Иван Алексеев

ЗАВТРАШНИЙ ВЗРЫВ

Лес остался позади. По обе стороны дороги, на сколько хватало глаз, простирались широкие поля, окаймленные где-то далеко, возле самого горизонта, темно-зелеными гребнями сосняков и дубрав. На такой местности не было надобности высылать вперед боевое охранение, и десяток всадников двигался плотным строем, в колонне по два. Ничто не нарушало царящей под синим безоблачным небом умиротворяющей величественной тишины, словно была вся эта обширная земля пустынна и безлюдна. Впрочем, нет: впереди, верстах в пяти, время от времени вспыхивал яркой точкой под лучами щедрого солнца купол небольшой церквушки. Вскоре показалось и довольно большое село, привольно раскинувшееся на равнине. Дорога пролегала прямо через центр села, деля его надвое.

Скакавший в первой шеренге Разик, чуть прищурившись, некоторое время напряженно вглядывался в видневшуюся впереди околицу и вдруг резко поднял вверх вытянутую руку. Отряд, повинуясь жесту командира, остановился. Лешие сняли с плеч мушкеты, положили их поперек седел.

— Михась, вперед, проверь, что там! — Голос Разика был спокоен и деловит.

Михась, находившийся в первой шеренге, молча кивнул, пришпорил коня и, держа мушкет в одной руке стволом вверх, понесся вскачь к околице села. Село было отгорожено от прилегавших к нему полей невысоким плетнем, служившим препятствием для деревенской живности, но вряд ли представлявшим серьезную преграду для более-менее опытного всадника. Дорогу перегораживала воротина из жердей. Сейчас воротина была затворена, более того, дополнительно завалена бревнами и подперта несколькими опрокинутыми на бок телегами, а из-за плетня торчали пики, косы, вилы и прочие орудия народных ополченцев, занявших оборону на окраине родного села.

Михась осадил коня на расстоянии ружейного выстрела от импровизированной линии обороны, чтобы невзначай не схлопотать в грудь пулю из самопала, которые наверняка имелись у местных охотников или же у так называемых боевых холопов, ходивших со своим господином в боярское ополчение. Он закинул мушкет за спину, снял с головы берет, широко и нарочито медленно перекрестился на купол церкви, крикнул звонко и чуть озабоченно:

— Эй, православные! Своих не поубивайте ненароком! Мы — поморские дружинники, отступаем с Засечной черты!

Через перегораживающую дорогу баррикаду ловко перебрался кряжистый ладный мужик, действительно державший в руках видавшую виды пищаль с дымящимся фитилем, не спеша двинулся навстречу дружиннику. Мужик глядел на Михася настороженно, готовый в случае чего немедленно открыть пальбу. Дружинник соскочил с коня, повторил успокаивающе:

— Свои, братец, свои! Поморы боярина Ропши.

— Поморы? — Мужик наконец опустил пищаль, кивнул приветливо: — Слыхал про таких. По осени ваша дружина вместе с другими полками через наше село шла. В Ливонию, вестимо, на большую войну. А теперь видишь как: большая война и к нам пожаловала. Ну, зови своих. Дорогу-то вам отворить?

— Да не надо. — Михась сделал знак десятку. — Попроси, вон, людей справа от плетня отодвинуться в сторону да вглубь отойти. Мы вскачь перемахнем.

Мужик крикнул односельчанам, те отошли от плетня, и вновь севший в седло Михась, а за ним и весь десяток легко и изящно перескочили этот невысокий барьер. Бойцы спешились, с благодарностью испили из ковшей поднесенной колодезной воды.

— Ну, что скажете, дружинники? — спросил все тот же мужик, очевидно бывший предводителем ополчения. — Далеко ли враг?

— По нашим расчетам, примерно полдня пути им до вашего села. — Разик, как старший по званию, естественно, взял переговоры на себя. — Мы вместе с пограничниками да ополченцами хотя и не смогли на Засечной черте басурман удержать, но острастку все же дали им крепкую. Теперь они идут помедленнее, чем вначале рассчитывали, осторожничают. Да мы еще по дороге несколько ложных засек соорудили на скорую руку.

Разик не стал говорить, что первую из таких засек лешие заминировали, чтобы на следующих напуганные головные дозоры ордынцев задерживались как можно дольше, поджидая турецких розмыслов-саперов.

— Вот оно как! — с суровой задумчивостью покачал головой мужик. — Хорошо, значит, что мы всех своих женок, детишек да стариков вчера собрали да вместе с пожитками отправили по большому шляху в Москву. Как думаешь, дружинник, сколько времени нам нужно тут против басурман выстоять, чтобы они их потом догнать не смогли?

— Вы здесь не продержитесь и получаса, даже если я со своим отрядом буду помогать. Посмотри сам. — Разик широким жестом обвел окрестные поля. — Ордынская конница нас здесь просто обойдет с флангов, то бишь слева и справа, да хлынет дальше по шляху беспрепятственно. А против нас выставят отряд, который, убедившись, что жители успели уйти со всем добром и поживиться тут нечем, зажжет село со всех сторон огненными стрелами. И когда мы, спасаясь от огня, в чисто поле кинемся, начнут нас с седел стрелами бить, саблями рубить да заарканивать.

Мужик несколько минут молчал, напряженно обдумывая сказанное, затем спросил с горечью:

— Так что ж ты нам посоветуешь, помор?

— Лошади, телеги еще в селе есть?

— Найдутся. Оставили, чтобы после битвы раненых вывезти.

— Грузи ополчение на телеги, да мчитесь вдогон своим семьям во всю прыть. Как догоните, сразу заворачивайте их со шляха на любой проселок, и чем неприметнее — тем лучше. Да от перекрестка на полверсты следы не забудьте замести. Попытайтесь достигнуть любого леса погуще, да в нем и укройтесь. Там, в лесу, и вставайте в оборону на засеке. Да засеку стройте не на опушке, а в глубине, чтобы со стороны в глаза не бросалась. А иначе по шляху вам от орды не уйти, настигнут не сегодня-завтра и… — Разик лишь махнул рукой.

— Спасибо, помор! А ты с нами не поскачешь?

— Нет, нам — в Серпухов, к большому войску. Мы скоро тоже со шляха-то свернем да по полям срежем, напрямки.

— Ну, коли так, прощай! Удачи тебе и твоим дружинникам!

— И вам счастливо, братцы!

И вновь маленький отряд леших широким галопом понесся по Муравскому шляху, время от времени нагоняя толпы беженцев и предупреждая их о близкой уже смертельной опасности. Через два десятка верст лешие покинули шлях и по неприметному проселку двинулись на Серпухов, вблизи которого должны были сосредотачиваться для решительной битвы русские полки.

Орда катилась по Руси, как река в половодье, неотвратимо и страшно. То тут, то там она натыкалась на небольшие очаги сопротивления, обходила их или задавливала своей массой и вновь продолжала двигаться туда, где сверкала золотом сотен церковных куполов гордая Москва — стольный град самого обширного государства Европы, средоточие несметных богатств. Даже Рязань и другие порубежные города, испокон веков бывшие первоочередной целью набегов, сейчас не привлекали хана Девлет-Гирея, которого хитроумные турецкие советники нацеливали прямо на русскую столицу. Советники эти свое дело знали. Еще бы! Именно благодаря их многоходовым комбинациям в прошлом году был введен в заблуждение царь Иван Васильевич, казнивший или сославший лучших своих воевод и старшин пограничных станиц за якобы ложные слухи о готовящемся крымском набеге и снявший войска с южных рубежей. И даже сейчас эти советники продолжали свою сугубо секретную работу, направленную на то, чтобы обеспечить захват русской столицы. Турецкие саперы, полководцы, имевшие опыт штурма крепостей, — все они, разумеется, присутствовали в ханском войске. Но не менее важным фактором, призванным обеспечить успех вторжения, являлась подрывная работа бойцов невидимого фронта — «рыцарей плаща и кинжала». Кто ж из грамотных и понимающих в ратном деле людей — а турецкие военспецы были именно такими — не знал, что последний успешный захват Москвы ордынцами под предводительством хана Тохтамыша состоялся двести лет назад, причем успех был достигнут не в результате штурма, а благодаря предательству князей суздальских, открывших орде кремлевские ворота. Предатели, разумеется, были, есть и будут в любой стране, а уж тем более в такой, в которой собственный государь воюет со своим народом, порождая непрерывными жестокостями не только страх, но и ненависть. Вот и шла с ордынским войском некая таинственная, непонятно чем занимающаяся группа людей, лица которых были всегда скрыты под чалмами да колпаками, замаскированы усами и бородами различных фасонов. По одежде этих людей, которую они к тому же часто меняли, невозможно было определить их национальную принадлежность. Впрочем, особо разглядывать сию странную группу досужему наблюдателю было попросту невозможно: жили они в отдельном шатре, охраняемом двойным кольцом янычаров, а в походе двигались в отдельных кибитках, также за широкими спинами лучших султанских бойцов.

Таинственные эти личности время от времени незаметно исчезали из лагеря или из походной колонны и так же незаметно возвращались. Пока их деятельность, о сути которой толком не знал даже сам хан Девлет-Гирей, приносила свои плоды: ордынское войско сравнительно быстро прошло Засечную черту, хотя и получило при этом болезненные удары от жалкой кучки отчаянных русских ополченцев, посмевших нагло бросить вызов тысячекратно превосходившему их по численности противнику. И теперь, ловко обойдя все порубежные города, возле которых их могли задержать более-менее крупные гарнизоны, крымцы, в отличие от всех предыдущих набегов, неслись по новой, ранее не хоженной ими дороге, прямо к русской столице. И были у них хорошие проводники.

Но хан, целенаправленно ведя орду к Москве, не мог да и не хотел слишком долго оставлять своих доблестных воинов без законной добычи. Основная цель любого набега — это грабеж и убийство. Именно за эти высшие радости и готовы были рисковать жизнями обитатели бесплодных степей, где никакой производительный труд не способен принести мало-мальски приличного дохода. И хан по ходу движения непрерывно направлял во все стороны небольшие летучие отряды на грабеж близлежащих сел и городков. Состав этих отрядов постоянно менялся, чтобы как можно больше воинов смогли заняться любимым делом и поднять тем самым свой боевой дух перед решающей битвой.

Три сотни всадников на низкорослых конях столпились на развилке. Поднятая ими во время скачки пыль еще не осела и окутывала остановившийся отряд серым плотным облаком. Возглавлявший отряд мурза в задумчивости поворачивал голову влево и вправо, поочередно рассматривая каждую из дорог, выбирая, куда повернуть жаждущих крови и добычи воинов. На нем был довольно дорогой, покрытый серебряной насечкой панцирь, на голове красовался железный шлем с забралом, то ли генуэзский, то ли испанский. Трое помощников мурзы, предводительствовавшие входившими в отряд сотнями, имели доспехи попроще: кольчуги да открытые круглые шлемы. Рядовые ордынцы были в своей обычной одежде: овчинных безрукавках, вывернутых мехом наружу, да в косматых шапках, волчьих или лисьих. За спиной каждого висел саадак, то есть чехол для лука, сдвоенный с колчаном для стрел. В снаряжение и вооружение всадников также входили небольшие круглые щиты, у начальства — железные, с украшениями, у остальных — кожаные или деревянные, копья с крючьями, сабли и, конечно же, волосяные арканы.

Мурза перестал вертеть головой, сунул руку за ошейник панциря, достал амулеты, висевшие у него на груди на шелковой тесьме, принялся прикладывать их к щекам и ко лбу. Он сопровождал эти жесты загадочным невнятным бормотанием. Закончив процедуру гадания, на которую его подчиненные взирали с почтительным восхищением, мурза решительно указал нагайкой на левую дорогу, ведущую к недалекому лесу. Повинуясь жесту мудрого повелителя, по этой дороге тут же помчался вскачь головной дозор, а за ним с некоторым интервалом двинулся и весь отряд. Разумеется, мурза, отправленный ханом в свободный поиск и уже с раннего утра рыскавший по незнакомой местности, сделал правильный выбор: та дорога, что вела направо, шла через равнину, на которой не было видно никаких признаков населенного пункта, а значит, и грабить было некого. А вот в лесу вполне могла скрываться русская деревенька. Так что скептики, не верившие в действенность амулетов, если бы таковые и нашлись поблизости, были бы вскоре посрамлены.

Головной дозор мчался по незнакомой дороге, полагаясь не только на милость богов, покровительствовавших отважным воинам. Высокая скорость движения давала степным всадникам некоторое тактическое преимущество: либо они проскочат засаду, притаившуюся в лесу, и не дадут противнику возможности выстрелить прицельно, либо смогут с ходу перескочить небольшой завал, сделанный поперек дороги, опять-таки избежав прицельного огня. Низкорослые кони хорошо прыгали в длину, но барьеры брали неохотно. На коротком галопе они могли и «закинуться» перед препятствием, а на полном скаку им придется волей-неволей, не останавливаясь, перемахивать через завал.

Расчет ордынцев на быстроту и внезапность себя оправдал. Пройдя плавный поворот и вылетев на длинный прямой отрезок дороги, воины увидели в двухстах шагах перед собой телегу, запряженную тройкой лошадей. Телега была доверху нагружена разнообразной поклажей, в которой опытный глаз безошибочно мог распознать самую желанную добычу — багаж беженца, состоявший, естественно, из наиболее ценных вещей. Возница, сидевший на облучке, конечно же, услышал стук копыт мчавшейся ему навстречу конницы и имел некоторое время, чтобы скрыться, прежде чем всадники увидят его. Но вместо того чтобы бросить телегу и спасаться бегством в лесу, он, то ли растерявшись от неожиданности, то ли не в силах расстаться со своим добром, попытался развернуться на узкой дороге и умчаться от надвигающейся опасности. Естественно, этот маневр горе-вознице не удался. Ордынцы налетели, как ураган. Просвистел в воздухе длинный аркан, и петля захлестнулась на плечах сидевшего на облучке телеги человека, сдернула его наземь.

Доблестные воины мгновенно спешились, вернее, спикировали на телегу, как коршуны на тушканчика, и принялись набивать свои седельные сумки всем, что попадало под руку. Впрочем, один из ордынцев бросился не на поклажу, а на ее бывшего хозяина, прижал его голову коленом к земле, накрепко связал руки арканом. Захваченный раб также представлял значительную материальную ценность. Тем более что это был не какой-нибудь жалкий немощный старец, а вполне здоровый, крепкий на вид молодой мужик. Его, конечно же, можно будет потом продать с большой выгодой. Да и за захват языка начальник отряда отвалит щедрую награду.

Вскоре из-за поворота показались основные силы во главе с мурзой. Мельком взглянув на пустую телегу и раздувшиеся чересседельные вьюки дозорных, мурза подъехал к стоявшему на обочине воину, державшему пленного на аркане, как собаку на поводке. Мурза чуть повернул голову, собираясь подозвать своего нукера, хорошо говорящего по-русски, но тот сам уже спешил к нему, покинув строй остановившегося посреди дороги отряда. Многие ордынцы неплохо знали русский язык, поскольку постоянно общались с русскими рабами, которых каждый год захватывали во время набегов. В некоторых людях природой заложена склонность к изучению чужеземных языков, ну а иных и палкой не заставишь этого делать. Хотя пленных, разумеется, как раз палками и заставляли понимать команды хозяев.

— Спроси у этого презренного мужика, далеко ли расположена его деревня и сколько в ней живет людей, — приказал мурза толмачу-добровольцу.

Толмач, сложив ладони на груди, склонился перед повелителем в знак повиновения и, тронув поводья, подъехал вплотную к пленному. Для налаживания диалога ордынец, не вынимая ногу из стремени, небрежно пнул мужика в лицо, лениво хлестнул по плечам нагайкой. Тот дернулся, скорчился, попытался уклонить голову от ударов, но начавший допрос воин был опытным специалистом в своем деле, и он сразу понял, что перед ним легкий клиент, который с готовностью выложит любую информацию. Ордынец слегка удивился этому обстоятельству, поскольку большинство русских, даже немощных на вид, вели себя совсем иначе. А этот был молодой и здоровый. Толмач еще раз огрел пленного нагайкой и спросил грозно:

— Кто ты есть таков? Как ты посмел загородить дорогу войску непобедимого хана, который пришел забрать земли у вашего ничтожного трусливого царя?

— Нет, нет! Что ты, что ты, витязь! Я не загораживал, я случайно оказался на пути ваших воинов! — захлебываясь, запричитал мужик. — Я просто ехал… Я простой крестьянин… Я здесь живу!

— Как твое имя? Где твоя деревня?

— Псырем меня кличут, господин. А село-то тут, недалече, за леском. — Мужик, забыв, что он связан, попытался было показать рукой, но не смог и, подобострастно изогнувшись всем телом, вытянув голову, изобразил из себя дорожный указатель.

Ордынец резко дернул мужика за ворот рубахи, в упор уставился ему в глаза страшным немигающим взглядом и задал главный вопрос:

— Богатая ли твоя деревня? Сколько в ней людей?

— Богатая, богатая! — с радостной готовностью затараторил мужик. — Почитай, сотня дворов! Я и сам-то человек не маленький, в подручных у самого видного нашего селянина, Никифора, состоял. Так у него вообще не дом — хоромы, сундуки да закрома полны-полнехоньки! Покуда он жив был, так в соседнем городке еще две лавки держал!

— Так этот достойный человек умер? — возмущенно воскликнул ордынец, словно собираясь обвинить Псыря в смерти богатея и попытке лишить доблестных ханских воинов их законной добычи.

— Умер, — скорбно покачал головой Псырь, не уловивший подтекста, прозвучавшего в вопросе. — Царство ему небесное! Неведомыми злодеями убит.

— А хоромы, а сундуки, добро все где? — свирепо рявкнул толмач, близко к сердцу принявший ухудшение криминогенной обстановки в русских селах.

Глаза Псыря забегали, он на секунду смешался, но затем произнес:

— Так где ж ему быть, витязь, все в целости и сохранности, у вдовы и детишек.

Разумеется, сей достойный друг покойного богатея не стал сообщать проклятым басурманам о том, что вокруг наследства Никифора завязалась жуткая свара и что прихвостни, много лет ползавшие перед богатеем на брюхе, попытались каждый отхватить по куску у беспомощной вдовы и малолетних сирот. Кстати, добро, которое Псырь вез на телеге в безопасное, по его мнению, место, как раз и являлось частью того самого наследства, которую он обманом и хитростью присвоил себе.

— А войска в деревне есть? Подумай, прежде чем солгать! Живьем шкуру сдерем, а мясо собакам скормим!

— Что ты, благодетель, какие войска? Мужики да бабы, землепашцы мирные, — жалобно заблеял Псырь.

— Якши! Сейчас поведешь нас в свою деревню! — приказал толмач и, отвернувшись от Псыря, перевел суть беседы мурзе.

Мурза благосклонно кивнул толмачу:

— Скажи этому русичу, что если он будет себя хорошо вести, поможет нам захватить большой полон и богатую добычу в своей деревне да покажет путь к другим селам и городкам, в которых нет крепкой стражи, то мы не только сохраним ему жизнь, а еще и наградим и возьмем на ханскую службу. Верные люди нам нужны, чтобы помогать нашим баскакам управлять отвоеванными землями. Переведи!

Глядя на лебезящего перед ним и рассыпающегося в благодарностях за предоставленную возможность служить великому хану Псыря, мурза удовлетворенно кивал головой. Он громогласно пообещал толмачу наградить из будущей добычи и его за удачно проведенный допрос, и воина, захватившего столь ценного языка. Затем мурза достал из-под панциря амулеты, приложил их в знак благодарности ко лбу и повелел своему воинству мчаться вперед, в атаку на беззащитное русское село.

Ордынская конница вновь широким наметом понеслась по лесной дороге. Но теперь она двигалась не вслепую. Ее вел проводник, окрыленный перспективой не только спасти свою шкуру ценой предательства, но и возвыситься после скорой неизбежной победы хана над русским царем. Псырь пресмыкался перед кем-нибудь всю свою сознательную жизнь. Он был крепок, статен и, наверное, даже красив. А вот душонка у него была гниловатая. Крестьянский труд Псырь презирал, а ратного поприща боялся, поэтому выбрал жизненный путь прихвостня сильных мира сего, которые могли бы избавить его от труда и спрятать от войны. В их селе таковым был богатейший мужик по имени Никифор. При нем Псырь и состоял холуем-добровольцем, выполняя разнообразные поручения, в основном наиболее сомнительные и грязные. В своем положении пресмыкающегося Псырь не видел ничего зазорного. Тот же Никифор, гроза односельчан и свирепый тиран собственной семьи, униженно лебезил перед воеводой уездного городка, от которого зависело и благополучие в торговле, и избавление от воинской повинности. Сам воевода ползал на брюхе перед боярами или же царевыми опричниками. В общем, Псырю, по большому счету, было все равно, чей сапог целовать — русский или ордынский. Лишь бы его за это сытно кормили, щедро поили и позволяли властвовать над другими людишками, стоящими в пирамиде из пресмыкающихся ниже его самого.

Лесная дорога вскоре вывела отряд налетчиков на обширное поле, на краю которого располагалось большое село. Степняки на полном скаку привычно развернулись в лаву, обтекая село с двух сторон. И лишь выстроившись широким полумесяцем, повинуясь знаку бунчука своего предводителя, всадники с диким визгом ринулись в атаку.

И само село, и прилегающие к нему огороды и пашни выглядели пустынными. Наработавшиеся с раннего утра земледельцы отдыхали после обеда, сморенные полуденным зноем, намереваясь возобновить свой труд ближе к вечеру, когда станет попрохладнее. Конечно, до селян доходили слухи о возможном набеге, но Засечная черта, на которой русские войска издревле встречали неприятеля, находилась далеко на юге. Да и вести о захвате порубежных городов сюда, под самую Москву, пока не долетали. Вот и спали спокойно крестьяне, защищенные, по их убеждению, близостью своего села к русской столице. Откуда ж им было знать, что войска с Засечной черты сняты еще прошлой осенью, а крымский хан, вопреки обыкновению, презрев все крупные города на юге Руси, прямиком несется на Москву?

Честно заработанный отдых, особенно приятный под теплыми лучами ласкового солнышка, был прерван самым кошмарным образом. Заслышав жуткий, леденящий душу визг невесть откуда взявшихся басурман, сонные, полураздетые люди вскакивали с лавок, сеновалов или просто с зеленой травы, вначале не могли толком сообразить, что же происходит, а затем принимались бестолково метаться в разные стороны, безуспешно пытаясь спрятаться от внезапно обрушившейся на них смертельной опасности.

Ордынцы действовали слаженно и умело, используя столетиями отработанную тактику. Они прочесывали село мелкими группами по три-четыре всадника. Каждая из групп держала зрительную и голосовую связь с двумя соседними, чтобы в случае чего прийти друг другу на помощь. Но такие случаи были редкими, поскольку организованного сопротивления налетчики не встречали, а с героями-одиночками, дерзнувшими защищать себя и свои семьи, штурмовые группы расправлялись легко и беспощадно. С поднявшими оружие — вилы, топоры или просто дубины — селянами никогда не вступали в рукопашный бой, а расстреливали прямо с седел. Остальных, испуганных и растерянных, заарканивали, сбивали в стадо, сгоняли к центру села. В большие и богатые дома врывались обычно двумя десятками, там дело частенько доходило и до рукопашной. Но численный перевес был на стороне нападавших, и они умело им пользовались. По мере продвижения от окраины к центру ордынцы жгли дома, чтобы обезопасить себе тыл и чтобы огонь выгнал на улицы всех попытавшихся затаиться и избежать плена. Полон всегда составлял значительную часть добычи ордынцев, поскольку торговля людьми была весьма прибыльным делом.

Свист стрел, предсмертные крики, вопли ужаса и боли, грохот разбиваемых дверей и ставень, треск пламени, дикий торжествующий визг победителей, схвативших очередную жертву, — все это сливалось в одну оглушающую адскую симфонию погрома, ласкавшую слух налетевших на Русь из бесплодных степей беспощадных и алчных двуногих хищников. Мурза лично возглавил захват двух наиболее важных стратегических объектов: дома самого богатого селянина Никифора и церкви. Псырь прямой дорогой вывел мурзу с тремя десятками сопровождавших его всадников к подворью своего бывшего господина. Он знал дом Никифора, в котором жил несколько лет, как свои пять пальцев, и уверенно показал своим новым хозяевам все закрома и лабазы. Когда мимо него поволокли на улицу вдову Никифора и его малолетних детей, Псырь равнодушно отвернулся.

Покинув разоренное подворье Никифора, мурза с телохранителями двинулись вслед за Псырем к сельской церкви. В саму церковь Псырь не пошел, остался на паперти, остановленный отнюдь не укорами совести, которой у него просто не было, а суеверным страхом перед грядущей Божьей карой. Впрочем, ордынцы, сломавшие церковные врата, вовсе не нуждались в чьих-то дополнительных указаниях. Они споро и со знанием дела занялись грабежом, ободрав иконостас, забрав всю ценную церковную утварь и ризы священника.

Добычу сваливали в одну большую кучу на церковной площади под присмотр мурзы и его телохранителей. Туда же сгоняли полон, где были в основном женщины и дети. Стариков ордынцы убивали за ненадобностью: все равно долгий путь в Крым они не выдержат, а если все же дойдут каким-то чудом, то кто же потом купит на невольничьем рынке изможденных пожилых рабов? А мужиков ордынцы вынуждены были убивать в бою. Даже окруженные превосходящими силами налетчиков, многие русичи сопротивлялись отчаянно, бились всем, что попадало под руку, а зачастую и голыми руками. Вот только воинского умения им явно не хватало. Работая на полях и огородах день и ночь, не имели они возможности упражняться в ратном деле. Вот и гибли мужики в неравных схватках или падали на землю, пойманные петлей волосяного аркана, волочились вслед за бешено мчащимися по сельской улице степными всадниками, пока не теряли сознание. Некоторым, правда, удалось, подхватив на руки детей, проскользнуть сквозь кольцо облавы и убежать в лес. Но таких было совсем немного.

Полон, окруженный плотным кольцом ордынцев, стоял молча. Даже малые дети были не в силах кричать и рыдать. В этом жутком молчании намного сильнее и страшнее отражалось то потрясение, которое они испытали только что, когда на их глазах убивали их родителей, самых любимых, самых добрых и самых сильных людей на земле. Такого просто не могло быть. Их тятя и мама, такие большие и умные, умевшие делать столько всего важного и нужного: и запрягать лошадь, и тесать бревна топором, и косить траву острой косой, и поднимать на своих плечах огромные мешки с зерном, знавшие столько чудесных сказок, были в их понимании бессмертными и всесильными. Может, это был просто страшный сон и родители, которых они только что видели неподвижно лежавшими на пороге родной избы, в белых рубахах, наискось прочерченных яркими кровавыми полосами сабельных ударов, на самом деле живы? Надо лишь зажмурить покрепче глаза, а потом открыть их, проснуться, позвать маму и тятю, и те подойдут, поцелуют их, успокоят? Детишки жмурились, вновь открывали глаза, но видели все то же: оскаленные конские морды, всадников с раскосыми глазами, нацеливающих луки, церковь с распахнутыми настежь, сорванными с петель вратами, из которых уже потянулся черный дымок.

Ордынцы, занятые под руководством мурзы важнейшим делом — дележом добычи и пленных, не заметили, как стало вечереть. Наверное, если бы они двинулись в обратный путь прямо сейчас и понеслись вскачь, то успели бы до темноты достигнуть основного войска. Однако с ними был полон, который, как ни подгоняй его ударами нагаек и копий, не способен угнаться за лошадьми. Мурза поневоле принял решение переночевать вблизи разоренного села, а с рассветом выступить на соединение с ханом. Понятно, что в самом селе, уже горевшем с двух сторон, степняки не остались. В лес они тоже не пошли, а встали лагерем в поле за селом, привычно окружив себя кольцом костров, выставив усиленные дозоры, пристально вглядывающиеся в недалекую опушку темного враждебного леса. Нападения со стороны ярко пылающего села ордынцы не опасались. Да и вообще, по большому счету, кого же им опасаться здесь, на опустевшей земле, покинутой войском русского царя, по слухам трусливо укрывшегося за стенами больших городов, расположенных далеко на севере? Ордынцы спали чутко, но спокойно, им не мешали ни треск и гуд недалекого пожара, ни стенания и плач пленников. А на рассвете они благополучно поднялись, выстроились в походную колонну, выслали вперед головной дозор и, гоня перед собой пленных, отправились в обратный путь по уже знакомой им лесной дороге.

Селяне, выскользнувшие разными путями в лес из еще не сомкнувшегося ордынского кольца, — десяток мужиков и столько же баб и ребятишек, не сговариваясь, кинулись бежать в одном направлении: по неприметной лесной тропинке, через болото. Тропинка эта, петляя по островкам и кочкам, торчавшим посреди топи, плутая в непролазной чащобе, оканчивалась на небольшой полянке, на которой стоял скит монаха-отшельника, отца Серафима.

В обычное время редко кто из местных жителей осмеливался нарушить уединение отшельника и забрести в скит, намеренно расположенный в глухом месте, в котором было мало дичи, грибов и ягод и где постороннему человеку было просто нечего делать. Раз в две-три недели к отцу Серафиму приходил из села отрок, приносивший по поручению сельского священника доброхотные даяния от церковной общины. Полгода назад это поручение выполняла семнадцатилетняя сирота, Анюта, привязавшаяся к священнику, как к родному отцу, учившаяся у него грамоте. А затем произошли события, внезапные и печальные…

Вспоминая об этих событиях, отец Серафим вздохнул и скорбно покачал головой. Он поднялся с крылечка, на котором расположился для чтения огромной священной книги в потемневшем от времени переплете из двух покрытых толстой кожей досок, с двумя массивными медными застежками. В единственное оконце жилища отшельника, затянутое бычьим пузырем, солнечный свет почти не проникал, и отец Серафим летом в сухую погоду предпочитал предаваться чтению сидя на ступеньке крохотного крылечка. Встав, монах закрыл книгу, бережно защелкнул хитроумные застежки, взял тяжеленный фолиант в руку и принялся размеренно расхаживать по полянке, погруженный в невеселые думы. Он был высокого роста и, как многие высокие люди, слегка сутуловат. Когда-то отец Серафим был очень силен, да и сейчас, несмотря на то что его тело было иссушено постом и другими неизбежными лишениями монашеской жизни, он легко, как невесомую безделицу, держал в согнутой руке солидный том весом в добрые полпуда. Голова монаха была опущена, и длинные седые волосы, выбивавшиеся из-под черного клобука, свешивались вниз, закрывали лицо, слегка колыхались в такт шагам.

Отец Серафим размышлял о возможной судьбе Анюты, своей юной воспитанницы, весной ушедшей из родного села в неизвестность, на поиски счастья и любви. Конечно, девушка ушла не одна, а вдвоем с поморским дружинником, Михасем, которого она, раненного в неравной схватке с опричниками, потерявшего сознание, едва живого, случайно нашла в лесу, неподалеку от скита. Вместе с отцом Серафимом девушка выходила дружинника и влюбилась в него без памяти. А вот потом…

Размышления монаха были прерваны странными и тревожными звуками, раздавшимися из леса. Он остановился, прислушался и вскоре явственно различил топот ног, хриплое надсадное дыхание множества бегущих людей и детский плач. Отец Серафим не испугался, не встревожился, не попытался укрыться в своем ските. Он повернулся лицом к тропинке и застыл, смиренно ожидая испытания, ниспосланного ему свыше. Вскоре две дюжины мужиков, баб и детишек выбежали на поляну, кинулись к монаху, окружили его, закричали-запричитали сбивчиво. Многие уже не держались на ногах, они упали на землю и, не в силах кричать, лишь всхлипывали и стонали жалобно.

Отец Серафим стоял в окружении селян, возвышаясь над ними на голову, прямой и строгий в своей черной рясе. Прижимая к груди священную книгу, он слушал их рассказ о нападении ордынцев, спаливших село и забравших огромный полон.

— Дозволь укрыться у тебя, отче, пока беда не минет!

Монах повернулся и, не говоря ни слова, направился в скит. Окружавшие его люди поспешно расступились, давая ему дорогу. Отец Серафим вошел в широко распахнутую дверь скита, бережно положил книгу на стол, опустился на колени перед иконами, принялся молиться. Селяне, видевшие через открытую дверь коленопреклоненного монаха, затихли. Многие последовали его примеру, тоже опустились на колени, зашептали молитвы, крестясь на огонек горевшей в ските под иконостасом лампадки, хорошо различимый в темном помещении.

Так прошло довольно много времени. Солнце уже закатилось за вершины окружавших полянку деревьев, и лампадка, освещавшая лики святых, казалось, разгоралась все ярче и ярче. Наконец монах поднялся с колен, вышел на крыльцо. В его лице что-то неуловимо изменилось, он уже не выглядел смиренным отшельником, и выражение скорби приобрело какой-то иной оттенок. Отец Серафим обвел пристальным взором стоявших перед ним людей, наклонился, поднял какой-то предмет, лежавший под крыльцом. Когда он резко выпрямился, все увидели в его руке топор для колки дров.

— Мужики! — голос отшельника звучал совсем не по-монашески. — Кто на рати бывал?

Невысокий худощавый крестьянин средних лет, отпустив руку стоявшего рядом с ним мальчонки, решительно шагнул вперед, вытянулся по-военному:

— Я!

Рубаха на его плече была разорвана, на сером полотне вокруг небольшой свежей раны, нанесенной, по-видимому, копьем, запеклась кровь.

Монах протянул ему топор:

— Ты — старший. Бери односельчан, ступайте в лес, вырубайте ослопы.

— Что?! — изумленно воскликнуло сразу несколько голосов.

— Дубины готовьте! На рассвете будем полон у басурман отбивать! — рявкнул монах. — Некогда болтать, скоро стемнеет! Выполнять приказ!

Мужики, с готовностью починившись этому человеку, со всех ног кинулись в лес.

Отец Серафим повернулся к оставшимся на поляне перед крыльцом бабам:

— Ведите детишек в избу, растопите печь, сварите кашу на всех. Там на полке просо в мешке. Вода в ручье, — он показал рукой за скит, — ведерко — вот оно. Да не испугайтесь ненароком: там, в ските, гроб стоит. Это ложе мое отшельническое. Мы его на время боевых действий наружу, под навес, вынесем, чтобы ратников и беженцев в избе разместить. Прости меня, грешного, Господи!

Отец Серафим перекрестился, сошел с крыльца, освобождая проход в скит.

— Ну, что стоите, бабоньки? Знаете, какая присказка у русских ратников имеется? Война войной, а обед — по расписанию. За работу, милые!

Примерно через час из лесу вернулись мужики. Каждый нес на плече здоровенную, почти в человеческий рост березовую дубину-ослоп. Они нестройной толпой остановились перед отцом Серафимом, поджидавшим их посреди поляны.

— Тебя как звать, сыне? — обратился монах к крестьянину, которого он назначил старшим.

— Сидором, отче.

— Ну что ж, Сидор, построй войско в одну шеренгу.

Мужик отошел чуть в сторону от своих товарищей, вытянул левую руку, неуверенно скомандовал:

— В ряд со мной, как рукой указываю, плечом к плечу… становись.

Толкаясь и цепляясь дубинами, крестьяне кое-как выстроились в кривоватую шеренгу. Отец Серафим обошел строй, помог каждому подравняться, затем обратился к ополченцам:

— Сейчас будем учиться держать строй и дружно действовать ослопами против конного и пешего. Времени у нас — до ночи. А поутру, еще затемно, выходим к дороге, по коей погонят полон, нападаем с двух сторон и бьемся, пока пленники по лесу не разбегутся, где их ордынцам не поймать. Затем отходим сами… Если в живых останемся.

Отец Серафим замолчал, прошелся вдоль шеренги, пристально вглядываясь в лица крестьян. Затем отступил на несколько шагов, произнес сурово:

— Православные! Кто сробел — выходи. Бог простит. Лучше сейчас покинуть ополчение, чем потом, в бою, струсить и товарищей подвести.

Все одиннадцать мужиков остались в строю. Их руки, привычные к каждодневному тяжелому труду, неумело, но крепко сжимали белые березовые ослопы. И этих людей всевозможные чиновники, большие и малые начальники, попрятавшиеся сейчас от ордынского нашествия кто куда, презрительно именовали смердами и быдлом! Над ними в обычной жизни издевались все, кому не лень: и купец с толстым кошельком, и разбойник с кистенем, и опричник с острой сабелькой. Отец Серафим широким жестом благословил шеренгу ополченцев, поклонился им до земли. Затем, прошептав одними губами: «Господи, прости меня, грешного!», он решительно шагнул к стоящему правофланговым Сидору, взял из его рук дубину:

— А теперь смотрите, как нужно держать ослоп и как им по всаднику орудовать.

Бабы и детишки, сидевшие на травке перед скитом, в котором топилась печка и варилась каша в большом чугунке, едва сдерживая рыдания, взирали на то, как их отцы и мужья, только что чудом спасшие свои жизни, готовились назавтра вновь идти на смерть.

Серый рассвет занимался над верхушками деревьев, а лесные чащобы, кусты и трава все еще тонули в непроглядном мраке. Но отец Серафим, ходивший этим путем в близлежащий монастырь каждые два-три месяца, уверенно вел ополченцев напрямик к большой дороге, по которой должны были вскоре пройти ордынцы, гнавшие полон из разоренного села.

Отец Серафим обычно ходил намного медленнее, но сейчас он спешил, стремясь достичь удобного для засады участка дороги раньше ордынцев. Монаху приходилось нелегко: ныло плечо, еще в молодости пронзенное немецким кинжалом, болела нога, проткнутая ордынским копьем, болели ребра, сломанные опричниками во время допросов и потом плохо сросшиеся, когда он валялся в сыром застенке и умирал от голода и ран в позорной ссылке. Ему еще повезло: оставшиеся при дворе друзья и родственники, рискуя жизнью, напомнили государю о прежних ратных заслугах ссыльного и выхлопотали разрешение постричься в монахи перед смертью. Но отец Серафим выжил. Он уже несколько лет жил отшельником в лесном ските, куда его направил настоятель монастыря, боявшийся, что государь, как это было уже не раз, внезапно вспомнит о мнимом злодее и повелит казнить, невзирая на монашеский сан. Ведь даже низвергнутого митрополита Филиппа, единственного человека, возвысившего голос против ужасов опричнины, злодей Малюта задушил в монашеской келье.

Но сейчас отец Серафим думал не о своей несправедливо поломанной судьбе. Он уже даже заставил себя невероятным усилием воли не думать о том, что собирается преступить через монашеские заповеди и пролить чью-то кровь. Этот грех ему потом надо будет замаливать всю оставшуюся жизнь. Поэтому отец Серафим просто не имел права погибнуть в битве. И уж тем более он не имел права прятаться за спины вверившихся ему крестьян, из которых только один Сидор имел боевой опыт. Понятно, что в предстоящей схватке основную тяжесть им вдвоем придется брать на себя. Этого отец Серафим и боялся сейчас больше всего. Он боялся не смерти или боли. Монах, несколько лет не державший в руках оружия, волновался, сможет ли он, уже немолодой, израненный, истощенный постом, действовать в бою так же умело и эффективно, как прежде. Эх, поесть бы ему мяса парочку недель, да поупражняться хотя бы на чучелах, как это делал весной, на поляне перед скитом, восстанавливая силы, вылеченный им поморский дружинник Михась. Отец Серафим стиснул зубы, распрямил плечи и скомандовал вполголоса идущим за ним ополченцам:

— Шире шаг!

Вот, наконец, и большая дорога. Монах точно вывел свой отряд к тому участку, на котором удобнее всего было расположить засаду. Здесь дорога делала плавный поворот и плохо просматривалась, а значит — плохо простреливалась с обоих концов. Именно здесь и следовало отсекать полон от конвоя. Отец Серафим вышел на дорогу, тонувшую в низко стелившемся предутреннем тумане, приложил ухо к земле. На несколько верст вокруг не раздавалось ни звука, царили тишина и покой. Он поднялся, по-прежнему вполголоса обратился к мужикам:

— Кто из вас лучшие дровосеки? Берите топоры и подрубайте две сосны вот здесь и вон там. Да не до конца рубите, а чтобы упали от легкого толчка, когда орда пойдет, и отрезали басурман от пленников. Ясно?

Мужики кивнули, бросились исполнять приказание. Отец Серафим велел Сидору лечь на дорогу и слушать, не приближается ли орда, а сам подошел к одному из ополченцев, самому пожилому на вид.

— Давай-ка мне свой ослоп, сыне. А взамен возьми мой нож поварской. Он хоть и простецкий, да наточен хорошо. Умел я клинки точить когда-то, — грустно усмехнулся монах. — Твоя задача — на пленных путы перерезать. Наверняка они мужиков и парней, что покрепче, на арканах ведут. Так что ты в общую свалку не лезь, пока мы ордынцев бить будем, сразу кидайся в ряды пленников и помогай высвободиться.

Дровосеки едва успели подрубить две сосны, как Сидор, лежавший ухом на земле, поднял руку:

— Слышу конский топот!

— По местам! — скомандовал отец Серафим. — Валим деревья по моему свисту. И бросаемся на басурман с двух сторон, яростно и без страха, с криком, с ревом, ожесточась! Помните, как я учил ослопом орудовать: ложный тычок всаднику в лицо и сразу удар нижним концом — по конской морде, и уж потом, с разворота, со всего плеча, верхним концом всаднику по башке! Пусть закрывается, если успеет, хоть щитом, хоть саблей. Вы его все равно вместе с защитой пробьете, мужики… Сидор, бери шестерых, вставай в конце засады, на втором завале. Остальные — со мной, на первый завал. Ну, все вроде. Помогай нам Бог!

Отец Серафим осенил себя широким крестным знамением. Ополченцы последовали его примеру. Затем, разделившись на две группы, одна — под командой монаха, другая — во главе с Сидором, они заняли свои позиции в придорожных кустах.

Примерно через четверть часа послышался нарастающий конский топот. Ордынцы двигались неспешной рысью, поскольку тащили с собой полон. Вскоре из-за поворота показался головной дозор. Мужики при виде врагов, еще вчера спаливших их родное село, убивших на их глазах десятки людей, крепче сжали дубины, подобрались и напряглись, как бывалые бойцы, в ожидании сигнала к атаке. Ненависть к грабителям и убийцам, желание отомстить с лихвой компенсировали им отсутствие боевого опыта. К тому же они испытывали безграничное доверие к своему военачальнику, отцу Серафиму, твердо уверенные, что устами монаха сам Господь Бог указывает им верный способ для освобождения родных и близких из басурманского плена.

Отец Серафим поднес палец к губам, показывая соратникам, что дозор надобно пропустить беспрепятственно. Такой же знак наверняка подал и Сидор находящимся рядом с ним односельчанам. Все вновь замерли в ожидании. И вот показалась голова основной колонны. Еще до того, как враг появился в поле их зрения, притаившиеся в лесу ополченцы явственно расслышали сквозь топот копыт и бряцание амуниции женский и детский плач.

Когда пленные, гонимые в середине ордынской колонны, достигли засады, отец Серафим едва сдержался, чтобы не испустить торжествующий крик. Он не забыл военную науку и все рассчитал правильно: и расстояние между первым и вторым поваленным деревом, которое как раз вмещало все четыре сотни пленных, идущих в шеренгах по трое, и то, что конвой с натянутыми луками пойдет именно справа от пленных, то есть со стороны засады. Конвойных было немного, всего полторы дюжины, почти столько же, сколько ополченцев в засаде. Они держали пленных под прицелом луков, причем целиться справа налево им было удобнее. Для второй же колонны конвойных на узкой дороге просто не было места. Предвидя все эти обстоятельства, отец Серафим и поместил засаду ополченцев именно с одной стороны, на правой обочине. Ополченцы должны были внезапно атаковать малочисленный конвой, пока основные силы ордынского отряда были бы отрезаны от полона поваленными деревьями.

Отшельник дождался нужного момента и, когда первая шеренга пленных очутилась в десятке шагов от второй сосны, свистнул в два пальца. Увы, в последние годы монах лишь молился денно и нощно и, естественно, не упражнял командный голос и свист. Поэтому вместо заливистой трели получилось лишь слабое шипение. Отец Серафим похолодел от ужаса и непроизвольно принялся шептать молитву, но тут случилось чудо: вместо тихих слов молитвы из его уст вырвался наконец громкий пронзительный свист. Вершины двух подрубленных сосен вздрогнули, качнулись под нажимом крепких мужицких рук и рухнули на дорогу, отсекая орду от полона.

— Вперед, братцы! — крикнул отец Серафим ополченцам и, взяв дубину наперевес, ринулся на ближайшего всадника, растерянно поворачивающего к нему желтоватое круглое лицо с реденькими усиками и куцей бороденкой.

— Православные! Бегите в лес! — Голос отца Серафима, обращенный к пленникам, вновь гремел раскатисто и громко, как в ту пору, когда молодой воевода поднимал в атаку на защиту земли русской целые полки. Сейчас он вел в бой лишь десяток ополченцев, и в его руках вместо привычного шестопера была простая дубина. Но оружие — это лишь продолжение руки, а руки старого воина не утратили прежнего уменья. Монах развернулся к противнику левым боком, почти полностью закрывшись дубиной от нацеленной стрелы, и сделал ложный выпад в лицо. Ордынец на миг отшатнулся, но этого мига было достаточно, чтобы его конь получил удар по морде концом дубины. Всхрапнув от боли, конь взвился на дыбы, всадник рефлекторно согнулся в седле, пригибаясь к шее взбесившегося скакуна, и тут же белая березовая дубина, описав полукруг, опустилась ему на голову. От такого удара не спас бы даже очень хороший шелом, а на ордынце была лишь простая шапка из волчьего меха.

Всадник рухнул на землю. Отец Серафим повернул голову влево, увидел, что бившийся рядом с ним ополченец замешкался и ордынец вот-вот полоснет его саблей. Монах, не раздумывая, метнул дубину в уже занесшего руку для удара всадника. Тот отпрянул, и ополченец тут же справился с противником сам. Справа от монаха мужики били дубинами споро и ритмично, как цепами на обмолоте. С конвоем было почти покончено, во всяком случае ордынцы были накрепко связаны боем и забыли о пленных. Отец Серафим прыгнул вперед, подтолкнул руками к противоположной стороне дороги растерянных пленников, еще раз крикнул, чтобы они спасались бегством, и нагнулся, опустившись на одно колено, чтобы поднять с земли саблю, выпавшую из руки поверженного ордынца. Краем глаза монах заметил, как через густую высокую крону упавшей сосны, за которой бестолково метались, сбившись в плотную кучу, и выли на сотню голосов ошарашенные неожиданным нападением степняки, все-таки умудрился перескочить какой-то особо лихой наездник. Прикрывшись щитом и выставив вперед копье, всадник ринулся на монаха. Стрелять ордынец не стал, видимо, боялся задеть своих, все еще бившихся в общей свалке с мужиками. Отец Серафим, стиснув рукоять валявшейся в пыли сабли обратным хватом, не поднимаясь с колена, привычно рубанул клинком коню по передним ногам и тут же, переведя саблю в левую руку, в прямой хват, резко распрямившись во весь рост, выпадом снизу вверх нанес падающему вместе с конем всаднику неожиданный встречный смертельный удар.

Рывками повернувшись влево-вправо, так что его седая борода и подол рясы метнулись в стороны черным и белым крыльями, монах оглядел поле боя, которое уже покинули пленники, наконец дружно кинувшиеся в лес, и скомандовал:

— Ополченцы! Отходим!

Он сделал шаг к лесу, вслед за освобожденными ими людьми, и упал во весь рост, словно внезапно споткнувшись обо что-то. Тут же подбежавшие мужики увидели, что из его спины торчит, трепеща серым оперением, ордынская стрела. Поняв, что их товарищи на дороге убиты, степняки принялись осыпать ополченцев стрелами прямо сквозь густые ветви перегородившей дорогу сосны. Подхватив отца Серафима на руки, мужики ринулись в спасительную чащу.

Ополченцы понесли потери: конвоировавшие пленных ордынцы успели зарубить троих, прежде чем сами пали под ударами березовых дубин. У остальных мужиков имелись легкие сабельные ранения на руках и плечах. Но они все же выиграли этот свой первый бой, спасли односельчан из басурманской неволи, которая была не лучше смерти.

Как только ополченцы, бежавшие в глубь леса вслед за женщинами и детьми, отдалились от дороги на безопасное расстояние, они осторожно положили отца Серафима лицом вниз на мягкий мох. Сидор, который, чуть отстав, прикрывал отход товарищей с трофейной ордынской саблей в руке, подбежал к монаху, бросил саблю, упал перед ним на колени, нагнулся, приложил ухо к спине, стараясь не задеть торчащую под левой лопаткой стрелу:

— Дышит. Живой!

Отец Серафим слабо пошевелился, чуть повернул голову, произнес что-то едва слышно. Сидор распластался рядом с ним, почти вплотную приблизив ухо к его устам, чтобы разобрать слова.

— Стрелу… не вытаскивайте… Вырежьте ножом… Рану… травами… от загноения…

— Понял, отче! Все сделаю. Видел, когда в рати был, как стрелы ордынские из ран извлекали, — твердо произнес Сидор и, привстав на колени, крикнул решительно: — Мужики! У кого нож?

Взяв протянутый ему нож, Сидор скомандовал:

— А теперь держите его покрепче, за руки и за ноги, пока сознание не потеряет. Да голову прижмите, но так, чтоб не задохнулся! — И, увидев, что бабы и детишки, освобожденные из полона и разбежавшиеся по лесу, начинают собираться вокруг них, прикрикнул: — А ну, не толпитесь вокруг, свет не застите! Лучше быстренько разбредитесь да трав пособирайте, которые раны заживляют да гной вытягивают!

Односельчане беспрекословно и с готовностью кинулись выполнять распоряжения Сидора, обычного мужика, которого еще вчера никто особо не замечал и не слушал.

Сидор перекрестился, прошептал короткую молитву и решительно распорол рясу на спине монаха. Сжав зубы так, что побелели скулы, он принялся кончиком ножа разрезать кожу на спине, чтобы извлечь зазубренный наконечник стрелы. Отец Серафим вскрикнул от боли, забился в руках державших его мужиков, но тут же потерял сознание, затих. Сидор нередко резал всякую живность: кур, гусей да телят, но живого человека пластал ножом впервые в жизни. Если не считать, конечно, тех троих ордынцев, которых он зарубил своим топором два года назад, когда бился в ополчении на Засечной черте, на берегу Оки, да одного сегодняшнего, которого сперва сбил наземь дубиной, а потом заколол его же собственной саблей. Но рубить врага в бою — это одно, а так вот резать по живому человеку — совсем другое. Впрочем, Сидор был русским крестьянином. Более того, он еще был и русским ратником и действительно видел, как полковые лекари вырезали из его товарищей точно такие же стрелы. Природная смекалка, привычка к любой работе и золотые руки помогли ему справиться со сложнейшей задачей, и вскоре стрела с черным от крови наконечником была извлечена из раны. Сидор вначале хотел было отшвырнуть ее в сторону, но потом решил отдать отцу Серафиму, когда тот, даст Бог, выздоровеет.

Сжимая в окровавленных ладонях стрелу и нож, он утер рукавом пот со лба, поднял голову и обратился к окружавшим его людям:

— Нашли, чем рану прикрыть?

Пожилая крестьянка, известная в их селе как опытная травница, протянула ему пучок ярко-зеленых стебельков с продолговатыми овальными листиками и широкую полосу тонкого белого полотна, явно отодранного от подола рубахи какой-то молоденькой девицы, любящей красиво наряжаться.

С помощью травницы и еще двух женщин, имевших некоторый опыт врачевания, Сидор перевязал отца Серафима. Тот дышал слабо и неровно. Травница покачала головой:

— Нельзя ему в лесу с нами прятаться. Надобно его к лекарю, в город или в монастырь, причем как можно скорее.

Сидор кивнул:

— Верно. Сейчас соорудим носилки да и отправимся всем миром в монастырь. Там и отцу Серафиму будет помощь, да и вам, бабоньки, с детишками и стариками — пропитание и защита. А мы с мужиками, коль придется врага отражать, на стены монастырские встанем или в поле выйдем с ополчением. Наверняка возле монастыря большая рать собирается. Так что давайте, детей малых берите на руки, стариков — под руки, да и двинемся в путь не мешкая, чтобы святого отшельника, который нас всех от басурман спас, как можно скорее доставить под монастырский кров, к ученым монахам-врачевателям.

Лесная тропинка, прежде еле заметная и узкая, постепенно расширилась. Шедшие по ней люди зашагали бодрей и уверенней, поняв, что скоро достигнут цели своего путешествия. И действительно, вскоре над их головами, над кронами сосен поплыл спокойный и величавый звон монастырских колоколов. Все, даже женщины, несшие на руках малых детей, и мужики, державшие на плечах носилки с раненым отцом Серафимом, остановились, высвободили, как смогли, правую руку, перекрестились на невидимые пока церковные купола.

Сидор, шедший во главе односельчан, завершив крестное знамение, надел шапку, вновь взял за рукоять саблю, которую сунул под мышку, и радостно, во весь голос произнес:

— Ну, православные, слава Богу! Видать, под стенами обители неприятеля нет, раз колокола звонят не набатом! Давайте-ка поторопимся, чуть-чуть нам идти осталось.

Они миновали лес, вышли на отрезок большой дороги, упиравшейся в монастырские ворота. Обе створки были распахнуты, в них группами и в одиночку непрерывным потоком входил разнообразный народ, и стар, и млад, и бабы, и мужики, кто с пожитками, кто с пустыми руками. Возле ворот стоял крепкий караул из десятка суровых монахов с ручными пищалями и секирами. На всех входящих грозно и вопрошающе взирали черные зрачки дул двух городовых пушек. Но беженцы шли в ворота мимо пушек и мимо караула без опаски. Они лишь приостанавливались перед входом, чтобы осенить себя крестным знамением и поклониться святой обители. Часовые, окинув вновь прибывших цепкими внимательными взглядами, молча кивали в ответ, и люди шли под защиту монастырских стен, спасаясь от обрушившейся на Русь беды.

Колонна беженцев из разоренного села, впереди которой шел Сидор с ордынской саблей в руке, приблизилась к воротам. Начальник караула, невысокий плечистый монах с черными как смоль волосами и бородой, взглянув на носилки с отцом Серафимом, понял все без слов и приказал отрывисто одному из своих людей:

— Проводи в лечебницу!

Сидор остановился перед начальником караула, посторонился, пропуская носилки, протянул саблю рукоятью вперед:

— Вот, возьми, отче! Небось, негоже мне в святую обитель с оружием входить.

Начальник караула сурово покачал головой:

— Нет, сыне! Оставь при себе. Сейчас на соборной площади как раз ополчение строится. Ступай туда, вставай в ряды.

Сидор вытянулся по-военному, давая понять, что готов исполнить приказ, вновь взял саблю за рукоять, закинул клинок на плечо, пошел было вслед за односельчанами, затем остановился и обернулся к монаху:

— Скажи, отче, а отчего вы, раз ополчение собираете, в набат не бьете?

— Так если бы ты набат услыхал, то вряд ли с беженцами сюда пошел, в лесу бы затаился. Верно? — чуть улыбнулся монах, и сразу стали видны морщинки вокруг воспаленных усталых глаз.

Очевидно, он не спал уже несколько суток.

— Верно! — обрадованно кивнул в ответ Сидор.

— А ополченцы и так к нам со всех сторон непрерывной чередой идут, по зову сердца. Уже давно в палатах и даже кельях места нет, пришлось шатры расставлять вдоль стен, на травке, да шалаши сооружать. Ну, ступай, сыне!

Сидор поспешил войти в ворота и очутился внутри монастырской ограды. Во дворе было многолюдно, как в большой праздник. Но, естественно, никакого праздника не ощущалось. Монастырь скорее напоминал воинский лагерь, каковым он, по сути, и являлся в настоящий момент. В разнообразных направлениях двигались отряды вооруженных людей в рясах, доспехах или простой мужицкой одежде. Придерживая одной рукой сабли, с озабоченным видом сновали порученцы, передавая распоряжения начальства. На обширной, вымощенной камнем площади выстраивались ополченцы, по-видимому, только что прибывшие и еще не распределившиеся по десяткам и сотням. На другом конце площади проводились строевые занятия и вручалось оружие. Женщин, стариков и детей, пришедших в монастырь, сразу же размещали в монастырские помещения или в шатры. Тех из них, кто был способен трудиться, направляли на оборонительные работы на стены, в поварню, на разнос еды и питья.

Явившиеся под предводительством Сидора селяне, оробев в этом многолюдстве и деловой суете, столпились на краю соборной площади, растерянно вертя головами и не зная, что делать дальше. Впрочем, не прошло и пяти минут, как к ним быстрым шагом подошли трое монахов. У одного из них поверх рясы имелась перевязь с саблей, двое других были без оружия. Безоружные монахи повели женщин и детей за собор. Там, на зеленых лужайках, тянувшихся вдоль монастырских стен, по которым в обычное мирное время любила прохаживаться, предаваясь благочестивым размышлениям, монастырская братия, сейчас виднелись белые полотняные крыши походных шатров. Монах с саблей выкликнул мужиков, готовых вступить в ополчение, и сопроводил их в центр площади, туда, где формировались отряды монастырской рати.

Процессом формирования на площади руководил высокий, плотного телосложения человек в одежде монастырского трудника. Его светлые, чуть рыжеватые волосы были по-казацки коротко пострижены в кружок, а длинные усы были закручены, как у лихих донцов или запорожцев.

— Вы что, все из одной деревни? — без лишних предисловий обратился он к подошедшим мужикам.

— Из села мы, — с едва уловимой ноткой гордости в голосе уточнил Сидор.

— Ясно. Ну что ж, будете все служить в одном десятке.

— Так нас же дюжина, — вновь уточнил Сидор.

Мужик стоял вытянувшись по-военному, с саблей на плече, всем своим видом давая понять, что он — бывалый ратник и службу понимает до тонкости.

— Вот и хорошо, — усмехнулся трудник. — Тем более сдюжите. А ты саблю-то где взял, боец?

— У ордынцев, вестимо.

— Когда?

— Нынче утром.

— Молодец! Будешь десятником. Как звать-то тебя, десятник?

— Сидором.

— Запиши в рать десятника Сидора и его ополченцев, — приказал трудник стоявшему за его правым плечом молоденькому послушнику с дощечкой для письма на груди, чернильницей и песочницей на поясе. Тот заскрипел гусиным пером по развернутому на дощечке объемистому свитку. — А как село ваше называется?

Но он не успел услышать ответ Сидора, а, повернув голову влево, к собору, выкрикнул громким голосом: «Рать, смирно!» — и кинулся навстречу вышедшему из распахнувшихся врат настоятелю со свитой.

Настоятель благословил всех находившихся на площади ополченцев, выслушал рапорт подбежавшего к нему трудника, произнес ласково:

— Благодарю, Степа, за усердие и старательность. Рану-то до конца залечил?

— Так точно, отче!

— Вот и слава Богу! Рад слышать, что ты здоров и бодр и вновь готов послужить отечеству! Но поскольку здесь, как я вижу, у тебя дело уже налажено, поручи дальнейшее отцу Филарету. — Настоятель плавным жестом руки указал на того самого монаха, опоясанного саблей, который помогал формировать десятки из вновь прибывших. — А сам ступай к воротам, да смени там отца Антония, возглавь караул. Отец Антоний, как мне сообщили, уже еле на ногах держится. Не ровен час, мимо него незваный гость под видом беженца в монастырь проскользнет. А ты — человек опытный. Так что ступай, сыне!

— Слушаюсь, отче, — почтительно склонился перед настоятелем Степа и, четко по-военному повернувшись через левое плечо, быстрым шагом, почти бегом направился к воротам.

Передав отцу Антонию приказ настоятеля и приняв у него караул у монастырских ворот, Степан вышел на дорогу, отойдя на несколько шагов от своих часовых и пушек. Он встал, широко расставив ноги, привычно положил ладонь на эфес висевшей у него на поясе сабли и вдохнул всей грудью. Впрочем, полный вдох у него опять не получился: застарелая боль, притаившаяся в том месте, где клинок опричника пробил ему грудь, перерубив ребра и прошив легкое, заставила его вздрогнуть всем телом и застыть на несколько мгновений с полуоткрытым ртом. Но Степа тут же пересилил эту боль, задышал осторожно, ровно и спокойно. Он уже два месяца как начал выполнять разнообразные воинские упражнения: рубил саблей и лозу, и чучело из сырой глины, колол пикой, ездил верхом, даже бился два раза на кулаках, правда вполсилы. Постепенно Степа восстанавливал былое воинское мастерство. Только вот бороться голыми руками грудь в грудь он пока не мог: ребра все еще сильно болели при сдавливании.

Но сейчас от него требовалась не сила мышц, не казацкая удаль, а его немалый опыт московского стражника, привыкшего нести караул на городских заставах и различать в потоке прохожих лихих людей, какое бы обличье они ни принимали.

Вдалеке, из-за поворота дороги, выходившей из леса на обширный монастырский луг, вновь появились люди, лошади и телеги. Они целеустремленно двигались к монастырю. Степа постоял еще немного, пристально вглядываясь в приближающуюся колонну, затем развернулся на каблуках и пошел к часовым, чтобы занять свое место в воротах во главе караула.

Людей было не меньше полусотни. Треть из них, видимо раненые или просто немощные и больные, ехали на четырех телегах. Остальные шли пешком. Степа сразу отметил, что многие шагали споро и размеренно, как ходят бывалые пешцы, то есть пешие ратники. И женщин среди них не было. Впрочем, нет: на одной из телег мелькнул светлый девичий платочек. Наверное, девушка ухаживала за ранеными. В общем, судя по всему, к монастырю направлялся отряд ополченцев, отступавший с боями к столице.

Степа чуть расслабился, готовясь приветствовать приближающихся ратников, но внезапно вновь подобрался, его ладонь непроизвольно крепко сжала эфес. Он и сам не смог бы объяснить детально, почему некоторые люди из этого отряда при ближайшем рассмотрении вызвали у него тревогу и подозрение. Возможно, ему бросилась в глаза их одежда: отнюдь не бедные кафтаны, и явно с чужого плеча. Конечно, они могли купить поношенные вещи на рынке, но ни крестьяне, ни стрельцы не стали бы приобретать такую одежду, слишком уж дорогую и непрактичную. И их манера держаться, и их вооружение — длинные ножи и кистени, засунутые за атласные кушаки, сразу же навели бывалого стражника на вполне определенные размышления. Эти соколики образовывали в хвосте колонны ополченцев единую плотную группу.

Ехавшая впереди колонны телега, поравнявшись с караулом у монастырских ворот, остановилась. С нее поднялся высокий статный молодец в красной шелковой рубахе, какие обычно носили зажиточные купцы. Один рукав рубахи был распорот на плече, под ним виднелась белая холщовая повязка. Голова молодца также была перевязана, его лицо было бледным и осунувшимся от усталости и потери крови.

— Здравствуйте, братия! — приветствовал он Степу и стоявших за ним часовых в монашеских рясах. — Я — Ерема, купец из-под Рязани. Веду свою дружину с Оки-реки, с Засечной черты. Есть среди нас и пограничники из сторожевых станиц, и ополченцы, что примкнули по дороге да помогли отбиться от преследователей. Хотим у вас передохнуть малость, а затем двинемся дальше, под стены Москвы, для вступления в большое войско и решительной битвы.

— Проходите, братцы! — Степа посторонился, освобождая дорогу.

Но, пропустив мимо себя основную часть ратников, он решительно шагнул навстречу группе вызвавших его подозрение людей, перегородив им путь. Он вытянул вперед руку, этим жестом одновременно и приказывая остановиться, и создавая дистанцию, которая ограждала его от возможной попытки неожиданного нападения.

— А к вам, добры молодцы, у меня особый вопрос имеется. И кто ж вы такие будете?

Остановившийся прямо перед Степой худощавый, но крепкий, довольно молодой человек с аккуратно подстриженной черной бородой, с массивной золотой серьгой в ухе, понимающе усмехнулся:

— Аль не видишь, стражник? — Он сделал многозначительное ударение на последнем слове, явно давая понять собеседнику, что тоже не лыком шит и догадался, с кем имеет дело. — Разбойники мы, с большой дороги.

Степа, не ожидавший столь прямого и откровенного ответа, слегка опешил.

— И почто вы в монастырь заявились, соколики? — немного невпопад озадаченно вымолвил он.

Разбойник с серьгой, очевидно атаман, усмехнулся, но не злобно и не обидно, а вполне весело, забавляясь, по-видимому, замешательством стражника:

— Грехи замаливать! — Затем, перейдя на серьезный тон, произнес твердо: — Мы тоже люди русские и православные. И басурман поганых, что ни стариков, ни детей не щадят, своими руками хотим с родной земли прогнать. Глядишь, и злодеяния наши прежние нам за то прощены будут!

Атаман скорбно покачал головой, будто в знак глубокой печали о своей пропащей жизни.

Степа молчал и, не двигаясь с места, по-прежнему загораживал разбойникам проход в монастырские ворота. Он прекрасно знал, что склонность к показному благородству и самобичеванию, красивым словам и демонстративным широким жестам — весьма распространенное явление в среде воров и душегубов, с которыми ему приходилось бороться по долгу службы. Стражник также не поверил в искренность слов атамана о сочувствии к несчастным, загубленным басурманами старикам и детям. Он многократно видел своими глазами последствия разбоев, в ходе которых часто были убиты хладнокровно и без разбору и стар и млад. А скольких таких невинных детей атаман со своей ватагой оставили сиротами?

— Послушай меня, страж монастырский!

Степа не стал, разумеется, оборачиваться на этот раздавшийся за его спиной голос, лишь, чуть сместившись вбок, продолжая контролировать стоящих перед ним молодцов, краем глаза на мгновение взглянул на говорящего. Это был тот самый купец с перевязанной головой, предводитель ополченцев. Он слез с телеги и вернулся к воротам. Обойдя Степана, купец встал перед ним, рядом с атаманом.

— Я тоже, как ты понимаешь, разбойников-то не жалую! Бил их допрежь и потом, коль даст Бог мне после набега к мирной жизни вернуться, снова бить буду. Но эти люди, — купец положил руку на плечо атамана, — сами в наше ополчение вступили. Да не просто так пришли, а в то время, когда на поляне нас отряд ордынский, троекратно превосходящий по численности, настиг и боем связал. Оторваться мы от врага не могли, ибо раненых с нами, как видишь, почти половина. Заняли мы оборону, телегами загородившись, но силы были слишком уж неравны. Полегли бы мы на той поляне все до единого, но из леса нам на выручку вот эти самые молодцы и выскочили. Бились они геройски, обратили в бегство басурман. Так что решай, достойны ли эти люди русские воевать за Родину, кровью своей искупать прегрешения прежние.

Степа, выслушав речь купца, глубоко задумался на короткое время, затем медленно, словно против воли, сделал шаг в сторону, освобождая ватаге путь:

— Коль так, то проходите, молодцы! А ты, купец, пойди к настоятелю да повтори ему свой рассказ. Его-то слово и решит все по справедливости да по Божьей заповеди.

Степу сменили лишь на следующее утро. Сдав пост возле монастырских ворот, он прилег поспать в своей келье. Остальные трудники, то есть монастырские работники, выбравшие духовную стезю и собиравшиеся перейти в послушники, а затем — в монахи, жили все вместе в деревянной пристройке, примыкавшей к столярным и шорным мастерским. Однако для Степана, со страшным ранением привезенного в монастырь по личному указанию митрополита Филарета, спасшего его от опричников, было сделано исключение. Степа долгое время лежал без сознания и, естественно, нуждался в соответствующем уходе и лечении. Потому его и поместили в отдельную келью, хотя раненый стражник не был ни монахом, ни послушником, да и трудником он числился чисто формально, чтобы избежать лишних вопросов со стороны не в меру любопытствующих персон. Когда Степа выздоровел и окреп, его по-прежнему оставили проживать в келье из уважения к памяти митрополита, павшего от руки Малюты Скуратова.

Однако Степану не пришлось поспать и трех часов. Почувствовав, что кто-то трогает его за плечо, Степа вскочил со своего ложа, более широкого и мягкого, чем у настоящей монастырской братии. Перед ним стоял молоденький послушник, тот самый, который помогал ему формировать отряды вновь прибывших ополченцев.

Степа имел немалый боевой опыт, прослужив несколько лет в составе ограниченного контингента казацких войск на южных рубежах России в низовьях Дона. А потом он вернулся в родную Москву, где поступил на службу в городскую стражу. Он прекрасно понимал роль разведки в военном деле и не понаслышке был знаком с коварством турок, не гнушавшихся в своей борьбе с Россией никакими средствами и предпочитавших воевать с ней чужими руками. Именно потому, что Степа имел навыки и воина, и стражника, то есть в какой-то степени — контрразведчика, настоятель монастыря и поручил ему формирование ополчения, в которое вливалось множество неизвестных людей. Приходилось всерьез опасаться, что предатели, подосланные ордынцами, вернее — турками, будут стремиться проникнуть в крепости и монастыри, и даже в московский Кремль, чтобы провести разведку или произвести там диверсии и открыть орде ворота, как это не раз уже случалось при набегах степняков на Русь. Разумеется, предатели помогали врагам захватывать крепости и города не только на Руси. Буквально во всех войнах, начиная с древнейших времен, противоборствующие стороны всегда стремились опереться на поддержку отдельных лиц, желавших улучшить свое материальное и социальное положение путем продажи Родины. Разведывательное и диверсионное дело зародились одновременно с военным делом и являлись его неотъемлемыми частями. И чаще всего, по причинам резких национальных различий в облике и языке, в роли разведчиков и диверсантов выступали именно предатели. А внутренняя политика царя Ивана Грозного, без разбору казнившего и правого, и виноватого, уничтожавшего по малейшему навету население целых городов, весьма способствовала тому, что враги Руси сравнительно легко вербовали себе сторонников из числа и бояр, и крестьян, и горожан…

По встревоженному выражению лица послушника, обычно спокойного и сдержанного, Степа сразу понял, что случилось нечто экстраординарное.

— Тебя срочно вызывает отец настоятель! — Голос послушника звучал непривычно взволнованно. — Поспеши проследовать за мной!

— Я готов. — Степа по причине военного времени спал в одежде, и ему оставалось лишь обуть сапоги и затянуть пояс с саблей. Быстрым шагом, почти бегом они направились не в дом настоятеля, как первоначально предположил Степан, а почему-то в монастырскую лечебницу. В келье главного лекаря, отца Луки, расположенной рядом с больничными палатами, за обширным столом, обычно заваленным учеными фолиантами и лекарскими инструментами, сидели настоятель, отец Лука и отец Антоний, отвечавший и в мирное, и, естественно, в военное время за безопасность монастыря. Книги и инструменты были сдвинуты на край стола, и на освободившемся пространстве перед монахами одиноко лежал странный предмет. Ответив на приветствие стражника, настоятель кивком головы указал на сей предмет и спросил без каких-либо предисловий:

— Знаешь ли ты, Степа, что это за вещь?

Степа перевел взгляд на стол и, к своему изумлению, увидел, что на нем лежит ручная бомба, именуемая также гранатой. Из чугунного шарообразного тела бомбы, как и положено, торчал фитиль, вернее, его обгорелый остаток. По-видимому, запальное отверстие чем-то засорилось, или же фитиль пришел в негодность от плохого хранения, а потому он не догорел до порохового заряда, и бомба не взорвалась.

— Разумеется, отец настоятель, я знаю, что это такое, — чуть пожал плечами Степан. — Это ручная бомба.

— А почему же она не взорвалась?

Степа перечислил возможные причины отказа запальной системы.

— Значит, Господь Бог нас миловал! — произнес настоятель и осенил себя крестным знамением.

Все монахи последовали его примеру. Степан, разумеется, тоже начал креститься, но тут же до него дошел смысл слов отца настоятеля, и он, едва завершив священный жест, воскликнул:

— Вас?! Так эта бомба должна была взорвать вас?!

Настоятель покачал головой:

— Если ты спрашиваешь, был ли сей смертоубийственный снаряд предназначен для кого-либо из здесь присутствующих, то, скорее всего, нет. Однако нам всем от этого нисколько не легче. Бомбу обнаружили сегодня утром в больничной палате, под ложем одного раненого монаха. — И, остановив жестом руки стражника, с губ которого готово было сорваться недоуменное восклицание, настоятель продолжил: — Потому мы тебя и призвали, Степа, чтобы ты учинил розыск и расследовал сие тревожное происшествие или же преступление, таящее в себе немалую опасность. Приступай немедленно, задавай любые вопросы кому угодно, привлекай к розыску всех, кого считаешь нужным.

— Слушаюсь, отче, — вытянулся Степан и, обращаясь одновременно к отцу Луке и отцу Антонию, спросил деловито: — Кто отведет меня на место происшествия?

Отец Лука поспешно поднялся:

— Следуй за мной, сыне.

— И еще я хочу немедленно побеседовать с человеком, первым обнаружившим бомбу, — продолжил стражник.

— Он уже там, на месте происшествия. Это наш послушник, ухаживающий за больными.

Степан, простившись с настоятелем по-военному коротким наклоном головы, резко повернулся через левое плечо и вышел из кельи вслед за отцом Лукой. Миновав небольшой коридор, они постучали в массивную двустворчатую дверь. Через некоторое время дверь распахнулась, и, ответив на поклон монаха, исполнявшего обязанности сменного лекаря, Степан вслед за отцом Лукой вошел в лечебницу.

В обширной больничной палате, низкие стрельчатые своды которой поддерживались тремя массивными, но изящными колоннами, стояло полсотни кроватей. Сейчас большая часть из них пустовала. Больных и тяжелораненых было пока немного, а легкораненые отказывались ложиться в лечебницу, предпочитая оставаться в строю или трудиться вместе со всеми на оборонительных работах по укреплению монастыря. Во внешней стене палаты имелось полдюжины узких окон, по сути дела представлявших собой бойницы. Они затворялись створками, в частый свинцовый переплет которых были вставлены ромбики прозрачной слюды. Сейчас по причине теплой сухой погоды все створки были распахнуты.

Отец Лука провел стражника в самый конец палаты, в угол, отделенный от остального помещения белой льняной занавеской. Занавеска была отдернута на треть, за ней виднелась кровать, в изножье которой стояла небольшая скамья. На скамье сидел невысокий худенький послушник, склонивший голову над книгой, лежавшей у него на коленях. При приближении отца Луки и Степана послушник встрепенулся, поспешно, но бережно закрыл книгу, заложил ее резной деревянной закладочкой и, обеими руками прижимая тяжелый фолиант к груди, встал и поклонился.

— Поведай, сыне, во всех подробностях, — обратился к послушнику отец Лука, — как ты сегодня утром обнаружил странный предмет вот здесь, за занавескою, под ложем раненого. Трудник наш, Степан, до поступления в монастырь был московским стражником и в сыскном деле опытен. Посему ему дано поручение отцом настоятелем произвести расследование.

Послушник кивнул, на минуту задумался, затем весьма толково и последовательно рассказал, как на рассвете, сделав раненому перевязку и взяв из-под него судно, пошел выносить старые окровавленные повязки и прочее в отхожее место. Вернувшись, он нагнулся, чтобы поставить вымытое судно под кровать, и тут заметил под ней странный шарообразный предмет. Взяв предмет в руки, послушник, хотя и не сведущий в военном деле, заподозрил неладное и посчитал необходимым поставить в известность о происшествии отца Луку.

Степа поблагодарил послушника за исчерпывающий рассказ и шагнул за занавеску. Там он увидел то, что и ожидал: натянутое под самым сводом полотно отгораживало также и одно из окон.

Стражник повернулся к юному лекарю:

— Утром, когда ты выходил, окно было открыто?

— Да.

— А остальные окна в палате?

— Тоже были распахнуты.

Степа впервые за много месяцев, прошедших с того дня, когда его почти бездыханное тело подобрал на улице горящей плотницкой слободки митрополит Филипп, ощутил привычный охотничий азарт. Сыскной инстинкт присущ некоторым людям от рождения, он, как и другие глубинные инстинкты, передался к ним не просто от далеких человеческих предков, а от еще более дальних эволюционных предшественников — животных. Степан раскрыл не один десяток всевозможных злодеяний, совершенных во вверенной ему слободке, а перед самым ранением ему удалось распутать сложнейшее преступление — дело рук главаря разбойников всея Москвы Хлопуни вкупе с его дружками-опричниками и продажными тварями из московской стражи…

«Ну что ж, — подумал стражник. — Направления сыска у нас будет два. Первое: бомбу бросили именно в это окно случайно, не целясь в кого-то либо определенного, просто желая запугать защитников монастыря этим жутким злодеянием — убийством раненых и больных. Второе: хотели убить именно этого человека. Ну, насчет окон, в какое бросить бомбу снаружи сподручнее, это мы потом посмотрим. А пока продолжим здесь».

— Кто ж таков этот раненый, лежащий за занавескою? — обратился Степа к отцу Луке.

Главный монастырский лекарь произнес с уважением в голосе, почти торжественно:

— Это монах-отшельник, отец Серафим. Он жил в лесном ските, рядом с селом, на который налетел отряд басурманский. Ордынцы село сожгли, многих селян захватили в полон. Те, что смогли из села вырваться, прибежали в скит просить укрытия. И отец Серафим сподвиг мужиков с одними дубинами напасть на басурман и полон отбить и сам их подвиг возглавил. Да вот только ранен был в бою. Спасенные отцом Серафимом селяне на руках принесли его в монастырь. Он пока еще в сознание так и не пришел.

— Это уж не то ли село, из которого к нам в ополчение Сидор с дюжиной мужиков поступил?

— Да, сыне, это оно и есть.

— Понятно. А не приходил ли кто вчера отца Серафима навещать? — на сей раз вопрос стражника был адресован послушнику.

Юный лекарь ответил не задумываясь:

— Приходили. Этот самый Сидор и навещал. С ним трое мужиков, односельчан, и пожилая женщина, травница. Она мне рассказала, какими снадобьями рану отца Серафима прикрыла, когда ему прямо в лесу зазубренный наконечник стрелы из спины вырезали… И еще приходили двое, — добавил он после паузы. — Девица, сказавшая, что она из того же села, а с ней молодой купец, раненный в голову.

Степа, мгновенно уловивший и сделанную послушником паузу, и соответствующую формулировку, тут же спросил:

— «Сказавшая»… А ты, никак, в словах ее усомнился? Иначе просто поведал бы мне, что она — из того же села, без «сказавшая».

Послушник кивнул:

— Выглядела она и вела себя немного странно. Не похожа была на сельскую девицу.

— Ум у него пытливый, глаз наблюдательный, в науках весьма смышлен, — с похвалой отозвался о послушнике отец Лука.

— Девица сия к ложу раненого припала, — продолжил свой рассказ послушник. — Но не плакала, а как будто молилась шепотом, прощения просила. Купец ее утешал. Он бледный был от потери крови, я ему заодно рану перевязал, лекарства дал.

— Ладно, спасибо, разберемся, — задумчиво произнес Степа.

По описанию послушника стражник сразу вспомнил купца, который пришел со своей дружиной в монастырь как раз тогда, когда он, Степа, нес караул возле ворот. Вспомнил он и девицу, бывшую в той дружине. Правда, толком он ее не рассмотрел, поскольку его внимание было сосредоточено на пришедших в составе дружины разбойниках.

— Ну, здесь, пожалуй, мы всё увидели и узнали. — Стражник еще раз обвел взглядом палату. — А сейчас я схожу под окна, посмотрю, как там и что.

— А не мог кто-либо катнуть эту бомбу, как колобок, прямо от двери? Мы ведь дверь закрывать-то закрываем, чтобы больным беспокойства не делать, да не запираем. И сменный лекарь, занятый больными, вряд ли бы на приоткрывшуюся дверь внимание обратил. — В голосе отца Луки звучала искренняя заинтересованность истинного ученого, стремящегося рассмотреть все гипотезы.

Степа, естественно, не мог отмахнуться от вопроса столь почтенного добровольного помощника. Он присел на корточки и жестом предложил отцу Луке сделать то же самое. Монах с готовностью опустился на колени рядом со стражником и увидел, что пространство до двери перекрыто не только многочисленными ножками размещенных в палате кроватей, но и двумя из трех массивных колонн.

Отец Лука с проворством и легкостью, свидетельствующими о том, что главный лекарь находился в весьма добром здравии, поднялся на ноги и, опровергая собственное предположение, заключил беспристрастно:

— Нет, от двери бомбу сюда закатить невозможно.

— Я тоже так считаю, — согласно кивнул Степан. — Еще раз спасибо за содействие. Пойду пройдусь под окнами.

Выйдя на монастырский двор, стражник обошел здание лечебницы и остановился у противоположной от входа стены, которую огибала узкая немощеная дорожка, протоптанная прямо в траве. По этой дорожке трудники и монахи ходили на один из монастырских огородов. По другую сторону от дорожки в полусотне саженей находились погреба и одноэтажное деревянное здание столярной мастерской. Место было довольно оживленное, люди двигались здесь почти непрерывно.

Степа медленно прошелся несколько раз вдоль стены, затем остановился и задумчиво покачал головой. Здание, в котором помещалась лечебница, располагалось под углом к монастырской стене и соборной площади. Поэтому удобнее всего было бы бросить бомбу в любое из трех первых окон, отгороженных от всеобщего обозрения выступом самого здания. К тому же дорожка проходила прямо под ними. Последнее окно, за которым находилась кровать раненого отца Серафима, хорошо просматривалось и из огородов, и из мастерских, и даже частично — с соборной площади. Чтобы приблизиться к этому окну, необходимо было сойти с дорожки в траву и тем самым привлечь к себе дополнительное внимание. Следовательно, неизвестный, бросивший бомбу именно в то окно, за которым лежал раненый отшельник, очень сильно рисковал. Наверняка пойти на риск быть замеченным и пойманным на месте преступления его заставило только одно: желание убить именно отца Серафима, а не просто намерение запугать защитников монастыря зверским преступлением, направленным против всех находившихся в лечебнице больных.

* * *

Анюта лежала на соломе, закинув руки за голову, и смотрела на натянутый над ее головой полотняный купол шатра. Белоснежное полотно словно излучало дополнительный свет, и казалось, что там, снаружи, за стенками шатра все еще стоит яркий летний день, хотя уже вечерело. В шатре, кроме Анюты, находились еще десятка два баб и девок из ее села, отдыхавших после работ на монастырских стенах, огородах или в поварне. Из ее села… Анюта горько усмехнулась. Где оно, это село? Когда девушка привела туда для отдыха отступавшую с боями дружину удалого купца Еремы, то увидела на месте села еще дымящееся пожарище да обгорелые стены церквушки с обрушившимся куполом. Она чуть не разрыдалась, припав к груди Еремы. Но слез у Анюты давно уже не было. Их не было с того самого вечера, когда Анюта, возвращавшаяся к себе в избу после работы с теткиного двора, услышала за спиной леденящий душу крик озверевшего от похоти и ненависти к ней местного богатея Никифора: «Стой, подлюга! Убью!» Анюта усилием воли отогнала это воспоминание, переключилась на другое. Теперь уже нет ни ее избенки, ни теткиного двора. Хорошо, хоть тетка осталась жива. Ее с детьми угнали в полон, да тот полон, слава Богу, отбили потом мужики под предводительством отца Серафима. Отец Серафим… Анюта рывком поднялась, уселась на соломе. Все ее воспоминания и мысли — одно горше другого. «Ты еще про Михася вспомни!» — в душе обругала она сама себя, чтобы этой беззвучной злобной руганью прогнать еще большую боль.

Поняв, что не может больше оставаться среди спящих женщин, Анюта выбралась из шатра. Вечернее небо было сумрачным, затянутым облаками, и лишь над колокольней собора пробивался багряный луч заходящего солнца.

Пойти навестить тетку, расположившуюся, как и все женщины с малыми детьми, не в шатрах, а в монастырских палатах? Но о чем с ней говорить, что способна понять эта женщина, всю жизнь проработавшая, не разгибаясь, на полях и скотных дворах, не видевшая ничего, кроме ботвы и навоза? Анюта сняла с плеч платок, повязала им голову и решительным шагом направилась совсем в другую сторону. Навстречу ей попались девушки ее возраста, очевидно, возвращавшиеся с каких-то работ к себе в шатры. Они были уставшие, чумазые, но веселые, непрерывно хихикали и радовались невесть чему. Внешне они ничем не отличались от Анюты: похожие рубахи, беленькие платочки. А ведь она повидала такое, что и не снилось этим беззаботным девчонкам, побывала в боях, прошла сквозь кровь и смерть, огонь и воду. Анюта остановилась, огляделась по сторонам, затем достала из-под платья боевой нож, подаренный ей этой весной (а казалось — много лет назад!) Михасем, повесила его себе на пояс, чтобы все видели. И еще она перевязала платок. Когда они с Михасем начали упражняться на полянке перед скитом, Анюта еще не успела вернуть ему берет поморского дружинника, спрятанный в ее избе, и Михась закрывал себе голову от солнца стареньким платком. Дружинник повязывал тот платок по-особенному. На вопрос девушки Михась отвечал, что так носят головные платки морские пешцы англицкой царевны, у которой ему довелось служить, да еще морские разбойники, с которыми ему приходилось биться далеко-далеко, на краю земли, за сказочным океаном.

С ножом на поясе, с платком на голове, повязанным как у флибустьеров и морских пехотинцев из флагманского экипажа Ее Величества королевы Англии, Анюта прошествовала на другой конец палаточного лагеря, туда, где расположились ополченцы. Она шагала между шатрами гордо и уверенно, не глядя по сторонам. Сидевшие возле шатров мужики окликали ее весело и даже игриво. Анюта, не обращая на них внимания, продолжала свой путь. Возможно, если бы все это происходило не в стенах монастыря, кто-то обязательно бы попытался ее обнять, в шутку или всерьез. Пару раз на лесных ночевках новички, только что прибившиеся к дружине купца Еремы, лезли к девушке с молодецкими возгласами: «А дай-ка, красавица, я тебя ужо расцелую!» Вслед за этим незадачливые ухажеры кубарем летели на землю под громкий одобрительный смех всех присутствующих. Анюта хорошо усвоила начальные навыки рукопашного боя, преподанные ей Михасем.

Под сенью монастырских стен и куполов девушка беспрепятственно, без применения подножек и подсечек, достигла большого шатра, в котором расположился Ерема со товарищи. Перед входом она увидела сидевшего на небольшом чурбачке Ванятку — молодого дозорного с Засечной черты, с которым они приняли свой второй бой в остроге сторожевой станицы. Ванятка поднялся навстречу девушке, улыбнулся приветливо, приподнял полог, чтобы ей удобней было войти внутрь шатра. Анюта уже не в первый раз отметила, что улыбка у этого паренька, почти ее ровесника, хотя и искренняя, но какая-то по-особенному печальная. Так улыбались пожилые люди, много перевидавшие и пережившие на своем веку. Анюте иногда казалось, что она тоже, как Ванятка, уже не способна рассмеяться беззаботно, забыв хоть на мгновенье про давивший душу тяжкий груз.

— Здравствуй, Анюта! — пограничник, как всегда, обратился к ней тепло, по-дружески, безо всяких там заигрываний. — По делу к нам али просто соскучилась?

— Здравствуй, Ванятка! Конечно, соскучилась, — так же просто и откровенно ответила девушка.

В шатре уже царил полумрак, и ополченцы, весь день проведшие на фортификационных работах во рвах и на стенах монастыря, отдыхали, но пока не спали. Кто сидя, кто лежа на соломенных подстилках, они слушали сказку про царя и хитрого горшеню, которую рассказывал Чекан, атаман разбойников, ставший по доброй воле рядовым ратником в дружине купца Еремы. Но старые товарищи по-прежнему слушались его, да и сам Ерема часто прислушивался к словам и советам бывалого атамана.

Анюта тихонько прошла в самый центр шатра, туда, где на небольшом возвышении, наскоро сколоченном из неструганых досок и застеленном соломой, покрытой сверху старым тулупом, лежал предводитель их дружины. Ерема, казалось, спал. Его глаза были закрыты. Бледное лицо купца и белое полотно свежей повязки на голове резкими пятнами выделялись в сгущающемся сумраке. Анюта тихонько присела на край топчана, положила свою ладонь на руку Еремы. Он встрепенулся, открыл глаза, убрал руку из-под пальцев девушки, чуть отодвинулся от нее.

Анюта вновь ощутила под сердцем черную ледяную пустоту. Вот так же отодвигался от нее Михась, тогда, ночью, в ее избе. Да что она прокаженная, что ли?! Ну конечно, у обоих есть невесты: у дружинника — заморская боярышня, разодетая в меха и бархат, а у Еремы — купеческая дочка из Рязани, тоже, видать, вся в шелках да жемчугах.

Анюта поймала себя на мысли, что опять подумала о Михасе, будто о живом. А ведь уже минула почти неделя с тех пор, как он принял неизбежную смерть там, на Засечной черте, на берегу Оки, прикрывая от ордынской конницы отход Еремы со товарищи и ее, Анюты, с горящего судна через тот проклятый пойменный луг в спасительный лес. Она уже в который раз захотела, но не смогла заплакать.

Тем временем Ерема, разбуженный девушкой, вскочил со своего ложа и, словно желая загладить впечатление от своего непроизвольного жеста, которым он спросонья почти оттолкнул руку Анюты, широко улыбнулся ей, поклонился в пояс:

— Здравствуй, свет-Анютушка! Подобру, поздорову ли денек провела?

Анюта вовсе не обрадовалась его ласковым словам. В голосе купца она не чувствовала той искренности, которой жаждала всей душой. Но девушка все же улыбнулась в ответ одними губами, промолвила с наигранной беззаботностью:

— Спасибо, Бог миловал.

Чекан, закончивший свою сказку, не дожидаясь, когда затихнет взрыв веселого смеха, вызванный не только счастливым окончанием похождений плута горшени, но и мастерством рассказчика, протиснулся сквозь плотное кольцо окружавших его ополченцев и встал рядом с Еремой:

— А вот и красна девица, как в сказке, к нам в гости пожаловала! Скажи, как тебя величать, как тебя привечать?

Чекан с самого начала их знакомства обращался к Анюте как к равной, и девушка понимала, что этому бывалому человеку, одетому не менее богато, чем сам купец, и не уступавшему Ереме ни в удали, ни в силе, действительно весело и приятно разговаривать с ней. Он смотрел ей прямо в глаза открытым спокойным взглядом и, конечно же, не стал бы отталкивать протянутую руку.

— А привечай, как хочешь, атаман! — неожиданно для себя звонким голосом, громко, на весь шатер произнесла Анюта.

— Не вопрос! — с готовностью откликнулся Чекан. — Возле поварни с вечера сбитень затеяли варить, так, может, мы с тобой, не дожидаясь, пока разносчики его на всех начнут разносить, пойдем сами туда да наберем баклажечку-другую поперед очереди? И сами полакомимся, жажду утолим, и начальнику нашему раненому, и друзьям-товарищам затем добавок принесем!

— Отчего ж не пойти! — Анюта с вызовом взглянула на Ерему.

— Конечно, сходи, Анютушка! — охотно, как будто даже с некоторым облегчением одобрил затею купец.

Девушка резко повернулась, двинулась к выходу. Вслед за ней направился Чекан, повесивший на плечо пару объемистых походных баклаг на тонких кожаных ремешках, переданных ему товарищами.

Подойдя к поварне, Анюта и Чекан обнаружили, что они слегка опоздали. Возле большого котла со сбитнем уже выстроилась небольшая очередь из тех, кто, по старинному русскому обычаю, пытался пролезть без очереди. Повар и два его помощника непрерывно помешивали варившийся сбитень длинными деревянными половниками. Они лениво препирались с особо нетерпеливыми, призывая их разойтись по своим местам, поскольку, мол, сбитень еще не готов, а когда будет готов, то его всем разнесут состоящие при поварне разносчики. Разносчики эти из числа монастырских трудников и послушников, а также добровольцев уже второй день сновали по монастырю, снабжая всех работавших на стенах и занимавшихся воинскими упражнениями едой и питьем. Но составлявшие очередь ополченцы были, судя по всему, людьми бывалыми, хорошо знакомыми с порядками и обычаями воинских станов, посему они невозмутимо продолжали стоять возле котла, прижимая к груди разнообразные сосуды. Спросив крайнего и дождавшись, когда за ними тоже займут, Чекан с Анютой отошли в сторонку, присели на бревнышко.

— Слушай, Чекан, а как ты попал в разбойники? — неожиданно для себя выпалила Анюта. — Расскажи, коли тайны нет.

— Да отчего ж не рассказать, — спокойно ответил атаман. — Только вначале горло надобно промочить, а то ужо весь вечер непрерывно сказки сказываю всухомятку.

Чуть отвернувшись от стоявших невдалеке людей, Чекан достал из-под кафтана небольшую плоскую серебряную фляжку с красивой винтовой пробкой в виде головы толстощекого лысого мужика, показывающего язык. Он свинтил пробку, сделал глоток из горлышка, протянул фляжку Анюте:

— Хлебни, коли желание есть. Фряжское вино, целебное да бодрящее.

Секунду поколебавшись, Анюта решительно взяла изящный дорогой сосуд и, запрокинув голову, осторожно глотнула ароматного терпкого вина. Доселе неведомый напиток мягким сладким теплом обволок ей гортань, приятно согрел желудок. Анюта сделала второй, уже больший глоток, потом еще один.

— Ну как, понравилось? — принимая фляжку из ее рук и завинчивая пробку, спросил Чекан.

И вновь в его голосе не было ни тени подначки или превосходства. Ему было действительно интересно и важно узнать мнение Анюты о напитке.

— Очень понравилось! — искренне ответила девушка.

Чекан удовлетворенно кивнул, убрал фляжку под кафтан.

— В разбойники я подался отнюдь не по своей воле, — он говорил без всякого пафоса или надрыва, просто делился с понимающим и близким ему по духу собеседником сокровенными сведениями о собственной жизни. — Еще два года назад жил я в стольном граде Москве, в собственной избе, в чести да почете.

— Ты был купцом?

— Нет. Я был наемным бойцом на судных поединках.

— Кем, кем? — изумленно переспросила Анюта.

— Наемным бойцом. Тебе, чай, судиться-то не приходилось? Нет? Ну и слава Богу. Тогда следует кое-что пояснить. Так вот, если некий истец на некого ответчика наместнику царскому али самому царю челом бьет, что, дескать, потерпел он от ответчика урон или бесчестие, то должен он того ответчика в причинении обиды сей уличить. А коль у истца улики нет, окромя слов его собственных, то он в подтверждение слов своих на суде крест целует принародно. Но ежели ответчик тоже крестным целованием свою невиновность подтвердит, то присуждается им обоим поле. Так судный поединок именуется. Сие есть Божий суд: кто прав, тому Бог победу и дарует. Однако не все умеют или могут оружие-то держать. Бояре да дворяне, те, понятно, сами в поле выходят честь свою защищать. А купцы да дьяки с подьячими, старцы немощные да вдовы, они должны за себя на судный поединок выставить того, кто Богу не противен, то есть бойца удалого да честного. Вот я таким и был.

— А где ты биться научился?

— На войне.

Анюте вдруг стало легко и радостно. Боль, сомнения, печали, гнетущие ее душу последнее время, разом исчезли, словно кто-то разжал стальные обручи, стягивавшие много дней голову и сердце. Она сидела рядом с человеком, ни в чем не уступавшим ни Михасю, которого она самозабвенно любила со дня их первого разговора в ските отшельника, ни купцу Ереме, к которому после гибели Михася устремилась ее израненная мятущаяся душа. Девушка чуть придвинулась к атаману, прислонилась к его плечу. Голова у нее слегка кружилась, она улыбалась неизвестно чему.

Чекан ласково погладил ее руку так, чтобы никто этого не заметил, и произнес вполголоса:

— Анютушка, от фряжских вин у людей наступает ликование, все вокруг им кажется прекрасным и достойным любви. А посему давай-ка, милая, мы разговор этот с тобой завтра продолжим. Я, видишь ли, не тот человек, который красных девиц подпаивает, да потом этим пользуется им во зло.

Он еще раз ласково провел ладонью по ее пальцам, и это нежное прикосновение лучше всяких слов раскрыло Анюте истинное отношение к ней этого благородного, мудрого и глубоко порядочного человека.

— Глянь-ка, Анютушка, а сбитень-то уже принялись раздавать! Пойдем и мы, пока нас из очереди не вытолкнули! — Чекан легко вскочил, подхватил Анюту под локоть, и они с веселым смехом втиснулись на свое место в уже изрядно удлинившейся цепочке людей, тянущейся к котлу с вкусным варевом.

Потом они еще долго сидели в шатре с Еремой и ополченцами, пили вместе со всеми ароматный горячий сбитень. Чекан вновь по просьбе товарищей рассказывал сказки. Одна, про Шемякин суд, особенно запала в душу Анюте. Когда девушка покидала гостеприимный шатер, собираясь на ночлег в свое временное пристанище, Чекан провожая ее, одним беззвучным движением губ произнес: «До завтра!»

«До завтра! До завтра!» — Анюта неслась по монастырю, как на крыльях, и эти слова чудесной песней звучали в ее все еще слегка кружащейся голове.

Степа весь вечер беседовал с Сидором и его односельчанами об отце Серафиме. Понятно, что беседовал он не просто так, а с пристрастием, но тем не менее старался, чтобы мужики не воспринимали все это как допрос. Степа по своему опыту знал, что многие, даже честные и ни в чем не повинные люди, особенно те, кто не обременен ни властью, ни богатством, случайно попав в лапы стражникам, проводящим розыск, или будучи вызваны в Разбойный приказ свидетелями, терялись, пугались и от страха начинали городить всякую чушь либо напрочь теряли дар речи. Стражник выстраивал свои вопросы и так, и сяк, и издалека, и с подковыркой, но получал всегда лишь один твердый ответ, что, дескать, отшельник отец Серафим — святой человек, спаситель и благодетель, за него будем и сами вечно Бога молить, и детям, и внукам, и правнукам завещаем. А о ручной гранате, то бишь бомбе, никто из сельчан и слыхом не слыхивал. Сидор, когда в рати был, конечно, видал такие, но издалека, да и то не ручные бомбы, а те, коими пушки заряжают. А в руках держать не доводилось.

Тогда Степа, убедившись, что среди простодушных селян вряд ли можно сыскать следы злодея, зашел с другой стороны. Он принялся расспрашивать, кому селяне рассказывали об отце Серафиме вообще и о его недавнем подвиге против ордынцев в частности. Тут же выяснилось, что все жители села, от мала до велика, будучи непосредственными участниками героических событий в качестве или освободителей, или освобожденных, только и делали, что взахлеб живописали житие святого отшельника каждому встречному и поперечному. Так что и с этой стороны розыск явно зашел в тупик. «Ну что ж, — решил стражник, — из людей, навещавших отца Серафима, остаются купец и бывшая с ним девица, странное поведение которой заметил смышленый послушник. Завтра утром разыщу обоих да побеседую с ними, как говорится, по душам».

Оставив Сидора со товарищи отдыхать, Степа решил еще раз пройтись вдоль стен больничной палаты. Смеркалось. Стражник не спеша брел по тропинке, задумчиво глядя на окна, чуть освещенные изнутри огоньками ночников. Вдруг, скорее ощутив, чем увидев, движущегося из сумерек ему навстречу человека, он замер на месте, подобрался, как в былые времена в темных переулках московской слободки. Шедший по тропинке человек нес на плече коромысло с двумя ведрами. Обычный водонос, но не монастырский, а из ополченцев. По его осанке можно было догадаться, что ведра сейчас пусты. Но что-то в этом мужике было не так. Через мгновение стражник понял, что именно заставило его насторожиться: водонос шел слишком уж медленно для человека с пустыми ведрами и при этом явно разглядывал окна больничной палаты.

«Ну и что же? — мысленно возразил сам себе Степан. — Просто он устал за день, вот и бредет не спеша на отдых к своему шалашу. А освещенные окна всегда притягивают взгляд, вот он и пялится на них безо всякой задней мысли». Однако стражник решительно шагнул навстречу водоносу, преграждая путь:

— Здорово, мил человек! Почто не спишь да с пустыми ведрами впотьмах бродишь?

При первых же словах Степы водонос испуганно сорвал с головы шапку и поспешно поклонился, насколько позволяло это сделать лежащее на плече коромысло. По этим его жестам сразу стало понятно, что мужик из числа робких, забитых жизнью русских крестьян или дворовых людей и в каждом встречном заранее признает превосходство над собой. Но такая явно выраженная покорность и униженность водоноса, пожалуй, лишь усилили подозрения Степана.

— Так зачем ты в ночи по монастырю-то шляешься? — повторил он свой вопрос.

— Дык, я ведь это… С работы я, с огородов… Воду носил в бочку для утрешнего полива. А теперь вот в шатер иду, на ночлег, значить.

— Ну, пойдем, коли так. Провожу я тебя до твоего ночлега, а то еще споткнешься в темноте невзначай, — не терпящим возражений, чуть насмешливым тоном скомандовал Степан. — Шагай вперед!

Мужик послушно затрусил на полусогнутых ногах по направлению к соборной площади. Когда они пересекали площадь, над монастырской стеной взошла полная луна, залив все обширное пространство перед храмом ярким холодным светом.

— А ну, постой-ка, приятель! — приказал стражник шедшему впереди мужику. — Желательно мне твою личность разглядеть да вопросы кой-какие задать.

Тот мгновенно замер, пригнулся, словно ожидая удара сзади.

— Поворотись, поворотись, — с прежней насмешливой интонацией произнес Степан. — Встань к лесу задом, а ко мне передом! Да поведай, кто ты есть таков и как в монастырь попал. Коромысло-то покуда опусти.

Мужик неловко повернулся, опустил коромысло, исподлобья робко взглянул на Степу. И тут же на его малоподвижном, ничем не примечательном лице промелькнуло выражение неподдельного изумления. Эта короткая, почти мгновенная смена эмоций не ускользнула от внимательного взгляда опытного стражника.

— Что, земляк, узнал меня? — грозно, не давая мужику опомниться, выкрикнул стражник.

Мужик, вопреки ожиданиям Степы, не сделал попытки отпереться.

— Дык, конечно, узнал. Тебя ведь, страж Степан, почитай, пол-Москвы знает! Только… — Он сделал паузу, чуть замялся. — Только слух прошел с год назад, что, дескать, убит ты был в своей слободке, незнамо кем. Стало быть, соврали, значить, и ты, слава Богу, живой! — Мужик торопливо снял шапку и перекрестился на купола собора.

Степе показалось, что в словах мужика прозвучала искренняя радость. Но, как известно, когда кажется — следует креститься. Стражник перекрестился вслед за мужиком и продолжил допрос:

— Так ты-то сам кто будешь? Раз уж меня знаешь, то смотри, не ври! Все равно тебя на чистую воду выведу, да еще и огорчу потом до невозможности!

— Зачем же мне врать-то? Лавром меня зовут. Сам-то я деревенский, да уж который год в Москве живу, на заработках. На мельницах работал, у бояр да купцов. Да водоносом тоже случалось подрабатывать.

Степа внимательно вгляделся в лицо мужика, и ему оно показалось знакомым. Где же он мог его видеть? Но как стражник ни напрягал память, ему не удавалось вспомнить, когда и при каких обстоятельствах он встречался с этим человеком. Словно мужик был в другом обличье. «Ладно, разберемся. Никуда он не денется!» — успокоил себя Степан и задал несколько уточняющих вопросов с подвохом. Мужик охотно и без запинки поведал о московских мельницах, на которых ему довелось работать, об их хозяевах, и не попался ни в одну из Степиных ловушек. Судя по всему, мужик рассказывал о себе чистую правду.

— А как же ты из Москвы-то в наш монастырь попал? Навстречу крымскому набегу, что ли, подался, покуда добрые люди, от него спасаясь, наоборот, в Москву шли?

— Дык ведь я ж еще по весне из Москвы-то ушел в Рязань. Кума у меня там. Вот к ней и подался. Решил лучшей доли да больших заработков поискать. А тут как раз набег случился. Ну, я до Рязани-то и не дойдя даже, обратно кинулся, со всеми вместе. И с беженцами в монастырь, стало быть, и пришел.

Степа несколько минут постоял в раздумье, пристально вглядываясь в лицо мужику, силясь вспомнить: где же он мог его видеть? Может быть, действительно мимоходом встречал в столице? Во всяком случае, мужик действительно работал в Москве именно там, где говорил, иначе он просто не смог бы ответить на вопросы стражника, профессионально интересовавшегося как раз самыми мелкими подробностями. И к тому же, узнав Степу, он не испугался, а, пожалуй, даже обрадовался. Хотя если этот подозрительный водонос действительно умеет ловко притворяться, то он и робость, и радость, и что угодно способен изобразить с одинаковым успехом.

Мужик спокойно выдержал пристальный взгляд стражника, не отвел глаз, не засуетился, а смотрел на Степу доверчиво и бесхитростно.

— Ладно, Лавр, пойдем, провожу тебя до ночлега!

— Благодарствую, страж Степан! — обрадовался мужик, словно не поняв, что проводы — это не честь, а продолжение слежки.

Он вскинул коромысло с ведрами на плечо и бодро зашагал по направлению к шатрам, в которых расположились беженцы и ополченцы. Но Степа внезапно вновь окликнул водоноса:

— Постой-ка, мил человек! Еще один вопрос к тебе имеется! Небось, бражку несешь за пазухой?

— Что ты, что ты! Грех-то какой!

— А вот я сейчас посмотрю!

Степа обыскал покорно остановившегося мужика, заглянул в пустые ведра. Кроме простого ножа на поясе, старой, изрядно обгрызенной деревянной ложки да пары медных монет в тряпичном узелке у того ничегошеньки не было.

— Ну, извини, земляк, что худое заподозрил. Служба у меня такая. Пойдем, ужо, на отдых!

Степа проводил водоноса до места его ночлега и убедился, что обитатели шатров принимают Лавра как своего. Стражник пожелал всем доброй ночи и направился в свою келью, по дороге задавая себе один и тот же вопрос: «Где же я мог его видеть?» Так и не найдя ответа, Степа, не раздеваясь, лег на свое ложе и, измотанный усталостью, накопленной за этот напряженный день, почти мгновенно провалился в тревожный чуткий сон. Стражнику почему-то приснилась старая кузня, в которой, мстя своему бывшему хозяину, бесчинствовал только что вернувшийся из острога слободской злодей Николка-Каин. Потом из дыма загоравшейся кузни появился поморский дружинник Михась, спасший тогда, во время схватки с Каином, Степе жизнь, и спросил стражника: «Почему же ты не дал мне сразу его пристрелить?» — «Так разве ж он похож на водоноса?» — возразил Михасю Степа. Но Михась, не успев ничего сказать в ответ, исчез, скрытый всполохом яркого пламени. Разбуженный лучом утреннего солнца, упавшим ему на глаза из узкого оконца кельи, Степа вскочил, ополоснул руки и лицо водой из кувшина, обул сапоги, надел саблю, но не сразу помчался продолжать порученный ему розыск, а долго стоял в задумчивости посреди маленькой кельи.

Утром Анюта, позавтракав вместе с женщинами, не пошла, как вчера, работать на стены, а, вновь демонстративно повесив нож на пояс, направилась на соборную площадь, где выстраивались для воинских занятий ополченцы. Она подошла к отряду Еремы, поздоровалась со всеми, поискала взглядом Чекана, но его почему-то не было. Анюту это слегка обеспокоило, но она не подала виду и как ни в чем не бывало встала в шеренгу ополченцев крайней слева. Девушка сообразила, что ополченцы в отряде выстроились по росту, и заняла крайнее место, поскольку она была ниже всех мужиков. Командовавший построением пожилой тучный сотник в поношенном кафтане начальника поместной конницы не сразу заметил девушку в рядах вверенного ему войска. Но когда его взгляд упал на шеренгу отряда Еремы, густые седые брови старого вояки изумленно поползли вверх, он некоторое время молча таращился на Анюту. Затем лицо его приняло багровый оттенок, он раскрыл было рот, чтобы выматериться, но, кинув взгляд на паперть собора и стоявших на ней монахов, вовремя спохватился и решительным шагом двинулся к девушке.

— Эй, девица-красавица! — Сотник, по всему видно, едва сдерживался, чтобы не заорать во весь голос. — Ты мнишь, наверное, что встала в хоровод? Нет, милая, ты ошиблась, и плясок покуда не намечается! Так что проснись, протри глаза да беги скорей отсель в поварню али на огороды!

— Я, господин воинский начальник, не ошиблась. И в дружине сей состою с самой Засечной черты, с Оки-реки, где мы первый бой приняли. И дальше желаю биться с ордынцами в рядах дружины, — спокойно и с достоинством ответила Анюта.

Сотник от удивления на несколько мгновений лишился дара речи. В этот момент Ерема сделал шаг вперед, привлекая к себе внимание начальства:

— Позволь обратиться, господин сотник!

Тот лишь молча кивнул, разрешая Ереме говорить.

— Сия девица действительно воинским навыкам обучена и плечом плечу с моими дружинниками сражалась в пяти боях. Разреши ей и впредь в рядах ополчения состоять!

Сотник пробормотал себе под нос нечто нечленораздельное, покосился на отца Филарета — начальника формирующейся в монастыре рати, наблюдавшего с паперти собора за построением, затем, после короткого колебания, нехотя кивнул:

— Ладно, Ерема, пущай при твоем отряде состоит. Под твою ответственность. Только, — он возвысил голос до прежнего грозно-командного уровня, — никаких поблажек! Чуть что — вон из рядов без всяких там всхлипов! Ясно, красна девица?!

— Ясно, господин сотник! — звонко выкрикнула Анюта.

Когда сотник отошел, Анюта хотела было спросить у ближайшего к ней ополченца, куда делся Чекан, но постеснялась. Тем более что сотник, обходя шеренги бойцов, заслышав чей-то шепот, рявкнул грозно: «Разговорчики в строю!»

Некоторое время ополчение занималось строевой подготовкой непосредственно на соборной площади: отряды рассыпались, вновь строились в колонну, бегом, не ломая строя, выдвигались на усиление угрожаемого участка на монастырские стены или к воротам. На стены было не так-то просто взбежать по узким галереям, двигаясь непрерывной цепочкой «справа по одному». Песочные часы в руках проводившего занятия сотника неумолимо отсчитывали короткие минуты, за которые защитники монастыря должны были совершить необходимые маневры. Затем начались занятия на стенах. Ополченцы учились сталкивать штурмовые лестницы, правильно на носить удары сверху вниз и при этом не попадать под удар копьем снизу вверх. Анюте все это было в общем-то уже знакомо, поскольку она участвовала в обороне острога пограничной станицы на Засечной черте. Девушка с нетерпением ожидала, когда их начнут обучать обращению с установленными на стенах городовыми или затинными пищалями. Она даже на какое-то время забыла про вечернее свидание с Чеканом, настолько сильной оказалась пробудившаяся в ней несколько месяцев назад и все усиливающаяся тяга к оружию. Но сегодня ее любознательности не суждено было получить удовлетворение. В самый разгар занятий девушку и вместе с ней Ерему окликнул монастырский служка, стройный и подтянутый, с явно военной выправкой, и передал приказ отца Филарета немедленно явиться на собеседование.

Теряясь в догадках по поводу причины внезапного вызова, купец и Анюта покинули стрелковую галерею на стене и в сопровождении служки вернулись к собору. Они пересекли площадь, почти пустую в это время, и вошли в монастырские палаты, в которых располагалась библиотека. Попросив Анюту обождать на лавочке возле входа в библиотеку, служка отворил небольшую боковую дверь и жестом пригласил Ерему следовать за ним. Дверь вела в примыкавшую к библиотеке палату, в которой трудились переписчики церковных книг. Сейчас палата пустовала, и Ерема, войдя внутрь, вместо десятка переписчиков обнаружил расхаживающего взад-вперед по небольшому помещению высокого широкоплечего человека с казацкими усами, в одежде монастырского трудника, с саблей на поясе. Купец сразу узнал его: это был начальник караула, встретивший намедни Еремин отряд у монастырских ворот. Кратко поздоровавшись, караульный начальник предложил Ереме сесть напротив высокого стрельчатого окна, из которого прямо в глаза бил яркий солнечный свет, а сам уселся напротив, спиной к окну, оставаясь, таким образом, в тени.

— Ну что ж, купец-удалец, меня зовут Степой. У ворот мы с тобой уже, как ты помнишь, встречались, когда я караул возглавлял. Только тогда времени у нас для разговоров не было, а сейчас следует мне с тобой познакомиться поближе. Поведай-ка о себе в подробностях, ибо время сейчас военное, и здесь, в святой обители, ставшей крепостью, каждый человек и на счету, и на виду.

Ерема, недоумевая по поводу столь пристального внимания к своей персоне, пожал плечами:

— Может, все же, раз время военное, надобно к обороне готовиться, а не разговоры разговаривать? Уж я-то воинскую службу хорошо знаю.

— Вот и хорошо, что знаешь! Я, как ты понимаешь, не для собственного удовольствия с тобой беседую, а службу как раз и исполняю. Так что давай не будем перепираться, а сядем рядком, поговорим ладком, да разойдемся по-быстрому.

Ерема еще раз пожал плечами, обреченно вздохнул и приступил к изложению своей биографии.

Степа слушал купца внимательно, не перебивая. Лишь в одном месте повествования стражник демонстративно зевнул, перекрестил рот и, как будто прослушав, переспросил с деланным равнодушием в голосе:

— Так сколько раз, говоришь, ты бывал с торговыми караванами в Туретчине?

Мурза со своими нукерами присоединился к основному войску уже под вечер. Его вылазку нельзя было назвать совсем уж неудачной: и большое русское село спалил, и добычу захватил. Среди добычи были весьма ценные золотые вещи, взятые в доме богатого селянина и в разоренной церкви, которые не стыдно было поднести самому хану, Девлет-Гирею. Мурза первым делом и поспешил сделать сии подношения, чтобы предотвратить неприятные вопросы со стороны хана и его свиты о потере десятка воинов и об отсутствии пленных. Он пришел в огромный ханский шатер, возвышавшийся посреди вставшего лагерем ордынского войска. Такая остановка набега, ранее стремительно двигавшегося с рассвета до заката, была вызвана особыми обстоятельствами. Хан, получивший донесения лазутчиков о расположении вышедших наконец ему навстречу основных сил русских и подсказку от турецких советников, как эти силы лучше обойти, готовился совершить неожиданный маневр. Поэтому он и остановился, прикрывшись многочисленными сторожевыми разъездами, стягивая в кулак все свои летучие отряды, выпущенные ранее по ходу движения орды во все стороны для разорения окрестных городков и сел.

Дары мурзы были благосклонно приняты. Впрочем, один из турецких советников, в простой одежде, с незапоминающимся невыразительным лицом, поклонившись хану и получив дозволение говорить, осведомился требовательно:

— Были ли среди русичей такие, кто без особого принуждения оказали тебе и твоим воинам содействие и выразили желание примкнуть к войску непобедимого хана?

— Да, о проницательнейший визирь! — с готовностью откликнулся мурза, обрадованный этим, совсем неопасным для него поворотом разговора. — Такой человек нашелся среди русичей! Он сейчас в нашем лагере, вместе с моими нукерами.

— Вот тебе в награду золотой динар с изображением великого султана, почтенный мурза! Вели немедленно привести этого достойного человека в мой шатер!

Когда Псырь торопливо шел вслед за мурзой и толмачом в шатер турецкого военного советника, еще не ведая о том, куда и зачем он идет, в его душонке боролись два противоречивых чувства. Оглушительные звуки окружавшего его огромного полевого лагеря, который орда, остановившаяся на ночлег, разбила буквально за считаные минуты, вселяли в него чувство страха и неуверенности. Гортанная незнакомая речь, конское ржание, рев быков и верблюдов, звон оружия — все это было непривычным и пугающим. А еще в лагере то тут, то там отчетливо раздавались крики и стоны пленников, которыми уже торговали, разлучая детей с матерями, и за малейшее неповиновение или ради забавы избивали и просто убивали надсмотрщики. Но именно эти вопли и рыдания соотечественников как раз и вызывали у Псыря чувство гаденькой радости и даже гордости собой. Еще бы! Не будь он таким сообразительным и дальновидным, лежать бы ему сейчас замертво со стрелой в спине на пепелище сгоревшего села или сидеть понуро с веревкой на шее вот здесь, среди других пленных, получать пинки и удары плетьми. Нет, он, Псырь, не таков! Он идет не в рабство, как эти глупые смерды, а на службу к великому хану, завоевателю и будущему правителю русских земель, наследнику Золотой Орды, веками получавшей с Руси дань, назначавшей в ней князей и баскаков.

Вскоре Псырь и его провожатые очутились в самой середине лагеря, являвшей резкий контраст с остальной частью, многолюдной и сплошь заставленной повозками и палатками. Обширное пространство, казавшееся почти пустым, было отгорожено живым кольцом воинов, стоявших в двух саженях друг от друга с копьями и луками на изготовку. Шатры здесь располагались не впритык, а на значительном расстоянии, так чтобы из одного шатра нельзя было услышать разговор, происходивший в другом. В центре этой зоны возвышался огромный шатер самого хана. Однако Псырь вслед за мурзой, сказавшим несколько слов охранникам, по-видимому предупрежденным об их визите заранее, направился не к ханскому, а к другому шатру, небольшому и скромному на вид. Впрочем, при ближайшем рассмотрении стало видно, что сделан сей шатер из дорогущего гладкого шелка, в канаты растяжек вплетены серебряные нити, а перед входом расстелен роскошный ковер, пылавший яркими красками замысловатых узоров. Сердце Псыря затрепетало, он ощутил прилив восторга и подобострастия от предвкушения встречи с неким большим начальником.

Внутреннее убранство шатра было намного роскошнее внешнего. От золота, серебра, разноцветных шелков и ковров рябило в глазах. В дальнем от входа углу на груде подушек возлежал, небрежно облокотившись на низенький столик с драгоценной инкрустацией, уставленный яствами и напитками, смуглый человек неопределенной национальности. По его одежде, вызывавшей, подобно внешнему виду шатра, обманчивое ощущение простоты, также затруднительно было определить, к какой стране и к какому сословию принадлежал сей вельможа. А то, что перед ним вельможа, Псырь определил мгновенно и прямо с порога бухнулся лбом об землю, распластался перед хозяином. Впрочем, его лоб, изрядно натренированный отдавать земные поклоны о дубовый пол, не получил ни малейшего повреждения от контакта с мягчайшим ворсистым ковром. Псырь даже испытал некую досаду: он привык, чтобы выражение его преданности и усердия по отношению к власть имущим сопровождалось отчетливым характерным стуком.

— Полноте, любезный! Поднимись-ка с колен да приблизься. — Хозяин шатра говорил по-русски почти без акцента, по речи его можно было принять за уроженца южных русских земель.

Псырь встал, оставшись, впрочем, в привычном холуйском полусогнутом положении, сделал, как было велено, несколько робких шагов вперед. Мановением руки отпустив мурзу и толмача, визирь с минуту молча изучал Псыря. Не выдержав этого пронизывающего насквозь взгляда, Псырь сделал было попытку вновь бухнуться на колени.

— Стоять! — коротко приказал визирь.

Он еще некоторое время пристально вглядывался в лицо новоявленного прислужника непобедимого хана, затем удовлетворенно кивнул и промолвил:

— Расскажи-ка, любезный, как тебя зовут, кто ты есть таков и готов ли ты усердием и преданностью заслужить богатство и власть над соплеменниками?

При последних словах визиря, произнесенных вкрадчивым голосом, словно обволакивающим собеседника, голова Псыря закружилась, он ощутил небывалый восторг и желание выполнить любой приказ повелителя, а если потребуется — то отдать за него жизнь. Наконец-то его, Псыря, оценят по достоинству и он сможет заслужить все, о чем только мечтал. Торопливо, словно боясь, что повелитель передумает и прогонит его прочь, перескакивая с одного на другое, Псырь принялся взахлеб рассказывать о себе и своей жизни. Визирь слушал его внимательно, не перебивая, и лишь изредка кивал головой в знак одобрения. В одном месте он, правда, прервал рассказчика, когда тот упомянул мимоходом, что часто ездил в стольный град Москву, сопровождая по торговым делам своего богатого односельчанина Никифора. Визирь попросил Псыря рассказать о пребывании в Москве как можно подробнее: где жил, где бывал, хорошо ли знает город.

— Ну что ж, — милостиво произнес он, когда Псырь закончил изложение автобиографии. — Я вижу, что не ошибся в тебе и ты действительно можешь сослужить мне службу.

— Приказывай, господин! — подобострастно проблеял Псырь. — Скажи только, как тебя звать-величать, за кого мне вечно Бога молить…

Тут Псырь осекся, решив, что сморозил глупость и господину может вовсе не понравиться предложение возносить за него молитвы.

— Зови меня просто: повелитель. И… — визирь понимающе усмехнулся, — если хочешь, то молись на здоровье своему христианскому Богу.

— Как прикажешь, повелитель! — вновь согнулся в земном поклоне Псырь.

— Я вижу, что ты человек смышленый и способен оказать немалую услугу великому хану и приблизить его победу, после чего ты займешь достойное место в новой Руси, возвращенной в Золотую Орду. Но за те три дня, пока наши войска будут приближаться к русской столице, тебе придется кое-чему научиться.

Псырь растерянно взглянул на визиря:

— Позволь слово молвить, повелитель! Отсюда до Москвы не три, а всего полтора дня пути по Муравскому шляху. Может быть, ваши проводники глупы или злонамеренны, так я с готовностью покажу дорогу!

— Вижу, что не ошибся в тебе, — усмехнулся визирь. — Ты и вправду всей душой желаешь нам победы! А проводники наши и разведчики свое дело знают. И донесли нам вовремя, что на Муравском шляхе нас поджидает земское войско, которое наконец кое-как собралось, когда мы уже пол-Руси прошли. Да еще русский царь с опричным войском тоже из столицы в поле вышел и навстречу хану идет. Но у нас — всюду глаза и уши. Имей, кстати, это в виду, если вдруг решишь нас обмануть! Ладно, не бойся, я тебе верю! Так вот, узнав про все это, хан по совету преданных ему проводников свернул с Муравского шляха на шлях Свиной. Таким образом, мы разъединим оба русских войска и выйдем к столице обходной дорогой там, где русские нас не ждут! Ну а сейчас, не теряя времени, ты приступишь к занятиям и, двигаясь эти три дня вместе с непобедимым войском великого хана, усвоишь, я уверен, все, чему тебя будут учить мои помощники!

Визирь хлопнул в ладоши и приказал мгновенно появившемуся слуге:

— Ахмед, отведи нашего нового друга в учебный шатер. Пусть его немедленно начнут готовить для выполнения особого задания в русской столице!

Псырь, низко кланяясь и пятясь, покинул шатер повелителя и проследовал за Ахмедом в другой, совсем маленький и неприметный, больше похожий на обычную походную палатку если не рядового воина, то какого-нибудь десятника. Рядом с палаткой стояла довольно большая крытая повозка на тяжелых колесах, не имевших спиц, а сплошь деревянных. Указав на повозку, Ахмед произнес отрывисто:

— Ты, русич, постарайся сегодня ночью, на привале, все освоить и запомнить как можно лучше. А то потом в походе на сей арбе будешь доучиваться, так это гораздо хуже будет, она вся скрипит и трясется. Ежели что не так усвоишь, то будет тебе бабах! — Он изобразил обеими руками в воздухе какой-то жест, значение которого Псырь не понял.

По-русски Ахмед говорил довольно хорошо, но, в отличие от визиря, с сильным акцентом. Они вошли в палатку, в которой не было ни шелков, ни ковров. Зато был дощатый стол нормальной высоты, то есть не такой, за которым возлежат, как принято у восточных народов, а именно тот, за которым сидят, как принято у народов западных. Возле стола стояли две простые скамьи и большой сундук, окованный железом.

— Присаживайся, достопочтенный Псырь! — Ахмед указал на скамью, а сам принялся отпирать два тяжелых замка на сундуке. — Доводилось ли тебе нести ратную службу?

— Нет, что ты! — поспешно ответил Псырь. — Сроду не служил! Никогда не поднимал руку на доблестных воинов великого хана!

— Да я сейчас не об этом, — досадливо перебил его Ахмед. — Мне просто надо понять, какими воинскими навыками ты обладаешь.

— На кулаках бился да на ножах резался! — с гордостью провозгласил Псырь, не уточняя, однако, что на кулаках и на ножах он бился обычно среди прочих подручных своего бывшего хозяина Никифора, когда они втроем-вшестером наваливались на одного неугодного Никифору беззащитного односельчанина.

— Это хорошо, — кивнул Ахмед. — Тогда тебя легче будет научить владеть кинжалом, наносить внезапные удары из-под полы. Но это не главное. Главное — вот оно!

С этими словами турецкий военспец извлек из недр сундука черный чугунный шар размером с большую репу и осторожно положил его на стол, утвердив, чтобы тот не катился, в специальном углублении, выдолбленном в столешнице. На вершине шара находилась небольшая пипка в палец толщиной, из которой торчала короткая веревка.

— Знаешь ли ты, о Псырь, что за предмет сейчас находится перед твоим взором? Нет? Это ручная бомба, иначе называемая гранатой. Впервые слышишь сии слова? Так вот, — Ахмед ласково и нежно, как ребенка, погладил легким касанием руки черную массивную сферу, — она начинена порохом. И если поджечь вот этот фитиль, то взрывом сей бомбы разнесет все на куски на десять шагов вокруг!

Псырь, до этого с интересом разглядывавший незнакомый предмет и даже навалившийся грудью на стол, чтобы лучше видеть, изменился в лице, отпрянул, едва не упав со скамьи.

— Не бойся, уважаемый! — в словах Ахмеда не было насмешки.

По-видимому, он уже привык к подобной реакции своих достойных учеников.

— Видишь, я же до сих пор живой и здоровый. И тебя научу, как с бомбой обращаться, чтобы самому после выполнения задания остаться целым и невредимым и жить долгие годы в богатстве и почете. А на куски твоя бомба должна разнести вовсе не тебя, а вражеского полководца, или, скажем, кремлевские ворота, или пороховую башню. — Убедившись, что после слов о почете и богатстве Псырь вновь воспрянул духом, Ахмед продолжил вкрадчиво: — Давай теперь рассмотрим с тобой устройство бомбы и способ приведения ее в действие.

Как только Псырь вышел из шатра, визирь достал из-под подушки простую железную шкатулку, небольшую, но чрезвычайно тяжелую, ибо стенки и крышка ее были чуть ли не в палец толщиной. Отперев сложнейший замок ключиком, висевшим у него на шее на шелковом шнурке, визирь достал из шкатулки свиток, развернул его на инкрустированном столике. На свитке затейливой арабской вязью были записаны ценнейшие сведения: имена завербованных визирем русских агентов, их приметы и особенности характера, места, куда они направлялись, и суть порученного задания. Вынув из выдвижного ящика стола принадлежности для письма, визирь принялся заносить на тончайший дорогущий пергамент информацию о Псыре. Внезапно за пологом шатра послышалось какое-то движение и раздался голос начальника охраны, просившего дозволения войти.

— Я занят! Я же приказал меня не беспокоить! — раздраженно откликнулся визирь.

— Прости мое неповиновение, господин, но к тебе посланец самого хана с приглашением немедленно явиться в его шатер!

— Ну, хорошо, скажи, что уже иду, — нехотя согласился представитель великого султана при ордынском войске.

Тем не менее он вначале тщательно записал все необходимые сведения, запер свиток в шкатулку и лишь после этого в сопровождении двух телохранителей прошествовал в ханский шатер. Догадываясь о предмете предстоящего разговора, он захватил с собой свернутую в трубку большую карту Московии, на которую собственноручно каждый день наносил оперативную обстановку на театре военных действий, основываясь на сообщениях передовых дозоров и донесениях своих лазутчиков и агентов.

Хан Девлет-Гирей ожидал визиря в гордом одиночестве, нетерпеливо расхаживая взад-вперед по мягким персидским коврам, время от времени пиная попадавшиеся на пути подушки.

— Ну, наконец-то, дорогой Буслам-паша! — вовсе не гневным, а даже чуть льстивым голосом вымолвил хан и гостеприимным жестом указал на уставленный сладостями и напитками столик. — Не желаешь ли отведать шербету?

Формально Девлет-Гирей был самостоятельным правителем суверенного Крымского ханства, но реально он попросту являлся ставленником или, вернее, наместником турецкого султана, то есть провинциальным чиновником в дотационном субъекте Османской империи, и, естественно, заискивал перед визирем, непосредственно приближенным к султанскому двору.

— Благодарю, о великий хан! — В обращении с Девлет-Гиреем визирь соблюдал форму, но в его тоне совсем не чувствовалось почтения, соответствующего произносимым словам. — Позволь просить тебя вначале сообщить о деле, ради которого ты оказал мне честь, пригласив в свой шатер.

— Меня, достопочтенный Буслам-паша, беспокоит наша остановка и изменение направления движения моего непобедимого войска. Отсюда, где мы сейчас стоим, теряя время, моя быстроногая конница достигла бы стен Москвы за один дневной переход! А ты советуешь мне идти в обход, по длинной дороге.

— Позволь, о великий хан, просить тебя, бесстрашного воина, которому недосуг вникать во всевозможные мелочи, взглянуть на эту карту, чтобы наглядно убедиться в мудрости отданных тобой приказаний. — Визирь, мельком взглянув на столик, сплошь уставленный блюдами и сосудами, не спрашивая разрешения, развернул карту прямо на ханском ложе, покрытом шелковым одеялом, придавив ее края подголовными валиками из малинового бархата.

Хан воззрился на карту с презрением невежи, плохо понимающего начертанные на ней знаки и письмена.

— Мои деды и прадеды веками… — напыщенно начал он, но визирь бесцеремонно его оборвал:

— Взгляни сюда внимательно, о мудрейший из воинов, храбрейший из мудрецов. Вот здесь сейчас находится твое войско. — Буслам-паша водил по карте небольшой указкой из желтоватого нефрита с закругленным, тщательно отполированным кончиком. — Вот это Москва. Сия линия — Муравский шлях, самая короткая дорога к стольному граду русичей, по которой твои великие деды и прадеды совершали свои героические походы. Но, видишь, здесь, на полпути, линию перекрывает прямоугольник… то есть вот этот большой синий знак. Сей знак отмечает русскую рать — земское войско, которое успело собраться и выйти против тебя, поскольку твои воины слишком долго топтались на Засечной черте, не в силах справиться с невесть откуда взявшейся горсткой русских самоубийц.

— Между прочим, достопочтенный Буслам-паша, не кто иной, как ты, уверял меня, что на Засечной черте нет русских войск! — злорадно вставил хан.

— А их там и не было, великий хан! — тут же парировал визирь. — Там, в опустевших, оставленных русскими полками острогах, засело несколько сотен мужиков и станичников, непонятно почему обрекших себя на верную смерть. Откуда ж я мог знать, что твои непобедимые степные наездники целых три дня и три ночи будут сражаться с этими пограничниками и деревенскими ополченцами, которых и было-то один против тысячи!

— Ладно, ладно, достопочтенный визирь, — примирительно промолвил хан. — Давай не будем вспоминать о сем досадном недоразумении, а сосредоточимся на главной цели похода!

— Слушаюсь и повинуюсь, великий хан! Так вот, это земское войско русских, которое, согласно весточке, переданной мне сегодня утром от наших русских друзей, поджидает тебя на Муравском шляхе. Возглавляет сие войско воевода Иван Бельский. Но обрати внимание на еще один такой же знак, нарисованный севернее, то есть над верхним краем первого прямоугольника. Это — опричное войско, которое готово выступить на помощь земским полкам. Его поведет лично русский царь. Поэтому наш самый верный друг, боярский сын Кудеяр Тишенков, который тайным письмом сообщил мне сии бесценные сведения, советует нам незамедлительно свернуть с Муравского шляха на Свиной и выйти к Москве там, где русские нас не ждут.

Визирь провел нефритовой указкой по карте, обозначая обходной фланговый маневр орды, затем, выдержав паузу, произнес самое главное:

— Более того, мы не просто обойдем русских, мы своим движением еще и отрежем друг от друга опричные и земские войска! — Он положил указку на карту между двумя прямоугольниками, словно создав непреодолимую преграду для соединения русских полков.

Хан, наконец-то понявший суть своих приказаний, которые он сегодня утром отдал орде под нажимом турецких военных советников, еще некоторое время молчал, хмуря брови, морща лоб, изображая сомнения и глубокие раздумья, а затем изрек:

— Все это хорошо на бумаге, достопочтенный визирь. Меня заботит совсем другой вопрос: насколько достоверны сведения о неприятеле, на основе которых ты изобретаешь все эти обходы и движения моего доблестного войска? Я понимаю, конечно, что тебя с боярским сыном Кудеяром связывает долгая дружба, он даже гостил в твоем доме в Стамбуле. А вдруг он все же решил переметнуться назад, к своему царю, и вымолить прощение, заманив мое войско в ловушку?

— Это полностью исключено, о великий хан! Кудеяр, как ты изволил заметить, давно и крепко со мной повязан многими делами. Царь Иван казнит своих подданных лютой смертью за гораздо меньшие вины, так что уж у него-то вымаливать прощение бесполезно. Я верю Кудеяру не потому, что я слишком доверчив и глуп, а потому, что знаю: Кудеяр — человек умный, расчетливый и охочий до власти и денег. Ему обещан княжеский титул в подвластной тебе Руси. Так что он старается нам помогать на совесть. И еще за страх. Кудеяр понимает, что если он меня подведет, то имеющиеся у меня многочисленные доказательства его предательской деятельности немедленно попадут к русским.

— А где же сейчас находится этот достойный человек?

— Он, как всегда, пребывает в стане врага, то есть в рядах русских войск. Естественно, он скрывается под чужой личиной.

— Но это же весьма опасно!

— Да, опасно. Вот и сейчас у Кудеяра возникли некоторые осложнения. Откуда ни возьмись появился человек, который может его разоблачить. Мы с Кудеяром были твердо уверены, что все, кто знавал его раньше, уже мертвы, а вот, поди ж ты! — Визирь развел руками. — Но что ж поделать, такова работа разведчика! Он всегда балансирует на лезвии ножа. И из нынешнего опасного положения, я уверен, Кудеяр сумеет выпутаться. У него имеется изрядный опыт и богатый арсенал: не только яд и кинжал, но и кое-что помощнее. Так что он вскоре исправит ошибку судьбы, и тот, кто должен был умереть, умрет. Однако, несмотря на нависшую над ним угрозу, Кудеяр сумел собрать и передать нам необходимые сведения. Понятно, что действует он не в одиночку, у него есть помощники из числа ненавистников жестокого и несправедливого русского царя.

— Хорошо, достопочтенный визирь. Твои слова меня убедили. Завтра с рассветом мои войска свернут на Свиной шлях!

— Мудрость и прозорливость великого хана не знает границ! — церемонно поклонился Буслам-паша, чтобы скрыть ироничную улыбку. — Еще об одном хочу просить тебя, о повелитель. Позволь мне распорядиться от твоего имени о посылке по Муравскому шляху кострового отряда для создания ложного лагеря. Русская разведка, как, несомненно, известно великому хану, не рискует приближаться к нам днем, поскольку в скачке им от наших наездников не уйти. Но благодаря хорошему знанию местности они подкрадываются к нашему войску ночью, стараются взять языков и считают костры. Вот пусть и считают их следующей ночью, и думают, что мы продолжаем идти к их столице кратчайшим путем. А сейчас позволь мне удалиться и выполнять твои указания.

Визирь, не дожидаясь разрешения, свернул карту и, поскольку их в шатре было всего двое, покинул хана, не пятясь и не кланяясь, а обычной нормальной походкой, лишь кивнув на прощание.

— Конечно, я разрешаю тебе, визирь, следовать по своим делам! — поспешно выпалил Девлет-Гирей в спину уходившему полномочному представителю турецкого султана.

На долгожданное свидание Анюта пришла не такой радостной и оживленной, какой она была еще сегодня утром, в предвкушении этой встречи с Чеканом, а, напротив, задумчивой и даже печальной. Они договорились встретиться на тех же бревнышках перед поварней, на которых сидели накануне. Конечно, в монастыре можно было поискать какой-нибудь укромный уголок, но из-за многолюдства была велика вероятность, что рано или поздно парочку, уединившуюся в этом самом уголке, все же заметят. Это был бы великий стыд и позор: миловаться в святой обители, да еще во время войны, когда кругом царят смерть, слезы и горе. А на бревнышках они были у всех на виду и могли притворяться, что просто ждут чего-то или кого-то возле поварни, у которой всегда толпился народ. И никому и в голову бы не пришло, что у них здесь свидание. Ну, а с другой стороны, бревнышки находились на изрядном удалении от котлов, к которым целенаправленно устремлялись пришедшие к поварне за плотской пищей, и парочка могла беседовать о самом сокровенном, не боясь быть услышанной.

Чекан слегка опоздал, но Анюта, погруженная в свои размышления, даже не успела расстроиться по этому поводу. Кафтан на атамане был весь покрыт пылью, на осунувшемся лице явно читались признаки усталости и напряжения.

— Прости, Анютушка, за опоздание! Едва умыться успел, а уж одежу-то почистить и вовсе было недосуг!

— Ты где был-то? — с тревогой спросила Анюта. — Я тебя с самого утра на общем построении высматривала.

— Так еще перед рассветом принялись выкликать добровольцев, чтобы в разведку идти. Ну, я и вызвался со товарищи. Это дело как раз по мне. А всякие там строевые занятия да штурмовые лестницы… — Чекан небрежно махнул рукой.

Его слова звучали вполне естественно, в них не было рисовки или хвастовства. Он говорил то, что думал. Анюта взглянула на него с обожанием, украдкой погладила руку. Чекан, как и вчера, ответил ей нежным пожатием, потом внимательно вгляделся в лицо девушки, спросил встревоженно:

— Анютушка, с тобой-то что случилась? Ты какая-то сама не своя!

— Ничего особенного. Просто монастырский стражник сегодня меня да Ерему с полудня до вечера допрашивал.

— Какой стражник?! Про что вас допрашивать-то?! — изумленно воскликнул атаман.

— А тот самый, который, помнишь, в карауле возле ворот стоял, когда наш отряд в монастырь пришел. Он еще к тебе почему-то цеплялся.

— Ах, этот… Помню его, конечно. Стражник как стражник, из тех, которых хлебом не корми, дай только ловить кого ни попадя да допрашивать всех, кто под руку подвернется. Так что ты не переживай, это дело пустое, — ободряюще улыбнулся атаман.

— Как же, «не переживай», — слегка огорчилась беззаботности Чекана Анюта. — Он же меня не про кого-нибудь, а про отца Серафима расспрашивал.

— Про того отшельника, о котором ты нам всем давеча рассказывала? Которого ты с Еремой в монастырской больнице навещать ходила? Уж этот-то почтенный старец зачем нашему бдительному стражу понадобился? Мнится мне, что сей страж сам то ли болен, то ли ранен был, да еще в себя до сих пор не пришел.

Атаман осторожно и трепетно накрыл своей ладонью ладонь Анюты, лежащую на бревне. Анюта не стала отдергивать руку.

— Дело пустячное, не обращай ты на этого стражника внимания, — еще раз повторил Чекан.

И голос, и взгляд атамана красноречиво свидетельствовали о том, что ему действительно безразличен какой-то там стражник со своими дурацкими придирками, и все его мысли сосредоточены исключительно на сидящей рядом девушке, затмевающей собой в его душе весь мир.

Анюта ощущала тепло его руки, близость его плеча, чуть взволнованное дыхание. И голова ее вновь стала тихонько и приятно кружиться, только уже безо всякого фряжского вина.

— Да ладно, наверное, ты прав, — после некоторого молчания произнесла Анюта, просто чтобы что-нибудь сказать.

В их беседе сейчас важно было не значение произносимых слов, а их звучание, интонации, взгляды и прикосновения.

— Да я переживаю вовсе не из-за того, что меня вызвали на какой-то там допрос, а потому, что этот самый стражник намекнул, хоть и не впрямую, что, мол, отцу Серафиму якобы угрожает опасность. Чуть ли не убить его хотели прямо на больничной койке. — Девушка склонила было голову на плечо атамана, но тут же выпрямилась, вспомнив, что их хорошо видно со стороны поварни. — И еще мне почудилось, что стражник именно меня да еще Ерему в подготовке этого злодеяния подозревает.

— Вот видишь: полный бред! Человек явно недолечился. Бог с ним. Расскажи лучше, как ты жила, что делала, пока нам с тобой не посчастливилось встретиться. — Атаман мягко перебирал и гладил ее пальцы своими, но так, что со стороны это было совершенно незаметно.

— Ты же сам вчера обещал рассказать о себе.

— Да, но ты про меня и так уже многое знаешь, а я о тебе — ничегошеньки. А ты для меня сейчас — самое дорогое. — Голос Чекана, чуть хрипловатый и низкий, казалось, исходил из самой глубины его сердца.

Анюта, несмотря на дурманящее легкое головокружение, поведала атаману про детство в деревне, сиротскую долю, еще раз подробно рассказала о своих взаимоотношениях с отцом Серафимом, затем, сделав паузу и собравшись с духом, — о раненом поморском дружиннике Михасе и о том, как он фактически спас ее от надругательства и смерти, научив сражаться, благодаря чему она сумела раз и навсегда отбиться от гнусного насильника, местного сельского богатея Никифора.

Чекан слушал ее не перебивая, и лишь по выражению его глаз, все более темневших по ходу трагичного рассказа, Анюта могла догадываться, какая буря переживаний бушевала в его сердце. Когда же девушка прервала свое повествование, чтобы перевести дух, Чекан спросил чуть дрогнувшим от волнения голосом:

— А этот дружинник, Михась… Не полюбил ли он тебя? Или же… — и замолчал, не в силах выговорить окончание вопроса.

— Нет, нет, что ты! — поспешно ответила Анюта и потупилась.

Но тут же она вновь подняла голову, посмотрела прямо в глаза атаману и продолжила твердо и решительно:

— Нет. У этого Михася есть… была невеста. Да не какая-нибудь деревенская девчонка, — с горечью усмехнулась она, — а настоящая английская королевна. И вообще, Михась погиб. Там, на Засечной черте.

— Прости, Анютушка! — Атаман нагнулся, будто поднимая что-то с земли, и украдкой, чтобы никто не заметил со стороны, коснулся губами ладони девушки, по-прежнему опиравшейся на бревнышко, на котором они сидели.

Некоторое время оба молчали. Затем Анюта глубоко вздохнула, как будто собираясь с разбега нырнуть в холодную воду, и продолжила свой рассказ:

— А весной, когда Михась выздоровел, мы с ним ушли из села. Он отправился искать свою дружину, а я… А мне просто надо было уйти куда-нибудь, поскольку дружки Никифора, ну, того богатея, которого я… В общем, они все пытались дознаться, кто хозяина ихнего завалил. Вот и пришлось мне из села уйти. Дружины поморской мы не нашли, да и вступили к Ереме в ополчение. Ну, а дальше — бои. Михась погиб, а я — живая, здесь, с тобой.

Чекан вновь наклонился и поцеловал ей руку. Опять они замолчали, переживая только что сказанное, и сидели не шевелясь, слыша лишь биение собственных сердец. Атаман поднял голову, встряхнулся, словно сбрасывая с себя некие путы, и произнес нарочито веселым голосом, ломая прежнюю печальную интонацию, разом преодолевая и отметая все недоговоренности и двусмысленности:

— Так вот, оказывается, кто тебя, прекрасную деву-воительницу, сражаться-то научил: поморский дружинник. Доводилось мне про тех дружинников слышать. Только слухи-то про них какие-то противоречивые. Кто говорит, что, мол, герои из героев, а кто, напротив, именует хвастунами да недотепами.

— Ну, давай, судный боец, сейчас я, ученица поморского дружинника, с тобой на кулачках сойдусь! — с готовностью подхватила Анюта задорную интонацию атамана. — Посмотрим тогда, кто из нас недотепа!

— Что ты, что ты! Я боюсь! Я лучше сразу сдамся! — шутливо поднял вверх руки Чекан. — Биться-то ты славно обучена, я уже видал. Только все равно мнится мне, что этот самый Михась, хотя и лихой боец, вместе с тем был еще и хвастун несусветный.

— Почему ж это? — удивилась Анюта, чуть-чуть, самую малость обидевшись за Михася.

— Так ведь придумал себе невесту — заморскую царевну. Я и сам много сказок знаю и люблю рассказывать. Только сказки — они и есть сказки. А в жизни-то, сама посуди: как у простого дружинника может быть невестой царевна, да еще и заморская?

— Да нет, это правда, — возразила Анюта и, слегка поколебавшись, добавила: — Я сама ее видала.

— Кого? — недоверчиво переспросил Чекан.

— Эту невесту. Заморскую королевну.

— Не может быть!

— Может. — И Анюта, опуская некоторые детали, рассказала атаману, как она встретила в своем селе отряд поморских дружинников, разыскивающих Михася, среди которых была иноземная красавица, называемая его невестой.

Чекан деликатно не стал выспрашивать, почему Анюта не отвела Михася к этим самым дружинникам, а лишь покачал головой и произнес задумчиво:

— Ишь ты! Бывает же такое! — Затем, махнув рукой и как бы одобряя косвенно тот не порицаемый вслух, но все равно явственный проступок Анюты, скрывшей местопребывание раненого дружинника от разыскивающих его товарищей, провозгласил: — Да это и к лучшему, что та царевна Михася не нашла. Все эти богатые да знатные, князья да бояре, все равно нас, простых людей, презирают и ставят ниже себя, считают скотом домашним. А чем мы хуже их?

— Хорошо ты сказал, Чекан! — с жаром воскликнула Анюта. — Я сама последнее время об этом много думаю. Действительно, ну чем мы хуже их?!

— Я вот смотрю иногда, — подхватил Чекан, — на какого-нибудь разнаряженного князя иль боярина, который скачет по улицам со свитой, закидывая всех встречных грязью из-под копыт, и думаю: попадись ты мне один на один где-нибудь в укромном месте, так я с тебя живо бы спесь сбил! Ты бы у меня в этой самой грязи на брюхе ползал да о пощаде молил.

Горечь, злоба и даже ненависть, прозвучавшие в словах атамана, эхом отозвались в душе Анюты. Она не раз и не два в своих мечтаниях видела, как встречается на узкой дорожке с этой англицкой принцессой. Правда, последнее время вместо невесты Михася она мысленно встречала невесту Еремы — купеческую дочь из Рязани, о которой Анюте рассказала тогда, в доме Еремы на Оке, его старая повариха.

Чекан внимательно взглянул в лицо Анюты, положил ей руку на плечо:

— Ничего, Анютушка, будет и на нашей улице праздник. Я кое-что в этой жизни понял, и если захочешь, то и тебя научу!

Анюта не успела ответить, как внезапно их окликнули:

— Чекан, Анюта! Вот вы где! — К ним приближался чуть ли не бегом один из товарищей атамана. — Еле вас нашел!

— А зачем ты нас вообще искал? — грозно сверкнул глазами Чекан.

— Да уж не по своей воле! Тебя, атаман, монастырский стражник на допрос к себе требует!

Чекан уже взял себя в руки, рассмеялся:

— Вот видишь, Анютушка, и до меня очередь дошла с нашим бдительным стражем беседовать. Ну что ж, придется идти. Прощевай до завтрева, красна девица! — Он поклонился в пояс Анюте.

Со стороны могло показаться, что кланяется он девушке нарочито и шутливо, однако его взгляд, направленный на Анюту, свидетельствовал об искренности и глубине его отношения к ней.

— Прощай, Чекан, даст Бог — вскоре свидимся и разговор наш продолжим! — степенно, не выказывая своих чувств при постороннем, кивнула Анюта.

Атаман ушел в сопровождении товарища, а Анюта еще долго сидела на бревне, глядя куда-то далеко-далеко, в темное пространство надвигавшейся ночи.

Степа поджидал атамана в той же самой библиотечной палате, в которой он с утра допрашивал Анюту, Ерему и еще нескольких ополченцев из Ереминой дружины. Чекан вошел со спокойным независимым видом, произнес чуть насмешливо:

— Здравствуй, стражник! Прикажешь мне садиться аль присаживаться?

— Здравствуй, атаман! Покуда присаживайся, — в тон ему ответил Степан.

Они уселись друг напротив друга.

— Вот смотрю я на тебя, атаман, и диву даюсь: уж больно уверенно ты держишься. Словно тебе опасаться и стыдиться нечего!

— А чего мне бояться, когда я по своей воле на смертный бой с ордынцами вышел? Коли б за свою шкуру дрожал, то и продолжал бы по лесам прятаться, да так, что ни одна собака б не нашла!

— Чем же так тебя ордынцы обидели, что ты решил разбой оставить да за родину порадеть?

— За родину мне радеть не впервой. Я ведь не всегда разбойником-то был, допрежь не раз в рати бился. Про свою ненависть к врагам я тебе высоких слов говорить не буду, ибо еще тогда, в воротах, заметил, что ты речам моим искренним не веришь. Коли хочешь, то считай, что мне неохота, чтобы порядок на Руси, к коему я привык, изменился. Воевод-то и дьяков местных я кого прикормил, кого запугал и гулял себе с ватагой припеваючи. А с ордынскими-то баскаками еще неизвестно, как получится. Вдруг они взяток не берут и начнут нас, разбойничков, смертным боем бить, — усмехнулся атаман.

— Теперь я, конечно же, должен задать вопрос: почто ты, мил человек, в разбойники-то подался? И услышать ответ про несправедливость людскую, да неправду боярскую, которая тебя, честного труженика, до большой дороги довела! Так ведь, атаман?

— Ты ж прям насквозь меня видишь, стражник!

— Вот смотрю я на тебя и думаю, что, по всему видать, человек ты неглупый, небесталанный. Не совестно тебе разбойничать, грех на душу брать?

— Как видишь, я в монастырь-то и пришел грехи замаливать! А насчет ума и талантов моих, кои ты отметить изволил, так у нас на Руси людям с этими качествами жить тяжелее всех приходится. Как посмотришь, что государь наш, помазанник Божий, вместе со своими опричниками вытворяет… Ты говоришь, что я, мол, разбойник, стыдиться должон. Да я по сравнению с царем Иваном Васильевичем просто младенец невинный. Кто, как не он, в прошлом годе целый город, Великий Новгород, дочиста разграбил, дотла спалил, трупами десятков тысяч горожан, людей русских, реку Волхов запрудил?

Услышав эти слова, Степа замолчал, опустил глаза. Ему, человеку, ненавидевшему опричников, пытавшемуся защитить от их произвола своих сограждан и вступившему с ними в смертельный бой, нечего было возразить атаману. И, намеренно переломив ход беседы, он в упор взглянул на Чекана и спросил:

— А ты, часом, не ордынский лазутчик?

Тот опешил от столь внезапного поворота, затем усмехнулся:

— Ну да, конечно! У тебя, как и у государя нашего, все поголовно — изменники, иностранные пособники… Ты тут только что мой ум похвалил, так вот я в связи с этим хочу заметить: атаман разбойников — это самое удобное прикрытие для лазутчика. Ни один стражник на тебя внимания не обратит, ни в чем не заподозрит.

— Надсмехаешься? — слегка повысил голос Степан, в глубине души сознавая обоснованность иронии собеседника.

— А что заслужил своими вопросами, то и получи в ответ!

— Ладно, умник, ты мне вот что теперь скажи: коль ты в войске служил, то знаешь ли, что такое ручная бомба? Доводилось видеть и в руках держать? — Степа вновь намеренно резко изменил тему допроса и исподволь впился внимательным взглядом в лицо собеседника.

— Бомба? — изумился атаман. — Видел, конечно, держал даже. Правда, в бою применять не приходилось.

— А ты где служил? Я сам-то повоевал изрядно! Вдруг вместе на одном поле радели…

— Проверить хочешь, — понимающе кивнул атаман. — Служил я в полку воеводы князя Никиты Курлятева. Ежели ты знаешь, то, согласно разрядным спискам, это был полк Правой руки.

— Знаю, конечно, — кивнул Степа. — Ты конник?

— Нет, пешец, — чуть замявшись, ответил атаман.

Эта его едва заметная заминка, фактически единственная за время всего допроса, не ускользнула от внимания Степана. Но стражник, автоматически зафиксировав ее, не смог определить: стоит ли придавать этому значение? На всякий случай Степа задал еще несколько вопросов-ловушек о службе в полку, но атаман ответил на них легко и уверенно.

— Ладно, вижу, что не врешь.

Степа встал, подошел к двери, окликнул помогавшего ему монастырского служку. Чекан тоже поднялся было вслед за стражником, но Степа остановил его:

— А ты погоди покуда! Присядь, сделай милость.

Атаман пожал плечами, вновь сел на скамью.

По знаку Степана служка, тот, что давеча сопровождал на допрос Анюту и Ерему, ввел в палату водоноса Лавра.

— Заходи, Лавр, гостем будешь! — с преувеличенным радушием поприветствовал его стражник и, указав на Чекана, добавил: — И с дружком своим старым поздоровайся!

Лавр с обычной своей боязливой поспешностью неловко поклонился и с удивлением воззрился на атамана, словно пытаясь вспомнить: кто этот человек, названный его дружком.

Атаман вновь усмехнулся:

— Топорная работа, стражник! Я этого бедолагу знать не знаю!

— Так что, Лавр, не узнаёшь, что ли, старого приятеля? — пристально вглядываясь в лица обоих допрашиваемых, с нажимом произнес Степан. — Смотри, не ври только, ты ж меня знаешь!

— Нет, сударь, прости, не узнаю, — огорченно развел руками Лавр и, вжав голову в плечи, испуганно покосился на стражника, словно боясь, что тот его ударит за отказ признать в неизвестном человеке знакомца.

— Ну, ладно, иди работай, коли так, — медленно проговорил Степа, по-прежнему внимательным взглядом фиксируя эмоции на лицах Лавра и Чекана. — И ты ступай в свою дружину, атаман.

— Я здесь тебе не атаман, а ратник, ополченец монастырский! — Чекан отвечал все так же, даже дерзко и с вызовом глядел в глаза стражнику.

— Хорошо, ратник, ступай себе! — примирительно кивнул Степан.

Оставшись один, Степан некоторое время сидел в глубокой задумчивости, барабаня пальцами по столу. Затем он устало вздохнул, окликнул служку и спросил его, когда тот вошел, плотно прикрыв за собой дверь:

— Кто у нас там остался?

— Еще один молодец из Ереминой дружины, пограничный сторож с Засечной черты.

— Ну, давай приглашай его сюда.

Но не успел служка повернуться, чтобы идти выполнять поручение, как в палату вошел посланец от настоятеля с приказом Степе срочно явиться на совет.

В доме настоятеля, в совещательной палате, собралось все руководство монастыря.

— Что тебе удалось расследовать, Степа? — без предисловий спросил настоятель, привычным жестом благословив почтительно склонившегося перед ним стражника.

— Пока ничего определенного, отче, — честно ответил Степан. — Главных подозреваемых четверо: Анюта, девица из дружины купца Еремы, сам Ерема и один его дружок, в недавнем прошлом — разбойничий атаман. А еще водонос, Лавр. Вроде бы он с теми тремя не связан, но надо его проверять.

— Жаль, что не разыскал злодея. Теперь это будет сделать невозможно. И проверить ты никого уже не успеешь.

— Но почему, отче?! — не поверил своим ушам стражник.

— Потому что все ополчение завтра, вернее, уже сегодня на рассвете покидает монастырь. Час назад вернулась наша разведка. Обнаружено, что орда свернула на Свиной шлях. Непосредственная угроза монастырю миновала. Если на нас налетит небольшой отряд, то мы, с Божьей помощью, отобьемся своими силами, монахи да послушники на стены встанут. А основная опасность сейчас нависла над столицей да над полками князя Ивана Бельского. Ему на подмогу ополчение и отправляю.

Степа колебался всего несколько мгновений, затем произнес решительно:

— Отче, дозволь и мне с ополчением идти! Хочу начатое дело закончить да злодея, на раненого руку поднявшего, покарать!

— Хватит ли сил у тебя после столь тяжкого ранения?

— Хватит, — просто и твердо ответил Степа.

— Ну что ж, сыне, благословляю тебя на ратный труд и на подвиг, ступай с Богом!

Степа, приняв благословение, хотел было идти, но все же задержался и, понизив голос, обратился к настоятелю:

— Отче, позволь спросить: кем был отец Серафим до пострига? Чую я, что, возможно, корни злодеяния, против него замышляемого, следует искать в его прошлом.

Настоятель покачал головой:

— Нет, Степа, это не моя тайна. Даже тебе я не вправе открыть мирское имя отца Серафима.

Степа низко поклонился настоятелю и без лишних слов и вопросов покинул палату по-военному твердым и стремительным шагом.

Утренняя туманная прохлада уже давно развеялась под лучами яркого летнего солнышка. Ополченцы, отшагавшие полтора десятка верст, стали чаще отирать пот со лба, спотыкаться, перекладывать пики и пищали с плеча на плечо, рискуя попасть острием или стволом в лицо идущему сзади товарищу. Походная колонна потеряла стройность, растянулась. Пора было делать привал. Командовавший ополчением старый сотник, выставив боевое охранение, подал долгожданную команду, тут же подхваченную десятниками. Ополченцы разбредались на обочины, падали в густую траву. Степа, ехавший верхом, как и другие высокие начальники, спешился, привязал коня к стволу молоденькой березки, спустив повод пониже, чтобы конь мог пастись, а сам пошел туда, где расположилась на отдых дружина купца Еремы.

Он бодро и весело поздоровался с Еремиными ребятами, но в ответ услышал лишь редкие невнятные возгласы, которые звучали весьма двусмысленно. Однако стражник был готов к такому приему и ничуть не смутился. Он прекрасно понимал, что люди, которых он вчера допрашивал, отвлекая от дел, вряд ли обрадуются новой встрече с ним, да еще на походе. Поискав глазами незнакомое лицо, Степа спросил у молодого светловолосого ратника:

— Ты, небось, и есть пограничный сторож с Засечной черты? — И, получив утвердительный ответ, предложил начальственным, не терпящим возражений тоном: — Давай-ка отойдем в сторонку, чтобы другим не мешать, да перекинемся парой слов!

Ратник нехотя поднялся, побрел в глубь леса вслед за Степаном. Отойдя от дороги на полусотню шагов, они уселись на поваленных деревьях.

— Ну, давай знакомиться, боец! Меня звать Степа, я страж московский, а теперь — монастырский. Отец настоятель поручил мне расследовать одно злодеяние, в монастыре совершенное, вот я и обратился к тебе за помощью. Скажи наперво, как тебя звать-величать?

— Ванятка, — не глядя на стражника, сквозь зубы бросил пограничник, всем своим видом и тоном демонстрируя недоброжелательность.

— А что, Ванятка, ты лично меня не любишь, или вообще всех стражников, которые не пограничные, презираешь?

— Не всех, — с вызовом ответил паренек и в упор взглянул на Степу: — А только московских.

— Ишь ты! И чем же тебе столичная стража не угодила? Ты в Москве-то бывал?

— Да уж, довелось, — горько усмехнулся пограничник.

— Погулять да приодеться, что ли, в стольный град ездил? Ограбили, небось, тебя там местные соколики, а стражники помочь не смогли? — с подчеркнутым сочувствием предположил Степан.

— Тебе-то что до того? — прежним тоном резко ответил Ванятка.

— Ладно, — примирительно произнес Степа. — Не хочешь — не говори, дело твое. Только вот на вопросы про события, что с моим розыском по злодеянию монастырскому могут быть связаны, уж ответь, сделай милость!

Ванятка на сей раз промолчал, не стал грубить. Степа воспринял его молчание как согласие и продолжил допрос:

— Ты к дружине купца Еремы давно пристал?

— Да это не я к ним пристал, а Ерема с дружиной к нам в пограничную станицу, в острог порубежный пришли, спасаясь от погони ордынской.

— Откуда ж они бежали?

— Не бежали, а отступали. Они на Оке-реке, на переправе, с ордой неравный бой приняли. А когда их судно, с коего они переплывающих реку ордынцев топили, турецкие пушки сожгли, то те, кто уцелел и до берега добрался, в лесу укрылись да на нашу станицу и вышли. Потом мы в остроге вместе оборону целый день и ночь держали, пока опять-таки пушки турецкие всю станицу нашу с землей не сровняли.

— То есть, по-твоему, купец и дружина его — герои?

— Да, герои! А тебе не верится, что кто-то может отважиться в бой один против ста вступить? Конечно, вы же там, в Москве, только впятером на одного бросаетесь, да и то на связанного, да ни в чем не повинного!

— Вообще-то, я и сам в низовьях Дона три года с турками воевал, — спокойно ответил Степа. — Слыхал, небось, про донских казаков, что государеву украину там держат? То-то! А уж насчет невинных казнить — это не ко мне, это к опричникам. Будешь в Москве вдругорядь — спроси кого хочешь, меня даже разбойники «честным стражником» называли.

Наступило продолжительное молчание. Ванятка по-прежнему нарочито глядел мимо стражника, а Степа размышлял, имеет ли смысл продолжать разговор.

— То есть ты до встречи в станице никого из Ереминой дружины не знал? — все же уточнил стражник.

— Нет, — равнодушно ответил Ванятка.

— А не слышал ли ты случаем, как кто-либо из вашей дружины рассказывал об отшельнике, отце Серафиме, который был ранен в схватке с ордынцами и лежал в монастырской лечебнице?

— Анюта рассказывала об отшельнике, когда мы с отрядом к ней в село направлялись, — пожал плечами Ванятка. — Только крымцы спалили село. А про то, что сей отшельник ранен был, мы только в монастыре узнали. Он, оказывается, с десятком мужиков деревенских весь полон отбил у тех крымцев, что село разграбили и сожгли. Анюта потом старца раненого в больничной палате навещала.

— Удивительно, как же старец, да еще монах-отшельник, такой подвиг сумел совершить? — задумчиво произнес Степа, как будто рассуждая вслух, а вовсе не обращаясь к Ванятке.

— Ничего удивительного, — чуть свысока усмехнулся над Степиной недогадливостью пограничник. — Анюта говорила, что отшельник ранее, до принятия монашества, в войске служил. Да не простым был ратником, а вроде бы воеводою. Он грамоте и языкам обучен. Да и силой, видать, Бог его не обидел. Анюта все плакала да причитала, когда из больничной палаты пришла. «Сколько, мол, годов его знаю, всегда считала старцем согбенным, а он еще ведь совсем не старый! Раньше ряса грудь и длани его могучие скрывала, а тут, в больничной палате, он одеяло с плеч скинул, так я, говорит, такой силищи прежде и не видывала. И на левом плече — старый шрам глубокий, похожий на полумесяц, видать, от меча или кинжала. То есть он и прежде не раз кровь за Родину проливал! И не может, говорит, Бог позволить, чтобы такой человек умер во цвете зрелости!» Так что этот монах — настоящий богатырь русский, про коих былины слагаются!

Стражник похвалил себя за терпение: таких подробностей ему еще никто не рассказывал! Из самой Анюты он не вытянул и десятка слов, девушка сразу же замкнулась, отвечала односложно и дерзко. Ерему он отпустил, чтобы не спугнуть, когда тот проговорился, что бывал в Туретчине. Степа решил вначале разузнать о купце как можно больше, чтобы затем прижать его покрепче, коль потребуется. Остальные же мужики из Ереминой дружины, включая бывших разбойников, оказались людьми недалекими или ненаблюдательными, и толку от разговоров с ними почти и не было. А сейчас стражник почувствовал, что он узнал нечто весьма важное, способное изменить весь дальнейший ход поисков, но пока не мог понять, что именно.

— А не жаловалась ли Анюта, будто за раненым отшельником не очень хороший уход? — нарочито озабоченным тоном спросил Степан.

— Да ты что, стражник, в своем уме? — чуть ли не презрительно отвечал Ванятка. — Напротив, она радовалась, что отца Серафима пользуют как нельзя лучше: и лекарь при нем находится неотлучно, и лежит он в палате с самого краю, у дальней стены, отгороженный от остальных страдальцев особой занавесью.

— Вот и хорошо, — удовлетворенно кивнул Степа и неожиданно слегка поменял тему: — А ваша Анюта, видать, девица боевая! Я ужо про нее наслушался. Где ж это, любопытно знать, деревенская девица воинскому искусству обучилась?

— Да у них в селе один лихой боец гостил, из поморской дружины. Он приболел вроде, от своих отстал. Так вот, Анюта за ним ухаживала какое-то время, а он ее в благодарность сражаться научил, чтобы, значит, злые люди не приставали. А потом этот дружинник на Оке-реке погиб, когда отход Еремы со товарищи с берега в лес прикрывал.

— Поморский дружинник? Знавал я их в свое время, — как можно равнодушнее произнес Степа. — А не слыхал случаем, как звали того погибшего дружинника?

— Кажется, Михась.

Степа вздрогнул, как от внезапного озноба, застыл неподвижно, глядя невидящим взглядом куда-то в пространство, затем низко опустил голову и некоторое время сидел молча, не в силах продолжать допрос.

— Что с тобой, стражник? — удивленно поинтересовался Ванятка.

— Друг мой погиб, — глухо вымолвил Степа. — Он мне жизнь спас.

Некоторое время Степа и Ванятка сидели, не произнося ни звука. Тишину летнего леса нарушало лишь щебетание птах да гудение мошек. И тут с дороги раздалась зычная команда старого сотника:

— Ополчение! Строиться!

Степа поднялся и, не оборачиваясь, зашагал к дороге, к своему коню.

* * *

Михась сидел под молодым дубком, прислонившись спиной и затылком к теплому шершавому стволу. Он был полностью расслаблен и просто отдыхал, рассеянно наблюдая, как двое бойцов их десятка, дежурившие сегодня по кухне, готовили на костре незамысловатый ужин. Лешие, как всегда, встали на самом краю, даже чуть в стороне от походного лагеря русского войска, обнесенного со всех сторон гуляй-городом — дощатыми щитами, установленными на телегах. По периметру бивуака леших расхаживал часовой в полном вооружении. Рядом с Михасем, также прислонившись к стволу дубка с другой стороны, дремал десятник Желток. Свободные от службы бойцы расположились на отдых прямо в траве, улегшись на конские попоны, положив под голову седла или чересседельные сумки. Но мушкеты и сабли были у всех под рукой.

Привычка в период походов и военных действий всегда иметь при себе оружие и контролировать его даже во сне вырабатывалась дружинниками с юности, с самого начала воинской службы в учебном отряде. Михасю почему-то вспомнилось, как он в Лесном Стане впервые заступил в караул. Поскольку караулом называется подразделение, назначенное для выполнения боевой задачи по охране и обороне военных и прочих объектов, то, естественно, им было выдано оружие и боеприпасы. Конечно, молодые дружинники не один месяц готовились к несению караульной службы, то есть выполнению первой в жизни боевой задачи. И они знали, что оружие нельзя выпускать из рук, даже тем, кто был в отдыхающей смене и, сморенный усталостью, спал на лавках в караульной избе. Именно этот важный элемент службы, наряду со знанием устава, правильности действий на посту и во время смены караула, будет особо проверяться старшими товарищами — разводящими, помощником начальника караула, да и самим начальником. Часа в три ночи, отстояв в очередной раз на посту и затем отсидев, как положено, в полной боевой готовности в бодрствующей смене, Михась наконец прилег на вожделенную скамью. Он очень сильно хотел спать. Но еще сильнее было желание не допустить ошибки, пройти испытание караулом достойно. Видать, не зря их постоянно настраивали, твердя о чрезвычайной важности караульной службы. «В карауле даже в мирное время вы находитесь в бою. А бой есть бой. По законам военного времени караульные начальники могут вас даже расстрелять без суда и следствия за малейшее неповиновение!» — сурово наставлял их старый леший, командир учебного десятка. И сквозь такой желанный, но чуткий сон Михась почувствовал, а впоследствии ему казалось — даже увидел сквозь сомкнутые веки, что к его скамье беззвучной тенью приблизился разводящий, бывший на два года старше и служивший, соответственно, не в учебном отряде первой ступени, а уже в отряде выпускном. Разводящий склонился над дружинником, который спал, обняв громоздкую фитильную аркебузу, именуемую по-русски самопалом, и попытался осторожно взять оружие из его рук.

Михась не обиделся, не разозлился. Он понимал, что это просто очередная тренировка и что без подобных, в том числе намного более суровых, тренировок просто немыслима служба в дружине особого назначения. Юный дружинник не стал ничего говорить. Его рука, прижимавшая аркебузу к груди, находилась в очень удобном положении для последующих действий. Резко выпрямив локоть, он, даже не привстав и не подняв головы, с размаху врезал ребром ладони по запястью разводящего. Тот, еле слышно охнув от боли, буквально отлетел в сторону, а Михась вновь погрузился в честно заслуженный, но чуткий сон. Разводящий, естественно, тоже ничего не сказал и не обиделся. Только запястье у него наутро распухло, но старший дружинник выпускного учебного отряда, конечно же, не подавал виду, что испытывает хоть малейшую боль.

Это далекое, почти детское воспоминание вызвало на устах Михася чуть грустную улыбку. Уловив краем глаза какое-то движение слева, там, где за невысоким кустарником начинался лагерь русского войска, Михась повернул голову и увидел командира их маленького отряда, полусотника Разика, который ходил на доклад к начальству, а теперь возвращался в расположение.

Естественно, во время походов и боевых действий дружинники не уделяли особого внимания предписанной уставом внешней формальной стороне взаимоотношений военнослужащих, то есть приветствию командира отданием чести по стойке «смирно», приближению к старшему по званию строевым шагом и тому подобным вещам. Но Михась, которого в Лесном Стане прозвали «уставным дружинником», все же поднялся при приближении полусотника, автоматически поправил обмундирование и амуницию.

Разик подошел к Михасю, буркнул: «Вольно!» — и присел на его место, также прислонившись спиной к дубку.

— Садись. Что встал? — чуть ворчливо произнес полусотник, жестом предлагая Михасю расположиться рядом с ним, и толкнул локтем Желтка: — Хорош дрыхнуть, боец!

По недовольному тону друга Михась догадался, что его поход к начальству вряд ли можно было назвать удачным.

Разбуженный Желток открыл глаза, зевнул, потянулся и одним легким стремительным движением вскочил на ноги.

— Десятник Желток к бою готов! — шутливо отрапортовал он. — Каков приказ царя и отечества?

— Присядь, не отсвечивай! — оборвал его Разик.

— Ну вот, то встань, то сядь! — деланно обиженным голосом воскликнул Желток, опускаясь на траву рядом с друзьями. — Говорила мне матушка, не поступай, сынок, в ратную службу, там все люди грубые и жестокие.

Разик, никак не отреагировав на обычное балагурство Желтка, подробно поведал импровизированному военному совету о своем докладе, сделанном в разрядном шатре русского войска, по-иноземному именуемом походным штабом, и о полученных там указаниях:

— Войсковой дьяк Разрядного приказа на мой рапорт о прибытии с Засечной черты и произошедших там боях отреагировал как на детскую сказку, хотя впрямую недоверия и не высказал. Когда я сообщил, что численность переправлявшихся ордынцев порядка восьмидесяти тысяч сабель, он хмыкнул и даже не стал сию цифру записывать. Спросил только: «И вы вдесятером против них сутки держались на засеке? Ну-ну». В общем, когда я вызвался со своими бойцами вести разведку на правом фланге наших войск, где наиболее велика угроза обхода неприятелем, дьяк пожал плечами и ответствовал: «Коли есть охота — ступай, конечно, разведывай. Только если ты и впредь каждого встреченного ордынца на тысячу умножать будешь, то лучше бы тебе и твоим чудо-богатырям вместо разведки проспаться хорошенько да отдохнуть денька два в обозе!»

Разик замолчал, опустил голову, машинально сорвал травинку, принялся задумчиво грызть длинный тонкий стебелек.

— Плюнь, командир! — нарочито бодрым тоном воскликнул Желток.

— Точно, Разик, — подхватил Михась. — Наплюй ты на этого дьяка, крысу штабную. Он, небось, и пороху-то не нюхал!

— Да не на дьяка вовсе, — поправил Желток. — Пусть травинку выплюнет. Сейчас ужин будет.

Разик усмехнулся, бросил стебелек, поднялся на ноги, привычным движением поправил обмундирование.

— В общем, так, бойцы, — обратился он к вскочившим вслед за ним друзьям. — Перед закатом десяток выходит в поиск. Отрабатываем наиболее угрожаемое направление, движемся по дуге Муравский шлях — Свиной шлях. Перед выходом я для всех уточню задачу по карте. Ну а что касается недоверия со стороны умников из разрядного шатра, то есть у меня одна мысль…

Разик сделал паузу, затем, сменив тон, с деланным недовольством прикрикнул на Желтка:

— Брат десятник! Что стоишь столбом? Корми, давай, оголодавшее начальство обещанным ужином!

— Слушаюсь, брат полусотник!

Желток картинно вытянулся, отдал честь и, повернувшись через левое плечо, церемонным строевым шагом направился к костру, где дежурные уже заканчивали необходимые приготовления к приему пищи.

Хотя солнце уже давно зашло, небо было еще светлым, и на его фоне отчетливо вырисовывались зубчатые макушки елей, густые кроны берез в многочисленных перелесках, росших на невысоких холмах. Десяток леших двигался плавной размеренной рысью по неширокой полевой дороге, петлявшей между лесистыми холмами. Копыта коней были обмотаны тряпками, но все равно их стук глухим эхом отражался от пологих склонов и явственно разносился в тишине летней ночи. Поэтому, когда лешие отъехали на пять верст от лагеря русского войска и вступили в район вероятного соприкосновения с противником, Разик скомандовал перейти на тихий шаг. Затем он и вовсе выслал вперед, на вершины холмов, парный пеший дозор, и только по условному свисту дозорных, напоминавшему трель ночной пичуги, маленький отряд продолжал свое теперь уже беззвучное движение.

К полуночи разведчики прошли-проскакали около тридцати верст, двигаясь по проселкам параллельно Муравскому шляху, навстречу вражеской орде. Небо уже погасло. Висящий низко над горизонтом узкий серп молодого месяца своим тусклый сиянием лишь подчеркивал непроглядность окутавшей землю тьмы. Внезапно спокойный условный сигнал, подаваемый время от времени передовым дозором, зазвучал иначе, резко и тревожно: «Вижу неприятеля!»

Разик поднял руку, приказывая отряду остановиться.

— Михась, со мной! — шепотом скомандовал он.

Они спешились, передав поводья ближайшему всаднику, и бесшумным стремительным бегом помчались вперед, туда, где за небольшим перелеском звучала условная трель. Двое дозорных затаились в кустах на опушке. Их невозможно было разглядеть, поэтому Михась и Разик ориентировались исключительно на звук, подав в ответ на всякий случай сигнал: «Идут свои!» Чуть не наступив на совершенно незаметных в темноте бойцов, Разик и Михась залегли рядом с ними, и полусотник произнес едва слышно, одними губами:

— Что впереди?

Один из дозорных в ответ молча раздвинул ветви густого кустарника. Сразу за перелеском, в котором сейчас находились дружинники, в призрачном свете месяца чуть серебрился многочисленными извивами ручеек, окруженный, вероятно, широкой болотистой поймой. Сразу за поймой начиналось обширное ровное поле, все сплошь покрытое огнями тысяч костров.

— Продолжайте наблюдение! Мы вскоре к вам присоединимся! — Разик поднялся, дернул Михася за рукав, приглашая следовать за собой.

Они вновь бегом пересекли перелесок, вернулись к отряду.

— В полуверсте отсюда — огни многочисленных костров. Похоже, ночлег основных сил неприятеля. Но, как мы с вами прекрасно понимаем, эти костры могла легко зажечь и пара сотен человек. Поэтому наша задача — подойти как можно ближе, выяснить, что находится перед нами: настоящий или ложный лагерь. Если удастся, то постараемся захватить языка. Не удастся? Просто оцениваем численность войска и немедленно отходим, мчимся к своим, предаем сведения о противнике. Но, — Разик сделал длинную паузу, вновь тщательно взвешивая принятое решение, — Михась с двумя бойцами сейчас же продолжит разведку в направлении Свиного шляха. Необходимо убедиться, что там все чисто.

— Командир, — Михась, естественно, тоже шептал, но и в этом шепоте, приглушавшем интонацию, слышались недоумение и даже обида, — разреши вопрос?

— Не разрешаю! Просто поясню: если мы сейчас пойдем разведывать лагерь все вместе, как ты, брат головной, наверняка собираешься мне предложить, а потом, если там обманка, всем отрядом кинемся на Свиной шлях, то до рассвета мы просто не успеем совершить этот рейд. И провалим всю разведку. Ясно?

— Так точно!

— Тогда — с Богом! — Разик обнял Михася одной рукой за плечи. — И смотри, брат, если орда все же на Свином шляхе — не при на рожон. Вас ведь будет только трое. При обнаружении неприятеля оцените численность и сразу скачите во весь опор в стан нашего войска. Главная задача? Своевременно сообщить Большому воеводе сведения о неприятеле. Брать языка категорически запрещаю! Повторить приказ!

— При обнаружении орды подсчитать численность и галопом возвращаться в стан. Языка не брать.

— Все верно. Выполнять!

— Кашка, Василь, за мной! — Михась взлетел в седло и, вскинув руку в прощальном жесте, в сопровождении двух бойцов помчался в ночь, туда, где за невысокими холмами пролегал Свиной шлях — обходной путь к русской столице.

Карту и нужный маршрут он помнил очень хорошо и, лишь один раз взглянув на звезды, интуитивно выдерживал правильное направление. Тройка леших во главе с Михасем двигалась к цели кратчайшим путем. Часа через два, преодолев более двадцати верст, они достигли района поиска и остановились на опушке довольно большого леса, тянущегося в обе стороны насколько хватало глаз.

— Судя по всему, за этим лесом и пролегает Свиной шлях, — прошептал Михась. — Там дальше равнина, укрыться негде, придется оставить лошадей и двигаться пешком или даже ползком. Но вначале ты, Василь, полезай на эту сосну, оглядись. Вдруг увидишь костры.

Подъем на высокую сосну занял у Василя две минуты. Едва забравшись на вершину, он сразу увидел на равнине, тянувшейся за лесом, тысячи костров. На мгновение у него даже создалось впечатление, что они заплутали, описали круг и вновь вернулись на Муравский шлях, в то место, откуда начали свой рейд. Но леший тут же отбросил эту мысль, поскольку весь ландшафт был совсем иным. Василь принялся спускаться вниз, стараясь производить как можно меньше шума.

— Костры, много тысяч, — приглушенным голосом сообщил он товарищам, еще не достигнув земли, повиснув на руках на последней ветви, и с этими словами спрыгнул вниз.

— Ай да Разик! — восхищенно произнес Михась. — Все предугадал! С таким командиром никакой враг не страшен. Теперь лишь следует выяснить, который из двух лагерей является ложным. Вряд ли орда под самой столицей, то есть перед решающей битвой, могла разделиться на две колоны. Хотя что тут думать да гадать, тут ползти надо. Привязываем лошадей, прячем мушкеты и сабли, и — за мной!

Они перебежками пересекли лес, замирая на коротких остановках и напряженно прислушиваясь. И днем-то в лесу можно мало что увидеть, а ночью и вовсе следовало полагаться только на слух. Но в чащобе все было спокойно, и вскоре бойцы благополучно достигли противоположной опушки. Перед ними простиралось широкое поле, дальний край которого был довольно ярко озарен пламенем тех самых костров, сливавшихся в одну сплошную огненную полосу. Понятно, что лагерь был отделен от леса обширным пустым пространством не случайно, а с целью избежать внезапного нападения. Наверняка в этом притихшем темном поле таились вражеские дозоры.

Михась скомандовал шепотом:

— Вы вдвоем постарайтесь приблизиться к кострам. Обнаруженные засады обходить стороной, никого не трогать. При малейшей опасности немедленно отходить, прикрывая друг друга, и, не дожидаясь меня, во весь опор скакать в наш лагерь с донесением. Пистоли и бомбы использовать лишь в самом крайнем случае! Я попробую пробраться в расположение неприятеля с другой стороны. Контрольный срок встречи возле лошадей — через два часа. По истечении контрольного времени — немедленно следовать с донесением к своим, не дожидаясь того, кто не успел вернуться. Приказ ясен? Вперед!

Проводив бойцов, которые бесшумно поползли по направлению к кострам, сразу исчезнув в густой высокой траве, покрытой сумраком ночи, Михась побежал вдоль опушки, огибая предполагаемый лагерь. Он уже почти достиг намеченной точки, от которой собирался начать пробираться ползком через поле во вражеский стан, как вдруг замер, услышав и почуяв нечто чужеродное в звуках и запахах ночного леса. В двух десятках саженей от него сквозь чащу брели несколько человек. Леший, конечно же, не мог разглядеть их, скрытых густым лесом и темнотой, но он буквально ощущал их присутствие и торопливое движение по направлению как раз к тому месту, где он сейчас стоял. Михась беззвучно вынул из ножен любимый боевой чухонский нож — главное оружие разведчика и, прижавшись к стволу сосны, практически слившись с ним, принялся ждать, когда неизвестные пройдут мимо и он окажется у них за спиной.

«Кто же это может быть? Дозор ордынцев, возвращающийся с обхода? Но они и днем-то в лес обычно не рискуют соваться, а уж ночью их и вовсе туда, как говорится, калачом не заманишь! Еще одна наша разведка, посланная кем-то из воевод?» — терялся в догадках Михась. Но ответ вскоре пришел сам собой. Один из шедших по лесу, по-видимому споткнувшись и больно ударившись, сдавленным голосом выматерился, длинно и виртуозно, причем безо всякого акцента.

«Свои! — усмехнулся про себя Михась. — Только лопухи, а не разведчики. Идут с шумом и треском, словно стадо лосей, да еще и ругаются вслух! Придется их остановить, а то и себя раскроют, и нам помешают». Дождавшись, пока люди, которых, как выяснилось, было трое, пройдут мимо него и удалятся на пять шагов, дружинник вышел из-за дерева и вполголоса окликнул их подчеркнуто спокойным и дружелюбным тоном:

— Эй, православные, не бойтесь, я свой! Постойте, скажу вам пару слов!

Люди вздрогнули, остановились как вкопанные, затем обернулись.

— Ты кто, друг? — полушепотом спросил один из них, вероятно старший, еще толком не разглядев лешего. — Ты от повелителя?

— Какого повелителя? — не понял Михась. — Я — разведчик поморской дружины боярина Ропши. А вы-то кто?

— Мы — разведчики большого полка воеводы князя Ивана Бельского, — после паузы произнес старшой. — Князь наш, видишь ли, любит, чтобы его свои люди величали повелителем.

— Вот что, братцы, — прошептал Михась. — Там, с другой стороны, мои бойцы уже к вражескому лагерю ползут. И я сейчас туда же отправлюсь. Так что вам предлагаю здесь, в лесу, остаться, чтобы нам друг другу не помешать невзначай. Мы выясним, ложный сей лагерь или нет, и все вместе в свой стан вернемся, важнейшие сведения совместно доложим.

Естественно, Михась не стал обижать незнакомых ратников и говорить им, что они топочут уж слишком громко, а посему не годятся для скрытного ночного поиска.

— Так ты здесь один? — почему-то переспросил старшой и сделал несколько шагов по направлению к дружиннику. — Ладно, сейчас договоримся… о совместных действиях.

Возможно, он подошел ближе, чтобы удобнее было переговариваться. В самом деле, не орать же им во весь голос, а шептаться на расстоянии в восемь саженей друг от друга как-то несподручно. А то, что у старшого в руке был кинжал, — так это вполне нормально в данной ситуации. Михась и сам обнажил нож, опустив клинок и отведя его за бедро. Двое других разведчиков тоже приблизились к дружиннику, обступив его справа и слева.

Михась с раннего детства осваивал воинскую профессию, в которой, естественно, одной из важнейших составляющих являлся рукопашный бой. Поэтому он давным-давно, уже на уровне рефлексов, усвоил несколько прописных истин. Прежде всего — это дистанция, которая должна отделять тебя от вероятного противника. Никто, кроме родных и сослуживцев из дружины Лесного Стана, не должен ни при каких обстоятельствах находиться к тебе ближе чем на вытянутую руку. Любое нападение, как совершаемое исподтишка, так и атака в открытом бою, предваряется отвлекающими действиями. Если знать тактику этих самых отвлекающих маневров, именуемых в просторечии обманками и подлянками, то можно предугадать намерения противника и дать соответствующий сокрушительный отпор.

Михась действовал подсознательно, даже не успев ничего подумать. Он стремительно сместился по дуге влево, выйдя таким образом из окружения, и, чтобы замотивировать свои действия и не обидеть соратников, если они и вправду соратники, случайно занявшие удобную для атаки позицию, пробормотал:

— Тихо! Что это там? А, нет, послышалось.

Теперь они стояли в иной позиции. Напротив Михася, на расстоянии, позволяющем парировать любой неожиданный удар, находился старшой, повернувшийся вслед за дружинником, а двое других оказались за спиной старшого, справа и слева, и перестали представлять непосредственную угрозу. Старшой, подобно Михасю, держал кинжал в опущенной правой руке, спрятав его за бедро.

— Почудилось что-то, брат? — подчеркнуто дружелюбным тоном произнес он. — Не бойся, все тихо, тут все свои!

Старшой сопровождал свою речь жестами поднятой и слегка вытянутой вперед левой руки, взмахивая ей перед глазами Михася, отвлекая и закрывая обзор. Дружиннику все стало предельно ясно.

Со словами «Тут все свои!» старшой повернул голову, оглянулся на стоящих за его спиной товарищей, словно желая убедиться, что чужих здесь действительно нет. По его расчету Михась, конечно же, должен был автоматически взглянуть в ту же сторону и заодно невольно ослабить контроль за действиями отвернувшегося от него человека. Любой другой на месте дружинника именно так бы и поступил. Старшой, несомненно, владел основами техники первого удара и знал, что ни в коем случае нельзя смотреть на противника, которому предназначен удар.

«Представление для лопухов! — успел усмехнуться про себя Михась. — Я ж теперь точно знаю, какой рукой ты будешь бить! Лучше бы кинжал за спиной переводил влево — вправо!»

Корпус старшого резко дернулся в стремительном развороте, рука мгновенно полетела снизу вверх, вынося кинжал из-за бедра, направляя его в живот дружиннику.

Михась, сводя плечи вперед, скрестил кисти рук, резко бросив их вверх-вниз от бедер; одновременно он ссутулился, прогнулся, втягивая живот, перенося тяжесть тела с выставленной вперед левой опорной ноги на правую. Скрещенные кисти блокировали запястье противника сверху, кончик кинжала не достал всего полвершка до живота дружинника, уведенного назад за счет прогиба тела. В следующее мгновение Михась резко выпрямился, расправляя согнутые плечи, широко разводя скрещенные руки. Левая рука дружинника отвела в сторону бьющую руку врага с кинжалом, а правая, по-прежнему сжимавшая боевой чухонский нож, ушла вперед. Завершая движение, Михась шагнул правой ногой назад и вбок и резко вывел нож к своему плечу. Остро отточенное лезвие буквально развалило правую часть шеи и горла противника. Шаг назад левой ногой — и дружинник вновь вернулся в боевую стойку, разорвав дистанцию между собой и врагом и подготовившись, если будет необходимость, к повторной атаке. Но добивание не понадобилась. Поверженный старшой беззвучно осел на землю. Однако двое его дружков одновременно бросились на Михася, размахивая кинжалами. Но оба они явно были не так хорошо обучены ножевому бою среди деревьев и кустов, как дружинник Лесного Стана. Стремительный бросок в сторону с целью вывести врагов на одну линию, чтобы один мешал другому, уход за ствол сосенки, перевод ножа из руки в руку, укол под локоть, в печень прямо из-за ствола, и второй противник замертво повалился на мягкий мох. Один на один — уже проще. Михась перепрыгнул через труп упавшего врага, распластавшись в воздухе в сажени над землей, и в полете воткнул нож в низ живота последнего из напавших на него людей. Прыжок следовало бы завершить перекатом, но здесь, среди деревьев и кустов, катиться было просто некуда, поэтому Михась кое-как перевалился вбок, стукнувшись коленом о ствол, но все же достаточно быстро вскочил на ноги, оцарапав лицо и руки о ветки и сучки, и привычно встал в боевую стойку, оглядел поле боя. Двое противников были мертвы, третий, истекая кровью бился в предсмертной агонии. Дружинник опустил нож, прислушался. Ничто не нарушало обычных звуков и запахов ночного леса.

«Кто же эти люди? Почему они, представившись разведчиками большого полка, напали на меня?» — терялся в догадках Михась. Очевидно, трупы следовало обыскать, чтобы иметь потом возможность разрешить эту загадку, но Михась был не особником, а строевым бойцом, и мысль об обшаривании убитых на поле боя была ему глубоко противна. Он, в крайнем случае, мог бы забрать в качестве законных трофеев оружие и боеприпасы, но сейчас ему не нужно было ни то ни другое. «Ну и пусть себе горят в аду ярким пламенем! — подумал про поверженных противников Михась. — Недосуг мне выяснять, что они за люди. Я ж их окликнул, представился. Был бы врагом — просто молча заколол со спины, и все! Значит, сами они враги, а никакие не разведчики. А вот я как раз разведчик и должен свою задачу выполнить».

Дружинник вышел на опушку леса, лег в траву и пополз туда, где полыхали в темноте, особенно сгустившейся за час до рассвета, вражеские костры. Михась полз осторожно, время от времени замирая и прислушиваясь, даже привставая, чтобы оглядеться. Движение со стороны леса обеспечивало ему существенное тактическое преимущество: он мог спокойно поднимать голову, не опасаясь, что залегший в траве вражеский дозор сможет разглядеть ее силуэт на темном фоне деревьев. А вот линия костров хорошо подсвечивала все предметы, находившиеся впереди дружинника. Поэтому Михась во время одной из своих остановок увидел, как в полусотне сажен перед ним из травы вдруг приподнялось нечто шарообразное, помаячило пару секунд и вновь исчезло.

«Башка, она и есть башка! — усмехнулся про себя дружинник, припомнив ордынское наименование головы. — Стало быть, меняем курс». Он пополз в обход засады, начав отсчет времени движения от поворота, чтобы так же обойти засаду на обратном пути.

Михась преодолел уже полверсты, когда почувствовал запах. В теплый аромат полевых трав и цветов влилась характерная вонь, сопровождавшая скопление множества людей. Вскоре он разглядел силуэты часовых, стоявших кольцом вокруг лагеря спиной к кострам, и различил остроконечные верхушки сотен больших и малых походных шатров. Все стало предельно ясно. Правда, Михась не видел табунов, но их и не должно было быть в самом лагере, наверняка они паслись где-то в стороне, на соседних полях. Следовало немедленно возвращаться к своим лошадям и мчаться в стан русского войска с важнейшей вестью.

Дружинник развернулся и тронулся в обратный путь в прежнем темпе, чтобы по отсчету времени вслепую обойти вражеский дозор, укрывшийся в траве. Это ему удалось, и он вскоре благополучно достиг леса почти в той же точке, из которой начинал свой маршрут во вражеский стан. Михась вскочил на ноги и постоял, расслабившись, несколько секунд, чтобы сбросить напряжение, дать мышцам отдых. Ползание по-пластунски — весьма тяжелое занятие, пожалуй, даже более тяжелое, чем бег. Впрочем, на военной службе всегда нелегко. Дружинник взглянул на уже начавшее сереть небо. Следовало поторопиться с возвращением в свой стан, ибо вскоре орда начнет движение, выслав во все стороны конные разъезды. Если разведчиков заметят, начнут преследование, перережут пути отхода… Нет, этого допустить ни в коем случае нельзя! Михась глубоко вздохнул, встав на цыпочки, вытянул руки вверх, резким движением опустил их, наклонившись всем корпусом, и с низкого старта бросился бежать через лес к своим лошадям. Но внезапно он остановился, словно осененный какой-то мыслью, резко повернулся и помчался к тому месту, где полтора час назад произошла его схватка с неизвестными. Через пару минут он обнаружил тела поверженных им врагов. Михась подобрал их кинжалы, валявшиеся во мху, вложил в ножны, сняв те с поясов, и засунул все три трофея себе за ремень. Затем, уже без всяких задержек, он пустился бежать к месту встречи со своими двумя бойцами.

Кашка и Василь уже давно поджидали возвращения своего командира возле привязанных к деревьям лошадей. Заслышав приближение Михася, почти бесшумное для не столь изощренного слуха, как у леших, они все же подали птичьим свистом условный запрос: «Кто идет? Кто идет?» Прозвучала ответная трель «Свои! Свои!», и из чащи на опушку выскочил целый и невредимый Михась.

— Все в порядке? — полувопросительно-полуутвердительно произнес он, принимая из рук товарищей свою саблю и мушкет.

— Так точно! Это настоящий лагерь. Несколько десятков, а может быть — и вся сотня тысяч.

— Согласен, у меня такая же оценка. По коням!

С этими словами Михась отвязал повод и повернулся, чтобы сесть на коня.

— Командир, что это?! — почти в один голос изумленно воскликнули Кашка и Василь, увидев три кинжала, заткнутые за ремень у него за спиной.

Михась вскочил в седло:

— По коням, бойцы, по коням! Потом все расскажу! — И, выждав одну секунду, которой его товарищам хватило, чтобы оседлать своих скакунов, скомандовал: — За мной, галопом… Айда!

Взмахнув нагайкой, Михась помчался с места в карьер, ведя разведгруппу по кратчайшему маршруту в стан русского войска. Поля и перелески, по которым мчались дружинники, были пусты и безлюдны. И лишь на подходах к расположению своих войск они встретили конный разъезд и две заставы, которые благополучно миновали, не останавливаясь, обменявшись с ними на ходу условными знаками. Через два часа бешеной скачки они влетели на свой бивуак с первыми лучами солнца, показавшегося над вершинами окрестных лесов.

Бойцы их десятка уже час, как вернулись из поиска, и, честно выполнив свой долг, повалились спать. Лишь командир, Разик, поджидая группу Михася и одновременно исполняя обязанности часового, в полном вооружении и снаряжении расхаживал вокруг двух небольших походных шатров. При виде возвратившихся разведчиков лицо полусотника озарилось счастливой улыбкой, но тут же вновь приняло серьезное и сосредоточенное выражение.

— Докладывай! — вместо приветствия скомандовал он Михасю, когда тот, осадив коня, еще не успел даже спешиться.

Михась кинул поводья сопровождавшему его бойцу, соскочил на землю:

— На Свином шляхе большой неприятельский стан, около сотни тысяч или более. Разведку провели скрытно, себя не обнаружили.

— Молодцы! А на Муравском шляхе — обманка. Теперь я могу доложить начальству полную картину. Жаль только, что языка мы взять не смогли, поскольку вся костровая команда находилась в плотном строю, за линией огней, в полной готовности к вероятной атаке. Ладно, что есть — то есть. Я — в разрядный шатер. Ты остаешься за меня, в том числе в карауле. Бойцы пусть спят. Пост сдал, — торопливой скороговоркой произнес Разик и побежал напрямик через перелесок и кустарник к центру лагеря, где располагалась ставка большого воеводы русского войска — князя Ивана Бельского, а при ней — походный штаб, то есть разрядный шатер.

— Пост принял! — произнес Михась уже в спину удалявшемуся командиру и повернулся к Кашке и Василю: — Бойцы, отбой! Я — на часах.

Однако разведчики не отправились, как следовало ожидать, в шатер, а предпочли остаться на месте, переглядываясь друг с другом.

— Брат головной, — решительно произнес Кашка, более старший по возрасту. — Прости, коль что не так молвлю, но ты доложил, что мы, ведя поиск, себя не обнаружили. Тогда, позволь спросить, откуда у тебя эти три кинжала?

Михась вынул из-за пояса упомянутые кинжалы, протянул Кашке:

— Возьми, потом, когда время будет, рассмотрим их внимательно. В том лесу, перед вражеским станом, я встретил трех людей, но не ордынцев, а наших, русских. Я им представился, и они в свою очередь назвались разведчиками большого полка. Но потом вдруг на меня с кинжалами и набросились. Пришлось их валить. Тела там, в лесу, и остались. Кто они на самом деле — я, естественно, не знаю, но полагаю, что к нашему заданию сей эпизод отношения не имеет. Потому и доложил, что мы себя перед ордынцами никак не раскрыли. Даже если те утром найдут в лесу, в который они и ходить-то боятся, вдалеке от своего ночлега, убитых русских, ну и что ж с того? Согласны?

— Все ясно, брат головной, спасибо за разъяснения! Только уж пусть твои трофеи и остаются у тебя.

— Хорошо, — согласно кивнул Михась и засунул трофейные кинжалы в чересседельную сумку. — Я бы вам и раньше все рассказал, да во время скачки во весь опор беседовать-то весьма несподручно. А сейчас отдыхайте, пока возможность есть.

Бойцы ушли в шатер, а Михась, привычно поправив висящий на плече мушкет, принялся вышагивать по периметру бивуака, охраняя сон своих товарищей.

Тем временем Разик достиг разрядного шатра, за десяток саженей до него перешел с бега на шаг, успокоил дыхание и, обойдя шатер, очутился перед дежурившим у входа стрельцом. Поприветствовав дежурного, леший попросил передать войсковому дьяку, что прибывший из разведки полусотник поморской дружины готов предстать перед ним для доклада. Спокойный вид и тон полусотника и сама форма обращения, в котором отсутствовали слова «срочно!» и «немедленно!», позволили дежурному прийти к выводу, что ничего чрезвычайного донесение разведки не содержит. Зайдя в шатер, он так и сообщил об этом начальству. Вскоре из шатра к Разику вышел подьячий и, зевая и почесываясь, заявил, что дьяк занят важным делом, а посему пусть помор сообщит свои сведения ему, подьячему, прямо здесь.

— Что ты, сударь! — непререкаемым тоном тупого, но исполнительного служаки ответствовал Разик. — Разве ж можно такой доклад в чистом поле делать? Не ровен час, послушает кто!

— Ну, тогда жди, покуда дьяк освободится! — пожал плечами достойный представитель той части военного сословия, которая на всех языках мира заслужила малопочетное наименование «штабные крысы», и хотел было удалиться в шатер.

— Постой, сударь! — Разик наморщил лоб, изображая напряженный мыслительный процесс. — Чтобы вас с дьяком более от важных дел не отвлекать, вынеси-ка мне нагрудную писчую дощечку с пером да чернилами, и я прям тут донесение свое на бумаге-то и накропаю, да через часового вам и передам.

— Неужто ты грамоту знаешь, полусотник? — изумился подьячий.

— Да вот, сподобил Бог, в монастырской школе целых полгода сию премудрость постигал, — скромно объяснил Разик.

— Ну-ну, — недоверчиво хмыкнул подьячий и, словно осененный какой-то увлекательной идеей, встрепенулся и поспешно ушел в шатер.

Наверняка он, как и рассчитывал Разик, загорелся желанием вывести хвастуна на чистую воду, чтобы потом, в кругу своих «просвещенных» коллег, вволю посмеяться над его каракулями, позабавиться над полусотником поморской дружины, утверждавшим, что умеет писать, тогда как даже не все воеводы в государстве Российском, да и в иных странах, владели грамотой.

Вскоре подьячий вернулся, неся необходимые письменные принадлежности. Давясь от смеха, он протянул их Разику, после чего не пошел в шатер, хотя только что ссылался на неотложные дела, а остался стоять у входа, наблюдая за дружинником и вовсю веселясь в душе. Разик нацепил на грудь дощечку, расправил на ней лист бумаги, взял в руки перо, обмакнул его в чернильницу, установленную в специально выдолбленном углублении, отвернулся от дьяка и быстро написал донесение о важнейших результатах произведенной его отрядом разведки. Полусотник затеял весь этот спектакль по той простой причине, что был уверен: дьяк разрядного шатра, уже однажды не поверивший его докладу о боевых действиях, произошедших на Засечной черте, и не пожелавший записать сведения о численности неприятеля, точно так же проигнорирует и этот устный доклад. А вот при виде любой бумаги дьякон и его помощники испытывали трепет и почтение. «Что написано пером, не вырубишь и топором» — старинный русский аналог еще более древней латинской поговорки «verba volant, scripta manent» («слова летучи, а письмена живучи»). «Теперь-то вы уж никак не отмахнетесь, дадите донесению ход!» — торжествующе усмехнулся про себя Разик, вручая подьячему письменный документ.

Подьячий, продолжая хихикать, проворно схватил бумагу, заглянул в нее. Несколько секунд он, не веря своим глазам, вглядывался в ровные строчки аккуратно выписанных букв, затем вчитался в текст, и выражение его лица резко изменилось, челюсть отвисла. Закончив чтение, он со страхом уставился на Разика, пробормотал нечто нечленораздельное и со всех ног кинулся в шатер, едва не сбив по дороге стоявшего перед входом часового. Вскоре тонкие полотняные стены заколыхались, словно потревоженные ветром, и послышались дикие вопли, производимые, несомненно, начальственным голосом, принадлежавшим самому разрядному дьяку:

— Так ты что ж до сих пор молчал, курицын сын? Почему сразу не доложил о прибытии разведки?! А ну, мчись немедля к большому воеводе, передай, что я прошу срочно принять меня с важной вестью! И этого чертового полусотника сей же час ко мне!!!

Подьячий пулей вылетел из шатра, прохрипел Разику: «Дьяк зовет!» — и, неуклюже подбрасывая колени, кинулся к возвышавшемуся в сорока шагах красивому шелковому походному дворцу большого воеводы. Разик поправил обмундирование и строевым шагом вошел наконец в разрядный шатер.

Дьяк соизволил даже приподняться из-за стола навстречу простому полусотнику, впрочем, тут же снова плюхнулся на стул и принялся перечитывать донесение. Разик молча стоял и ждал вопросов. Дьяк оторвал глаза от бумаги, пристально взглянул на дружинника:

— Все точно написал? Действительно к самой линии костров подползали?

— Все точно, подобрались вплотную к обоим вражеским станам, и к ложному, и к настоящему.

— А что ж вы языка-то не взяли? — огорченно пристукнул ладонью по столешнице начальник разрядного шатра.

— Не удалось, — честно ответил Разик.

— Жаль, жаль! Без языка князь Иван может нам с тобой и не поверить. Хотя… — Дьяк загадочно усмехнулся и бережно вложил донесение в сафьяновое портфолио, то есть вместилище для ношения листов, подаренное Разрядному приказу кем-то из иностранных дипломатов и именуемое по-русски портфелем. — Пойдем, полусотник, к воеводе, представим ему сию бумагу.

Он поднялся из-за стола и в сопровождении Разика поспешно направился в ставку большого воеводы, князя Ивана Бельского. Часовые, патрулировавшие на расстоянии огромную шелковую палатку князя, беспрепятственно пропустили дьяка и следовавшего вместе с ним дружинника. Воевода, предупрежденный подьячим, уже ждал их, стоя посреди палатки. Впрочем, стоял он не по причине слишком уж большого почтения к дьяку, а потому, что при помощи своего постельничего и двух слуг облачался в доспехи.

— Ну, что там за пожар, дьяк? — пророкотал князь трубным голосом.

Именно зычный голос и знатный род являлись основными достоинствами князя как военачальника. Безусловно, он обладал немалым боевым опытом, поскольку, подобно всем своим знатным предкам, воевал сызмальства, готовясь, как и другие князья его рода, со временем возглавить Большой полк, а вместе с ним — и все русское войско. Однако, хотя в свои уже преклонные годы князь имел за плечами немало битв и походов, особым военным талантом он никогда не блистал. Но на подобную мелочь, естественно, никто не обращал ни малейшего внимания. Действительно, зачем считаться с таким иллюзорным и субъективным понятием, как полководческий дар, когда в Разрядных книгах имеются совершенно конкретные, черным по белому записи, согласно которым князь Иван Бельский является в настоящий момент старейшим и знатнейшим среди русских бояр, способных самостоятельно сесть в седло, а посему именно ему и следует быть назначенным большим воеводой русского войска.

К тому же князь был опытным царедворцем, умело лавировавшим среди смертельных опасностей, подстерегающих на каждом шагу всех приближенных к трону вельмож. Успехи в придворных интригах, затмевавшие его более чем скромные полководческие заслуги, позволяли князю добиваться основной цели всей его жизни: сохранения своего княжеского рода и приумножения его богатств. Понятия «род» и «родина» были для него едиными, и, участвуя в войнах, он четко представлял себе, за что именно проливает свою и чужую кровь. Обороняясь, князь защищал достояние своего рода от врагов, каковыми с одинаковым успехом могли быть и внешние агрессоры, ляхи или ордынцы, и свои же русские князья, позарившиеся на чужие вотчины. Нападая на соседние страны, будь то Казанское ханство или Ливония, он приумножал тем самым родовые владения и сокровища. Посему на войне, особенно в прежние годы, князь Иван вполне мог проявить мужество и героизм во славу своего рода, защищая заодно и все другие, не принадлежавшие ему лично, русские земли. Однако в последнее время он чувствовал, как привычная сущность его бытия, ранее незыблемо зиждившаяся на княжеских привилегиях и землях, начинает шататься и исчезать в вихре и пламени дикой ненависти, испытываемой государем всея Руси к древнейшим и знатнейшим боярским родам. И князь Иван, будучи человеком отнюдь не глупым и весьма дальновидным, вдруг понял, что никакие ратные заслуги не смогут защитить ни его род, ни его самого от царского гнева. Видя, как многие полководцы, несравненно более талантливые, чем он сам, стяжавшие громкую славу в победоносных для Руси героических сражениях, идут на плаху и на виселицу, князь сменил тактику своих действий. Он направил все силы не на защиту Родины от врага, а на спасение своего рода от собственного царя. Если раньше, командуя войском, князь мог проявлять хоть какую-то инициативу и военную смекалку, без которой невозможно выиграть ни одного сражения, то сейчас основной его заботой было точное и неукоснительное следование всем предписаниям, выдаваемым Разрядным приказом. Ведя полки, князь думал не о том, как разбить неприятеля, а о том, как оправдаться перед царем в случае возможной неудачи, которая подстерегает на войне любого, даже самого гениального военачальника. Воевода князь Бельский только и делал, что запасался всевозможными оправдательными документами и свидетельскими показаниями.

Дьяк не стал сразу отвечать на сердитую реплику воеводы, а вначале подошел к довольно большому походному столу, собранному из простых сосновых досок, на котором была развернута карта района боевых действий и лежали несколько грамот с личными предписаниями князю из Разрядного приказа. Он водрузил на край стола свой портфель и торжественно, словно совершая священный обряд, вынул из сафьянового вместилища донесение Разика. Все присутствующие, включая самого воеводу, завороженно следили за действиями дьяка. Тот медленно и с расстановкой принялся оглашать содержание документа.

— Как это: «свернули на Свиной шлях»? Они ж испокон веков на Москву по Муравскому шляху набегали! — грозно спросил князь, когда дьяк закончил чтение.

По его раздраженному тону можно было подумать, что он недоволен ордынцами и собирается попенять им за нерадивость.

— Позволь показать тебе маневр противника на карте, — промолвил дьяк, проворно убрав донесение Разика в свой портфель.

— Да что тут показывать, я и сам тебе на карте что угодно покажу: хочешь — Свиной шлях, а хочешь — Кузькину мать, — усмехнулся воевода, но все же подошел к столу, легко, как пушинку, потащив за собой чуть не упавшего на пол слугу, застегивавшего сзади ремешки его панциря.

Князь Иван встал рядом с дьяком, привычным глазом взирая на чертеж московских земель. Разик, стараясь держаться за спиной дьяка, без приглашения тоже подошел к карте, принялся разглядывать ее из-за плеча начальника разрядного шатра.

Черную жирную линию Муравского шляха южнее Москвы на карте перегораживал большой прямоугольник, сделанный из тонкой, гладко отполированной липовой дощечки, выкрашенной в красный цвет. Он обозначал земское русское войско. С юга на него был нацелен другой, синий прямоугольник, изображавший орду. Еще один красный квадратик меньшего размера находился чуть севернее Москвы. Это было опричное войско, которым командовал сам царь. Дьяк осторожно, чтобы не повредить невзначай карту, взял двумя пальцами синий значок и переместил его на едва заметный пунктир Свиного шляха, более извилистого и менее оживленного, чем Муравский. Теперь расстояние, которое орда должна была пройти до Москвы, увеличилось, но зато на ее пути больше не было русских полков. Одного взгляда на карту было достаточно, чтобы понять, что, совершив всего один дневной переход, орда значительно приблизится к столице, компенсировав тем самым удлинение маршрута своего обходного движения, и одновременно окажется в тылу у войск князя Бельского.

— М-да, хитрый маневр. И какая сволочь, тварь предательская, их надоумила на этот кривой шлях свернуть, который уж, поди, травой весь давно зарос, поскольку по нему добрые люди-то не ходят и не ездят! — сурово произнес воевода и тяжело задумался.

Повисла напряженная тишина.

— Кто сообщил о повороте крымцев на Свиной шлях? — вдруг резко спросил дьяка воевода.

— Полусотник поморской дружины боярина Ропши! — Дьяк оглянулся, ища Разика, увидел его у себя за спиной и чуть отступил в сторону, жестом предложив дружиннику выйти вперед, предстать перед воеводой.

Разик сделал два четких шага, вытянулся, отдал честь.

— Эти чудаки из диких северных чащоб? — удивленно вскинул брови князь и грозно уставился на полусотника. — А ну, молодец, рассказывай, не померещилось ли тебе, часом, вражье войско в том месте, где его и нет? Только не вздумай врать: прямо здесь, у подножия холма, расстреляю без суда и следствия!

Разик четко и более подробно, чем в написанном им донесении, доложил воеводе о результатах ночной разведки.

— Языка взяли? — перебил его воевода, даже не дослушав доклад.

— Никак нет.

— Почему?!

— Не сумели. Да и не хотели себя обнаруживать. Пусть враг думает, что его хитрость с ложным станом удалась и мы по-прежнему ждем его на Муравском шляхе.

— Зачем?!

— Так обойти-то они нас обошли, — кивнул на карту Разик, — но кто у кого теперь в тылу — это еще вопрос! Маневр ордынский весьма рискованный. Если ты не будешь отступать до столицы, стараясь вновь перерезать ордынцам путь, а развернешь полки и вдогон, то они окажутся зажатыми между полевым войском и крепостью, то есть Москвой! Ведь именно так поступил в одну из прошлых кампаний князь Михайло Воротынский: не стал вставать перед обошедшим Рязань набегом, а просто повис у орды на хвосте. И хан повернул обратно, за Оку, бежал без боя, испугавшись, что его вот-вот окружат под ближайшей крепостью. Да если даже и не окружат, то все равно ему потом невозможно будет с награбленной добычей и полоном уйти назад, в степи.

Разик произнес эту тираду звонким голосом, с искренней радостью, что может изложить свои весьма толковые соображения лично большому воеводе русского войска, не замечая, что тот, задохнувшись от негодования, краснеет и бледнеет от его речей.

— Да как ты смеешь, наглый юнец, указывать, что мне следует делать?! — взревел князь.

— Прости, воевода, за смелое слово не по чину, — ответил Разик по-прежнему спокойно, без какого-либо страха или смирения в голосе. — Я просто припомнил наставления князя Михайлы Воротынского, который по государеву указу «Боярский приговор о станичной и сторожевой службе» в прошлом году написал.

— Что ты мне чужими заслугами в нос тычешь, щенок! — продолжал бушевать воевода. — Где сейчас этот твой Воротынский? На Белоозере, в ссылке! А я туда не хочу! Известно ли тебе, умник, что имеется прямое письменное распоряжение Разрядного приказа, запрещающее биться с ордынцами в чистом поле и предписывающее встречать их в крепком месте, за рвом и тыном или гуляй-городом! Так вот, я по государеву указу поставлен защищать Муравский шлях и встал в том месте, где приказано, обнес лагерь тыном, как предписано, и не собираюсь самовольно позиции покидать и гоняться за крымцами по полям, где их легкая конница имеет большое преимущество!

Понятно, что тирада воеводы была адресована не какому-то ничтожному полусотнику из дружины захудалого провинциального боярина, не имеющего веса при дворе, а войсковому дьяку Разрядного приказа, в сафьяновом портфеле которого лежала бумага с донесением о перемене движения вражеского войска, каковая в случае наших неудач в отражении нашествия могла быть обращена против большого воеводы, князя Бельского. Почему, дескать, воевода, получив сие донесение, не ударил на неприятеля, а остался стоять на прежнем месте? Нет ли здесь измены? В ответ воевода, разумеется, предъявит распоряжение Разрядного приказа, предписывающее ему защищать Муравский шлях. Сие распоряжение, скрепленное малой печатью, было надежно укрыто в тяжелом, окованном железом походном ларце князя Бельского. Пожалуй, оно перевесит бумагу дьяка. Именно эти мысли, а вовсе не соображения о стратегии и тактике боевых действий в изменившейся обстановке занимали сейчас воеводу более всего остального. В этот момент, как и во все последние годы, он заботился о защите себя и своего рода от царского гнева, а вовсе не своей страны и ее граждан от нашествия крымской орды.

Дьяк, который прекрасно понял истинный смысл княжеских речей, лишь пожал плечами и ответил вкрадчиво:

— Разумеется, воевода, тебе виднее, чем кому-либо, где и как неприятеля отражать. Мое дело бумажное: донесения собрать да твои приказы записать. А вся ответственность, конечно же, на тебе лежит!

— Так ты что ж, чернильная твоя душа, заранее хочешь все возможные неудачи на меня списать… — начал было князь, давая волю праведному гневу, но не успел закончить фразу.

У самого шатра раздался бешеный стук копыт, сменившийся хрипом осаженного на всем скаку коня. Это мог быть только царский гонец, ибо никто более не посмел бы приблизиться к ставке большого воеводы верхом. И действительно, полог входа откинулся, и в шатер буквально ввалился гонец в алом нагруднике с вышитым золочеными и серебряными нитями большим двуглавым орлом, едва различимым из-за пыли и грязи, покрывшей его за время скачки. Узнав воеводу, гонец поклонился ему торопливым кивком головы, достал из-за пазухи свернутую трубкой грамоту в кожаном чехле:

— От государя!

— Здрав будь, великий государь! — воскликнул воевода, почтительно приняв грамоту, и изобразил поклон, насколько ему позволял уже почти застегнутый на все ремешки панцирь.

Разумеется, все присутствующие в шатре последовали его примеру.

— Читай, дьяк! — Воевода вручил своему начальнику штаба послание государя.

Разик, не без основания подумав, что про его присутствие все забыли, и не желая слушать то, что явно не предназначалось для его ушей, произнес поспешно:

— Разреши идти, воевода?

Князь сделал пальцами небрежный жест, словно отмахиваясь от мелкой мошки, и полусотник покинул шатер. Выйдя наружу, он глубоко вздохнул всей грудью, машинально провел ладонями по ремню и портупее, проверяя правильность подгонки амуниции, высоко поднял голову и не спеша зашагал в расположение десятка, обдумывая по дороге возможные варианты своих дальнейших действий. Однако не успел он отойти от ставки большого воеводы и на сотню шагов, как услышал за спиной чей-то голос:

— Эй, помор! Полусотник! Постой!

Разик обернулся и с удивлением увидел, как вслед за ним от ставки бежит не кто иной, как сам постельничий князя, который только что находился в шатре и помогал воеводе облачаться в боевые доспехи.

— Воевода приказал тебе немедленно вернуться! — выпалил запыхавшийся постельничий.

Разик, недоумевая, повернулся на сто восемьдесят градусов и легко взбежал на холмик, оставив далеко позади постельничего, чья кроссовая подготовка, мягко говоря, оставляла желать лучшего. Войдя в шатер, дружинник вытянулся, отрапортовал, обращаясь к воеводе, по-прежнему стоявшему возле стола с картой:

— По твоему приказу полусотник поморской дружины…

— Отставить! — прервал его рапорт князь, но не прежним грозным и раздраженным, а почти что ласковым тоном. — Подойди сюда! Карту видеть приходилось? Дьяк, объясни ему обстановку.

Это словечко «обстановка», происходящее от выражения «обставить карту условными значками» или «нанести на карту обстановку», прочно вошло в лексикон военных.

— Да он же у нас грамотный, — медоточивым голосом произнес дьяк.

Разика не могла не насторожить эта резкая перемена в отношении к нему командиров и начальников, но он, естественно, никак эту настороженность внешне не проявил.

— Взгляни, полусотник, — продолжил дьяк и принялся объяснять значение начертанных на карте линий и расставленных разноцветных плашечек.

Но Разик его почти не слушал. Ему достаточно было бросить беглый взгляд на карту, чтобы понять изменение обстановки по сравнению с той, которую он видел четверть часа назад. Небольшой красный квадратик, обозначавший войско опричников во главе с царем, переместился южнее Москвы. Очевидно, эту весть и привез только что царский гонец. Теперь синий прямоугольник орды, накрывавший участок Свиного шляха, был нацелен не просто в обход земского войска князя Бельского. Совершая свой маневр, противник разъединял тем самым наши силы и представлял непосредственную угрозу царю, вышедшему со своей опричной гвардией в поле из-под защиты крепости в уверенности, что между ним и стотысячной ордой стоят на Муравском шляхе многочисленные русские полки.

— Какова численность опричного войска? — нарушая субординацию, перебил Разик своим вопросом объяснения дьяка.

Дьяк запнулся, смешался от неожиданности, затем, переглянувшись с воеводой, прокашлялся и вымолвил:

— Десять тысяч сабель.

«Как же, сабель, — невесело усмехнулся про себя Разик. — Эти кромешники только топорами палаческими и умеют орудовать, связанным да безоружным на плахах головы рубить! Они и при равном числе против ордынцев в поле не выстоят, а уж при многократном превосходстве противника и вовсе будет им полный карачун. Выходит, что государю всея Руси угрожает теперь смертельная опасность! Да и возможный плен для него наверняка похуже смерти».

— Мы, конечно, могли бы тотчас отправить к государю гонца с донесением об изменениях в направлении движения вражеского войска, — продолжил дьяк свою обращенную к Разику вкрадчивую речь. — Но ордынцы уже наверняка успели перерезать все пути сообщения своими летучими конными отрядами. Сквозь них в одиночку вряд ли проскочишь, придется пробиваться с боем. Ты со своими дружинниками уже один раз через вражеские заслоны прошел, так, стало быть, и во второй раз пройти сумеешь. Да и донесение длинное и подробное писать теперь недосуг. К тому же государь, чтобы мудрое решение принять, наверняка всяческие подробности, от нашего худого умишка ускользнувшие, узнать пожелает. Потому тебе, добывшему сии важнейшие сведения о неприятеле, и следует, что называется, из первых уст все царю нашему передать!

Дьяк сделал паузу и, избегая смотреть Разику в глаза, повернулся к воеводе:

— Я считаю, что бесстрашный и усердный полусотник поморской дружины вполне достоин той великой чести, которую мы собираемся ему оказать, а именно быть посланным с важным донесением к самому государю!

— Конечно, достоин! — поспешно согласился воевода и украдкой взглянул на дружинника, проверяя его реакцию.

Разик, изобразив на лице глупую улыбку, радостно гаркнул в ответ:

— Премного благодарен, воевода! Готов служить верой и правдой!

— Тогда бери своих бойцов и скачи немедленно в ставку государя, что находится сейчас вот в этой деревеньке! — Дьяк указал на карте. — Сумеешь отыскать? Молодец! А мы тем временем поручение, тебе данное, в разрядном шатре особой записью в войсковой книге оформим. Навсегда в славную летопись войдешь!

— Разреши выполнять? — выпятил грудь Разик, обращаясь к воеводе, как к старшему начальнику.

— Приказываю выполнять! — на сей раз голос полководца гремел с привычной командной решительностью и строгостью. — Вот тебе верительная грамота от меня к государю, смотри не потеряй!

Разик взял небольшую грамотку, скрепленную подписью и печатью воеводы, отдал честь, четко повернулся через левое плечо и выбежал из шатра.

«Вот ведь умники! — на бегу рассуждал Разик, с усмешкой вспоминая лицемерные похвалы дьяка и воеводы. — Боятся царю дурную весть сообщить, так нашли себе козла отпущения. Дескать, сами не смогли ни проверить, ни поверить донесениям разведчиков, потому их к тебе и поспешили послать, чтобы ты, государь, лично рассудил: правду они говорят, или брешут, а потом нам, скудоумным, приказал, как теперь супротив неприятеля действовать. Но про то не подумали, что, пока вы тут за свои должности и шкуры дрожите, царя-то нашего этот самый неприятель преспокойно может живота лишить! Или, наоборот, как раз про это и подумали, потому и послали именно поморов-недотеп с важнейшей вестью. Авось, заплутают где ненароком. Да уж, совсем не верноподданнические чувства к своей персоне сумел внушить государь Иван Васильевич многим русским людям, и знатнейшим, и беднейшим».

До бивуака леших Разик добежал за несколько минут. Бойцы, уже успевшие выспаться и отдохнуть после ночной разведки, завтракали. Лишь один Михась, простоявший все утро в карауле, спал на траве под деревьями, завернувшись с головой в походный плащ.

— На обед — три минуты! — приказал Разик поднявшемуся ему навстречу Желтку. — На сворачивание и подготовку к боевому выходу — пять минут. Буди Михася, пусть поест.

Разик присел на лежавшее на траве возле костра седло, взял протянутый ему котелок, принялся торопливо глотать дымящееся варево, не ощущая вкуса пищи.

Михась, разбуженный Желтком, мгновенно вскочил на ноги и без слов понял, что им предстоит нечто серьезное и спешное, иначе его не разбудили бы до вечера.

— Успею сбегать на ручей, умыться? — только и спросил он.

— Нет, ополоснись из баклажки и поешь. Через пять минут — боевая готовность, — ответил Желток.

Михась, наскоро умывшись, сел рядом с Разиком и начал молча уплетать кашу с мясом. Он не задавал другу и командиру лишних вопросов, догадываясь, что тот поставит задачу непосредственно перед выходом.

— Седлать коней и строиться! — скомандовал Желток бойцам, убедившись, что все нехитрое имущество бивуака свернуто и приторочено по-походному и костер затушен.

Через пару минут десятник прошелся вдоль шеренги бойцов, державших коней в поводу, привычно осмотрел амуницию и оружие и, четко повернувшись через левое плечо, подбежал к Разику, стоявшему перед строем, доложил, поднеся ладонь к берету:

— Брат полусотник, первый десяток первой сотни Северной тысячи дружины Лесного Стана к боевому выходу готов!

Разик, приняв доклад, тоже поднес ладонь к берету, сделал шаг к выстроившимся бойцам:

— Братцы лешие! Большим воеводой князем Иваном Бельским нашему отряду поставлена задача: добытые нами сведения о перемещениях противника передать в ставку государю, находящемуся сейчас с опричным войском в поле южнее столицы. Предполагается, что по пути следования нам могут встретиться вражеские конные разъезды. При невозможности уклониться от боя идем на прорыв, действуем по обстановке. От своевременности передачи сведений зависит жизнь государя. Он не ожидает появления неприятеля в непосредственной близости от себя. Вопросы есть? По коням!

Разик лично вел колонну по маршруту. У него была удивительная или, лучше сказать, профессиональная память, позволявшая с одного взгляда запоминать целые куски географических карт или участки местности, планы оборонительных сооружений, схемы расположения и перемещения войск во время великих сражений прошлых веков и нынешних времен. Вдобавок он умел прекрасно ориентироваться по компасу и небесным светилам. Разик еще ни разу в жизни не заблудился, и подразделения, которыми он командовал, всегда прибывали в пункты следования точно и в срок. Его выдающиеся географические способности были всем прекрасно известны, и когда отряд двигался не по какой-либо наезженной дороге, а напрямик по незнакомой местности, как сейчас, полусотник всегда скакал во главе колонны, в виде исключения нарушая обычный походный порядок. Согласно этому самому порядку впереди в боевом охранении должен следовать головной или в зависимости от обстановки младший командир с несколькими бойцами, а начальнику отряда предписывалось находиться в середине походного строя.

Но головной, то есть Михась, и младший командир, то есть Желток, тоже имели полное право и даже обязанность скакать впереди отряда. Поэтому, как только лешие миновали лагерь русского войска, пересекли небольшой перелесок и очутились в широком и безлюдном поле, друзья, не сговариваясь, пришпорили коней и, догнав командира, помчались бок о бок с ним справа и слева. Разик, без труда догадавшийся о цели их маневра, прокричал сквозь перестук копыт и бивший им в лицо ветер:

— Братцы, я же десять минут назад перед строем спрашивал: имеются ли у кого вопросы? Что ж вы тогда промолчали, а сейчас собираетесь отвлекать начальство от ориентирования на маршруте?

— Ну не могли же мы вести такой разговор при бойцах! — возмущенно воскликнул Желток, бросив короткий взгляд через плечо, туда, где, чуть отстав, скакал их десяток.

— Какой такой? — притворно удивился полусотник.

— Только не делай вид, будто не понимаешь, о чем речь!

— Поясни, сделай милость! Вы же оба умные, а я, стало быть, в детстве с печки упал.

— Ладно, не заедайся! Шутки шутить я и сам умею. Но сейчас-то мне не до шуток. Скажи, брат, честно и откровенно: мы что, сейчас мчимся опричников спасать?!

Разик не ответил Желтку, а, чуть повернув голову, взглянул на Михася, до сих пор не произнесшего ни слова:

— А ты что молчишь, брат?

— Да что тут говорить, командир, — в голосе Михася звучала тяжкая безысходность. — Я первый раз в жизни сомневаюсь, должен ли я боевой приказ выполнять!

— Ого! Даже так. — Лицо Разика стало серьезным и суровым. — Тогда, конечно, отвечу я вам незамедлительно и со всей откровенностью. Да, мы направляемся, чтобы отвести беду от государя всея Руси. Он наш царь, и мы обязаны его защищать не щадя живота своего. А хороший он царь или нет, добрый человек или поганый — это вообще никакого значения не имеет. Бог ему судья. А для нас он и не человек вовсе, а символ единения и целостности русских земель. А уж за землю русскую предки наши столетиями насмерть стояли и нам сие завещали.

Разик замолчал, и некоторое время они, не произнося ни слова, неслись бок о бок по широкому полю, покрытому первой молоденькой ярко-зеленой травкой.

— Умом согласен с тобой, брат, — так же серьезно, без тени обычной иронии первым нарушил молчание Желток. — Но ведь есть еще душа и сердце. Царь же не на богомолье отправился, а на войну. И не один, а с отборнейшей личной гвардией, то есть с опричниками, которых он лично из всего русского народа выделил и возвысил и дал им право имуществом и честью, жизнью и смертью всего остального земства повелевать. Пусть бы его сейчас эти самые опричники от настоящих, а не мнимых врагов-то и обороняли. А то получается, что и мы сами, и бойцы наши через час-другой, если на заслон нарвемся, должны будем жизни свои положить, чтобы этих кровопийц спасти, которые русский народ терзают страшнее лютых ордынцев! Да я бы лучше этих опричников собственными руками на куски порвал! Еще не отмщены наши товарищи, этими извергами год назад в Москве подло убитые!

— Все понимаю, братик. — Разик на скаку ласково коснулся ладонью плеча Желтка. — Но ты вспомни, что нам митрополит Филипп завещал. «Подняв руку на царя законного, посеем мы в государстве смуту великую. Прольются такие реки крови людей русских, каких и близко не видывали во время самых жестоких зверств самодержца с рассудком затуманенным». Уверен, что прав был святой мученик, за свои убеждения, за соблюдение Божьих заповедей смерть принявший. Ну, погибнет сейчас царь, кто придет на смену? Знатнейший боярин, большой воевода князь Бельский? Так я сегодня утром с ним целый час общался, и впечатление, мягко говоря, не самое благоприятное. Будет все то же самое: подлость, стяжательство, кровь, смуты, казни, междоусобица, борьба за власть вокруг трона.

— Что ж нам делать? — в отчаянии воскликнул Михась.

— Надобно нам уверовать в Русь, положиться на ход истории да долг свой по защите Родины выполнять. Вот и все, что мы можем… А что касаемо опричников, которые наших товарищей, бойцов твоего, Желток, бывшего десятка, убили, так я не думаю, что они живы и здоровы до сих пор. Вспомни-ка, что, когда мы с библиотекой ушли, Фрол ведь в Москве остался. А уж он-то охулки на руку не положит. Придет время, мы и с остальных опричников все спросим, как не раз уже спрашивали. Правда, Михась? Да их уже Бог и без нас наказывает: сами себя они пожирать начали. Вон, Федька Басманов, которого ты, Желток, тогда в слободке плотницкой не пристрелил, хотя и мог, да которому Михась в поединке на пиру царском шею свернуть не успел, где он сейчас? Нет его, свои же удавили. Так еще и слухи ходят, что он, перед тем, как его самого убивать начали, родного отца собственноручно казнил, чтобы себе прощение вымолить. Чем не кара Божья, которая пострашнее твоей пули или удара Михася будет!

Михась и Желток минуту-другую обдумывали слова друга и командира. Затем Михась глубоко вздохнул, но не с печалью, а с облегчением, и произнес повеселевшим голосом:

— Спасибо, Разик! Все ты верно рассудил. Прости, коль я что не так сказал или подумал да в твоем приказе усомнился!

— Не стоит извиняться, брат! Уж между нами-то никогда никаких недомолвок не было и быть не должно. С кем же мне, как не с вами, по душам о самом важном и сокровенном беседовать? — Разик улыбнулся, суровое выражение исчезло с его лица.

— Спасибо, Разик! — так же тепло и искренне вслед за Михасем поблагодарил его Желток.

Они уже пересекли поле, приблизились к перелеску на холме. Разик поднял полусогнутую руку, подавая знак следовавшим за ним бойцам сменить аллюр, сам перевел коня на рысь.

— Там, в леске, начинается проселочная дорога. — Полусотник указал нагайкой на едва заметный просвет среди деревьев. — Мы будем двигаться прямо по ней двенадцать верст. Давай, брат головной, обеспечивай боевое охранение! Перед своротом с дороги я тебя нагоню, вновь поведу отряд.

Михась поднес руку к берету, пришпорил коня, поскакал вперед, на ходу снимая со спины мушкет. Разик, придержав своего скакуна, переместился, как и положено, в середину колонны. Лешие широкой рысью понеслись по узкой, едва накатанной дороге, петлявшей среди кустов и деревьев, взбегавшей на невысокие холмики, огибавшей заболоченные низины.

Михась, оторвавшийся от отряда на полсотни сажен, был привычно внимателен и собран. Он держал мушкет поперек седла и двумя пальцами придерживал поводья, готовый в любой момент бросить их и открыть стрельбу, ведя коня в шенкелях, то есть управляя им одними ногами. Дружинник, зная тактику противника и его нелюбовь к ведению боевых действий в лесных массивах, чуть расслаблялся, когда дорога ныряла в бор или густой березняк, но, выезжая на открытое пространство, придерживал коня и особо внимательно оглядывал местность. Конечно, их отряд двигался по совершенно глухому и мало кому известному проселку, но ведь у ордынцев наверняка имеются хорошие проводники, волей или неволей взятые из местного населения. Вывел же их кто-то с Муравского на Свиной шлях! На месте противника Михась, совершив такой маневр, то есть отрезав полевое войско от Москвы, постарался бы всеми силами предотвратить возможность любого сообщения между этим самым войском и московским гарнизоном. Иначе, при согласованных действиях, нападавшие сами могли бы оказаться в очень трудном положении, зажатые с двух сторон. Стало быть, вражеские разъезды просто обязаны перекрыть все пути-дороги к Москве, в том числе и ту, по которой он сейчас скачет.

А вот и очередной перелесок заканчивается, в просвете между поредевшими деревьями виднеется довольно широкий луг. Михась чуть натянул поводья, перевел коня на шаг и почти сразу увидел тех, кого и следовало ожидать. Ордынский заслон, приблизительно сотня всадников, стоял на середине луга, поперек проселка. Две шеренги были развернуты в противоположные стороны: одна — лицом на север, другая — на юг. Стояли они, естественно, в полной готовности, держа в руках луки со стрелами, наложенными на тетиву. Обойти заслон не было никакой возможности, так как открытое пространство простиралось вправо и влево, на сколько хватало глаз. Да и наверняка во все стороны от заслона высланы разъезды. Действительно, вскоре Михась увидел, что из поймы неширокой речушки, огибавшей луг, показалась тройка всадников, присоединилась к заслону, и ее тут же сменила очередная тройка, отправившаяся в разъезд. Очевидно, эти заслоны и разъезды тянутся сплошной линией на запад и на восток на много верст.

Сзади послышался стук копыт приближавшегося десятка. Михась засвистел-защебетал пронзительно голосом лесной пичуги. Стук затих, кони перешли на шаг.

— Что там? — шепотом спросил головного подъехавший Разик.

— Заслон, сотня всадников. Разъезды. Не обойти, надо прорываться, — так же шепотом ответил Михась.

Разик кивнул, чуть проехал вперед, оставаясь под прикрытием деревьев, сам осмотрел местность, вернулся к ожидавшим его бойцам, скомандовал, не повышая голоса:

— Из леса вылетаем вскачь, в колонну по два. Сразу же разворачиваемся в одну шеренгу, я — в центре, Михась и Желток — на флангах. Сближаемся на дистанцию ружейного выстрела, Михась стреляет первым, по его выстрелу даем залп. Тут же перестраиваемся в колонну по три, сабли наголо, прорубаемся через их центр, прямо по дороге. Наверняка они, сомкнув фланги, пойдут вдогон. Мы даем назад по одному пистольному выстрелу, каждый самостоятельно, по мере прицеливания, чтобы они опасались приближаться и пускали стрелы с предельной, не убойной дистанции. Скачем по дороге до леса. — Разик указал рукой на лес, темневший в версте от них, на противоположной стороне луга. — За деревьями — остановка, готовимся, даем по преследователям второй пистольный залп, тоже по выстрелу Михася. Уверен, что после этого они прекратят преследование. Если все же рискнут, рассредоточиваемся среди деревьев, перезаряжаем мушкеты и пистоли, ведем самостоятельно беглый огонь вплоть до полного уничтожения противника. Задача ясна? К бою!

Занимая свое место в колонне, Михась испытывал привычное волнение перед предстоящим боем. Хотя он участвовал не в одном десятке сражений и схваток, все равно при виде линии вражеских всадников, с которыми ему через минуту предстояло схлестнуться в смертельном поединке, его сердце начинало учащенно биться, ныряя в серую холодную глубину, и дыхание чуть-чуть сбивалось. Но Михась уже знал по опыту, что, когда последует команда «вперед!», все эти эмоции враз покинут его, и он начнет действовать стремительно и четко, не думая ни о чем, кроме непосредственно боя. Ему иногда даже казалось, что во время схватки он видит и себя, и противника со стороны, и именно эта холодная отстраненность помогала ему мгновенно и расчетливо применять боевые навыки, усвоенные за годы упорных тренировок, и выходить победителем из самых тяжелых и неравных поединков.

— Дружина… Приготовить мушкеты… Вперед!!!

Все, ни сомнений, ни дрожи. Впереди противник, которого надо уничтожить за счет стремительных и слаженных действий. Кони, чувствуя мысли всадников, храпя, рвутся вперед изо всех сил, без дополнительных понуканий. Михась и Желток, замыкая колонну, последними выскакивают из леса на луг и тут же расходятся в стороны, на фланги. Вслед за ними веером разворачивается в боевой порядок весь десяток леших. Бойцы скачут молча, и это молчание сейчас сильнее всяких криков и шума действует на противника, приводит его в замешательство. Но лешим противостоят отнюдь не робкие новички, а опытные, бывалые воины. Они быстро преодолевают тот секундный ступор, который испытывает любой, даже самый бесстрашный и мужественный боец при виде внезапно появившегося перед ним атакующего противника. Звучит гортанная команда, и сотня ордынцев, нацеливая луки, бросается вскачь на десяток леших, охватывая их полукольцом.

«Ну, это вы напрасно, мы ж бежать-то от вас не собираемся! Усилили бы лучше центр, через который мы пойдем на прорыв», — зло усмехнулся про себя Михась, поднимая мушкет. У леших было преимущество в дистанции прицельной стрельбы, которую они должны были реализовать с максимальной эффективностью, прежде чем ордынцы засыплют их стрелами. Если выражать это преимущество во времени, то, учитывая двойную скорость конского галопа, с которой сближались отряды, у дружинников было в запасе две-три секунды, и залп следовало дать именно за эти три секунды до того, как противник сможет начать стрелять в ответ. У Михася, как у прекрасного стрелка, было очень хорошее чувство дистанции и скорости перемещения цели, и, разумеется, именно ему Разик поручил сделать первый выстрел, вслед за которым прозвучит весь залп. То есть Михась должен был стрелять с еще запредельной для обычного выстрела дистанции. Михась сквозь прорезь прицела смотрел на несущуюся ему навстречу линию всадников. Почти все были в обычной одежде ордынских воинов: волчьих шапках и овчинных безрукавках мехом наружу. И лишь один, наверняка сотник, выделялся блеском железных доспехов. Именно в него и целился Михась.

«Пора!» Михась нажал на спусковой крючок, уловил краем глаза вспышку пороха на полке и чуть подправил прицел. Грянул выстрел, приклад привычно толкнул плечо. Сквозь клубы порохового дыма, разорванного встречным ветром, Михась увидел, как вражеский сотник качнулся в седле, завалился набок. В то же мгновение прогремел над широким лугом, эхом отразился от густого леса дружный залп нашего отряда. Грохот залпа, свист пуль, предсмертные крики, клубы дыма, закрывшие обзор, — все это помешало ордынцам пустить стрелы с обычной беспощадной меткостью. Потеряв полдюжины человек убитыми и ранеными, они не смогли поразить ответными выстрелами никого из леших. А на повторное прицеливание времени у них не осталось. Плотный строй всадников на более рослых и крепких, чем монгольские, конях ураганом налетел на ордынскую шеренгу, сминая ее центр. Хищно лязгнули выхваченные из ножен клинки, обрушились на степняков сверху вниз.

Прорвав ряды неприятеля в короткой и страшной рубке, лешие, не понеся потерь, продолжили скачку, устремились к лесу, темневшему на противоположном краю луга. Уцелевшие ордынцы, все еще имевшие подавляющее численное преимущество, хотя уже не десятикратное, разворачивая коней, бросились за ними в погоню, горя желанием отомстить за смерть своих товарищей. Оборачиваясь на скаку, лешие открыли по преследователям огонь из пистолей. Толку от такого огня было мало, поскольку пистоли били на дистанцию в два раза меньшую, чем мушкеты. Но ордынцы, напуганные первым убойным залпом из мушкетов, этого, естественно, сразу сообразить не могли. Вражеские наездники притормозили, спасаясь от пистольных выстрелов, чуть приотстали. Их длинные тяжелые стрелы с пестрым оперением и зазубренными наконечниками безвредно втыкались в землю за задними копытами коней дружинников.

Влетев в лес, под защиту деревьев, десяток леших развернулся на узкой дороге, приготовился дать еще один залп, уже с убойной дистанции. Однако неприятель, потеряв четверть личного состава и лишившись командира, не рискнул сунуться на верную гибель во враждебную для себя чащу. Ордынцы, разделившись на два отряда, поскакали в разные стороны вдоль опушки, то ли замыслив фланговый обход и перехват за лесом, на свободном пространстве, то ли просто отправившись за подмогой к соседним заслонам. Но это было уже неважно. Перезарядив мушкеты и пистоли, лешие помчались дальше, на север, по все тому же узкому проселку. Как бы быстро ни скакали степные всадники, все равно им придется делать большой крюк, и они просто не успеют догнать дружинников на следующем за лесом поле.

Михась опять мчался головным, опережая отряд на полсотни сажен. Он еще не остыл после недавней схватки и испытывал тот небывалый, ни с чем не сравнимый восторг, который охватывает человека, только что одержавшего победу в смертельном бою. Михасю хотелось кричать, махать руками, но он, естественно, сдерживал себя, сжимал зубы, хмурил брови, чтобы пристальнее и сосредоточеннее вглядываться в дорогу и заросли на обочинах. Переполнявшая его радость была вызвана не только тем, что он остался в живых. Михась был счастлив оттого, что, длительное время не упражняясь в мушкетной стрельбе, он все же смог на полном скаку попасть во вражеского командира. Результат своего второго — пистольного — выстрела он разглядеть не успел, но это уже было и не важно, поскольку этот залп имел чисто психологическое значение. Главное, что ордынцы отстали и никого не достали стрелой.

И сабельная схватка, длившаяся всего-то одну секунду, тоже принесла Михасю успех, хотя ездить верхом он начал после большого перерыва, вызванного ранением. Разумеется, выздоравливая, он непрерывно тренировался, пусть и не в седле, и не с саблей, но реакция у него все же осталась. Именно реакция позволила ему вовремя уклониться от удара противника, летевшего ему навстречу во весь опор, и самому в ответ полоснуть его клинком наискось, от левого плеча до правой подмышки. И удар был нанесен правильно и качественно, поскольку, кидая саблю в ножны и готовясь к стрельбе, Михась успел заметить, что весь клинок был покрыт вражеской кровью. «Присохнет к ножнам — их потом изнутри не отчистишь!» — вспомнил вдруг Михась о том, о чем, естественно, не имел возможности думать в горячке боя. Дождавшись, когда перед ним будет прямой, хорошо просматриваемый вдаль участок дороги, на котором можно не опасаться внезапного нападения, дружинник, держась за луку седла, свесился на бок коня, низко наклонился к земле и, изловчившись, сорвал на скаку большой придорожный лопух. Выпрямившись, он извлек саблю из ножен, тщательно протер ее от крови и бросил лопух на обочину.

— Михась, что там у тебя? — крикнул Желток, показавшийся из-за поворота дороги во главе отряда и успевший заметить странные действия головного.

— Ничего, все в порядке! — махнул рукой Михась.

Лешие проскакали еще семь верст. На вершине небольшого холма, ничем не отличавшегося на первый взгляд от полудюжины других, которые они миновали на своем пути, Разик, руководствуясь одними только ему понятными ориентирами, нагнал Михася и, свернув с дороги вправо, в заросшую невысоким кустарником узкую и длинную лощину, вновь сам повел отряд. Часа через два они сделали короткую остановку, чтобы дать отдых коням. Затем продолжили скачку, сделав еще один поворот, на сей раз налево, и, переправившись вброд через неширокую речушку, вновь помчались на север по лугам, полевым стежкам и лесным тропам.

Уже совсем стемнело, когда отряд, преодолев за день больше семи десятков верст, остановился на ночевку в густом бору, поскольку двигаться в непроглядной темноте по незнакомой местности было невозможно, да и коням, в отличие от людей, нужен был отдых. Выставив часовых, лешие быстро и привычно выкопали ямку, развели в ней небольшой костер, незаметный со стороны, приготовили нехитрый ужин. Распределяя бойцов в караул, Разик собрался было, по привычке, назначить Михася в самую тяжелую, предрассветную смену, но вспомнил, что тот сегодня утром (а казалось — уже много дней назад!) не успел как следует выспаться после предыдущей предрассветной смены. Полусотник выкликнул Кашку, хоть и рядового дружинника, но самого опытного из всех остальных бойцов. Михась, клевавший носом и буквально засыпавший с куском во рту, во время распределения смен все же встрепенулся и недоуменно переспросил:

— Брат полусотник, предрассветная же моя?

— Отоспись вначале, — спокойно, но твердо оборвал его Разик. — На рассвете, по моим расчетам, как только минуем бор, увидим село, в котором должен стоять государь со своими… со своим войском. Но, понятное дело, мы в село всем скопом не попремся, а сперва ты, Михась, пойдешь в разведку. Так что должен быть бодр и свеж, со светлой головой. А то, не ровен час, кого-то из старых «друзей» там встретишь, да с недосыпу дров наломаешь.

— Так с недосыпу — это ж не с перепою! — продолжал нарочито храбриться Михась.

— Итог все равно один. В общем, отдыхай, брат головной! Это приказ.

— Слушаюсь, брат полусотник!

Михась взял кружку с горячим взваром, сделал несколько глотков, поставил ее рядом с собой на траву, завернулся в плащ и повалился спать там, где сидел, в одной руке — мушкет, в другой — сабля.

Разик проснулся перед самым рассветом. Конечно, его обязательно бы разбудил часовой, но так уж повелось в Лесном Стане, что старший начальник всегда просыпался сам, не дожидаясь побудки. Причем этому его никто специально не учил, просто так исстари получалось само собой. Полусотник сбегал к протекавшему неподалеку ручейку, умылся, по дороге туда-обратно сделал несколько разминочных упражнений. На все ушло как раз пять минут. Пора было будить бойцов.

— Отряд, подъем! — скомандовал он вполголоса. — Построение — через пять минут.

Они проскакали верст шесть, и бор кончился. За бором, как и рассчитывал Разик, простиралось большое поле, на противоположном краю которого виднелось село.

Вдоль околицы по полю не спеша двигалась едва различимая на таком расстоянии небольшая группа всадников. Очевидно, это был дозор.

— Михась, вперед! — деловито произнес Разик. — Помни, брат, главное — выдержка и спокойствие. Мы везем важные сведения для самого государя.

Михась поднес ладонь к берету, хлестнул коня и поскакал к околице. Вскоре дозорные заметили его, остановились, развернулись навстречу.

— Стой! Кто идет! — раздался грозный окрик.

Их было шестеро, в красивых дорогих доспехах, с саблями и пистолями. Сейчас эти пистоли были извлечены из кобур и направлены на вероятного противника. Михась осадил коня на расстоянии мушкетного выстрела и усмехнулся про себя. От своих друзей он уже слышал историю о недавнем перевооружении поместной конницы и сейчас видел тому наглядное подтверждение. Раньше дети боярские и дворяне, составлявшие основу русской кавалерии, вставали в боевой строй с саадаком, то бишь луком в чехле, и колчаном стрел, закрепленным на специальной перевязи. С появлением пищалей с кремниевым замком всем конным служилым людям, имеющим поместья и земельные наделы с крестьянами, было велено вооружиться огнестрельным снарядом. Поскольку все это необходимо было покупать за свои деньги, то те, кто победнее, так и остался с саадаками, а люди состоятельные завели себе пищали с кремниевым замком. И вот меньше года тому назад появились пистоли. Среди богатых конников начался настоящий бум: все хотели иметь это легкое и изящное оружие вместо громоздких пищалей. Пищали продавались и менялись на пистоли. Указ, предписывающий иметь огнестрельный снаряд, таким образом, соблюдался. Однако пока еще мало до кого дошел тот простой факт, что пистоли с их коротким стволами имели дальность прицельной стрельбы и убойную дистанцию в два-три раза меньше, чем длинноствольные пищали. Вскоре Разрядный приказ вынужден будет принять специальные меры, чтобы запретить поместным конникам приобретать пистоли вместо пищалей, но этот опыт придет не сразу и с большой кровью. А пока богатые дворяне, и в первую очередь — опричники, избавившись от тяжелых дальнобойных ружей, обзавелись модными дорогими игрушками, годными только для ближнего боя. Понятно, что для борьбы с ордынцами, которые, если не имели существенного численного перевеса, обычно уклонялись от рукопашной и кружились на своих легких конях в отдалении от вражеского строя, пуская в противника меткие стрелы, пистоли не годились совершенно. Да и против мушкета на соответствующей дистанции пистоль был бесполезен. Потому Михась и усмехнулся, увидев направленные на него короткие стволы.

— Кто таков! Отвечай!

— Десяток поморских дружинников от большого воеводы князя Бельского к государю с донесением первейшей важности!

— Ты что, одного себя за десятерых считаешь?

— Я — головной. Десяток в бору, на опушке.

— Слезай с коня, головной, и иди сюда, только медленно. И руки подними, чтобы я ладони твои видел!

— Руки вверх поднимать не обучен!

Михась спешился, не обращая внимания на грозные окрики, двинулся навстречу опричникам, одной рукой ведя коня в поводу. Вторую руку, в которой он держал нагайку, дружинник опустил и просто помахивал ею в такт шагам.

Опричники тронули своих коней, окружили его полукольцом, по-прежнему держа под прицелом пистолей. Сейчас, с близкого расстояния, их пули представляли реальную смертельную угрозу.

— Ну что, убедились, что я не ордынец? — с чуть заметным вызовом и раздражением спросил Михась.

— Так у государя нашего, и кроме ордынцев, врагов не счесть!

— Так-то оно так, — с неожиданной покладистостью согласился Михась. — Только ордынцы-то, числом полтораста тысяч, в дневном переходе отсюда находятся! Земское войско они сумели обойти. Именно с этим нас воевода к царю и послал.

Опричники несколько секунд обалдело таращились на Михася, осмысливая сказанное. Затем старший дозора, стряхнув с себя оцепенение, произнес дрогнувшим голосом:

— Давай, дружинник, зови свой десяток! А ты, Андрей Васильич, — обратился он к одному из своих товарищей, — скачи в село, предупреди ближних людей государевых. Да стражу нашу из караульной избы подними в ружье!

Опричник умчался, неистово нахлестывая коня нагайкой. Михась сел в седло и свистнул в два пальца, затем помахал беретом. Десяток показался на опушке и в колонну по два направился вскачь к околице.

* * *

Лешие ехали шагом по неширокой сельской улице, по обе стороны окруженные опричниками, то ли просто сопровождающими, то ли стерегущими их. Прошлогодние московские события, в которых поморские дружинники боярина Ропши сумели переиграть самого Малюту Скуратова в тайной борьбе и при этом каким-то непостижимым образом избежали мести государя, безнаказанно ушли в свои северные леса, были свежи в памяти многих представителей опричного воинства, заполнявшего село. Встречные, еще не знавшие, зачем лешие вновь пожаловали в их стан, бросали на дружинников весьма красноречивые взгляды, некоторые открыто бранились им вслед, время от времени звучали и прямые угрозы.

Наконец странная процессия достигла церковной площади, на которой в доме сельского священника расположился государь. Сам дом — обычная, хотя и сравнительно большая изба — был окружен тройным кольцом караула. На площади перед домом стоял обоз, но не с боеприпасами или полковыми пищалями, а с царской утварью и шатрами, пока свернутыми в ожидании, когда их владелец изволит расположиться со своим войском в чистом поле. Возле выходившего прямо на площадь красного крыльца стояли две грозные с виду мортирки. Их боевое значение в полевой войне, которую намеревался вести государь, было равно нулю, а вот для салютов под заздравные чаши они подходили как нельзя лучше. На взгляд леших, все это больше напоминало увеселительную загородную поездку, чем боевой поход. Очевидно, государю захотелось развлечься со своими верными опричниками, прогулявшись во широко поле из тесной Александровской Слободы. Враг, как считали опричники, был далеко, а впереди стояло сорокатысячное земское войско, защищающее царя от всякой опасности.

На невысоком крыльце дружинников уже поджидал сам Малюта, оповещенный об их прибытии прискакавшим ранее дозорным. Маниакальная подозрительность царя Ивана Васильевича в отношении сколько-нибудь талантливых полководцев, прославляемых в народе за ратные подвиги, проявилась не только в отношении земского, но и опричного войска. Опытные и умелые опричные военачальники, такие как князь Афанасий Вяземский, отец и сын Басмановы, были казнены, а князь Курбский давно бежал в Ливонию. Поэтому в данный момент именно Малюта Скуратов, мало что смысливший в военном деле, зато по-собачьи преданный государю, выполнял при нем роль заместителя главнокомандующего и фактически руководил всем его воинством.

Малюта, глядя на приближавшихся дружинников, испытывал сложные чувства. С одной стороны, ему страстно хотелось крикнуть своим подручным, чтобы те растерзали, стерли в порошок ненавистных поморов. Но он был отнюдь не дурак и не считал, что противник глупее его. Посему главный государев тайных дел мастер был уверен, что дружинники, прекрасно осведомленные о том, как он к ним относится и чего именно желает, просто так не могли явиться на верную смерть. А еще Малюта помнил, как дружинники бесстрашно бросались в бой на неприятеля, многократно превосходившего их по численности, и почти всегда побеждали. Разумеется, помнили об этом и опричники, а посему опричный вождь не был вполне уверен, что его подчиненные действительно смогут одолеть даже десяток этих самых поморов, до сих пор внушающих многим из них суеверный ужас. Малюта, так и не приняв окончательного решения, просто стоял и ждал дальнейших событий.

Разик спешился, кинул поводья Михасю и строевым шагом направился к крыльцу. Остановившись перед нижней ступенькой, он поднес ладонь к берету и отрапортовал спокойно и четко:

— Полусотник поморской дружины прибыл от большого воеводы князя Бельского к государю с сообщением чрезвычайной важности. Вот верительная грамота воеводы. — Он вынул из-за пазухи свернутую в трубку бумагу в кожаном чехле. — А само сообщение велено передать изустно.

На площади воцарилась звенящая тишина. Молчали опричники, ожидая, что скажет Малюта. Молчал и Малюта, напряженно размышляя, как поступит государь, увидев перед собой подобного посланца. Начальник тайного сыска государства Российского не был психически больным садистом. Просто по повелению своего господина, царя Ивана Грозного, он работал кровавым палачом. Малюта искренне, всей душой и всем сердцем любил и почитал царя и порученные обязанности исполнял усердно. Он казнил и пытал на совесть, безо всякой халтуры, исконно распространенной на Руси, где народ чаще всего трудился не на себя, а на барина, причем из-под палки, а посему старался от работы отлынивать и делать ее спустя рукава.

Поскольку Малюта не был ни дураком, ни психом и имел огромный опыт в сыскном деле, он мог достаточно быстро отличить истинно преданного государю и Руси человека от тайного врага. Конечно, по указке царя он, не задумываясь, объявлял врагом, терзал и убивал любого честного, ни в чем не повинного человека, но такова была его должность, и такова была его вера в высшую справедливость царского слова. И вот сейчас ему предстояло принять решение, что делать с этими поморами и кто они на самом деле: бесстрашные герои, готовые отдать жизнь за царя и отечество, или же они явились в ставку государя с целью заманить его в ловушку. Он еще раз задумчиво взглянул на стоящего перед ним дружинника и внезапно спросил:

— Что-то мне лицо твое знакомо, молодец! Напомни-ка, где я тебя раньше встречал?

У Малюты, как у любого профессионального сыщика, была прекрасная память на лица.

Разик не замедлил с ответом:

— В Москве, в усадьбе невинно убиенного боярина Задерея, в ночь кровавого злодеяния.

Малюта кивнул, вспомнив сразу же все обстоятельства этого дела, и пристально посмотрел в глаза дружиннику. Тот ответил ему спокойным открытым взглядом. Тогда, в Москве, опричники вступили с поморской дружиной в тайное противоборство. Причем, как очень быстро выяснилось, приглашенный в стольный град хитроумными Басмановыми поморский отряд в три сотни бойцов, несмотря на свою, казалось бы, малую численность, мог бы при желании спокойно покрошить в мелкий винегрет и тысячу опричников, охранявших царя, а заодно и три тысячи московских стрельцов и стражников, составлявших столичный гарнизон. То есть, если бы поморы злоумышляли на государя, они вполне могли осуществить свое намерение еще год назад, и никто и ничто не могло бы им помешать.

— Предатели Басмановы, которые тогда всю эту кашу заварили, боярина Задерея и многих других злодейски убившие, казнены по указу государеву! — Голос Малюты звучал громко и решительно, он отвечал не только на прямой намек, заключенный в словах дружинника, но и на ропот собравшихся вокруг опричников, многие из которых ненавидели поморов лютой ненавистью. — Пойдем, молодец, доложишь государю важную весть от воеводы земского войска.

Замечательно хитроумную политику изобрел или почерпнул в греко-римских исторических трактатах Иван Васильевич: казнил время от времени самых заметных и усердных своих приспешников, чтобы потом можно было списать на них все грехи! И в более поздние времена находились у него на Руси последователи, полностью перенявшие методы своего идейного вдохновителя. Громогласное заявление Малюты недвусмысленно означало, что сейчас, когда над Русью нависла общая беда, былая вражда между опричниками и поморскими дружинниками должна быть забыта, тем более что виновные в этих старых «недоразумениях» Басмановы изобличены и строго наказаны. Но и Малюта, и его подручные, и дружинники прекрасно понимали, что это не мир, а лишь хрупкое перемирие, которое будет действовать только в период отражения ордынского набега.

Разик шагнул на ступеньку крыльца, ожидая, что Малюта или пойдет вперед, или же посторонится, чтобы дать ему дорогу. Но тот поднял руку, жестом приказав дружиннику остановиться, и произнес с нехорошей усмешкой:

— Ты никак к своему государю собираешься идти с саблей и пистолями?

— Виноват, заторопился!

Разик сделал знак ближайшему бойцу, тот спешился, подбежал к своему командиру, принял саблю, пистоли, подсумок с ручными бомбами, нож.

В сенях Малюта еще раз остановил дружинника, приказал ждать, а сам прошел в горницу, плотно прикрыв за собой дверь. В тесных сенцах на стенах висела старая упряжь, в углу стояла кадушка. Государь расположился в своем временном пристанище по-походному, не тратя времени на украшение интерьера. Разик присел на край кадушки и постарался расслабиться, сбросить напряжение последних минут. Через короткое время, показавшееся полусотнику бесконечно долгим, дверь распахнулась, и уже не Малюта, а незнакомый боярин, вероятно царский постельничий, в полном вооружении, латах и шишаке, велел дружиннику предстать пред светлые очи государя всея Руси. В этих надетых на боярина доспехах, уместных на ратном поле, но сейчас совершенно излишних, была, как и во всей окружающей обстановке, некая нарочитость.

Разик вошел, четко печатая шаг, вытянулся, поднес ладонь к берету и, глядя прямо перед собой, в полумрак горницы с затворенными ставнями, отрапортовал громко и звонко:

— Полусотник поморской боярина Ропши дружины прибыл к государю со срочным донесением большого воеводы земского войска!

Разик ранее никогда не видел царя и не сразу смог опознать его среди четырех человек, сидевших на простых лавках вдоль печи в полутемном помещении. Иван Васильевич, как и все, был в доспехах, но вместо шлема на голове его была простая черная мягкая шапочка наподобие монашеской скуфейки. Дружинник нисколько не удивился, что в показушной скромной обстановке походного лагеря вокруг царя не было боярской свиты, рынд и прочих придворных атрибутов.

Царь, предупрежденный Малютой, также не удивился ни иноземному облику Разика, ни странной форме воинского приветствия вместо обычного поклона. Боярин Ропша имел прочную репутацию слегка тронувшегося умом безобидного чудака, и люди его, призванные царским указом в прошлом году в столицу для борьбы с разбойниками, переусердствовали там не со зла, а по простоте душевной. Так, во всяком случае, опасаясь царского гнева, уверяли царя и Малюта, и покойные Басмановы, когда были в фаворе. Ведь если бы государь узнал, что его приближенные умудрились ввести в стольный град мощную боевую единицу, над которой утратили контроль, то им самим было бы несдобровать.

— Подойди ближе, дружинник! — тихим печальным голосом молвил Иван Васильевич.

В промежутках между душевными припадками, в которых он проявлял невиданную жестокость и творил прочие безумства, царь обретал здравый смысл, вполне достойный руководителя крупнейшего государства. Обладая природной проницательностью и большим опытом, подкрепленным редкой по тем временам образованностью и начитанностью в области богословия и философии, грозный царь без труда отличал реальных врагов от придуманных им самим. Иван Васильевич с раннего детства люто ненавидел бояр, многократно посягавших на его жизнь и царский венец, но вполне благоволил к простому народу. Он не то чтобы любил простых русских людей, представлявшихся ему с высоты дворцовой башни или из окна кареты сплошной серой массой, но, во всяком случае, ничего против них не имел и даже полагал полезными, вроде домашних животных. Во время праздников царь с удовольствием швырял горстями в толпу мелкие монеты, часто устраивал для народа бесплатные развлечения в виде публичных пыток и казней. То, что на эти «развлечения» людей сгоняли силком, государя, естественно, нисколько не трогало. Грозный царь иногда мог и услышать голос этого самого народа. Разоряя и сжигая Новгород, убивая его граждан тысячами, Иван Васильевич отверг все мольбы и просьбы о пощаде высшего духовенства, бояр и купечества, но прислушался к увещеваниям юродивого мужика, прослезился и простил немногих оставшихся в живых, увел прочь свое опричное войско, милостиво позволил вновь отстроить дочиста ограбленный город.

Разик был «простой народ» и не враг, поэтому Иван Васильевич принял его вполне благосклонно:

— Ну, докладывай, дружинник, какую весть ты привез от моего большого воеводы, князя Ивана.

Разик кратко и четко изложил результаты проведенной ими вчера-позавчера разведки.

— Языка взяли? — спросил государь, проявив осведомленность в тонкостях военного дела.

— Нет, государь, не взяли. Не хотели себя обнаруживать. Решили, пусть противник думает, что мы по-прежнему ожидаем его на Муравском шляхе.

— Это вы напрасно. Тут не умничать надо было, а языка брать! — покачал головой Иван Васильевич, продолжая изображать опытного мудрого полководца.

— Виноваты, государь! — не вдаваясь в дальнейшие дискуссии, понурился Разик. — Не вели казнить.

— Не велю, молодец, не велю, — усмехнулся царь. — И как же предполагает действовать наш воевода?

— Не могу знать, государь. Он от тебя указаний ждет.

— Ишь ты, от меня! Можно подумать, мне за полторы сотни верст виднее, чем ему, там, на месте, как должно землю русскую от врага защищать! — опечалился государь. — Видишь, дружинник, как твой царь, окруженный слугами бездарными да нерадивыми, сам за всех все делать должен. Были у меня воеводы усердные да умелые, но кто предал своего царя и к ливонцам сбежал, а кто врагами тайными был оклеветан безвинно. Ну, да ничего, врагов государевых, Вяземского и Басмановых, мы разоблачили с Божьей помощью да казнили принародно! Теперь те воеводы, кого они опале подвергли незаслуженной, из ссылки возвратятся и войска возглавят вскорости. И первым мы ждем с Белоозера князя Михайлу Воротынского.

Разик, слушая неспешные излияния царя, хотя и порадовался в душе за весьма уважаемого в дружине Лесного Стана князя Воротынского, все же начал ощущать нарастающее беспокойство и недоумение. Почему царь сидит, не предпринимая никаких действий, диктуемых обстановкой, словно у него в запасе неделя времени? И вдруг до дружинника дошло: государь просто плохо представляет себе географию театра военных действий и не понимает, чем грозит лично ему вражеский маневр, о котором только что доложил Разик. Вероятно, и его советники, Малюта и два незнакомых дружиннику боярина, молча внимающие государю, точно так же не понимали, что над царем нависла смертельная угроза.

— Государь, не вели казнить, вели слово молвить! — неожиданно для себя выкрикнул Разик фразу, являвшуюся неотъемлемой частью всех русских сказок про царя и Ивана-дурака.

Царь кивнул, поскольку, по его представлениям, именно так и должен был вести себя непричастный к боярским интригам простой народ перед грозным, но справедливым государем:

— Говори, молодец.

— Государь, позволь показать по карте!

— Какой карте? — удивился царь, но, вспомнив свою роль полководца, деловито потребовал от своего верного подручного: — Малюта, где у нас карта?

— Зачем нам карта, государь? — в свою очередь удивился опричный военачальник. — Неужто мы без карты на прямом, как стрела, широченном Муравском шляхе заблудимся?

Поняв, что географии здесь отводится презренная роль иноземной лженауки, Разик, чтобы не терять времени, попытался объяснить буквально на пальцах, изображая ладонями в воздухе расстановку и движение войск:

— Государь, ты в опасности. Орда, двигаясь по Свиному шляху, вот-вот вклинится между опричным и земским войском. Надо принимать срочные меры!

До царя наконец что-то стало доходить.

— Ты хочешь сказать, что войско князя Бельского больше не прикрывает нас от врагов?

— Да, государь, ордынцы обошли земское войско слева и движутся на Москву другой дорогой.

Лицо царя покрылось мертвенной бледностью.

— Измена?! — уставившись на Малюту остановившимся взглядом, страшным голосом воскликнул он.

— Я учиню розыск и выясню, государь! — поспешно заверил царя Малюта.

— Это ты все потом учинишь, а сейчас-то что нам делать?!

— Надобно немедленно отступать в Москву, под защиту кремлевских стен.

— В Москву, в гнездо измены боярской? Это ты умно придумал, — саркастически усмехнулся государь и, сменив тон, приказал: — Вели моему доблестному войску немедленно выступать в Ярославль! Оттуда я буду с Божьей помощью направлять защиту земли русской, как делал это сто лет назад князь Дмитрий Донской!

При этих словах, произнесенных с напыщенным пафосом, царь поднялся со скамьи, простер руку, обращаясь, по-видимому, ко всему русскому народу, который он бросал на произвол судьбы, собираясь удрать далеко на север из атакуемой неприятелем столицы.

«Народ» (в лице полусотника поморской дружины Разика), внимая царским речам, позволил себе усомниться в корректности проведенной аналогии с Дмитрием Донским, однако не рискнул повторить свое предложение, сделанное им меньше суток назад в шатре большого воеводы, а именно: соединиться с земским войском и ударить на врага с тыла. Разик понимал, что, предложи он государю вместо бегства на север прорываться через немногочисленные пока заставы неприятеля на юг, к полкам князя Бельского для совместных действий, моментально попадет в искомые изменники, желающие погубить царя, заманив его в западню.

Малюта, бросившись со всех ног выполнять указания государя по организации поспешного бегства с театра военных действий, чуть не налетел на Разика, по-прежнему стоявшего по стойке «смирно» возле дверей. Дружинник едва увернулся, пируэтом уйдя в сторону. Малюта все же обратил на него запоздалое внимание, затормозил в дверях, схватившись за косяк, и раздраженно бросил через плечо:

— А ты почто еще здесь стоишь?!

— Жду указаний государя для воеводы! — бодро гаркнул Разик.

— Государь, что изволишь приказать князю Ивану? — обратился к царю Малюта.

— Как что? — откликнулся государь, который уже направился в сопровождении приближенных в задние комнаты, спеша собрать манатки. — Пусть немедля отступает для защиты Москвы!

— Слыхал?! Скачи сообщай государев приказ! — Малюта вновь устремился было вон из горницы.

— Государь! — поспешно выкрикнул Разик. — Воевода не поверит мне без письменного указа!

— Постельничий! — на ходу повернулся царь к сопровождавшему его боярину. — Кликни писаря, пусть настрочит молодцу указ!

Через пять минут Разик вышел наконец на крыльцо и, глубоко вздохнув всей грудью, побежал к ожидавшим его на площади лешим, на бегу пряча за пазуху грамоту с царской печатью. Михась и Желток, да и все бойцы тоже облегченно вздохнули и смогли наконец чуть-чуть расслабиться. Пока их командир находился в избе в компании Ивана Грозного и Малюты, они, окруженные плотным кольцом опричников, пребывали в состоянии полной боевой готовности. Желток решил про себя, что если Разика заключат под стражу, то он отдаст приказ десятку отбить своего командира. И никакая священная особа государя не будет им помехой. Приняв такое решение, Желток исподволь взглянул на Михася, встретился с ним глазами. Михась кивнул чуть заметно. Они поняли друг друга без слов. Вообще-то Михась и Желток старались не вертеть головами, а, наоборот, укрылись за своими лошадьми, которых держали под уздцы, надвинули береты на самые брови, чтобы спрятать лица. Слишком много было у них заклятых врагов среди опричников, которые вполне могли их узнать и затеять некстати свару или потасовку.

Когда из избы на крыльцо выскочил как ошпаренный Малюта, Желток подал бойцам условный знак «Приготовиться к бою!». Но главарь опричников даже не посмотрел в сторону дружинников, а зычным голосом принялся скликать своих сотников и раздавать приказания, суть которых означала поспешные сборы с целью бегства от неприятеля. Окружавшие леших опричники тут же помчались прочь, по-видимому, забирать личные вещи из изб, в которых они пребывали на постое. Все же это могло быть хитрой уловкой, и Желток не стал отменять боевую готовность, пока вслед за Малютой не вышел живой и невредимый Разик.

— Коня, оружие! — крикнул на бегу лихой полусотник поморской дружины.

Боец, державший командирского коня в поводу, поспешно подвел его к Разику, а Михась, без команды выбежав навстречу другу и начальнику, помог ему надеть амуницию и оружие, снятое перед царским приемом.

— По коням! — скомандовал Разик, одним легким прыжком взлетая в седло. — Строиться в походную колонну!.. Слушай боевой приказ! Нам поставлена задача: доставить царскую грамоту большому воеводе земского войска. Вновь прорываемся по тому же маршруту. Необходимо достичь лагеря до темноты. Сюда мы отправились в два часа дня, и нам пришлось встать на ночевку. Сейчас — десять утра, дорога знакомая. Должны успеть! Вопросы есть?.. За мной!.. Галопом!.. Айда!

Отряд помчался в обратном направлении. Желток и Михась, разумеется, тут же нагнали полусотника, пристроились к нему справа и слева.

— Все хорошо, братцы! — не дожидаясь их вопросов, прокричал Разик сквозь бьющий в лицо ветер. — От лица службы объявляю вам благодарность за спасение государя и его верных опричников. Через минуту-другую они начнут героически улепетывать аж до самого Ярославля!

— Ого! — отозвался Желток. — Крепко же ты их напугал!

— Я старался, — улыбнулся Разик.

— Вот елки-палки! — огорченно воскликнул Михась. — Они ведь, наверное, те две мортирки-то бросят!

— А ты-то что переживаешь? Тебе-то они зачем?

— Да я понимаю, что в полевой войне они без надобности, а какие-либо укрепления штурмовать мы вряд ли будем вскорости. Но все равно жалко!

— Ладно, Михась, отобьешь что-нибудь у ордынцев, вернее, у турок! — успокоил друга Желток. — Уж у них-то пушек множество. Кстати, о неприятеле. Малюта нас не узнал?

— Тебя — нет. А меня узнал почти сразу, — ответил Разик. — Но, сообразив, что времена нынче смутные, военные, тут же заявил, что мы им, опричникам, лучшие друзья, а во всех прошлогодних недоразумениях виноваты Басмановы, казненные царем за измену.

— Вот оно как! — задумчиво произнес Желток.

Десятник хотел было добавить, что они уже приготовились отбивать своего командира, но вовремя спохватился и промолчал, памятуя вчерашний разговор о царе и отечестве.

А вот и лес.

— Головной, вперед! — скомандовал Разик и, придержав коня, переместился вместе с Желтком в середину колонны.

Михась поскакал, как было приказано, вперед по узкой лесной дороге и подумал, что Разик мог бы сразу отправить его в авангард и что полусотнику сейчас совсем нет нужды самому вести отряд по уже знакомой местности. Наверняка он просто решил сказать несколько слов своим друзьям, хотя бы коротко ответить на волнующие их вопросы. «Молодец, Разик!» — уже в который раз за последние дни похвалил своего командира Михась и, стерев с лица счастливую улыбку, принялся пристально вглядываться с упреждением в двадцать саженей в несущиеся ему навстречу плотные заросли, подступавшие с обеих сторон к самым обочинам старого проселка.

Земское войско, согласно царскому указу в спешном порядке покинув укрепленный лагерь, ускоренным маршем двигалось кратчайшей дорогой к Москве. Русским ратникам было не привыкать к стремительным переходам на большие расстояния, и они, в отличие от ордынцев, могли идти день и ночь по широкому и прямому Муравскому шляху, пропускная способность которого была в два раза выше, чем у старого заброшенного и извилистого Свиного шляха. Даже по самым пессимистическим расчетам, войска князя Бельского должны были достичь Москвы чуть раньше ханских полчищ. Так считал и Разик, которого воевода приблизил к своей особе и фактически включил в походный штаб. Князь был весьма изумлен, когда полусотник поморской дружины меньше чем через полтора дня после того, как он был послан с опасным докладом к государю, шатаясь от усталости, явился в воеводский шатер и молча протянул ему царский указ. Удивление князя было вызвано не только скоростью, с которой дружинники проскакали полторы сотни верст, прорываясь с боем через вражеские заслоны, но и тем, что царь поверил гонцу и отдал письменное распоряжение на основе сообщенных им сведений. Зная манеру государя Ивана Васильевича приближать к трону людей безвестных вместо опальной знати, воевода сделал вывод, что полусотник попал в царевы любимцы, и решил на всякий случай обласкать его и держать при себе. К тому же грамотный, весьма сведущий в военном деле и отважный дружинник вызывал у военачальника невольное уважение.

Русские войска в походной колонне двигались в своем обычном порядке: вначале передовой полк, за ним полки правой и левой руки, затем большой полк, и замыкал колонну сторожевой полк. С левого фланга войско прикрывал от неприятеля легкоконный ертаульный полк, специально предназначенный для действий рассыпным строем, скакавший по параллельным объездным дорогам. А в авангарде вел непрерывную разведку десяток поморских дружинников под командой Желтка. Разик время от времени покидал штаб и мчался вперед, к своим бойцам, чтобы затем доложить воеводе результаты разведки.

Когда до Москвы остался всего один дневной переход, Разик вновь выехал в авангард и догнал десяток. Поздоровавшись с бойцами, полусотник сделал знак Желтку следовать за ним и поскакал вперед, туда, где в пятидесяти саженях в гордом одиночестве плавной рысью двигался на острие всего русского войска головной поморской дружины Михась.

— Здравствуй, Михась! Какова обстановка?

— Здравствия желаю, брат полусотник! Все спокойно, дорога чистая. Видать, ертаульный полк все вражеские заслоны одним своим бравым видом разогнал!

— Это хорошо, — усмехнулся Разик. — Ну, тогда получай новое задание: прямо сейчас, до очередного привала, отрывайся от войска и скачи во всю прыть без остановки прямиком в стольный град Москву, в усадьбу нашего боярина Ропши. Доложишь ему обстановку.

У Михася на секунду перехватило дыхание, сердце его затрепыхалось, забилось учащенно. «Джоана! Неужели он скоро увидит ее?!»

— И передай от меня привет бойцу особой сотни Катерине, а также леди Джоане, — как ни в чем не бывало продолжил полусотник.

Михась с подозрением взглянул на скачущего рядом друга:

— Ты это что, нарочно посылаешь меня в столицу для устройства личных дел, ослабляя боевое охранение?

Но на защиту чуть замешкавшегося с ответом Разика тут же встал Желток:

— Ну почему вы все так не любите своих начальников, подозреваете нас в глупости, недальновидности, нерадивости и вообще во всевозможных смертных грехах?! — с деланным негодованием воскликнул он. — Да вы просто нам завидуете! Верно, Разик?

— Верно, брат десятник, — печально вздохнул Разик и с притворной строгостью вновь обратился к Михасю: — А ты, боец, не рассуждай, когда тебе приказывают, а подноси ладонь к берету и отвечай: «Слушаюсь, брат полусотник!»

— Слушаюсь, брат полусотник! Разреши выполнять?

— Погоди. Одного тебя посылать нельзя, все-таки кругом рыщут вражеские разъезды. Пропадешь опять куда-нибудь, ищи тебя потом. Возьмешь с собой Кашку. Он боец опытный, от ненужного риска удержать сумеет. И вообще, твоя задача не саблей махать и из пистолей палить, в одиночку круша ордынские заслоны, а добраться как можно быстрее целым и невредимым до нашей усадьбы и обрисовать боярину Ропше обстановку. Пусть заранее решит, как ему и нам действовать, когда начнется осада столицы, и приготовится соответственно. Понял, брат?

— Все понял, Разик. Спасибо тебе!

— Служу Руси и Лесному Стану! — шутливо вытянулся в седле полусотник, хотя искренняя благодарность друга была ему весьма приятна. — Желток! Давай ставь задачу Кашке.

Желток кивнул, придержал коня и, когда следовавший за ними десяток приблизился, поскакал рядом с Кашкой, на ходу передавая ему приказ командира. Кашка выслушал десятника со своей обычной невозмутимостью. Он уже неоднократно бывал в Москве. Всего месяц назад ему по дороге на Засечную черту пришлось так же срочно разворачиваться и отправляться в столицу сопровождать гонца — молодого пограничника Ванятку, который вез государю весть о готовящемся набеге.

Взяв одной рукой поводья сразу двух заводных коней, находившихся в походной колонне десятка, одного — для себя и одного — для Михася, Кашка попросил бойцов посторониться, чтобы дать ему дорогу. Пронзительно свистнув, он поскакал вперед, объезжая сместившийся на обочину строй, нагнал Михася, передал ему повод:

— Брат головной, дружинник Кашка к марш-броску до столицы готов!

Михась в ответ счастливо улыбнулся. Надеясь скоро увидеть свою невесту, он чувствовал небывалый прилив сил и готов был сокрушить всякого, кто осмелится встать у него на пути.

— Ну что ж, если готов — вперед!

Михась взмахнул нагайкой и пустил коня вскачь по широкому наезженному шляху в направлении столицы государства Российского, матушки-Москвы.

По большим и малым дорогам двигались к стольному граду отряды русских ополченцев. Из-под Рязани, Серпухова и других городов шли и шли ратники, многие из которых уже успели принять бой с превосходящими силами противника, вынуждены были отступить, но не признали своего поражения, не склонили головы и теперь стремились влиться в большое войско, чтобы всем миром дать решительное сражение терзавшей родную землю орде.

Степа ехал шагом в арьергарде колонны своего отряда, бросив поводья, опустив голову, погруженный в невеселые думы. Неожиданный конец беседы с молодым пограничником, сообщившим ему о гибели поморского дружинника Михася, тяжким грузом лег на сердце стражника. Выздоравливая в монастыре после ранения, Степа не раз представлял себе, как он вновь встретится со своими друзьями-поморами, в первую очередь, конечно, с Михасем, который стал ему за короткое время лучшим другом, даже скорее побратимом, и обсудит с ними самое важное, что составляло суть его жизни. А самыми важными для Степы были воинский долг, честь и судьба отечества. Он знал, что раньше, во время службы в московской страже, многие сослуживцы втихаря над ним посмеивались, считали недотепой и простаком, и прозвище «честный стражник», которым наградил его простой люд, звучало в устах этих насмешников не как похвала, а как издевка. Для них понятие чести заменяла личная выгода и служение отечеству измерялось вполне конкретным жалованьем. А вот для поморских дружинников, как и для Степана, священные слова «честь» и «Родина» не были пустым звуком. Они так же, как и он сам, готовы были пожертвовать жизнью, выполняя свой воинский долг. И вот Михась, защищая Родину, пал в неравном бою на Засечной черте. Степа тяжело вздохнул, превозмогая все еще ощутимую боль в груди, снял шапку, перекрестился. Подняв голову, стражник увидел, что тот самый молодой пограничник, Ванятка, отстал от строя и стоит на обочине, явно поджидая его.

Ванятка, дождавшись, когда Степа поравняется с ним, решительно шагнул к стражнику и пошел рядом, взявшись рукой за стремя.

— Ты прости, Степа, что я тебе отвечал грубо, — без обиняков начал он. — Я не знал, что поморские дружинники — твои друзья. Они ведь тоже мне, как и тебе, жизнь спасли. А как и почему — про то не спрашивай. Не отвечу.

— Ладно, друг, — Степа протянул пограничнику руку, — я все понял.

Ванятка, отпустив стремя, на ходу обменялся со стражником рукопожатиями.

— Степа, ежели тебе надобна моя помощь, чтобы твой розыск вести, то ты говори, не стесняйся. Теперь-то я тебе чем смогу, подсоблю. — Он помолчал, затем вновь обратился к стражнику: — Только скажи мне, какое злодеяние там, в монастыре, было совершено такое ужасное, что ты и в походе его расследуешь?

Стражник медлил с ответом. Кто на самом деле этот паренек? Вдруг его первоначальная грубость и последующие извинения — всего лишь хитрый ход, предпринятый, чтобы втереться в доверие? Степа на своем веку повидал всякого и мог без труда припомнить не один случай, когда друг оборачивался врагом. А в том, что сейчас в рядах ополчения находится враг, и не один, Степа был уверен твердо. Он по собственному боевому опыту слишком хорошо знал турок, направлявших ордынский набег, чтобы сомневаться в тактике их действий. Отравление колодцев, убийство военачальников, поджог пороховых складов, взрыв крепостных ворот перед штурмом — вот неполный перечень диверсий, которые легко могли осуществить несколько предателей, засланных опытными наставниками в ряды русского войска. Никому из новых знакомых верить нельзя! Да и старые приятели зачастую оказываются совсем не теми, за кого себя выдают. Жил себе человек, вроде бы честный и порядочный, а учуял запах денег и власти или встал перед выбором — смерть или предательство, и изменился вдруг до неузнаваемости.

— Да нет, Ванятка, какое уж тут расследование, — деланно искренним и задушевным тоном ответил наконец Степан. — У нас с тобой сейчас одна забота: в ряды большого войска встать да неприятеля от стен стольного града отразить!

— И то верно! — с готовностью кивнул молодой пограничник, не заметивший некоторой фальши в Степином голосе. — Ну, ладно, пойду догоню свой отряд.

Он отпустил стремя, махнул на прощанье рукой, легко и привычно побежал вперед, туда, где в середине колонны шагали ратники из дружины купца Еремы.

Степа вновь глубоко вздохнул, потряс головой, стараясь прогнать печальные мысли о погибшем друге и сосредоточиться на анализе произошедших событий. Он почти не сомневался, что в рядах ополчения идет в Москву враг. Кому еще взбредет в голову бросать в окно больничной палаты ручную бомбу, о самом существовании которой ни крестьяне-ополченцы, ни монахи и слыхом не слыхивали? Наверняка сей неведомый враг получил столь ценный и редкий боевой снаряд от своих турецких хозяев. И вряд ли его основной задачей являлось убийство монаха-отшельника, хотя и спасшего героически жителей целого села от ордынской неволи, но все же не представлявшего, тем более — после тяжелого ранения, особой опасности для набега. Вероятно, монах был опасен лишь для самого предателя, спрятавшегося под чужой личиной, а основное задание турецкого засланца было, несомненно, другим. Где же взорвется следующая бомба? В шатре большого воеводы русского войска? У кремлевских ворот? Эх, были бы рядом со Степой надежные и опытные товарищи, понимающие его с полуслова, на которых он мог бы во всем положиться, такие, как поморские дружинники! Стражник продолжал ехать шагом, с опущенной головой, и никак не мог ответить ни на один из мучивших его вопросов.

Джоана сидела на скамеечке перед баней, расслабленно прислонившись спиной к бревенчатой стене. Голова у нее слегка кружилась после парилки, тонкая льняная рубаха приятно облегала тело. Щедрое майское солнышко заливало ярким светом полянку перед баней, поросшую ярко-зеленой молодой травой, и окружавшие ее кусты и деревья, сплошь покрытые белыми и розовыми цветами, источали тонкий чарующий аромат. Банька располагалась на краю сада, росшего в обширной пригородной усадьбе боярина Ропши. Джоана еще не успела выучить названия этих садовых деревьев, но они ей ужасно нравились. Ей нравился и этот сад, по английским меркам — дикий и запущенный. Но именно в этой дикости как раз и состояла его прелесть, составлявшая разительный контраст с симметрией и холодной чопорностью английских парков. Джоана улыбнулась, вспомнив, что Михась в Англии больше всего восхищался именно этой ухоженностью растительности вокруг замков. Естественно, что наше воображение более всего поражают доселе невиданные вещи. Русь с ее просторами потрясла душу юной английской леди, особенно на нее произвели впечатление бескрайние снежные равнины, по которым ей довелось путешествовать зимой. Джоана боялась холода. В ее родной стране снег выпадал лишь на короткое время, а в остальные зимние дни серый пейзаж, состоящий из голых деревьев и покрытых мокрой или мерзлой грязью полей, над которыми клубился сырой туман, навевал тоску и уныние. Джоана укутывалась в меха, приказывала разводить огонь во всех каминах, но все это помогало плохо. Промозглый сырой воздух, казалось, застревал в легких, превращаясь в мерзкую слизь, и очень скоро вызывал простуду и насморк. Джоана постоянно кашляла и сморкалась, хлюпая красным распухшим носиком. А здесь, на Руси, среди ослепительно искрящихся на солнце огромных белоснежных сугробов, даже в самые трескучие морозы она ни разу не чихнула. На ее щеках горел здоровый румянец, какой не наведешь даже при помощи самых дорогих притираний, доступных только самым знатным придворным дамам. В деревянных русских теремах, на первый взгляд слишком тесных, с низкими потолками, постоянно царили тепло и уют, что резко отличало их от огромных залов каменных замков, холодных и сырых. Как замечательно с морозца, после катания на тройке по пушистому снегу, вбежать в жарко натопленные палаты, прижать ладони к теплому белому боку русской печки, отведать горячего ароматного сбитня! Джоана была бы совершенно счастлива простым и глубоким человеческим счастьем, если бы рядом с ней был Михась.

Михась… Они разыскивали его уже полгода и не нашли… ни живого, ни… Нет! Он жив, она это чувствует, ощущает всем сердцем, потому и находится в этой стране, ставшей ей уже почти родной, и не собирается ее покидать, покуда не разыщет любимого человека.

Дверь бани распахнулась, и оттуда вывалилась Катька. От ее порозовевшей мокрой кожи валил пар. Девушка совершенно не стеснялась своей наготы, поскольку, во-первых, баня стояла в укромном уголке, а во-вторых, чего ж ей стесняться-то! Катька была прекрасна, как греческая богиня. Джоана не раз видела в королевском дворце и в замках богатых вельмож мраморные статуи и картины флорентийских художников, возрождающих искусство Древней Эллады и воспевающих красоту человеческого тела. Катька словно сошла с этих полотен. Английские леди были в основном бледные и худощавые, совсем не похожие на греческих красавиц с их плотными, почти атлетическими телами и округлыми формами, и наверняка сестренка Михася, попади она на родину Джоаны, разбила бы сердца не одной сотне джентльменов.

Катька с разбегу плюхнулась в небольшой пруд, выкопанный на протекавшем мимо бани ручейке, поплескалась, ухая и ахая, в прохладной водичке, грациозно выбралась на берег и уселась на скамейку рядом с Джоаной, счастливо улыбаясь:

— Хорошо, сестренка!

— Хорошо, Кэт! — искренне улыбнулась в ответ Джоана.

Они помолчали некоторое время. Потом Катька вздохнула, выпрямилась, ее лицо приобрело серьезное и сосредоточенное выражение, и она перешла к обсуждению главного для них обеих дела.

— Завтра снова пойду в Разбойный приказ с прошением да подношением. Там много матерей, жен и сестер тех, кто без вести сгинул, по утрам толпится возле крыльца. Надеются, что отыщутся их мужья, сыновья и братья среди тех, кого стража в острог забрала. Или, не дай Бог, среди мертвых тел, кои после ночных дозоров на стражницкий двор для опознания привезли. Раненых, что без памяти, стражники тоже по дорогам часто собирают, да в монастырские больницы везут. Приметы тех раненых иногда записывают. Ежели к подьячему с хорошим подарком подойти, то можно списки с приметами не только по Москве, но и из окрестных сел и городков за год посмотреть. Остроги-то я уже все обошла, теперь вот настал черед больниц монастырских. Хотя сейчас, конечно, розыск вести труднее будет: Москва беженцами переполнена. Ходят слухи, что вскоре под самые стены столицы ордынский набег дойдет. Двести лет у нас такой беды не было. А все потому, что царь наш с Засечной черты войска снял, решив, что он с турецким султаном сумел взаимовыгодный договор заключить. — Катька с досадой пристукнула кулаком по скамейке. — А ведь дружинники наши в прошлом месяце на эту самую Засечную черту ушли. Что с ними, где они сейчас? Конечно, Разик и Желток охулки на руку не положат, да все равно за них душа болит… Вот такая наша с тобой, сестренка, женская доля: сидеть и ждать витязей, на войну ушедших.

Катька, лихой боец особой сотни дружины Лесного Стана, пригорюнилась совсем по-бабьи, опустив голову, подперла щеку ладонью. Впрочем, возможно, это она просто входила в образ, репетировала свой завтрашний разговор с подьячим. Уже через минуту Катька пружинисто вскочила со скамьи, потянулась, подняв руки вверх и разведя их в стороны, а затем резко бросив вниз круговым движением.

— Ничего, сестренка, прорвемся! — произнесла она любимое присловье леших и внезапно сменила тему разговора: — А ты вообще молодец! У тебя все здорово получается!

— Спасибо, Кэт! — ответила довольная похвалой Джоана, поняв, что Катька имеет в виду их занятия рукопашным боем.

Во время оперативных мероприятий по розыску Михася Джоане не один раз довелось участвовать в сшибках с отдельными лицами и целыми коллективами, прельстившимися видом двух красных девиц, вознамерившихся заманить их в ловушку и силой заполучить в свои объятья под предлогом предоставления информации о судьбе брата и жениха. Впрочем, в этих сшибках Джоана исполняла исключительно роль приманки, и, когда дело доходило непосредственно до рукопашной, она забивалась в угол, чтобы не мешать Катьке. Однако Джоана была девушкой смелой, в ее жилах текла кровь десятков поколений отважных рыцарей, и она совсем не желала прятаться по углам во время боя. И однажды на привале, за ужином у костра, она сказала об этом Катьке.

— Кэт, я — наследница благородных рыцарей и с детства обучена не только верховой езде, но также фехтованию на рапирах и владению кинжалом.

Катька внимательно посмотрела на подругу, улыбнулась и ласковым голосом, каким разговаривают с маленькими детьми, произнесла:

— Джоаночка, сестренка, ну где я тебе здесь, на Руси, рапиру-то найду? У нас народ грубый, неотесанный, с благородными рыцарскими обычаями не знаком и не рапирами, а саблями да дубинами машет. Приведу тебе один пример. Случилось как-то на Руси триста лет назад Ледовое побоище на Чудском озере. Основатель нашего Лесного Стана, великий князь Александр Невский, бился там с Тевтонским орденом. Так вот, в этом одном сражении было убито столько же рыцарей, сколько во всей Столетней войне Англии и Франции.

— Не может быть! — воскликнула Джоана.

— Я ж говорю: дикая страна, грубый народ, — усмехнулась Катька. — Так что лучше вашим рыцарям с нами не связываться.

Джоана хотела было возразить, но вдруг вспомнила, как в одной из книг, которую она читала в библиотеке родового замка, описывался поход величайшего героя древности Александра Македонского против скифов, населявших те же земли, на которых, наверное, сейчас живут русичи. Эти скифы воевали как-то необычно, совсем не по правилам военного искусства, и великий полководец так и ушел восвояси, не сумев ни победить, ни покорить этот загадочный народ.

— Ну а кинжал — это вещь, несомненно, весьма полезная, — продолжила свою речь Катька и, поднявшись со своего места, протянула Джоане деревянную ложку. — А ну-ка, сестренка, заколи меня, безоружную!

Джоана вначале изумленно воззрилась на Катьку, но, поняв, что та не шутит, взяла ложку черенком вперед, наподобие кинжала, и, встав напротив подруги, сделала стремительный выпад. Катька отвела удар предплечьем, заплела руку Джоаны, чуть вывернула ей кисть, отняла ложку.

— Вот видишь, Джоаночка, — по-прежнему ласковым и лишь чуточку назидательным тоном произнесла боец особой сотни, — кинжалом колоть тебе тоже следует слегка подучиться.

— Ну, это неправильно, — скрывая легкую досаду, возразила Джоана. — Ты же ждала удара! А меня учили наносить укол неожиданно для противника, незаметно выхватив кинжал из-под кружев.

— Из-под кружев оно, конечно, надежнее, — охотно согласилась Катька. — Только ведь обстоятельства-то разные бывают, иногда для внезапной атаки просто возможности нет. Если хочешь, я тебя кое-чему обучу, когда прибудем в Москву и расположимся в усадьбе нашего боярина.

— Конечно, хочу! — обрадовалась Джоана. — Как ты думаешь, Михась, когда отыщется, меня похвалит, если я буду такая же ловкая и сильная, как ты?

— От него дождешься! — буркнула Катька, вспомнив неизменно скептическое отношение любимого брата к ее успехам в военном деле.

Однако Джоана, еще не усвоившая в полной мере все тонкости русского языка, осталась вполне довольна таким ответом.

И вот в усадьбе Ропши английская леди Джоана занялась под руководством Катьки русским рукопашным боем. Их тренировки почти как две капли воды походили на занятия Михася с Анютой, да и происходили они практически одновременно, только на расстоянии в пятьдесят верст.

Спустя полтора месяца Катька вполне искренне похвалила подругу за ее успехи в боевой подготовке.

— Ну что, еще попаримся или пока посидим? — спросила Катька, хлебнув кваску из стоявшей в траве рядом со скамеечкой кринки.

— Давай здесь посидим, — попросила Джоана и добавила с лукавой улыбкой: — А то изнеженная и хрупкая иностранная дама задохнется в русской парилке от жара или умрет от страха, когда ее начнут хлестать веником.

— Ну конечно! — засмеялась Катька. — Ты же у нас известная трусиха. Вон, сколько раз со мной во всякие западни да ловушки шла, глазом не моргнув. А к нашему грозному государю так вообще в одиночку отправилась незнакомого тебе русского пограничника выручать.

— Да не в одиночку вовсе, а со свитой из английских джентльменов, — в свою очередь рассмеялась Джоана. — Один толстый сэр Джон чего стоил! Кстати, он действительно был очень похож на англичанина, я бы сама его не отличила от соотечественника.

— А как тебе, придворной даме, показался наш царь? — перевела разговор на другую тему Катька, не желая обсуждать детали биографии своего сослуживца, особника Фрола, который не жил, как все, в усадьбе Ропши, а выполнял в столице очередное спецзадание под чужой личиной.

— Ты знаешь, мне показалось, что он очень болен и очень несчастен, — задумчиво произнесла Джоана, имевшая, как и многие знатные леди из древних рыцарских родов, неплохие познания в медицине и навыки врачевания. — Ходят слухи, что он влюблен в нашу королеву Елизавету и хочет на ней жениться. Совсем как Михась на мне. Может, ваш царь такой больной и несчастный из-за неразделенной любви? Ведь это, наверное, невозможно, чтобы русский царь женился на английской королеве?

— Да уж, сестренка, — покачала головой Катька, — видать, сильно ты любишь своего жениха, раз всем вокруг приписываешь те же чувства. Вообще-то, нашим великим князьям доводилось сочетаться браком с вашими принцессами. Князь Владимир Мономах был женат на английской принцессе Гите, дочери короля Гарольда, того самого, героически павшего в Гастингской битве с завоевателями — норманнами.

— Надо же! — воскликнула Джоана. — Про славного короля Гарольда я, конечно же, и слышала, и читала, но не знала, что его дочь была русской королевой, то есть княгиней.

— Только это обстоятельство, как и романтические чувства рыцарские, испытываемые к дамам сердца, никакого отношения не имеют к нашему государю, Ивану Васильевичу Грозному. Государь был женат уже дважды, схоронил обеих жен во цвете лет и совсем недавно, скучая вдовством, велел подыскать себе третью жену. Из всех городов русских приказал он свезти в Александровскую Слободу, в свой дворец, девушек числом около двух тысяч. Собственнолично обозрев и даже ощупав красавиц, как крестьянин кур, царь выбрал из них сперва две дюжины, затем — дюжину. Эту дюжину осмотрели бабки и лекари, и в результате царской невестой стала Марфа, дочь новгородского купца Василия Собакина. Но прямо на свадебном пиру Марфе внезапно стало плохо, и ее унесли в постель, с которой она уже не поднялась, умерев через две недели, так и не став царю настоящей женой.

Джоану потряс рассказ о печальном финале первого русского конкурса красоты, призом в котором была настоящая царская корона. Ни она, ни Катька, конечно же, не могли знать, что, возобновившись через четыреста с лишним лет, многие подобные конкурсы будут так же заканчиваться трагически для победительниц, завоевывающих бутафорские короны «королев красоты».

— Ну, ладно, сестренка. — Катька поднялась со скамейки. — Ты, коль сама париться не хочешь, так бери веник да меня еще разок попарь!

После парилки девушки искупались в пруду и еще долго сидели, не одеваясь, возле баньки, овеваемые теплым и ласковым майским ветерком. Такое единение с природой было немыслимо в чопорной Англии, там и для верховой езды, и для охоты, и для игры в мяч дамы надевали предписываемые светскими приличиями закрытые платья, страшно неудобные, жаркие и душные, в которых, ужасно потея, им приходилось прыгать и скакать по веселым зеленым лужайкам. Отдохнув, Катька и Джоана облачились в тонкие льняные рубахи, просторные и удобные сарафаны и по дорожке, пролегавшей среди цветущих яблонь, не спеша отправились в терем.

Они уже приближались к выходу из сада, когда увидели, что навстречу им идет боец. На нем было обычное обмундирование дружинника Лесного Стана, разве что изрядно поношенное, выгоревшее на солнце, полинявшее от дождей. Джоане его лицо показалось знакомым. «Наверное, кто-то из тех, с кем я встречалась на пути с корабля в их лагерь», — подумала было девушка. И тут ей в уши ударил дикий визг Катьки, рванувшей навстречу бойцу. Сбитая с толку этим визгом, Джоана, которую Катька во время занятий рукопашным боем постоянно учила бросаться на противника «с криком, с ревом, с остервенением», автоматически встала в боевую стойку. Катька действительно бросилась на дружинника, повисла у него на шее, но как-то странно: без разножки, без удара коленом.

— Михась!!! Братик!!! — наконец удалось произнести Катьке внятные слова.

Руки Джоаны опустились, вернее, упали, да и сама она едва устояла на ногах. Все окружавшее ее — цветущие яблони, силуэты Катьки и дружинника — потеряло четкость очертаний, расплылось, подернулось влажной пеленой. Звуки стали приглушенными, протяжными, доносящимися откуда-то издалека.

— Здравствуй, Катенька, сестренка моя любимая!!!

— Здравствуй, братик! Ну, что ты стоишь как столб, подойди скорее к Джоаночке!

— А где она?

— Да вот же, перед тобой!

Из пелены перед Джоаной словно вынырнуло, приблизившись, лицо Михася. Да, это был он, сильно похудевший, возмужавший, но по-прежнему такой родной и любимый.

— Джоана… — прошептал он задрожавшими губами.

Джоана зарыдала от счастья, протянула к нему руки. Он подхватил ее, заключил в объятия, легко, как пушинку, оторвав от земли, взял на руки и понес, целуя заплаканные глаза, волосы, губы. Она, словно маленький ребенок, прильнула к его груди и затихла, боясь пошевелиться, боясь прогнать этот сказочный сон, эту чудесную мечту, внезапно ставшую явью.

Первой пришла в себя Катька.

— Михась, ты куда ее несешь? — воскликнула она почти обычным своим голосом, в котором уже начинало звучать привычное ехидство.

Михась сделал еще несколько шагов и остановился.

— Не знаю, — наконец, словно очнувшись от сна, вымолвил он.

— Поставь мою подругу на землю и изволь объяснить, откуда ты взялся! Мы тут с ног сбились, его разыскивая, а он явился как снег на голову и целуется как ни в чем не бывало, — произнесла Катька нарочито сердитым тоном, но не выдержала, вновь подбежала к брату, уткнулась носом в его плечо, едва сдерживаясь, чтобы не расплакаться.

Так они некоторое время стояли молча и не шевелясь.

— Ладно, пойдемте, мои хорошие. — Катька вновь взяла инициативу на себя. — Тут неподалеку, в глубине сада, есть полянка укромная, а на ней — стол да скамеечки. Вот там и посидим поговорим. Помнишь эту полянку, Михась?

Михась как-то неопределенно кивнул в ответ на речь сестры, не отрывая счастливого взгляда от лица своей возлюбленной. Катьке пришлось потянуть его за рукав, чтобы заставить двигаться в нужном направлении.

Под Катькиным руководством они дошли до полянки, уселись на скамеечки возле стола, за которым меньше года тому назад (а им казалось, что прошла целая вечность!) проведено было столько веселых пиров и с братьями-лешими, и со стражником Степаном, героически погибшим в неравном бою с опричниками. Джоана, естественно, сидела на коленях у Михася. Они так и не разомкнули объятий.

Катьке уже надоело умиляться и лить слезы по поводу этого нескончаемого молчаливого диалога влюбленной пары, которой совсем не нужны были слова, а лишь взгляды и прикосновения. Катьке очень хотелось поговорить, ее просто распирало от вопросов. В конце концов, сейчас время военное, она является бойцом особой сотни, и в ее служебные обязанности входит получение соответствующей информации.

— Боец, изволь немедленно доложить уполномоченному представителю особой сотни обстоятельства своей отлучки из рядов дружины и сегодняшнего прибытия в выносное подразделение боярина Ропши! — громко и решительно скомандовала девушка, понимавшая, что только чувство долга может побороть бушевавшее в душе брата чувство любви.

Катькин метод подействовал. Михась выпрямился при словах команды, чуть отстранился от невесты, впрочем, по-прежнему продолжая ее обнимать. Лицо дружинника приняло сосредоточенное выражение, и он произнес вполне деловым тоном:

— Я прибыл к боярину Ропше с устным донесением от полусотника Разика. Немедленно по прибытии встретился с боярином и сообщил ему сведения об обстановке на театре военных действий. После чего был отпущен для свидания с сестрой и невестой.

— Как от Разика? Так они все-таки тебя нашли? Где?! Когда?! — воскликнула Катька.

— Мы встретились во время боя на Засечной черте почти неделю назад.

— А как ты оказался на Засечной черте? И где пропадал более полугода?

— Раны залечивал, отлеживался то в лесном ските, то в одном селе. — И Михась произнес название села.

Услышав это название, Катька вздрогнула, как от озноба. Ведь они ж там были, проводя свои поиски! В ее цепкой профессиональной памяти мгновенно всплыло множество ярких деталей и мелких подробностей. Но девушка, вернее, боец особой сотни Лесного Стана не стала выражать вслух свои эмоции и недоумение. «Что-то здесь не так! — решила она. — Не могли же мы лопухнуться, как малыши-первогодки. Нужно всю эту информацию на досуге хорошенько обдумать, еще порасспросить Михася, но не прямо, а как бы между прочим. Есть во всем этом некоторая нестыковочка, которая мне почему-то весьма не нравится!»

— А на Засечную черту я отправился сразу, как только почувствовал себя годным для ратной службы, — продолжил свой рассказ Михась. — Наша дружина там ведь испокон веков оборону держала, вот я и решил в строй побыстрее встать. До Засечной черты мне было в пять раз ближе, чем до Лесного Стана.

— Понятно. А Разик с бойцами сейчас где?

— Они идут к Москве с земским войском.

— Так решающая битва с ордынцами будет под Москвой?

— Да.

И Михась кратко обрисовал маневры противника и наших полков в предыдущие дни.

— Ты об этом и докладывал боярину?

— Так точно, — кивнул Михась. — Боярин собрал сейчас своих людей на совет, чтобы наметить план действий при различных вариантах дальнейшего развития событий.

— Неужели есть угроза захвата ордою Москвы? — воскликнула Катька. — Почти двести лет Русь не испытывала подобного горя и позора!

— Что я тебе на это могу сказать?.. — с болью и тоской в голосе ответил Михась. — Если бы на Засечной черте стояли полнокровные полки да ежели бы ими командовал талантливый полководец, такой как князь Михайло Воротынский, то враг бы и Оку форсировать не смог. А сейчас… От наших нынешних воевод, тех, что царского гнева да окрика Разрядного приказа пуще любого неприятеля боятся, какой угодно дури можно ожидать.

Катька помолчала несколько минут, обдумывая услышанное, затем медленно произнесла, тщательно подбирая слова:

— Ну, мы-то с тобой люди военные, наше дело — Родину защищать, стольный град отстаивать. А вот Джоана, ей-то уж точно рисковать не следует. И так она, тебя разыскивая, частенько по краю пропасти прохаживалась.

Михась вздрогнул, словно от внезапного удара. Очевидно, ему, ослепленному безмерным счастьем от встречи с невестой, просто не успела прийти в голову простая мысль, что любимой девушке, как и всем жителям Москвы, угрожает близкая опасность. Его дрожь передалась крепко прижавшейся к нему Джоане, также пребывающей в каком-то чудесном полусне и не произнесшей за все это время ни слова.

— Майк, что случилось, родной? — встрепенувшись, промолвила она.

— Ничего, мой свет, ничего! Все хорошо, — неуверенно ответил Михась.

Но Джоана, конечно же, почувствовала тревогу в голосе жениха, решительно поднялась с его колен.

— Кэт, объясни, пожалуйста, чем вы оба обеспокоены? — В голосе Джоаны звучала привычная властность наследницы отважных рыцарей, хозяйки поместий и замков.

— Враг уже под самой Москвой! — прямо ответила Катька.

— Ну и что? Ведь они же не смогут вас победить? Правда, Майк?

— Правда, любовь моя!

— Так, с вами все ясно! — усмехнулась Катька и произнесла не терпящим возражений тоном, весьма характерным для особников: — Джоаночка, отправляйся с Михасем в нашу светелку. Вам обоим есть о чем поговорить, и там вас никто не потревожит. А я пойду в палаты к боярину, приму участие в военном совете.

Проводив взглядом влюбленную парочку, скрывшуюся среди цветущих яблонь, Катька медленно поднялась со скамьи, внезапно ощутив вместо радости, захлестнувшей ее при встрече с братом, тревогу и печаль. Может быть, некое тяжелое предчувствие кольнуло ее в сердце? Катька, не желая поддаваться всяким там бабьим переживаньям, гордо вскинула голову, расправила плечи и зашагала решительно и твердо, почти по-строевому, словно на ней был надет не сарафан, а обмундирование дружинника Лесного Стана.

Подойдя к крыльцу, которое вело в боярские хоромы, девушка увидела, что на крыльце, облокотившись на резные перила, стоит Кашка и нетерпеливо вертит головой, словно высматривая и поджидая кого-то.

— Здорово, боец! — радостно завопила Катька и бросилась вверх по ступеням.

— Здравствуй, Катенька! — Кашка сбежал ей навстречу, и они крепко обнялись на середине лестницы.

— Ты как здесь оказался?

— Что значит как? Прискакал вместе с твоим любимым братом. Вот, стою ожидаю его возвращения. Боярин велел вслед за ним не ходить, но, как только он сам явится, сразу вести его на военный совет. — В голосе Кашки, давно женатого и потому не подверженного, в отличие от Михася, возвышенным любовным чувствами, прозвучало едва заметное осуждение такого небрежения к воинской дисциплине.

— Так ты прибыл вдвоем с Михасем? — удивилась Катька. — Он нам ни слова об этом не сказал!

— Что ж, понимаю, сам молодым был! — Лицо тридцатилетнего Кашки озарилось теплой улыбкой. — Наверняка как увидал он свою суженую, так и забыл обо всем на свете.

— Именно так, — кивнула Катька, не вдаваясь в подробности.

Катька безумно любила старшего брата, признавала его превосходство, но с детства стремилась догнать и даже превзойти его во всем, включая воинскую службу. И потому часто над ним подтрунивала, компенсируя, таким образом, это самое превосходство Михася над собой. Она, конечно, могла бы поведать Кашке забавный эпизод встречи жениха и невесты, когда они вначале не узнали друг друга и Джоана приготовилась даже вступить в схватку с незнакомцем. Однако Кашка был хоть и свой, как все обитатели Лесного Стана, но слишком уж старый, по мнению восемнадцатилетней Катьки. Поэтому он не мог понять и одобрить ее детских шуточек. Лучше Катька прибережет смешной рассказ для истинных ценителей, то есть для Желтка и Разика.

— Ладно, я — к боярину, а ты стой и жди Михася, — сменив тон, деловито произнесла Катька и, не дожидаясь ответа, легко взбежала, словно вспорхнула, на высокое крыльцо.

— Слушаюсь, сестра особница! — полушутливо-полусерьезно, вытянувшись по стойке «смирно», гаркнул ей вслед Кашка.

Катька, войдя в хоромы, постучала в дубовую дверь, за которой располагалась совещательная палата, и, не дожидаясь ответа, пользуясь привилегией особников совать свой нос в любые дела, решительно потянула за кованое кольцо, распахнула тяжелую створку.

Боярин Ропша сидел за небольшим столом, склонившись над картой, в окружении нескольких соратников — седых ветеранов, составлявших его свиту и изображавших при необходимости дворовых людей. Это были старые опытные лешие, для которых дальние походы были уже тяжелой задачей, но в короткой рукопашной схватке или перестрелке они еще ни в чем не уступали молодым бойцам.

— Катенька, заходи, дочка! — подняв голову от карты, ласково приветствовал девушку Ропша. — Братец-то твой как? Повстречался с суженой?

— Благодарствую, отец-боярин, братец счастлив… — начала было Катька, но не успела закончить фразы.

Дверь за ее спиной распахнулась, и в палату вбежал один из «дворовых людей» — старый леший:

— Боярин! С вышки докладывают, что на юге в тридцати верстах виден столб дыма и пламени! Горит царское имение, Коломенское!

На наблюдательной вышке, стоявшей за окружавшим усадьбу частоколом, как и у ворот, и на угловых башенках, круглосуточно дежурил караул из ветеранов.

— Ну, вот и ответ на все наши вопросы, — кивнув на карту, промолвил Ропша. — Орда на Москву идет в лоб, чтобы на обход времени не терять да не вязнуть в речках и болотах. Ну, да князь Иван со своими полками, судя по сообщению Михася, путь врагу уже преградить успел. Так что не сегодня-завтра будет битва. Мы теперь на фланге, даже почти в тылу находимся, так что подготовку к эвакуации отложим и начнем готовиться к обороне. Приказываю все затинные пищали поднять на тын, на стрелковые галереи, и к ним, кроме обычного караула, приставить затинщиков посменно, на круглые сутки. В затинщики назначить даже женок, кто навык пищальной стрельбы имеет. Все работы на дворе прекратить, только в поварне пусть все идет по-прежнему, но без изысков, лишь бы сытно и вдоволь. Ступайте, други, выполняйте приказ!

Ветераны проворно поднялись из-за стола, стремительно покинули палату. Катька, напротив, подошла к боярину и, дождавшись, когда закроется дверь и они останутся в палате вдвоем, спросила:

— Отец-боярин, поскольку ты подготовку к эвакуации отменил, то, стало быть, считаешь, что опасность захвата столицы миновала?

— Да, Катенька, так и есть. Ну, сама посуди: перед городом в поле все земское войско стоит, а за спиной у войска — кремль Московский, одна из мощнейших крепостей во всей Европе. Что ж, легкая конница ордынская, и даже пушки турецкие разве ж способны такую твердыню сокрушить? Да и Михась, когда сведения разведки мне сообщал, особо отметил, что осадных орудий у врага они ни разу не видели, только полковой наряд — легкие полевые пушки — наблюдали во множестве. Я, когда приказал своим людям к срочному отступлению готовиться, предполагал, что орда на предместья московские с востока в обход налететь может, тогда усадьба наша под удар попадет, особливо ежели войско земское в поле перед врагом встать не успеет. А теперь, когда ордынцы с юга пошли да князь Иван уже оборону занял, то для нас особой угрозы нет. От случайно прорвавшегося отряда вражеского мы с Божьей помощью и сами отобьемся.

Катька некоторое время молчала, обдумывая слова старого опытного воина, а затем произнесла медленно, с расстановкой, словно рассуждая вслух:

— Скажи, отец-боярин, а почему тогда ордынцы с одним полевым нарядом прямиком на Москву ринулись? Почему, к примеру, Рязань или Серпухов не стали, как обычно, разорять? Ведь если даже они задумали земское войско хитрым маневром обойти и атаковать беззащитную столицу, то должны были понимать, что кремль Московский — сокровищницу государственную им все равно не взять простым приступом, здесь нужна бомбардировка многодневная, мощной осадной артиллерией.

— Не знаю, дочка! — развел руками боярин. — Только чего уж тут гадать, раз оно уже так случилось.

— Позволь все же просить тебя от имени особой сотни не отменять готовность к срочной эвакуации. Пусть повозки стоят день и ночь запряженные, с запасом продовольствия. И возки боярские — тоже.

Ропша пристально посмотрел в глаза Катерине. Та спокойно выдержала его взгляд, не потупилась.

— Хорошо, сестра особница, — произнес наконец Ропша, прервав томительную паузу. — Я отдам такой приказ. Уверен, что просьба твоя основана не на девичьей прихоти да страхе, а на соображениях основательных.

— Спасибо за доверие, отец-боярин. Разреши идти?

— Ступай, дочка!

Катька вышла из хором на крыльцо, остановилась рядом с Кашкой, по-прежнему неторопливо прохаживающимся взад-вперед вдоль высоких перил на резных столбиках.

— Как я понимаю, совещание уже окончилось, — полувопросительно-полуутвердительно произнес Кашка. — А мне-то какой приказ будет? По-прежнему ждать Михася?

— Да нет, теперь это излишне. Ты хоть поел с дороги?

— Не успел.

— Тогда пойдем в поварню, я за тобой поухаживаю, попотчую, чем Бог послал, а ты мне расскажешь о тех событиях, что произошли с момента твоего отъезда из Москвы с пограничником Ваняткой, которого мы из лап опричников вырвали.

— Вот бы всю жизнь только такие мудрые приказы и получать! Пора тебе, Катерина, в воеводы, — рассмеялся Кашка.

— Не могу! На меня Михась за это обидится, ремнем отшлепает, чтобы не лезла не в свое дело. А воеводе невместно по заду получать!

Перебрасываясь веселыми шутками, они направились к поварне, возле которой под навесом стояли длинные столы, сейчас пустовавшие. Но не успели Кашка и Катерина пройти полпути, как их внимание привлек вначале еле слышный, затем все более явственный стук копыт, раздававшийся за закрытыми воротами усадьбы, мимо которых они шли к поварне. Невидимые за высоким частоколом всадники, достигнув ворот, осадили коней, и послышался громкий звучный голос человека, привыкшего повелевать, обращенный к часовому в привратной башенке:

— Доложи своему боярину, что воевода князь Михайло Воротынский ему челом бьет!

Часовой, повернув голову, крикнул начальнику караула, уже спешившему к воротам из караульной избы:

— Воевода князь Михайло Воротынский к боярину!

— Отворяйте! — на бегу скомандовал начальник двум часовым, стоявшим у ворот.

Тяжелые створки распахнулись, и полдюжины всадников, звеня доспехами и оружием, влетели во двор усадьбы и направились к крыльцу.

Начальник караула — седой ветеран, прекрасно знавший прибывшего к ним прославленного полководца, — принял у него поводья, подставил плечо, помогая спешиться, а затем произнес почтительно:

— Не обессудь, Михайло Иванович, подожди здесь, покуда я за боярином сбегаю. Ведь он наверняка захочет тебе навстречу с крыльца спуститься в знак величайшего уважения к дорогому гостю!

И начальник караула помчался наверх, в хоромы, проворней иного отрока прыгая через две ступеньки.

Катька и Кашка, враз забыв о еде, застыли столбами посреди двора, следя за происходящим. Все же Кашка, как более опытный и более голодный, вскоре тронул девушку за локоть и произнес вполголоса:

— Катенька, война — войной, а обед — по расписанию! Пойдем потрапезничаем, покуда наш боярин с князем встретятся да побеседуют. А там боярин, глядишь, и нас призовет, да сам все расскажет, что сочтет нужным.

— Идем, конечно! — с готовностью кивнула Катька и объяснила извиняющимся тоном: — Просто я князя Воротынского ни разу еще не видела, вот и остановилась, чтобы хорошенько разглядеть да на всю жизнь запомнить.

Боярин Ропша в наспех накинутой шубе, в высокой боярской шапке, смешно надетой набекрень, выскочил из дверей, словно по тревоге, и, грохоча по ступеням подковками на красных высоких каблуках сафьяновых сапог, сбежал с крыльца навстречу дорогому гостю.

— Михайло Иванович! Дорогой ты мой! Вот ведь радость нежданная! — с распростертыми объятиями устремился он к князю.

Князь сердечно обнялся с боярином, затем отступил на шаг и низко поклонился ему земным поклоном:

— Спасибо тебе, Ропша, старый боевой товарищ, за ту заботу и внимание, которые твои люди ко мне проявляли во время ссылки моей на Белоозере. Все друзья и даже родственники многие, опасаясь гнева царского, от меня отвернулись, а твои дружинники каждый месяц навещали, проделывая немалый путь через дремучие леса, глубокие снега и коварные топи. Поддерживали они меня и словом ласковым, и хлебом насущным. Век не забуду!

— Полноте, князь! Для людей православных сии поступки вполне естественны. Пойдем скорее в дом да поднимем чашу за здравие государя нашего, который от дурных советников избавился да истинных своих приверженцев, безвинно оклеветанных, из опалы вернул.

Боярин говорил громким голосом, чтобы его верноподданнические речи были отчетливо слышны даже за частоколом, окружавшим усадьбу. Царь Иван Васильевич, терпевший в последние годы одно военное поражение за другим, поневоле вынужден был возвращать из ссылок умелых полководцев. Однако вряд ли царь, отличавшийся маниакальной подозрительностью, снимал с прощенных воевод все обвинения и давал им полную свободу действий. Наверняка приказал следить за каждым их шагом, и где-нибудь поблизости от усадьбы Ропши сейчас затаились соглядатаи, тайно сопровождавшие князя Воротынского. Вот пусть они и услышат из уст боярина громогласную хвалу государю.

Князь с боярином поднялись в обеденную палату, уселись вдвоем за огромный дубовый стол, уже накрытый белой скатертью, вокруг которого суетились несколько ветеранов и поварят, спешно расставлявших блюда и напитки.

— Ну, князь, за тебя, за твое возвращение в ратный строй! — Ропша собственноручно налил ароматное фряжское вино из серебряного графина в золотые чарки.

Михайло Иванович взял протянутую чарку, встал, вновь низко поклонился хозяину. Сев и выпив до дна, он лукаво улыбнулся:

— Между прочим, Ропша, молодцы твои меня в ссылке потчевали не какими-то там винами заморскими, а вашим домашним изобретением, именуемым спиритусом. В холоде да в сырости этот спиритус душу и тело согревает несравненно лучше любых напитков изысканных.

— Все понял, князь, — улыбнулся в ответ Ропша. — Будет сделано. Лука! А подай-ка сюда баклажку нашенского!

Ветеран, руководивший сервировкой стола, уже почти законченной, кивнул и поспешно отправился выполнять указание боярина.

Подняв чарку с прозрачной жидкостью, внешне похожей на воду, но пока еще безымянной, не получившей название «водка», князь Воротынский произнес торжественно:

— За дружину русскую, за дружбу ратную, за тех, кто и в бою соратника грудью защитит, и в мирное время своим покоем и достатком за друзей пожертвует! За тебя, Ропша, и за твоих людей замечательных!

Князь и боярин выпили и некоторое время молчали, закусывая и ожидая, когда закончится подача блюд и они останутся в палате вдвоем. Наконец двери затворились, и Воротынский без лишних слов перешел к делу:

— Ропша, мне нужна твоя помощь. Сколько у тебя в Москве бойцов?

— Десяток при князе Бельском, да я сам со старыми воинами, которые в усадьбе дворовыми людьми числятся.

— Мало! — досадливо пристукнул ладонью по столу Воротынский. — Ну, да сколько есть. Ты сам со стариками для такого дела не в счет. Можешь свой десяток прямо сейчас от большого воеводы, князя Бельского, в мой полк перенаправить?

Ропша недоуменно поднял брови:

— Погоди, Михайло Иванович! А разве не ты теперь всем войском командуешь? Ты ж до опалы на южных рубежах против ордынцев, почитай, десять лет большим воеводой был! Ведь лучше тебя никто со степняками биться не умеет!

— Ну, так то до опалы, — невесело усмехнулся Воротынский. — А сейчас я лишь полка левой руки удостоен, да и то совместно с князем Татевым.

— Вот оно как! — покачал головой Ропша. — Ладно, Михайло Иванович, для тебя я все, что смогу, сделаю. Большого воеводу, князя Ивана Бельского, мы оба хорошо знаем, к сожалению, и не по плечу ему ноша героя и спасителя отечества. Ну, да видать на то воля Божья.

Боярин встал, перекрестился на иконы в красном углу, Воротынский последовал его примеру.

— Тотчас отдам приказ своим бойцам следовать в твое распоряжение. Уж не знаю как, но уверен, что найдут они способ от большого воеводы улизнуть под благовидным предлогом. Куда им прибыть-то прикажешь?

— Мой полк стоит на Таганском лугу. Пусть туда и следуют. По прибытии — немедленно ко мне. Я предупрежу своих часовых.

— Слушаюсь, воевода! Разреши выполнять?

— Спасибо, друг! — Князь шагнул к Ропше, вновь заключил его в объятия, затем, отстранившись, молвил: — Давай приказывай бойцам, а затем я доложу тебе свои замыслы.

— Лука! — крикнул боярин и, когда тот вошел, распорядился: — Кашку ко мне, немедленно!

Кашка сидел под навесом в летней столовой вместе с Катериной, поглощал горячие пироги с разнообразной начинкой, запивая их холодным молоком из кринки, и рассказывал девушке о боях на Засечной черте и отступлении. Посыльный боярина оторвал его от этого занятия. Кашка вскочил из-за стола и, проглотив целиком недоеденный пирожок, побежал в хоромы, поправляя на ходу амуницию и вооружение. Войдя в палату, Кашка вытянулся по стойке «смирно», поднес ладонь к берету, отрапортовал:

— Боец Кашка по приказанию боярина прибыл!

— Скачи немедля к Разику и передай ему мой приказ: под любым предлогом вести десяток на Таганский луг, в распоряжение воеводы полка левой руки князя Воротынского.

Кашка мысленно похвалил себя за то, что успел вовремя подкрепиться.

— Слушаюсь, боярин! Разреши выполнять?

— Погоди. Скажи Разику, что Михася я оставляю в усадьбе до утра. Утром он явится в полк самостоятельно. Все, боец, выполняй!

Кашка стремительно повернулся на каблуках, помчался вниз по лестницам боярских хором. Возле крыльца его уже ждал оседланный конь, которого привел из конюшни и держал под уздцы старый леший — «дворовый человек» боярина.

— Спасибо, отец! — благодарно кивнул ветерану Кашка и вскочил в седло прямо с предпоследней ступеньки крыльца.

Подняв коня с места в карьер, он вылетел в предупредительно распахнутые ворота и помчался по кривым узким улочкам московских посадов — из Замоскворечья на юг, на Серпуховскую дорогу, на которой, по его расчетам, должен был развернуть свои боевые порядки Большой полк князя Ивана Бельского.

После ухода Кашки князь Воротынский некоторое время молчал, собираясь с мыслями. Затем он поднял голову и обратился к сидевшему напротив него Ропше:

— Силы ордынцев, по моим сведениям, составляют около ста пятидесяти тысяч. Наше войско земское насчитывает сорок тысяч ратников. Соотношение сил для нас вполне привычное. Мне, как ты знаешь, и меньшим числом одолевать степняков случалось. В составе орды — турецкие пушкари с полковым нарядом, а сколько их — неведомо, ни одна наша разведка и не смогла близко подойти и сосчитать. У нас в Москве полкового и городового наряда да затинных пищалей осталось мало, после того как государь две трети пушечного двора в Ливонию отправил, но вполне достаточно, чтобы и в поле, и в Кремле против легких орудий вражеских отстреливаться. А тяжелых осадных пушек да мортир у орды нет, ибо их-то в походе никак не скрыть, давно б заметили.

— Верно, Михайло Иванович, — кивнул Ропша. — И мои бойцы мне докладывали, что только легкие полковые пушки у врага имеются.

— Вот именно это отсутствие осадных орудий мне и не нравится, — задумчиво покачал головой князь. — Непонятно, зачем тогда они прямиком к Москве шли, на что рассчитывали?

— Час назад у меня на совещании одна… один боец тоже на сию загадку внимание обращал. Но не нашли мы ответа, — развел руками Ропша.

— Нет ничего хуже в военном деле, когда намерения противника не можешь разгадать. — Князь резко встал из-за стола, прошелся по палате в задумчивости, затем вновь присел напротив Ропши и произнес: — Ты ведь знаешь наверняка, что почти двести лет назад хан Тохтамыш на Москву набегал, и он тоже к стенам Кремля подступил без осадных орудий.

— Знаю, князь, — кивнул Ропша. — Тогда ханские осадные орудия наши дружинники на лесной дороге ценой своих жизней спалили дотла.

— Про сей подвиг беспримерный мне тоже ведомо. Вечная слава героям! Но все же пала в тот раз Москва из-за предательства. Князья суздальские отворили орде врата кремлевские. Вот и сейчас есть у нас все основания опасаться именно предательства. Коварство турок, набег своего подручника, хана крымского, на нас направивших, мне хорошо известно. Наверняка они какую-то подлость затеяли, чтобы Москву, как двести лет назад, без осады взять. Расчет здесь простой: ведь тяжелые орудия стенобитные они должны были бы, почитай, целый месяц тащить. За это время наши войска из Ливонии давно б успели подойти. Согласен с моими рассуждениями, боярин?

Ропша минуту раздумывал, затем кивнул:

— Согласен, князь. И на что же враг, по-твоему, рассчитывает? Вновь, как двести лет назад, руками предателей кремлевские ворота открыть? Но ведь до стен Кремля орде еще дойти надобно, поскольку перед Москвою войско земское стоит.

— Вот в этом-то и весь вопрос, что они на самом деле затеяли? Но как бы то ни было, я хочу десяток твоих дружинников во время сражения направить в Кремль да поставить в караул на большие ворота. И отдать приказ: не открывать никому, даже мне самому, пока врага от Москвы на полсотни верст не отгоним! Справятся твои молодцы с такой задачей?

Ропша не ответил сразу, закаменел лицом, скрестил на груди руки, отодвинулся от стола, тяжело откинулся спиной к стене. Старый опытный воин, конечно же, понял, на что именно обрекает воевода князь Воротынский дружинников Лесного Стана.

— Ты ведь знаешь, Михайло Иванович, что я и мои дружинники тебя почитаем как лучшего полководца нынешнего, героя и спасителя отечества, — наконец произнес Ропша глухим суровым голосом. — Уверен ли ты, что сейчас твой приказ — единственно правильный? Ведь приказ этот моих бойцов на верную смерть от руки своих же соратников и на вечный позор обречь может.

Князь прямо взглянул в глаза своему давнему боевому товарищу:

— Не вижу я иного выхода. И положиться мне в таком деле, кроме как на твоих бойцов, больше не на кого. Иначе все мы будем обречены на вечный позор, если враг возьмет столичный Кремль — главную твердыню земли русской, и ордынский хан воцарится на престоле государя всея Руси. Едва полвека прошло, как великие князья московские разрозненные земли в единую державу собрали. И если Москва, Московский Кремль падет, то с ним и Русь рассыплется вновь на мелкие княжества.

— Спаси нас Бог от такой беды! — Ропша вздрогнул, перекрестился.

— Бог и ратники русские, — осеняя себя крестным знамением, произнес князь.

— Я все понял, Михайло Иванович! Ставь задачу моим дружинникам от своего и от моего имени.

— Спасибо, друг! — Князь крепко пожал руку Ропше. — Ну а сейчас позволь откланяться. Поскачу к большому воеводе. Представлюсь ему в новой должности, спрошу про его замыслы. Возможно, он окажет мне честь обсудить со мной обстановку и наши действия по отражению неприятеля.

В последних словах, произнесенных Воротынским, явственно прозвучали горечь и сомнение.

Проводив князя до крыльца, Ропша пошел в малую совещательную палату, где на столе по-прежнему лежала карта района боевых действий. Но старый воин не стал вновь рассматривать нанесенное на карту расположение наших и вражеских войск, а, присев на скамью, просто некоторое время сидел не шевелясь, глядя прямо перед собой печальным невидящим взором в распахнутое настежь окно. Уже вечерело, и на небе, покрытом редкими облаками, розовые всполохи заката казалось, перемешивались с заревом пожара — это горело большое подмосковное село Коломенское — родовое имение государя Ивана Васильевича, сбежавшего от врага, бросившего столицу на произвол судьбы.

Прошло немало времени, прежде чем Ропша усилием воли сбросил с себя оцепенение, решительно поднялся, стукнул дважды об пол боярским посохом. Дверь отворилась, и старый боевой соратник Лука явился на зов своего начальника, застыл по стойке «смирно», привычно ожидая приказания.

— Вызови ко мне немедля бойца особой сотни Катерину!

— Слушаюсь, отец-боярин!

Лука исчез за дверью, а Ропша подошел к окну, вдохнул всей грудью свежий майский воздух, наполненный ароматами цветущих яблонь. Глядя на кровавый закат, он в сотый раз задал себе все тот же вопрос: имеет ли он право посылать людей на смерть? Особенно таких юных, как Михась, Желток и Разик, только-только встретивших свою первую любовь. Он прекрасно понимал, что достаточно лишь одного его слова, и он сам, и все его «дворовые люди», и в общем-то случайно оказавшийся в атакованной столице десяток бойцов уйдут в северные леса, сохранят свою жизнь. Ропша вновь не находил ответа на этот проклятый вопрос, ощущая, словно чья-то холодная когтистая лапа безжалостно сжимает его сердце.

Раздался стук в дверь, и тяжелая створка распахнулась, бесшумно скользя на хорошо смазанных кованых петлях.

— Отец-боярин! Боец особой сотни Катерина по твоему приказу прибыла!

Катькин голос звучал звонко и даже весело, переполненный энергией юности.

— Присаживайся, дочка, — произнес боярин печально и сурово. — Будет у нас с тобой тайный военный совет.

* * *

Князь Воротынский со свитой всего из пяти всадников наконец-то преодолел бесконечный, казалось, лабиринт улочек и переулков московских посадов и выехал на широкую и относительно прямую улицу, именовавшуюся Большой Ордынкой или попросту Большой улицей, переходившей своей южной оконечностью в Серпуховскую дорогу. По его предположениям там, верстах в пяти за окраиной Москвы, в чистом широком поле поперек Серпуховской дороги, должен был развернуть навстречу неприятелю свои полки большой воевода князь Иван Бельский. Но, проскакав по Большой улице четверть версты, Михайло Воротынский, к своему изумлению, увидел многочисленных ратников в полном вооружении и доспехах, весьма основательно расположившихся за рогатками, заборами, избами и сараями по обе стороны проезжей части. Они явно занимали здесь оборону и, судя по всему, не собирались двигаться навстречу неприятелю. Осадив коня возле перегородившей улицу рогатки, князь привычным начальственным тоном обратился к сидевшему прямо на обочине пожилому пешцу в видавшем виды, но начищенном до блеска и ладно сидевшем на нем шеломе:

— Чьего полка будешь, ратник?

Пешец, жевавший краюху хлеба, повернул голову, увидел золоченые доспехи, красный плащ и поспешно, но без суеты встал, опираясь одной рукой на древко копья и пряча вторую руку, в которой держал хлеб, за спину.

— Большого полка князя Ивана Бельского! — чуть глуховатым голосом, но громко и отчетливо ответил он.

— Что ж ты, старый опытный воин, так вот сразу все выкладываешь незнамо кому? — слегка пожурил его князь.

— Как это незнамо кому? Я ж с тобой, Михайло Иванович, в позапрошлом годе на Оке-реке под Рязанью был, хана крымского в хвост и гриву бил! — с достоинством ответил ратник.

— Извини, братец. Вот возьми — за Рязань! — Князь протянул ему серебряную монету. — Ты тут, насколько я понял, в прикрытии. Тогда ответь мне: далеко ли впереди стоит князь Иван с основными силами?

— Так, Михайло Иванович, весь наш полк прямо вот здесь и стоит! А воевода тоже тут, недалече, прям в своей городской усадьбе и расположился с полковой свитой и разрядным шатром. Ежели прикажешь, то я тебя туда, в княжескую усадьбу, тотчас провожу!

Воротынский не поверил своим ушам. Он непроизвольно дернул повод, и его конь взвился было на дыбы, но опытный всадник тут же укротил скакуна, и тот вновь встал смирно, лишь прядая ушами, фыркая и потряхивая головой. Князь за этот короткий промежуток времени, пока усмирял коня, овладел своими эмоциями и произнес ровным спокойным голосом:

— Спасибо, братец, я сам прекрасно знаю дорогу к хоромам князя Бельского.

Ласково кивнув на прощанье старому ратнику, князь Воротынский сделал знак своим людям и, резко развернув коня, погнал его вскачь по боковым улочкам туда, где среди цветущих яблонь обширного сада высились расписные маковки теремов богатой московской усадьбы большого воеводы.

Возле ворот княжеской усадьбы, распахнутых настежь, стоял усиленный караул, и ощущалась особенная суета, присущая полевому ратному стану, а отнюдь не мирному уединенному жилищу. Михайло Воротынский представился начальнику караула и, пустив коня шагом, въехал во двор, заполненный вооруженными людьми, пешими и конными, полковыми обозными телегами, пушками и пищалями. Спешившись у красного крыльца, князь кинул поводья сопровождавшему его порученцу и поднялся по крутым ступеням. Возле дверей, ведущих в хоромы, стоял еще один парный караул. Воротынский вновь назвал свое имя и должность и велел доложить о себе большому воеводе. Один из часовых приоткрыл створку, просунул в нее голову и сообщил кому-то о князе. Через некоторое время, не слишком большое, чтобы нанести обиду ожидавшему, но и не такое уж короткое, из дверей появился вестовой и предложил князю следовать за ним.

Войдя в большую столовую палату, князь Воротынский увидел князя Ивана Бельского, с ним дьяка Разрядного шатра и нескольких бояр и дворян из воеводской свиты, расположившихся за ломившимся от яств пиршественным столом. Воротынский, как положено по уставу, четким строевым шагом подошел к воеводе, сидевшему во главе стола, встал по стойке «смирно», отрапортовал:

— Князь Михайло Воротынский со своим полком левой руки прибыл в распоряжение большого воеводы! Вторым воеводой полка состоит князь Татев, находящийся сейчас в полку.

— Здравствуй, князь Михаил. — Воевода чуть привстал, изображая приветствие, и тут же вновь опустился в кресло. — Присаживайся к столу, вон туда, сразу за князем Мстиславским и боярином Шереметьевым, кои над полком правой руки начальствуют.

— Позволь, воевода, сперва о расположении неприятеля и наших войск осведомиться, о твоих намерениях на предстоящее сражение узнать да действия моего полка в сражении согласовать.

— Успеется, князь! — нахмурился Бельский. — Не забывай, кто здесь нынче большой воевода. А посему садись, не заставляй меня тебе дважды одно и то же повторять!

Михайло Иванович, молча проглотив обиду, прошел вокруг стола и опустился на указанное ему место, соответствующее его теперешнему положению в воинской иерархии.

— Поднимем кубки за здоровье великого государя нашего, дарящего безграничной милостью своей даже самых недостойных подданных! — торжественно провозгласил Иван Бельский очередную здравицу.

Большинство присутствующих, прекрасно понявших тонкий намек, содержавшийся в словах воеводы, усмехнулись в усы и, вставая из-за стола, украдкой бросили взгляды на князя Воротынского, только что возвращенного из ссылки. Михайло Иванович никак не отреагировал на эту предназначенную персонально для него колкость, граничащую с оскорблением. Со светлым лицом и радостной улыбкой он поднял свой кубок, выпил его до дна и хотел было присесть, но Бельский, которому дьяк успел что-то шепнуть на ухо, остановил его:

— Погоди, князь! Доложи-ка нам сперва, где ты свой полк левой руки расположил. А то вот дьяк Разрядного шатра мне сообщает нечто удивительное, во что даже и не верится!

— Мой полк стоит на Таганском лугу.

— Что? Что я слышу?! Ты в своем уме, князь? — воскликнул воевода.

— Разрешишь мне присесть, князь, или будешь держать навытяжку, как ратника-первогодка? — Голос Воротынского звучал спокойно и подчеркнуто тихо, но в его взоре, направленном на воеводу, сверкнула молния, словно вобравшая в себя блеск клинков и огонь всех многочисленных сражений, через которые прошел этот доблестный воин.

Воевода поневоле смешался, сбавил тон:

— Садись, князь, сделай милость, никто тебя стоять не неволит.

Воротынский сел. В палате повисла тяжелая, напряженная тишина, все присутствующие, затаив дыхание, ждали, что и как скажет большой воевода. В русском войске взаимоотношения между воеводами отдельных полков были весьма запутанными и своеобразными, основанными почти исключительно лишь на знатности происхождения, отмеченной в разрядных книгах. Но вопрос, кто кого родовитее, то есть кто достоин командовать большим полком, а кто далее по старшинству — полками правой и левой руки, передовым или сторожевым, постоянно оспаривался князьями и боярами. Разрядный приказ, являвшийся аналогом министерства обороны, и сам государь постоянно получали бесконечные челобитные воевод, в которых те, ссылаясь на положение их предков еще в дружине варягов Рюрика, просили переместить их самих на более высокие должности, а соперников, соответственно, сместить вниз. Царь, намеренно разжигая рознь в рядах своих извечных врагов — бояр, тасовал воевод, как карточную колоду, и каждый понимал, что если даже сегодня он находится на самом верху служебной лестницы, то завтра легко может скатиться вниз. Этот принцип «разделяй и властвуй» исповедуемый Иваном Грозным и всеми его предшественниками — великими князьями Московскими был, наверное, хорош и даже необходим во внутренней политике при создании централизованного государства, но абсолютно не годился в военном деле. На практике он приводил к тому, что воеводы отдельных полков, номинально подчиненных большому воеводе, зачастую в упор не замечали друг друга и во время боевых действий сражались самостоятельно, как бог на душу положит, в результате чего русское войско терпело одно поражение за другим из-за несогласованности действий своих военачальников. Конечно, после поражения царь мог сурово наказать и даже казнить ослушников, но для тех всегда оставалась вероятность подать челобитную и свалить все грехи на соперников. Начальствующие над своими полками бояре, сплошь и рядом отказывающиеся подчиняться большому воеводе, боялись лишь одного: нарушить какой-либо царский указ, зафиксированный в грамотах Разрядного приказа. Такое неисполнение царской воли в случае поражения влекло за собой неминуемую смерть на плахе.

Большой воевода князь Бельский молчал. Конечно, он своей волей мог приказать формально подчиненному ему князю Воротынскому переместить полк левой руки на ту или иную позицию. Но если Воротынский заупрямится, то большой воевода ничего с ним сейчас не поделает, а лишь после окончания военных действий сможет подать очередную челобитную государю. Реакция государя на подобные челобитные зависела от множества причин и была весьма непредсказуема. Потому в сложившейся ситуации большой воевода прибегнул к иным, более весомым и беспроигрышным аргументам.

— Известно ли тебе, князь, что Разрядный приказ в своих наказах запрещает воеводам биться с ханом на походе, в полях без крепостей? — громовым голосом произнес Бельский после затянувшегося молчания.

Воротынский медлил с ответом. Он, конечно же, знал об этом указе, как и о множестве других, зачастую нелепых и противоречащих один другому. Но, исходя из конкретной обстановки, Михайло Иванович начисто забыл сие предписание щелкоперов из Разрядного приказа, ни разу не бившихся в рати против ордынцев. Или, того хуже, единожды попавших под атаку лавы степняков и на всю жизнь напуганных видом мчащейся на них с диким визгом и сотрясающим землю страшным топотом темной массы лошадей и людей, развернувшейся, казалось, от края до края горизонта. И вот появился наказ воеводам, данный, естественно, от царского имени, предписывающий встречать ордынцев только в крепком месте, за засеками, валами и частоколами, чтобы свести на нет все преимущества быстрой и маневренной степной конницы. Но сейчас, когда численное превосходство противника не было подавляющим, когда орда вдали от бескрайних степей была ограничена в своих движениях, такая тактика действий русских войск была ошибочной и могла привести только к их сокрушительному поражению.

Воротынский поднял голову, расправил плечи, и его голос зазвучал твердо и решительно:

— Мне известен сей наказ, воевода! Но здесь, под Москвой, имея за спиной мощную крепость, а на флангах — реки с заболоченной поймой, нам лучше выйти в поле и самим атаковать неприятеля пешим строем в лоб. Если загнать наши войска в посады, под защиту домов и заборов, мы будем лишены возможности маневра и сможем лишь отбиваться от свободно перемещающегося врага. Или того хуже… — князь замолчал и бросил взгляд в окно, распахнутое по причине теплой погоды.

Там, за окном, теснились в беспорядке деревянные дома и домишки московского предместья, среди которых развернул свои оборонительные порядки большой полк Ивана Бельского. Под лучами щедрого весеннего солнца, ярко сиявшего на безоблачном голубом небе, на сухих бревнах и досках кое-где отчетливо выступила смола.

— Договаривай, князь! Надоумь уж нас, глупых и непонятливых, не дай дураками помереть, — издевательским тоном промолвил воевода. — Ты у нас дюже грамотный, иноземными словами так и сыплешь для пущей важности!

— Или того хуже, — не замечая издевки, продолжил Воротынский, — если враг зажжет посады. В них сосредоточено огромное количество войск, и еще больше беженцев, пришедших искать защиту в столице, почитай, со всех южных русских земель. Если московские предместья запылают, то случится страшная беда, какой еще не видывала Русь.

На некоторое время в палате вновь воцарилась тишина.

— И как же орда, по твоему мнению, сможет посады зажечь? Стрелами, что ли? — насмешливо произнес большой воевода. — Так мы их из-за тынов пищальным огнем всех перебьем задолго до того, как ихние стрелы начнут до нас долетать!

— Какие стрелы, воевода! — воскликнул Михайло Иванович. — В орде идут турецкие советники и янычары с полевыми пушками!

— Ну и что? У нас тоже орудия имеются! Пушкарей турецких мы собьем ответным огнем. К тому же, да будет тебе известно, ветры здесь дуют как раз с севера на юг, то есть от нас на неприятеля!

Воротынский пристально посмотрел на воеводу, пытаясь понять: действительно ли он говорит то, что думает, или просто в запале спора хочет уязвить возражающего даже ценой потери здравого смысла?

— Ты, наверное, шутишь, воевода, — медленно произнес князь. — Очевидно, что при таком направлении ветра они начнут стрелять перекидным огнем, калеными ядрами нам в тыл. Пушки как раз и отличаются тем, что предназначены для навесного огня. А все наши пушки — в Ливонии. Здесь же, в Москве, мы имеем только полковые и затинные пищали, из которых можно вести лишь настильный огонь. Нечего нам противопоставить турецким пушкам, заведомо имеющим преимущество в дистанции стрельбы!

— Опять ты умничаешь, князь Михаил, ученость свою перед нами выказываешь! — бросил воевода презрительно, так и не ответив по сути на возражения Воротынского. — В общем, так: властью, данной мне государем и Разрядным приказом, предписываю тебе со своим полком левой руки занять оборону в московских посадах за Таганским лугом. Ежели оставишь полк на лугу, на открытом пространстве, то пеняй на себя!

Князь Воротынский молча наклонил голову, то ли в знак подчинения приказу воеводы, то ли соглашаясь пенять на себя.

— Ну, соратники мои верные, — отвернувшись от Воротынского, обратился большой воевода к сидевшим вокруг него полководцам, — что скажете по поводу спора нашего с князем Михаилом?

— Мой полк правой руки стоит и стоять будет на Якиманской улице, согласно твоему, воевода, распоряжению! — торжественно провозгласил князь Мстиславский. — Мы с Шереметьевым слов иностранных, может, и не знаем, но указы государевы усердно блюдем!

Остальные военачальники, включая уже упомянутого Шереметьева, одобрительными восклицаниями поддержали высказывание князя Мстиславского.

Воротынского охватило отчаяние от ощущения полного собственного бессилия. Еще год назад он сам был большим воеводой на южных рубежах и наверняка смог бы убедить или заставить начальников полков действовать так, чтобы разгромить врага и сберечь при этом как можно больше жизней русских ратников. Сейчас, будучи лишь третьим по старшинству в разрядном списке воевод, он мог руководить действиями только своего полка левой руки. Ну что ж! Он попытается сделать все возможное, чтобы предотвратить трагедию. Однако предчувствие неминуемой беды, которая вскоре обрушится на русскую столицу, тяжелым камнем легло на сердце князя. Он встал, поклонился воеводе и всем присутствующим:

— Разреши, воевода, отбыть к полку, чтобы исполнить свой долг!

— Ступай, князь Михаил, — небрежно махнул рукой Бельский. — Коли тебе наш пир и наши речи не по душе!

Провожаемый косыми взглядами и усмешками, Воротынский вышел из палаты, несколько минут постоял на крыльце, затем прошептал одними губами: «Господи, спаси и помилуй!» — и перекрестился на купола московских церквей. Сотворив крестное знамение, он сбежал по ступенькам крыльца, одним легким движением вскочил в седло. Подняв коня с места в карьер, князь поскакал в сопровождении скромной свиты в свой полк, на левый фланг русского войска, которое горе-полководцы, убоявшись ответственности и царского гнева, втянули в деревянные московские предместья.

Смеркалось. Ордынский лагерь, растянутый вширь и изогнутый, как лук, готовый к выстрелу, полукругом охватывал с юга русскую столицу. Перед лагерем, пристально вглядываясь в черневшее перед ними обширное поле, стояли плотные пешие и конные заслоны. За полем лежала Москва, огромная и загадочная. Ее темная густая масса была испещрена огоньками лучин и лампад, мерцавших желтыми точками в распахнутых по причине весеннего тепла окошках. Ночной стан кочевников был ярко освещен десятком тысяч костров и пламенем догоравшего невдалеке Коломенского. Орда предавалась веселью, деля захваченную в царском селе богатую добычу. Гулко били бубны, к ночному небу вместе с искрами костров поднимались протяжные звуки горловых песен, бесконечных, как само Дикое Поле, под них кружились в танце воины в черных овчинных безрукавках и шапках из волчьего меха. Однако все военачальники, от десятника до темника, строго следили, чтобы воины запивали свои песнопения исключительно отваром из трав. Все бурдюки с кумысом, не говоря уж о бочках с медами и винами, захваченными в царских погребах, были взяты на строгий учет и помещены под крепкую стражу. Завтра предстоит бой. А вот потом, после полного уничтожения обреченного русского войска, можно будет попировать вволю в поверженном Кремле.

В самой середине шумного и ярко освещенного ордынского лагеря тихим и темным пятном выделялась поляна, оцепленная по периметру безмолвными янычарами. На поляне стоял и скромный с виду шатер Буслам-паши, доверенного посланца великого султана, и полдюжины совсем маленьких и неприметных палаток. В каждой из этих палаток, скупо освещенных коптящими масляными светильниками, сидели по полтора-два десятка людей и внимательно слушали напутственные слова своих наставников. Наставники говорили по-русски, а сидящие были одеты в русское платье — крестьянское, купеческое, дворянское и даже в ратные доспехи.

Инструкции, звучавшие в палатках, были простыми и понятными. Все различия заключались лишь в районах действия и маршрутах отхода после выполнения первой части задания. Псырь, как прилежный ученик, сидел в первом ряду в одной из палаток и, от усердия раскрыв рот, внимательно слушал Ахмеда, пожирая его глазами. Ахмед говорил медленно, делая длинные смысловые паузы между фразами:

— На рассвете каждый из вас должен находиться на тех улицах московских предместий, по которым мы сейчас вас распределили. Там вы сами выберете себе наиболее подходящий для выполнения задания двор. Знак для начала ваших действий — орудийные залпы. Как только убедитесь, что дело сделано, сразу устремляйтесь к Кремлю. Ежели замешкаетесь хоть ненадолго, то неминуемо погибнете, толпа вас сомнет. В Кремле собираетесь вблизи больших ворот для выполнения главного задания. Друг дружку будете узнавать вот по этой вещи. — Ахмед, взяв за ножны, поднял над головой кинжал.

Кинжалы с точно такими же рукоятками висели на поясе у каждого из присутствующих, до поры до времени скрытые под одеждой. Они должны были служить опознавательными знаками. Действительно, у лазутчиков не было возможности запомнить сразу столько новых лиц, а вот характерную вещь опознать будет достаточно просто.

— Возле ворот вас возглавит предводитель, — продолжил Ахмед. — Он предъявит вам всем другой предмет, но с таким же набалдашником, как на рукоятях ваших кинжалов. Вы должны выполнить все его указания, и, после того как доблестные воины хана с вашей помощью ворвутся в Кремль, вы все прямо там, в сердце русской столицы, сразу же получите государственные должности, чины и звания новой Золотой Орды и часть добычи из казны сбежавшего царя Ивана. Вы будете от имени великого хана безраздельно властвовать в улусах бывшей Руси. Всё поняли, уважаемые?

Будущие ханские наместники с готовностью закивали головами.

— Тогда — в добрый путь! На выходе из шатра вас встретят провожатые и проведут через наши дозоры. Затем вы разойдетесь в разные стороны и поодиночке будете пробираться туда, куда каждому назначено быть к утру. Слава великому хану и Золотой Орде!

Проводив своих подопечных, быстро исчезнувших в темноте, Ахмед усмехнулся кривой недоброй усмешкой и направился в шатер визиря.

Буслам-паша уже заслушал доклады большинства инструкторов и пребывал в хорошем расположении духа. Перед ним на столе лежал подробный план Москвы, составленный австрийским путешественником и дипломатом Сигизмундом Герберштейном. Дипломат составил сей план, разумеется, в чисто научных и познавательных целях. Конечно, турецкая разведка не преминула расширить свои познания и приобрела у любознательного путешественника копию сего плана за кругленькую сумму. Весь чертеж московских улиц и укреплений был густо утыкан булавками с золочеными шариками на концах. Выслушав Ахмеда, визирь с его помощью добавил к уже имеющимся булавкам еще дюжину, отодвинулся от стола, полюбовался делом своих рук и произнес с чувством глубокого удовлетворения:

— Ну что ж, пожалуй, все готово. Нашему незатейливому другу Девлет-Гирею остается лишь проглотить сладкий плод, который мы сорвали и очистили для него. Я сейчас отправлюсь к хану, чтобы сподвигнуть его на завтрашнюю битву, которую он с нашей помощью уже почти выиграл. А ты, Ахмед, пойди к нашим доблестным пушкарям и проверь еще раз, все ли у них готово для утреннего огня.

— Слушаю и повинуюсь, о великий визирь! — Ахмед, сложив ладони под подбородком, низко поклонился и, пятясь, вышел из шатра.

Буслам-паша еще раз окинул взглядом план русской столицы, пронзенный булавками, головки которых зловеще поблескивали в ярком свете множества масляных светильников, и в сопровождении двух великанов янычаров с обнаженными ятаганами на плечах бодро зашагал в центр лагеря.

Хан Девлет-Гирей готовился к решающему сражению с русичами. Он сидел, поджав ноги, на белоснежном войлоке в кольце из семи костров, неподвижный и суровый. Его взгляд был направлен в черное небо. Там в непредставимой вышине тусклым светом мерцали звезды и планеты, движения которых определяют человеческую судьбу. Вокруг войлока деловито суетилось полдесятка дервишей и колдунов, честно отрабатывающих свой дармовой кумыс. Они били в бубны, дергались всем телом, подпрыгивали и падали на землю, выкрикивая бессвязные и непонятные слова. По мнению беснующихся, все их действия должны были неминуемо повлечь за собой победу ордынского оружия в предстоящей битве. Блюдя по отношению к хану внешние приличия, визирь некоторое время стоял за линией костров, с усмешкой наблюдая за кривляньями самопровозглашенных магов и волшебников. Однако вскоре ему все это надоело, и он негромко, но отчетливо произнес сквозь зубы:

— А ну, пошли вон, пока целы!

Всесильные колдуны, как оказалось, обладали весьма тонким и изощренным слухом и, несмотря на весь производимый ими шум, прекрасно расслышали приказ визиря. Насчет их способностей к предсказанию судеб на многие годы вперед история умалчивает, но свое собственное ближайшее будущее, ожидающее их в случае неисполнения этой небрежно отданной команды турецкого вельможи, они наверняка представили очень хорошо. Бубны смолкли, песнопения прекратились, а обладатели сверхъестественных магических сил мгновенно исчезли, словно по мановению волшебной палочки. Хан, казалось, полностью погруженный в размышления вселенского масштаба и отстраненный от всего земного, тоже соизволил повернуть голову, довольно поспешно встал со священной белой кошмы и суетливо подался навстречу визирю.

— Мы рады видеть вас, достопочтенный Буслам-паша, в этот торжественный час, когда наше непобедимое войско готовится к последнему решающему броску на вражескую столицу.

— Не соблаговолит ли великий хан уделить мне крупицу своего драгоценного времени и, предохраняясь чужих ушей, в своем шатре выслушать мои скромные мысли по поводу завтрашней битвы? — Почтительная просьба визиря звучала, как приказ.

— Конечно, достопочтенный паша, мы готовы немедленно следовать вместе с вами в свой шатер.

Войдя в огромный роскошный шатер, хан движением бровей разогнал стайку наложниц, готовившихся доступным им способом укрепить его боевой дух, и любезным жестом пригласил визиря усесться на мягкое обширное ложе, застеленное шелковыми одеялами и покрытое горой пуховых подушек. Визирь отрицательно покачал головой и остался стоять.

Хан плюхнулся на ложе, с некоторым сожалением проводил взглядом убегавших наложниц и, повернув голову к визирю, предложил тоном любезного хозяина:

— Кальян? Шербет? Рахат-лукум?

— Нет! Только внимание великого хана к моим словам! — довольно резко произнес Буслам-паша.

Под его тяжелым взглядом хан поднялся с подушек, сел на край ложа, выпрямил спину, кивнул в знак готовности слушать.

— Завтра на рассвете великий хан выстроит свои тумены в боевые порядки и, развернувшись в лаву, на рысях двинется полумесяцем на врага.

— Именно это мы и собирались сделать, визирь! — нетерпеливо перебил хан турецкого военного советника.

— Русские воеводы, — не отреагировав на реплику хана, продолжил Буслам-паша, — согласно предписаниям своего Разрядного приказа, втянули войска в предместья столицы, отгородившись от атак твоей конницы домами и заборами.

— Мы осыплем их стрелами, а наши лихие наездники будут врываться в улицы, перемахивать через заборы, колоть робких русичей копьями, рубить саблями и заарканивать, как баранов! — напыщенно воскликнул Девлет-Гирей.

— А вот этого великий хан как раз и не велит сделать своим войскам! — усмехнулся визирь.

— Это еще почему?! — от возмущения хан даже приподнялся с ложа.

— Великий хан прикажет своим воинам остановиться в двух полетах стрелы от вражеских позиций. За спинами твоих всадников мы развернем наши орудия и перекидным огнем, калеными ядрами и гранатами зажжем посады, в которые нерадивые русские военачальники загнали свое войско, как в мышеловку. В Москве скопилось то ли пятьсот, то ли восемьсот тысяч беженцев, и когда эта толпа начнет метаться среди горящих домов, они потопчут и друг друга, и своих собственных ратников, которые тоже побегут в разные стороны, спасаясь от огня.

— Но если они кинутся на нас? — озабоченно произнес непобедимый хан.

— Ну что ж, тут-то твоя доблестная конница и встретит неприятеля стрелами, копьями и саблями! — пожал плечами визирь. — Вряд ли русичи сумеют выстроиться в правильные боевые порядки. Вы их сомнете, потопчете и порубите, как стадо овец. А потом, когда русские рати погибнут в огне, будут смяты беженцами, твоя конница ринется к Кремлю по оставленным проходам вслед за отступающей толпой и на плечах неприятеля ворвется в распахнутые ворота.

— А кто ж их распахнет? — с сомнением в голосе спросил хан.

— Их либо не успеют закрыть, пропуская беженцев и свои отступающие войска, либо… Впрочем, это уже моя забота, и я не буду утомлять великого хана мелкими подробностями. Проходов будет всего два, с востока и с запада, вдоль излучины Москвы-реки. Остальной город будет пылать, весь объятый пламенем.

Хан задумался на некоторое время, затем промолвил нерешительно, словно размышляя вслух:

— Русская столица чрезвычайно обширна, расстилается, куда хватает глаз… Я и не знал, что твои пушки могут посылать ядра на такое большое расстояние, чтобы, стреляя с одного конца, зажечь каждый уголок столь большого города.

— Мудрость великого хана не знает границ! — то ли с восторгом, то ли с издевкой произнес визирь, согнувшись в почтительном поклоне, чтобы скрыть выражение своего лица. — Конечно, наши пушки не способны метать снаряды во все уголки русской столицы. Но у меня имеется и другое средство, чтобы зажечь ее. Впрочем, опять-таки не стану отвлекать великий ум отважного степного полководца на всякие ничтожные пустяки.

— Ну что ж, визирь, — снисходительно промолвил хан. — Мы прислушаемся к твоим советам. Наше войско изобразит нападение и даст возможность твоим пушкам сжечь русскую столицу… Погоди, а если ветер будет дуть в нашу сторону?

— Это не имеет значения, великий хан. Наши пушки будут посылать зажигательные снаряды в глубь московских посадов, и даже если ветер погонит огонь в нашу сторону, все равно неприятельские войска, сосредоточенные на передовой линии предместий, окажутся в огне.

— Кто ж из русских воевод допустил подобную глупость: разместил своих ратников в деревянном городе, обрек их на поражение и гибель? — недоуменно воскликнул хан. — Ведь в прежние годы их войском руководил калга Михайло Воротынский, муж доблестный и ума отменного. Однако, хвала Аллаху, русский царь Иван заподозрил его в измене и сослал в ледяную пустыню. Иначе Воротынский, конечно, не допустил бы подобной глупости.

— Ты, как всегда, прав, о великий хан! Сейчас над русской ратью начальствует калга, то бишь князь, Иван Бельский, который боится своего царя более, чем тебя. Кстати, твой давний противник, Воротынский, вернулся из опалы, но, вероятно, остался под подозрением. Ему поручили не все войско, а лишь третьестепенный полк левой руки. Поэтому великий хан должен предупредить своих темников, действующих на правом фланге, пусть будут все время настороже. Даже с одним-единственным полком Воротынский способен причинить нам большой урон.

— Хорошо, визирь, я поставлю на правое крыло своего войска против Воротынского свои лучшие тумены. Что еще ты намереваешься нам сообщить?

— Это все, что я хотел сказать, великий хан. Я благодарен, что твоя мудрость, не знающая границ, снизошла до моих скромных советов. А сейчас я не смею больше отвлекать непобедимого полководца от отдыха перед завтрашней битвой и посему удаляюсь!

Отвесив церемонный поклон, визирь покинул шатер и, сопровождаемый безмолвными янычарами, отправился в расположение своих батарей, чтобы еще раз проверить готовность канониров, которым в предстоящем штурме русской столицы отводилась ключевая роль.

Вечер был теплым и безветренным, небо — безоблачным. Все это предвещало, что и завтрашний день будет теплым, даже, наверное, жарким. А еще у Степы не болела рана в груди, что также означало устойчивую хорошую погоду. Грудь, пробитая саблей опричника, начинала ныть к ненастью. Степа отхлебнул еще кваску, поставил кружку на скатерть, расстеленную прямо на траве, закинул руки за голову и прилег на спину, направив взгляд в бездонный чистый небосвод. Старый сотник, командовавший их монастырским ополчением, по-своему понял движение сотрапезника и произнес успокаивающе:

— Ты, Степан, в небо-то можешь не смотреть. Я тебе и так скажу, что погода завтрашняя будет такая же, как сегодня. Ежели б иначе, то у меня все старые раны болели бы. А они, слава Богу, сейчас не болят.

— Это хорошо! — ответил Степан, подразумевая и погоду, и здоровье ветерана.

Они вдвоем с сотником, как и положено начальству, расположились чуть в стороне от своих ополченцев, влившихся в сторожевой полк. По жестокому, но необходимому военному закону полк этот, обычно состоявший из наименее опытных ратников, в оборонительном сражении всегда выставлялся перед основным войском, фактически на убой. Ополченцы должны были принять первый, самый страшный удар атакующего противника, погасить наступательный порыв и обеспечить возможность успешной контратаки свежим силам — отборным опытным ратникам передового и большого полка. Поэтому сторожевой полк, весь личный состав которого был заранее списан на неизбежные потери, даже не стали укрывать в предместье вместе с остальными полками, а просто вывели в чисто поле, в боевое охранение, и приказали там стоять насмерть, грудью встречать ордынскую конницу. «Ну что ж, наше дело военное. Чай, не впервой, глядишь, и отобьемся с Божьей помощью!» — думали те немногие ополченцы, которые уже побывали однажды в сражении в составе какого-либо сторожевого полка и чудом уцелели. Остальные просто до конца не понимали, какая именно судьба ожидает их завтра.

Старый сотник и Степа, разумеется, знали, что именно им предстоит, и поэтому беседовали о чем угодно, в том числе и о погоде, только не о предстоящем сражении. Стражник в эти последние два дня находился возле сотника неотлучно. Он так и не смог разоблачить врага, пришедшего в столицу в составе монастырского ополчения. Поставив себя на его место, Степа рассудил, что дальнейшие действия вероятного противника могут состоять или в бегстве из отряда в город с целью совершения какой-либо заранее задуманной диверсии, либо в осуществлении диверсии непосредственно в рядах ополчения. После некоторых размышлений Степа склонился в пользу второго варианта. Он сделал это отчасти вынужденно, поскольку физически не смог бы в одиночку ни проследить, ни тем более предотвратить бегство кого бы то ни было из сторожевого полка, раскинувшего свой стан в чистом поле. Да и послан был тайный враг, по Степиному мнению, скорее всего, не в Москву, а в монастырь, ворота которого он и должен был попытаться открыть или взорвать во время штурма. Штурм не состоялся, и ордынско-турецкий засланец отказался от своих намерений. Что же он мог сотворить непосредственно в полку? Взорвать пороховой запас? Но тот практически отсутствовал, весь порох был роздан непосредственно стрельцам. Убить военачальника? А вот это уже наиболее вероятно. Потому-то Степа перед сражением и не отходил ни на шаг от старого сотника, командовавшего вверенным ему отрядом.

Сотник, как большинство ветеранов, любил вспоминать былые сражения и рассказывать о знаменитых витязях и выдающихся полководцах, с которыми ему довелось служить. Вот и сейчас, за ужином, сотник вспоминал, как десять или более лет тому назад били они крымцев на Оке-реке под предводительством молодого доблестного воеводы князя Михаила Воротынского и даже к Рязани врагов не подпустили, не то что к Москве. Степа, погруженный в свои мысли, слушал его вполуха, но из вежливости не забывал время от времени кивать, выражая согласие с основной мыслью собеседника. А основная мысль рассказчика состояла в том, что в прежние времена все было не в пример лучше, чем в нынешние, и молодежь почитала старших.

Ополченцы ужинали. Каждый десяток сидел у своего костерка, над которым висел общий котел с кашей. Сегодня в лагере во время трапезы царила необычная тишина, не было слышно веселых залихватских возгласов и громкого смеха. Ратники в основном молчали или разговаривали вполголоса, словно находились в храме. Степа обвел взглядом ополченцев, каждый из которых был ему так или иначе знаком, и вдруг увидел, что от одного из костров в его сторону направляется человек, которого стражник, конечно же, мгновенно узнал. Это был Чекан. Он подошел к сотнику, остановился в двух шагах, вытянулся по стойке «смирно»:

— Разреши обратиться, господин сотник?

И в этом подходе к начальнику, и в самом вопросе чувствовалась привычка, которая вырабатывается не одним годом ратной службы. «Разбойничек этот, по всему видать, не врал, когда говорил, что несколько лет служил в полку, — невольно подумал Степан. — Но что-то мне тогда в его ответе резануло слух. Надо бы вспомнить: что именно? Или это все сейчас уже неважно?»

— Обращайся! — кивнул сотник.

— Ты, помнится, еще в монастыре обещал мне награду за пять моих разведок. Прошу сейчас отпустить меня на ночь в увольнение и разрешить мне взять заводного коня.

Степа насторожился, повернулся к Чекану, пристально взглянул в его лицо. Сотник, растерявшись от столь смелой, вернее, даже наглой просьбы, покраснел, раскрыл рот и принялся медленно подниматься на ноги, приготовляясь, по-видимому, дать отпор забывшемуся подчиненному во всю силу своего зычного голоса.

Но, упреждая гневную тираду начальника отряда, Чекан произнес спокойно, хотя и чуть торопливо:

— Я хочу увезти из полка Анюту и оставить ее в городе.

Сотник так и замер с раскрытым ртом, затем вновь присел на траву, покачал головой. Степа тоже расслабился, отвел взгляд от спокойного и безмятежного лица бывшего разбойничьего атамана. Отношения Чекана и Анюты уже не были тайной ни для кого из ополченцев их отряда.

— Ну что ж, — произнес наконец сотник. — Я и сам намеревался отослать девицу подальше от предстоящей битвы. Только не придумал, как это лучше сделать. Уж больно она боевая и своенравная… Да еще мил дружок тут у нее завелся. Знамо дело, что она ни в какую по доброй воле отсель бы не ушла. А раз ты сумел ее уговорить, тогда езжай, конечно. И запасного коня бери… А про то, вернешься ли ты сам в рать к рассвету, я тебя спрашивать не буду. В ополчение народное никого против воли не зовут.

— Правильно, что не спрашиваешь, сотник, — кивнул Чекан и посмотрел в глаза ветерану прямым и честным взглядом. — За коня спасибо. Разреши отбыть в увольнение?

— Разрешаю. Ступайте с Богом. Гляди только, девицу не обидь, а то я не посмотрю на все твои прежние геройства! — Сотник поднял свой немалый кулак и грозно потряс им перед лицом бывшего атамана.

Чекан молча развел руками, дескать, о чем уж тут говорить! Четко, по-военному наклонил голову, повернулся через левое плечо и направился туда, где чуть в стороне от ратного стана паслись несколько стреноженных коней, принадлежавших начальникам монастырского ополчения. Проводив его взглядом, сотник покачал головой и произнес то ли с осуждением, то ли с прискорбием:

— Вишь, оно как! Кругом война, кровь, а им, молодым, все одно — любиться да миловаться! Вот в прежние времена… — И старый сотник опять пустился в воспоминания о героях былых времен, которые, конечно же, не чета нынешним.

Степа вновь рассеянно слушал, время от времени кивал, как вдруг одно имя, произнесенное ветераном, заставило его встрепенуться, и стражник, впервые перебив рассказчика, спросил довольно резко, почти как на допросе:

— Как, говоришь, звали того воеводу?

— Князь Никита Курлятев, — охотно повторил сотник.

— А ты его хорошо знал?

— Ну, не то чтобы приятельствовали, — честно признался ветеран, — но в боях да походах вместе побывать довелось. Несколько раз удавалось даже парой слов перемолвиться. Знаешь, небось, как это в ратном стане случается, когда все вместе в одном озере купаются или из одного ручья воду пьют.

— А не ведаешь ли, что с ним сталось, где он сейчас?

Сотник печально вздохнул, задумался в нерешительности, затем махнул рукой и произнес:

— Про это лучше вслух не рассуждать, ну, да ладно! Уж тебе-то я верю, что слова мои никуда не донесешь. Да и все одно завтра смертный бой. В общем, попал доблестный воевода князь Курлятев государю в немилость, да и сгинул потом то ли в ссылке, то ли на плахе.

— За что ж ему выпала та немилость?

— Я сам-то уже тогда в войске не был, знаю лишь по слухам. Сказывают, что появился у князя новый стремянной, боярский сын Кудеяр Тишенков, молодец лихой да отчаянный. Князь его за геройство отличил, к себе приблизил. А у того молодца душонка-то оказалась гниловатой. И геройствовал он вовсе не за Родину, а из-за гордыни и тщеславия своего непомерного, за награду щедрую да за любовь красных девиц, до которых он был куда как охоч. В общем, где-то под Астраханью переметнулся он к туркам, когда янычары зажали нашу рать в тиски, из которых, казалось, не было выхода. Ну, знамо дело, у князя нашлись завистники, да и объявили государю, что князь, дескать, сам своего стремянного к врагу послал, замыслив предательство. Только ни я, ни кто другой, князя по рати знавший, в тот навет не поверил. Он не единожды в самых страшных битвах являл нам всем пример самоотверженной стойкости во имя отечества. И тогда, под Астраханью, он от турок все же отбился и рать сохранил, хотя был в тех боях сам ранен. Так клеветники государю и нашептали, что, он, дескать, из того похода живой вернулся ценой предательства.

— Мог ли князь Курлятев все же остаться жив, избегнуть казни?

— Кто ж знает? На то воля Божья!

— А если б ты сейчас его встретил, то узнал бы?

— Даже и не знаю: столько лет прошло! — развел руками ветеран. — Впрочем, рост у князя высокий, да еще был у него один шрам приметный. Хотя этот шрам под одеждой скрыт.

Степа почувствовал в груди внезапный холодок.

— Что за шрам? — дрогнувшим голосом хрипло выдохнул он.

— В виде полумесяца, на плече. На каком, правда, не помню. То ли ливонский меч, то ли турецкий ятаган его зацепил.

Хотя Степа уже почти предвидел подобный ответ, все равно он вздрогнул, будто у самых его ног внезапно ударила молния. Или разорвалась граната, которой турецкий лазутчик Кудеяр Тишенков пытался убить отца Серафима, то есть воеводу князя Никиту Курлятева, чтобы тот не смог его опознать. Сам же Кудеяр узнал в отце Серафиме своего бывшего военачальника по рассказам Анюты, когда та обмолвилась о шраме на плече монаха-отшельника, лежащего в монастырской больнице. А как ловко и умело он скрывался под личиной атамана Чекана! Надо же такое придумать! Действительно, ни одному стражнику, охотящемуся на неприятельских лазутчиков, и в голову не придет, что один из них может использовать в качестве прикрытия такой образ, привлекающий повышенное внимание. Наверняка он за несколько месяцев до вторжения проник в район будущих боевых действий, сколотил ватагу и обделывал свои делишки, готовясь к встрече идущих с набегом хозяев. А шайку Кудеяр, очевидно, использовал втемную, не раскрывая «честным» разбойникам своего истинного лица. Даже тогда, на допросе, когда Степа неожиданно в лоб спросил Чекана, то есть Кудеяра, не турецкий ли он лазутчик, атаман не дрогнул, не смешался, а лишь рассмеялся ему в лицо. И ведь Степа, действительно, сам посчитал свои подозрения дурацкими. Лишь однажды во время допроса Кудеяр слегка запнулся, когда Степа спросил его о ратной службе. Лазутчику пришлось назвать полк князя Курлятева. Врать про службу в другом полку ему было опасно: вдруг стражник смог бы его проверить и уличить во лжи? Но все же Кудеяр, инстинктивно стремясь скрыть правду, на миг замялся и назвался не конником, каковыми были, как правило, лишь боярские дети, а пешцем. Степа еще тогда отметил эту заминку, но не придал ей значения, не стал выяснять далее, почему допрашиваемый вдруг сбился в своих показаниях.

А во второй раз Степа допустил промашку уже сегодня, когда в своих рассуждениях пришел к выводу, что целью тайного врага было проникновение в монастырь и он не пойдет в Москву, а продолжит свою подрывную деятельность в рядах монастырского ополчения. Вне всякого сомнения, лазутчик такого калибра, как Кудеяр, был изначально нацелен своими хозяевами именно на столицу! И вот он, как и следовало ожидать, сбежал из рядов ополчения и направился в Москву.

Степа рывком вскочил на ноги:

— Извини, сотник, я ж совсем забыл, тебя заслушавшись, что от монастырской братии у меня имеется в Москве поручение и мне надо срочно скакать в город!

Не дожидаясь ответа от удивленного таким поворотом событий сотника, Степа бросился к выпасу, на котором находились стреноженные лошади их полка. Но внезапно он остановился, повернулся к ветерану и произнес весомо и сурово, словно отдавая приказ:

— Господин сотник, прошу тебя, присматривай особо за теми разбойниками, что пришли в монастырь с атаманом Чеканом. Может, они и по зову души ополчились на защиту отечества, но все же не поворачивайся к ним спиной. А вместо себя я к тебе приставлю пограничного стража, Ванятку. Ему верю.

Сотник несколько секунд пристально глядел в глаза стражнику, затем поднялся, ответил по-военному коротко и веско:

— Все понял, братец. Учту.

Степа со всех ног бросился к своему коню, привычно придерживая на бегу левой рукой висевшую на поясе боевую казацкую саблю. Быстро и сноровисто освободив от пут и оседлав коня, стражник взлетел в седло и поскакал к кострам, возле которых трапезничали ратники. Не заезжая в стан и не спешиваясь, Степа окликнул Ванятку и, когда тот подбежал к нему, вполголоса в нескольких словах объяснил обстановку и поставил задачу: охранять сотника от удара в спину. Убедившись, что пограничник все понял и готов исполнять его поручение, Степа пришпорил коня. Бешеным галопом промчался он через ратный стан сторожевого полка, направляясь в московское предместье, в одной из улиц которого скрылся четверть часа назад разбойничий атаман, он же монастырский ополченец Чекан, он же боярский сын Кудеяр Тишенков, перебежчик и предатель, засланный своими хозяевами-турками в стольный град для ударов в спину русскому войску. Устремившись в погоню, Степа не заметил, да и в любом случае не смог бы заметить, что в этот вечер ряды монастырского ополчения тайно покинул, направившись вслед за Чеканом в столицу, еще один человек, также вызвавший в свое время у стражника смутные подозрения.

Теплый майский вечер благоухал ароматом цветущих яблонь. Они вновь сидели втроем в саду, в том же укромном уголке, за вкопанным в землю старым добрым столом, и по очереди рассказывали друг другу о том, что произошло с каждым за год разлуки. Рассказы эти не были плавными и последовательными, они часто перескакивали с одного на другое, то возвращаясь в самое начало, то подробно описывая самые последние дни. Михась довольно долго говорил об отшельнике, отце Серафиме, но почему-то лишь вскользь упомянул об Анюте и ни слова не сказал ни о том, как учил ее рукопашному бою, ни о том, как почти целый месяц жил с ней вдвоем в ее избенке. Он опустил все эти подробности, сам толком не понимая почему. Просто ему не хотелось об этом говорить именно сейчас, глядя в сияющие счастьем глаза своей невесты. Катька, почувствовав какую-то недосказанность в повествовании брата, хотела было вернуться к некоторым эпизодам, но Михась принялся описывать сражение на Оке-реке и свою почти сказочную встречу с Разиком в самый критический момент боя. А потом он сам стал задавать вопросы, и Джоана, перейдя на английский, в ярких красках описала, как тот же Разик неожиданно явился к ней в замок, причем тоже весьма своевременно, и защитил ее от домогательств одного негодяя, сэра Томаса. Разик в беседах с Михасем уже упоминал об этом, но, конечно же, не так живописно, как Джоана. Потом Катька, смеясь, рассказала про первое знакомство леди Джоаны с русской баней. И сразу же, перейдя на серьезный тон, поведала Михасю, как мужественно и находчиво его замечательная невеста помогала лешим спасти из лап самого Малюты Скуратова молодого пограничника, прискакавшего в столицу с Засечной черты с вестью о готовящемся набеге. Михась опустился на колени перед Джоаной и принялся целовать ей руки.

Катьке уже изрядно поднадоели эти почти непрерывные лобзания. «Они что, не нацеловались за те почти шесть часов, которые провели вдвоем в моей, между прочим, светелке?» — с легким раздражением подумала девушка и, чтобы отвлечь влюбленных от их занятия, с лукавой улыбкой произнесла вслух:

— Ты, братец, я смотрю, хочешь после столь долгой разлуки отделаться от невесты одними лишь поцелуями? Не выйдет! Где, например, дорогие подарки к свадьбе? Год пропадал незнамо где, а к радостной встрече совсем не подготовился. Мог бы, кстати, и родной сестре подарочек припасти. Давай дари что-нибудь! Раз ты успел повоевать, значит, должны быть трофеи!

Михась сперва растерялся, приняв ее высказывание за чистую монету. Но Джоана, поняв, что подруга, разумеется, шутит, первая засмеялась и воскликнула:

— Вот он, самый драгоценный подарок! — и обняла жениха.

— Ну, это для тебя такая драгоценность, — притворно надулась Катька. — А для меня можно и что-нибудь подешевле: платок али перстенек!

Внезапно Михась хлопнул себя по лбу и произнес обрадованно:

— Катюха, сестренка, а ведь есть у меня для тебя подарок-то!

Михась сорвался с места и помчался в конюшни, где осталось его седло с чересседельными сумками. Вскоре он вернулся, пряча правую руку за спиной:

— Угадай с трех раз, сестренка, что я тебе подарю!

— Шубу соболью, сундук с перлами, фонтан с лебедями! — скороговоркой протараторила Катька. — Угадала?

— Конечно!

Михась вынул руку из-за спины и протянул ей персидский кинжал.

— Ну надо же! Спасибо, братик, — растроганно произнесла Катька, на сей раз совершенно искренне.

— Она у нас девушка необычная, любит не кольца и серьги, а ножи и кинжалы, — пояснил Михась, обращаясь к Джоане.

— Я уже успела это заметить, — улыбнулась Джоана.

Между тем Катька вынула кинжал из ножен, взвесила на ладони, перевела из руки в руку, сменила прямой хват на обратный.

— Клинок неплохой, — прокомментировала она свои впечатления. — Рукоятка удобная, хотя в обратку хват похуже, чем впрямую. И набалдашник забавный.

Михась, у которого ранее не было времени особо рассматривать кинжал, с любопытством взглянул на набалдашник. Он был сделан в виде лысой головы с надутыми щеками и высунутым языком.

— Действительно, занятная вещь, — сказала Джоана, также принимавшая участие в осмотре интересного образца холодного оружия.

— Хочешь, милая, я и тебе подарю точно такой же? — нежно обратился к невесте Михась.

— Сколько же их у тебя? — удивилась Катька.

— Три.

— Три?! И зачем они тебе? Где ты их взял? Неужто и вправду готовил подарки?

— Да нет, конечно, я о подарках-то даже и не думал, — честно признался Михась.

Он рассказал девушкам, как во время разведки возле неприятельского стана на него напали трое неизвестных. Он ни тогда, ни сейчас не придал этому эпизоду особого значения, поэтому поведал о нем вкратце. Но Катька, к удивлению Михася, почему-то весьма заинтересовалась сим происшествием и принялась подробнейшим образом расспрашивать обо всех деталях. Когда Михась выдохся и почти взбунтовался, она наконец отстала от брата со своими вопросами о ночной схватке, но тут же объявила, что у нее есть срочное дело и ей нужно покинуть приятную компанию родных и близких. Михась с Джоаной, разумеется, не стали возражать, и Катька поспешно удалилась, унося подаренный кинжал.

Боец особой сотни тайного Лесного Стана Катерина интуитивно почувствовала, что история, рассказанная Михасем, может представлять серьезный интерес. Однако сама она не смогла бы внятно сформулировать, в чем именно мог состоять этот самый интерес и какие действия необходимо предпринять, чтобы расследовать сие загадочное происшествие. Поэтому Катька решила передать полученную информацию старшему, более опытному товарищу — особнику Фролу, работавшему в Москве под прикрытием. У них были оговорены места и способы связи, ранее они несколько раз встречались и проводили совместные операции, последняя из которых была направлена на спасение из опричных застенков пограничника Ванятки. Но вот только Фрол после этой самой операции как в воду канул и больше в условленном месте ни разу не появлялся. После недолгих размышлений Катька решила не ждать очередной встречи, которая могла бы состояться в лучшем случае только через пять дней, а просто оставить сообщение, содержащее добытые сведения, в тайнике. К тому же девушка не была до конца уверена, являются ли эти сведения действительно срочными. В общем, когда у Фрола, наверняка занятого чем-то чрезвычайно важным, появится соответствующая возможность, то он проверит тайник, найдет ее записку и определит их дальнейшие действия.

Катька прошла в отдельно стоящую избу, которую обычно занимали особники. Сейчас изба, естественно, пустовала. Девушка села за стоявший там стол, достала из сундучка письменные принадлежности и довольно быстро и сноровисто составила шифрованную записку. Искусство тайнописи или цифрования букв, кратко называемое цифром или шифром, было давным-давно известно во всех более-менее цивилизованных государствах и, разумеется, широко применялось особниками Лесного Стана в их деятельности. Только одно выражение, «от повелителя», Катька написала безо всякого шифра, чтобы избежать возможных неточностей при расшифровке.

Покончив с тайнописью, Катька почти бегом направилась на передний двор, где, как и пообещал боярин Ропша особнице в ответ на ее просьбу, уже стояли три запряженных возка и несколько телег, готовых в любой момент увести личный состав усадьбы — выносного подразделения Лесного Стана от возможной опасности. Катька приказала двум старым лешим, находившимся при одном из возков, немедленно доставить ее в город, почти к самому Кремлю. Ветераны беспрекословно подчинились девчонке, вернее, уполномоченной представительнице особой сотни, и громоздкая колымага отправилась в не очень далекий путь. За две улицы от того места, где располагался тайник, Катька велела остановить возок и ждать ее возвращения, а сама запутанным маршрутом пробралась к стоявшему в конце маленького переулка старому лабазу, в наружной стене которого была устроена хитро открывавшаяся ниша, незаметная постороннему глазу. Еще раз осмотревшись и убедившись, что случайных свидетелей в глухом тупике нет, Катька открыла тайник, сунула туда записку и, секунду поколебавшись, присовокупила к ней тот самый персидский кинжал. Затем девушка благополучно вернулась к возку, и, без происшествий проделав обратный путь, они менее чем через час въехали в ворота усадьбы. С чувством выполненного долга довольная собой Катька поспешила в сад, к Михасю и Джоане. Хотя, конечно, она не сомневалась, что двое влюбленных вряд ли были хоть сколько-нибудь огорчены ее долгим отсутствием.

Конь плавно рысил по кривым и запутанным улочкам и переулкам московских посадов. Анюта, даже если бы и попыталась запомнить дорогу, по которой они ехали, все равно вряд ли смогла бы это сделать. Но девушка не обращала на маршрут, по которому уверенно направлял коня Чекан, ни малейшего внимания. Она целиком отдалась своему чувству, прижимаясь всем телом к возлюбленному. Чекан специально выбрал простецкое седло с невысокой передней лукой, на которую положил свернутую в несколько раз войлочную попону. Анюта довольно удобно разместилась на этой попоне перед сидевшим в седле Чеканом, обняв всадника руками, свесив обе ноги на левый бок коня. Чекан поддерживал девушку одной рукой за талию, а второй держал поводья, правил скакуном. Более часа двигались они таким образом по бескрайнему, казалось, столичному предместью. Но наконец Чекан натянул поводья и остановил коня перед ничем не примечательными воротами. Он помог Анюте спешиться, сам соскочил на землю, достал из висевшего на поясе кошеля железный ключ, отпер большой висячий замок на калитке. Затем, пройдя во двор и сняв засов, Чекан со скрипом отворил одну воротину и ввел коня внутрь. Дворик перед небольшой справной избой весь зарос молоденькой травкой. По всему было видно, что по этому двору давно не ходили. В сарае возле дома явно не было никакой живности.

— Ну вот, Анютушка, добро пожаловать в мои хоромы!

С этими словами Чекан привязал коня прямо к перилам крыльца, вторым ключом открыл замок на двери, распахнул ее перед девушкой.

Анюта через небольшие сени вошла в довольно просторную горницу. И стол, и лавки, стоявшие вдоль стен, были покрыты толстым слоем пыли.

— Не отыщется ли у тебя, мой свет, какой тряпицы? — движимая врожденным женским инстинктом чистоты, обратилась к хозяину Анюта.

— Сейчас поищем, — кивнул головой Чекан. — А ты покуда на вот, разбирай припасы.

Он поставил на пол тяжелый вьюк, который привез с собой и только что снял с седла. Через несколько минут Анюта расставила на чисто вытертом столе нехитрое угощенье, извлеченное из вьюка.

Чекан достал из-за пазухи свою красивую серебряную фляжку с ароматным фряжским вином.

— Ну, давай, люба моя, Анютушка, выпьем за наше завтрашнее венчанье в Божьем храме на рассвете!

Анюта пригубила благоухающую рубиновую жидкость и поставила свою чарку на стол. Голова у нее уже и так кружилась безо всякого вина, все окружавшие предметы были затянуты восхитительным переливчатым розовым туманом.

— А потом оставлю я тебя законной хозяюшкой в этом доме, — единым духом выпив свою порцию, продолжил Чекан. — А сам поспешу на битву с басурманами!

Розовая пелена исчезла, сменилась внезапным мраком, сердце Анюты упало куда-то в холодную черную глубину.

— Как это в битву? Там же ведь тебя могут… — Анюта не договорила страшную фразу дрогнувшими губами. — А я, твоя жена?!

— Ты ж сама перестанешь меня уважать, ежели я в тяжелый для отечества час покину ряды ополчения, чтобы предаваться любовным утехам с молодой женой!

— Нет, нет! Не говори так! Я никуда тебя не пущу!!!

— Хорошо, Анютушка, — неожиданно согласился Чекан. — Давай сейчас не будем спорить. Утро вечера мудренее. Обвенчаемся, а там — как Бог даст!

— Сокол мой ясный! Ненаглядный мой!

Анюта бросилась на грудь Чекану, заключила его в жаркие объятия. Сквозь маленькое оконце, затянутое старым бычьим пузырем, в избенку проник последний багряный луч заходящего солнца. Чекан невольно вздрогнул, увидев внезапно появившееся на полу кроваво-красное световое пятно. Но он поборол мгновенную слабость, страстно ответил на горячий поцелуй Анюты. И тут же они забыли о войне, о времени, обо всем на свете…

В подслеповатое оконце уже давно светил не закатный луч, а молодой месяц. Чекан проснулся, широко раскрыл глаза, сразу же стряхнул с себя остатки сна. Он осторожно убрал руку Анюты, лежащую у него на груди. Девушка даже не пошевелилась, лишь ее дыхание на миг участилось, но затем она вновь задышала глубоко и спокойно. На полу, возле кровати, с той стороны, где спала Анюта, стояла кружка с остатками настойки, которую Чекан собственноручно налил Анюте из стоявшей на полке за занавеской глиняной бутыли, чтобы она утолила жажду после любовных утех. Девушка жадно выпила ароматное зелье и почти сразу провалилась в глубокое забытье.

«Война — дело мужское, — подумал про себя Чекан. — А красны девицы нужны нам не на бранном поле, а дома, в постели. Спи, Анютушка, как можно дольше, досматривай сладкие сны!»

Он быстро оделся, застегнул пояс с саблей, засунул за ремень нож и пару пистолей. Выйдя на крыльцо, Чекан всей грудью вдохнул свежий прохладный ночной воздух, сладко потянулся, засмеялся тихим счастливым смехом: «Ну, красавица, утешила молодца перед смертным боем! Да воздастся нам всем нам по делам нашим, а ей — за ласку и доброту!» — и принялся седлать коня.

Степа вот уже который час методично объезжал улицу за улицей в московских посадах. Он обращался к редким прохожим с одним и тем же вопросом: не видели ли они молодца в красной рубахе с девицей на гнедом коне? Если улица была безлюдна, Степа решительно стучал рукоятью сабли в ставни или в калитки, вновь и вновь повторяя свой вопрос. Кольчуга и блестящие латы поверх темной строгой одежды монастырского трудника, большая сабля и привычно-властный тон мгновенно внушали собеседникам должное почтение и способствовали правдивым ответам. Поэтому Степа сумел отследить путь разыскиваемых им лиц почти до самого Китай-города. Но потом он потерял след. С наступлением темноты с улиц исчезли все прохожие, а на стук ему уже никто не отворял, предпочитая или вообще никак не реагировать, или же вести диалог через закрытые ворота. Толку от таких расспросов было мало. Да и некоторые расспрашиваемые вполне резонно отвечали, что разглядеть кого-то в сумраке ночи им при всем желании было бы затруднительно. Стражник вскоре вынужден был признать, что враг ушел от него. Степа остановил коня, опустил поводья и задумался. До сего момента он объезжал стороной хорошо знакомые ему заставы московской стражи, не желая встречаться со своими бывшими товарищами, которые считали его умершим или даже предателем. Но сейчас у него не было другого выхода, и Степа, пришпорив коня, решительно направил его к ближайшей заставе.

На небольшой площади, в том самом месте, где и раньше, стояли рогатки, перегораживающие въезд на одну из широких торговых улиц. За рогатками горели костры, отблески которых время от времени выхватывали из темноты караульных с пищалями и секирами на плечах. Степа выехал из переулка на освещенное пространство и остановился, не дожидаясь окрика «Стой! Кто идет?». Но окрик все же последовал.

— Стой! Кто идет?

Голос был звонкий, молодой и незнакомый. Наверняка кто-то из новеньких. «Может, мне не стоит представляться? Вдруг не узнают?» — подумал было Степа, но тут же отбросил эту мысль и, как вскоре выяснилось, совершенно правильно сделал.

— Монастырский ополченец, ратник сторожевого полка, бывший московский плотницкой слободки стражник Степан!

За кострами воцарилось гробовое молчание. Но через некоторое время, показавшееся Степе мучительно долгим, уже другой голос, по-видимому принадлежавший начальнику заставы, произнес неуверенно:

— Ты с того света что ль, страж Степан?

Степа не мог видеть этого в темноте, но был уверен, что говорящий непрерывно крестится, оберегая себя от нечистой силы. Он вдруг вспомнил, как его самого всего год назад обуял суеверный ужас при встрече с братом, которого все считали умершим. Степа смог прийти в себя лишь после того, как брат перекрестился на образа. Тронув поводья, он подъехал ближе к линии костров, снял шапку и не спеша осенил себя широким крестным знамением.

— Ну что, Елистрат, — обратился Степа к начальнику караула, которого узнал по голосу, — видишь теперь, что я явился во плоти Божьим промыслом, а не из могилы поднят лукавством диавольским?

Караульные вздохнули с облегчением, отодвинули одну из рогаток:

— Коли так, проходи, Степан Пантелеевич!

Степа спешился, взял коня под уздцы, чтобы не шарахнулся от пламени, прошел за линию костров, на заставу. Они с Елистратом обнялись не то чтобы уж очень горячо, но вполне по-дружески.

— Ну, садись, Степа. — Елистрат гостеприимным жестом указал на бревно возле коновязи. — Рассказывай, что с тобой приключилось?

— Да ведь рассиживать-то мне недосуг, — покачал головой Степан. — Я к вам по делу срочному. Я теперь — трудник монастырский, ополченец в сторожевом полку. И случилось так, что в ряды ополчения нашего затесался ордынский лазутчик. Мне игумен поручил розыск учинить по старой памяти да сорвать личину с того лазутчика. И только я его было уличил сегодня вечером, как он убег. Подался из полка сюда, в московские посады. Я за ним погнался, да вот след-то и потерял в темноте. Выручайте, братцы, поднимайте на злодея всю стражу московскую. Чую я, что он опасен и для войска, и для стольного града не менее, чем ордынский тумен! Называет он себя сейчас Чеканом, но настоящее имя ему Кудеяр Тишенков.

И Степа описал приметы лазутчика, но начальник караула не двинулся с места, а продолжал сидеть в угрюмом молчании.

— Что с тобой, Елистрат? Почему не отправляешь гонцов на соседние заставы? Аль тебе дела нет до ордынских лазутчиков?!

— Понимаешь, Степа, я ж о твоем воскрешении да и о просьбе должен перво-наперво доложить начальнику нашему, Коробею, али дьяку Якушке, — наконец произнес начальник караула, словно нехотя.

— Ну, так и что из этого? — нетерпеливо воскликнул Степа.

— Как что? — удивился Елистрат. — Хотя, конечно, ты ж умершим был… То есть… Ну, в общем, если ты не знаешь, то я тебе скажу. Коробей и дьяк объявили всей страже московской, что ты, дескать, продался разбойникам, атаманам Чуме да Хлопуне, вместе с ними честной народ грабил и убивал по ночам, и за то тебе государевы опричники учинили позорную казнь.

У Степы закачалась земля под ногами, в ушах зазвенело, как от сильного удара. Он чуть не упал, но затем резко выпрямился, вскочил на ноги.

— Только мы, старые стражники, в это не поверили! — поспешной скороговоркой выпалил Елистрат, а затем, после короткой паузы, добавил извиняющимся тоном: — Но сам понимаешь, начальство все-таки…

— Ладно, Елистрат, я все понял, — бесцветным голосом с трудом выговорил Степа. — Спасибо, что хоть меня не вяжешь да в острог не волочешь.

— Ты езжай, Степа, в свое ополчение монастырское. Вот отобьем врага от Москвы с Божьей помощью, а там, глядишь, и будет всем милость государева: и острожников выпустят, и разбойников простят, кои встали грудью за отечество, — с деланным воодушевлением произнес Елистрат. — А приметы мы запомнили. И не сумлевайся. Коль встретим злодея, тотчас повяжем, от нас не уйдет!

Степа молча кивнул в ответ, вскочил на коня и погнал его рысью по темным улочкам, сам не зная куда.

Джоана предложила Катьке вдвоем проводить Михася перед рассветом к месту дислокации их десятка, воспользовавшись для этой цели одним из возков, стоявшим в полной готовности во дворе усадьбы, который Джоана по привычке именовала каретой. Михась начал было отнекиваться, что, дескать, негоже ему, строевому бойцу, являться на службу не верхом, а в какой-то там карете. Но Джоана, не дав ему договорить, заявила привычно-повелительным тоном, вполне подобающим владетельной леди, что, во-первых, ни одним военным уставом, ни русским, ни английским, это не запрещается, а во-вторых, они проводят его не до самых ворот Кремля, а лишь до конца ближайшей улицы, на которой Михась пересядет в седло и предстанет перед товарищами во всей красе. Михась вынужден был согласиться, и они направились к пресловутой карете.

Катька, одетая в обмундирование дружинников Лесного Стана, при оружии, шла чуть впереди по-прежнему обнимающейся влюбленной пары, опустив голову, пиная носком сапога встречавшиеся на дорожке камушки. На душе у нее почему-то было муторно и тоскливо. Катька старалась отогнать тяжелые предчувствия, но они захлестывали ее вновь и вновь. «Да что ж это такое?! Распереживалась, как баба!» — обругала сама себя Катька. Она встряхнулась и, перейдя на скрестный шаг, с шипящим выдохом нанесла три молниеносных прямых удара руками по воздуху. А потом с ходу кувыркнулась через правое плечо, в ноги воображаемому противнику, успев прямо в полете выхватить из ножен любимый кортик и на выходе из кувырка, привстав на одно колено, длиннющим выпадом нанесла смертельный удар под ребра, прямо в печень. Встав на ноги и отряхнувшись, она, как ни в чем не бывало, продолжила путь к карете, с лязгом кинув кортик обратно в ножны.

— Молодец, сестренка! — одобрил Михась проделанную ею, в общем-то, несложную боевую связку.

«Надо же, обратил внимание на сестру», — с легкой горечью подумала Катька.

Она поздоровалась с возницей, объяснила, куда ехать, и, распахнув дверцу, легко запрыгнула внутрь просторной боярской колымаги. Михась с галантной нежностью помог Джоане сесть в карету. Потом он сбегал в находящуюся рядом конюшню, взнуздал и оседлал своего коня, подвел к карете и привязал к запяткам. Наконец Михась присоединился к девушкам, и они еще затемно тронулись в путь.

На выезде из улочки, выходившей на обширную площадь перед Большими воротами Кремля, карета развернулась и остановилась. Небо уже начинало светлеть, но до рассвета оставался еще почти час. Катька первой выпорхнула из кареты, отошла на несколько шагов и, положив ладонь на рукоять пистоли, принялась осматривать прилегающую местность, то ли оберегая Михася и Джоану от возможной опасности, то ли просто не желая лицезреть их прощальных объятий и поцелуев.

— Прощай, любовь моя!

— До свидания, любимый! Мы снова вместе, и эта разлука будет недолгой!

— Да, цветик мой аленький! Я вернусь к тебе очень-очень скоро!

Но не дано человеку предугадать свое будущее. И затруднительно ответить на вопрос, что лучше: жить в счастливом неведении грядущих бед или влачить тяжесть уныния, не имея возможности ободриться предвкушением близкого счастья?

Они расстались. Михась вскочил в седло. Джоана, уже подошедшая было к распахнутой дверце кареты, вновь кинулась к своему возлюбленному. Михась нагнулся к ней, неловко обнял за плечи. И леди Джоана, не дрогнувшая в неравной схватке с испанцами на борту захваченной ими «Принцессы», не проронившая ни единой слезинки во время кровавой бойни в своем замке, когда Разик вырвал ее из лап негодяев, с улыбкой выходившая из полудюжины смертельных ловушек, когда вместе с Катькой отправилась разыскивать жениха, вдруг заплакала навзрыд, как простая деревенская баба. Она рыдала, судорожно раскрыв рот, содрогаясь всем телом, не в силах справиться с внезапным приступом горя и отчаяния. Ее отчаяние передалось Михасю, на миг парализовало его волю, и он застыл, не зная, что ему делать.

Катька, резко развернувшись, бросилась к подруге, обняла ее, оттащила от Михася, прижала голову к своей груди, зашептала на ухо какие-то слова, повела к карете.

— Езжай, братик, езжай! — бросила она через плечо, чувствуя, что сама вот-вот расплачется.

Михась пришпорил коня и, не оборачиваясь, помчался через площадь к кремлевским воротам. Но на полпути он резко натянул поводья, так, что конь закинулся назад, взвился на дыбы. Михась осадил своего скакуна, развернул на месте и долго глядел вслед карете, уже скрывшейся в темном проеме улочки.

Стряхнув наконец охватившее его оцепенение, дружинник хотел было вновь направиться к воротам, как вдруг его внимание привлек стук копыт, раздавшийся с улицы, соседней с той, по которой недавно уехала карета. Михась насторожился, расстегнул кобуру пистоля и шагом пустил коня навстречу неизвестному всаднику.

Всадник выехал из улицы на площадь и, увидев Михася, остановился. То же самое сделал и дружинник.

— Кто такой?

Они оба одновременно задали этот вопрос друг другу и некоторое время молчали, ожидая ответа.

— Я — страж московский. А ты кто будешь? — наконец требовательно произнес всадник.

— А я — дружинник поморской дружины боярина Ропши, — спокойно ответил Михась и добавил с подчеркнутым недоверием в голосе: — Ну и почему ты не на заставе, стражник?

— А ты почему не в дружине, воин? — в тон ему откликнулся незнакомец. — Я поморских дружинников многих знаю. Может, имя свое назовешь?

— Откуда ж ты нас знаешь, стражник?

— Не важно! Имя? — грозно выкрикнул всадник, с лязгом выхватывая саблю из ножен.

По-видимому, огнестрельного оружия у противника не было. Михась, поколебавшись какое-то мгновение, решил, что он ничем не рискует, и, слегка пожав плечами, выпалил привычной скороговоркой:

— Головной первого десятка первой сотни Северной тысячи поморской дружины Михась!

Всадник на секунду замер, затем с ненавистью воскликнул:

— Врешь, вражина! Михась погиб на Засечной черте! — и, пришпорив коня, ринулся на дружинника, крутя саблю над головой.

Михась, вскинув руку с пистолем, нажал на спусковой крючок. Щелкнул кремень, высекая искру, ярким огоньком вспыхнул порох на полке. За тот короткий миг, пока огонек достигал запального отверстия, следовало подправить линию прицела. И Михась чуть качнул ствол, но направил его почему-то не в силуэт нападавшего, а в грудь его коня. Грянул выстрел. Конь, остановленный пулей, споткнулся на всем скаку, завалился на бок. Всадник с похвальной ловкостью и проворством соскочил с седла, по инерции пробежал вперед, но все-таки не удержался на ногах и кубарем покатился по земле. Он почти сразу поднялся, так и не выпустив из руки саблю, но, вставая, невольно охнул, рефлекторно схватившись левой рукой за грудь.

Михась, не дожидаясь, когда противник опомнится, направил на него второй пистоль, крикнул грозно:

— Стоять! Пристрелю! Отвечай немедля: кто ты есть на самом деле?

— Я — страж московской плотницкой слободки Степан, — с трудом переводя дыхание, но гордо и с вызовом ответил тот.

— Что ты врешь, гад? Степа год назад пал в бою с опричниками!

В этот момент распахнулись кремлевские ворота, и из них показался десяток всадников, мчавшихся, по-видимому, на прозвучавший только что выстрел. Михась чуть повернул голову, соображая, что ему делать, если поднятый по тревоге кремлевский караул начнет без всяких разговоров палить по ним на скаку. Но он тут же успокоился, разглядев в розовом свете разгорающейся зари характерные головные уборы всадников.

— Сейчас разберемся, кто ты есть! — с угрозой пообещал дружинник стоящему перед ним человеку и крикнул приближающемуся отряду: — Разик! Желток! Спокойно! Здесь Михась! Задержал неизвестного.

— Михась… — незнакомец уронил саблю, протянул к дружиннику руки, шагнул к нему.

— Стоять! — Михась поднял пистоль, направил на противника, но тут же опустил ствол. — Степа?!

Он соскочил с коня, причем впервые в жизни — с правой, а не с левой стороны, бросился навстречу другу, воскресшему из мертвых, заключил его в объятия.

— Михась, помочь? — крикнул подскакавший первым Желток, по-видимому решивший, что его друг проводит силовое задержание.

— Желток, брат, это ж Степа! — радостно воскликнул Михась, разжимая объятия, отстраняясь от стражника, чтобы лучше его разглядеть, все еще не веря своим глазам.

Вновь прибывшие дружинники спешились, окружили Степу, принялись обниматься с ним, пожимать руки.

— Бойцы, внимание! — прервал затянувшуюся сцену радостной встречи Желток, вспомнивший о своих обязанностях десятника. — Всем — по коням и в Кремль. А то Разик там, у ворот, сейчас впадет в недоумение от происходящего и прикажет палить из пушек! Степа, друг, давай садись ко мне за спину.

Маленький отряд направился вскачь к приоткрытым воротам, возле которых их поджидал Разик, действительно недоумевающий по поводу происходящей на площади сцены. Ему еще издали принялись в несколько голосов кричать, что именно случилось, и полусотник вскоре сердечно обнял старого боевого друга, вернувшегося с того света. Степа и дружинники некоторое время почти кричали наперебой, пытаясь рассказать друг другу самое главное, как вдруг с юга донесся протяжный и глухой грохот, похожий на отдаленные раскаты грома. В первый миг все невольно подняли глаза к небу, но оно было по-прежнему чистым и безоблачным. И в следующее мгновенье бойцы поняли, что на самом деле означает этот звук. Турецкие пушки начали обстрел позиций русского войска.

Большой воевода князь Иван Бельский отставил в сторону кружку с остатками ароматного взвара, вытер усы белоснежным вышитым рушником и поднялся из-за стола. Вслед за ним немедленно вскочили все военачальники, угощавшиеся за щедрым княжеским столом в его городской усадьбе.

— Ну, соратники мои, — обратился к ним князь, — пора нам выезжать в полки, а то уж наступает рассвет, и не ровен час, враг напустится на нас, пока мы тут завтракаем.

Большой воевода и все присутствующие еще с вечера были при оружии, в бронях и шеломах, и не снимали доспехов в эту ночь, опасаясь вылазок неприятеля. Бельский поправил висевшую на поясе саблю и шагнул к двери. В это время за распахнутыми окнами что-то громыхнуло отдаленно.

— Никак гроза? — удивился князь, но тут же изменился в лице, выскочил на крыльцо и сбежал по крутым ступеням на двор. Военачальники бросились вслед за воеводой.

— Коня мне! Немедля!! — выкрикнул князь.

Но двое стремянных уже вели к крыльцу оседланного и взнузданного боевого княжеского скакуна. Бельский вдел ногу в стремя, вскочил в роскошное седло с высокими позолоченными луками. В это время раздался еще один залп, и высоко над головами воеводы и его свиты просвистело несколько ядер. Некоторые невольно втянули головы в плечи. Но князь Бельский даже не пригнулся, лишь бросил презрительно:

— Перелет! Басурмане-то, оказывается, стрелять не умеют. Наши войска ведь эвон где стоят! А они пуляют по пустым дворам с перелетом в полверсты! — И скомандовал, обращаясь к своей свите: — Что замешкались? Али свиста ядер не слыхали? По коням! За мной!

Князь выехал со двора и поскакал к окраине московского предместья, на которой, согласно предписаниям Разрядного приказа, занял оборону большой полк. Далеко растянувшись по улице, вслед за воеводой скакала его блестящая свита, состоявшая из самых знатных князей и бояр, назначенных руководить войском исключительно на основании своих родословных, записанных в разрядных книгах.

Когда военачальники во главе с большим воеводой достигли передовой линии русских войск, они не сразу поняли, что происходит. Ратники из своих укрытий за заборами и стенами домов с тревогой взирали вовсе не на простиравшееся перед ними поле, на противоположном конце которого выстраивались в атакующие порядки ордынские тумены, а назад, в сторону лежащего у них за спиной города.

— Что происходит, Доброслав? — осадив коня, обратился князь Бельский к подбежавшему к нему тысяцкому, с которым служил уже почти два десятка лет.

Мужественный и видавший виды тысяцкий был бледен как полотно.

— Обернись, воевода! — дрогнувшим голосом произнес он.

Князь повернулся в седле и увидел, как за его спиной, в тех местах, куда падали неприятельские ядра, уже вился густой дым и мелькали яркие языки пламени разгорающегося пожара. И тут турецкие пушкари перенесли огонь на самую окраину, туда, где находился сейчас большой воевода и располагались оборонительные порядки его полков.

Каленое ядро просвистело в полусотне сажен от воеводы, с коротким треском пробило крышу сарая, упало внутрь. Буквально через минуту в проломе крыши заструился дымок.

— Тысяцкий, направь людей тушить пожары! — приказал воевода.

Доброслав со всех ног кинулся к своим ратникам выполнять приказ. Но ядра вперемешку с гранатами сыпались сплошным огненным дождем. Воевода продолжал оставаться посреди улицы. Его верный боевой конь, приученный к свисту пуль и грохоту залпов, стоял как вкопанный, лишь прядал ушами. Воеводская свита попряталась кто куда. Знатные военачальники, стремянные и прочие высокие чины забились под стены заборов и лабазов или просто залегли в канавы.

— Воевода! — срывающимся голосом крикнул дьяк Разрядного шатра из подворотни, в которой он лежал, прикрыв голову своим знаменитым сафьяновым портфелем, набитым указами и доносами. — Может, выведешь полки в поле, навстречу неприятелю? Я доложу Разрядному приказу, что ты нарушил предписание не по своей воле!

Князь Бельский посмотрел вперед, через обширный луг, на темную массу готовой к атаке несметной ордынской конницы. Затем перевел взгляд на окраину предместья, по которой метались в тщетных попытках тушить разгорающийся пожар его ратники, уже более напоминавшие неуправляемую толпу, а не стройное воинство.

— Поздно! — с горечью ответил он то ли дьяку, то ли самому себе и скомандовал, перекрывая крики и треск пламени: — Ратники! Всем отходить поодиночке и малыми отрядами к Кремлю, занимать оборону на стенах!

Повернув коня, воевода, опустив голову, поехал прочь от места несостоявшейся битвы, где погибали его полки, не сделавшие ни единого выстрела по неприятелю, не вынувшие мечей из ножен. Часть свиты последовала за князем. Однако не только доехать до Кремля, но даже добраться до Москвы-реки им не удалось: ласковый весенний ветерок гнал пожар навстречу отступавшим с окраины войскам. В огненной ловушке, умело организованной турецкими пушкарями, метались толпы людей — и воинов, и беженцев. Даже в тех местах, куда ядра, посылаемые легкими полевыми орудиями, явно никак не могли долететь, к безоблачному небу поднимались столбы дыма и пламени. Огнем была охвачена вся Москва. Князь Бельский не имел возможности даже удивиться этому обстоятельству и выяснить, почему пожар охватил сразу весь город, а не только подвергшиеся бомбардировке южные посады. Ему надо было спасать свою жизнь.

Движимый скорее инстинктом, нежели разумом, воевода направил своего коня к родной усадьбе. Мощной грудью раздвигая в беспорядке мечущуюся толпу, давя людей копытами, верный конь донес его до высоких, окованных железом ворот. Пламя пока еще не добралось до княжеских хором, или же многочисленной дворовой челяди удавалось справляться с очагами возгорания. На голос князя ворота открылись и тут же захлопнулись за его спиной. Домашние кинулись к своему повелителю и защитнику:

— Князь! Батюшка! Спаси!

Князь обвел взглядом знакомые лица, вдохнул запах дыма, уже клубившегося над соседними с усадьбой постройками, и произнес решительно:

— Берите меха и ценности, посуду и каменья и укрывайтесь в погребах и ледниках!

И, соскочив с коня, бросив его посреди двора, воевода поспешил в самый большой и обширный погреб, расположенный вблизи поварни. В погребе было тихо, прохладно и, по сравнению с тем, что творилось сейчас наверху, спокойно и уютно. Вкусно пахло окороками и соленьями, оставшимися с зимы. Воевода велел зажечь лучины, завалить тяжелую дубовую дверь изнутри. Усевшись на кадку с соленой капустой, он погрузился в невеселые размышления.

Князя удручало отнюдь не поражение возглавляемого им войска и не захват столицы. Сколько их было, этих поражений! За два провальных казанских похода его даже сажали в острог, но затем выпускали. Не бесплатно, конечно, выпускали, приходилось откупаться. Но собранные предками обширные имения предоставляли князю возможность всегда задобрить тех, кто принимал судьбоносные решения. И благодаря тем же предкам он вновь и вновь вставал во главе русского войска. Он не напрашивался в большие воеводы, никого не подсиживал, не подличал. Просто в Разрядных книгах князь Иван Бельский был записан выше других князей и бояр. Веками установленный порядок выдвигал его, бездарного полководца, на самый верх военной иерархии. И никакие поражения и неудачи не могли этот порядок изменить.

И сейчас князь переживал не оттого, что сдал врагу столицу, погубил тысячи русских ратников. В конце концов, он в точности выполнил все предписания Разрядного приказа, утвержденные именем государя. Его волновало лишь одно: хватит ли у него средств, чтобы откупиться сначала от ордынцев, а затем от тех, кого государь назначит расследовать действия большого воеводы. За свою жизнь он практически был спокоен: ордынские ханы редко убивали русских князей, особенно тех, с которых можно было получить большой выкуп. А вот клеветы и наветов со стороны завистников князь опасался. Он с раздражением вспомнил, как на состоявшемся вчера вечером военном совете этот выскочка, молодой Воротынский, при всех военачальниках позволил себе оспаривать решения большого воеводы. Наверняка государю об этом донесут. Ну что ж, Воротынский этот отнюдь не в чести, лишь недавно возвращен из ссылки с Белоозера. Можно отговориться, лишь бы опять-таки хватило средств на подарки. Князь обвел взглядом многочисленные ларцы и сундуки, принесенные в погреб его домашними и челядинцами, и слегка успокоился.

Сквозь выведенную на поверхность трубу, обеспечивающую приток в погреб свежего воздуха, потянуло дымком. «Наверное, наверху уже бушует пожар», — подумал князь. Запах дыма был вначале несильный, и к нему вскоре привыкли. К тому же всем находящимся в погребе вскоре почему-то захотелось спать. Князь приказал постелить ему на полке, свободной от припасов, соболью шубу и улегся на нее. Размышляя о том, что он ответит будущим расследователям его поражения на тот или иной вопрос, князь закрыл глаза и, вдыхая все более и более сгущавшийся угарный газ, заснул, погрузившись в вечный сон, после которого ни ему, ни его родным и близким, укрывшимся вместе с ним в погребе от пожара, уже не суждено было проснуться.

* * *

— Братцы, мне надо вернуться в полк! Дайте коня! — воскликнул Степа, когда до кремлевских ворот, возле которых он стоял в окружении поморских дружинников, донеслись звуки первых пушечных залпов.

— Погоди, Степа. — Разик положил ему руку на плечо. — Ты там кто? Десятник, сотник?

— Да нет, просто рядовой ратник.

— Тогда, как старший по званию, приказываю тебе поступить под мое начало и остаться здесь, в карауле у кремлевских ворот, вместе с моими дружинниками. А то у меня людей мало для выполнения задачи, поставленной воеводой князем Воротынским.

— А что за задача? — спросил Михась.

— Вовремя закрыть ворота. А потом не открывать.

— И только-то? — удивился Степа и переспросил недоверчиво: — Что, сам князь Михайло Воротынский вам это простое дело поручил?

— Так точно, сам князь Михайло Иванович. В Кремле и гарнизона-то как такового нет. Только обычный караул во дворцах да приказах. А на стенах лишь стража, как в мирное время, да и то не в каждой башне. Считается, что Кремль будут оборонять войска князя Бельского. Но князь Воротынский опасается, что они окажутся в ловушке и будут отрезаны от Кремля. Он сейчас начальствует над полком левой руки и не может отдать никому прямого приказа касательно обороны Кремля. Потому он и обратился к нам.

— А почему нельзя ворота закрыть сейчас?

— В городе много беженцев, они наверняка ринутся в Кремль. Их, конечно же, надо пропустить. А неприятель обязательно постарается использовать это обстоятельство и ворваться в открытые ворота на плечах беженцев.

— Хашар? — полувопросительно-полуутвердительно произнес Михась.

— Да, хашар, — кивнул Разик. — Осадная толпа. Пленные, гонимые на штурм крепости. А за их спинами укрываются воины. Старая тактика ордынцев, применявшаяся еще Чингисханом. В общем, надо закрыть ворота в последний миг, перед носом противника. И оставить многих русских людей на убой.

Михась вздрогнул, как от удара, в упор посмотрел в глаза Разику, словно не веря, что его друг и командир только что произнес эти слова. Глаза полусотника были черные, почти мертвые. Разик выдержал взгляд Михася и ответил на незаданный вопрос:

— Потому князь Воротынский и поручил это дело именно нам. Он верит, что мы не дрогнем и сумеем опустить решетку не раньше и не позже, чем необходимо. То есть спасти наибольшее число беженцев и спасти Кремль. Но это полдела. Потом важно не позволить никому открыть ворота, как это случилось во время набега хана Тохтамыша, когда князья суздальские подговорили москвичей сдаться и якобы спастись ценой легкого выкупа. Михайло Иванович полагает, что в столицу давно прибыли тайные посланцы хана или самого султана с дарами и посулами, и кое-кто из бояр, и стрелецких голов, и даже опричников, ставших неугодными государю и опасающихся разделить участь Басмановых, готовы переметнуться на ханскую службу. Мы должны встать у Больших ворот и охранять их от вероятных изменников до конца осады. В остальных кремлевских башнях, как вы знаете, все ворота по приказу государя уже давно, еще до его переезда в Слободу, завалены и замурованы.

— Понятно, — задумчиво произнес Михась, затем обратился к стражнику: — Ну так что, Степа, ты с нами? Тут, действительно, каждый верный человек на счету.

— С вами, братцы! А насчет лазутчиков турецких князь Воротынский прав. Давайте еще постоим немного здесь, на площади, да я вам кое-что расскажу. А то там, в Кремле, я чужих ушей опасаюсь.

И Степа вкратце поведал поморским дружинникам о боярском сыне Кудеяре Тишенкове. Лешие молча выслушали рассказ стражника, затем по команде Разика построились в колонну по два и рысью вернулись в Кремль, заняв позиции вместе с караулом стрельцов возле самых ворот.

Князь Михайло Воротынский поднялся за час до рассвета. Он, как и все ратники в его полку, спал в доспехах. Только золоченый шлем князя с белоснежным пером был снят и стоял прямо на траве, рядом с войлочной попоной, служившей князю ложем. Князь надел шлем, прицепил к поясу саблю и вышел из-под полога простого полотняного шатра. Часовой у входа вытянулся, приветствуя полководца. Князь ласково кивнул воину и вполголоса окликнул своего стремянного, расположившегося на отдых в соседней палатке.

Ратный стан еще спал, но от разложенных в стороне костров, над которыми висели большие отрядные котлы, уже тянуло дымком и запахом каши. Умывшись из принесенного стремянным кувшина, князь приказал:

— Поднимай свиту. Едем на линию передовых разъездов.

Когда воевода через полчаса вернулся в стан, то застал ратников уже сидевшими за завтраком вокруг отрядных котлов. Он спешился возле большого шатра, служившего столовой для полковых военачальников, вошел внутрь. Его старый товарищ, князь Татев, бывший вторым воеводой в полку, с аппетитом поглощал дымящуюся кашу с мясом из глубокой расписной деревянной миски.

— Садись, князь Михаил! Подкрепимся перед делами многотрудными. — Татев махнул рукой, и слуги поставили перед Воротынским точно такую же миску.

— Благодарствую, князь!

Михайло Иванович сел, с удовольствием отведал каши, запил ее молоком. За тонкими стенами палатки прокатился отдаленный протяжный гул. Воевода первым вскочил из-за стола, лицо его затвердело, глаза чуть сузились, он перекрестился и произнес, обращаясь к свите:

— Ну, братцы, началось! Трубачам — играть сбор!

Через несколько минут пешие ратники полка, сопровождаемые на правом фланге личной конной дружиной князя Воротынского, стройными рядами покинули ратный стан и направились на заранее намеченные исходные позиции. Они шли твердо и бодро, полностью уверенные в своем воеводе, который вновь был с ними после стольких лет непонятной опалы. Били барабаны, задавая шаг, заливисто гудели трубы и дудки, разнося над обширным светло-зеленым Таганским лугом вдохновенно-суровую мелодию старинной русской строевой песни.

Воевода князь Воротынский в золоченом шеломе с белыми перьями, в сверкающих латах и алом плаще, верхом на сером в яблоках богатырском коне, ехал впереди полка. Вот он подал знак конному трубачу, следовавшему за князем вместе с небольшой свитой, тот протрубил короткий сигнал, и ратники быстро и слаженно развернулись из походной колонны в боевые порядки. Князь повернул коня и коротким галопом проскакал вдоль строя, с левого фланга на правый, приветствуя бойцов. Вслед ему неслось громкое и грозное «Ура!». Убедившись в готовности полка к битве, воевода в сопровождении стремянного и двух вестовых во весь опор помчался чуть в сторону от правого фланга, туда, где в окаймлявшей луг слободке возвышалась колокольня небольшой церквушки.

Церковные врата были распахнуты, там ярко горели теплые огоньки свечей и лампад, и прихожане, не вставшие в ополчение — дети, женщины, старики и инвалиды, — возносили молитвы о даровании победы над врагом. Князь спешился, снял шлем, перекрестился, отвесил земной поклон и взбежал по крутой лесенке на колокольню.

Взяв поданную стремянным подзорную трубу, за которую он заплатил лондонским купцам мешок соболей, Михайло Иванович принялся осматривать лежавшее перед ним поле битвы. Обведя взглядом панораму московских предместий, князь с горечью убедился, что сбылись его наихудшие опасения, о которых он вчера докладывал большому воеводе, но не был им услышан. Стотысячная ордынская конница изготовилась к атаке, причем основные силы неприятеля были сосредоточены не в центре, а на флангах. Однако бунчуки в руках темников были пока опущены, ордынские военачальники явно выжидали, когда наступит благоприятный момент. Впрочем, вид несметной вражеской конницы был привычен для опытного воеводы и не мог вызвать у него никаких особых опасений, не говоря уж о каком-либо страхе или робости. Сколько раз его ратники громили превосходящие силы крымцев на Оке-реке! Гораздо хуже было другое.

В центре строя ордынских всадников, как и предвидел Воротынский, располагались турецкие полевые батареи, которые вели непрерывный огонь по московским предместьям, в которых по приказу князя Бельского сосредоточились основные силы русского войска. И предместье уже пылало, охваченное огнем. Воротынский видел, как по узким улочкам метались, пытаясь выскочить из огненной ловушки, толпы людей, очевидно, как ратников, так и беженцев. Но огонь был кругом, вплоть до самого берега Москвы-реки, образовывавшей в этом месте большую излучину. И в этой излучине, как в капкане, гибли сейчас тысячи людей. Более того, пожар вовсю разгорался и на противоположном берегу реки, то есть в тех местах, до которых пушечные ядра просто не могли долететь. «Как же проклятым басурманам удалось поджечь Замоскворечье, до которого не достают их легкие полевые пушки?» — удивился князь, но тут же его внимание переключилось на другое.

В огне, охватившем предместья и саму Москву, явно просматривались два свободных от пламени прохода, ведущие к Кремлю вдоль левого и правого краев излучины Москвы-реки. Та часть предместья, где располагалась церквушка, являвшаяся сейчас для князя Воротынского наблюдательным пунктом, находилась как раз в начале одного из этих проходов. Очевидно, именно по ним в сердце русской столицы, в Кремль, вскоре ринется ордынская конница. И почти половина вражеского войска обрушится на полк левой руки, занявший позиции на Таганском лугу и перекрывший тем самым одно из намеченных неприятелем направлений атаки. Второй проход, находившийся на противоположном фланге русского войска, мог бы защитить полк правой руки под начальством князя Мстиславского и боярина Шереметьева. Но эти военачальники вслед за большим воеводой также разместили своих ратников непосредственно в предместье, в котором те сейчас гибли от пламени и задыхались от дыма, тщетно пытаясь отступить в центр города и там спастись от огня. Никому из ратников или их начальников и в голову не пришло выйти в поле, в котором стояла, изготовившись к атаке, ордынская конница, и они стремились скрыться в противоположном направлении, но и там их поджидала верная смерть.

Князь Воротынский, потрясенный до глубины души картиной гибели большей части русского войска, хотел уже было спуститься с колокольни и поспешить к своим бойцам, ободрить и воодушевить их перед предстоящей тяжелейшей неравной битвой, как вдруг заметил сквозь клубы дыма, закрывавшие обзор, что на краю поля, там, где должен был находиться центр наших боевых порядков, произошло какое-то движение. Воевода поудобнее пристроил окуляр подзорной трубы, чуть отодвинув его от глаза, и невольное восклицание сорвалось с его уст:

— Боже мой, там ведь наши ополченцы, сторожевой полк!

Действительно, забытый высоким начальством сторожевой полк, выдвинутый вперед, в боевое охранение, и по суровым военным законам заранее списанный на боевые потери, сейчас оказался меж двух огней. Сзади полыхали московские посады, а впереди грохотали турецкие пушки и стояли несметные полчища ордынцев. Если в других обстоятельствах сторожевой полк, отступая под давлением превосходящих сил противника, все-таки мог бы рассчитывать на поддержку большого полка, то сейчас у ополченцев не оставалось никакого шанса на спасение. К тому же вражеские батареи, которые уже зажгли предместье, перестали посылать каленые ядра и гранаты в и без того неудержимо распространявшееся пожарище и сосредоточили огонь на единственной находившейся перед ними боеспособной части русского войска. Видно было, как эта жестокая бомбардировка выкашивала целые ряды ополченцев. И воеводы сторожевого полка, правильно оценив обстановку, решили вывести полк из-под обстрела, переместить его на левое крыло, туда, где не было огня и дыма и куда не могли долететь ядра вражеских пушек. Ратники, подчиняясь приказу, повернулись, преобразовав шеренги в колонны, и двинулись влево, унося раненых. Но этим маневром они неизбежно оголяли свой фланг, подставляли его под атаку ордынской конницы, которая все еще опасалась нападать с фронта и дожидалась, когда турецкие пушки окончательно уничтожат русских. Если немедленно не прийти им на выручку, то ополченцы будут полностью уничтожены в течение получаса.

Не мешкая ни мгновения, князь Воротынский бросился вниз по крутой лестнице, скатившись по ней чуть ли не кубарем. С разбега вскочив в седло, он бешеным галопом помчался на позиции вверенных ему войск, нещадно нахлестывая коня плетью. На его месте большинство воевод в первую очередь были бы озабочены исключительно сохранением своих собственных полков, но Михаил Воротынский думал лишь об одном: как прикрыть, спасти от бессмысленной гибели русских ополченцев, плохо обученных, слабо вооруженных, но вставших по зову сердца на защиту Родины.

Увидев скачущего во весь опор воеводу, князь Татев, находившийся в строю полка, поспешил ему навстречу. Воротынский в нескольких словах обрисовал ему обстановку и произнес решительно:

— Я беру свою конницу и постараюсь выручить ополченцев. А ты с основными силами полка изготовься прикрыть наш отход.

Князь Татев слегка побледнел, нахмурился, но не стал возражать, лишь молча кивнув в ответ, поскакал в центр боевого порядка, чтобы сделать необходимые приготовления. Воротынский повернулся к конному отряду, находившемуся прямо перед ним, на правом фланге полка. Это были боярские дети из личных поместий князя, являвшиеся «конны и оружны» на ратную службу по приказу государя. Они никогда не «сказывались в нетях» при объявлении военных сборов. Более того, даже в мирное время, в недолгих перерывах между боями и походами, согласно повелению своего князя, они постоянно совершенствовали воинское мастерство. Далеко не каждый отряд поместной боярской конницы государства Российского мог гордиться такой подготовкой, снаряжением и вооружением, как ратники князя Михайлы Ивановича Воротынского. Конечно, во всех странах и во все времена многое зависело и будет зависеть от личных качеств властей предержащих. Но на Руси эта зависимость всегда была и до сей поры остается особенно сильной.

Князь выхватил саблю из ножен, поднял ее высоко над головой.

— Други мои! — зычным голосом обратился он к ратникам, в которых был уверен, как в самом себе. — Там, впереди, на поле, погибает сторожевой полк. Ополченцы пытаются прорваться сквозь вражеский огонь в нашем направлении, но с минуты на минуту на них обрушится ордынская конница. Чтобы выручить наших братьев, мы должны принять удар на себя, сойтись с ордой в лобовой атаке. Готовы ли вы следовать за мной в эту битву?!

Три тысячи голосов слились в один:

— Готовы, князь!

— Сабли к бою! С места — вскачь… Впере-е-е-д!!!

Дрогнула земля под копытами могучих богатырских коней, взвились подвысь ослепительно сверкнувшие клинки. Весь отряд в едином порыве плотным ровным строем устремился вслед за своим князем, скакавшим далеко впереди в развевающемся на плечах алом плаще русских воевод.

Воевода сторожевого полка был убит первым же турецким ядром. Старый сотник, начальник монастырского ополчения, приняв командование на себя, под непрерывным огнем сумел перестроить полк, взять раненых и начать отход, вернее — фланговый маневр. Там, слева, лежал Таганский луг, на котором, как точно знал сотник, стояли войска князя Воротынского. Сзади и справа сплошной стеной клубился дым, сквозь который мелькали языки пламени пылавшего московского предместья. Отступать туда было равносильно самоубийству.

— Братцы, главное — соблюдать равнение, держать строй! — напрягая изо всех сил уже сорванный голос, обращался к ополченцам седой сотник. — Как налетит на нас конная лава вражеская — не робеть! Повернуться дружно, враз, по моей команде, копье наклонить, древком в землю упереть и стоять как вкопанный. Нет ничего неприятнее для конской морды, чем наконечник копья, в нее направленный. Коль не дрогнем — отобьем наскок басурманский! А тут недалече князь Михайло Иванович Воротынский со своим полком стоит, так он непременно придет к нам на выручку!

Приободряя своих ратников, старый мужественный сотник прекрасно понимал, что у них очень мало шансов прорваться сквозь ордынские тумены. Даже если ополченцам и удастся отбить прямой наскок, то все равно им придется остановиться, занять круговую оборону в чистом поле. А степняки тут же применят свою обычную тактику: начнут кружить перед строем полка, засыпать ратников беспощадно-меткими стрелами, выжидая удобного момента для того, чтобы навалиться на ослабленный строй и завершить дело сабельными ударами. А придет ли им помощь — сотник не знал, да и не мог знать. Он мог только лишь надеяться и верить и до конца исполнять свой воинский долг даже в такой безнадежной ситуации. Мертвые сраму не имут, а живые не сдаются! Полк продолжал идти ускоренным шагом, сохраняя равнение, неся в середине строя раненых товарищей.

И вот началось. От темной плотной массы вражеской конницы, занимавшей, на сколько хватало глаз, весь противоположный край огромного поля, отделилась изрядная часть и понеслась на ополченцев.

«Наверняка — целый тумен, а то и два, то есть десять или двадцать тысяч, — оценил силы атаковавшего их неприятеля сотник. — А у нас в строю и две-то тысячи сейчас вряд ли наберется!»

Полк продолжал свое движение. Старый сотник не спешил давать команду на остановку для отражения атаки. Он понимал, что чем дальше они сместятся на левый фланг, тем вероятнее будет получить поддержку от полка левой руки, пока все еще невидимого из-за складок местности и дыма пожаров, закрывающего обзор.

Пора!

— По-олк… Стой! Напра-во! Копья — на врага! Стрельцы — в третью шеренгу! Первый залп — по моему приказу, потом палить самостоятельно в ответ на обстрел, выцеливать наверняка!

Седой сотник сам встал в первую шеренгу, взял копье из рук совсем молоденького паренька, ласково, но решительно затолкнув того в глубь строя.

Топот копыт и дикий вой всадников заглушили все остальные звуки. Конная лава накатывалась стремительно и неудержимо, и, казалось, ничто на свете не могло ее остановить.

— Стрельцы… Пали!!! — набрав полную грудь воздуха, перекрывая вражеский гвалт, выкрикнул сотник.

Вслед за этим «пали» прогремел не очень дружный залп из немногих разнокалиберных самопалов, имевшихся в арсенале ополченцев. И конная лава, казавшаяся могучей и несокрушимой, распалась, раздвоилась, уходя от прямого столкновения с русской ратью, обтекая ее с двух сторон. Конечно же, не этот слабый залп нескольких десятков стареньких ручниц заставил отпрянуть степную конницу, а стойкость ополченцев. Стойкость именно в самом прямом, изначальном смысле этого слова. Ни один из них не дрогнул, не опустил копья, не отвернулся, не сделал ни шагу назад, ломая строй. Они стояли как вкопанные, плечом к плечу, побелевшими пальцами сжав древки охотничьих рогатин и копий, переделанных из обычных вил и кос. И ордынцы не смогли врубиться в этот строй, их кони поворачивали на всем скаку, огибая непреодолимое препятствие.

Но старый сотник понимал, что бой отнюдь не выигран. Тысячи всадников, взяв полк в кольцо, принялись кружить вокруг него свою смертельную карусель, издали осыпая ополченцев десятками тысяч длинных убойных стрел.

— Стоять, братцы! Смыкать ряды! Помощь близка! — из последних сил прохрипел старый сотник, пытаясь хоть как-то ободрить обреченных на гибель ратников.

А что он мог еще сделать? Сотник сам держался из последних сил, опираясь левой рукой на копье. Из его правого плеча торчали две черные стрелы с грязно-серым опереньем, третья стрела трепетала в груди.

Но ополченцы сами, без всякой команды, молча смыкали ряды, заменяя павших товарищей. Никто не бросил оружия, не побежал, покорно подставляя шею под ордынский аркан. Седой сотник, чувствуя, что вот-вот упадет на землю, чтобы больше с нее не встать, бросил последний взгляд влево, туда, где за дымом лежал Таганский луг, до которого он так и не смог довести свой полк. И вдруг его угасающий взор вновь ожил. Он последним усилием поднял руку, протянул ее в направлении Таганского луга и прошептал мертвеющими губами:

— Братцы, держитесь! Князь Михайло… Я верил…

И, крепко сжимая копье, сотник пал на родную землю, которую столько лет защищал верой и правдой. Ополченцы, устремив взоры туда, куда указал их погибший командир, увидели, как на пригорке, словно вырастая из клубов дыма, низко стелющегося над травой, показался всадник, скачущий во весь опор. Над его ярко сверкающим под лучами восходящего солнца золоченым шеломом колыхался плюмаж белоснежных перьев, а за плечами развевался алый воеводский плащ, словно всадник нес на себе сполох горячего пламени. Над бранным полем, заполненным торжествующими ордынцами, грянуло грозное и могучее русское «Ура!». Этот древний боевой клич одновременно раздался и из уст расстреливаемых в упор, но не сдающихся ополченцев, и донесся из рядов мчавшейся им на выручку конной дружины воеводы князя Воротынского.

Ее пробуждение было ужасным. Анюта испытывала такое дикое безысходное отчаяние лишь один раз в жизни. Это было в раннем детстве, когда их корова, купленная на медные гроши, накопленные за пять лет ценой непрерывных лишений всей семьи, сдохла через два дня после того, как ее привели с рынка. Анюта навсегда запомнила, как страшно кричала мать, как стал совсем черным и внезапно постарел лет на десять отец. Сейчас, стоя босиком в одной нижней рубашке на невысоком, чуть покосившемся крылечке, куда она выскочила в поисках своего возлюбленного, с которым этим утром собралась идти под венец, девушка вновь, как тогда, в детстве, содрогалась всем телом, прижав к груди сведенные судорогою руки. Ее рот был широко раскрыт, но из него не вырывалось ни единого звука, из глаз не катилось ни единой слезинки. И она чувствовала, что этот беззвучный плач без слез, не позволявший облегчить душу, вот-вот убьет ее, разорвав сердце на части.

Резкий громкий звук, похожий на хлопок, неожиданно раздавшийся где-то рядом, возможно во дворе соседнего дома, и взметнувшийся над забором столб яркого пламени, наверное, спас девушку, заставив ее мозг, затуманенный человеческим горем, переключиться на простой животный инстинкт самосохранения. Анюта метнулась было в избу, но тут же сообразила, что при близком пожаре это верный способ сгореть заживо, и бросилась со двора на улицу. Из соседних дворов уже выбегали люди, тоже босые и едва одетые. Они тащили ведра и ушаты с водой, чтобы спасти соседей и себя самих от самой страшной беды, какая только может случиться в деревянном городе: от пожара.

— Что стоишь, девка! — крикнула Анюте какая-то соседка мощного телосложения, несшая на обоих плечах сразу два коромысла с четырьмя ведрами воды. — Давай волоки из дома воду в чем ни попадя, а то все, как один, сгорим!

«Как же, девка! — горько усмехнулась про себя Анюта. — Была девка, да вся вышла!»

Но она, движимая всеобщим порывом, бегом вернулась в чужой двор, ставший ей родным всего лишь на одну ночь, и принялась оглядываться, пытаясь найти колодец или бочку с водой. Зачем-то подняв глаза к небу, Анюта вдруг увидела, что пламя, ранее полыхавшее лишь справа, совсем рядом, сейчас уже виднелось и спереди, и слева, и вдалеке, над крышами домов, находившихся через несколько улиц. Казалось, пожаром был охвачен весь город. Сквозь настежь распахнутую калитку Анюта могла наблюдать, как люди, тоже наверняка заметившие наступавший со всех сторон пожар, побросали ведра и принялись забегать в дома, вытаскивать из них грудных детей и всевозможные вещи, которые могли унести, а затем устремлялись куда-то вдоль по улице. Девушка тоже выбежала на улицу и помчалась по ней в том направлении, в каком влекла ее все увеличивающаяся толпа.

Людские потоки, стремящиеся уйти от пожара, вначале текли по нескольким направлениям, в основном к Москве-реке, Неглинке и Яузе. Однако вскоре многие слободы оказались отрезанными от рек стеной огня, в которой оставались лишь два свободных от пламени прохода, с западной и восточной стороны, ведущие от окраин к Кремлю. По западному проходу уже скакала ордынская конница, которой даже не понадобилось вступать в бой с полком правой руки, погибшем в пылающих посадах. А восточный проход, начинавшийся от Таганского луга, был пока свободен. Войска князя Воротынского, к которым присоединились остатки спасенного ими ополчения, отбивали уже пятую атаку противника. Волна за волной накатывались на полк левой руки ордынские тумены и отступали, отбитые меткими дружными залпами русских ручниц, и сокрушительными сабельными ударами конных отрядов, вновь и вновь бесстрашно бросавшихся в контратаки на превосходящие силы противника. А на флангах оборонительных порядков полка насмерть стояли пешие ратники.

Стотысячные толпы московских жителей и беженцев, устремившиеся к Кремлю, вскоре до отказа заполнили улицы, ведущие к единственным открытым Большим воротам. Тех, кто оступался и падал, тут же затаптывали идущие сзади. Люди гибли и стоя, в кошмарной давке, прижатые к домам и заборам. Тем немногим, кто ехал верхом или в каретах, было чуть легче, поскольку их лошади более успешно могли прокладывать себе дорогу в толпе, раздвигая людей мощной грудью, топча их копытами. Но и всадникам приходилось непрерывно отбиваться нагайками и саблями от тех, кто стремился стащить их с седел. Многие гибли в этой дикой борьбе. Князь Шуйский был убит ударом ножа, его сброшенное с седла тело тут же растоптали. Стоны погибающих в давке, звериные крики заживо сгорающих в огне, повисшие над московскими улицами, заглушали даже гудение гигантского пламени и треск невиданного пожара, охватившего без малого весь город.

Анюту несло в толпе, как щепку. Она, как и многие беженцы, впервые в жизни оказавшиеся в столице, не понимала, куда все бегут, и даже не думала об этом, стараясь лишь не упасть, не оказаться с краю, где людей просто размазывали по бревнам стен и доскам заборов. Те, кто находился в задних рядах, даже не видели, что за их плечами неспешной рысью продвигаются к Кремлю ордынские всадники, весело усмехающиеся при виде людских страданий. Луки ордынцев лежали в колчанах, сабли покоились в ножнах. Им не было необходимости отбиваться от объятых ужасом русичей, спасающихся от огня. Ни те, кто бежал впереди прорвавшейся в столицу вражеской конницы, ни даже те, кто бежал сзади, за хвостами ордынских коней, и не думали о каком-либо сопротивлении. Анюта, случайно обернувшись через плечо, увидела врагов, хотела было крикнуть, привлечь к ним внимание сограждан, но тут же вынуждена была сосредоточиться на непосредственно угрожавшей ей опасности, исходящей от обезумевших сограждан, давивших ее со всех сторон. Да и все равно ее крика никто бы не услышал в диком шуме, царящем над толпой. И вот впереди показались стены Кремля и распахнутые настежь ворота.

Десяток леших и стражник Степан вместе с караулом московских стрельцов стояли шеренгой на высоком цоколе, тянувшемся вдоль стен воротной арки. Часть этого цоколя находилась за тяжелыми створками открытых внутрь арки ворот. Прямо под их ногами тек непрерывный людской поток. В этом потоке не было ни единого просвета, тела были прижаты одно к другому, спрессованы в плотную массу. От непрерывных стенаний и криков у всех были заложены уши, как будто они находились вблизи тяжелых пушек во время стрельбы. Эти жуткие звуки, доносившиеся из толпы, время от времени заглушал лишь короткий погребальный звон колоколов, обрушивающихся с горящих колоколен многочисленных московских церквей.

Караульные стояли неподвижно, словно застыв на месте при виде ужасной картины, потрясенные гибелью на их глазах десятков, если не сотен пытающихся спастись людей. Но лешие и стрельцы выстроились на узком парапете арки, конечно же, не из праздного любопытства. Они находились на боевом посту. Им был отдан приказ закрыть ворота в случае опасности. Понятно, что вначале следовало опустить нависшую над входом в арку тяжелую чугунную решетку с заостренными, как пики, вернее, как секиры, нижними концами продольных перекладин. Упав с высоты, решетка разом отсекла бы всех, кто еще находился снаружи. Затем нужно было освободить пространство арки от людей и лишь затем затворить створки. Стопор решетки находился в башне, в особом помещении, расположенном прямо над аркой. В этой крошечной комнатке была проделана бойница, через которую можно было наблюдать за всем происходящим перед воротами. Сейчас возле бойницы застыл Разик и остановившимся взором смотрел на развернувшуюся перед ним панораму кошмарной катастрофы. Сзади за его плечом находился Желток. Рука десятника лежала на рычаге, отпускающем стопор решетки. Желток не видел происходящего за стенами башни, но и того, что он слышал, было вполне достаточно, чтобы лихой десятник Лесного Стана был так же напряжен и суров, как и его друг и командир.

«Мы не должны допустить прорыва противника в Кремль на плечах беженцев… Мы не должны допустить взятия Кремля» — эти слова, как молитву, непрерывно повторял про себя побледневший и осунувшийся Разик. Он понимал, что вот-вот ему придется отдать страшный приказ, Желток нажмет на рычаг, и решетка беспощадно обрушится вниз, прямо на головы людей, стремящихся в Кремль под его, Разика, защиту. И кроме тех, кто будет разрублен пополам острыми концами чугунных прутьев, на верную гибель будут обречены еще тысячи беженцев, оставшихся снаружи, отрезанных от единственной возможности спасения.

Вот они! Прикрываются беженцами, как это испокон веков делали при штурме крепостей их предки. Видна пока лишь голова вражеской колонны, но наверняка в ней не меньше трех туменов, а то и все пять. Надо давать команду, а то кто ее знает, эту решетку. Заест что-нибудь в механизме, и — все! В первых рядах колонны наверняка идут опытные матерые вояки, взявшие не один город, и у них при себе обязательно имеются брусья, которыми можно подпереть решетку и заклинить створки ворот.

— Десятник! Опустить рычаг! — чужим бесцветным голосом скомандовал Разик.

Под каменным полом комнатки что-то клацнуло, заскрипело, загрохотало.

— Все, пойдем к нашему караулу. — Разик отошел от бойницы, повернулся к Желтку. — Посмотрим, найдутся ли желающие открыть ворота изнутри.

Разик был бледен, словно от потери крови, черты его лица заострились, он произносил слова будто бы нехотя, с трудом разжимая губы. Желток молча поднес руку к берету и первым принялся спускаться по высоким крутым ступеням винтовой лестницы к выходу в арку, из которой бойцы их десятка должны были вытеснить толпу, чтобы закрыть затем створки крепостных ворот, подпереть ими изнутри уже опущенную решетку.

Как только решетка рухнула вниз, лешие и стрельцы принялись спрыгивать с цоколя прямо в толпу беженцев. Они протискивались вдоль отворенных створок, выстраивались в цепь поперек арки, стараясь не оглядываться, не смотреть на кровавое месиво, образовавшееся в том месте, где зубья решетки вошли в каменные пазы мостовой. Михась спрыгнул последним, встал в строй рядом со Степой, окинул взглядом цепь и громко скомандовал:

— Вперед, братцы!

Они начали движение, вытесняя внутрь Кремля мечущихся в тесном пространстве арки обезумевших беженцев, мешающих закрыть створки ворот. И вдруг сзади, от самой решетки, сквозь невообразимый шум прорвался пронзительный отчаянный крик:

— Михась!!!

Михась вначале никак не отреагировал, решив, что ему послышалось.

— Миха-а-а-сь!!!

Дружинник резко остановился, развернулся, бросился к решетке. На ней с внешней стороны снизу доверху висели люди. Те, кто был внизу, старались забраться наверх, но сзади на них напирала толпа, и они умирали в страшной давке.

— Михась…

Голос раздавался с самого верха. Михась поднял голову и увидел Анюту. Она, вскарабкавшись под каменный свод арки, протягивала к нему руки сквозь чугунные перекладины. В глазах у дружинника потемнело, как от внезапного удара по голове. Забыв обо всем на свете, не понимая, что делает, он в отчаянии бросился к решетке, принялся карабкаться вверх, стремясь дотянуться до взывавшей к нему девушки. Но ему не удалось осуществить свой безнадежный замысел. Степа, бросившийся вслед за ним, в отличие от Михася, прекрасно отдавал себе отчет в происходящем. Стражник не разглядел, кто именно позвал его друга, но он понял, что Михась уже ничем не сможет помочь этому человеку. Кроме того, Степа видел, что стрельцы и лешие, не заметившие неожиданного и стремительного броска их товарища в противоположном направлении, уже освободили от беженцев необходимое пространство и принялись затворять тяжелые массивные створки. Они вот-вот сомкнутся и прижмут к решетке, раздавят дружинника, потерявшего над собой контроль. Степа, не раздумывая, изо всех сил дернул уже почти вскарабкавшегося по перекладинам наверх Михася за ноги. Тот не удержался и полетел вниз, на стражника. В последний момент перед его падением Анюта, рванувшись плечом сквозь решетку, судорожно скрюченными пальцами попыталась ухватиться за дружинника, но лишь сорвала с его головы берет.

Михась упал на Степу. Тот, не давая дружиннику опомниться и вступить в борьбу, исход которой можно было с уверенностью предсказать заранее, резко упал на спину и, продернув Михася через себя, стукнул его головой о каменную мостовую. Вскочив и подхватив на руки безвольно обмякшее тело друга, Степа со всех ног кинулся в сужающуюся щель между створками и успел протиснуться в нее буквально в последний момент, под изумленные возгласы не ожидавших ничего подобного стрельцов и леших.

Тяжело дыша, Степа осторожно опустил Михася на землю, прислонил спиной к стене арки. Караульные захлопнули створки, заложили их огромным засовом. В этот момент к ним подбежали Разик и Желток. Бросив мельком взгляд на запертые ворота, Разик встревоженно произнес:

— Что с Михасем? Пострадал в давке? Рана не опасная?

— Нет, все в порядке, слегка ударился головой, сейчас придет в себя! — не вдаваясь в подробности, ответил Степан. — Вы идите, а я с ним тут пока побуду.

Разик кивнул и, повернувшись к бойцам, скомандовал:

— Караул! Строиться в три шеренги, занимать оборону перед аркой!

Когда неожиданно появившийся, словно с того света, Михась вновь исчез и тяжелые створки ворот захлопнулись прямо перед ее лицом, окончательно разбив призрачную надежду на спасение, Анюта поневоле обратила полубезумный взгляд на то, что происходило за ее спиной. Несметная людская толпа билась о кремлевские стены, как волны бушующего моря о каменные утесы. Сзади с двух сторон неистовствовало пламя, а в немногих еще пока свободных от пожара улицах стояла, словно выжидая чего-то, ордынская конница. Несчастные полураздетые беженцы почему-то совершенно не интересовали ордынцев, они явно нацеливались на добычу покрупнее, словно надеялись, что ворота Кремля вот-вот вновь, как двести лет назад, распахнутся перед ними.

Толпа наконец изменила направление своего движения и потекла вдоль кремлевской стены, по еще свободному от огня пространству, искать спасения в реке. Однако у тех, кто был прижат к самой стене, не было возможности не то что двигаться, но даже повернуться. И Анюта, увидев с высоты, что люди, те, которые находились с противоположного края, устремились куда-то, ощутила вдруг проснувшимся в ней звериным чутьем, что именно там еще может быть спасение, и пошла вслед за ними. Она пошла по головам. Девушке казалось, что она вновь очутилась дома, в родной деревне, и идет по болоту в скит к отцу Серафиму, привычно прыгая с кочки на кочку, несет отшельнику узелок с доброхотными даяниями односельчан. Зачем-то все еще сжимая в руке берет, сорванный с головы Михася, Анюта легко и проворно переступала босыми ногами с головы на голову. Она даже принялась что-то напевать вполголоса, как обычно напевала, идя по своему лесу. Потом Анюта, боясь потерять берет, нахлобучила его себе на голову, но не так, как полагалось носить этот головной убор, а просто как колпак.

Вскоре девушка миновала участок, на котором толпа была неподвижна, прижатая к стене быстрым движением тех, кто находился с краю. Точно так же течет река, которая образует стрежень на одном берегу своей излучины и заводь — на другом. Пройдя по головам эту своеобразную заводь из человеческих тел, Анюта попала в движущуюся часть толпы и после очередного прыжка свалилась на землю. Ей посчастливилось сохранить вертикальное положение, и, словно щепка, подхваченная потоком, она понеслась к берегу реки Неглинки.

А пожар разгорался все сильнее, пожирая те небольшие участки, которые еще минуту назад не были охвачены пламенем. Нестерпимый жар и удушливый дым убивали людей даже на большом расстоянии от огня. Спасения не было нигде. Двадцать пять лондонских купцов, затворившись вместе с чадами и домочадцами в новехоньком, лишь месяц назад выстроенном каменном доме с толстенными стенами, погибли все до единого. Русла рек были забиты телами живых и мертвых, многие мосты рухнули под тяжестью облепивших их людей. Лишь один Кремль пока несокрушимо стоял среди этого ада под пристальными взглядами изготовившихся к решительному броску ордынских всадников.

Те, кому посчастливилось попасть внутрь Кремля, благодарили Бога за спасение в церквях и соборах или разбредались по укромным уголкам, инстинктивно стремясь отделиться от толпы, в которой они только что едва не погибли в кошмарной давке. Некоторые пытались проникнуть во дворцы и прочие казенные помещения, но крепкие караулы из хмурых и решительных стрельцов пресекали подобные попытки на корню. Так или иначе, толпа, проникшая в Кремль, быстро рассеялась. Поэтому когда Разик, стоявший перед строем караула, охранявшего арку ворот, увидел стремительно и решительно приближающуюся к ним большую группу людей, он без колебаний отдал приказ «К бою!». Качнулись стволы взятых с плеча на руку мушкетов и пищалей, черные зрачки дул уставились на приближающегося вероятного противника.

Псырь проник в Кремль в первых рядах беженцев, когда в воротах и на прилегающих улицах не было той жуткой давки, возникшей через пару часов, а большинство людей еще не помышляли о бегстве и пытались тушить разгоравшийся пожар. Идя быстрым шагом в не очень плотной толпе, Псырь старался держаться самого края улицы и постоянно озирался пугливо. Ему казалось, что все окружающие чуют исходящий от него запах и вот-вот, догадавшись, чем это пахнет, набросятся на него и растерзают на месте. Небольшой медный кувшин, который Псырь получил вчера вечером от Ахмеда, содержал тягучую маслянистую жидкость темно-коричневого цвета с непривычным резким запахом. Эту жидкость следовало выплеснуть на стену или на забор в указанном месте и бросить в образовавшуюся под стеной лужу зажженный огнивом фитиль.

Псырь, не раз бывавший в Москве, довольно легко нашел улицу недалеко от Китай-города, на которой ему было приказано совершить поджог. Затаившись под длинным глухим забором, он лежал и ждал, когда раздадутся пушечные залпы. Заслышав раскатистый грохот, Псырь проворно вскочил на ноги, принялся отвинчивать пробку с кувшина. Руки его тряслись, и он, открыв наконец кувшин, уронил пробку и пролил немного жидкости себе на портки. Все же совладав с волнением, Псырь плеснул зажигательную смесь на стену, дождался, пока она стечет ручейком вниз, бросил кувшин в лужу под стеной, достал огниво и запалил промасленный фитиль. Отойдя подальше от стены, он присел, вытянул руку, как учил турецкий инструктор, и положил горящий фитиль в самое начало коричневого ручейка. Тот сразу запылал странным синеватым пламенем. Пламя быстро побежало к стене. По дороге оно лизнуло горлышко кувшина, и тот взорвался с громким хлопком, подпрыгнув на сажень от земли. Не ожидавший такого эффекта Псырь втянул голову в плечи и бросился бежать вдоль по улице. А за его спиной уже пылал ярким пламенем сухой сосновый забор.

Отбежав уже довольно далеко, Псырь вдруг с удивлением обнаружил, что все еще ощущает запах этой самой жидкости. Остановившись, он принюхался, оглядел себя и обнаружил на портках большое масляное пятно. Ощутив нешуточный страх, что этот запах выдаст в нем поджигателя, Псырь хотел было забиться в какой-нибудь угол и переждать опасность, но вспомнил, что основная опасность, по словам хозяев, будет исходить от пожара, и вновь зашагал, как было велено, в Кремль. Там, как уверяли хозяева, можно будет спастись от огня. К тому же в Кремле ему предстояло выполнить основное задание и ожидать возле распахнутых кремлевских ворот торжественного прибытия несметных войск новых повелителей Руси.

Вскоре Псырь убедился, что никто из спешащих вслед за ним людей не обращает внимания ни на какой запах, и успокоился. Он крепче прижал к боку холщовую сумку с запрятанной в ней бомбой и кинжалом и перешел с шага на бег, стремясь быстрее достигнуть уже маячивших впереди кремлевских ворот.

Очутившись в Кремле, Псырь повернул направо, обогнул башню и пошел вдоль стены. Там, невдалеке от ворот, напротив небольшой церквушки, было место сбора турецко-ордынских агентов. Возле стены прямо на каменной мостовой, в стороне от других беженцев, расположившихся на мягкой травке, сидел человек в одежде небогатого купца. На его поясе висел кинжал с характерным набалдашником на рукояти. Псырь с опаской покосился на шагавший мимо отряд стрельцов и достал из холщовой сумки свой кинжал. Вернее, он высунул только рукоятку, так чтобы ее мог видеть сидевший на мостовой человек. Тот еле заметно кивнул головой, и Псырь, облегченно вздохнув, опустился на камни рядом с ним. Вдвоем с сообщником Псырь почувствовал себя более уверенно. Впрочем, вдвоем они оставались недолго. Поодиночке и группами стали подходить другие засланцы, сделавшие свое подлое дело в посадах и теперь сосредотачивающиеся, согласно приказу своих хозяев, в Кремле для решающего удара в спину его защитникам. Они предъявляли в качестве опознавательного знака свои кинжалы и садились рядом друг с другом, сбиваясь в плотную стаю.

Часа через три солнце, почти достигшее зенита, съело тень, падавшую от стены, и принялось припекать расположившихся на мостовой диверсантов. Впрочем, сильный жар исходил не столько от солнца, сколько от пылавшего как костер огромного деревянного города, подожженного этими самыми диверсантами. В рядах будущих ханских наместников в подвластной орде России возник чуть слышный ропот, вызванный нетерпением. Им надоело сидеть на одном месте, хотелось поскорее покончить с Кремлем, впустив в него своих новых хозяев. Но тут к достойным продолжателям дела Иуды подошел человек, при появлении которого ропот мгновенно стих. Он пришел не от ворот, в которых теснилась огромная толпа, а с другой стороны. По-видимому, он уже долго был в Кремле и внимательно наблюдал за происходящим. Облик вновь пришедшего был весьма характерным. Шапка с собольей опушкой, бархатный малиновый кафтан, красная рубаха, шелковый кушак, за который были небрежно заткнуты чекан с серебряной рукоятью и пара пистолей, сабля в отделанных мелким жемчугом ножнах, шелковые шаровары, дорогие сафьяновые сапоги на золоченых каблуках, а главное — высокомерная улыбка на красивом открытом лице, одновременно напоминавшая оскал опасного хищника. При первом же взгляде на этого человека любому становилось ясно, что перед ним — лихой молодец, с которым лучше не связываться.

— Ну что, соколики, заскучали, изжарились? — насмешливым властным голосом обратился молодец к стае. — Так пора уж выпить за здоровье повелителя!

С этими словами он достал из-за пазухи фляжку, на пробке которой был точно такой же набалдашник, как и на имеющихся у всех кинжалах. Неспешно отвинтив пробку, молодец действительно сделал из фляжки пару глотков, закрыл, убрал за пазуху. Разумеется, те, к кому обращена была его речь, мгновенно вспомнили, что турецкие инструкторы велели им поступить в подчинение начальника, который явится к ним в Кремле и предъявит особый предмет с тем же знаком, что и на их кинжалах.

— Всем встать, следовать за мной! Без строя, но плечом к плечу, чтобы чужие к нам не затесались! — вполголоса скомандовал новоявленный начальник и решительно зашагал к воротам.

Не доходя до арки, вход в которую перекрывал сильный караул, выстроенный в три шеренги, предводитель турецких наймитов дал знак своей шайке остановиться и взобрался на дворцовое крылечко, выходившее как раз на площадь перед Серпуховскими воротами. Но он не стал ломиться в наглухо закрытую дубовую дверь, а, сняв шапку и зажав ее в кулаке, повернулся к народу, все еще мечущемуся по площади в разнообразных направлениях, и вскричал громовым голосом:

— Люди русские! Православные! По приказу жестокому, отданному подлыми боярами, ворота, через которые вы только что спаслись, закрыты! А за теми воротами остались наши братья и сестры! Они погибнут в дыму и пламени, взывая к вам с мольбой о помощи! Князьям и боярам, заботящимся лишь о своем благополучии, нет дела до простого люда! Они не хотят делиться своими богатствами, награбленными у нас с вами! А ведь заплати они хану дань, он не пришел бы с огнем и мечом на землю русскую! Так давайте же распахнем ворота, заплатим выкуп из казны боярской и спасем нашу землю, родных и близких, от сего нашествия! Те, на ком из всех богатств есть один лишь крест православный, айда за мной, к воротам, русских людей спасать, с ордой о выкупе договариваться!!! — Любимец Буслам-паши с размаху бросил оземь свою шапку с собольей опушкой и вполголоса скомандовал сообщникам идти к арке.

Действительно, часть народа присоединилась к их шествию с одобрительными криками. Люди, убитые горем, потерявшие в одночасье и свои дома, и детей, и родителей, уже не могли отличить правду от лжи и готовы были последовать за любым горлопаном, пообещавшим им скорое и чудесное избавление от страданий и несчастий.

Видя приближающуюся к ним большую, грозно шумящую толпу, некоторые стрельцы, находившиеся в карауле возле ворот, заколебались и невольно опустили пищали. Лишь находившиеся в первой шеренге поморские дружинники стояли неподвижно и твердо, направив страшные раструбы мушкетов на тех, кто намеревался впустить врагов в сердце русской столицы. Разик, стоявший на шаг впереди строя с обнаженной саблей в руке, был бледен, но спокоен.

— Стойте, люди! — выкрикнул он, когда между толпой и караулом оставалось лишь два десятка шагов. — У меня указ государя нашего, предписывающий не пускать неприятеля в Кремль и казнить на месте любого, кто сие воровство замыслит!

Он высоко поднял руку с зажатой в ней грамотой. Эта была та самая грамота, которую ему вручили три дня назад в царской ставке, отправляя с поручением к большому воеводе. Содержание грамоты, естественно, абсолютно не соответствовало тому, о чем говорил Разик, но, во-первых, среди толпы вряд ли было много грамотеев, во-вторых, на таком расстоянии вообще невозможно было прочитать мелкий текст. Зато с развернутого свитка свешивалась царская печать.

— Видите, люди русские, печать царскую?

Голос Разика звучал внушительно, печать была похожа на настоящую, каковую доводилось видеть многим из присутствующих на государевых указах, которые часто зачитывали народу на площадях с высоких трибун царские глашатаи. А еще за спиной этого спокойного и уверенного в своей правоте человека сверкали на солнце ружейные стволы. И толпа заколебалась, остановилась, затихла в замешательстве.

— Да это ж поморские дружинники, — вдруг произнес вроде бы вполголоса, но достаточно громко, так, что все услышали, один из диверсантов в мужицкой одежде, стоявших рядом с предводителем. — Они ж заговоренные, от них пули и сабли отскакивают. Лучше уж нам с ними не связываться.

Предводитель резко повернулся к нему, положил ладонь на рукоять пистоля.

— Ты что ж, соколик, струсил? — грозно спросил он.

И вопрос этот прозвучал почти как смертный приговор.

— Я струсил?! — возмущенно воскликнул мужик. — А ну, смотри!

Он резким движением вынул из сумы, закрепленной на поясе, бомбу и огниво, высек искру, зажег фитиль. Все стоявшие рядом с ним, включая предводителя, невольно отпрянули в разные стороны. Мужик размахнулся и с каким-то невнятным выкриком бросил бомбу в дружинников. Десятки глаз завороженно смотрели, как черный колобок с горящим хвостиком фитиля, описав дугу, падает прямо на первую шеренгу караульных. Внезапно начальник поморских дружинников, по-прежнему находящийся перед строем, спокойно сунул царскую грамоту за пазуху, одновременно шагнул в сторону и ловко поймал бомбу одной рукой. Вытянув руку с дымящейся, готовой вот-вот взорваться бомбой перед собой, помор неспешным шагом двинулся по направлению к толпе, в первых рядах которой находились ханские засланцы.

— Вот черт! Я же предупреждал: поморы эти — заговоренные! — истерично выкрикнул переодетый мужиком диверсант, метнувший бомбу.

Несостоявшиеся правители российских улусов в составе возрожденной Золотой Орды в ужасе бросились наутек в разные стороны, забыв об обещанных им турецких серебрениках, бросая сумки с бомбами, которые, как они точно знали от своих инструкторов, могут сдетонировать от близкого взрыва. Лишь один предводитель, смертельно побледнев, жутко оскалился и остался стоять на месте. На его лбу выступили крупные капли пота, тело сотрясала непроизвольная мелкая дрожь. Часть беженцев, примкнувших было к диверсантам, тоже разбежалась, подчиняясь инстинкту, однако многие, не понимавшие смысла происходящего, по-прежнему остались стоять на месте.

Разик приблизился вплотную к толпе, выдернул из запального отверстия почти догоревший фитиль, бросил его себе под ноги вместе с обезвреженной бомбой.

— Люди русские! — обратился он к толпе. — Вас обманывают! Идите в соборы, молитесь об одолении неприятеля! А мы, ратники государевы, с Божьей помощью обороним твердыню кремлевскую от басурман.

Предводитель разбежавшихся турецких агентов преодолел минутное замешательство, в которое его привел потрясающий поступок Разика, обрел наконец дар речи и воскликнул:

— Ко мне, мои верные товарищи, и вы, граждане московские! Сплотимся вновь, ополчимся дружно за правду народную против бессердечных угнетателей!

— Это кто тут вещает о правде народной? — раздался внезапно из рядов караула уверенный насмешливый голос.

Шеренга дружинников раздвинулась, и на площадь перед воротами вышел высокий широкоплечий человек в одежде монастырского трудника, с казацкой саблей на поясе.

— Люди! Вы меня знаете! Я страж московский Степан. А это, — он указал рукой на предводителя, — это подлый вор и государев изменник, боярский сын Кудеяр Тишенков, приведший орду на Русь тайными дорогами, покушавшийся три дня назад, да не где-нибудь, а в святой обители, на жизнь своего благодетеля, отца Серафима!

Степа все это время приводил в сознание Михася. И лишь когда его друг пришел в себя и самостоятельно уселся в арке, начав осмысливать происходящее, стражник вернулся в строй. Он сразу же узнал Кудеяра и постарался разоблачить предателя перед людьми, которых тот хитрыми речами подбивал на подлое дело.

Предводитель вздрогнул от неожиданности, вновь побледнел, но лишь на короткий миг. Ему нужно было сейчас не только бороться за дело могучего хана и великого султана, но и спасать свою шкуру. Он рванул рубаху на груди и завопил на весь Кремль:

— Не верьте ему, сограждане!!! Вы меня тоже знаете, я — Иван Чекан, боец на судных поединках, защитник слабых и угнетенных! А ты, — обратился он к Степе, — если ты и вправду страж Степан, известный всем своей справедливостью, то уличи меня принародно, предъяви мне улику, если она у тебя имеется! А если нет, то пусть меж нами будет Божий суд! Вызываю тебя, клеветника, на судный поединок! Коль будет моя победа — то вы, граждане московские, распахнете ворота кремлевские, заплатите ордынцам выкуп из сокровищ боярских да заживете вновь припеваючи!!!

Степа некоторое время молча, в упор смотрел на своего противника, затем снял шапку, широко перекрестился на главы кремлевских соборов и выхватил саблю из ножен:

— А ну, давай, гад, прихвостень басурманский, выходи на смертный бой!

Лицо предводителя озарилось торжествующей ухмылкой. Он развязал шелковый кушак, положил на землю саблю, чекан и пару пистолей, скинул с плеч прямо на пыльную землю свой кафтан и остался в одной красной рубахе. На такой рубахе при ранении незаметна кровь, вид которой может смутить бойца и ободрить его противника. Нагнувшись и вынув лежавшую на земле саблю из ножен, предводитель распрямился во весь рост, затем несколько раз резко присел, скрутил корпус вправо-влево и принялся вращать саблю перед собой, вначале кистью, затем предплечьем, а затем и всей рукой. Собравшиеся вокруг него люди, превратившиеся в зрителей поединка, завороженно смотрели, как сверкающее лезвие выписывает стремительные замысловатые петли, полностью перекрывающие все пространство перед бойцом. Любимец Буслам-паши внезапно остановил клинок, взяв его на плечо, и шагнул навстречу Степе:

— Я готов, стражник! Пусть Бог рассудит, кто из нас предатель, а кто — заступник народный!

Степа, не раздумывая, встал в позицию для сабельного боя, решительно крутанул саблю над головой, разминая плечо перед рубкой.

— Погоди, Степан! — Разик внезапно вышел в центр полукруга, образованного зрителями, и встал между бойцами.

— Ты что ж, помор, Божьего суда испугался? — вскричал предводитель. — Смотрите, православные, на чьей стороне правда!

— Суд Божий — да свершится! — спокойно ответил Разик. — Однако тебе, наемный боец, хорошо известно, что если одна из сторон в суде немощна и хвора, то она может выставить на поединок кого-то вместо себя. Так вот, страж Степан еще не оправился от ранения и посему биться не может. Вместо него сражаться буду я.

Степа хотел было возразить и попытался даже схватить и оттолкнуть Разика, но неслышно подошедший сзади Желток обнял Степу одной рукой за шею, шепнул на ухо, чтоб он не мешал полусотнику, который наверняка знает, что надо делать, и оттащил стражника с ристалища в шеренгу дружинников. Так как Желток не столько обнимал Степу, сколько давил ему предплечьем на кадык, а второй рукой тянул вниз, потерявший равновесие стражник, не имея возможности не только сопротивляться, но даже выразить вслух свое несогласие с таким произволом, поневоле попятился туда, куда его тащил лихой поморский десятник.

Между тем Разик вынул саблю из ножен и встал напротив предводителя турецкой диверсионной группы. Причем, хотя дружинник держал саблю в правой руке, он встал не в обычную фехтовальную, а в левостороннюю стойку и не вытянул саблю острием вперед, а поднял ее почти вертикально перед собой, чуть наклонив в сторону противника, подтянув рукоять к груди, положив раскрытую ладонь левой руки на обушок клинка чуть выше середины. Так обычно держат ослоп, палицу или шестопер.

— Да свершится суд Божий! — повторил Разик, выражая свою готовность к началу боя.

Демонстрация умения владеть клинком, предпринятая противником перед началом схватки, способная испугать и лишить воли к сопротивлению многих, не произвела на полусотника Лесного Стана ровно никакого действия. Разик прекрасно понимал, что жонглирование оружием — дело, безусловно, полезное и весьма впечатляющее, но исход реальной схватки решают не какие-то многочисленные выкрутасы, а всего лишь один-единственный точный удар. И Разик именно этот удар и готовил. Он с детства помнил внушение своих воинских наставников, гласящее, что с противником не надо биться. Противника надо убивать. Именно этим настоящий бой отличается от соревновательных поединков, пусть даже проходящих по самым жестким правилам. В бою правил нет.

Увидев, какую стойку принял его противник, Кудеяр лишь усмехнулся. Он действительно был очень опытным и умелым бойцом и сразу понял, какой удар готовится нанести дружинник. Ясно, что, встав в левостороннюю стойку, он намеренно напрашивается на выпад с уколом. Если противник действительно поддастся на его хитрость, то помор левой ладонью толкнет свой клинок, предавая ему нужное ускорение и направление, и, парировав тем самым выпад, продолжит вращение сабли через кисть и локоть и мгновенно рубанет в ответ на выпад сверху вниз распрямившейся на всю длину рукой. Этот страшный по силе удар способен пробить любую защиту. Ну что ж, сейчас командир этих хваленых поморов поймет, что такое настоящее искусство фехтования, которому Кудеяр обучался не только у русских воевод, но и у непобедимых бесстрашных янычаров — личных телохранителей величайшего из земных царей — султана Османской империи, занимавшей сейчас полмира.

Кудеяр сделал ложный выпад, в просторечии — «пугач», обозначив укол, и красивым стремительным выкрутом вывел саблю на рубящий удар. Но Разик, который должен был бы среагировать на этот выпад, не шелохнулся. Лишь когда клинок противника взметнулся над его головой, леший предпринял защитные действия. Но это была не та защита, к которой привык Кудеяр. Обычно противник, стремясь отбить рубящий удар, просто подставлял под него жестким встречным движением свой клинок. Если бы поморский дружинник сделал такую подставу, против нее тут же можно было применить контрприем: обвести или отвести его саблю с выходом на разящий удар в незащищенное место. Но Разик, подняв свою саблю не над головой, а над плечом, просто зашагнул под нее левой ногой, перенося на эту ногу тяжесть тела, уходя с линии атаки. Именно для этого он и принял левостороннюю стойку. Клинок Кудеяра просвистел мимо, не встретив сопротивления, лишь чуть-чуть задев саблю противника, скользнув по ней вниз. Стремительно выполнив пируэт, называемый замещением, при котором правая разгруженная нога подбивает левую и становится на ее место, а левая улетает вперед и в сторону, Разик оказался сбоку от противника, и его сабля обрушилась сверху вниз на вытянутую руку Кудеяра. Тот успел среагировать и отдернуть руку назад, и удар дружинника пришелся не по кисти, а по сабле, возле самой рукояти. При ударе такой силы металла о металл раздается не звон, а стук, словно сталкиваются две деревяшки или два камня.

Даже очень сильный и тренированный фехтовальщик после такого удара не сможет удержать в руке клинок. Выпавшая сабля Кудеяра жалобно звякнула оземь. Тот отпрянул назад, невольно подняв обе руки в беспомощном жесте, понимая, что не сможет защититься ими от этого страшного помора, обыгравшего его, опытнейшего бойца, в сабельном поединке в два хода, то есть быстрее, чем обыгрывают в шахматы ребенка, впервые севшего за доску.

Разик, словно в насмешку, крутанул несколько раз клинком, ничуть не хуже, чем это делал пару минут назад сам Кудеяр, и не спеша двинулся к безоружному противнику, чтобы нанести ему последний смертельный удар. Но тут внезапно со стороны коновязи, находившейся сбоку от ворот, к которой были привязаны лошади, принадлежавшие караулу, раздался бешеный стук копыт, и на пустое пространство, только что ставшее местом поединка, на всем скаку ворвался всадник. Конь едва не сбил с ног уже занесшего саблю Разика, и тот отпрянул в сторону, поневоле опустив клинок. Кудеяр встрепенулся, окрыленной невероятной надеждой, и увидел, что в седле храпящего скакуна сидит тот самый отчаянный диверсант в простой мужицкой одежде, который недавно бросил бомбу в поморов.

— Прыгай на круп! — крикнул лжемужик своему предводителю.

Кудеяр, как кошка, одним движением вскочил на коня позади своего товарища, и тот, кольнув скакуна кинжалом, погнал его прямо на толпу. Люди, не успевая расступиться, падали наземь. «Не стрелять!!! Своих побьем! В погоню!» — раздалась сзади команда опомнившегося от неожиданности Разика.

Но конь уже нес турецких агентов по узкому проходу между дворцом и всевозможными пристройками, сквозь запутанный лабиринт многочисленных теремов, колоколен и прочих жилых и служебных строений. На небольшом дворе, на котором располагалась дворцовая поварня и дровяной сарай, мужик резко натянул поводья, велел Кудеяру прыгать, а сам, развернув коня, тоже соскочил наземь, кольнул скакуна кинжалом так, что завизжавшее от боли животное помчалось назад, навстречу устремившимся в проход преследователям, сбивая их с ног.

— Давай за мной, в дровяник, — прохрипел мужик и бросился в сторону, за высокие поленницы приготовленных для поварни дров.

Затаившись за поленницами, стараясь унять бешеный стук своих сердец, разносящийся, казалось, на сто сажен вокруг, диверсанты вскоре услышали топот и крики погони.

Выбежав на двор, преследователи в растерянности остановились.

— Неужто упустили? — раздался дрожащий от гнева голос стражника Степана. — Это я виноват, надо было не на бой глазеть, а по сторонам поглядывать!

— Да ладно, Степа, — произнес другой человек, по-видимому кто-то из поморских дружинников. — Никуда они не денутся, поймаем! И не стоит одного себя винить: все мы хороши, разинули рот шире ворот. Откуда только этот орел взялся, что Кудеяра от смерти спас?

— Да это ж все одна шайка! Я его узнал. Он в наш монастырь с беженцами пришел, водоносом прикидывался, а потом с ополчением в Москву подался. Я этого вора, как и его атамана, еще там, в монастыре, заподозрил, но прямой улики у меня не было, потому их и отпустил. Лучше бы еще тогда всех прихлопнул!

— Ничего, Степа! Сейчас-то уж без всяких сомнений покараем подлых предателей. Давай-ка побежим к Тайницкой башне. Может, они туда подались и попытаются в подземный ход пробраться да через него улепетнуть.

И погоня умчалась в указанном направлении. Все стихло, но двое диверсантов еще долгое время лежали, затаив дыхание, боясь пошевелиться, словно не веря в свое чудесное избавление. Наконец лжемужик вздохнул облегченно и вложил в ножны кинжал с опознавательным знаком турецких агентов на рукояти.

— Спасибо, товарищ. Ты мне жизнь спас. Теперь за мной должок, — неожиданно севшим голосом сказал Кудеяр. — Звать-то тебя как?

— Лавром кличут, — шепотом ответил тот.

— Да я ж тебя знаю, — вполголоса воскликнул атаман. — Нам же с тобой в монастыре этот стражник, Степан, очную ставку устраивал! Думал, что мы сообщники. Ну и нюх у него, как у пса легавого! А что ж ты, сообщник, мне потом не объявился?

— Так откуда ж я знал, кто ты есть таков? Знаков опознавательных ведь мы тогда друг другу не предъявляли, — пожал плечами Лавр и внезапно схватил Кудеяра за руку. — Тише! А, нет, показалось… В общем, атаман, надо нам думать, как поскорей отсюда выбираться. Подельники наши разбежались, я видел, как они в страхе и бомбы свои выкидывали, и кинжалы. Теперь ни товарищей наших не опознать, ни бомб не собрать. В общем, не сможем мы ворота кремлевские открыть аль взорвать.

Кудеяр угрюмо кивнул. Он понимал, что повелитель, Буслам-паша, отнюдь не погладит по головке своего лучшего агента за срыв важнейшей операции. Но что ж поделать? Не погибать же здесь во имя будущего возрождения Золотой Орды!

— Ну и как нам отсюда выбраться?

— Проберемся по-тихому за конюшнями да выгребными ямами к стене, с которой помои в Москву-реку сливаются. Там и в обычное-то время охраны почти нет, а сейчас — и подавно. Спустимся со стены по веревке, и наутек.

— Ты, Лавр, как я погляжу, в Кремле все закоулки знаешь?

— Так я ж тут не один год водоносом служил! С закрытыми глазами везде могу ходить, — с гордостью произнес Лавр. — Вот, к примеру, там, за поварней, — патриаршие палаты с золочеными маковками, а сразу за сим дровяником, где мы прячемся, — стена Разрядного приказа, а в ней оконце, через которые зимой внутрь дрова подают. Ну, давай, атаман, теперь веревки собирать, коими вязанки дров обвязаны, да в один конец веревки эти узлами соединять.

— Погоди, друг, — решительно прервал его Кудеяр. — Так прямо за нами, говоришь, Разрядный приказ? И по дровяному окошечку мы в него проникнуть сможем?

— Да зачем же нам это надобно? Давай лучше, пока не поздно, свои животы спасать!

— Негоже к повелителю с пустыми руками идти. Я вижу, что ты молодец лихой да отчаянный. Давай-ка, пока нас черт знает где ищут, в Разрядный приказ проникнем да посмотрим, нет ли там какой поживы, коею мы можем поклониться повелителю, чтобы он нашу промашку простил, да еще бы и наградил!

— А давай, атаман! — шепотом воскликнул Лавр. — Эх, головушка моя бесшабашная! Всю-то жизнь на лихие дела меня тянет. Я ведь и водоносом-то в Кремль по случаю устроился, чтобы поживиться здесь кое-чем. Оттого потом бежать-то и пришлось, аж у турок прятаться…

— Погоди, Лавр, как-нибудь потом расскажешь, — шепотом прервал его неуместные излияния Кудеяр. — Давай веди к оконцу!

Они осторожно выбрались из дровяника, огляделись и стремительным рывком заскочили за его заднюю стену. Лавр указал на небольшое окошечко в белой каменной стене, почти примыкавшей к дровянику. Окошечко находилось на высоте человеческого роста и было закрыто железной ставней с большим навесным замком.

— Как замок-то открыть?

— Да ерунда, он сроду заперт не был! Мне ж истопники были первые друзья, я им частенько помогал дрова-то таскать, а они мне — воду.

С этими словами Лавр подошел к замку и действительно снял его без всякого ключа, просто раскрыв дужку.

— Давай вперед, а я — за тобой! — приказал ему Кудеяр.

Они с трудом протиснулись через узкий лаз, по которому в зимнюю пору подавали в палаты вязанки дров, и очутились в дровяном чулане. Некоторое время диверсанты сидели в полной темноте, напряженно прислушиваясь. В здании стояла полная тишина. Потом послышались равномерные твердые шаги. Так мог идти только часовой. По-видимому, он охранял пустующее помещение приказа. И впрямь, вскоре раздался характерный стук об пол то ли приклада пищали, то ли древка секиры. Через некоторое время шаги зазвучали вновь. На сей раз они удалялись. Часовой, вероятно, дошел до границы вверенного ему участка, постоял, развернулся и отправился в противоположный конец.

— Почему ж так тихо? Где бояре, дьяки и подьячие? — прошептал на ухо Лавру атаман.

— А кто ж их ведает? — так же тихо ответил тот. — Наверное, разбежались да затаились в подземельях кремлевских.

— Тебе знакомо расположение комнат? Где тут что?

— Знаю лишь те, где печные топки. Да еще умывальню боярскую, в которую воду таскал, и отхожее место, в котором горшок для бояр. Горшок-то я не выносил, для того золотарь есть, а я лишь рядом ставил шайку с водой для споласкивания! — с гордостью сообщил Лавр.

— Да погоди ты про горшок, — нетерпеливо перебил его Кудеяр. — Кто сидел в тех комнатах, в которых топки печные?

— Известно кто: подьячие! К дьякам и боярам, небось, топку не выведут, к ним в палаты печи чистыми боками пристраивают.

— И где же комната подьячих?

— А вот как раз напротив, через проход. Я из этой комнаты однажды соболью шапку стащил. У гонца какого-то. Они как донесение привезенное боярам отдадут, так у подьячих в комнатенке ответа и дожидаются, на лавке. Многие спят с устатку мертвым сном. Вот у одного шапка-то с головы и упала, а я дождался, когда подьячий куда-то выскочил, да и сложил шапку себе за пазуху. А грешили-то потом на истопников! — радостно хихикнул Лавр.

— Ну и болтлив же ты, братец! — с легкой досадой, но весьма мягко вновь одернул его Кудеяр, знавший, что даже самые смелые люди после миновавшей смертельной опасности частенько разряжаются посредством непрерывного потока слов. — Лучше скажи: сможешь сейчас в ту комнату пробраться да принести мне то, что найдешь на столах?

— Так там же нет ничего, окромя свитков да бумаг всяческих!

— Вот это и возьмешь. Только погоди чуток: сейчас часовой пройдет, повернет обратно, тогда и двинешься!

— Ты атаман, тебе видней, — охотно согласился Лавр. — А награда мне будет?

— Будет тебе награда, и немалая.

Вскоре Лавр неслышной тенью выскользнул из чулана. Кудеяр прильнул ухом к дощатой двери, пытаясь по доносящимся звукам понять, что происходит снаружи. Через несколько минут напряженного ожидания он услышал торопливые крадущиеся шаги. Дверь в чулан распахнулась, и в чулан ввалился тяжело дышащий Лавр.

— Ну? — нетерпеливо прошептал Кудеяр.

— Вот тебе и «ну»! — сбивчиво прохрипел Лавр. — Там гонец был.

— Какой гонец?

— Царский, вестимо! Нагрудник на нем алый, только весь обгорелый и разодранный. Видать, рано утром прискакал, да попал в пожар и давку, сквозь огонь и толпу в Кремль пробивался. Сейчас спит как убитый. Только шапки на нем не было! — с сожалением произнес достойный помощник резидента турецкой разведки.

У Кудеяра прямо-таки зачесались руки от желания придушить своего спасителя, чтобы больше не слышать его болтовни. Но он, естественно, сдержался, лишь спросил отрывисто:

— Бумаги принес?

— Да, вот, схватил, какие были, со стола.

Нащупав в темноте протянутые ему свитки, Кудеяр тщательно сложил их в поясную сумку и скомандовал:

— Все, полезли назад, в дровяник!

Когда они вновь очутились в дровянике, атаман велел Лавру собрать короткие веревки, во множестве висевшие на стенах и предназначенные для вязанок дров, а сам, подойдя к небольшому оконцу, принялся нетерпеливо просматривать украденные бумаги. Часть из них не представляла особого интереса, но, развернув один из свитков, Кудеяр едва удержался от радостного крика. Это была царская грамота московским воеводам, привезенная сегодня утром гонцом. Вернее, не сама грамота, а ее список, сделанный, по-видимому, подьячим для передачи в войска. Бегло прочитав содержание грамоты, Кудеяр понял, что за одно это Буслам-паша сможет простить ему многие неудачи. Он вновь свернул драгоценный список, бережно убрал его в сумку и принялся помогать Лавру связывать короткие веревки в одну длинную.

Разик в сопровождении Степы и пяти бойцов добежал до Тайницкой башни. Но там было все спокойно, если, конечно, не считать многочисленных беженцев, расположившихся большими группами прямо под стенами, под оградами кремлевских дворцов и в прочих местах. Переговорив с крепким караулом стрельцов, охранявших вход в башню, и предупредив их о возможном появлении двух злодеев с такими-то приметами, Разик приказал своим людям возвращаться к воротам. Сам он шел вслед за бойцами, чуть отстав от них, вместе со Степой, который осматривал всех встречных людей привычно цепким взглядом.

— Степа, не переживай, — попытался успокоить стражника Разик. — Никуда они не денутся!

— Как же, не денутся! Кремль большой, здесь можно годами прятаться по различным закоулкам!

— Да они не будут прятаться, а постараются как можно быстрее к своим хозяевам улизнуть.

— Почему ты так думаешь?

— А вот сейчас поднимемся на стену рядом с Водовозной башней, и ты сам все поймешь.

— А почему именно рядом с Водовозной?

— Там самое удобное место для побега. В общем, потерпи чуток.

Они подошли к воротам, где их поджидал Желток с пятью бойцами. Лешие по-прежнему вместе со стрельцами перекрывали подходы к арке, держа мушкеты на изготовку. Но все было тихо, никто больше не пытался штурмовать ворота изнутри.

Желток шагнул навстречу своему командиру, отрапортовал:

— Собрали три десятка мешков и сумок с ручными бомбами. А еще две дюжины одинаковых кинжалов. — Десятник кивком головы указал на скрытый в тени угол возле коновязи, в котором на чьем-то расстеленном прямо на земле плаще был разложен брошенный горе-диверсантами арсенал.

— Молодцы! — похвалил друга и его бойцов Разик и повертел головой по сторонам. — А где Михась?

Михась сидел в тени арки, позади шеренги караула. Его глаза были закрыты, голова откинута, прислонена затылком к прохладным кирпичам кремлевской стены.

Увидев Михася, Разик вполголоса спросил у Желтка:

— Он в порядке? Стрелять сможет?

— Естественно, сможет, — пожал плечами Желток. — Михась и во сне, и кверху ногами выстрелит и не промахнется.

Разик с Желтком подошли к Михасю, за ними последовал и Степа. При их приближении дружинник открыл глаза, поднялся на ноги, автоматически встал по стойке «смирно».

— Садись, Михась, — махнул рукой Разик, опускаясь на землю, и обратился к Степе и Желтку: — И вы присаживайтесь, обсудим кое-что.

Ожидая, когда друзья усядутся рядом, Разик поднял с плаща бомбу, взвесил ее на ладони, затем положил на место, взял кинжал, осмотрел.

— Приметный набалдашник, — усмехнулся полусотник, разглядывая венчающую рукоять голову лысого мужика с дразняще высунутым языком.

Разик в ответ тоже показал вражеской башке язык и небрежно бросил кинжал обратно, в кучу других таких же.

— Как ты себя чувствуешь, братик? — обратился он к Михасю.

— К бою готов, — мрачным тоном кратко ответил тот.

— Ты прости, друг, что пришлось тебя головой к брусчатке приложить, — извиняющимся тоном произнес Степа. — А то ты, себя не помня, не ровен час, мог бы меня и убить ненароком!

— Чего уж там извиняться, — печально вздохнул Михась. — Спасибо, друг, что меня от решетки той проклятой оттащил.

— В общем так, бойцы, — прервал их беседу Разик. — Сейчас я, Михась, ну, и Степа пойдем на стену, что напротив Москвы-реки. Михась возьмет дальнобойное ружье, мы со Степой — обычные мушкеты. Когда двое турецких разведчиков, Кудеяр и его сообщник, в коем Степа опознал водоноса, спустятся со стены по веревке и побегут к своим, мы откроем по ним стрельбу. Мы со Степой, естественно, с такого расстояния из мушкетов не попадем, а вот Михась из длинноствольного ружья попасть обязан. Причем в спину водоносу. Причем с запредельной неубойной дистанции, чтобы тот получил в спине поверхностную рану или просто синяк.

— Постой, Разик, — воскликнул Степа. — Какая стрельба? Какой синяк? Если они действительно в том месте, о котором ты говоришь, на стену полезут, то мы просто повяжем гадов, да и все!

— Нет, стражник! Не будем мы их вязать, а, наоборот, дадим уйти. Только водоноса легко раним. Надеюсь, что ордынцы подскочат да его подберут.

— Ничего не понимаю! С какого такого перепугу мы должны вражеских лазутчиков, отпетых злодеев и предателей, восвояси отпустить?! — Степа аж привстал от возмущения. — Они ж пытались в святой обители отца Серафима убить, хотели ворота кремлевские врагу отворить!

— Тебе, Степа, еще не все их злодеяния известны, — чуть заметно усмехнулся Разик. — Пока мы с тобой их возле Тайницкой башни искали, эти самые лазутчики пробрались в Разрядный приказ и похитили там важный список.

— Но… Откуда ты это знаешь? — не поверил своим ушам Степан.

— Я не знаю, я догадываюсь, — скромно ответил Разик.

— А… А что за список? — зачем-то спросил окончательно сбитый с толку стражник.

— Я его не читал, — покачал головой полусотник поморской дружины. — Мне лишь известно, что этот список лазутчики должны обязательно доставить ордынцам. Вернее, своим настоящим хозяевам — туркам.

— Ничего не понимаю! — честно признался стражник. — А ты что скажешь, Михась?

— Я скажу, что наше дело ратное. Приказал начальник поставить синяк злодею — значит, будет синяк, — неохотно пробурчал Михась, недаром заслуживший в Лесном Стане прозвище «уставной дружинник». — И вообще, у меня голова болит. Некоторые тут меня башкой о камни трахнули, а теперь спрашивают, что, дескать, я о том да о сем думаю.

— Ладно, братцы, — улыбнулся Разик. — Сейчас я вам кое-что объясню. Всего-то я и сам не знаю, да мне много знать и не надобно. Вот ты, Степа, говорил, что этого водоноса еще в монастыре заподозрил. А почему?

— Ну, он вертелся там, где ему вроде бы быть необязательно. Да и рожа мне его знакомой показалась. Но я так и не вспомнил, где мог его видеть.

— Вот ведь что спиритус с людьми делает, даже с опытными и сильными стражниками! — притворно огорчился Разик.

— Какой такой спиритус? — изумился Степан.

— Да то хмельное зелье, прозрачное, как вода, которым мы тебя в усадьбе нашего боярина угощали, когда захаживал ты к нам в гости прошлым летом!

— Так я ж с тех пор не то что вашего спиритуса, а вообще ни капли хмельного в рот не брал… — начал было Степа и внезапно воскликнул: — Вспомнил! Вспомнил я того водоноса!

Перед глазами стражника во всех деталях встала картина зеленого густого сада в усадьбе боярина Ропши, большого стола под яблонями. За столом, заставленным угощениями, сидят его новые друзья — поморские дружинники, среди них Михась, Разик, Желток и еще один незнакомый боец не в зеленом, как у всех, а в черном берете. Как же его звали? Лавр? Нет! Не Лавр, а Фрол! Точно, Фрол.

— Вспомнил! Это ж ваш дружинник, Фрол. У него еще шапка была почему-то черная, не такая, как у вас!

— Да где уж нам, — проворчал себе под нос Разик, с некоторых пор слегка недолюбливающий особников.

Впрочем, нелюбовь лихого строевого полусотника относилась к особникам вообще, но никак не касалась Фрола. Персонально к Фролу Разик относился с огромным уважением, признавая его многочисленные, почти невероятные боевые заслуги.

— Ну, вот и молодец, что догадался! — вслух обратился он к Степану. — Фрол действительно от самого монастыря выслеживает турецких лазутчиков, о существовании которых нашей разведке давно известно. Вчера вечером он явился ко мне, и мы наметили план действий.

— Что наметили? — не понял Степа.

— План. По-английски это означает замысел, порядок действий. Например, я был готов к тому, что Фрол бросит мне бомбу с зажженным фитилем. Фитиль был, естественно, достаточно длинным. Он и бросил мне ее почти что в руки. Даже особо стараться не пришлось, чтобы ее поймать.

— То-то мне из толпы агентов вражеских послышался крик «catch!» («лови!»), — усмехнулся Желток. — А еще этот твой удар саблей по рукам, сверху вниз, после левого замещения. Так же не бьют! Там надо рубить сбоку по шее! Значит, ты специально этого лазутчика не убил?

— Молодец, правильно догадался! — с чуть заметной иронией похвалил друга Разик.

— А как Фрол… — попытался было продолжить свои расспросы Желток.

Но Разик его прервал:

— Все, некогда нам разговоры разговаривать. Фрол с Кудеяром вот-вот до стены доберутся. Берем ружья и вперед! А ты, десятник, стой по-прежнему твердо и охраняй ворота. Все поползновения их открыть пресекай огнем на поражение!

— Есть, брат полусотник! — поднес руку к берету Желток.

Уже на ходу, проверяя замок мушкета, Степа задал Разику волновавший его вопрос:

— Так что, получается, мы этому Кудеяру все его злодеяния и предательство простим? Пусть идет себе к туркам целым и невредимым и продолжает Руси вредить?

— За это не волнуйся, страж Степан. Фрол охулки на руку не положит! — жестко усмехнулся Разик.

Они по внутренней лестнице взобрались на башню, подошли к бойницам. С высоты им открылась жуткая картина пылающего города. Лишь вдоль излучины Москвы-реки еще оставалась узкая полоса, свободная от огня. Там стояла вражеская конница. Ордынцы все еще ожидали, что кремлевские ворота вот-вот распахнутся перед ними, как это было во время последнего набега на Москву хана Тохтамыша. По обоим флангам вытянувшихся в длинную колонну туменов громоздились горы трупов безоружных горожан и беженцев. Эти несчастные искали спасения на свободном от огня пространстве, пытались броситься в реку. Их лениво били копьями и стрелами, рубили кривыми саблями.

Дружинники и Степан, стиснув зубы, с ненавистью глядели на врагов.

— Мало вас, гадов, покрошили на Засечной черте! — звенящим голосом выкрикнул Михась.

— Тише, друг. — Разик успокаивающе обнял его одной рукой за плечи. — Наблюдай внимательно вон за тем участком, готовься выстрелить в нужный момент.

Участок кремлевской стены, на который указал Разик, находился в сотне саженей от Водовозной башни, вниз по течению Москвы-реки. Там в стене, примерно на половине ее высоты, был проделан специальный наклонный каменный желоб, по которому в реку сливались нечистоты. Проникнуть в Кремль по этому желобу снаружи было невозможно. Во-первых, его отверстие было довольно узким, и в него мог с трудом протиснуться человек, во-вторых, оно располагалось достаточно высоко, в-третьих, желоб закрывался изнутри толстой чугунной дверью с массивным засовом. Да и круто наклоненный каменный пол желоба был настолько скользким, что подняться по нему не было никакой возможности.

— Вот они! — Разик, обладавший очень острым зрением, первым увидел, как из отверстия желоба упала, разматываясь, веревка.

Вскоре из желоба вывалился один, за ним — другой человек, и они заскользили вниз по веревке к подножию стены. Беспрепятственно достигнув земли, эти двое пустились бежать по направлению к вражеской коннице, размахивая руками и что-то крича.

— Мы — свои, мы — к повелителю, Буслам-паше! — перевел Степа, неплохо изучивший турецкий язык за время пребывания в составе ограниченного контингента казацких войск в низовьях Дона.

— Приготовились! — скомандовал Разик. — Михась, ты стреляешь первым, а мы палим вслед за тобой.

Михась присел на одно колено, уложил длинный ствол своего ружья в бойницу, упер приклад в плечо, прицелился. Две фигурки быстро удалялись, уходя с убойной дистанции. На одном из беглецов, высоком и плечистом, была приметная красная рубаха. Второй, невысокий и сухощавый, был в сермяжной мужицкой одежде. Михась поймал этого второго на мушку и прошептал:

— Извини, Фролушко!

Щелкнул курок, кремень высек искру. Ярким огоньком вспыхнул порох на полке, ружье выпалило, наполнив стрелковую галерею башни гулким эхом. Сразу вслед за выстрелом Михася бабахнули мушкеты Разика и Степы из соседних бойниц. Но сквозь клубы дыма, на пару секунд закрывшие обзор, Михась успел заметить, как человек, в которого он целился, упал с разбегу лицом вниз. Второй, в красной рубахе, продолжал бежать, не оглядываясь. А навстречу ему уже скакал десяток ордынских всадников с заводными конями в поводу. Беглец уселся в седло и лишь тогда оглянулся, чтобы посмотреть, что стало с его товарищем. Но сам он, по-видимому, не захотел вернуться за ним, а послал двоих ордынцев. Те на всем скаку ловко подняли лежавшего, подхватив его под руки с двух сторон, и плавной рысью направились прочь.

У Михася и двух его друзей отлегло от сердца, когда они увидели, что подхваченный всадниками Фрол, повиснув между двух скачущих коней, самостоятельно перебирает ногами по земле. На радостях лешие и стражник, перезарядив ружья, выпалили вслед удаляющейся кавалькаде, но не с целью попасть в кого-то, поскольку дистанция была уже запредельной для ружейного выстрела, а просто посылая Фролу прощальный салют.

— Ну, все, бойцы, уходим, — Разик закинул еще дымящийся мушкет на плечо и зашагал к лестнице.

— Послушай, Разик, — задумчиво спросил последовавший за ним стражник, — как я понял, эти одинаковые кинжалы, что собрали ваши дружинники возле ворот после бегства ордынских наймитов, служили им опознавательными знаками, так? Но ведь тогда и у Фрола должен был бы быть такой же, чтобы лазутчики приняли его за своего подельника.

— Да, — ответил Разик. — У Фрола, когда он ночью пришел ко мне, на поясе висел именно такой кинжал.

— Но ведь когда я Лавра… то есть Фрола, обыскивал там, в монастыре, у него никакого кинжала не было!

— Я знаю, где Фрол этот кинжал взял, — проворчал шагавший за Степой Михась. — У одной особы, вернее, особницы. Вот и дари после этого сестре подарки.

— Ничего, друзья, даст Бог — встретимся с Фролом, так он тогда, может быть, и удовлетворит ваше любопытство, — произнес Разик. — Ну а сейчас наша задача прежняя, ворота оборонять. Если и будет новая попытка их открыть, то в ближайший час. И будет эта попытка последней.

— А почему последней? — в один голос спросили Михась и Степа.

— Так с башни ж было хорошо видно, что пожар уже подступает к самому берегу и через час у вражеской конницы не будет пути отхода из горящего города! — с ноткой чуть заметного превосходства в голосе объяснил полусотник. — Так что через час они либо ворвутся в Кремль, чего мы им, конечно, не позволим, либо уберутся прочь!

* * *

Колонна ордынской конницы, растянувшись на полверсты вдоль единственного свободного от огня участка на берегу Москвы-реки, продолжала неподвижно стоять напротив Кремля. Но ее ряды уже потеряли былую стройность и монолитность. Нервничали, пытаясь вскинуться на дыбы, кони, напуганные жаром и дымом огромного пожара. Тревожно озирались всадники, вообще не любившие городов с их узкими улицами, а этот город к тому же был еще и охвачен пламенем. Они уже не жаждали сказочных богатств, спрятанных за высокими кремлевскими стенами, а думали лишь о том, как бы им поскорее вырваться из этой огненной ловушки, уйти назад, в просторные подмосковные поля. Мысль об отступлении все более и более занимала умы не только рядовых ордынцев. Даже пятеро темников, находившиеся в голове колонны рядом с мурзой, командовавшим всем их отрядом, время от времени вопросительно поглядывали на своего военачальника и пытались осторожно, с восточной витиеватостью, намекнуть ему, мол, не соблаговолит ли высокочтимый мурза увести непобедимых воинов великого хана подальше от бушевавшей вокруг огненной стихии?

Мурза и сам был не прочь задать стрекача. Он уже в который раз поворачивался к находившемуся рядом с ним Ахмеду, помощнику главного турецкого военного советника Буслам-паши, и спрашивал:

— Эй, Ахмед! Где твой взрыв, который ты нам вчера обещал? Почему до сих пор закрыты кремлевские ворота? Мы тут все скоро сгорим!

— Взрыв будет, отважный мурза! — терпеливо отвечал Ахмед. — Наш друг Кудеяр, находящийся там, в Кремле, вот-вот сумеет обмануть этих глупых русов и разнести в щепки крепостные ворота всесокрушающими турецкими бомбами!

Но внезапно внимание ордынского походного штаба привлекли призывные крики, раздавшиеся далеко в стороне от ворот, у подножия кремлевской стены. Оттуда, по направлению к их колонне, размахивая руками, бежали два человека. Ахмед поднес к глазу подзорную трубу, и его смуглое лицо вдруг покрылось мертвенной бледностью.

— Кудеяр! — сдавленным голосом произнес он. — Мурза, пошли своих всадников навстречу этим людям!

С кремлевской стены вслед беглецам прозвучали выстрелы, один из бежавших упал. Но вскоре перед Ахмедом и мурзой предстал целый и невредимый Кудеяр. Второй человек, раненный в спину, с залитым кровью лицом, которое он, очевидно, разбил при падении, был без сознания и лишь время от времени стонал.

— Что случилось, почему ты не взорвал ворота? — жестко выкрикнул Ахмед, обращаясь к Кудеяру.

В его голосе звучала смертельная угроза, от которой невольно поежился даже сам мурза. Но Кудеяр и бровью не повел. С привычной наглостью и чувством собственного превосходства он произнес:

— Обстоятельства изменились. Мы в ловушке. Сюда, под Москву, вот-вот нагрянет царь Иван с двухсоттысячным войском, которое успело прийти из Ливонии. Надо немедленно сообщить эту весть Буслам-паше. Или самому великому хану! — добавил он, обращаясь непосредственно к мурзе.

— Откуда это тебе известно? — недоверчиво воскликнул пораженный Ахмед.

— Вот список грамоты, привезенной сегодня утром в Кремль царским гонцом. Я с риском для жизни добыл этот список не где-нибудь, а в Разрядном приказе! — высокомерно бросил Кудеяр, вынув из-за пазухи свиток и показав его Ахмеду лишь издали.

— Дай сюда! — протянул руку помощник Буслам-паши.

— Я собственноручно передам визирю этот драгоценный документ, добытый мною ценой невероятных героических усилий! — усмехнулся Кудеяр, пряча свиток за пазуху.

Ахмеду пришлось молча проглотить эту очередную наглость.

— А это еще кто? — раздраженно произнес он, указывая на окровавленного мужика, лежащего перед ним на попоне, наскоро расстеленной на земле.

— Один из наших людей. Он спас мне жизнь в смертельной схватке, когда все остальные, подобранные тобой люди, — Кудеяр особо выделил эти слова, — когда все остальные, подобранные тобой, Ахмед, люди, предали меня и разбежались. А ты что ж, не узнаешь его?

— Я работал не со всеми, — уже совершенно другим, совсем не грозным, а даже слегка заискивающим тоном произнес Ахмед. — Да и у него ведь все лицо в крови. Надо его срочно перевязать.

Ахмед сделал знак своему слуге, чтобы тот немедленно занялся раненым, и обратился к мурзе:

— Пусть отважный мурза прикажет своим туменам начать отход для соединения с главным войском. Мы добыли важнейшие сведения, которые отважный мурза должен как можно быстрее сообщить своему повелителю, великому хану!

Мурза задумчиво поднял глаза к небу, изображая глубокомысленные раздумья. Выдержав паузу, которую наверняка одобрил бы будущий основатель Московского художественного театра, воздвигнутого через триста с лишним лет недалеко от того места, где сейчас стояло ордынское войско, мурза произнес:

— Мы вновь поверим тебе, Ахмед, ибо твоими устами говорит визирь Буслам-паша и сам великий султан Сулейман. К тому же мое войско слишком мало для сокрушения крепости русов: тумены нашего правого крыла так и не смогли пробиться мне на помощь через полк левой руки проклятого князя Воротынского. А посему я вынужден принять твое предложение и приказать моим всадникам идти на соединение с главным войском, пока пожар, зажженный вашими славными турецкими пушкарями, не уничтожил нас всех.

Ахмед лишь молча поклонился в ответ на речь мурзы, в которой тот совершенно недвусмысленно давал понять, что свою неудачу под стенами Кремля спишет целиком и полностью на турецких военных советников, артиллеристов и незадачливых предводителей правого крыла ордынского войска. Бунчук мурзы с тремя белыми хвостами взвился вверх, проревели длинные трубы, и колонна крымской конницы, дружно поворотив назад по долгожданному сигналу, галопом понеслась прочь из горящей Москвы.

Толпа беженцев, пытающихся вырваться из охваченной пламенем столицы на север, мимо Кремля, все накатывала и накатывала на левый берег реки Неглинки. Мост был забит до отказа, вот-вот готов был рухнуть, и казалось, что движение на нем остановилось. Слева и справа от моста люди стояли вдоль берега по горло в воде, но на них напирали сзади, сталкивали на стрежень. Те, кто не умел или уже не мог плавать, захлебывались, тонули, их трупы несло течением, наваливало на стоявших на отмелях еще живых людей.

Анюта изо всех сил работала локтями, изворачивалась гибким телом, и ей пока удавалось сохранять вертикальное положение, избегать угрозы быть затоптанной. Она не видела, что происходило впереди, просто двигалась вместе с толпой, боролась за свою жизнь. Внезапно девушка почувствовала, что ритм движения людской массы, к которому она уже приноровилась, как-то нарушился. Чуть повернув голову, Анюта увидела, что по самой середине забитой людьми улицы движется карета, запряженная шестериком. Мощные упитанные кони, хрипя в постромках, раздвигали, топтали оказавшихся на их пути людей и несли карету с довольно приличной скоростью, оставляя за собой раздавленные тела. Тех, кто пытался зацепиться за карету, били саблями, пиками и кинжалами здоровенные форейторы в иноземной одежде, укрывшиеся внутри за дверцами, стоявшие на высоких запятках и козлах.

Карета поравнялась с Анютой. Девушка увидела, что стоявший справа рядом с кучером иноземец в красивой блестящей кирасе в очередной раз взмахнул саблей и безжалостно опустил ее на головы бабы и двух мужиков, схватившихся было за подножку.

— Ах ты сволочь иноземная! — внезапно выкрикнул оказавшийся рядом с Анютой молодец в красной рубахе с оторванным рукавом. Он привычным движением выхватил из-за пояса длинный нож и снизу вверх всадил его форейтору под кирасу, прямо в пах. Видимо, молодец сам хотел вскарабкаться на козлы, но не смог, поскольку тело убитого им форейтора грузно повалилось прямо на него. Анюта мгновенно втиснулась на освободившееся пространство, легко вскочила на передок рядом с кучером. По дороге она еще успела подхватить саблю, выпавшую из руки иноземца. Кучер, не выпуская вожжи из рук, хотел было столкнуть девушку локтем вниз, но Анюта ловко увернулась и тут же острием сабли кольнула человека, пытавшегося вскочить вслед за ней. И рубанула наотмашь вниз, потом еще, и еще. Кучер покосился на нее, пробормотал какую-то непонятную фразу на своем языке.

— Молчи, рожа немецкая, если жить хочешь! — рявкнула Анюта, не переставая орудовать саблей.

Кучер, по-видимому, понял ее или просто сообразил, что все равно остался без защиты справа, и пусть уж лучше его прикрывает эта кошмарная, явно безумная русская девица, чем вообще никто.

Карета продолжала двигаться в толпе, сметая всех на своем пути. Она въехала на забитый людьми мост, своим напором увеличив давку. Перила моста не выдержали, треснули сразу в нескольких местах, люди посыпались в воду, на головы тех, кто стоял в воде или плыл по стрежню. Но экипаж, влекомый шестеркой коней, уже благополучно выехал на противоположный берег.

На этом берегу, за мостом, густой толпы уже не было, к карете никто не кидался, и Анюта опустила саблю, присела на козлы рядом с кучером. Однако пожар охватил уже и северные посады. Кучер, видя впереди огонь, инстинктивно натянул было вожжи, но изнутри кареты раздался истеричный женский крик, и он вновь послал коней вперед, в задымленный проем большой улицы, хлестнув коренника длинным кнутом.

— Что, иноземную королевну везете? — с ненавистью крикнула Анюта, обращаясь к кучеру, и грязно выругалась, взяв саблю на изготовку.

Перед ее глазами вновь предстала картина, мучившая девушку почти полгода: она сама в рваном полушубке и лаптях возле своего покосившегося домишка и прекрасная всадница на вороном коне, невеста Михася, в собольих мехах с невиданной прической.

Кучер с опаской покосился на окровавленный клинок и торопливо произнес:

— Мой хозяйка есть не королев, а маркиз, жена Генрих Штаден, любимый опричник ваш царь Иван!

Анюта успокоилась, опустила саблю. Девушка почему-то вспомнила, как однажды за полночь в ските отец Серафим и Михась, думая, что она спит, тихими голосами обсуждали опричников, называя их сбродом. Среди этого сброда были князья и бояре, такие как Вяземский и Басмановы, и безродные выскочки, и даже немцы. Немцев, которые лютовали и грабили не хуже своих русских подельников, государь Иван Васильевич особенно привечал, поскольку уж их-то трудно было заподозрить в каких-либо родственных связях с ненавистными царю боярами. И лекарь у государя был немец, да и сам государь часто утверждал, принимая иностранных послов, что он-де вовсе и не русский, а потомок римских цезарей и германских императоров. Отец Серафим и Михась не могли понять, чего в этих странных высказываниях царя было больше: сиюминутного политического лукавства (наш царь претендовал на польскую корону) или глубокого презрения к собственному народу.

Карета стремительно въехала в улицу. Многие дома на ней уже горели, но улица была широкой, и кучер, нахлестывая лошадей, надеялся проскочить сквозь этот пока еще не сильный пожар. Внезапно один из домов, мимо которого они проезжали, вспыхнул ярким пламенем. Над его рухнувшей крышей поднялся столб огня. Под порывом ветра этот огненный столб вдруг накренился, полыхнул поперек улицы, и его языки лизнули карету. Тонкие деревянные стенки, покрытые затейливой резьбой и лаком, запылали в одно мгновенье. С дикими криками посыпались с подножек и запяток форейторы, превратившиеся в живые факелы в своих шелковых штанах и камзолах.

Когда запылала карета, Анюта инстинктивно бросилась вперед, на круп правого пристяжного коня. Сзади раздались предсмертные вопли заживо сгорающих в карете людей, и она, подчиняясь все тому же инстинкту, который вел ее через смертельную давку в толпе беженцев, не раздумывая, принялась обрубать саблей постромки. Освобожденный пристяжной, храпя и визжа, рванул вперед, подальше от обжигающего пламени. Анюта вцепилась в гриву, распласталась на конской спине. Бросив взгляд через плечо, девушка уже не увидела кареты, только огромный костер, в котором сгорели лошади и люди. Она сама получила ожог на спине, но пока не чувствовала боли, так же как не замечала многочисленных синяков и ссадин, покрывавших почти все ее тело. Анюта крепче сжала пальцы, державшие гриву, изо всех сил напрягла ноги, обхватившие конские бока. Ее мозг, ее мышцы сосредоточились лишь на одном: как бы не упасть с коня. А конь, даже не пытаясь скинуть почти невесомую всадницу, во всю прыть помчался прочь из горящих московских посадов.

Анюта вдруг почувствовала, что дыма вокруг больше нет и нестерпимый жар не обдает ее со всех сторон. Она, как в сказке, вмиг очутилась совсем в другом мире, где сияло солнце на голубом безоблачном небе и ярко зеленела молоденькая трава. В этом мире не было жуткой толпы мечущихся в страхе людей. Конечно, беженцы на большой дороге были, но Анюта их просто не замечала, потому что, во-первых, их было относительно немного, а во-вторых, они разбегались в стороны от бешено скачущего коня. Конь же, не стесненный сбруей, под влиянием страха и боли несся не останавливаясь все вперед и вперед, не сбавляя прыти.

«Я спасена! — подумала Анюта. — Однако пора мне спешиться, испить воды. А то жарко, да и пальцы что-то совсем затекли. А вот и какие-то повозки впереди. Наверняка там есть вода. Остановлюсь, попрошу напиться. А если не дадут, то я всех саблей по головам, как тех людей на мосту!» Девушка забыла, что у нее уже нет никакой сабли. Она бросила покрытый кровью клинок сразу же после того, как обрубила постромки и прыгнула на спину пристяжного, схватила его за гриву. Так же Анюта не стала задумываться, каким образом она остановит понесшего коня, у которого нет поводьев. Поравнявшись с вереницей закрытых боярских возков, она просто разжала пальцы, соскользнула на один бок и на всем скаку полетела на землю, головой вперед. Последнее, что она увидела, было до боли знакомое женское лицо, выглядывавшее из-за занавески в окне одного из возков. Именно это лицо не давало Анюте покоя все последние полгода, преследовало ее в самых ужасных снах.

Проводив Михася на службу в Кремль, Катька и Джоана вернулись в усадьбу боярина Ропши. Не успел их возок въехать во двор, как с юга донеслись пушечные залпы, возвестившие о начале вражеского приступа на столицу. Вскоре старый леший — наблюдатель на сторожевой вышке доложил боярину, что «горят московские посады, причем не только южные, но даже северные, и весь город, включая нашу усадьбу, вскоре будет охвачен огнем».

Выслушав доклад, Ропша повернулся к стоявшей рядом с ним Катерине:

— Так ты, дочка, опасалась именно этого, когда давеча просила меня подготовить кареты для срочной эвакуации?

— Нет, боярин, — честно призналась Катька. — Вернее, я не знала, конечно, что именно предпримет враг, но, судя по рассказам Фрола о тактике турков, направляющих ордынский набег, предполагала какой-нибудь совершенно неожиданный удар с их стороны.

Ропша кивнул и скомандовал своим людям рассаживаться в возки и телеги, на которых уже было уложено самое необходимое имущество и запас продуктов. Вскоре довольно длинный обоз, покинув обезлюдевшую усадьбу, покатил через северную окраину Москвы к большой дороге. Боярин и его «двор» медленно двигались в потоке беженцев, казавшемся им плотным и густым. Но они не видели, что творилось на юге и в центре столицы! Оттуда вместе с клубами дыма и волнами жара до них докатывался грандиозный оглушительный гул. В этом закладывающем уши, гнетущем душу гуле слились воедино гудение пламени десятков тысяч горящих домов и крики сотен тысяч погибающих людей.

Джоана, сидевшая в одном возке с Катькой и Ропшей, была бледна и подавлена. У себя на родине она, конечно, слышала о больших пожарах, иногда случавшихся даже в самой столице, Лондоне, но такого разгула огненной стихии, как сейчас, Джоана и представить себе не могла. Все-таки в городах Англии большинство домов были каменными, и огонь охватывал их не так быстро, давая людям шанс потушить пламя до того, как оно перекинется на другие строения. А здесь на подступах к пылавшему городу еще и стоял враг. И в центре этого города, в цитадели, называемой Кремлем, под прицелом вражеских орудий находился ее жених, которого она лишь вчера обрела вновь после долгой ужасной разлуки.

Ропша и Катерина, конечно, понимали состояние Джоаны и как могли старались ее успокоить. Они, разговаривая будто бы между собой, напрямую не обращаясь к Джоане, доказывали друг другу, что московский Кремль — одна из самых мощных крепостей Европы и с тех пор, как были возведены каменные стены, враг ни разу эту крепость штурмом не взял. И хан Тохтамыш захватил Кремль лишь с помощью предателей, открывших ему ворота. Но сейчас-то на страже ворот стоят не кто-нибудь, а лучшие бойцы дружины Лесного Стана, которые чуть больше недели тому назад успешно отбивали в течение суток атаки стотысячного ордынского войска, причем оборонялись они не в мощнейшей крепости, а всего лишь на лесной засеке на Оке-реке. Так что никакой враг, да и никакой пожар не страшен кремлевским стенам, и надежно укрытые за ними дружинники останутся, как всегда, целыми и невредимыми.

Джоана, конечно же, прекрасно понимала, зачем и для кого ведется этот разговор, но она почему-то верила каждому слову, и заполнившая ее сердце черная тоска постепенно отступала.

Наконец обоз боярина Ропши выбрался из задымленных московских посадов на большую дорогу. Скорость его движения при этом почти не увеличилась. Громоздкие крытые боярские возки и нагруженные телеги еле тащились в потоке беженцев. Они отъехали от окраины Москвы примерно на версту, когда сзади раздались тревожные крики и приближающийся бешеный стук копыт. Катька вынула из кобуры пистоль и отодвинула занавеску в окне возка, собираясь выглянуть наружу. Сидевшая напротив нее Джоана, уже не такая бледная и удрученная, как в начале их отъезда, тоже нагнулась со своего сиденья, чтобы лучше разглядеть происходящее.

— Сестренка, отодвинься! Ты мне помешаешь, если придется стрелять, — приказала ей Катька.

Но эта команда чуть-чуть запоздала. Несущийся во всю прыть конь, очевидно закусивший удила, поравнялся с каретой и помчался дальше, а с его спины кто-то прыгнул, как показалось обеим девушкам, прямо на подножку их возка. Джоана отпрянула прочь, Катька вскинула пистоль. Но стрелять было уже не в кого. Мелькнувший в окне силуэт исчез. Решив, что неизвестный враг пригнулся и затаился на подножке, Катька, откинув защелку, ударом ноги резко распахнула дверцу, чтобы сбросить того на землю. Но дверца открылась совершенно беспрепятственно, за ней никто не прятался.

Держа поднятый пистоль наготове, Катька высунулась из возка, чтобы оглядеться. Сзади, в пяти саженях от продолжавшего свое неспешное движение боярского экипажа, на обочине дороги неподвижно лежало тело, по-видимому девушки, в изодранной в лохмотья сермяжной рубахе. На ее голове был какой-то странный округлый колпак. Катька недоуменно пожала плечами и опустила пистоль, но тут какое-то предчувствие буквально толкнуло ее.

— Не останавливайтесь, я сейчас вернусь! — крикнула она вознице и спрыгнула на землю.

Вокруг лежавшей на обочине девушки образовалось пустое пространство. Люди, разбежавшиеся от несущегося коня, уже возвращались на дорогу, но обходили тело стороной. Вид Катьки в мужском обмундировании поморских дружинников, с пистолем за поясом и саблей за плечами, склонившейся над телом, тоже не вызывал ни у кого особого желания подойти поближе.

Едва приблизившись к лежавшей, Катька сразу же поняла, что предчувствие ее не обмануло. На голове у странной девушки был выцветший берет дружинника Лесного Стана, натянутый на голову по уши, как обычная шапка или колпак. Боец особой сотни почувствовала, как у нее внезапно пересохло в горле. На одетом задом наперед берете она увидела косую синюю нашивку, обозначавшую звание головного. Катька рывком сдернула берет с головы девушки, заглянула внутрь. На подкладке она увидела сделанную красными нитками вышивку «Мхс». Год назад Катька сама вышивала эту метку на новеньком берете своего брата.

Несколько мгновений Катька стояла неподвижно, глядя остановившимся взглядом на берет Михася. Затем, оглянувшись через плечо на открытую дверцу возка, из которой за ее действиями наблюдала Джоана, Катька быстро спрятала берет к себе за пазуху. Она опустилась на одно колено, перевернула неподвижное тело на спину. Лицо несчастной было сильно разбито, но Катьке оно показалось смутно знакомым, словно она когда-то мельком видела эту девушку. Без особой надежды, просто для очистки совести, Катька протянула руку и пощупала шейную артерию неподвижного тела. Пульс был! Слабый, едва ощутимый. Катька вскочила на ноги. Повернувшись к ближайшей телеге их обоза, она окликнула двух старых леших из свиты боярина. Те бережно подняли девушку с земли, положили в телегу, накрыли одеялом.

— Едем до ближайшего проселка, — Катька указала рукой вперед, туда, где виднелась обширная березовая роща. — Сворачиваем в лес, на полянку, в тихое место, там осмотрим и перевяжем раненую.

Дав команду головному экипажу продолжить движение, Катька вернулась к возку, на ходу запрыгнула внутрь, закрыла дверцу. На недоуменный вопрос Джоаны она ответила предельно кратко:

— Старая знакомая. Сильно разбилась, попробуем ей помочь.

Джоана сочувственно вздохнула и предложила свою помощь во врачевании «старой знакомой».

— Хорошо, — кивнула Катька. — У нас тут лекарей да знахарей — полный обоз. Устроим международный консилиум, как при царской особе.

За нарочито бодрым и шутливым тоном девушка пыталась скрыть нешуточную тревогу, сжимавшую ее сердце.

Обоз свернул с большой дороги в рощицу и вскоре остановился на тенистой полянке. Катька, Джоана и еще одна женщина из боярской дворни, являвшаяся штатным лекарем в столичном опорном пункте дружины Лесного Стана, принялись осматривать раненую. С нее сняли остатки рубахи, причем эту рубаху даже почти не пришлось разрезать, настолько она была порвана. Вскоре выяснилось, что у пострадавшей сломана левая ключица, несколько ребер, и, по-видимому, она получила сильное сотрясение мозга. Девушку осторожно обмыли водой из ручья, перевязали кровавые ссадины, зафиксировали сломанную ключицу, наложив лубки на плечо, грудь и лопатку, влили в рот немного целебного настоя. Затем пострадавшую перенесли в возок и уложили прямо на полу. Катька с Джоаной уселись в возок на свои места, и обоз вновь тронулся в «северные вотчины боярина Ропши».

— Как ее имя? — спросила Джоана, глядя на лежавшую перед ними девушку.

— Точно не помню, — после секундной паузы ответила Катька. — Кажется, Параскевья.

Джоана вновь вздохнула, покачала головой. Она вряд ли смогла бы воспроизвести незнакомое трудное русское имя.

— Как ты думаешь, Кэт, скоро ли наши дружинники, оставшиеся в Кремле, отобьют врага и нагонят нас по дороге в Лесной Стан?

— Не знаю, Джоана. На войне предсказаниями да гаданиями заниматься бессмысленно. Наше дело — ждать да надеяться!

Джоана согласно кивнула и поправила подушку под головой раненой девушки.

Знали бы Катька и Джоана, кого они спасают, за кем ухаживают! Но людям не дано знать их будущее, хотя они и творят его своими собственными руками, преисполненные самих благих намерений и радужных надежд.

Хан Девлет-Гирей, как и подобает великому полководцу во время битвы, находился на небольшом холме в центре своего войска, верхом на белом коне. Хан любовался невиданным пожаром, охватившим русскую столицу, и ожидал доклада о взятии Кремля, в котором хранились несметные сокровища — казна обширного и богатого государства Российского. Туда, к Кремлю, вдоль берега Москвы-реки, по свободному от огня проходу, специально оставленному турецкими пушкарями и лазутчиками-поджигателями, ушли пять туменов левого крыла. Еще три тумена должны были выйти к цитадели русских справа, но они никак не могли преодолеть сопротивление полка князя Воротынского — давнего заклятого врага хана. От калги, командовавшего правым крылом, к хану непрерывно скакали гонцы с просьбой о подмоге. Но хан не мог бросить в бой свой последний резерв — личную гвардию. До родных степей отсюда сотни верст, еще предстоит охранять на обратном пути богатую добычу. Нет, хана никак не прельщала мысль остаться без охраны своих верных нукеров, которых этот страшный Воротынский может уничтожить здесь, под Москвой, как он уже делал это не раз под Рязанью и Серпуховом.

Рядом с ханом с самого утра неотлучно находился посланец султана Османской империи, визирь Буслам-паша. Он расположился чуть в стороне от ханской свиты. Визирь, лицемерно подчеркивая свою второстепенную роль, восседал не на боевом коне, а на небольшом персидском ковре, расстеленном на траве. Опираясь рукой на мягкие подушки, визирь пристально вглядывался в панораму горящей Москвы, так же, как и хан, с возрастающим нетерпением ожидая доклада от прорвавшихся к Кремлю войск.

Наконец из дыма, стелившегося вдоль излучины Москвы-реки, показались всадники. Но это были отнюдь не гонцы с долгожданной вестью, а тумены левого крыла в полном составе во главе с мурзой. Было очевидно, что они возвращались ни с чем. Девлет-Гирей, застыв, как изваяние, грозно нахмурившись, поджидал свои войска. Буслам-паша поднялся с мягкого ковра, велел подать ему лошадь, при помощи слуг уселся в седло и подъехал к хану. Ханская свита безмолвно расступилась перед османским визирем. Девлет-Гирей бросил косой недобрый взгляд на своего всевластного советника и демонстративно отвернулся. Но визирь как ни в чем не бывало поставил свою лошадь вровень с ханским скакуном и принялся, как и все, храня молчание, ожидать приближавшиеся войска.

Тумены остановились у подножия холма. На вершину, к хану, от войск поскакали лишь три человека: сам мурза, Ахмед и еще один, в порванной красной рубахе. Визирь с удивлением узнал в этом человеке своего лучшего агента — боярского сына Кудеяра Тишенкова.

Мурза проворно соскочил с седла, бухнулся в ноги ханскому коню.

— О великий хан! Эти люди, — мурза указал на Ахмеда и Кудеяра, — имеют важнейшие сведения для твоей милости!

— Я, право же, недостоин отдать сии сведения непосредственно в руки великого хана, — с обычной наглой усмешкой произнес Кудеяр. — Да позволит мне великий хан вручить бумаги, добытые мной с риском для жизни, достопочтенному Буслам-паше.

Не дожидаясь испрошенного позволения, Кудеяр достал из-за пазухи свиток и протянул его визирю. Буслам-паша развернул бумагу, быстро, но внимательно прочел содержимое.

— Где ты это взял? — сурово спросил он Кудеяра.

— Я тайно проник в святая святых Разрядного приказа. Прочитав сей список, я понял, что великий хан подвергается смертельной опасности и немедленная доставка добытых сведений важнее, чем даже захват Кремля. Возможно, Кремль, по замыслу царя Ивана, как раз и должен был послужить приманкой в той ловушке, в которую русский царь пытался заманить наше непобедимое войско!

Визирь несколько минут напряженно размышлял, затем кивнул Кудеяру, велел ему с Ахмедом идти в свой шатер и повернулся к хану:

— О великий хан! Мои люди добыли важнейшие сведения. Оказывается, царь Иван идет сюда с двухсоттысячным войском, которое он успел вывести из Ливонии. Завтра мы очутимся в ловушке. Твой поход увенчался победой, ты дотла спалил вражескую столицу. Чтобы не дать возможность русским нанести тебе хоть сколько-нибудь ощутимый урон, я почтительнейше советую тебе дать приказ доблестным войскам немедля выступать в обратный путь с полоном и богатой добычей, захваченной великим ханом во время победоносного шествия по покоренным русским землям.

— А достоверны ли твои сведения, визирь? — недоверчиво спросил хан.

— Великий хан может сам прочесть тайное донесение гонца царя Ивана, захваченное моими людьми в Кремле, в стенах Разрядного приказа! — Визирь протянул хану свиток.

— Нет-нет, — поспешно отказался тот. — Мне вполне достаточно слова вельможного посланца лучезарного султана.

Через несколько минут с холма во все стороны поскакали гонцы, неся в войска ханский приказ о начале отхода на юг, в родные степи. И вечером того же дня орда, привычная к быстрым сборам и стремительным переходам, двинулась восвояси, избрав на сей раз обычный кратчайший путь по Муравскому шляху.

Отойдя от Москвы почти на двадцать верст, крымское войско уже за полночь встало на ночлег, окружив себя со всех сторон усиленными заслонами. Девлет-Гирей на сей раз спал очень плохо в своем роскошном шатре. Хану снился то князь Воротынский, налетающий на него с высоко поднятым мечом, то царь Иван с двухсоттысячным войском, внезапно напавший на ордынский стан, то султан Сулейман, с мерзкой улыбкой протягивающий хану нож, чтобы он немедленно зарезался прямо здесь, в тронном зале, пред светлыми очами повелителя Османской империи. Хан вскакивал с мягкого ложа в холодном поту и вслух смеялся над приснившимися глупостями. Ведь Воротынский остался там, на окраине горящей Москвы. Его полк понес огромные потери в дневном сражении с втрое превосходящими силами ордынской конницы и не представляет в настоящее время реальной угрозы для ханского войска. Царь Иван, благодаря перехваченной лазутчиком Буслам-паши грамоте, не сумел захлопнуть свою ловушку, и хан уже находится далеко от Москвы. И у султана вряд ли могут быть какие-либо претензии к Девлет-Гирею. Ведь хан сжег вражескую столицу, захватил немалую добычу в многочисленных городках и селах, разграбленных на пути в Москву, в том числе и в Коломенском — родовом селе царя Ивана. Успокоив себя таким образом, Девлет-Гирей вновь ложился, погружаясь в короткий тревожный сон, чтобы через полчаса опять вскочить от приснившихся кошмаров.

На рассвете, после того как трубачи возвестили подъем, хан сел в седло невыспавшийся и хмурый. Он раздраженно махнул рукой, приказывая войску начать движение, и сам пустил коня плавной рысью по Муравскому шляху в окружении тысячи верных нукеров.

Не успели они отъехать и версты от места ночлега, как ханскую свиту нагнал янычар, начальник личной охраны турецкого военного советника, визиря Буслам-паши. Смуглое лицо высокопоставленного янычара было сейчас таким же белым, как его чалма, а руки, державшие поводья, мелко дрожали.

— О великий хан! — скороговоркой выпалил он, не удосужившись спешиться и пасть ниц. — Беда! Этой ночью в своем шатре был убит визирь Буслам-паша!

— Как убит? Кем?! — растерянно воскликнул Девлет-Гирей и потряс головой, чтобы проснуться и избавиться от этого нового кошмара.

Но хан уже не спал, и это был совсем не сон. Из сбивчивого рассказа янычарского начальника следовало, что охрана, как всегда, всю ночь стояла плотным кольцом вокруг шатра визиря и расположенных рядом палаток его приближенных: Ахмеда и Кудеяра. Ночью между шатром и палатками шло обычное движение. Никого из посторонних там не было и быть не могло. В палатке Кудеяра, правда, находился раненый русский, прибежавший с ним из Кремля, но это тоже был свой — один из лазутчиков Буслам-паши, к тому же всю дорогу до ночлега он был в бессознательном состоянии от ран и потери крови. После сигналов о подъеме и начале движения начальник янычаров, удивленный, что Буслам-паша и его помощники никак не реагируют на эти сигналы, набрался храбрости и заглянул в палатки к Ахмеду и Кудеяру. Обе палатки оказались пусты. Тогда он поднял полог шатра самого визиря и застыл от ужаса: на роскошных персидских коврах несчастный начальник охраны увидел три неподвижных тела: Буслам-паши и обоих его любимых помощников. В их ладонях еще лежали окровавленные кинжалы. На всех троих были кинжальные раны, от которых они и скончались, вероятно, почему-то зарезав друг друга. А раненый русский бесследно исчез, словно его и не было.

Хан, сохраняя непроницаемое выражение лица, выслушал рассказ начальника янычарской охраны и подумал, что не зря ему всю ночь снились кошмары. Только зарезаться пред светлыми очами султана Османской империи придется не ему, а вот этому янычару. Девлет-Гирей кивнул свысока обреченному на верную смерть начальнику и велел одному из своих мурз расследовать это запутанное дело. Впрочем, приказ о расследовании хан отдал не потому, что действительно надеялся что-то выяснить, а исключительно для своих будущих оправданий перед султаном.

Орда, уже совсем не такая многочисленная и грозная, как две недели тому назад, привычным походным порядком быстро двигалась на юг, в направлении Дикого Поля. А в то же самое время по глухой лесной дороге в противоположном направлении шел невысокий худощавый мужик в порванной и окровавленной сермяжной одежде. Но шагал он удивительно бодро и легко. За онуч на правой ноге у него был заткнут простенький и нестрашный с виду чухонский нож с укороченной рукоятью без гарды. Такими ножами и через триста с лишним лет будут разить самураев в ночных вылазках под Порт-Артуром русские пластуны и бесшумно снимать фашистских часовых советские разведчики. И в XXI веке эти ножи — боевые финки — сохранятся на вооружении российского спецназа. А в тощей котомке, висевшей за плечами у мужика, лежала тяжелая железная шкатулка с очень толстыми стенками. В шкатулке находился свиток из тончайшего дорогущего пергамента, на котором затейливой арабской вязью были записаны имена русских агентов, завербованных визирем Буслам-пашой, их приметы и особенности характера, места, куда они направлялись, и суть порученных заданий.

Где-то далеко впереди, за лесом, раздался еле слышный колокольный звон. Мужик остановился, поднял непокрытую голову, посмотрел вверх, на безоблачное синее небо, истово перекрестился и перешел с шага на бег, стремясь быстрее достигнуть уже близкого монастыря, в котором он получит пищу и коня, чтобы затем безостановочно скакать в Москву, к воеводе князю Михайле Воротынскому.

Врата в маленькой церквушке были по-прежнему широко распахнуты. Все прихожане, и местные жители, и беженцы, не вместились вовнутрь, и сейчас множество людей стояли на паперти, прислушиваясь к доносящимся до них словам молебна, осеняя себя крестными знамениями, кладя земные поклоны. При виде подъехавшего воеводы с небольшой свитой люди, находящиеся снаружи церквушки, повернулись к нему и глядели, как князь Михайло Воротынский устало слезает с коня и идет к лесенке на колокольню. Их губы по-прежнему шептали слова молитвы.

Алый плащ князя был пробит в пяти местах, белый плюмаж срублен с шелома ударом вражеской сабли. И конь под князем был не тот, на коем он приезжал сюда на рассвете. Серый в яблоках конь был убит еще в полдень ордынской стрелой.

Поставив ногу на ступеньку лестницы, Михайло Иванович пошатнулся, но тут же выпрямился и, стараясь держаться прямо, как и подобает воеводе на глазах людей, почти бегом стал подниматься на колоколенку. Поднеся к глазу подзорную трубу, он осмотрел поле сражения, сплошь покрытое трупами людей и лошадей. Но на противоположном — вражеском — краю поле было пустынным. Час назад ордынская конница, весь день с самого рассвета свирепо атаковавшая полк князя, внезапно развернулась и ушла, забрав всех своих раненых, оставив лишь убитых. Не было ли в этом маневре какой-либо хитрости? Не готовил ли коварный враг атаку с тыла? Воевода в течение всего дня не получал никаких вестей из центра и с правого фланга нашего войска и не ничего не знал о гибели большого полка и полка правой руки. Он мог лишь догадываться о трагической судьбе русского войска при виде пылающей Москвы. Князь Воротынский еще и еще раз внимательно осмотрел в подзорную трубу расстилавшееся со всех сторон огромное пожарище и еле видимые из-за огня и дыма кремлевские башни. Где же находится враг? Неужели уже в Кремле? Может быть, именно потому, что Кремль взят, и прекратились атаки против его полка? Так и не найдя ответа, князь спустился вниз, чтобы вернуться в расположение полка и ждать донесений от отправленных во все стороны конных разведчиков.

Но сразу сесть в седло и уехать воевода не смог. Его окружили люди, вышедшие из церкви во главе со священником. Старый седой поп, сильно хромавший при ходьбе, но все еще могучего телосложения, с сабельным шрамом поперек лица, шагнул к князю, благословил его широким жестом, низко поклонился до самой земли:

— Спасибо тебе, Михайло Иванович, что заслонил нас грудью своей от супостатов, спас старых да малых, убогих и немощных!

— Бога благодари, отче! — поклонился в ответ князь. — И молись о даровании победы русскому оружию. Сражение еще не окончено.

Вскочив в седло, воевода поскакал на позиции, на которых в полной боевой готовности, по-прежнему ровными рядами, плечом к плечу, стояли его ратники. Они были покрыты грязью и кровью, их доспехи были помяты, на многих белели свежие повязки. Но потерявший половину своих людей полк стоял там же, где и на рассвете, не отступив ни на шаг. Смертельно уставшие ратники, бившиеся весь день один против трех, и сейчас не помышляли об отходе.

Разведчики, посланные в тыл и на правый фланг, вернулись довольно быстро. Они не смогли пройти сквозь пожар и выяснить, где находится враг. Отряд, отправленный вперед, в расположение неприятеля, пришел лишь за полночь. Воевода лично встретил разведчиков перед строем полка. Молодой десятник, почти мальчишка, в лихо сдвинутом на самый затылок шлеме, из-под которого во все стороны торчали непокорные белобрысые вихры, на ходу соскочил с коня и, привычно придерживая рукой висевшую на поясе казацкую саблю, подбежал к князю, вытянулся перед ним. Не скрывая улыбки на безусом веснушчатом лице, десятник отрапортовал звонким голосом:

— Они ушли, все до одного. Свернули лагерь, забрали пленных и двинулись походным порядком на рысях по Муравскому шляху.

— Значит, они не взяли Кремль! — торжественно промолвил князь Воротынский и широко перекрестился на скрытые в ночи и дыму купола кремлевских соборов. — Стремянной! Вели рати отдыхать. Завтра с рассветом идем вдогон!

Content

Иван Алексеев
ЗАВТРАШНИЙ ВЗРЫВ