как лорд Рован спас от гибели леди, свою жену. Положение супругов в Шотландии стало прочным, и их дому ничто не угрожало.

Беременность королевы Марии закончилась выкидышем, и яростный материнский инстинкт, который побудил ее отстаивать Босуэла, угас. Но народ — ее народ, когда-то так любивший свою красавицу королеву, — не мог простить ей, что считал ее соучастницей убийства, совершенного для того, чтобы она смогла стать женой своего любовника.

Из крепости Дугласов, где Марию держали в плену, она бежала с помощью нескольких членов этого семейства и укрылась в Англии.

Рован и Гвинет много раз приезжали к ней за те годы, когда Марию держала в заточении ее английская кузина. Они были благодарны Елизавете за то, что она хотя и отказывалась встретиться со своей шотландской родственницей, много лет не желала слушать и настойчивые требования своих лордов, которые заявляли, что Мария является угрозой для английского государства и потому ее нужно казнить. Англии все еще угрожало восстание католиков, и Елизавета была достаточно мудрой, чтобы не дать к нему повод.

Шли годы, и к Дэниелу присоединялись новые дети Рована и Гвинет — Йен, Марк, Айвен, Хевен, Мария и Елизавета. Дети Гвинет были рядом со своей матерью, когда Рован, такой же благородный рыцарь, как в день их первой встречи, сообщил ей о смерти Марии Шотландской. Он постарался передать любимой жене эту новость как можно мягче и рассказал ей, что Мария, идя на эшафот, была окружена теми, кого любила, и никто из присутствовавших при казни, даже враги Марии, даже слуги Елизаветы, не мог отрицать, что Мария встретила смерть с величайшим самообладанием и достоинством. Она сказала тем, кто окружал ее, что любит их и знает: она будет на небе со своим Богом, уставшая и готовая отдохнуть от жизни.

Угроз стало слишком много, давление сделалось слишком сильным, и королева Елизавета была вынуждена уступить.

Упорная и своевольная, страстная, твердо желавшая править как можно лучше, но ставшая жертвой заговоров, которые плели вокруг нее другие, всегда видевшая в людях только лучшее, прекрасная, жизнелюбивая, беспокойная Мария, королева Шотландии, окончила свои дни красиво и благородно.

Как ни старался Рован смягчить удар, Гвинет очень страдала и много дней подряд плакала не переставая. Ей могло помочь только время, и Рован дал ей это время. Он был занят: на горизонте возникла угроза войны с Англией. Народ Марии отвернулся от нее, когда ей была нужна поддержка, но теперь шотландцы не хотели покорно переносить ее смерть. Однако ее сын Джеймс, которому всю жизнь внушали, что он может стать королем двух объединенных государств — Англии и Шотландии, мечтал сидеть на двух престолах сразу. Он мог бы повести свой народ на войну, но не повел.

Через несколько недель после смерти королевы Гвинет, когда семья закончила ужинать, неожиданно встала, обошла вокруг стола, остановилась за стулом своего мужа, обняла его рукой, крепко поцеловала в щеку и шепнула:

— Сегодня ночью ты мне так нужен!

Рован встал со стула немного быстрей, чем обычно.

— Силы небесные! — с легкой насмешкой произнес Дэниел и покачал головой.

— Что это значит? — спросила Марси, как уменьшительно называли их Марию.

Дэниел, уже взрослый молодой человек, засмеялся, посмотрел на родителей и извинился:

— Простите, мне очень жаль. Но вы женаты так много, так много…

— Ну, договаривай, Дэниел, — подбодрил его Рован.

— В общем, это почти неловко слышать, — вступил в разговор Йен.

— Это значит, что мы выбираем имя для нового младенца, — сказал Дэниел с тихим горловым смехом.

— Дэниел, мы сейчас как раз займемся этим вопросом, — твердо сказал Рован и подмигнул Гвинет.

А потом, не в силах сдержать себя, подхватил свою протестующую жену на руки и, не обращая внимания на их многочисленных красивых детей, понес ее, смеясь, на руках по лестнице — на самый верхний этаж.

Примечания

1

Килт — шотландская юбка в складку, часть воинского наряда. (Примеч. ред.)

2

Само слово «ковенант» означает торжественную клятву, договор, завет. Под этим термином основатели протестантской церкви в Шотландии понимали комплекс обязательств, которые брали на себя пророки и библейские святые отцы, заключая так называемый «завет с Богом». Но в середине XVI века получил большое распространение тезис об избранности шотландского народа, якобы единственного в мире принявшего «истинную веру». Поэтому была выдвинута идея необходимости нового договора с Богом, который бы послужил основой протестантского движения и подтвердил разрыв с католической церковной традицией, абсолютно ложной, по мнению шотландских реформаторов. (Примеч. ред.)

3

Лилит — в еврейской мифологии первая жена Адама. (Примеч. ред.)

Content

Шеннон Дрейк
Фрейлина

Пролог

Часть первая ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть вторая КОРОЛЕВА ТОРЖЕСТВУЕТ

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть третья СТРАСТЬ И ПОРАЖЕНИЕ

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания