Бетаки Василий Павлович

«Калейдоскоп» – тринадцатая книга стихов (2006–2007 годы)

КАЛЕЙДОСКОП (13–я книга стихов)

Печальная доля – так сложно,

Так трудно и празднично жить,

И стать достояньем доцента

И критиков новых плодить….

Aлександр Блок

Калейдоскоп

Трубка. Горстка мелких стёкол. Зеркала.

А увидеть все узоры – жизнь мала.

Поверти – разбудишь пеструю метель…

Осыпается рождественская ель,

Но, как свежая, игрушками полна

Древа Мира примитивная модель.

Мне сквозь ёлку вдруг привидится весна,

Мне аукнется в лесу собачий лай,

А кому-то не игрушки – ордена…

Что ж, играй, трубач предвечный, ты играй,

Дуй, архангел, в ту дурацкую трубу,

Нагуди-ка разным – разную судьбу!

Сам не зная, как звучать какой судьбе,

Предназначит ли он Штрауса тебе,

Или Верди вдруг завертит пёстрый сон,

Или Вагнеру ты тяжко обречён?

Но юргой – из азиатской пестроты –

Чьи-то судьбы, да спалённые мосты,

Но случайность на случайность, – лоб об лоб –

И встряхнёт, и повернёт калейдоскоп,

И со звоном полетят стекляшки дней,

Как шестёрка перепуганных коней…

Что ж, крути, но гнать карету не спеши:

Ну а вдруг мелькнёт портрет моей души?

И хоть век ищи, стекляшками звеня,

Не вернуть тебе вчерашнего меня…

Возвращение осени

Никуда не хочу. Взять собаку – и в лес.

Все столицы не стоят парадов и месс

Не пойду, даже если там кто-то воскрес

(Да к тому же до пасхи,

Столько долгих недель, столько дней и часов!)

Лето, запертое на длинный засов,

Не подаст ни один из своих голосов!

И не сменятся краски:

Чёрно белое фото январского дня

Этой скудостью цвета доводит меня!

И закат этот жёлчный, без искры огня –

Ни причин нет, ни следствий…

От кружения улиц – глупей и балдей! –

Хаос окон, прохожих, витрин и блядей…

Разве в Лувр заглянуть? Но от очередей

Я отвык ещё в детстве…

Никуда не ходить, Ни на ком не скакать,

Лучше пусть по странице проскачет строка

И уздечку под лавкой не надо искать –

(Тоже связано с риском

Потерять ни за что ариаднину нить) –

Лучше Дилана Томаса переводить

И болтать о Багрицком…

Вместо этой, к нам не добежавшей зимы, –

От Урала или из Бретани? – Из тьмы

Осень вновь возвратилась, увидев, что мы

Без неё в этот вечер,

Пригрозивший нам стать ожиданеьм Годо,

Пропадём в гаммах ветра до верхнего «до»:

Ни к чему ни снежок, ни бутылка бордо…

Нет, от зимности лечит

Если уж не весеннее уханье сов –

Только арлекинада осенних лесов,

Только тень растворённых в листве голосов,

Только поздний кузнечик.

11 января 2006

* * *

Под ногой ветки потрескивают как в костре в эту погоду:

Роща кажется жутко сухой! Будто отдали морю всю воду

Эти вечнозелёные дубы, которые приютят

хоть белку, хоть сойку

И узловатые эти сосны… (помнишь, в «Острове сокровищ» – те, синие

На прибрежном песке, под которыми кокнул кого-то Сильвер?)

Не от их ли колючего нрава хоть какую-то взял я малость

Плюхает тихий прилив. У песчаной кромки волна сломалась:

Песочный дворец, построенный малышом, терпит головомойки…

А при отливе песок опять серебрист, да и волны притихли.

Только скалы – как скалы… Упрямство моё – не от них ли?

А некая дикость? От дикого камня

какой-нибудь здешней постройки?

Видишь, куски синевы у неба крадут вороватые сойки?

Кузины сорок-воровок (и не менее склонны к сварам)

Даже ангелы привыкли к их кражам: что взять, мол, птицы!

Ведь всё подберут: огрызок яблока, осколок неба, или крошки пиццы.

Наша тяга к небесному – не из их ли краденой синевы струится?

Ну а тяга к воде, когда плечи на берегу охватывает жаром?

Ну конечно: море – прародина, (Кровь солона недаром!)

И хоть в незапамятные времена

изгнали нас из воды, как из Флоренции Данта,

Но память рыб, осьминогов, каждой актинии, любой черепашки,

Даже память планктона и та спрессована у нас в черепушке!

Море! Ведь то, что не терпит наша натура неволи – не от него ли?

Даже облака при всём разнообразии, кажутся банальней ваты,

От того, что какие-то новые, не верёвочные, не живые ванты

У этих швертботов, вытащенных на пляж: да и корпус – пластик,

Но не от этих ли мачт – дух дальних странствий?

Мы ведь только одно и делаем:

время обмениваем на пространство!

Чаще – даже не странствия – скромнее: передвиженье.

Повидать, побывать, побыть отзвуком, контуром, тенью…

На горизонте, близко, острова-близнецы: Пор-Кро и Пор-Кроль.

Хоть вокруг бы проплыть!

Много ль надо – сам себе капитан и король!

Ведь не громоздкий «Арго», не ошибка Тесея – тот черный парус,

Не финикийские тяжкие корабли, не феаков летучая ярость,

Не бригантины, на которых шастала по морям перекатная голь,

Не триремы Рима, не каравеллы несчастного Магеллана –

Просто швертботик, зато – сами себе и короли и капитаны!

Вечер. Шашлычный запах. Прибрежные склоны рыжи.

К чёрту длинные вёрсты Вергилия, мне Овидий ближе:

Вечные метаморфозы веселы, а скитанья – да ну их к мате…

Бесконечное приближение волн есть уже осознанье воли.

Извечное беспокойство толпящихся строчек – не от него ли?

Не от него ли стихи, что полощутся, как под ветром платья,

Эти почти гекзаметры, которым рифма, вроде, некстати?

Нет же! Парные рифмы прибоя, если надо, и берег размоют!

Да и кто достоин гекзаметров более, чем Средиземное море?

Вот, говорят, чуть не двести лет, как по-русски гекзаметры сникли!

А мне всё не верится: даже эти строки мои – не из них ли?

И после того, как спросонья сосновой веткой получишь по роже, –

Сумасшедшая спешка – за неполный день от Тулона и до Парижа.

И каждое возвращенье таит в себе необъяснимую странность:

Ну что ещё мы в жизни делаем,

кроме как время обмениваем на пространство?

Вечернее размышление у моря

(Не по Ломоносову)

Едва отдышавшись у горизонта,

раскланиваясь перед залом,

(Будто только что разразилось в картонную трубу стишком!),

Солнце к амфитеатру гор поворачивается задом,

Орать, продолжая, пока

Краснорубахий закат не снёс ему башку палашом,

Лезвием узкой тучки…

Эта казнь ежедневна,

Потому что безответственная барабанность

цикад, цитат, снова и снова

Ставит на ходули призраков давно безголовых,

И ни рыбы, ни крабы не знают,

когда этому настанет конец…

(Пой, пташка пой)!

Строки волн растекаются, как тесто Сальватора Дали,

Как случайно раздавленное слово,

Как туман над водой,

Как перепевы вранья, что вблизи мозолят глаза,

Но смягчаются, расплываясь,

и кажутся облачней на расстоянье,

Даже приемлемей, чем на тех островках – птичий базар,

Непреложная истина каждого островка

становится всё туманнее:

И в облачный общий кисель истории

Небесных барашков угоняет Макар.

А заводной соловей, хлопоча над пластиковою розою,

Не только на вкус, – на жизнь на саму нагоняет коррозию…

Бредни!

И вот –

Каждое новое стихотворение врёт,

Притворясь последним.

Так тюрьму свою снова обманывает звон,

вырываясь в поток времён,

Как дождь, беззаконный, который бьёт по облаченью вод…

Кстати, прогуливаясь по берегу, надо бы не забыть зонт, а?

Пригодится в раскисаюших сумерках, пока

Не схлопнулись небо и море на рояльной петле горизонта,

Как на нулевой отметке схлопываются века…

Август 2005, Борм ла Мимоза – Сентябрь 2005, Медон.

Памяти Станислава Лема

Борису Стругацкому

Один из нас. Разве чуть постарше.

(Что врать-то? Ведь ты – не только о нём.)

Но как Йону Тихому ты расскажешь?

И надо ли рассказывать, да и о чём?

Заткнёт он, что ли, тряпками чёрные дыры?

На факелы Сириус разберёт?

Луну раскрошит? Ведь не хватит в мире

Камней на порядочный памятник… Так вот:

Хоть монументы, хоть жалкие камеи –

На кой они сдались, те сепульки, ему?

Хоть выруби экраны – не станет темнее

Настолько, чтоб – похоже на эту тьму.

Какая рифма теперь, кроме «немо»

И верно сливается с именем его?

Или разыскать в лабиринте неба

Какую-нибудь новую? Для чего?

«Куда нам плыть?» Вот – пустая палуба.

Что ж, люк задрай, иллюминаторы закрой.

Сколько ты книг туда не затолкал бы,

Полка всё равно останется с дырой.

Так вот и молодость наша провалилась

В чёрную дыру мимо всех планет…

А теперь, поверь уж, сделай милость,

Что на звездах жизни и вправду нет,

Что изменилась звёздная карта,

Что не сочинитель романов, не имярек –

А в две тысячи шестом, 27-ого марта

Умер «Не календарный,

Настоящий двадцатый век».

* * *

Утром пахло влажной землёй, хотя и не было ночью дождя.

Лена

В лапах мохнатых и страшных

Колдун укачал весну…

Александр Блок

Когда без дождя влажной земли запах,

С рассветом вламывается в раскрытые окна дома,

Когда весне не сидится у колдуна в лапах,

«В лапах мохнатых и страшных» – всё по другому:

Голые ветки – зачем же тьму протыкать им?

Чтоб оказаться в другой такой же тьме?

Тьма на тьме – ведь страшней, чем закат на закате,

Ночь-то в ночи не позволит, чтоб «два в уме»,

Только совам дозволено с ней не считаться:

Ибо весенний торжествующий крик совы

Будит, высвобождает из тьмы веселье акаций,

И шевелит рассыпанные тени мелкой листвы.

Ну, ветки – голы, ну, тьма – уж куда голее!

(Там, где не знают о свете – никчёмна тень…)

Но если сирень разрывает сумрак в аллее

Тьма не посмеет, не сможет – если сирень!

Зелёные стихи

1.

В зелёном, весёлом покое

Когда бы не громкая птица –

Шуршанье покоя – такое,

С которым и сон не сравнится,

Когда бы не громкая птица

Над спрятанной в чаще рекою.

…И заросли влазят по склонам,

Не зная, что значит топор,

И сонные мальвы в зелёном

Висят над приречной тропой,

Могучая зелень покоя –

Над ней даже солнце – зелён…

И зéлена пена левкоев,

И тень под твоею рукою…

Камланье лягушек такое

В кувшинках – зелёновый звон!

А если и выторчит сонный

Репейник, сердит и лилов,

То медленно ветер зелёный

Всплывает из трав и стволов,

Смеясь, покружит над толпою

Зелёных серьёзных шмелей и –

Туда, где бредут с водопоя

Зелёные козы, белея.

В зелёном покое платана

Так весела музыка сфер,

Что «Вечный покой» Левитана

Тут был бы и мрачен и сер.

В зелёных разгулах бурьяна

Тут нету богов, кроме Пана,

(Нет больше богов, кроме Пана!)

И эти два синих пруда,

Покрытые ряской зелёной –

Глаза его – весело сонны:

Смотреть не хотят никуда…

2.

…А те, кто умеют

Падать в траву –

Масштабы чумеют

От тех что умеют

В траву – наяву.

Примнутся под спину

В траве чудеса

И шпили травинок

Проткнут небеса.

Базар воробьиный

На ржавых путях.

Поросших травой,

В беспутных жасминах

Торчит, как монах

Шлагбаум кривой:

Молиться на листья.

Молиться на травы¬ –

Бутоны живей,

Чем церковные главы!

Дордонь

* * *

…Это – о лете?

Гул океана.

Гул океана.

Эхо от туч.

Зелены сети,

Мокры и рваны.

Косо пробившийся

Бледный луч.

Чайка торчит

В асфальтовом небе.

Скала торчит –

Углом доска.

Песок – паркет.

Тучи – мебель.

Гул океана.

Шурш песка,

Гул океана –

Грубая туба:

(Не выживают

Ни сакс ни кларнет)

Гул океана

Глушит и трубы,

А уж о скрипке

И речи нет,

Гул океана,

Гул океана.

Дробь барабанная

Бьёт дождём…

Ветер

(Партия большого барабана)

Ветер к финалу

Готовит

Гром…

* * *

Мишурные брызги,–

Речные подарки,–

Вихрятся в мальчишеском беге байдарки!

Весло – продолжнье руки, продолженье

Реки… Ну, короче, причина движенья…

Попробуй-ка, так различи набегу

Стога ли, коровы ли, там на берегу ?

Но речка замедлится в беге счастливом,

Но речка

Окончится неторопливым заливом -

Где жаворонков оттесняют туманы,

Где жаворонков заменяют бакланы,

Где сейнеры вдоль деревяного мола

Качаются, готовые сняться с прикола…

И возле гранитной узорной церквушки

Наставят гортензии синие ушки,

Холщёвое небо одарят в достатке

Густой синевой…

(Ну, а цвета остатки

И морю достанутся – прямо от устья

Речонки –

И щедро: малярной кистью…)

Из кружки (из бухточки) пена прибоя –

Рыбаку обещает что-то хмельное…

Но – бряканье цепи. Но – скрип якорей.

Последняя кружка?

Он помнит о ней…

А краски бледнеют. И синее тоже,

Белея, иссякнуть под тучами может…

Вот – море и небо утратили цвет –

И нет рыбаков,

И сейнеров нет.

Отлив.

Скалы голы.

Залив – по колени…

А стих не подвержен такой перемене.

Парцифаль

А. Д. Михайлову

Меня послал фон Эшенбах

Предмет неведомый искать

Да бесконечно на плечах

Кастрюлю ржавую таскать !

Я находил, бросал – не жаль:

Ведь это всё был не Грааль…

Но Что он есть ? На вид каков?

Всё в мире отвечало мне

Апофатическое «Не…»

Поди спроси у берегов

У замков, или деревень,

Но им ответить, видно, лень.

А тот, кто в путь меня погнал

Сам, видно, ничего не знал…

Но кто же – я ? Опять ответ

«не, не, не, не…» – иного нет:

Я не Гавейн, не Ланцелот,

И, уж понятно, не Артур,

И мне не нужен Камелот

И стайки тех дворцовых дур,

Но мне, увы, невнятна цель…

Я видел города в горах,

Верблюдов в солнечных степях

И троллей в северных лесах,

Я видел гору Сен-Мишель…

Лечу «туда, не вем куда»

Найти бы «то не знаю что»…

Я должен странствовать всегда…

Седлом набил я место то,

Проехал тысячи страниц…

И что нашел я? пенье птиц?

Ну жаворонок над травой,

Да свет небес над головой…

И вновь скачу, неутомим…

Холм за холмом… А что за ним?

Сэр, ну куда Вас понесло?

Пусть я до дыр протёр седло,

Я понял, что такое даль:

Она сама и есть Грааль!

9 августа 2006

* * *

Петербургу

Мне надоело мёрзнуть на ветрах

Полуморозов полунаводнений,

Мне надоело мёрзнуть в катерах

Из-под мостов бегущих в царство теней,

Мне надоели сбывшиеся сны

Шемякинской ли, восковой персоны,

Граниты петропавловской стены,

Скукоженные зло и полусонно,

Мне надоело мёрзнуть просто так,

И та зима была мне не по силам,

Пока она ворочалась в домах,

Тех, сколь холодных, столь и некрасивых,

Знакомыми набитых по карниз,

Трещавших от надутых воскресений,

Мне надоело мёрзнуть, рваться из

Промозглых ожиданий предвесенних,

Мне надоела истинность дождя

Долбящей искренностью поученья,

И бесконечные «круги своя»,

Расчитанные лишь на возвращенья…

Мне надоело мёрзнуть, на часах

Оружие столетий охраняя,

И в еле шевелящихся лесах,

Забывших, как скрип отличить от лая.

11 августа 2006

* * *

Когда двадцатый век расхвастался богатством,

И лик его предстал, травим и насеком,

Он сам себе не смел в невнятности признаться,

Чтобы в себя взглянуть фасеточным зрачком.

На вогнутой стене всё зримей проступают

Таинственных нимфей болотные мазки,

В цилиндре из стекла – раскрошен и запаян –

Собор, дробящийся на отблески реки.

Рассыпалась в волнах закатная осанна.

Изрубленный туман упал, свернулся, сник.

На скатертях подгнили яблоки Сезанна,

В подсолнухи Ван Гог запрятал жёлтый крик.

Белёного Пьеро сгоняет в тень кулисса,

И Маха сонная раскинулась в траве,

А в танце сплетены по прихоти Матисса

Пурпурные тела на нервной синеве.

Портрет зеркальностью беспечной раскрошили:

В стеклярусах дробясь, зовёт жонглёров Климт,

И с похотью смешал уродство жизни Шиле,

Фигуры утопив в оттенках жидких глин.

Разъята музыка на струны и колонны,

(Козлёнок ли, абсент?

…И шаль взлетит волной)

Пикассо, бычьим злом и лампой опалённый,

Играет на землю обрушенной луной.

И помня, что над миром властно только Слово,

Что в нём заключено начало всех начал,

Над вечной нищетой, над скукой местечковой

Влюбленные взлетят, как им сказал Шагал,

А в миг, когда Дерен протиснется сквозь темень,

И сутинских шутов накроет тень земли,

С брезглтивостью глядит растёкшееся время

В тестообразный мир Сальватора Дали:

Тягучести его ни в клочья разорваться,

Ни плоть свою слепить в один весомый ком,

Чтоб смог хаос веков в невнятности признаться,

И в глубь себя взглянуть фасеточным зрачком.

Река времён

Никогда Европа не была ни раньше, ни поздней, так противоречива, так парадоксальна, как в четырнадцатом – шестнадцатом столетиях. Жанна д’Арк и Лукреция Борджиа – вот два женских лика времени, словно бы исключающие друг друга.

…А Вийон? Воплотив в себе одном всю несовместимость разнообразных до бесконечности граней эпохи, Франсуа Вийон такое же воплощение Ренессанса как, хотя бы, Леонардо да Винчи. Парадоксальность его стихов – частица парадоксальности не только жизни поэта и вора, пьяницы и вечно влюблённого идеалиста. Это зеркало парадоксальности самого Ренессанса, который сгустил в себе величайший взлёт гуманистических идей – и бесчеловечность казней, неповторимые вершины почти всех европейских литератур – и низменную корысть интриганов или отравителей, великую архитектуру, живопись – и беспредел площадной вульгарности быта…

«В поисках деревянного слона».

«Увы, где прошлогодний снег!»

Франсуа Вийон

Уж так устроен мир – не отмотать столетья.

Обратно в облака тот прошлогодний снег

Не всыпать.

И рубец не лечат той же плетью.

И сколько ни шагай против теченья рек,

А не отыщешь…

Прав был некий древний грек!

Но кто нам объяснит теперь, что время – странно?

Что каждому лицу найдётся антипод:

Во встречных зеркалах Лукреция – и Жанна.

А кто из них есть кто, сам чёрт не разберёт –

Как мысль невнятная, Река Времён туманна,

В любой излучине – событий разворот:

Звенит калейдоскоп по берегам Луары,

То светлых башен лес, то из деревьев лес,

Скользит квадратом тень от паруса габары

По отражению бесцветных, низких, старых

Не южных, но ведь и – не северных – небес…

А между тем вся медь с каштанов облетела,

На кучку злых руин, не ждущих перемен,

В Шинон, где восковым фигурам надоело:

Когда же, наконец, – штурм орлеанских стен?..

Анжер высокой неприступностью морочит

Мушкетов, алебард и пушек кутерьму,

Он – толстых башен строй, он связкой чёрных бочек,

Шестьсот весёлых лет топочет по холму.

Вот быстрый узкий Шер затерян в низкой чаще,

Парк Шенонсо зарос (тут фея – ни при чем!),

Дворец шести принцесс (не говоря о спящей),

Взлетает над рекой, цветами и мостом.

В аркадах шум воды, и рваными кругами

Пороги пенятся, играя с берегами.

Так гулкость галерей резвится на мосту,

Что ветер, суетясь и цветники ругая,

С платанов сдув листву, взлетает в пустоту:

А в небе – Амбуаз, и над водой так низко,

Вдруг тучку пронесёт, в расстеленном огне:

Мелькнёт закатом тень летящего Франциска

На сером в облаках (и в яблоках) коне.

И контур островка вдруг исказит бескровный

Над жёлтой над водой слегка скользнувший свет,

Минуя холм крутой с возвышенной часовней

Где Леонардо…

(Впрочем, может быть, и нет?)

Запутался в кустах и в мелколесье вздора,

На отмелях шурша, столетий мутный вал,

И в глубине лесов, где ноет мандрагора,

Вдруг – шахматный паркет гранёного Шамбора,

Вертлявых башенок бессонный карнавал.

В прозрачной вышине – аркады и колонны.

Над желтой крутизной взлетающий Блуа –

И шпилей тонкий взлёт, и первый взлёт Вийона,

И где-то хлопанье крыл спугнутой вороны,

И рифмой ко всему – король Гаргантюа.

Безвестный кабачок на склоне пожелтелом,

Где римский акведук над старицей висит –

Тут подают всегда к столу речную мелочь

Зажаренную так, что на зубах хрустит…

8-10 декабря 2005

Авентино

«Под небом голубым…»

Анри Волохонский

В центре Рима

В центре мира

Есть квадратный сад,

Он навис над центром Рима,

Зеленью неистощимой

Ослепляя взгляд,

И повсюду апельсины

На ветвях висят,

Этот холм над Римом выше,

Остальных холмов.

И внизу желтеют крыши

Городских домов,

Купола соборов – мимо! –

Где-то там торчат,

И висит над центром Рима

Апельсиновый, незримый

Колдовской квадрат,

И на древние руины

Глядя с высоты,

Там катают апельсины

Всякие коты:

Серый, чёрный, рыжий, белый ,

Наглый, робкий, хитрый, смелый…

В мире рыжем и зелёном не хватает слов

Описать неторопливо

Это истинное диво –

Волейбол котов.

Рыжим по уши заляпан,

Каждым когтем прав,

Некто катит рыжей лапой

Солнце в гущу трав!

Разбегаются кругами

И шуршат травой

Апельсины под ногами

И над головой.

Так висит над центром Рима,

Но от Рима спрят…

Апельсинами палимый,

Котьей мудростью хранимый,

Яркий, праздничный, незримый

Колдовской квадрат.

И проходят люди рядом:

Низкая стена,

А калитка, что из сада,

Вовсе не видна.

За калиткой вниз дорожка

Сто шагов едва…

Видишь, пробежала кошка?

А ещё пройдешь немножко –

Деревенская дорожка,

Меж камней трава.

Ни палаццо, ни соборов,

Не отметит взгляд…

Тут легко скатиться в город,

А вот как – назад?

Ничего не видно снизу:

Только склон холма,

Стен облупленных карнизы,

И дома, дома…

Меж булыжниками травка

Вдоль глухой стены

Все дома, все церкви, лавки

От-го-ро-же-ны..

Как попасть на Авентино,

Этот холм холмов,

Где катают апельсины

Множества котов?

Сад исчез? Искать не пробуй

И не забывай,

Что волшебная дорога –

Эта сельская дорога,

И не всякому дорога

В тот котовый рай:

В ком хоть каплю зла людского

Заподозрит Кот,

Тот дорожку эту снова

Просто не найдёт.

Лишь немногим в сад старинный

В тот квадратный рай котиный,

Где катают апельсины

Путь укажет Кот…

Авентино, Авентино,

Не закрой проход!

Шесть рубайи из Омара Хайама

Вхожу в мечеть смиренно молитву сотворить,

Но мысли неизменно иную тянут нить:

Тут я однажды коврик молитвенный стянул,

А он уже протёрся, пора бы заменить…

Мудрейший, что в глубины знанья погрузился,

Путь людям указав, в сиянье погрузился,

Сам выхода найти не смог из этой тьмы,

Наплёл нам сказок и – в молчанье погрузился,

Марионетки мы, а Небо кукловод.

Тут нет метафоры, – таков всей жизни ход:

На сцене бытия мы роль свою сыграем,

И глянь – хозяин нас опять в сундук запрёт!

Эта чаша! О, как хвалит Разум её!

И целует в чело сотни раз он её,

А Гончар, сотворивший сие совершенство,

Вдруг возьмёт – и в осколки разом её!

Разлил вино, разбил ты мой кумган, Господь,

Лишил меня моих волшебных стран. Господь,

Пурпурное вино ушло в сырую землю,

Не знаю, как там я, но ты был пьян, Господь!

Кто верит разуму, тот от быка

Надеется дождаться молока.

За мудрость в наши дни и луковки не купишь –

Уж лучше вырядиться в дурака!

* * *

Шартрский собор,

На порталах святые, –

Такими их видели в 11 столетье:

Лица мучительно живые,

А руки – плетью.

Сумма безволий. Распады. Сумма историй. Это -

По близорукости мы превращаем закаты в рассветы,

Сочащиеся сквозь паутину витражей, которые…

Легенда о потерянном рае противоречит созданию мира из хаоса?

(В стрельчатом чётком порядке нависли своды – соты).

Значит – не было хаоса,

А было всеобщее единое что-то.

И кто-то разбил, расколол, разорвал, рассыпал

мозаику цельного мира?

Словно были роскошные апартаменты,

и вот – коммунальная квартира!

А всё, что с тех пор мы творим –

Все сказки, все статуи, все книги за тысячи лет –

Только попытка вернуться из хаоса в первозданную структуру,

Рассыпанные стекляшки калейдоскопа

сделать опять витражами,

которых давно нет,

Россыпи смальты вернуть в мозаику,

которую сами же раскидали сдуру.

А вместо этого,– сотворяем всё больше и больше хаоса,

Уступая короткому разрушающему практическому уму.

Так может, надо каждому, кто видел этот собор,

хоть что-нибудь вылепить, нарисовать, написать,

или хотя бы просто жить радостно?

Радостно… Вопреки всему.

Мой вальс

…Ни груз грехов, ни груз седин…

Хоть жизни так узки врата,

Своей судьбе я – господин,

Своей душе я – капитан!

Уильям Хейли.

…Ну, пускай даже боцман, а не капитан,

Но из тех, кто за словом не полезет в карман,

Этот вальс…

Эй, постой!

Не начать ли с конца?

Но портрет начинают с лица!

Память первая. Вот где начало начал:

Киностудия. Гул голосов до утра.

Павильонные съёмки. Из них по ночам

Светят в детство юпитерà.

То я – вдруг фокстерьер,

то царицын пират –

(Как пра-прадед!) А взрослые всё говорят,

Что шпана, что драчлив, как десяток щенят…

Дальше – память вторая…

Гром бомбёжек навис….

За блокадную зиму съел полчища крыс.

И – с ведром на Фонтанку, по лестнице вниз…

А тринадцатилетний, (совсем уж другой) –

В музыкантской команде под Курской дугой…

Память третья – студенческий карнавал,

Там паркетами набережной, где причал,

Белой ночью – с кем ни попадя – танцевал…

А сентябрьский рассвет, иронично упрям,

Выползал из под тёмной аркады двора

И показывал фигу ночным фонарям,

Где на Невском Бернини разок потерял

Два куска колоннады Святого Петра…

…А кругом исчезают один за другим,

Но об этом – молчать….

И позорно молчим.

Не по новым каналам плывёт теплоход,

А по трупам…

(Та жизнь лишь Гомера и ждёт,

А уж «Дни и труды»? Провались, Гесиод!)

Отколовшись от тьмы лениградских огней

Оказавшись вдали от столиц и людей,

(Скрип бедарок, свист жаворонков, топот коней…)

Я подростков учил в школах диких степей,

Для чего-то выписывал «Крокодил»,

И с цыганкой-циркачкой медведя водил,

И – верхом по всёлой степи – вместе с ней!..

«Грибоедов» булгаковский – Литинститут.

Антокольский, как Воланд, знал Времени суть:

«Если сам не согнёшься, тебя не согнут,

Не робей и рискуй, нерасчётливым будь,

А помрёшь – берегись, не воскресни!

Ну, а песни?

А песни споёт кто нибудь!»

Стук времён, бил по стыкам всё быстрей и быстрей…

То кружилась земля – вовсе не голова!

Я в театре играл самых разных людей,

Чёрный плащ… фрак… кольчуга ..«слова и слова»…

Был весь мир – как Шекспир! – и театр и музей…

Да, ещё – о музее: вот мой кабинет

В тихом Павловске.

Гелиотропный рассвет

Гнал в окно листья липы и гроздья стихов,

На тяжёлые книги с корешками веков…

Переводы?

Чтобы чудо чужое сберечь,

Брал поэта за шиворот, делал своим,

И тащил его, грешного, в русскую речь:

И границ не искал меж своим и чужим,

И отечество – дым!

Только дым, всё удушливей день ото дня,

Из отечества выкурил, всё же, меня,

И в чужой самолёт,

Сквозь заслон из погон

Я, – насвистывая вальс, как цыганский барон…

Не синица – журавль мне судьбой был дарим:

Как кому повезёт – и не Крым мне, а Рим!

(А вот «медные трубы», по моему – хлам.)

И Париж завертел свой цветной тарарам,

И под Эйфелевой каланчёй

Я, журнальный Левша, подкователь блохи,

В микрофоны «Свободы» читаю стихи

Сквозь глушилок старательный вой…

В шумный век

жизнь – мозаика масок и слов.

И кружит-мельтешит карнавал городов,

И просвечивают,

сквозь вихрем танцующий стих,

Словно кадры Феллини, одни сквозь других:

Витражи флорентийские в отсветах смальт

Каруселят –

им не уместиться в строфе,

В той, где Вена стучит каблучками в асфальт

По бульвару Монмартр от кафе до кафе,

На Сан-Марко, где площадь похожа на зал,

А в Лагуну втекает Обводный канал….

Листья ивы осенней

раскружились, и там,

Где цепными мостами скрипит Амстердам……

В лабиринтах ли улиц,

В вальсе сна своего,

Разве стал бы я клянчить Ариаднину нить?

Ну кого ещё, кроме себя самого,

И благодарить и винить?

Рожу в кровь разбивал? По своей же вине,

Стиснув зубы – когда ещё были они –

Звонкой строчкой-подпругой, затягивал дни,

Как весёлых коней!

Что там ни говори,

«Жил счастливее всех, как Четвёртый Анри.!»

Ну, цыганка спросила бы «так что ж – на руках?»

Что скопил ты, и что от судьбы уберег?

Вот:

Уздечека, в латуни начищенных блях,

Серый парус,

Да ритмы объезженных строк!

Пусть архангел на Суд созывает трубой!

Все, кто хочет, судите! – Я прав пред собой!

Отряхая чужую и пёструю ложь,

Не орлом, а стрижём беззаботным кружа,

Я всегда отвечаю ударом ножа

На блеснувший, ещё недовынутый нож.

И когда в новый раз окажусь я НИГДЕ,

Всё равно я оставлю следы на воде,

В изначальной ночи –

И опять прокручу эту ленту назад,

Чтоб в начале – Медон,

А в конце – Летний сад…

(Ох, как «юпитера» на «Ленфильме» слепят…)

Я ещё не родился. Молчи…

20 августа 2007

Тень ренессанса

(Флорентийский отрывок)

… И вот – переплелись мечта и шарлатанство,

И святость с подлостью гуляют по земле

В обнимку – не разнять! – как ханжество и пьянство,

Как свиньи в небесах, и агнец на столе…

И вот – нашёлся тот, кто - запросто ль? – но сможет

На завтра и вчера со стороны взглянуть,

Кто истину, враньё, и парадоксы сложит

Все вместе, какова бы ни была их суть!

Кто – он? Да, мой двойник. Он призрак персонажа,

Которого никто не произвёл на свет,

Он может быть шутом, матросом, стряпчим, пажем,

Художником… Или – трактирщиком… (Но нет:

Трактирщик не пройдёт). Пусть будет чёртом даже,

Монахом, наконец – он всё равно – поэт…

Сквозь занавески душ он наблюдает время

А сам вне времени,– зато повсюду вхож,

И сущность смеха он, и мусор всех полемик,

Он всех религий бред, всех философий ложь!

Он их – из рукава – как фокусник – и мимо:

Ведь он переживёт их все, в конце концов,

А с ним – Бокаччио, шутник неутомимый,

И Микельанджело, не слазящий с лесов,

Где тряпки всех сивилл, и всех пророков рожи,

В капелле с потолка копчёного висят,

Где в том углу «Суда», чёрт (на меня похожий!)

Из лодки грешников веслом сгоняет в ад.

А если выпала свободная минута,

Он, в меру вездесущ, мастеровит и лих,

Льёт бронзу в мастерской с лукавым Бенвенутто,

Лоренцо Пышному нашёптывает стих,

И в траттории он сидит с Маккиавелли,

И хлещет кубками иронию: ведь он

Знал, что «Властитель» есть издёвка, в самом деле

Вполне пригодная для будущих времён.

Теперь мы скажем «стёб»…

9 января 2006

* * *

Сальская степь в 1950 году

Забытое лето цыганского быта,

Мне возвращает один рассвет:

Перетопывющие копыта.

Сальские степи. И двадцать лет.

Желтым бисером были вышиты

Звёзды по бархату темноты,

Когда из драной палатки выщли

Рассветный я и рассветная ты.

Спали ещё и телеги базара,

И все заботы

новорождённого дня…

На всю эту степь, ужасно старую –

Двое нас и два коня.

На длинных солнечных травах таяли

Капли росы, без следа и боли.

А по откосам ввысь вылетали

Шары прозрачного перекати-поля,

Их, невесомых, порывами дуя,

Ветры вкось над дорогой несли…

Копыта били в кору земную,

В цыганский бубен летней земли…

Июль 2005

* * *

Двоимся на чувство и мысль, и не в силах двоиться.

Двоимся на город и горы, на степь и столицы,

И в лето кидаемся, но, не поладив с судьбою,

Уехав их города, город мы тащим с собою.

А выплыв из лета — летим в суетливые зимы,

С мозаикой окон горящих и вонью бензина,

И снег на асфальте на белый и черный двоится,

И улица — вновь непрочитанная страница…

Как мытарь считает монеты — считаем минуты:

День с ночью слепив, мы выгадываем как будто…

Но час норовит развалиться на два получаса,

В н1ём – две полвины седой бороды Карабаса…

А ведь разобраться – так все без изъятья двоятся:

От Гамлета что-то, и от циркового паяца:

Жизнь — вся — между гениями и дураками…

Да кто ж мы?

И правые с левыми спорят руками:

Друг друга не моют – друг с другом едва ли знакомы!

Уйдя из содомов — оглядываемся на cодомы!

Ах, Библия, — что ты наврала про лотову бабу?

Ужели нельзя, уходя, оглянуться хотя бы?

Ведь вырвешься прочь — и обратно потянешься сдуру,

Как будто угробят без нас мировую культуру!

Двоимся меж прошлым и будущим. Все мы — такие!

А миг настоящего – миф, как столбы соляные…

Двоимся… И этой ценой покупаем единство?

Шарахаясь от полюсов — между ними двоимся!

Но цельностью ложной кичась, и не видим, что сами

Разбойно распяты. растянуты меж полюсами.

1967 - 2007

* * *

Дул оркестрик из семи бродяг

Всею медью желтизны осенней

В медь листвы, внизу, над жёлтой Сеной,

Окунувшейся в прозрачный лак, –

Город в трех раструбах отражаясь,

То в валторне, то в трубе вращаясь,

В медных горлах спрятаться спешил.

Разворачиваясь в трёх воронках,

Три Парижа разлетались звонко,

И плясал над чёртом Сен-Мишель!

Так плясали троицей латунной

Геликон, валторна и труба,

Что почти не слышны были струны,

И неопытной и слишком юной

Скрипки.

Так была она слаба.

А кларнет хихикал из Брассанса,

Бéкала валторна, как баран,

И двусмысленностями бросался,

Непристойно алый барабан,

Но аккордеон взрывался Брелем –

И опять раструбами, горели

Блики на танцующей трубе,

В отраженьях искажался кто-то

Но узор балконов был –– как ноты,

Вызов посылавшие судьбе:

Так цвета играют ветром. Так

День домам расписывает спины,

Так звучит листва, уткнувшись в стены,

И на нижней набережной Сены,

Тот оркестрик из семи бродяг…

А когда каштаны отзвучали,

И остались чёрным голяком –

(Будто бы мундиры их украли!) –

Осень, скручиваясь по спирали

Вся втянулась в медный геликон…

Усталые сонеты

(Подражание Марциалу)

1.

Как я устал, как дьявольски устал!

Прикинуться быть может древним греком?

Или по книжным поскрести сусекам,

Как лис голодный шарит по кустам?

Элладу я припомнил неспроста:

Кто предпочёл сыр козий чебурекам,

Тот знает, как играет человеком

Античный Рок, богам заткнув уста,

А человек играет на трубе…

И снится: я – Катулл, а не В. Б.,

Пишу стилом, покусываю фиги

(Не те, – в карманах, нет, те, что растут

На дереве) И, окунувшись в пруд,

Лежу в постели и листаю книги.

2.

Лежу в постели и листаю книги.

А за окном размокшая зима.

И кривятся панельные дома,

И каблучками цокают задрыги,

Найди-ка Ариадну среди них,

Чтобы сквозь лабиринт косых столетий

Уволочить в античность строчки эти,

Клубком разматывая каждый стих,

И сразу станет ясно, что опять

Едва ли доведётся созерцать

Роскошные движенья Каллипиги,

Поскольку оборвёт мой чуткий сон

Не аполлоновой кифары звон,

А Цезаря тяжёлые калиги.

3.

…А Цезаря тяжёлые калиги,

Когда-то Рубикон перешагнув,

Подковами гремя на всю страну

Республике отсчитывали миги,

Но Юлий что-то проморгал, ей-ей:

Зарезали! (Ему бы – той сноровки,

С какой кавказских сапожков подковки

Чуть чиркая, шли вверх, на мавзолей!)

Но всё течёт, как Гераклит сказал,

И претендентов притекло немало:

Друг друга топчут, как шакал шакала, –

И (хоть Калигула их обскакал)

Всей кодлой топая, кто как попало,

Уже гремят в гранитный пьедестал.

4.

Уже гремят в гранитный пьедестал,

Калигулы изящные штиблеты,

(Хотя уж эхо вкрадчивое это

Не вяжется со словом «грохотал».)

Банально быть в России фараоном…

Откуда ж взялся он, когда и как –

Старательно работавший шпионом,

Чиновник, Крошка Цахес, Вурдалак…?

Он, красный лак едва прикрыв побелкой,

Пошёл, отнюдь не притворяясь целкой,

Служить и кланяться… Ведь неспроста

То патриарху он, то патриотам

То олигархам, – всем лизал с охотой.

Ещё ступенька. Две. И вот он вста…

5.

Ещё ступенька, две и вот он встал

Воистину народное явленье!

Наверно, компроматов, накопленье

Позволило мартышке без хвоста

Прибрать к рукам всех, тех, кто подпоёт

Затёртый гимн. Но, очумев от вони,

Он самого-то главного не понял:

Давно пора переизбрать народ!

Одна беда на этом ждёт пути:

Где счётную комиссию найти?

Равно медлители и торопыги

Знакомый кажут нам мордоворот,

Ведь каждый вор сегодня – патриот!

И листьями посыпались интриги.

6.

И листьями посыпались интриги.

Всё как всегда. (Чего ещё и ждать,

Коль снова по карманам прячем фиги?)

На просьбу Николая описать

Одним недлинным словом всю Россию,

«Воруют» – так ответил Карамзин.

(Будь в золоте, дружок, или в грязи –

Кто смог бы – лаконичней и красивей?)

Ну а сегодня, что ж, перед концом

Всё той же красной Матушки-задрыги,

Сказать о ней? Каким одним словцом

Чиновники зовутся и барыги?

«Кто был ничем…» стал крупным дерьмецом,

И снова – мародёры и сквалыги!

7.

И снова мародёры и сквалыги

Кривыми челюстями рвут куски

Прогнившей государственной доски

Её не отличая от ковриги.

И только слышен за ушами свист:

Забыв, что есть на свете нож и вилка,

С ладони жрёт и поп и коммунист,

И нувориш и школьная училка,

Такого единенья суть – проста:

Шпана прёт из под всякого моста,

Тряся обрывками трехцветной ленты,

Спеша покруче захватить места;

И тут же бывшие интеллигенты

Толпятся в предвкушении поста.

8.

Толпятся в предвкушении поста

Слегка литературные чинуши,

И Чичиковым скупленные души

Вылазят из-за каждого куста.

Погромче ахинеи колокольной

Пижоны-сочинители звучат

То недопрозой дохлых верлибрят,

То рифмой утомительно-глагольной –

Куда там задержаться над строкой!

Нет, пёстрых нéлюдей триумф такой

Не смог бы написать ни Босх ни Кранах.

По городам гуляют упыри,

И – жадные трамвайные хмыри –

Минуты шарят у души в карманах.

9.

Минуты шарят у души в карманах,

Воруют крошки от чужих цитат

(Из них – потом – поэмы сотворят,

Не говоря о пьесах и романах!)

В заботе о читателях-баранах,

Чтоб винегрету дать пристойный вид –

Монтаж, коллаж, комар и меламид –

Кибировы пасутся на болванах!

И с явственным остутствием лица

Цитируют друг друга без конца,

(Не только на Руси – во многих странах

Инфляцией задавлена строка!)

Державин, помогите мне, пока

Год практикуется на барабанах!

10.

Год практикуется на барабанах:

Ура – не тот, так этот юбилей,

На всех на них и слов не хватит бранных!

И точно не понять, хоть околей

Кто там платочком вам сегодня машет?

Хоть Солж, хоть Пугачёва, хоть Таpзан,

Пелевин тоже лезет на экран…

И телевизор стал Пророком вашим,

И в левом ухе правою ногой

Скребёт художник тот или другой:

Картины нет, но есть большая рама

В ней унитаз, на нём повязан бант,

Вот «инсталляция». Она ж – реклама…

А каждый день – как мелкий спекулянт.

11.

А каждый день – как мелкий спекулянт,

Случайно ухвативший миллионы,

Так в Мексику забравшись, нищий гранд

Сокровища грузил на галлионы.

Но то шестнадцатый, как будто век.

Ну что ж, отбросим полтысячелетья,

И поглядим, какой же это плетью

Ускорили у нас событий бег?

Метлой опричной? Палкою Петра?

Баландой лагерной и тем «уррра!»,

Тем, на которое ещё осталось

Надеяться России? Вот бы тут

Заделать им козу – да не поймут!

(Я б отдохнул, когда б не эта малость!)

12.

Я б отдохнул, когда б не эта малость:

Как правило, не жалует народ

Историю, что голышом осталась,

Приняв весьма дурацкий оборот

Уж двести лет… Да, Бонапарт был прав,

Спустив Барраса с лестницы Сената.

(Не Цезарь, – резать, стало быть, не надо!)

Затем – всю эту кодлу разогнав:

«Вам, суки, нужен бог? Так вот вам Я!

Корона… Мантия… И – хоть свинья

Под мантией – не эта вам досталась

Забота. Вам бы цирка да жратвы,

За них любому продадитесь вы!»

(Век продаёт нам право на усталость)

13.

Век продаёт нам право на усталость,

На скуку пригородной тишины,

Но что за это мы ему должны,

За то, что на поверку оказалось –

Не только первый, – комом все блины?

И двадцать первый он – такой же самый,

Неважно, к маме ль послан, или прямо

Пришёл из-за раздолбанной Стены.

Кто «голубой экран» к рукам прибрал? А?

И с «думской говорильней» кончен бал? А?

Кто, нацепив трехцветный рваный бант,

Цензуру снова кормит – (что не ново)

И предлагает нам «свободу слова»,

Но в шейлоковский смотрит прейскурант.

14.

Но в шейлоковский смотрит прейскурант:

Эй, век, почём чернуха да порнуха?

Почём визгливый рок, отрада уха,

Чем заглушили старенький джазбанд?

И торопливый «рэп» – с любых веранд

Визжит, и тут уж право не до смеха,

Когда в сортире (Петрушевской эхо!)

«Писатель Сракин» замочил Жорж Санд…

Как мне закончить инвективу эту?

Уже конец последнему сонету

И следующим будет магистрал…

Сонетных «рифм сигнальные звоночки»

Потребовали снова первой строчки:

«Как я устал, как дьявольски устал!»

15.

Как я устал, как дьявольски устал!

Лежу в постели и листаю книги.

А Цезаря тяжёлые калиги,

Уже гремят в гранитный пьедестал.

Ещё ступенька, две и вот он встал

И листьями посыпались интриги

И снова – мародёры и сквалыги!

Толпятся в предвкушении поста.

Минуты шарят у души в карманах.

Год практикуется на барабанах

А каждый день как мелкий спекулянт.

Я б отдохнул, когда б не эта малость:

Век продаёт нам право на усталость,

Но в шейлоковский смотрит прейскурант!

* * *

Ещё даже не остыли следы заката на лунном

Небе,

А уже происходит нечто:

Ну кто кричит?

Не сойка, даже не дрозд,

Над океаном – кукушка в дюнах?

Так не бывает!

Но беззвучно мигают

Вопросительные знаки звёзд :

Ведь не ты по ним, а они по тебе гадают,

И ответ никогда не бывает однозначен и прост –

Поскольку всё простое – сложнее самой сложности,

И нет никакой простоты. Да и кто там знает,

Хуже ли она воровства?

А ручей убегает…

И ни тебе, ни звёздочкам не угадать, что он с собой уносит.

Может даже что-то совсем неважное,

А вот жизнь бедней: пропадают слова

С каждым его поворотом.

И замечаешь в конце концов, что и он ведь просит,

Хоть искорку у отражающихся в его воде эфемерных огней,

У этих вопросительных знаков, у этих мерцающих звёзд,

Которые, не дождавшись, чтоб их истолковали,

уплывают как листья под мост.

И оттуда твердят, что всё это уже было, когда-то было,

Что те же самые светящиеся буковки детство ещё уносило,

А никакой не ручей,

Что отблески ключевой воды –

только нападение чего-то давнего,

причём с тыла,

И если во время повернуться, может успеешь заметить, чей

Это взгляд…

Вопросительные знаки меняют тему,

И звёзды уже складываются совсем в иные слова,

Которые, как листья клёнов, соскальзывают по телу

И пока их ещё немного – это листья, а не листва.

Но и она не замедлит – ведь не зря оттенки заката

На ней остаются.

Утром сам убедишься, что их цвет

Тот же самый, который так удивлял когда-то,

Будто с тех пор пройти не успело и двух-трёх лет….

Ода югу

«А далеко на севере, в Париже…»

А. Пушкин

1.

Стих притворился гранитным –

(Так только в северных странах),

Город в мундир засупонен

Мертвенны и, золотой,

И не раздельно, не слитно

Лезут слова с экрана

Грозится дождь на балконе

Мокрой, и злой зимой.

В толще проспектного гула

Ветер нацеливал дуло

В щели немыслимо дуло…

Будь ты хоть contra, хоть pro –

Жизнь тебя явно надула:

В нудных годах промелькнуло

Столько печальных Пьеро!

(Всё им серьёзности снятся…)

Сколько же можно, так, братцы?

Холод мешает заняться

Самой весёлой судьбой

А значит – вырваться надо

Из городского уклада:

В левом ряду автострады

Вой моя ласточка, вой!

2.

Так из парижского бара,

С темных бульваров Пизарро

В южную яркость базара

Были броски – как мазки.

Южная ночь обнимала

Мудрой вознёй карнавала

И полным враньём представала

Истина первой строки,

Её ты, утопишь, подруга

Раблезианского юга!

Вечная замкнутость круга –

Тоже – порой чепуха!

Ибо влечёт повторенье

В жарком, возвратном движенье –

В нём иногда – утомленье,

Но – ни беды, ни греха!

Плотный и гладящий воздух

Мягче воды и одежды,

А если луна и разбудит

Спящих на крыше дома –

Звёзды щекочут кожу,

Да уж не только рубашка,

Тут не нужна даже рифма

Так всё тепло и знакомо!

В соснах, волнах и лицах

Столько веселья хранится –

От первой дождливой страницы

Не остаётся ни строч …

И на слова отзовётся

Звёздное эхо колодца.

Значит сегодня начнётся

Снова приморская ночь!

3.

Юг – это дальний и ближний

Праздник уличной жизни

Всюду, куда ни глянь:

Марсель пьёт пиво в каланках,

Йер – сидит на песчаных банках,

На улицу жизнь выставляет

Любая тьмутаракань!

Ростов в дурака играет

Рядом на венском стуле

Толстяк арбузтут как тут,,

Гарлем дуется в шашки

(И радио на крылечке ),

На Привозе меж рыбой и луком

Толчётся одесский люд…

4.

Но всех и всего светлее

Римская ахинея:

Завертись – даже камни Помпеи

Вдруг на глазах оживут,

Молний зигзаг железный

Молниеносно исчезнув,

Выключит рев и гуд.

В тихом расслышав Слово,

Вожмётся картина Брюллова,

В глуби самой себя:

Центр прогнётся из рамы,

Стенами станут ямы,

Статуи встанут прямо,

И даже Гермес упрямый

Выпрямится, трубя…

Люди к домам вернутся

Где цело каждое блюдце,

Каменные собаки

Подымут беспечный лай,

Сельской античной завалинкой,

Каменными скамьями,

Рассядутся с фигами зрители:

Играй, арфистка, играй

Между Марселем и Ниццой

Прованс отлистает страницы,

А набережная Биарца –

Триумфатор в лавровом венке,

Во власти всесильного Юга

Хоть квадратуру круга

Решить, как это ни туго,

И выкинуть невдалеке!

Солнце – в воду. И сразу

Станет уютней глазу,

От холода первой фразы

Не остаётся ни строч …

И на стихи отзовётся

Звёздное эхо колодца,

И в ритмах телесных начнётся

Новая звонкая ночь…

Заключение

Осень явилась разом, и не прося пристанища,

Замельтешила узором дубов, узкими листьями ив,

(Будто опять «Турандот» старик Антокольский поставил,

Старый вахтанговский замысел наново перекроив).

Осень осиновой мелочью засыпала холмы у моря,

Отменила хвастливость роз и скромность яблонь,

Но, противозаконный, там где-то, в опустелых Содоме и Гоморре

В полумёртвой, медленной тишине заливается зяблик. Зяблик…

И я снова леплю тебя из холщёвых бретонских пейзажей,

Из зелёной бегучей волны Средиземного моря, из

Капризных парижских набережных, из смятых созвездий, и даже

Из самого этого неконкретного понятья: каприз.

Что ж, пускай себе осень гасит свеченье брусничных бусин,

И зелёный, в медной кроне, отливающий лаком орех, –

Но не смолкнет, звенит бронзой клён,

Но церквушки – белые гуси,

Где-то пьют и пьют студёную воду северных рек

Content

Бетаки Василий Павлович «Калейдоскоп» – тринадцатая книга стихов (2006–2007 годы)

КАЛЕЙДОСКОП (13–я книга стихов)

Калейдоскоп

Возвращение осени

* * *

Вечернее размышление у моря

Памяти Станислава Лема

* * *

Зелёные стихи

* * *

* * *

Парцифаль

* * *

* * *

Река времён

Авентино

Шесть рубайи из Омара Хайама

* * *

Мой вальс

Тень ренессанса

* * *

* * *

* * *

Усталые сонеты

* * *

Ода югу

Заключение