Оксана Ветловская

ИМПЕРСКИЙ МАГ

От 20.X.44 (отрывок)

(…) В небе над монастырём бушевал пожар. Тусклый дождливый вечер сменился призрачным подобием дня, и в едком лилово-белом свете древняя каменная кладка приземистой башни, замыкавшей мрачное здание, череда автомобилей вдоль увитой плющом стены, надворные постройки под крутыми черепичными крышами, фонтан со статуей святого — всё казалось покрытым фосфоресцирующей пылью. Молодая листва вспыхивала расплавленным серебром под порывами ветра, волной прокатывавшегося по пологим холмам вокруг.

Сияние неба за частым переплётом арчатых романских окон поплыло перед глазами слепящими пятнами, стоило только шагнуть во тьму узкой винтовой лестницы. Ступени круто уходили вниз, и я полусбежал-полускатился, оступаясь и хватаясь за щербатые стены, со второго этажа в утробу подвала.

Решётка, перекрывающая подземелье, была поднята. Этим ходом, расчищенным и восстановленным, в последнее время пользовались часто — двадцать минут ходьбы, и ты уже в замке, а наверху дорога петляет, огибая поля. Внизу провели освещение: толстые вены проводов тянулись вдоль стен, через каждые несколько метров вплёскивая электричество в зарешеченные жёлтые фонари, отражавшиеся во множестве крохотных луж. С потолка срывались ледяные капли. Ход — прямой как тоннель метро; ноги всё быстрее несли вперёд — страх подгонял подобно хриплому собачьему лаю за спиной. Обугленные стены зала для испытаний — бывшей монастырской трапезной, невыносимое сияние за окнами и обгоревшие тела — вот цена моей ошибки, вот что я оставил после себя там, откуда бежал.

То справа, то слева попадались проёмы, из которых слепо, но пронзительно глядела глубокая тьма. Порою краем глаза я замечал там горы ломаного камня, вывалившиеся из темноты подобно шершавым языкам. По легендам, от монастыря Бёддекен до замка почти на два километра протянулся подземный лабиринт — кто знает, не в него ли ведут эти заваленные галереи. Я мельком подумал о завалах и таинственном лабиринте, когда пригоршня камешков вдруг рассыпалась передо мной с дробным стуком, напомнив, что этот ход, к которому я успел привыкнуть за последние года два, — не метро и не бомбоубежище, ему несколько сотен лет, и лишь одному Богу ведомо, насколько надёжны эти низкие каменные своды у меня над головой.

С потолка вновь сорвался камень, удар пришёлся по плечу. Я вздёрнул руки, защищая голову. Пугаться некогда, надо спешить. И тут разом погасло электричество. Обрушившийся вал кромешной черноты на миг перебил дыхание. Я, кажется, вскрикнул и резко остановился, едва не упав. Почему, почему, прекрасно понимая, что сейчас творится в окрестностях монастыря, я спустился под землю, вместо того чтобы выйти во двор и попробовать завести машину, а если та не заведётся, просто бежать, срезая дорогу, через поля? Ещё одно до безумия легкомысленное решение.

Электричество мигнуло и зажглось снова — очень тускло, с действующей на нервы дрожью. Я бросился вперёд, я почти летел, едва касаясь ногами пола, и вновь рывком остановился, когда пришло… это. Тихий, но густой, отдающийся во внутренностях гул зародился где-то в отдалении. Я вслушивался, пытаясь понять, откуда идёт обвал. Свет почти погас. И в этот миг я ощутил не столько ужас, сколько безмерное, опустошающее одиночество. Словно бы что-то, незримо присутствовавшее рядом последнее время, покинуло меня, отомстив за неумение хранить тайны. И будто всё пространство на земле сжалось до узкой прожилки затхлого воздуха, тянувшейся сквозь бесконечность каменного массива.

Сверху посыпались осколки камней и древнего, в песок ссохшегося строительного раствора. Пыль забила горло. Свет окончательно погас. Задыхаясь от кашля, я метнулся к стене, но стены не было, и я запаниковал, когда руки ушли в пустоту. Это просто один из боковых ходов, сказал я себе, — и тут кто-то схватил меня за левую руку. Жёсткая, цепкая хватка. Меня дёрнуло вперёд прежде, чем я успел что-либо осознать. Я всем телом ударился о камень и перестал понимать, где нахожусь, меня словно силились протащить сквозь стену. Руку рванули вниз, на зернистый каменный клык, и внезапно все жилы в ней сместились, как уцелевшие волокна в надломленной ветке. Теперь мою руку ломали так, как мальчишка от нечего делать ломает гибкий зелёный прут, терзали и выкручивали, а я бился, чувствуя вокруг лишь камень, — ничего, кроме камня. Не помню, как я вырвался. Левая рука не слушалась и не давала о себе знать даже болью. Я прижимал её к себе, как чужеродный предмет, пока бежал куда-то вслепую, пока не начал биться о решётку, перегородившую выход, напрочь забыв о необходимости нажать на торчащий рядом из стены рычаг.

В крипте меня ослепил блеск металлических экранов, чудилось, что светился сам воздух перед ними. «Мне не снять их со стен», — подумал я обречённо. Левая рука, согнутая под нелепым углом, висела бесполезным придатком, я едва мог пошевелить пальцами, и от неестественного смещения мышц — пока без боли — по всему телу прокатывалась холодная дрожь. В небольшом круглом помещении пахло грозой. Убрать, убрать экраны, пока та стихия, что до сих пор была мне послушна, не вырвалась окончательно на свободу. Опрокинуть хотя бы один. Правой рукой я неуклюже потянул на себя ближайшую пластину — её сияние наотмашь хлестнуло по глазам, отозвалось глубоко вонзившимся в слух острым металлическим звоном. На миг всё потемнело и поплыло. Я пошатнулся, снова из последних сил протянул руку. Успел заметить резкое движение за плечом, а потом сияние взорвалось болью в затылке, и мир вокруг вспыхнул и погас, как перегоревшая лампа. (…)

1. КАМЕНЬ СОЛНЦА

Тюрингенский лес, окрестности Рабенхорста

Июль 1942 года

Чтобы посмотреть этому парню в лицо, надо было задирать голову, — однако сразу хотелось отвести взгляд. Во всяком случае, профессор Кауфман, археолог, именно так и сделал, на что приезжий понимающе усмехнулся, протянул жёсткую сухую ладонь и представился, сопроводив свои слова излишне энергичным рукопожатием.

Люди в мундирах приехали ещё до полудня. Они ходили вдоль отвалов, щёлкали фотоаппаратами, спрашивали о находках и неотлучно следовали за чиновником, который с неопределённым, но скорее довольным выражением глядел по сторонам, одобрительно кивал, а напоследок прочёл профессору Кауфману, полжизни посвятившему археологии, лекцию о том, как следует проводить раскопки. Дилетантские поучения Кауфман выслушал безропотно: на этот визит он возлагал большие надежды. Профессору требовались деньги для дальнейших исследований. Кауфман знал, что чиновник оказывает покровительство археологам, сумевшим заинтересовать его своими проектами, и был уверен в успехе — почти уверен.

При чиновнике постоянно находился долговязый парень. Беседовали они между собой вполне по-свойски и составляли странную компанию: один — невзрачный человек средних лет, прилизанный и благопристойный, с тлеющей в уголках невыразительных губ скромненькой улыбкой, с покатыми плечами, внешне весь какой-то мягкий и податливый, но со стальным прищуром узких глаз; другой — здоровенный детина, худой и плечистый, этакая мачта с поперечиной, молодой до неприличия, немыслимо развязный, по малейшему поводу готовый разразиться столь диким хохотом, что у шедшего следом генерала всякий раз выпадал монокль. Общей в их облике была только одна деталь — круглые очки.

Чиновник в сером мундире носил звание рейхсфюрера СС.

Парень же, представившись, не упомянул ни звания, ни должности. Но ещё до того, как он, отделившись от группы офицеров, шагнул к археологу, Кауфман ощутил, что видит вероятного соперника. Того, кто может отнять у него Зонненштайн.

— Моё имя Альрих фон Штернберг. — Парень широко, радостно ухмыльнулся. Он казался ровесником тех студентов, что работали у Кауфмана на раскопках. В узком его лице, отличавшемся бледностью по-детски свежего золотистого оттенка, было ещё много мальчишеского. Но улыбался он отнюдь не по-мальчишески — странно, нехорошо улыбался, медленно растягивая крупный рот, словно в предвкушении чего-то, или будто его только что осенила какая-то безумная идея, которой он собирался ошарашить собеседника. Выше улыбки археолог старался не смотреть. Решительно невозможно выдержать взгляд, когда один глаз глядит, как и положено, прямо на тебя, а другой разглядывает чёрт-те что где-то в стороне — и притом ещё глаза разного цвета: один ярко-голубой, а другой изжелта-зелёный. «Господи, ну и чучело», — думал Кауфман. И ведь этот косоглазый исхитрился попасть в СС, куда заказана дорога людям с физическими изъянами.

Самого Кауфмана когда-то не взяли в армию из-за маленького роста.

— Я из «Аненэрбе», — добавил парень, откидывая с лица длинные светлые волосы. Его шевелюра была в невероятном беспорядке, словно у бродячего музыканта или свободного художника. Тем не менее парень носил чёрные офицерские галифе. Белая рубаха, распахнутая на груди, открывала круглый золотой медальон.

— Полагаю, вы знаете, что это за организация?

Кауфман знал. Его беспокойство обрело более определённую форму. «Аненэрбе», «Наследие предков», эсэсовское научно-исследовательское общество, президент которого — сам рейхсфюрер. Огромное количество гуманитарных и естественно-научных отделов, ведущих работы по всей Германии, — притом что в академических кругах слова «Аненэрбе», «лженаука» и «шарлатанство» нередко обозначают одно и то же.

— Вы археолог, герр… гм, герр фон Штернберг?

«Мальчишка ты, а не „герр“, — добавил про себя Кауфман, — такие выскочки, как ты, у меня на экзаменах обычно проваливаются».

Парень издал тихий смешок, от которого профессор почему-то вздрогнул.

— Нет, я не археолог, герр Кауфман. Но мои занятия можно в каком-то смысле сравнить с вашими. Я тоже ищу то, что скрыто.

Парень провёл ладонью по залитому солнцем боку каменной глыбы. Его подвижные длиннопалые руки могли принадлежать пианисту или хирургу, но скорее подошли бы фокуснику: на пальцах посверкивали тяжёлые перстни, и к тому же эти руки не знали покоя: либо выразительно жестикулировали, либо ловко вертели необычного вида трость с навершием, выполненным на какой-то древнеегипетский мотив, — солнечный диск, растопыренные соколиные крылья.

— В каком отделе вы работаете, герр…

— Лучше просто Штернберг, герр Кауфман. Я ведь пока всего лишь студент. Я учусь в Мюнхенском университете. А вы преподаёте в Йенском? Кстати, сомневаюсь, что вам удалось бы засыпать меня на экзамене, герр Кауфман.

Несмотря на изнуряющую жару, археолог почувствовал лопатками холодный сквозняк. Вроде он ничего и не говорил эсэсовцу про экзамен. Только подумал.

— Расскажите мне об этом месте, герр Кауфман. О Зонненштайне. Почему оно так называется?

У парня был звучный, дикторский голос и лощёное берлинское произношение. Странно, что он из Мюнхена, подумалось Кауфману. Он и на баварца-то нисколько не похож — слишком высок, слишком белобрыс.

— Капище строили солнцепоклонники… Название пришло из древних легенд. Сказаниями о Зонненштайне занимался мой коллега, к сожалению, он… впрочем, неважно…

— Арестован. — На сей раз улыбка парня была очень жёсткой. И снова Кауфман вздрогнул — правда, лишь внутренне. Пять лет тому назад он добивался разрешения Берлинского археологического института начать раскопки, и ему тогда очень помог коллега, иностранец, с обширными связями в научных кругах. Позже Кауфман называл этого человека своим другом. Они вместе приступали к исследованию капища, уверенные, что совершают великое открытие — Зонненштайн был памятником не менее значительным, чем вестфальский Экстернштайн или британский Стоунхендж. Они в открытую критиковали бредовые идеи группы историка-дилетанта Тойдта (кстати, сотрудника «Аненэрбе»), за которым стоял сам рейхсфюрер, — эта группа изучала чуть ли не «магическое» значение Экстернштайна и намеревалась обнаружить таковое в Зонненштайне. К их мнению тогда прислушались, не отдали памятник сумасшедшим мистикам. А потом Германия вторглась в Польшу, и коллега Кауфмана, поляк и патриот, стал называть Гитлера преступником. Кауфман с ним соглашался. Арестовали их вместе. На допросе следователь попросил помощника принести молоток и гвозди, закурил, предложил сигарету Кауфману и спросил его: «А вот почему у вас такая продажная еврейская фамилия, господин профессор?» — «Я не еврей», — запротестовал Кауфман. Следователь подал знак помощнику, тот прижал правую руку Кауфмана к столешнице. Тогда следователь взял молоток и длинный, в тёмных разводах, гвоздь: «Сейчас проверим» — и пребольно ткнул остриём гвоздя под ноготь указательного пальца. «Заражение ведь будет», — как во сне пробормотал Кауфман. «А мы его спиртиком. Только для вас, господин профессор», — и следователь с улыбочкой полез в ящик стола за какой-то склянкой. Тут Кауфман уже не выдержал и старательно передал следователю все высказывания своего коллеги, даже такие, которых тот никогда не произносил. Кауфмана отпустили: нашлись те, кто за него заступился. Поляку обширные знакомства не помогли.

С тех пор работа продвигалась вяло. Этим летом дела пошли вовсе скверно — ученики Кауфмана уходили на фронт, самого профессора мучила застарелая язва желудка; у него и сейчас резало под ложечкой. Третьего дня пропал лучший археолог из его группы. Отправился поутру прогуляться по окрестностям и не вернулся — а Кауфману накануне приснился отвратительный сон: молодой археолог лежал навзничь в мелкой речной заводи, мальки вспарывали красновато-мутную воду над его лицом и юркали в глубокую кровавую яму на месте горла. Кауфман потом ходил к той заводи — за ольховой рощей, неподалёку от капища. Он недолго всматривался в прозрачную воду: чудилось, кто-то за ним наблюдает с другого берега — где повсюду высились гладкие, отвесные каменные склоны. Крутые откосы из золотистого песчаника зыбким сумрачным отражением опрокидывались в реку, уходя в тревожную тёмную глубину.

Парень внимательно глядел на Кауфмана сквозь криво сидящие на носу очки, пока тот рассказывал, как нашёл Зонненштайн. Несколько веков тому назад капище, находящееся в низине, было затоплено разлившейся рекой, но из-за недавно построенной плотины река сильно обмелела. Первыми сооружение обнаружили жители близлежащей деревеньки Рабенхорст, они-то и сообщили о торчащих из песка и высохшего ила огромных камнях группе Кауфмана, раскапывавшей под Штайнхайдом древние захоронения.

— Что за захоронения?

— Первый-третий века нашей эры. К сожалению, могильник был полностью разграблен.

Парень протянул руку к папке с чертежами и картами, которую Кауфман носил с собой целое утро.

— Позвольте взглянуть.

Юноша принялся рассматривать план капища.

Тем временем они обогнули внешний ряд мегалитов, обходя раскопы возле камней, вышли к восточному краю капища и направились к алтарю.

Кауфман любил повторять, что Зонненштайн похож на британский Стоунхендж. Принцип планировки был, действительно, тот же: огромные каменные конструкции огораживали пустое пространство широким кругом, а в центре имелось подобие алтаря. Но различий было больше, чем сходных мотивов. Вместо трилитонов площадку окружали гигантские цельнокаменные плиты, поставленные на ребро. Они располагались в три ряда в строжайшей последовательности: их высота увеличивалась по мере отдалённости от жертвенника (плиты внешнего круга были выше восьми метров), и, кроме того, расставлены они были таким хитрым способом, что с любой точки площади в проёмах между мегалитами первого ряда можно было видеть все последующие. Вообще же, Зонненштайн с трудом подходил под определение кромлеха: слишком явно и широко был разомкнут каменный круг, образуя две отдельные дугообразные части, — и это притом, что в целом, в отличие от Стоунхенджа, постройка была завершённой, и она нисколько не пострадала — следовательно, в задачу древних строителей входило именно то, что два крыла их грандиозного творения будут раскрыты, словно ладони, навстречу восходу солнца. Плиты при внимательном изучении оказались не прямыми, а выпуклыми или вогнутыми, и это тоже, вероятно, было сделано нарочно: качество обработки поражало, камни изумляли гладкостью, невзирая на прошедшие тысячелетия, — для этого сооружения время будто остановилось. Центральная часть капища, с алтарём, была вымощена удивительно точно подогнанными друг к другу прямоугольными кусками тёмно-серого гранита. Ни на одном из монолитов не виднелось никаких высеченных изображений. Без сомнения, комплекс являл собой нечто совершенно исключительное.

— Главная проблема вот в чём, — рассуждал Кауфман. — Все наши находки до странности однообразны. Кости животных, несколько римских монет… И ничего больше. Трудно поверить, что люди на протяжении тысячелетий избегали капища и его окрестностей. Думаю, если б мы расширили территорию раскопок, то наверняка обнаружили бы немало интересного, но у меня не хватает рабочих рук…

— Погодите, а это что такое?

Они стояли на западном краю обнесённой каменными плитами круглой площади. Берег полого, почти незаметно спускался к реке, жарко блестевшей на перекатах. На той стороне реки от самой воды в небо на головокружительную высоту вздымалась отвесная скала из песчаника, ярко-жёлтая на солнце. Она далеко раскинулась вширь, ровным изгибом охватывая поворот русла, так что, если смотреть с высоты птичьего полёта, излучина реки и низина на противоположном берегу лежали в ней, словно в чаше. Склоны утёса, без единого уступа, были столь гладкими, что казались едва ли не отшлифованными на манер мегалитов капища.

— Что это?

— Простите, где? — не понял археолог.

— Вон, впереди. Стена… — заворожённо произнёс парень.

— Какая стена? — недоумевал Кауфман.

— Да вот же, вон какая огромная!

— Ах, это, — махнул рукой археолог. — Нет, это-то вовсе не стена. Природное образование. О да, я полностью с вами согласен, впечатляет, и ещё как впечатляет. Но к рукотворным объектам не имеет никакого отношения. По сути, это самая обыкновенная скала. Местные жители именуют её Штайншпигель.

— Каменное зеркало? Поэтичное название. А ведь, действительно, будто зеркало… Не могла ли она в древности подвергнуться архитектурной обработке? Вы только поглядите, она же идеально вписывается в этот комплекс. Все эти каменные пластины святилища, они ведь словно вариации на одну тему…

Кауфман позволил себе скупо улыбнуться: не в первый и не в последний раз ему приходилось объяснять всяким профанам от археологии, что именно древние строители, с научной точки зрения, способны были создать, а что — нет.

— При всём моём уважении к мастерству древних германцев, здесь будет метров тридцать в высоту и бог знает сколько в ширину. Даже при современной технической оснащённости крайне сложно проделать работу такого масштаба. Да и нужно ли? Это творение природы. Разумеется, нельзя исключать, что в древности скала была объектом религиозного поклонения и мегалиты капища создавались как имитация священной скалы.

— Но вы посмотрите, какая она ровная.

— Ветра и дожди порой работают лучше камнетёсов. Всё-таки вы наверняка провалились бы у меня на экзамене… герр… Штернберг.

— Разве я стал бы говорить такое экзаменатору? — Парень усмехнулся, тряхнул головой. — Да, да… Разумеется, вы правы. — Он перевёл взгляд на чертёж. — А что здесь обозначают пунктирные линии и точки?

— Углубления и отверстия в плитах мощения. Пока нам не удалось выяснить, для чего они предназначались. Вероятно, для каких-то временных деревянных сооружений. Я предполагаю, в них устанавливались опоры для навеса над жертвенником…

По правде говоря, Кауфману хотелось уйти с площади. В последнее время он редко ходил сюда, на само капище: здесь ему казалось, что боль в желудке мучает его сильнее, а полуденный зной, многократно отражённый от мощения и каменных глыб, мягко толкал его в душное преддверие обморока, когда на долю мгновения мерещилось, будто он летит спиной в пустоту. Кауфман не раз замечал, что его неважное самочувствие словно передавалось изношенному механизму старых наручных часов, которые всё чаще то отставали, то убегали на десять, пятнадцать, двадцать минут вперёд.

Студент-эсэсовец теперь снова ухмылялся, и эта шальная улыбка, просто дикая в сочетании с косоглазием, раздражала археолога всё больше. Ничего хорошего она не обещала.

— Я так понимаю, вы ещё не заявляли в полицию о пропаже учёного из вашей группы?

Кто-то донёс, мрачно подумал Кауфман. Знать бы, кто…

— Мне никто ничего не доносил, герр Кауфман.

— Тогда откуда вы знаете?

— Я много чего знаю. Мой вам настоятельный совет, герр Кауфман: не обращайтесь в полицию. Лучше, чтобы этим случаем занялось «Аненэрбе».

«Вот оно, начинается», — обречённо сказал себе археолог. Да эти господа просто приберут его открытие к рукам.

— Не беспокойтесь, вы не будете отстранены от работы. Но членство в нашей организации будет для вас наилучшим решением. И ещё кое-что: рекомендую вам незамедлительно заняться своим здоровьем, герр Кауфман. В противном случае ровно через месяц у вас случится прободение язвы, и тогда отнюдь не «Аненэрбе» будет виновато в том, что вы отойдёте от дел. Возможно, навсегда.

Кауфман словно бы с головой нырнул в ледяную воду.

— Откуда… откуда вы… В самом деле, с чего вы взяли? Вы что, смеётесь надо мной?

— В таких вещах я всегда предельно серьёзен.

Парень вновь устремил исковерканный взгляд на безмятежно-солнечные откосы скалы над рекой.

— Кстати, я забыл ответить на один ваш вопрос. Вы спрашивали, в каком отделе я работаю. В отделе оккультных наук, герр Кауфман.

Побережье Нормандии, Дьепп

19 августа 1942 года

Воздушный бой над городом продолжался уже несколько часов. В выцветшем небе несколько десятков «Мессершмиттов» и «Фокке-Вульфов» крутили бешеную карусель с английскими «Спитфайрами». Два англичанина, резко снизившись, вырвались из круговерти, за первым «Спитфайром» волочилась тонкая струя сизого дыма. С земли к ним потянулись дымные трассы залпов малокалиберных зениток. На крыльях и фюзеляже подбитого самолёта несколько раз полыхнули окутывающиеся чёрным дымом огненные вспышки, что-то посыпалось трухой, левое крыло разломилось, и горящий «Спитфайр», кувыркаясь в воздухе, рухнул прямо на орудие. Пламя выплеснулось на обломки самолёта, громоздившиеся над сорванной с платформы и опрокинутой набок большой L-образной конструкцией, её странного вида широкий ствол, сужающийся к концу, был надломлен у основания, открывая внутренности — множество полых трубок. Второй «Спитфайр», спикировав, пролетел над разбитым орудием, метнулся в сторону, уходя от пулемётных очередей пары «Фокке-Вульфов», круто взял вверх, распустив за собой узкий белый шлейф гликоля из мотора, но «Фокке-Вульфы» нагнали его и, протрещав пушками, отправили догорать на землю.

Ничего этого, впрочем, Штернберг не видел. Он лежал на затоптанной траве и бессмысленно смотрел вверх, туда, где за маскировочной сетью, в прорехах просвечивавшей на солнце листвы, стальными чайками высоко проносились истребители. Только что англичане, случайно или намеренно, заставили замолчать орудие, которое за каждый сбитый немецкий самолёт отправляло к земле по три-четыре «Спитфайра». От удара единственный образец «Штральканоне-2» превратился в груду металлолома, укрытый в недрах механизма огромный кристалл погиб, и его близнец, покоившийся в ладонях Штернберга, внезапно покрылся трещинами и рассыпался на тысячу искрящихся осколков. Была вспышка боли, от которой словно рвались жилы, и миг глубокого беспамятства.

Затянутое сетью небо заслонили двое, они что-то говорили, но слов было не разобрать. Валленштайн и Ратке. Макс Валленштайн походил на бравого гусара времён Фридриха Великого, а Оскар Ратке — на хорька в каске. Ремень каски у Ратке болтался под тощим подбородком.

— Оскар, затяни ремень, — сказал Штернберг. Звуки внешнего мира вернулись вместе со звуком собственного голоса. — На черта тебе шлем, если носишь его как панаму? Ты не на курорте.

— Мы как раз на курорте, — напомнил Ратке, показывая в улыбке мелкие зубы. Ратке был сугубо штатским человеком, неохотно влезшим в форму и побаивавшимся собственного пистолета.

— Профессор Хельвиг будет биться в припадке, — жизнерадостно объявил Валленштайн. — Ты разнёс его пушку.

— Я? Его пушку?! Иди к чёрту, Макс. — Штернберг резко сел и указательным пальцем впечатал в переносицу очки. — Эта пушка принадлежит мне так же, как и ему. Это была моя идея с кристаллами. Без них тогда, во время бомбёжки Дюссельдорфа, эта проклятая штуковина не смогла сделать ни единого выстрела! А вот испытать её в боевых условиях предложил, кстати, сам Хельвиг. Санкта Мария и все архангелы, я ведь отдал на растерзание собственные кристаллы, других таких нет во всей Германии!

— Предъяви счёт Королевским ВВС, — ухмыльнулся Валленштайн.

— Тогда уж лучше лично Черчиллю, — поднявшись, Штернберг посмотрел туда, где среди опалённых кустов поднимался чёрный столб дыма. Дальше берег обрывался в морскую даль, затянутую серой пеленой. — Проклятие! — Руки у него ещё дрожали после всего произошедшего, в ушах звенело. — Чёрт бы побрал этого томми с его грудой металлолома. Я ж говорил, скверное здесь для неё место.

— Зато как она лупила по этим корытам — английские селёдки надолго запомнят! — восхитился Ратке.

Позицию для «Штральканоне» выбрали и впрямь удачно: отсюда простреливался весь пляж, протянувшийся перед городом до входа в закрытую гавань. Экспериментальное орудие установили на краю западного утёса, а его необычный расчёт расположился на довольно значительном расстоянии, укрывшись за остатками древней каменной стены. Собственно, весь расчёт составлял лишь один сидевший на раскладном стуле Штернберг, в трансе, с пустым бледным лицом склонившийся над большим отполированным прозрачным кристаллом, — он был и командир орудия, и наводчик, а заряжающего не требовалось. Находившиеся неподалёку зенитчики с суеверным ужасом наблюдали за адской машиной: она сама собой поворачивалась на платформе, задирала или опускала ствол. После того, как внутрь орудия в придачу к системе рефлекторов была помещена линза, созданная из кристалла, предназначенного для ясновидения, устройство стало передавать неизвестно откуда энергию, которая могла двигать предметы и, собранная в пучок, останавливала моторы. Вражеские самолёты, попадая под невидимый луч, падали, сползавшие с десантных барж танки замирали в полосе прибоя, катера волной прибивало к берегу, под огонь артиллерии и пулемётов. Высадка англичан окончательно захлебнулась. Ратке снимал работу «Штральканоне» на кинокамеру, а Валленштайн, склабясь, смотрел в бинокль. Он длинно выругался, когда дымящий «Спитфайр» упал прямо на орудие. Валленштайн собирался сменить Штернберга у кристалла.

— Могу поспорить, этот сраный герой нарочно сюда свалился.

Штернберг снова бросил взгляд в сторону разбитой «Штральканоне», с досадой зарылся пальцами во взъерошенные ветром волосы.

— Да ничего подобного. Чистая случайность, дьявол её раздери. Пилот уже был мёртв. Чтоб ему в аду гореть, идиоту.

Они вышли из укрытия и направились к обрыву. Слева, на утёсе пониже, возвышался старинный замок, ещё ниже простирался чадящий город. Вдалеке вокруг жирных клубов дыма «Мессершмитты» гоняли одинокий «Спитфайр». В сущности, всё уже было кончено. Остатки десанта суматошно грузились на катера, в то время как с берега их поливали бешеным огнём. Два катера, один за другим, перевернулись под напором отступающих. Штернберг злорадно улыбнулся, Валленштайн издевательски зааплодировал.

Штернберг подошёл к самому краю обрыва и, сложив руки на груди, принялся по-хозяйски оглядывать пляж, густо усеянный мёртвой техникой. Далеко, за входом в гавань, белой стеной возвышался восточный утёс. Берег у Дьеппа назывался Алебастровым. Прекрасное название для места, где одержана первая победа. Подотдел Штернберга существовал только месяц, и в нём было, не считая его самого, лишь два человека — но первый же проект, за который они взялись, проект по усовершенствованию орудия Хельвига, увенчался, несмотря ни на что, успехом.

Край утёса густо порос высоким чертополохом с сочными зелёными шипами. У берега уходил под воду один из английских катеров. Загнанный «Мессершмиттами» истребитель рухнул где-то в порту. Крупные лохматые цветы чертополоха были похожи на застывшие лиловые вспышки, над ними планировали чёрно-рыжие бабочки-репейницы. Одна бабочка, едва выйдя из крутого пике, уселась Штернбергу на рукав, чуть повыше нашивки над обшлагом — чёрного ромба с белой руной «Альгиц», символом «Аненэрбе»; руна походила на условное изображение человека, в ликовании вскинувшего вверх руки. Огненно-рыжая бабочка на чёрном сукне мундира смотрелась торжественно, как орден.

Валленштайн разглядывал в бинокль подбитые машины.

— У англичан новые танки. Хотя это барахло явно не оправдало их надежд.

— Да это не танки, а шезлонги, — усмехнулся Штернберг. — Англичане, должно быть, думали, им тут будет уик-энд. Привыкли до войны ездить в Дьепп на выходные.

— Нет, на самом деле они проводили учения, — подхватил Валленштайн, — просто их вынесло не к тому берегу.

— Подумаешь, немного сбились с курса. А когда увидели немцев, решили малость пострелять и посмотреть, что из этого выйдет. Между прочим, наши прогнозисты не ошиблись со временем начала высадки, зря ты строил из себя скептика, Макс…

Едва видная за дымами полоса далёких утёсов то проступала, то исчезала, словно какая-то смутная мысль. Меловые скалы, неровные, в уступах, трещинах и тёмных пятнах зелени, с иззубренными напирающей сверху растительностью краями, живописные в своей неправильности, — разве похожи они на отвесную гладь точно срезанного исполинским ножом золотистого песчаника, отражающуюся в зеркальной поверхности воды?

Валленштайн уже разговаривал поодаль с каким-то лейтенантом.

— Большинство там — канадцы, — сообщил он, когда Штернберг подошёл к ним. — Эти вояки захватили здешнее казино. Операция века. А когда им всё надоело и они сдались, кто-то из наших предложил раздеть их всех до трусов, чтоб не разбежались. Курортники, ага? Офицеров уже допрашивают…

— Нам требуется ваша помощь на допросе, оберштурмфюрер, — добавил лейтенант, не глядя на Штернберга.

По каменистой тропе они спустились в город.

— Канадцы на берегу вели себя как ненормальные, — говорил лейтенант. — Лезли под огонь собственных пулемётов. У кого-то уже потом крыша съехала. Бог знает что такое. Кое-кто из наших солдат тоже себя очень странно вёл…

Штернберг нахмурился: вот он, неизученный эффект «Штральканоне». То, что не было принято во внимание и теперь могло грозить серьёзными неприятностями.

Солдаты на улицах провожали их неприветливыми взглядами. Гарнизон Дьеппа состоял из сорокалетних резервистов, у которых едва ли могла вызвать расположение нагло-самодовольная молодость, помноженная на офицерские петлицы и чёрную, тыловую форму СС. Но было здесь и нечто большее. Возле перекрёстка, у пулемёта на зенитной треноге, пожилой солдат переглянулся с товарищем. Он не произнёс ни слова, но до Штернберга донеслось: «Господа учёные… Оружие… Отобрали победу…» Вот оно что, ухмыльнулся Штернберг. Это даже лестно.

Навстречу шла колонна пленных. Канадцы в истрёпанных серых мундирах несли в руках неказистые каски, напоминающие кухонную утварь. Кое-кто и впрямь был полураздет. Пленные кидали в сторону лощёных, при галстуках, очень молодых офицеров угрюмые взгляды, изредка цеплявшиеся за ломаный взгляд Штернберга. Он не отводил глаз, он давно научился не опускать взгляда. Он многое умел слышать, мог бы услышать и отголоски боли — в шеренге были раненые, — но не хотел слышать ничего подобного.

— Welcome to France, — бросил он канадцу, посмевшему с вызовом усмехнуться ему в лицо.

— Приехали, суши кальсоны, плотва! — гаркнул на пленного Валленштайн.

Ратке молча улыбался. На той стороне узкой улицы кинохроникёры наводили на лица бредущих вдоль тротуара канадцев камеру: крупный план.

На первом этаже старинной гостиницы, в большом тускло освещённом прокуренном зале несколько человек собрались вокруг закованного в наручники англичанина.

— …и не принимайте нас за идиотов. Мы прекрасно понимаем, что силы были слишком велики для рейда и недостаточны для вторжения. Так что это, в конце концов, было? — допытывался дознаватель на довольно приличном английском.

— Я был бы вам необычайно признателен, если б вы сами объяснили мне это, — отвечал англичанин без малейшей доли сарказма.

— Я вам сейчас объясню! — вспылил дознаватель. — На берегу нашли дюжину наших солдат, они были задушены. Их так скрутили верёвками, что они задохнулись. Это вы тоже не можете объяснить?!

— Приказ. Брать как можно больше пленных. Связывать так, чтобы они не могли уничтожить документы…

— Цели операции! — заорал дознаватель.

— Вы разрешите, я с ним немного поговорю? — Штернберг отстранил дознавателя, прибавив с брезгливой гримасой:

— Фюрер, знаете ли, не одобряет табакокурения. Вы не согласны с фюрером?

Дознаватель хмыкнул, однако сигарету затушил. Англичанин вскинул на Штернберга глаза. Штернберг положил ему на плечо левую ладонь, чувствуя его недоумение — пока без страха. Так, имя, звание… Англичанин подобрался — так пальцы сжимаются в кулак. Штернберг широко улыбнулся.

— Please don't resist, Bryan, — мягко произнёс он. — Otherwise it may be rather unpleasant for you. Relax. Just look at me.

Англичанин дёрнулся назад, переглотнул, стиснул зубы. Разумеется, он сопротивлялся, несмотря на предупреждение, и, разумеется, ему от этого было только хуже. Штернберг вогнал клинок своей воли в его сознание, точно нож под крышку запертой шкатулки, слегка надавил; офицер вздрогнул, не сводя с него остановившегося взгляда, зрачки его глаз резко расширились, как от сильной боли. Штернберг слегка склонил голову к плечу, ему нравился этот момент. Чужая память раскрылась перед ним, как полутёмный, с теряющимся во мгле высоким потолком, зал огромнейшей картотеки. Война… война. Высадка. Операция. Захватить порт, удерживать город в течение суток, разрушить аэродром… Слухи: немцы собираются испытывать оружие нового типа.

Штернберг отступил от пленного.

— Он действительно не знает подлинных целей операции. Но разведка у них работает неплохо.

— Чего это с ним такое? — хмуро спросил дознаватель.

Англичанин запрокинул голову, от угла рта протянулась тонкая нить слюны, в глазах плескался чёрный ужас.

— Ничего особенного. Через час придёт в себя. Да вы спрашивайте его, спрашивайте, вам же надо было, чтоб кто-нибудь развязал ему язык, — вот, пожалуйста. В таком состоянии он скажет абсолютно всё, что ему известно.

Штернберг вышел из гостиницы, саркастически улыбаясь. «Слухи», значит…

— Кто-то любезно предупредил англичан об испытаниях «Штральканоне», — неохотно ответил он на вопросы подчинённых.

Улица, загромождённая бетонными противотанковыми надолбами, выходила на широкий бульвар, тянувшийся вдоль пляжа. Подбитые десантные баржи, катера, танки с рогатинами высоких патрубков, вгрызшиеся гусеницами в крупную гальку, походили на выбросившихся на берег морских животных.

— Барахло танки, — сказал Валленштайн, спустившись с набережной на пляж. — Они просто теряют гусеницы на камнях.

Впрочем, много было на берегу и совершенно невредимых внешне машин. Рядом с ними в воздухе чувствовался странный едкий привкус, накатывала сильная слабость и тошнота. Какого рода поле возникало вокруг предмета, попавшего под невидимый луч «Штральканоне», было неизвестно до сих пор. Штернберг далеко обходил мёртвую технику. На глаза ему попался труп в серой куртке, лежащий по стойке «смирно», лицом в гальку. Почему это убитые всегда лежат так плоско, будто они уже наполовину ушли в землю, отстранённо подумал Штернберг. И вдруг заметил, что убитых вокруг много, много, из-за серой формы они сливались с камнями. Мутные волны прибивали к берегу трупы. Убитые неуклюже переворачивались в волнах, море утаскивало их назад и выплёвывало снова. Притащившиеся на пляж кинохроникёры наводили камеру на безразличные спины мертвецов.

На пляже, под жарким солнцем, прохватывал холод. Такой же холод, помнится, пронизывал целые кварталы Дюссельдорфа после бомбардировки, только из разбитых домов выносили отнюдь не солдатские — женские, детские трупы. И с какой раскалённой добела яростью думалось тогда об этих лежащих сегодня ничком на камнях союзниках. Штернберг окинул солнечный пляж холодным взглядом победителя. Бесстрастная белизна высящихся за пляжем меловых утёсов казалась воплощённой в камне прелюдией к грядущим, ещё не ведомым достижениям. Он уже представлял себе, что напишут завтра немецкие газеты — рядом со статьями о стремительном наступлении германских войск на Дону и в предгорьях Кавказа, — об этом бездарном предприятии. «Враг потерпел в результате этой десантной попытки, смехотворно обставленной с точки зрения военного искусства, уничтожающее поражение…»

Штернберг ждал триумфального возвращения в мюнхенский институт: успех операции должен был затмить потерю первого образца «Штральканоне». Победу они отпраздновали втроём в маленьком ресторанчике с выбитыми дверьми и окнами, упившись обнаруженным тут же кальвадосом и перед уходом бросив на пустую стойку веер рейхсмарок. Штернберг знал, что деньги у них будут, возможно, даже будет повышение по службе: интересно, что теперь скажет ему при встрече штандартенфюрер Лигниц, никогда не ждавший от своих подчинённых каких-то революционных достижений?

Мюнхен

24 августа 1942 года

— Мне следовало бы попросту отстранить вас от работы.

— За что? За то, что я помог этому лазарету, который по какому-то недоразумению именуется гарнизоном Дьеппа, дать англичанам хорошего пинка?

— За нарушение приказа, за очередную неуместную инициативу — раз. За то, что вы окончательно убедили вермахт в том, что с нами нельзя иметь дел, — два. — Лигниц, по своему обыкновению, говорил очень тихо, без интонаций, его сухое блёклое лицо, исчерченное возле глаз и у рта преждевременными морщинами, ничего не выражало. Что стояло за его словами, Штернберг не мог услышать (прочесть, ощутить — любое обозначение в равной степени подходило к тому не имеющему названия чувству, которым они оба владели в равной степени и потому были закрыты друг для друга). Но глаза Лигница за слюдяным блеском тонких хрупких стёкол были усталые и понимающие, и Штернберг знал, что начальник не собирается выгонять его со службы — ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо ещё.

— Если расставить вдоль побережья орудия хотя бы в половину мощности «Штральканоне-2», — Штернберг, подавшись вперёд, указательным пальцем несколько раз ткнул в стол, размашисто очертив ломаный контур береговой линии, — об опасности второго фронта можно будет забыть. Неужели генералы этого не понимают?

— Они понимают лишь то, что солдаты под действием этих лучей напрочь теряют голову. Становятся неуправляемыми. И что устройства типа «Штральканоне» будут поставляться не в вермахт, а в СС. Кто вам приказал стрелять по пляжу? Вы должны были использовать «Штральканоне» только в качестве зенитного орудия.

Штернберг взглянул на часы.

— Благодаря так называемому «нарушению приказа» танки не вошли в город! — запальчиво заявил он. — Разве этого мало? И с каких пор наши генералы беспокоятся о душевном здоровье вражеских солдат? Я думал, им наоборот понравится, что англичане сами лезут на мушку. Просто в будущем следует изменить тактику, чтобы не страдали наши солдаты. Вообще, нужно как можно скорее представить проект фюреру…

— Ваш проект — чистейшая утопия, — вздохнул Лигниц. — Откуда вы возьмёте столько кристаллов? Те, что нынче делают, не годятся, вы ведь сами говорили. И где вы наберёте операторов? Людей не просто со сверхчувственными способностями, а со способностями вашего уровня? — В словах Лигница не было, однако, ни тени раздражения или насмешки.

Штернберг снял громоздкие очки в стальной оправе, достал из кармана кителя мятый белый платок и принялся протирать круглые линзы, поглядывая на начальника из-под длинной чёлки. Он нарочно редко стригся — чтобы волосы падали на глаза.

— Я уверен, вопрос с кристаллами решаем. Операторы… в конце концов, можно организовать отбор, обучение. Это оружие будущего, штандартенфюрер. И наплевать, что по этому поводу думают в вермахте.

— Вот и займитесь кристаллами, — снова вздохнул Лигниц. Его сухощавые нервные пальцы, перебиравшие бумаги, подрагивали больше обычного.

«У него явно какие-то крупные неприятности, — в очередной раз подумал Штернберг. — Интересно, кто ему насолил?» Некоторые подчинённые едва ли не в лицо называли Лигница слабаком, не справляющимся с обязанностями главы оккультного отдела «Аненэрбе». Штернберг так не считал. Он симпатизировал Лигницу и был демонстративно нагл с его недоброжелателями.

Штернберг надел очки, опять глянул на часы, потом на бумаги на столе начальника. Он узнал зигзагообразную подпись на одном из документов.

— Опять этот любитель попугать мертвецов? Что ему нужно на сей раз? Собирается перекопать все могилы Нордфридхофа? Провести на стадионе массовый спиритический сеанс? Устроить в Доме Искусства выставку мумий?

Лигниц отложил бумаги.

— Как у вас продвигается проверка на благонадёжность группы профессора Хельвига?

— Прекрасно, — неопределённо улыбнувшись, Штернберг вновь отогнул манжету над циферблатом наручных часов. — Разрешите идти, штандартенфюрер?

— Пока не разрешаю. Где ваше заключение? Вы должны были представить его ещё вчера. Дело не терпит отлагательств, сегодня звонили из гестапо…

— Заключение завтра, всё завтра, — Штернберг вскочил с кресла, — виноват, мне действительно надо идти. Кстати, у меня есть чудеснейшее предложение, — сказал он уже от двери, — проведите реформу отдела, ликвидируйте этот клуб гробокопателей, я в жизни не видел более бессмысленной и зловонной конторы…

— Рейхсфюрер считает подотдел Мёльдерса перспективным, — по-прежнему ровно произнёс Лигниц. — Занимайтесь своими делами.

«Один из немногих здесь, у кого всегда ясная голова, — думал Штернберг о Лигнице, почти бегом поднимаясь по широкой, с коваными перилами, лестнице. — Ему бы вот только руку потяжелей, чтобы разом заткнуть рты всем тем, кто считает его „мягкотелым либералом“. Впрочем, чем бы закончились все мои начинания, если б не потворство Лигница?»

В своём кабинете Штернберг поменял униформу — чёрный китель, белая сорочка и чёрный галстук, чёрные галифе, высокие сапоги — на костюм цвета дорожной пыли, купленный в недорогой лавке готового платья, и ботинки. Из оберштурмфюрера СС он превратился в двадцатидвухлетнего студента. Ипостась оберштурмфюрера нравилась ему гораздо больше: эсэсовец фон Штернберг заказывал костюмы в ателье, у него уже имелся собственный подотдел и собственный автомобиль, а студенту сейчас придётся ехать на трамвае. Чёрный цвет делал его старше и солиднее, чёрный был цветом его касты, и потому Штернберг пренебрегал новой, серой, формой, которую было принято носить в последние годы.

Пиджак оказался узковат в плечах, брюки коротковаты. Штернберг зажал под мышкой расхлябанный зонтик и потёртый портфель, ещё больше взлохматил и без того взъерошенные волосы — жаль, в кабинете нет зеркала — вид у него сейчас, надо полагать, самый идиотский, то есть как раз такой, какой требуется. Он взял со стола авторучку, с удовольствием повертел в левой руке, перебирая в пальцах, прикрыв глаза. Это был его трофей. Ещё в Дьеппе он решил погадать на Хельвига и его учёных, водя рукой с маятником на тонкой нити над списком фамилий. Затем, по возвращении в Мюнхен, ему пришлось перебрать множество предметов, шатаясь по небольшому, к счастью, бюро Хельвига и делая вид, будто он ищет оставленную папку, — пока он не нашёл эту ручку, принадлежавшую человеку, который всегда аккуратно исчезал с рабочего места перед его приходом, — как оказалось, недаром. Психометрия — что-то вроде умения видеть через пальцы. Берёшь предмет в левую руку и просто ни о чём не думаешь. Когда развеется туман собственных мыслей и чувств, в пустоте проступит бледными картинами, отзовётся далёкими голосами всё то, о чём думал и что чувствовал тот человек, который прежде держал эту вещь в руках.

Так Штернберг узнал, кто именно из команды Хельвига сцеживает информацию союзникам. Его ровесник, тоже студент, белобрысый очкарик — правда, не самого высокого роста, неуклюжий и мешковатый. Однако маятник на мысленные вопросы Штернберга уверенными колебаниями («да» — «нет») указал, что агент, с которым у рохли была назначена встреча, прежде получал от него информацию через посредника, фотографии его не видел, а значит, существовала убедительная вероятность того, что подмена студента не будет замечена. Отчёт о психометрическом анализе Штернберг пока составлять не стал. Весь набор традиционных шпионских ужимок вроде зонтика под мышкой или дурацкого пароля он без труда считал с предмета (хозяин авторучки сильно волновался и только и думал, что о предстоящей встрече). Валленштайн и Ратке должны были, под видом гестаповцев, с минуты на минуту «арестовать» рохлю, едва тот покинет контору Хельвига, и посторожить пару часов в пустой квартире, пускай посидит и подумает над тем, каково это — быть предателем.

Доехав до Принцрегентенштрассе, Штернберг купил в ближайшем киоске свежий номер «Дер Штюрмер», мерзейшую газетёнку, которую по собственному желанию никогда б не взял в руки, и не торопясь направился в сторону реки. У газеты он помял вверху страницы, согнув их углом. Было отчётливое ощущение, что за ним наблюдают с того момента, как он вышел из трамвая. Он остановился у широкого каменного парапета моста, бросил под ноги портфель, зажал зонтик под мышкой и раскрыл газету, облокотившись на парапет. Брезгливо пробежался взглядом по страницам. «Евреи — наша беда». «Близится тот день, когда еврейский сброд будет стёрт с лица земли». Коротенькие гавкающие статейки, истошные лозунги, непроходимо глупые письма провинциалов, карикатуры: паук с курчавой губошлёпой человеческой головой, с иудейской звездой на жирном брюхе сидит посреди паутины; еврей с похотливой ухмылкой связывает обнажённую светловолосую девушку; рыцарь разит мечом обезьяноподобных существ в советских пилотках — «Близится наша победа на Востоке». Развороты этого издания часто вывешивали на специальных досках в скверах и на многолюдных улицах. Штернберг скучающе посмотрел поверх газеты на медленные серые воды Изара, на возвышавшуюся за мостом колонну с Ангелом Мира, поблёскивавшим на солнце тусклой позолотой. Подошёл крепкий человек лет сорока, с зонтиком, газета в его руке была с загнутыми углом страницами.

— Вы слыхали о том, что у Максимилиана Йозефа было семеро внебрачных сыновей?

Английский юмор, подумал Штернберг и ответил условленное:

— Нет, что вы, только четыре дочери.

Человек пристально посмотрел на него, и Штернберг остро почувствовал, что в кармане у незнакомца пистолет. Но больше ничего прочесть не удалось. Он вслушивался до озноба, до слабости в ногах, но рядом словно стояла стена, отгородившая все мысли незнакомца. Значит, у союзников есть и вот такие агенты, мрачно подумал Штернберг. Я нарвался на сенситива. Интересно, что он умеет? Что видит, слышит, чувствует? Если он тоже психометр… Штернберг вытащил из портфеля папку и передал незнакомцу. Тот сразу раскрыл её и принялся очень пристально, очень подолгу изучать каждый документ — впрочем, бумаг в папке было совсем немного. Штернберг поглядывал на него, медленно листая газету. Что этот тип делает? Глаза незнакомца были странно пусты. Что, чёрт его возьми, он делает? Запоминает каждую страницу? Есть такие — с фотографической памятью. Теперь ясно, почему рохля согласился стащить у Хельвига важные бумаги, — с расчётом на то, что сегодня же после обеда тихо вернёт их на место… Ну же, давай назад папку. Сейчас, сейчас посмотрим, что ты за птица.

Как только незнакомец протянул папку, Штернберг так резко выбросил всё прочь из сознания, что закружилась голова. Коснулся папки — и увидел внутренним взором точную копию незнакомца, только в очках и чёрном костюме, человек сидел за ярко освещённым столом в тёмной комнате и быстро-быстро писал, что-то зарисовывал карандашом, ему подкладывали чистые листы бумаги, глаза его смотрели прямо, будто в даль, в пустоту. Штернберг от удивления едва не выронил папку.

— С вами всё в порядке? — сухо поинтересовался незнакомец.

— Да… Душно. — Пока Штернберг засовывал бумаги в портфель, незнакомец успел перейти дорогу. Попробовать проследить за ним? Вспугну ведь, одёрнул себя Штернберг, какой из меня шпион, а он наверняка почувствует… Тем не менее, выждав минуты две, Штернберг направился вслед за агентом, вниз по Виденмайерштрассе. Именно на этой улице, в мюнхенской резиденции «Аненэрбе», около трёх лет тому назад началась его карьера. С тех пор оккультный отдел разросся настолько, что переехал в особое здание.

Иногда Штернберг останавливался и касался земли рукой, стараясь уловить след. Газету он сунул в урну. Когда в очередной раз, присев, склонился, подошли двое полицейских.

— Ваши документы.

Чёрт. Штернберг выпрямился, заставив тем самым полицейских дружно задрать головы.

— Нет документов. Забыл.

Это была правда. Документы он благополучно оставил в кармане кителя.

Полицейские разглядывали его, будто пальму посреди баварского елового леса.

— Что в портфеле?

— Бомба с часовым механизмом, — осклабился Штернберг. — Пистолет с глушителем. И секретные документы.

— Ну-ка, верзила, пройдём с нами. Весельчак…

Полицейские завели его в переулок, где стоял чёрный автомобиль, и первым делом полезли в портфель. Папка с документацией на «Штральканоне» произвела на них, как и следовало ожидать, очень серьёзное впечатление. Они выразительно переглянулись.

— На Бриннерштрассе.

— Вот и отлично, господа, мне как раз именно туда и надо, — заявил Штернберг, подставляя запястья под наручники.

Из машины его провели через задний двор здания гестапо, которое прежде ему доводилось видеть только с улицы, прямиком в подвал, в помещение без окон. Усадили на стул. Напротив стоял громоздкий стол, за которым скоро нарисовался жёлтый, с отёчным лицом, следователь. Пока следователь ещё не явился, а охранник стоял в дверях, Штернберг, зажмурившись, во всех подробностях представил себе механизм замка. Ну же: щёлк!.. С третьей попытки замок наручников открылся.

— Чего у тебя, парень, с глазами? — первым делом лениво поинтересовался следователь, просматривая документы из штернберговского портфеля. — Мамаша в детстве головой вниз уронила?

— Нет. На таких, как вы, слишком долго смотрел.

— Шутишь, значит. Мы вот тут тоже очень любим пошутить. Кто таков?

— Оберштурмфюрер СС фон Штернберг. И прекратите тыкать.

От следователя удушливой волной прокатилось раздражение.

— Кто такой, спрашиваю!

— Оттон Великий, — процедил Штернберг.

Следователь, многозначительно смерив его злым взглядом, потянулся к карману — за пачкой сигарет.

— Не смейте курить в моём присутствии.

— Чего-чего?.. — Рука следователя остановилась.

— Не выношу. И вообще, мне этот аттракцион надоел. Позвоните оберфюреру Зельману, он по понедельникам, я знаю, всегда здесь бывает. Внутренний номер я сейчас назову. Он вам скажет, кто я такой.

Следователь уставился на него открыв рот. Захлопнул, снова распахнул:

— Уве!

Явился мордастый детина с лапами цвета кирпича. Штернберг неприятно рассмеялся.

— Слушайте, а вы не могли подобрать на эту должность какую-нибудь менее типичную особь? Просто цирк какой-то…

— Заткнись. Уве, растолкуй ему, как нужно отвечать на вопросы.

Штернберг успел стряхнуть наручники прежде, чем Уве размахнулся для удара, вскочил, пинком отбросил стул и ткнул детину кулаком в солнечное сплетение. Из пробитой невидимой бреши хлынул нечистый энергетический поток, Уве закатил кабаньи глазки и мягко осел поперёк опрокинутого стула. Штернберг с вытянутой рукой обернулся к вцепившемуся в кобуру следователю.

— Звони — оберфюреру — Зельману, идиот. Не то я спалю к чертям собачьим весь этот ваш свинарник. — Штернберг согнул руку, сжал в кулак, поднеся к лицу, затем резко выпрямил указательный палец. На нём плясал яркий узкий язычок пламени, отражаясь в стёклах очков. Следователь перестал терзать кобуру и прислонился к стене. Штернберг подул на пламя, оно задрожало и исчезло. Он широко, хищно улыбнулся. Следователь, развезя потную физиономию в ответном подобии улыбки, потянулся к телефону.

Этот же самый следователь, прея от страха перед крупнокалиберным выговором, отвёл Штернберга в кабинет на втором этаже. Впрочем, боялся следователь напрасно.

— Вы авантюрист! Глупец, мальчишка! Вы объясните мне когда-нибудь, что творится в вашей шальной голове?

Штернберг давно не видел генерала настолько рассерженным. Зельман медленно расхаживал от окна к столу, вколачивая в пол массивную чёрную трость и тяжело приволакивая правую ногу (давным-давно, когда Штернберга ещё не было на свете, он получил серьёзное ранение на фронте во время Великой войны).

— Что, захотелось приключений? Захотелось пулю в лоб и чтобы труп сбросили в реку? Захотелось, чтобы все пальцы переломали в подвале? Благодарите Бога, олух, что вы счастливо избежали и того и другого!

Штернберг с трудом удержался, чтобы не поджать пальцы сложенных на коленях рук — драгоценных, тренированных, музыкальных. Он неплохо представлял себе, что делается в подвалах гестапо, и ему, в общем, не было до этого никакого дела, его это не касалось и не должно было касаться. Вот только от упоминаний про сломанные пальцы всегда передёргивало.

Нужно было отдать Зельману должное: когда он увидел нелепое одеяние Штернберга и принесённые следователем документы, то почти не удивился и ни в чём таком не заподозрил, только поинтересовался, что всё это означает. Но когда Штернберг принялся хвастаться, как ловко скормил британскому агенту собственноручно состряпанную фальшивку, а тот слопал и не подавился, хотя и был, представьте себе, экстрасенсом, — вот тут генерал поднялся из-за стола, и Штернберг умолк на полуслове: в комнате будто бы сделалось на десять градусов холоднее.

— Думаю, этот ваш шпион с самого начала прекрасно понял, кто вы, и не разделался с вами только из жалости, — добавил Зельман под конец, прежде всего основательно выругав Штернберга за безрассудство. — А как не пожалеть такого феноменального болвана, который, надев за каким-то чёртом драный костюм, оставил на запястье золотые часы, — генерал хлопнул его по плечу, Штернберг обернулся, скосил глаза и увидел, что тесноватый пиджак всё-таки треснул у рукава, вдоль шва, а затем уставился на выглядывавшие из-под манжеты часы в массивном золотом корпусе.

— Санкта Мария… До чего же по-идиотски всё получилось. Как в плохом детективе…

— Вот-вот, — немного успокоившись, генерал сел обратно за стол. — Наконец-то вы вспомнили, что у вас, оказывается, есть голова на плечах. К сожалению, вы ею редко пользуетесь.

— Но, в конце концов, всё не так уж скверно. — Штернберг снова выпрямился в кресле. — Во-первых, мои люди задержали этого лаборанта, который работает на англичан. Во-вторых, фальшивка всё-таки проглочена, и к тому же я теперь где угодно найду этого человека, мне нужен только маятник и карта города, и как можно скорее, пока он ещё не уехал далеко, иначе всё здорово усложнится… Между прочим, англичане вовсю используют в разведке близнецов. У них ведь врождённая телепатическая связь, её просто надо развить… Пока мы в своём отделе сидим и думаем, как протолкнуть наших телепатов в разведку, англичане преспокойно работают!

Зельман молча смотрел на него.

— Альрих, — произнёс наконец генерал. — Если кто-нибудь нажмёт на спусковой крючок, пулю вы, при всех ваших редкостных талантах, не остановите. Как и осколок снаряда. Какой кретин послал вас в Дьепп? Лигниц? Хельвиг?

— Лигница не беспокойте, у него и так слишком много проблем. Я поехал туда по собственному желанию.

— Так я и думал. Ну что, посмотрели, как это бывает? Несколько граммов свинца, и из человека получается кусок тухлого мяса. В следующий раз, прежде чем ввязаться в очередное безумное предприятие, вспомните об этом.

— Нашим солдатам обычно советуют вспоминать о других вещах. Например, о том, как почётно умереть за родину, за фюрера…

Зазвонил крайний из трёх телефонов. Зельман приподнял трубку и грубо вбил обратно на место. Штернберг опустил голову.

— Простите, мне не следовало этого говорить.

— Действительно не следовало, Альрих, — сказал генерал. Он всегда обращался к Штернбергу только по имени, и тот не имел ничего против. Зельман был невысоким человеком лет шестидесяти, с широким не от возраста, а от природы, с довольно угрюмым, несколько бульдожьим лицом, и худощавый, диковато ухмыляющийся по любому поводу Штернберг нисколько не походил на него, но, тем не менее, их иногда принимали за родственников. Штернбергу это отчего-то нравилось.

— Ладно, вернёмся к делу, — Зельман разложил на столе карту города. — Вам, наверное, нужно съездить за инструментом?

— Инструмент у меня всегда при себе. Мне нужно к нему лишь какую-нибудь нить. — Штернберг достал из нагрудного кармана один из тех драгоценных перстней, что обычно унизывали его пальцы. Затем стащил с носа очки и без надобности принялся протирать их скомканным платком. Он часто хватался за очки: что-то вроде нервного тика, то, что в самоуверенном эсэсовце осталось от неустроенного студента. Без карикатурно-больших круглых очков (вызывающую нелепость которых наверняка следовало расценивать как самоиздевательскую) лицо Штернберга разом теряло весь налёт гаерского веселья, становилось строже, благообразнее — даже невзирая на фатальный недостаток. С опущенными глазами, прикрытыми тенью густых золотистых ресниц, это была уже не шутовская физиономия, а лицо аристократа — изысканно-удлинённое, с прямым, совершенной формы, носом и крупным, столь же совершенной лепки, властным ртом. Глядя вот на такого, почти незнакомого Штернберга, Зельман с удовольствием вспоминал, что перед ним не крестьянский сын или мелкий бюргер, каких в СС большинство, а потомок древнейшего рода баронов Унгерн-Штернбергов, ведущего происхождение ещё с середины первого тысячелетия, рода рыцарей, уходящего корнями во тьму глухих веков, в дебри полузабытых сказаний, рода крестоносцев, разбойников, алхимиков и святых. На фамильном гербе Штернбергов были изображены лилии и шестиконечные звёзды, и венчал его девиз: «Звезда их не знает заката». Штернберг старательно обходил любые разговоры о том, что послужило причиной его вступления в СС. Его односложные и уклончивые ответы обычно можно было расценивать как угодно. Однажды он обмолвился, что «Германия на свете только одна, какая она ни была бы» и «пусть она лучше будет со мной, чем без меня». В конечном счёте, что бы ни послужило истинной первопричиной для его решения — полное разорение семьи и студенческая жизнь впроголодь, постоянная угроза ареста, юношеские амбиции или одиночество человека, одарённого необыкновенными способностями, снедающее душу желание быть оценённым по достоинству, — Зельману и в голову не пришло бы делать какие-то замечания по этому поводу. Тем не менее Штернберг избегал этой темы так тщательно, будто как раз не желал слышать чужих суждений на сей счёт.

Мюнхен — Берлин

Начало декабря 1939 года

Дождливым зимним утром в кабинет к профессору Вальтеру Вюсту, декану философского факультета Мюнхенского университета, по совместительству — куратору исследовательского общества «Наследие предков», отвечавшему, помимо прочего, за приём в «Аненэрбе» новых сотрудников, заявился незнакомый студент.

— Я учусь здесь первый год, — представившись, пояснил парень, широко ощерившись в улыбке, больше похожей на оскал.

«Долговязый Квазимодо», — подумал Вюст, брезгливо разглядывая нелепого и бедно одетого посетителя из-за газеты. Студент оскалился ещё шире, отчётливо произнеся:

— Квазимодо? Вы неоригинальны в образных сравнениях, профессор.

Вюст пока ещё ничего особенного не заподозрил, но ему стало не по себе. Он отложил газету и поинтересовался, что, собственно, визитёру угодно. Студент уселся в кожаное кресло перед столом, хотя никто не давал ему на то позволения.

— Мне угодно, профессор, чтобы вы лично представили меня рейхсфюреру — и как можно скорее.

Декан, похолодев от бешенства, — в жизни он ещё не сталкивался с таким наглым хулиганством — поинтересовался, на каком таком основании нищему студенту требуется аудиенция рейхсфюрера СС.

— На таком основании, профессор, что я более всех в рейхе достоин этой аудиенции, — процедил парень, развалившись в кресле самым что ни на есть нахальным образом.

— Да вы просто пьяны, — зло сказал Вюст, а про себя подумал: «Сумасшедший».

— Не то и не другое, — ответствовал очкастый студент.

Вот тут декану стало страшно. Он боялся ненормальных. Он решил, что разумнее всего будет позвать на помощь — да хотя бы секретаря (и куда тот, кстати, смотрит?).

— Не вздумайте орать, профессор, — ледяным тоном предупредил кошмарный студент, хотя Вюст ещё и рта не успел раскрыть. — Сейчас я покажу, почему рейхсфюрер будет вами очень доволен, если вы отведёте меня к нему.

Парень встал, протянул руку над разложенным по столу «Народным обозревателем». На бумаге поверх крупных заголовков и столбцов мелких букв стало медленно проявляться, словно бы прожигаться, большое тёмно-коричневое изображение — идеальный круг с расходящимися во все стороны зигзагообразными лучами-молниями. Декана продрал мистический ужас.

— Вам знаком этот символ, не так ли? — усмехнулся студент.

На сероватой газетной бумаге красовалось то, что оккультисты называли «Чёрным Солнцем». Вюст мельком трусливо подумал, а не пьян ли, случайно, он сам. А что ещё более вероятно — не рехнулся ли он?

— Нет, профессор, — успокоил его студент.

Утешение было слабым — профессор с радостью предпочёл бы признать собственное сумасшествие, поскольку дальше произошло уже и вовсе невероятное. Невозможный студент щёлкнул перемазанными чернилами пальцами — и изображение посередине разложенной газеты вспыхнуло самым неподдельным пламенем, с жаром и запахом горелой бумаги, а потом и весь «Фёлькишер беобахтер» заполыхал, как костёр. Студент ещё раз щёлкнул пальцами — и на углах телефонного аппарата, на металлической пружине настольного календаря и на пресс-папье засияли сгустки голубоватого света, вроде огней святого Эльма. Профессор Вюст соскочил с кресла с воплем «Пожар!» — точнее, ему очень хотелось завопить, но ничего не вышло: горло мучительно свело, стало очень трудно дышать. Он в панике схватился за шею.

— Я же предупреждал, не надо кричать. Итак, вы представите меня рейхсфюреру, профессор? — вкрадчиво произнёс адский студент, вновь устраиваясь в кресле.

Парень был бледен как полотно и мелко дрожал, но не от страха и не от ярости, а от некоего неимоверного усилия, находившегося за гранью не то что понимания, а даже воображения Вюста. Декан невнятно прохрипел что-то, елозя по столу руками.

— Я полагаю, вы понимаете, как выгодно вам познакомить меня с рейхсфюрером, профессор, — ровно продолжал студент. — Гораздо выгоднее, чем бежать в полицию, не правда ли? Так что обойдёмся без вульгарного шантажа, это нас с вами недостойно. Вы ведь умный человек, вы же представите меня рейхсфюреру, профессор?

— Пред… ставлю… — на последнем усилии выдохнул декан — и едва он произнёс заветное обещание, как горло отпустило, и он в изнеможении повалился лицом на стол, в догорающие остатки газеты.

— Я полагаю, вы человек слова, профессор, — студент протянул худую длиннопалую руку. Декан долго смотрел на эту руку, самую обыкновенную и в то же время такую страшную, и осторожно пожал её. При этом его собственную руку пронзило острой болью, и, поднеся ладонь к глазам (от страха косившим ещё больше, чем у студента), Вюст увидел алеющий крестообразный ожог.

— Это чтобы вы не забывали о своём обещании, — пояснил, уже вовсе предобморочно побелев, но по-прежнему ухмыляясь, невообразимый студиозус. — Это пройдёт, как только я вашими стараниями предстану перед рейхсфюрером, профессор.

Через два дня куратор «Аненэрбе» вместе со студентом выехал в столицу, совершенно не представляя себе, под каким соусом преподнесёт рейхсфюреру это существо (ибо Гиммлер считал, что для людей с физическими недостатками есть лишь одно допустимое место обитания — концлагерь). Но Вюст опасался напрасно: рейхсфюрер был необычайно доволен. Устройство студента в институт «Наследие предков», которому не хватало не то что ярких талантов, а даже просто достойных кадров, послужило далеко не последним поводом к присвоению Вюсту очередного эсэсовского звания.

Мюнхен

Июль 1940 года

До этого времени Зельман пребывал в уверенности, что является главой самой серьёзной и влиятельной из всех структур рейха, имеющих отношение к изучению (применительно к его ведомству, скорее, пресечению) сверхъестественных явлений. Мелкие группки профанов, каких всегда хватало в недрах СС, — «мистицирующие», как называл их Зельман, — не могли сойти даже за подобие конкурентов. Входившая в СД группа под названием «Зондеркоманда Н», изучавшая историю ведовства и судебные процессы над ведьмами, была вполне беспомощной: её представителей архивариусы зачастую гнали взашей без особых последствий, ссылаясь на низкую квалификацию эсдэшников, недостаточную для работы со старинными документами. Тем не менее, эта организация была весьма настырной и успешно выдавила со своего поля деятельности «Аненэрбе», давно покушавшееся на «ведьмологию». Но «Зондеркоманда Н» имела дело исключительно с касавшейся ведьм документацией. Общение с самими «ведьмами» было прерогативой Зельмана и его «Реферата Н».

Правда, имелся ещё некий «учебно-исследовательский отдел оккультных наук» в составе «Аненэрбе». Существование его, в отличие от «Реферата Н», особо не скрывалось (о нём даже было написано в памятном издании «Аненэрбе» 1939 года, где уточнялось, что отдел занимается изучением астрологии, хиромантии и прочих подобных дисциплин), но многие, зная всю глубину пропасти, отделявшей амбиции «Аненэрбе» от далеко не блестящего положения дел в исследовательском обществе, резонно полагали, что таинственный отдел присутствует лишь на бумаге да в воображении рейхсфюрера.

Так же считал и Зельман, а потому был в высшей степени заинтригован, когда ему предложили поглядеть на «настоящего мага из „Аненэрбе“». Зрелище, как клятвенно уверяли, достойно было даже того, чтобы ради него поехать на очередную мюнхенскую выставку шедевров «национального искусства», которую собирался посетить Гиммлер со свитой. Зельман подозревал, что «магом» окажется не совсем вменяемый субъект со странностями, способными всерьёз заинтересовать, кроме Гиммлера, разве что врачей психиатрической лечебницы, сменивший на неформальном посту такого же полувменяемого Вилигута-Вайстора, так называемого «Распутина при дворе рейхсфюрера», невесть за что уволенного из СС год назад. Зельман сомневался, что ради очередного маразматика с клиническим прошлым стоит тратить время на «арийское искусство». Но всё-таки поехал.

Гиммлер лично представил Зельману своего оккультиста. Должно быть, рейхсфюреру казалось очень забавным знакомить старого инквизитора с юным ведьмаком. Над ситуацией и впрямь можно было вдоволь поиронизировать: представители двух совершенно взаимоисключающих кланов, но, тем не менее, работники единой организации жали друг другу руки, а Гиммлер разглагольствовал о том, что оккультные науки и занятия магией официально запрещены по всей Германии, поскольку они — привилегия, принадлежность элиты, и лишь элите — то есть СС — надлежит сохранять и развивать их. Новоявленный оккультист оказался, к полному недоумению генерала, сущим мальчишкой в чине унтерштурмфюрера (но уже с лентой креста за военные заслуги второго класса в петлице чёрного кителя). Стоило Зельману что-то произнести, как парень тут же открыл радостно улыбающийся рот (как позже выяснилось, к несчастью для окружающих, он вообще редко когда его закрывал) и принялся по клочкам разносить Адольфа Циглера, одного из любимейших художников фюрера. На глазах у шефа имперской полиции полоумный офицерик растаптывал святое и неприкосновенное, за пять минут заработав себе концлагерей на десять жизней вперёд. Даже за самую деликатную критику «арийской живописи» можно было запросто получить личный номер на грудь и прописку в «кацет» на всю оставшуюся недолгую жизнь. Зельман глядел на парня, словно набожный монах на забредшего в собор богохульника. Гиммлер тихо наблюдал за генералом узкими сонными глазами за круглыми очочками. Возможно, стремительно бледневшее лицо гестаповца и впрямь являло собой в ту минуту весьма занятное зрелище. Впрочем, самое дикое заключалось даже не в том, что юродивый офицерик в присутствии хозяина концлагерей смешивал с грязью неприкосновенного арийского живописца. Когда Зельман входил в вестибюль, думал он как раз о Циглере. И думал очень плохо. Циглер, которому Господь напрочь отказал во всяком подобии таланта, обыкновенно писал обнажённую натуру и делал это с маниакальной, чудовищной педантичностью (за что, кстати, получил нелестное прозвище «художник немецких лобков»). На входе в анфиладу выставочных залов Зельман мысленно разнёс Циглера в соответствии с теми самыми пунктами, которым сейчас следовал офицерик. Мальчишка буквально повторял его мысли вслух. Неужели это было всего лишь жутковатое совпадение? Зельман обошёл косоглазого парня как зачумлённого, думая о том, сколько недель ещё будет разгуливать на свободе эта новая игрушка рейхсфюрера. Гиммлер подвёл Зельмана к полотну, кажется, Падуа, и поинтересовался его мнением о новой картине. Зельман отделался чем-то благожелательно-нейтральным. Гиммлер выжидательно посмотрел на долговязого парня, притащившегося следом со шкодливой ухмылочкой.

— Это, с вашего позволения, рейхсфюрер, полное дерьмо, — высказался парень, глядя Зельману в глаза. — Это позор — так писать женщину.

Гиммлер довольно кивнул. Зельману всё стало ясно. Парень представлял собой то, что на жаргоне «Реферата Н» называлось «пеленгатор»: он был талантливейшим телепатом, способным не только улавливать чужие мысли, но и с лёгкостью определять их носителя. Офицерик слово в слово повторил всё то, что у Зельмана язык чесался произнести.

— Рекомендую вам, Зельман, воспитывать ваши художественные вкусы. Учтите, скоро я буду знать мысли всех и каждого, — сухо сообщил Гиммлер и вновь посмотрел на парня.

— Это будет сущий ад, рейхсфюрер, — невинным голоском произнёс офицерик, улыбаясь помрачневшему Зельману. Генерала просто взбесило, что какой-то сопляк так беспардонно потрошит его сознание, да ещё прямо перед шефом СС. Парень же уставился на какую-то большую картину и громко изрёк, что если изображённое на ней существо называется идеалом немецкой девушки, то в таком случае он требует отдать художника под суд от имени всех немецких мужчин.

Потом они шли по светлым залам, и Зельман, с возрастающим изумлением слушая невообразимую трепотню молоденького офицерика, внутренне метался от острого желания надавать парню затрещин и тем самым привести его в состояние, быть может, более соответствующее окружающему миру, до жгучего намерения любым способом выцарапать это сокровище из «Аненэрбе» и сделать его своим заместителем в «Реферате Н». Кажется, дело тут обернётся сотрудничеством, решил в конце концов генерал. И притом сотрудничеством долгим и успешным.

От 18.X.44

В сущности, рано или поздно я всё равно предстал бы перед эсэсовцами — если не в качестве нового сотрудника, то в качестве подозреваемого или обвиняемого. Думаю, в тридцать девятом Зельман уже знал о моём существовании — во всяком случае, о существовании некоего человека, обитавшего в одном из пригородов Мюнхена, в квартале старых особняков, а выяснение личности было лишь вопросом времени. Дело в том, что блокляйтерам этого квартала подозрительно часто не везло.

Первый блокляйтер, трусливое, склонное к мелким пакостям животное, поначалу трепетал перед моим отцом, но болезнь отца и наша нищета вскоре развязали этому ничтожеству руки. У него была лишь одна страсть (не считая выпивки): он обожал вызывать своими словами опасливую настороженность в глазах мужчин и жалобный испуг (лучше со слезами) в глазах женщин. Моя мать, не проронившая ни слезы даже тогда, когда мой отец, едва разомкнув одеревеневшие губы, повелел привести священника (она отрезала: «Нет», — и, я думаю, только поэтому отец выжил), блокляйтера холодно игнорировала, что выводило мерзавца из себя. Ему неинтересно было просто донести на нас. Он пытался запугивать, пытался насмехаться. Он лично вручал мне бланки вступления в Гитлерюгенд (тогда членство в этой организации уже было повальным, но ещё не являлось обязательным), чтобы после либо с издевательским участием поинтересоваться, не отказали ли мне из-за моего порока, либо порассуждать о нашей «спеси» и в сотый раз пригрозить сообщить о нас «куда следует». Такие бланки тогда распространяли и в гимназии: «Почему ты ещё не в Гитлерюгенде? Если ты за Гитлера и Гитлерюгенд, заполняй бланк. Если не хочешь вступать, напиши о причинах…» Я вообще ничего не писал.

Потом, после истории с моей сестрой блокляйтер над нами измывался уже в открытую. То, что я однажды наговорил в ответ на очередное его оскорбление, уставившись ему в глаза, — теперь я понимаю — было настоящим, образцовым проклятием, пущенным в упор. В тот же день блокляйтер отравился, вскоре сломал обе руки, затем у него сгорел дом. Затем он исчез куда-то — говорили, он был арестован, — и на его место пришёл новый. Этот не докучал нам целый год, а потом история повторилась. Кроме того, я опрометчиво взялся практиковаться на главных осведомителях блокляйтера, которых начали одолевать разнообразные недуги — то поочерёдно, то всех вместе. Я всё отчётливей осознавал свою силу, могущую стать незримым оружием против всех тех, кто пытался опорочить нашу обнищавшую, увязшую в долгах семью, лишить нас последнего, что ещё оставалось, — доброго имени да ветхого дома, где высокие сумрачные потолки с потрескавшейся, осыпающейся по углам лепниной нуждались в штуктурке и побелке ещё, должно быть, с кайзеровских времён. Третий блокляйтер вёл себя осторожно, и он-то, будучи человеком неглупым, в конце концов сообщил «куда следует» и «что следует». После зачисления в университет я сам слёг с неизвестной хворью — с жаром, ломотой в костях, постоянным кровавым привкусом во рту — проклятия непременно возвращаются к тому, кто их произносит, а я тогда не умел защититься. В первый раз после болезни выйдя на улицу, я почувствовал, что за нашим домом следят. Позже я узнал, что это были инквизиторы Зельмана. Он в середине тридцатых возглавил независимую группу «Реферат Н» в составе гестапо, позже переформированную в отдел IV Н, фигурировавший лишь в секретных документах рейха. Работников этой структуры острословы окрестили «Hexenjager» — «охотники на ведьм». Отдел был создан для выявления и ареста людей со сверхъестественными способностями, оппозиционно настроенных по отношению к режиму.

Я решил не дожидаться инквизиторов.

Мюнхен

8 января 1943 года

Мюнхенский институт тайных наук занимал длинное здание на Леопольдштрассе — конвоирующий улицу от перекрёстка до перекрёстка трёхэтажный корпус с узкими окнами и тяжёлыми ступенчатыми карнизами. Насупленный условно-классицистический фасад этого строения, казалось, принадлежал суду или казарме, а не научному учреждению; сумрачными зимними днями он выглядел особенно сурово. Поздним утром подъехав на машине к институту, Штернберг увидел, как под арку во двор заезжают большие фургоны. Чем-то они притягивали взгляд, эти безликие серые автомобили, чем-то от них веяло таким, словно они были доверху нагружены тяжёлой промозглой тьмой — казалось, стоит раскрыть двери фургонов, и наружу выйдет ночь. По гулким коридорам института он прошёл до чёрного входа, где солдаты войск СС выгружали из фургонов и заносили в здание длинные металлические ящики. «Сущие гробы», — подумал Штернберг. Он поравнялся с очередной парой солдат, что, пыхтя, спускали свой груз вниз, в подвал, по крутой лестнице, снял с левой руки перчатку и скользнул пальцами по мокрой от слякотной снежной мороси поверхности ящика, мысленно пытаясь проникнуть внутрь, в тёмный холод, всколыхнувшийся навстречу и на миг заполнивший сознание. Твёрдый от мороза воздух; согнутая спина человека, бегущего меж мёрзлых стен окопа; привычная тяжесть карабина в руках; фонтан земли из бруствера — и будто накренилась камера. И боль. Штернберг отдёрнул руку, у него волосы под фуражкой поднялись дыбом.

— Назад! — зашипел он на опешивших солдат. — Санкта Мария, вы из ума выжили — тащить сюда это?! Да ещё в таком количестве?! Вы же всё здание отравите, вам вообще знакомо такое понятие как «энергетика места»?

— Виноват, оберштурмфюрер, — сказал тот, что стоял двумя ступеньками выше. — Приказ.

— Чей?! Покажите, сию минуту покажите мне этого идиота, который сумел додуматься…

— Вы это о ком, мой дорогой юноша?

Наверху лестницы показался очень высокий, со Штернберга ростом человек — тёмный силуэт на фоне пасмурного неба в проёме распахнутых дверей. Шинель наброшена на плечи, короткая солдатская стрижка подчёркивает длину продолговатого черепа.

— Хайль Гитлер, — процедил Штернберг, нахально засунув руки в карманы.

— Что это вы тут так живо обсуждали? — Офицер махнул рукой солдатам, и те понесли зловещую ношу дальше.

— Да вот, погода чудесная, штурмбанфюрер. — Штернберг исподлобья вперился взглядом в чёрный силуэт. — Только уж больно грязно, не находите? — Он прошёл мимо офицера, едва не задев его плечом.

Ну и зачем же, со злостью думал Штернберг, поднимаясь к своему кабинету на втором этаже, зачем отдали этому клиническому сумасшедшему людвигсхафенских физиков и мою «Штральканоне»?

Проект «Штральканоне» закрыли, когда погиб профессор Хельвиг. Долгое расследование ничего не дало: судя по всему, это действительно был просто несчастный случай на испытаниях новой установки.

«Пока с этим оружием могут управляться только сильнейшие экстрасенсы рейха, а их можно по пальцам одной руки пересчитать, — сказал Хельвиг Штернбергу при последней встрече. — Мы должны создать оружие, которое будет обслуживать обычный расчёт немецких солдат». Вместо энергии Тонкого мира, которую концентрировали кристаллы ясновидцев, профессор решил задействовать электричество. Первое же включение аппарата убило не только крыс, на которых проводились испытания, но и тех, кто находился в хорошо защищённой будке контрольно-наблюдательного пункта.

«Мы должны создать оружие для обычных немецких солдат», — такие слова часто повторял про себя Штернберг в эти дни; порою казалось, что вечно всем недовольный Хельвиг не погиб, а просто дал ему отставку, выставил за дверь за ненадобностью, притом что Штернберг лично обследовал зал с испытательным стендом после трагедии, писал психометрическое заключение и присутствовал на похоронах. Хельвига хоронили как героя. Все его наработки решено было передать группе физиков из Людвигсхафена, которые тоже сотрудничали с оккультным отделом «Аненэрбе», причём уже давно, — с большим подотделом штурмбанфюрера Мёльдерса.

«Апогей дьявольской бессмыслицы», — говорил Штернберг об этом решении, не скрывая того, что считает свой крохотный подотдел полноправным наследником бюро Хельвига. Но Штернберг был слишком молод для того, чтобы возглавить проект уровня «Штральканоне». И тогда он взялся за создание собственного проекта. Ему не давала покоя мысль о британских близнецах-агентах (одного из которых арестовали в августе прошлого года на мюнхенском вокзале) — о людях, мгновенно передающих друг другу информацию из любой части света.

Время было не самым удачным для новых начинаний. В обход обтекаемых заголовков газет и бравурных радиоречей ползли разговоры о невиданных потерях под Сталинградом, который ещё несколько месяцев назад должен был пасть, но имя этого злополучного города упорно возникало вновь и вновь, выплывая из тумана слухов подобно кораблю-призраку, чьё появление, как известно, не сулит удач. Приход нового года ознаменовался расстрелом нескольких астрологов — не из «Аненэрбе», — опрометчиво пообещавших немецким войскам скорую победу, зато был выпущен из-под домашнего ареста начальник подотдела оккультной прогностики, ещё в конце лета предупреждавший об очень тяжёлой фронтовой зиме.

Тем не менее Штернберг был уверен, что его проект будет одобрен. Он ещё раз просмотрел бумаги. Сегодня он представит проект самому рейхсфюреру.

Мюнхен

Январь — февраль 1943 года

Позже Штернбергу казалось, что всё в те дни предвещало нечто значительное. Впрочем, работа шла как обычно. Он был одержим идеей телепатической передачи разведданных и искал способ пробудить скрытые сверхчувственные способности обычных людей. Его не ограничивали в средствах, что вызывало зависть не только работников других подразделений «Аненэрбе», но и коллег из оккультного отдела, никогда, собственно, не страдавших от материальных затруднений. Но Штернберг пока не желал этого замечать. Склизкая темнота человеческих мыслей была привычной и единственно возможной атмосферой. Настоящая жизнь проходила не в этой мгле, а в золотистой дымке на горизонтах нескончаемого внутреннего поиска, там, где проступали очертания чего-то удивительного и необыкновенного.

Это было состояние того непрерывного внутреннего подъёма, той стеклянно-дрожащей чистоты восприятия, когда всякий случайный предмет, на который падал рассеянный взгляд, представал с мучающей глаз бессмертной отчётливостью, словно бы перед тем, как запечатлеться в вечности, явив через себя суть всех вещей. В такие минуты чудилось, что душа добирается до высшей своей октавы и звенит там, требуя нового, более высокого, невообразимого регистра, какого-то четвёртого измерения. Все краски вокруг были как никогда насыщены полутонами, и все звуки казались как никогда объёмными, дробными, многоплановыми. Сидя в своём кабинете за столом, заставленным старыми книгами, с веером выписок под правой рукой, Штернберг слышал, как в соседнем помещении, за толстыми стенами, легко ходят, деликатно опускаются на едва заскрипевший стул, глухо хлопают дверцей тумбочки, — и всё это сквозь грохот и гомон рабочих, прямо под окном разбирающих брусчатку; слышал цокот дамских каблучков в арке через дорогу — который нисколько не заглушался остервенелым рёвом проехавшего грузовика, битком набитого запакованным в серое сукно человеческим грузом, в унисон думающим о тепле и о пиве, — и это он слышал тоже, уже, правда, другим слухом, тоже обострившимся до предела. И где-то высоко над всем миром, оставшимся в холодной глубине, мысль скользила, как конькобежец по льду.

Лихорадка очередного изыскания захватила его целиком, не оставляя времени ни для еды, ни для сна. Часто он оставался на ночь в институте (да и не хотелось идти в недавно приобретённую мюнхенскую квартиру, огромную, прекрасно обставленную, но совершенно нежилую; прислугу он, едва наняв, прогнал сразу, как выяснилось, что любопытные женщины, невзирая на все запреты, повадились трогать различные амулеты, идолы и загадочного вида устройства, которыми были заставлены почти все комнаты, да к тому же интересоваться его перепиской). Глаза саднило от хронического недосыпания, но его это мало беспокоило; так и не удосужился он поинтересоваться и тем, кто каждое утро доставлял ему на письменный стол кофе и бутерброды. Никто и ничто не тревожило: сотрудники не нарушали его сосредоточенное уединение, учёба в университете на тот момент не представляла для него уже никакой проблемы, временно он мог позволить себе забыть о ней, так как по личному распоряжению Вальтера Вюста, куратора «Аненэрбе» и, с июля сорок первого, ректора Мюнхенского университета, изыскания Штернберга зачитывались за университетскую научную работу.

Он ещё не знал, к чему приведут поиски, но уже смутно представлял себе некий прибор — не курения, не ядовитые порошки по забытым рецептам — а нечто современное, некое техническое устройство, и хитроумное, и обескураживающе простое, предназначенное из любого человека сделать на время настоящего мага. Существовало ли у древних что-то подобное? Посмотрим: зеркала прорицателей. Зеркала для святочных гаданий у русских. Индийские священнослужители пользуются вогнутыми зеркалами с позолоченной поверхностью. Так называемое «Зеркало Соломона», из полированной стали — и ныне довольно распространённое магическое приспособление. Вогнутое зеркало собирает в своём фокусе астральный свет, и человек, находящийся перед таким зеркалом, приобретает способность к ясновидению — очень интересно, надо будет проверить на практике. Золотые и серебряные зеркала, найденные в захоронениях перуанских племён. Бронзовые, с полированным дном, священные котлы древнегреческих жрецов. Кстати, о котлах: если вспомнить истории про чудесные котлы из кельтских мифов — тот же котёл Брана, возрождающий павших воинов, — имеет ли всё это какое-то отношение к… — впрочем, не будем пока отвлекаться. Таинственное зеркало учёного-монаха Роджера Бэкона — уж не являлся ли необычайно прозорливый францисканец, знаменитый своими мистическими озарениями, ясновидящим, заглядывавшим в далёкое будущее? Зеркала флорентийских академиков семнадцатого века, способные отражать и концентрировать холод ледяных глыб. Любопытно: в сущности, вогнутое зеркало — своеобразный приёмник и передатчик, причём далеко не только видимого света — любых излучений, в том числе и излучений Тонкого мира? Интересная мысль, но что дальше?..

Штернберг выпрямился, заведя руки за голову и растирая затёкшую шею. Все суставы слегка ломило, как при высокой температуре, было и жарко, и холодно — его здорово знобило от разыгравшегося волнения. Казалось, разгадка невероятно близка — но мысль застряла в какой-то колдобине, и, пока она там буксовала, в дело вмешался совсем нежелательный помощник — скепсис. Штернберг поспешно перебрал выписки. Идея всё быстрее уплывала вдаль, словно последний вагон отходящего от перрона поезда, лишь фонарь на задней площадке дразняще-недостижимо мерцал в сизом дыму, сливаясь с тусклой полосой заката. Пепел вдохновения тихо сыпался за окном опустевшего сознания.

Штернберг в тоске огляделся, жестом крепко задумавшегося школяра запустив пальцы в гущу волос на затылке. Взгляд упал на раскрытый свежий номер «Германии», лежавший поверх стопок книг, — он отложил его, чтобы позже ознакомиться, было там что-то любопытное, касающееся работы шеферовского отдела Центральной Азии, кажется, отдел преобразовывается в целый институт — журнал был открыт как раз на начале этой статьи. Там была помещена и фотография самого Эрнста Шефера, ещё времён его тибетской экспедиции тридцать восьмого года, наделавшей столько шума, — Шефер, бородатый и весёлый, в меховой шапке, на фоне каких-то тибетских гор, а точнее, на фоне одной огромной скалы — Боже правый, да я ж собственными глазами это видел! Край обрыва шёл от одного угла снимка до другого ровной чашей, обнимая склонившееся к нему небо. Скала была вогнутой и идеально ровной. Штернберг вздрагивающими руками потянул к себе журнал. Похоже, совсем не случайно Шефер сфотографировался на фоне именно этой скалы. Вогнутая и совершенно гладкая. Как зеркало мага. Да где же я видел подобное?.. Припомнились солнечные блики, струящиеся по жёлтым откосам, запах мокрого песка, жара, влажный, тинистый, камышовый ветер с реки, вялая возня голых по пояс людей на каких-то раскопках, огромные древние камни. Как там называлось это место?..

Вскочив, он потянулся через башни книг к телефону и поставил его перед собой на раскрытый журнал.

— Хаймар?.. Да, это я. Будьте добры, свяжитесь с центральным архивом и закажите все отчёты Шефера по тибетской экспедиции. Я особенно подчёркиваю — все — включая фотоснимки, киноматериалы, абсолютно всё, что только там найдётся, до последней дрянной бумажонки. Кто? Перебьются. Подождут немного. Пусть пока в пивную сходят. Что?.. А не пошли бы они… А вот так и передайте: Штернберг из оккультного отдела настоятельно порекомендовал им устроить себе парочку выходных. Сразу заткнутся. Надолго… Да, и ещё: мне срочно нужны все данные по Зонненштайну. Любые публикации, исследования, записи местных легенд — всё что угодно… Зонненштайн. Нет, это не гора. И замок в Саксонии тут тоже не при чём. Это археологический памятник на юге Тюрингии. Что-то вроде капища, большое сооружение, очень древнее. И узнайте, пожалуйста, когда Шефер намеревается появиться в Мюнхене… Отлично. Да, разумеется. Благодарю вас.

Штернберг положил трубку. Он широко улыбался, глядя в стену перед собой и видя вместо неё озарённую солнцем отвесную плоскость скалы, огромное каменное зеркало, вогнутое зеркало, по свидетельствам древних авторов, способное помочь обычному человеку обрести ясновидение. Он уже ясно представлял себе, как будет выглядеть его новое устройство: простая система вогнутых зеркал, возможно, совсем небольших, гигантские здесь, наверное, ни к чему. Он знал, что предстоит ещё немалая работа по подбору геометрических параметров этих зеркал, по расчёту их местоположения, он ещё не понимал толком, как это будет работать, но уже был совершенно уверен: это — работает. И, кроме того, его ждал отдельный роскошный приз, венчающий всю эту идею, — загадка древних монументов, ключ к которой, кажется, теперь тоже был у него в руках.

От 19.X.44 (отрывок)

Самое первое, легчайшее прикосновение до поры неведомой идеи я ощутил ещё летом сорок второго, во время невинного, довольно бесцельного и в какой-то степени случайного посещения малоизвестного археологического памятника, в старых преданиях упоминаемого как Камень Солнца — Зонненштайн. Тогда я собирался сопровождать рейхсфюрера в очередной поездке к Экстернштайну — и тут шефу поступило предложение ознакомиться с недавно расчищенным археологами древним сооружением, вероятно, ничуть не менее значительным, чем известная эсэсовская святыня. Он же в свою очередь предложил мне изучить магические и ритуальные перспективы обретённого национального достояния.

Помешанный на романтике Гиммлер, у себя в Вевельсбурге приказавший соорудить аналог артуровского Круглого Стола для своих двенадцати приближённых обергруппенфюреров, с первого дня моей службы величал меня «мой юный Мерлин». Прозвание мне, конечно, льстило. Я до опьянения гордился собой. Я был блестящим студентом, талантливым исследователем, выдающимся экстрасенсом, работником ценным, успешным и перспективным, и, разумеется, высокооплачиваемым, — в общем, наличествовали все поводы для хмельной самовлюблённости. В глаза меня уважительно характеризовали как «амбициозного молодого человека»; за спиной говорили: «парень с бешеным гонором». Некоторые меня уже боялись.

В то лето я часто ездил с Гиммлером на раскопки — шеф бредил петроглифами. Мне довелось посетить множество памятников древности, и Зонненштайн был далеко не первым кругом больших камней из тех, что я видел, хотя и самым впечатляющим среди них.

И самым странным. Дело было не только в исчезновении археолога, на которое я тогда не обратил особого внимания — в окрестностях капища множество крутых откосов и тёмных оврагов, на краю которых запросто можно оступиться; я обещал профессору Кауфману, что этим случаем займутся наши специалисты, но они ничего не смогли выяснить. Им не удалось разгадать массивную, как колонны древнего храма, тишину этого необыкновенного места. Увы, и я не сумел прочесть его историю. Я положил ладонь на шероховатый, зернистый, горячий от июльского солнца камень, закрыл глаза. Если бы удалось очистить сознание от всех до единой мыслей, прошедшие века, возможно, заговорили бы со мной далёкими голосами и сумрачными мимолётными образами. Но ничего не получилось. В моём отношении к этому капищу уже тогда был неопределённый опасливый интерес, мешавший достичь необходимой для психометрии отстранённости. Оно словно бы смотрело на меня, это сооружение. Да, именно смотрело. Это был гранитно-тяжёлый, давящий и как будто изучающий взгляд, который чувствовался спиной — лопатками, дугой позвоночника, всеми внутренностями. Не выдержав, я обернулся — но увидел лишь утёс над рекой. Возможно, профессор Кауфман тоже чувствовал нечто подобное: я видел, как он боится этого места — и в то же время как притягивает его к нему.

Я думал, что не скоро вернусь к этим камням, — «Штральканоне» представлялась мне тогда гораздо важнее, чем ветхие тайны древних построек. Однако я заблуждался. (…)

Тюрингенский лес, окрестности Рабенхорста

11 февраля 1943 года

Из-за непогоды археологические работы приостановили, и капище было тихим и безлюдным, словно сотни, тысячи лет назад, когда ходить к нему воспрещалось всем, кроме неведомых служителей. Медленный снег опускался с серой хмари неба на чёрную гладь реки. Мегалиты стояли тёмные, строгие, загадочные. Ходить, а тем более стоять между ними было изводяще-холодно, прохватывало до мозга костей. Скала Штайншпигель, обледеневшая у основания, уходящего в воду, и тоже потемневшая, посуровевшая, казалась сейчас настолько откровенно, настолько рукотворно гладкой, столь идеально отшлифованной, что Штернберг лишь диву давался, как тогда, летом, мог безропотно согласиться с коротышкой-археологом, ничего не видевшим дальше своего учёного носа, ничего не замечавшим, кроме привычных и благопристойных мослаков да черепков, — или он тогда и сам был слеп?

Тишина давила на уши. Падающий снег поглощал все звуки.

Скала смотрела на него — так, как смотрит на ребёнка густая тьма из распахнутой в ночь двери, — многооко, пристально, сковывающе. Хочешь, но не в силах отвести взгляд — а если всё же отвернёшься, то мучительно леденеет спина, и уже очень скоро оборачиваешься назад, затаив дыхание от необъяснимого страха.

Беззаботно насвистывая, он оглядел скалу от края до края (неубедительная мелодия тонула в густой тишине). Если предположить, что это и впрямь огромное магическое зеркало, то требуется встать в его фокус, дабы получить необходимый эффект. Допустим, это творение рук человеческих, положим, эта штука была создана для того, чтобы концентрировать энергии Тонкого мира и с их помощью активизировать у людей сверхчувственное восприятие. «Разумеется, мне-то такая активизация ни к чему, но что-то я наверняка должен ощутить. Попробуем, а там видно будет», — решил он. Интересно, где тут этот фокус? Ответ напрашивался сам собой: там же, где и алтарный камень. Если прикинуть в уме план территории, место представлялось вполне подходящим. Ну что ж, сейчас посмотрим.

Алтарь, припорошённый снегом, по форме напоминал большой низкий стол, на котором при желании мог свободно улечься любой человек, даже очень высокого роста. Штернберг нарочито-раскованно обошёл камень, ложиться, разумеется, не стал, а поднялся прямо на жертвенник и встал ровно посередине. Постоял, хмыкнул, пожал плечами. Да, затея с самого начала отдавала клиническим бредом. Конечно, всем свойственно ошибаться, но это как-то слишком. Тоже мне, арман. Наследник древних тайн. Стоит только здраво подумать о том, сколько народу и сколько времени потребовалось бы для обтёсывания скалы таких размеров. Чем они её, оленьими рогами скребли? Каменными топорами тюкали? Ну чушь же, чушь собачья. Штернбергу было жаль потраченного зря времени. Сорвался из Мюнхена куда-то ко всем чертям, зачем, спрашивается? Он с досадой поглядел на циферблат наручных часов. Часы стояли. Его прямо-таки подбросило от раздражения. Ну не везёт так не везёт. Швейцарское качество, чтоб его. Золотой корпус, бриллианты. На эти часы автомобиль купить можно. Чёрт бы их побрал. Он постучал ногтем по циферблату, потряс рукой, приложил запястье к уху. Мёртво, как в могиле.

— Прекрасно! — саркастически воскликнул он, но не услышал собственного голоса.

Внезапный испуг был обжигающим и хлёстким, как удар крапивным стеблем.

— Кажется, у нас проблемы, — отчётливо произнёс он, сосредоточенно вслушиваясь, и опять не услышал ни звука.

Проклятие, у меня что-то со слухом, с оглушающим ужасом подумал он. Или же с голосом. Или и с тем, и с другим. Он с силой топнул ногой, но каблук сапога беззвучно утонул в мягком снегу. Крикнул без слов, до предела напрягая голосовые связки, но результат был такой же, как если бы он являлся глухим от рождения. Глаза тем временем прямо-таки ломило от дичайшего несоответствия, немыслимой неестественности вокруг, и когда он, наконец, обрёл возможность вновь воспринимать увиденное, то изумлённо вздохнул, млея от какого-то неназываемого чувства, сродни вкусу сновидения из детства.

Мир остановился. Мир застыл. Из самого сердца Вселенной некто всемогущий изъял сам принцип движения, и снежные хлопья, ещё минуту назад медленно опускавшиеся к земле, сейчас замерли в воздухе, словно на фотоснимке. В этом нарушении всех земных законов было что-то настолько величественное, что он долго стоял, не смея пошевелиться, и всем существом внимал сковавшей мироздание священной немоте. За недвижимой завесой снега почти неразличимы были монолиты, огораживающие капище. Казалось, вовсе уже ничего не существует, кроме торжественного сна снежного безмолвия.

Глупо улыбаясь, он сгрёб в горсть россыпь снежинок, поднёс к лицу. Они холодили кожу, но не таяли. Он дунул, и снежные хлопья, разлетевшись, замедлили движение и вновь застыли на сюрреалистическом полотне мира без времени. «Как же так, — всё больше веселясь, подумал он, — что же такое происходит, если это ход времени прекратился, то как я дышу, как я существую, почему в теле не остановился обмен веществ, да я уже давно должен быть трупом!..» Он потёр ладони — они были тёплыми. Вспомнил про перчатки, обронённые, когда началась вся эта чертовщина; наклонился и увидел их не долетевшими до земли, зависшими на полпути вопреки всем законам притяжения.

Тем временем всё вокруг плавно пришло в неспешное движение: снежные хлопья тихим ходом устремились обратно к смутно-серым небесам. Они отделялись от снежного покрова и медленно поднимались ввысь. Снежинки срывались и с чёрного сукна шинели, высвобождаясь из микроскопических волосков шерстяной ткани, и уплывали всё выше и выше. Часы на запястье вздрогнули и мерно пошли в обратную сторону. Маховик времени крутанулся вспять.

— Санкта Мария, — только и сумел пробормотать Штернберг. — Господь всемогущий!

Вдруг воздух, словно гранатой, разорвало чьим-то оглушающим истошным воплем. Не успел Штернберг толком испугаться, как кто-то за спиной хрипло произнёс скороговоркой: «Кажется, у нас проблемы», и вслед за этим кто-то ещё в паре метров от него ядовито прокомментировал: «Прекрасно!» Голос показался незнакомым, к тому же за каждым звуком колыхалось странное смазанное эхо — поэтому Штернберг не сразу узнал свои собственные слова, затерявшиеся в расслоившемся и скомканном времени и пространстве.

Вокруг происходило что-то противоестественное. Рябящий снегом воздух потемнел и наполнился неясными, очень далёкими отзвуками чего-то скрипучего, отвратного. От пронзительного холода онемели пальцы и заломило в висках. Изумление быстро уступало место самому чёрному, животному страху. Продолжая играть деловитое спокойствие экспериментатора, хотя всё внутри уже дрожало и ходило ходуном, Штернберг достал из кармана компас. Обычно на Зонненштайне магнитные приборы не выкидывали никаких фокусов, но сейчас стрелка плясала и вертелась во все стороны как бешеная.

— Чёрт знает что, — произнёс он, чтоб хоть что-нибудь сказать. Голос прозвучал глухо, словно в противогазе. Нервы уже сдавали, хотелось бежать без оглядки — но куда? Обняв себя за плечи, он ещё раз осмотрелся — паника боролась с любопытством, и любопытство пока брало верх — а вокруг становилось всё темнее, снег беспорядочно мельтешил, носясь сразу во всех направлениях, в ушах нарастал сиплый и глухой монотонный рёв, напоминавший эфирные помехи исполинского радиоприёмника, виски и затылок сдавило, и он почувствовал, что, кажется, начинает терять сознание. «Вот ещё сдохну тут», — мельком подумалось ему, но эта мысль почти не испугала из-за невероятности происходящего. Он шагнул вперёд, но не ощутил под ногами никакой опоры. Вообще вдруг перестало существовать само понятие верха и низа, исчезло всякое направление, протяжённость пространства сжалась в ничто, и за единый миг он увидел дрожащие отблески факелов на гигантских камнях и мглу тинистого речного дна, человека в белом одеянии вроде тоги, бьющего по лицу связанного пленника, и жертву дурацкого, бессмысленного убийства, лежащую пятками врозь у брошенного автомобиля в уютном лесочке за огромной скалой, а затем всё смешалось, пропиталось тьмой и сгинуло.

Постепенно вместе с самоощущением вернулась обыденность мира, и Штернберг почувствовал, что лежит, раскинув руки, в снегу, и снежный холод уже успел растечься по жилам. Что-то мягко скользнуло по щеке. Штернберг заморгал, стряхивая снег с ресниц. Кажется, чья-то рука смахнула с его лба длинную чёлку — и вдруг в глаза высыпалась целая пригоршня снега. Он зажмурился, мотнул головой, услышал словно бы лёгкий смешок и вновь щекой ощутил мимолётное шелковистое касание. Через мгновение открыл глаза, поправил криво сидевшие очки, но ни рядом, ни поодаль никого не было.

Стоило приподняться, как земля потеряла устойчивость и совершила несколько плавных кругов; от такого аттракциона гадко подташнивало. На какое-то время вышел из строя вестибулярный аппарат, и казалось решительно неосуществимым не то что подняться на ноги, но даже встать на четвереньки — конечности подгибались, и после пары безуспешных попыток он остался лежать на снегу, медленно приходя в себя и соображая, как следует расценивать всё то, что с ним случилось. До жертвенного камня было метров пять, если не больше, и Штернберг не мог понять, как и когда успел отойти от алтаря. Создавалось впечатление, будто его выбросило из центра капища — словно бы взрывной волной или силовым полем невиданной мощности.

На снегу не было никаких следов. «Кто-то ведь здесь был, — недоумевал он, — тот, кто сыпал мне в лицо снег. Мне это не померещилось. Но можно ли здесь вообще доверять своим ощущениям?» В старых легендах об этом месте говорится, что человека, оказавшегося в одиночку среди камней, посещают диковинные видения, а ещё может почудиться, что он провёл на капище всего пять минут, тогда как на самом деле прошло два часа, и наоборот, час может обернуться несколькими минутами…

— Господа, кажется, эксперимент превзошёл все ожидания, — объявил Штернберг в морозную тишь, после чего кое-как встал на ноги и пошёл к автомобилю, шатаясь, падая и вновь сосредоточенно поднимаясь.

В холодной, как пещера, автомашине он первым делом поглядел на часы на приборной панели. В сравнении с его наручными часами они ушли на двадцать минут вперёд.

Йена

15 февраля 1943 года

— Как ваше здоровье, профессор Кауфман?

Вопрос был задан только из вежливости: Штернберг видел, что со здоровьем у археолога дела плохи. И тот понимал, что Штернберг это видит.

Они сидели на скамье у окна, в тупике больничного коридора. За окном анемичное солнце вяло трогало мокрые ветки деревьев.

— Вы хотите поговорить о Зонненштайне? — Кауфман искоса взглянул на него, по-птичьи дёрнув головой. В сером больничном халате маленький археолог казался особенно хрупким. — Вы туда приезжали недавно, я вижу.

— Расскажите мне о людях, которые исчезли на раскопках. Я знаю, после того июльского случая было ещё два подобных происшествия.

Штернберг почувствовал внезапный испуг археолога.

— Я не… Я, собственно, подумал, вы попросите рассказать легенды о капище.

— О легендах мы ещё поговорим. Я прочёл все публикации вашего дражайшего коллеги, занимавшегося легендами, господина Габровски. Жаль, что он составил компанию обитателям Бухенвальда. Хотя, разумеется, ему следовало подумать о последствиях, прежде чем распускать язык.

Археолога передёрнуло. Впрочем, раздражение его быстро уступило место равнодушию, на дне которого тёмными водорослями колыхался страх.

— Они были моими лучшими учениками. Все они были молоды… и, я б сказал, несколько самоуверенны. Они выдвинули интересную гипотезу о том, что высота мегалитов как-то связана с высотой солнца в различное время года… Двое должны были осенью отправиться на фронт… Не знаю даже, что вам ещё сказать…

— Они не пытались залезать на жертвенник?

Кауфман озадаченно нахмурился.

— Понятия не имею, не видел.

— А вы, профессор, не пробовали?

Археолог посмотрел на него как на ненормального.

— Помилуй вас Бог. Да и вообще, к чему вы всё это спрашиваете?

— Да так… В легендах говорится о волках, которые отбирают жизнь у человека, недостойного приблизиться к капищу. О двух чёрных волках с пылающими, понимаете ли, красным пламенем глазами, — Штернберг широко ухмыльнулся. — Не слишком оригинально, правда? Я так понимаю, это какая-то метафора?

— Просто старинное предание. Волки — это мифические стражи капища. В Тюрингенском лесу раньше действительно водилось множество волков, отсюда и легенда. Но их всех истребили. Местные жители очень давно не видели этих зверей.

— В легендах ещё сказано, что люди приходили на капище с молитвами, и молитва достойного могла заставить солнце «быстрее или медленнее катиться по небу». Это как следует понимать?

— Вы неудачно поставили вопрос, герр Штернберг. Это ведь всего лишь миф…

И тут Штернберг вновь ощутил испуг сидящего рядом человека. Археолог знает про временные аномалии, понял Штернберг, он с ними сталкивался, но не может их объяснить, и оттого ему страшно. Штернберг с трудом подавил желание похвастаться открытием и рассказать, как похожа скала Штайншпигель на чашеобразные скалы на Тибете, о которых ему говорил в личной беседе Шефер. Тибетские каменные конструкции тоже, по преданиям, созданы в незапамятные времена и способны сжимать и растягивать время…

— Ладно, а что, по-вашему, значит вот это — «достойный», «недостойный»?

— Раз вы читали статьи моего коллеги, вы сами всё знаете: человек кладёт на алтарь свою жизнь, отдаёт её на суд духу Зонненштайна, который и решает, отнять у человека жизнь или сохранить её, ответить или нет на его молитву…

— «Отнять жизнь»? А зачем тогда стражи-волки? Какая-то путаница компетенций получается. Впрочем, Бог с ними, с легендами. Вот что скажите мне, профессор: вас, кажется, беспокоили какие-то странные сны…

— Ничего подобного, — сухо ответил Кауфман.

Профессор лгал. Прикрыв глаза, Штернберг вслушивался в мысли археолога и видел смутные обрывки преследующих того снов: утёс у реки, залитый мертвенно-ровным светом, кровь в речной воде… Женщина, сидящая на берегу, укрытая, как белым покрывалом, густым потоком распущенных льняных волос. Археолог видел этот сон как раз перед тем, как обострившаяся болезнь вырвала его из рабочих будней. Женщина поднялась, хмуро взглянула на археолога прозрачными, как вода, холодными глазами и бросила ему под ноги белый камень; когда Кауфман поднял камень, тот стал чёрным.

— Однако же в легендах не упоминается ни о какой женщине, — задумчиво произнёс Штернберг.

Кауфман вздрогнул.

— Вы позволите мне возобновить раскопки? — помолчав, спросил археолог.

Штернберг хотел было соврать, но неожиданно для себя сказал правду:

— Археологам больше нечего делать на Зонненштайне, профессор. Вы там ничего не найдёте. То, что нужно искать, лежит не под землёй.

Плечи Кауфмана опустились. Штернбергу стало жаль его, этого больного старика, столько лет посвятившего делу, которое в конце концов у него отобрали. Вспомнилась «Штральканоне».

— Послушайте, профессор, — вкрадчиво начал он, положив холёную, горячую руку на высохшую холодную руку археолога, — я могу вернуть вам здоровье. Это в моих силах. Если вы хотите — а ваше намерение тут совершенно необходимо…

Под тонкой золотистой кожей его руки голубоватые жилы ветвились как гибкие ростки большого, сильного дерева, а узловатые вены на руке профессора походили на засохшие сучья. Кауфман, помедлив, убрал свою руку, затем поднялся.

— Не пытайтесь откупиться, господин Штернберг. Мне, право же, ничего от вас не нужно.

Тюрингенский лес, окрестности Рабенхорста

16 февраля 1943 года

На сей раз Штернберг вступил на капище словно в свои — ему хотелось думать, что законные, — владения. Теперь Зонненштайн принадлежал ему, и только ему, безраздельно.

Он вновь стоял на алтарном камне и смотрел на часы. Стрелка мерно отсчитывала секунды. Низкое небо нависало над заснеженными верхушками огромных камней, словно бы отодвинувшихся от Жертвенника, удерживавших и подавлявших свою непонятную силу. Скала за рекой казалась гигантским пустым экраном. Однако за обыкновенностью серого дня таилось нечто, с трудом умещавшееся за драпировками обыденности. Штернберг, пожалуй, не удивился бы, увидав сейчас среди мегалитов пару чёрных волков из легенд или беловолосую женщину из сна археолога, бросающую белые и чёрные камни.

Но ничего не происходило.

«Хочу, чтобы время пошло вспять, — думал Штернберг. — У меня же получилось в прошлый раз, отчего не выходит сейчас?»

Стрелки часов ровно шагали вперёд.

Штернберг посмотрел на низкие тёмные тучи, едва волочившие тяжкий груз, уже сыпавшийся через край первыми, редкими снежными хлопьями. Древние возносили здесь молитвы, сила которых была такова, что заставляла солнце быстрее или медленнее двигаться по небу. Нет, точнее так: заставляла время нестись во весь опор или едва ползти, превращая минуты в часы. Выходит, что день может длиться как целый год? Это ж сколько тогда можно успеть за один день…

Ему показалось, что стрелка часов запнулась и следующий шаг сделала медленно и неуверенно. И словно бы чьи-то ладони покровительственно легли сзади на плечи — мягким прикосновением, окатившим спину волной колких мурашек. Он резко обернулся, хватаясь за кобуру. Недвижимый пустой воздух, одинокая цепочка его следов, ведущая к жертвеннику. Он озирался по сторонам, пульс глухо колотился в ушах, но страха почему-то не было: испуг, едва вспыхнув, сменился холодной, прозрачной эйфорией. В тишине, царившей на капище, слышалось молчаливое одобрение.

Он досадливо тряхнул головой, пытаясь ухватить ускользавшую нить мысли. Нет, здесь нужен не приказ. Здесь требуется просто желание, идущее из самой глубины души. Похоже, свойства мегалитов напрямую зависят от желаний стоящего в каменном кругу человека. Успех первого опыта объясняется очень просто: тогда он всей душой, зло и пронзительно пожелал, чтобы время поворотилось вспять. И сила его желания немедленно запустила какой-то скрытый в каменном комплексе механизм… или просто сконцентрировалась в луч воли, многократно отразившись от множества каменных зеркал вокруг?

От 20.X.44

С марта мои поездки к Зонненштайну стали регулярными. В начале весны сорок третьего года я только и делал, что курсировал между археологическим памятником и мюнхенской лабораторией оккультного отдела «Аненэрбе».

Вскоре я уже проводил эксперименты с моделями Зонненштайна в Мюнхене, Кведлинбурге, Падерборне и в имении Бёддекен неподалёку от Вевельсбурга. Разработки, связанные с пробуждением у людей телепатических способностей, с ведома Гиммлера переросли в исследования по преодолению хода времени. Попутно выяснялось множество иных достойных самого пристального внимания особенностей, которыми обладала система искривлённых металлических плоскостей, имитировавших каменные плиты кромлеха. К примеру, обнаружилось, что между двумя любыми не обладающими экстрасенсорным восприятием людьми, помещёнными в центры удалённых друг от друга на значительное расстояние моделей, устанавливается прочная телепатическая связь. Так вдруг сама собой решилась изначальная задача моих исследований. Вскоре стало очевидным, что управлять силами Зеркал (так я в документах обозначал свои модели) лучше всего получается у их первооткрывателя. Кауфман открыл археологический памятник Зонненштайн, я же открыл Зеркала Зонненштайна.

Мысль есть энергия — это первое, что надлежит усвоить тому, кто приступает к изучению оккультных практик. Теперь я знал, что и время есть энергия, и эти два вида энергии могут взаимодействовать между собой. В ту пору моё самомнение не знало границ. На гребне вдохновенных исследований я взялся за создание портативного прибора вроде беспроводного телефона или небольшой рации, действие которого основывалось бы на принципе отражения тонких энергий. Экспериментальные образцы прибора вполне успешно испытывались в секретной лаборатории, расположенной в труднодоступном районе Австрийских Альп у границы с Баварией, возле тёмного и глухого лесного озера Топлиц. Но испытания закончились катастрофой. Я уехал на несколько дней в Берлин — к моему возвращению на месте лаборатории была выжженная земля, на поверку психометрией отзывавшаяся мертвенной пустотой, а всю оставшуюся документацию относительно телепатического прибора, в том числе и привезённую из Мюнхена, уже успели погрузить в стальные ящики, и двое солдат покидали эти ящики в лодку, после чего размашисто погребли на середину озера (только финал я и успел увидеть), чтобы невозмутимо утопить весь свой бесценный груз в чёрной пучине. Топлицзее славится тем, что из него ничего нельзя извлечь, — на половине немалой глубины плавает тьма-тьмущая древесных стволов, так что у озера как бы двойное дно, и если какой-нибудь предмет падает в мрачные воды Топлиц, то можно считать, что он навеки канул в небытие.

На следующий день сверху поступил приказ прекратить все работы в этом направлении.

Я был в бешенстве: без моего согласия приняли решение прервать мои разработки, в моё отсутствие обчистили святая святых — мой рабочий кабинет. Я пришёл к начальнику отдела за разъяснениями — но вместо них услышал угрозу запретить вообще все исследования, касающиеся Зеркал. Тогда я вновь поехал в Берлин.

Официально программа по созданию телепатического прибора была закрыта из-за того, что устройство представляло опасность при эксплуатации. Но истинная причина заключалась в другом, и сообщение о ней вызвало у меня лишь недоверчивую усмешку: за несколько минут до катастрофы участники эксперимента при помощи прибора якобы получили из глубин астрала мрачное пророчество, предвещавшее скорый крах Тысячелетнего Рейха, после чего, словно в подтверждение предсказания, в лаборатории грянул взрыв. Прознав об этом, следивший за ходом разработок Гиммлер запаниковал и приказал уничтожить все чертежи крамольного устройства. Но исследования природы Времени рейхсфюрер, тем не менее, по-прежнему одобрял, и мне оставили мои Зеркала.

От уцелевших свидетелей альпийской катастрофы я получил немногочисленные, но примечательные сведения, заставившие серьёзно задуматься. Я-то никогда не относился к Зеркалам как к забавной игрушке. В круг камней капища я всегда входил как в храм и со всеми моделями мегалитического комплекса, как и с производными от них устройствами, обходился бережно и почтительно, словно с младшими братьями Зонненштайна. Более того, сами собой выработались некие связанные с новым изобретением правила, которым я по собственному желанию почему-то неукоснительно следовал: перед работой с Зеркалами я всегда старался настроить себя на самый безмятежный лад; я просил у Зеркал прощения, если был чем-то раздражён или если меня донимала какая-нибудь неприятная навязчивая мысль; и вовсе не подходил к моделям, если был сильно не в духе. У меня вошло в привычку беседовать с Зеркалами — вести этакий странный полудиалог, подразумевавший молчаливые реплики. Это напоминало игру, в сущности, это и было игрой — но игрой по-настоящему ритуальной, священной. Мне казалось, всё должно быть именно так и никак иначе. Но другие не желали прислушиваться к моим рекомендациям по обращению с Зеркалами — с первого взгляда, надо признать, довольно странным. Для остальных Зеркала были просто очередным устройством — да, необычным, гениальным, удивительным, — но в конечном счёте всего лишь устройством, из которого следовало выкачать всё возможное. Вначале я подумал было, что небрежное обращение с Зеркалами способствует возникновению неуправляемых потоков тонких энергий. Но всё оказалось гораздо сложнее. Отчего-то Зеркала не желали подпускать к себе некоторых людей. После страшной катастрофы в Бёддекене я стал говорить о своём изобретении только так, тем самым автоматически возводя его в одушевлённое качество.

Главной целью экспериментов, проводимых в бывшем монастыре Бёддекен, было выявление закономерностей, согласно которым Зеркала принимали или отвергали операторов. В качестве подопытных были взяты люди самых разнообразных достоинств: застенчивый помощник главного библиотекаря Вевельсбурга, разбитная буфетчица из отеля в Падерборне, прославленный ас, недавно получивший бриллианты к Рыцарскому кресту, несколько заключённых различных национальностей из концлагеря Нидерхаген (узники которого использовались как рабочая сила для реконструкции замка Вевельсбург), а также трое младших сотрудников «Аненэрбе» и двое эсэсовских генералов. Последние напросились сами, и, собственно, из-за них всё и случилось. Первым был небезызвестный Ханс Каммлер из строительного Управления, про которого потом стали поговаривать, будто он руководит проектом по созданию машины времени, а всё лишь из-за того, что ему однажды захотелось побаловаться с моими Зеркалами. Другой чиновник из этой бравой команды, незадолго до того проводивший инспекцию концлагерей, похвалялся меткой стрельбой с балкона комендантского дома по движущимся целям. Эти предприимчивые господа воспылали идеей впечатать в энергетическое поле Земли постулат о величии фюрера путём помещения в фокус Зеркал большого портрета Гитлера и собственных благонамеренных персон. Их шумное присутствие вызывало у меня неконтролируемые приступы отвращения. Вероятно, это также послужило не последней причиной произошедшего. Позже я осознал, что каким-то образом связан с Зеркалами даже тогда, когда нахожусь вне их фокуса.

Стоило офицерам внести в пространство установки портрет, как под потолком зала возникли крупные сгустки ярчайшего белого света, вроде шаровых молний. Это уже само по себе было очень страшно, но чиновники не потеряли присутствия духа и заявили, что данное явление следует расценивать как знак высшей избранности фюрера, — и тут паркет вспыхнул у них под ногами. Один офицер сгорел заживо, а другого — Каммлера — вышвырнуло прочь из установки в угол зала неведомой силой. Из окон ударило пронзительно-лиловое сияние — казалось, воспламенились небеса. Дальнейшее все очевидцы описывали по-разному. Мне всё это вспоминается как мутный и бессвязный кошмар.

В тот вечер и затем всю ночь небо над Вевельсбургом и окрестностями пылало непередаваемыми оттенками лилового и белого. Нигде я больше не видел таких цветов. Это было невыносимо красиво. Жители окрестных деревень, за последние десять лет привыкшие ко многому, должно быть, на сей раз всерьёз думали, что наци решили устроить всей Германии апокалипсис. Ткань времени и пространства натягивалась и рвалась — возможно, я единственный человек, слышавший, как она рвётся — с оглушительным треском тысяч электрических разрядов. А затыкать все прорехи пришлось мне, поскольку лишь я один хоть что-то смыслил в происходящем. Хорошо помню, что Каммлер бежал из Бёддекена босиком — что-то начисто снесло ему подошвы сапог, оставив одни голенища. Зато как мне ломали руку — почти не помню. Припоминаю только, что тьма и туманный свет причудливо перемешались между собой тонкими слоями, и всё почему-то было прозрачным: я наяву видел собственные вены, кости, аккуратные суставчики кисти. И ещё помню: то, что высунулось из стены и ломало мне руку, получало от последнего зверское удовольствие. Я начерно закрывал стихийно возникавшие порталы, набрасывал на конструкции из металлических листов, служившие моделями мегалитов Зонненштайна, какие-то тряпки, портьеры, чьи-то плащи и шинели, выскребал на обгоревшем паркете руну «Иса», чтобы хотя бы заморозить неуправляемый процесс, а затем нёсся по подземному ходу в Вевельсбург, потому что в крипте под залом Вальхаллы Гиммлер приказал установить систему металлических плоскостей, подобную макету Зонненштайна, — одному Богу было ведомо, как на неё, при исключительной мощи энергетики замка, могло повлиять творившееся в Бёддекене. (…)

Доктора говорили мне, что невозможно получить столь сложный перелом руки в результате простого падения, но и мои рассказы о том, как в подземном ходе между Бёддекеном и Вевельсбургом что-то вцепилось мне в руку и потащило прямо в стену, врачи отвергали как бред травмированного сознания, тем более что в крипте Вевельсбурга на меня накинулся какой-то служитель, с перепугу вообразивший, что я со своими порождающими молнии устройствами намереваюсь совершить не что иное, как покушение на жизнь недавно прибывшего в замок рейхсфюрера, и потому от души ахнул меня по голове острым ребром металлического табурета, после чего я свалился ему под ноги, затылком на каменный пол.

Почти три недели, проведённые на больничной койке, дали мне немало времени для раздумий. Я чувствовал себя виноватым — перед Зеркалами. Я бахвалился, как последний дурак, я был самонадеян и недальновиден и получил по заслугам. Я раскаивался и мысленно просил у Зеркал прощения.

Мюнхен

Май 1943 года

Вокруг госпиталя цвёл весенний сад, но из окна палаты были видны лишь сухие сучья, по ночам тёршиеся друг о друга с безжизненным шорохом, и ветер пролетал сквозь них со свистом, цепляясь чёрным дождевиком, и врезался во вздрагивающие стёкла, за которыми Штернберг лежал и смотрел в тёмное окно, мучимый головной болью и бессонницей. Под повязкой половина головы у него была обрита (подобная мода была введена среди узников некоторых концлагерей) — доктора наложили швы, — а то, что творилось под твёрдой скорлупой пахнувшего извёсткой гипса, доходившего почти до плеча, он даже и не пытался вообразить, с содроганием вспоминая то исковерканное, негнущееся, непослушное, что почти не причиняло боли, но доставляло страдание своей неестественностью и бесполезностью. К дождю левая, загипсованная, рука едва заметно, но противно ныла.

Его посетил Гиммлер, дабы сообщить о повышении по службе и торжественно вручить Железный крест первого класса, и между прочим поведал, что не в меру ревностного замкового служителя отправили в концлагерь, потому как тот едва не угробил самого перспективного мага «Аненэрбе». Его навестил Зельман, с тем чтобы сделать выговор за неосмотрительность, Лигниц, поздравивший с получением награды, и Валленштайн, притащивший кипу запрещённых книг, в их числе замечательный сборник Кафки и анонимную машинопись разухабистого порнографического романа, явно пришедшегося самому Валленштайну весьма по вкусу.

По выходе из больницы Штернберг оказался остриженным как новобранец — требовалось привести в соответствие шевелюру справа, потому что слева волосы только начали отрастать, и чудовищно, в чём-то непристойно смотрелся кривой мясисто-розовый шрам, протянувшийся от макушки к уху («Штопали как пьяные патологоанатомы», — ругался Штернберг на докторов), но даже это не раздражало его так, как карикатурно торчащие большие полупрозрачные уши, выставленные теперь на всеобщее обозрение, имевшие идиотскую особенность ярко алеть при всяком волнении, — над этой деталью его внешности, он знал, потешались не меньше, чем над косоглазием. А самое огорчающее обстоятельство выявилось, когда с него наконец сняли гипс. Освобождённая из заточения рука выглядела жалко, как протез, и была столь же малопослушной, а когда он попробовал пошевелить пальцами, обнаружилось, что они совсем не повинуются. Он потребовал от хирурга объяснений. Тот сказал, что приемлемая сноровка после некоторых тренировок непременно появится, на вопрос же, вернётся ли прежняя гибкость и ловкость, неопределённо пробормотал, что, без сомнения, кости срослись прекрасно, даже лучше, чем ожидалось, и беспокоиться не о чем, а про себя подумал, что юноша слишком много хочет, достаточно юноше будет и того, что ему не ампутировали конечность, собирали ведь буквально по кускам. Врач не знал, что сидящий напротив слышит каждую его мысль, и потому безмерно удивился, когда пациент вдруг вскочил с выражением ужаса на побелевшем лице.

С того дня Штернберг проводил бесчисленные часы, сидя за роялем и разрабатывая злосчастную левую руку, но та, несмотря на нескончаемые упражнения, никак не поспевала за правой, не могла резво пробежаться даже по гамме до мажор, ломала миноры, не попадая непослушными, слепыми пальцами по узким чёрным клавишам, и совершенно не способна была осилить сложные аккорды. Он упорно продолжал тренировки, всё больше, однако, убеждаясь в их бессмысленности.

Именно в эти дни, когда он погибал от бессилия над раскинувшейся в обе стороны лаковой клавиатурой, его немыслимо раздражал появившийся в доме непрошеный помощник. Этого неумеренно деятельного деревенского парня, сержанта Франца, приставили к Штернбергу сразу, как того выписали из госпиталя, чтобы как-то компенсировать его временную беспомощность, — и теперь этот самый Франц носил ему книги и бумаги, бегал по служебным поручениям и помогал дома. Во всех поступках Франца присутствовала исключительная основательность, и все его мысли были размеренными, степенными и какими-то очень функциональными, никаких пустых отвлечённостей, даже мечтания его, если он себе таковые позволял, были добротными, словно крестьянские постройки, и больше всего напоминали скрупулёзный план действий, которому сей образец благоразумия затем неукоснительно следовал. Штернберг — чьё пространство мышления было на редкость неуютным, с блуждающими огнями и возвышающимися среди бездонной трясины шаткими конструкциями, и продувалось разрушительными леденящими ветрами — смутно завидовал в этом отношении Францу и в то же время самым снобистским образом раздражался на приземлённость и на швабский говорок ординарца и потому донимал парня едкими замечаниями и колкими шутками, на которые был мастер. На издёвки Франц никогда не обижался, смотрел на молодого учёного с ласковым любопытством, как обыкновенно глядел на всё, что было выше его понимания. А Штернберг, по его разумению, был самым непонятным существом на всём белом свете.

Со временем, однако, Франц сделался настолько незаменимым помощником, что Штернберг лишь удивлялся, как прежде без него обходился. К тому же Штернберг знал, что к Францу нередко подкатывались гестаповцы и то деньгами, то угрозами пытались вынудить к доносительству, на что Франц, так и не сумевший окончательно избавиться от ужасного швабского диалекта, но зато принципиально не употреблявший бранных слов, в виде исключения детально объяснял, в какое именно место его шеф этих гестаповцев со всей их конторой заколотит, если они ещё отважатся сунуться с подобными предложениями.

Между тем музыкальные тренировки Штернберг упорно не оставлял, и спустя три месяца после выписки из госпиталя первой вещью, сыгранной без единой запинки, стала третья часть 21-й сонаты Шуберта, раньше не особенно им любимая, но отныне ставшая гимном его нечеловеческому упрямству. Поздравить его было некому — Франц не понимал музыки сложнее маршей и деревенских песенок. Ординарец терпеливо сносил Шопена и Бетховена, как будто их музыка была уличным шумом. Пока Штернберг приступом брал аккорд за аккордом, Франц сидел в своей комнатке и прилежно писал очередное письмо домой — тонким слухом Штернберг мог разобрать, как он с тщательностью школьника подбирает слова. Через какое-то время в далёкой швабской деревеньке у стола соберётся большая семья, и кто-нибудь будет вслух читать про то, какой странный офицер попался их дорогому Францу: каждый вечер по несколько часов мучает музыкальный инструмент.

Штернберг и в этом отношении завидовал Францу, как только может завидовать человек, ведущий лишь деловую переписку.

Швейцария, Вальденбург

22–23 августа 1943 года

Когда он приезжал в последний раз, его никто не встретил. Они не вышли из дома даже тогда, когда автомобиль, отчётливо прошуршав по гравию в утренней тишине, остановился у крыльца и шофёр деловито захлопал дверцами, сначала выпуская чиновника, а затем выгружая объёмистые чиновничьи чемоданы. В крайнем справа окне шевельнулась портьера. Они знали, кто приехал, но не торопились выходить. Нарочно.

Замешкавшийся почтальон оттолкнулся ногой от ступеньки, медленно объехал на своём облупленном велосипеде зеркально-чёрный «хорьх» (все машины Штернберга были чёрного цвета) и, вихляя, поколесил прочь, то и дело оборачиваясь. Сейчас всей улице растрезвонит.

А к Штернбергам-то сынок прикатил. Ну да, да, именно он, тот самый.

На чёрной глянцевой поверхности автомобильной двери отражалось чёрное летнее небо, и сияющее чёрное солнце, и высоченный человек в чёрном. Всякий раз, когда он ступал на это крыльцо, его просто тошнило от собственной представительности — и, тем не менее, перед каждым визитом сюда он обязательно облачался в доспехи благополучия: идеально сидящий костюм (чёрный, естественно), пошитый в самом дорогом берлинском ателье, бриллиантовые запонки на слепяще-белых манжетах (бриллиантам он отдал предпочтение с того самого дня, как смог себе их позволить), все пальцы в драгоценных перстнях, словно у персидского царя (для его элегантно-худых крупных рук это не казалось вульгарным излишеством). Он любил очень дорогие вещи — они являлись материальным выражением его ценности и незаменимости.

Он помедлил, прежде чем всполошить дом восклицанием звонка, давно уже, впрочем, ожидаемым. Они ведь знают, что он стоит под дверью, — и не выходят. Нарочно не выходят встречать его. Вот Эммочка непременно бы вышла, да что там — выбежала б за ворота и нетерпеливо пританцовывала бы вокруг разворачивающегося автомобиля — но ей, разумеется, никто не посчитал нужным сообщить заранее о прибытии злосчастного гостя.

Дверь открыла горничная и, не поднимая глаз, поспешно удалилась. Прошла минута, прежде чем в прихожую вышли две прямые худощавые женщины — старшей, пепельноволосой, с королевской осанкой, никак нельзя было на вид дать её пятидесяти с лишним лет, а поразительная (хоть и несколько суховатая в последнее время) красота младшей, тридцатилетней, свидетельствовала, насколько богатого законного достояния природа лишила Штернберга, вздумав так жестоко над ним посмеяться.

— Ну что ж. Ну здравствуй, Альрих, — произнесла старшая женщина.

Где-то на втором этаже хлопнула оконная рама, и раздался глухой частый стук, сначала едва слышный, но быстро крепнущий, резво перемещающийся к лестнице, — и вот маленькие ноги забарабанили по деревянным ступеням. Эммочка неслась белым вихрем и пронзительно выкрикивала на весь дом: «Дядя приехал! Дядя приехал!» Её поймали за плечо — «Куда босиком?» — но она грубо вырвалась и в следующее мгновение подлетела на пугающую, нечеловеческую высоту, раскинув руки в широких рукавах ночной сорочки, словно белая птица, снова подлетела, дико вереща от восторга, и вцепилась в жёсткие лацканы пиджака, дрыгая ногами от избытка чувств, пока Штернберг легко целовал её в зажмуренные глаза, в голубоватый висок, в паутинный шёлк лунно-светлых волос. Она тыкалась носом ему в шею и елозила, устраиваясь поудобнее на согнутой руке, и вся она была сплошным горячим сгустком счастья, светящимся так ярко, что тем, другим, глазам — не этим, уродливым, ни черта не видящим без очков, — было даже больно, потому что они привыкли к мраку. Штернберг улыбался, глядя поверх лохматой льняной макушки девочки, — но никто не улыбнулся ему в ответ.

— Вот негодница, даже не оделась, — сказала сестра, а мать промолчала и лишь про себя отметила, что за прошедшие пять месяцев он стал ещё более чужим и ещё более лишним, и что уже ничего в нём не осталось от того бегавшего по частным урокам неказистого студента, которого она любила, что бриллианты на его запонках стали ещё крупнее, а тени под глазами — ещё глубже, и она с беспокойством подумала, не пристрастился ли он к наркотикам. Сестра же беспокоилась единственно о том, что дочь опять закатит скандал на целую неделю после того, как он уедет, — да лучше бы он вовсе не приезжал. До чего же это иногда скверно — слышать мысли окружающих. Ну уж нет, подумал Штернберг, со щемящей благодарностью касаясь губами тёплых волос Эммочки, — пока кто-то здесь будет так счастлив видеть меня, я буду сюда приезжать.

Шофёр внёс в дом несколько больших чемоданов. Обе женщины старались не смотреть на них, а Эммочке пока было не до того — но скоро она проявит к ним самый живой интерес. Всегдашний ритуал преподнесения даров словно оправдывал его появление, превращая его приезд в пышное прибытие подателя всех благ, исполнителя всех желаний. Не составляет труда выбирать подарки, когда ты способен прочесть чужие мечты и когда твой банковский счёт эквивалентен казне небольшого королевства — ведь и этот тишайший городок в сонной долине Швейцарских Альп вместо неспокойного Мюнхена (после того, как мать категорически заявила, что они уйдут из рейха хоть пешком), и этот особняк, окружённый пышным садом, все слуги и гувернантки, решительно всё, что ни есть у них, всё получено… Но хватит, довольно об этом.

— Позорище какое, — сказала сестра. — Эмма, немедленно иди оденься. Не то дядя сию секунду уедет обратно.

— Глупости, — отозвался Штернберг.

Эммочка, крепко обнимая его за шею, обернулась и показала длинный розовый язык, болтая голыми ногами.

— Сейчас по губам хлопну, — пригрозила сестра, но не сдвинулась с места.

— Смотри, что я умею делать. — Эммочка каким-то очень сложным способом переплела тонкие пальцы. — А фрау Магда назвала твою машину «катафалк». Это значит карета?

— Это значит гробовозка, солнце моё. Фрау Магда — твоя новая гувернантка?

— Да. И она уже собирается увольняться.

— Ну и правильно. Потому что я ей язычок к зубам приморожу, пускай она мне только попадётся.

Под ногами тихо заскрипели ступени лестницы, ведущей на второй этаж.

— А в следующем году с нами в школу будут ходить мальчики. Мы с ними уже сейчас дерёмся.

— Прекрасно.

— А помнишь герра Шальбурга? Которого ты называл клетчатым Удавом? Так вот, он поругался с мамой, и я налила ему в шляпу компота, и меня заперли в чулане, а он больше к нам не ходит.

— Невелика беда. Только в следующий раз, прежде чем налить кому-нибудь в шляпу компот, подумай, что бы ты делала, если б кто-нибудь положил овсяной каши в твои новенькие туфельки.

— Ф-фу, овсянка, какая гадость… Ты ведь надолго к нам приехал? Надолго?

Через окно на лестничной площадке было видно, как сиделка выкатила в сад инвалидное кресло с сидящим в нём пожилым мужчиной. Штернберг поспешно отвёл взгляд.

Главное ощущение тех нескольких дней: детские руки, теребящие пальцы. И иное ощущение, сверхчувственное: поток светлого обожания, горячего, такого чистого, что хотелось припасть к драгоценному источнику и пить, пить без конца, — но этого нельзя было делать ни в коем случае, дозволялось лишь смиренно подставлять ладони — а не тянуть жадно преступные лапы.

Эммочка шумно распотрошила коробки с подарками и долго крутилась перед ним в новых платьях, разбрасывая тонкие руки, и её длинные прямые волосы призрачного лунного оттенка, убранные шёлковыми белыми лентами, блестели в утреннем солнце. Эммочка была хрупкой на вид и высоконькой девочкой, пожалуй, чересчур высокой для своих восьми лет, и Штернберг с удовлетворением отмечал, что нет в ней ничего от того мерзавца и проходимца, что обманул и бросил его сестру, ожидавшую ребёнка (и спустил с лестницы очкарика-школяра, вздумавшего вызвать его на дуэль). Никакая неугодная примесь не испортила древней породы, сухой, длиннокостной, бледноволосой — штернберговской.

Эммочка была дитя незаконнорождённое и нежеланное. Эвелин считала, что этот ребёнок поломал ей жизнь. Один только Штернберг, в ту пору страховидный гимназист, был по-настоящему рад появлению девочки на свет: мелодия бессловесных мыслей и незатейливых чувств младенца, звонкая и чистая, как родник, ласкала его слух, открытый Тонкому миру, а аура вокруг крохотного существа была яркой и необыкновенно красивой. Ему нравилось держать в руках маленький комок жизни, такой тёплый в огромной холодной пустоте, и он очень гордился тем, что всегда знал обо всех потребностях младенца — тогда как другие демонстрировали в этом отношении невероятную тупость. Вечерами он расхаживал по своей комнате, держа перед собой белый свёрток и учебник, и нараспев зубрил очередной урок. Таким образом, во времена младенчества Эммочку убаюкивали не колыбельные няни (которую семья тогда не могла себе позволить), а Плутарх, Тацит, Гораций, алгебра, геометрия и история Французской революции. Позже, когда он получил членский билет СС, и потому его можно было хулить как угодно, Эвелин не переставала язвить (и мать никогда её не одёргивала): ну надо же, до чего докатилось благородное семейство барона фон Штернберга, — выродок нянчит бастарда.

Эвелин злило, что Эммочка, взбалмошная, неуправляемая и неласковая, прямо-таки липла к косоглазому нацисту, на весь белый свет позорящему их семью. Эммочка никому не позволяла себя целовать — «слюнявить», как она выражалась, — зато, когда дядюшка приподнимал её лицо своими длинными бледными пальцами прозектора и приглаживал губами её белёсые брови, она довольно жмурилась, а Эвелин передёргивалась: держал бы лучше подальше от неё свою пасть, да и вообще, не стоит позволять девочке из порядочной семьи садиться на колени человеку, у которого наверняка армия любовниц и неисчислимое множество случайных женщин (о, она слышала про эти ужасные дома разврата, куда, говорят, каждая немка незамедлительно должна явиться по повестке, с тем чтобы какой-нибудь эсэсовец сделал ей расово полноценного ребёнка). Мать же в такие минуты пыталась произнести какие-нибудь ничего не значащие, обыкновенные слова и пугалась: для сидящего напротив человека в чёрном слов не находилось. Кто он теперь, что он? Ждёт ли его хоть кто-нибудь в том бредовом, насквозь казарменном, унифицированном мире, что ненадолго его извергнул и совсем скоро поглотит обратно? И кто там может его ждать? Приятели по работе, собутыльники? В его комнате на столе — то вино, то коньяк, и в прошлый раз было то же самое. Его там спаивают, не иначе. Штернберг, вздыхая, переводил взгляд с матери на сестру и с кривой усмешкой говорил: «Я ведь всё слышу. Я, между прочим, абсолютно всё прекрасно слышу». Его способность читать чужие мысли представлялась им ещё одним проявлением его уродства, как нельзя лучше подходящим для гестаповской ищейки или кем он там работает.

За обедом Эммочка вела себя, как всегда, буйно, смеялась, гремела посудой и стучала стулом, но, если б не она, в столовой царило бы ледяное молчание. Мать и сестра хмуро смотрели в свои тарелки. Они чувствовали себя крайне неуютно в присутствии гостя. Перед десертом Эммочка залезла к нему на колени и принялась поедать большое плетёное пирожное. Придерживая девочку одной рукой, Штернберг потянулся за чашкой и едва не расплескал чай, когда Эммочка вдруг с размаху ткнулась макушкой ему в грудь и, запрокинув голову, объявила:

— Смотри, что я умею делать, — и стала подбрасывать крошки печенья и ловить их ртом (половина падала ему на костюм и на пол вокруг).

— А смотри, что я сейчас сделаю. — Штернберг пристально поглядел на лежавшую перед ним салфетку. На уголке её появился язычок пламени и быстро побежал к центру, сужая концентрические круги, оставляя выжженную дорожку в виде спирали.

— О господи, — раздражённо произнесла сестра и встала из-за стола.

Мать поджала губы.

— Здорово! — захлопала в ладоши Эммочка. — Давай ещё чего-нибудь подожжём!

— Попозже, солнце моё.

Штернберг откинулся на спинку кресла, далеко под стол вытянув длинные ноги. Эммочка, умиротворённо развалившись у него на коленях, принялась разглядывать и теребить перстни на его пальцах — снимать их ей не разрешалось, по той причине, что они, мол, магические, а про эсэсовское серебряное кольцо с черепом Штернберг как-то сказал, что оно заколдованное, и что носить ему это кольцо до тех пор, пока не завершится его служба при дворе могущественного императора в качестве главного волшебника, — так теперь Эммочка всякий раз проверяла, нет ли на кольце трещин, и придумывала разные способы, как его сломать, очень уж ей хотелось освободить дядюшку из-под власти императора, ведь тогда, она знала, он больше никуда от неё не уедет.

— Я слышал, здесь начинается строительство большой электростанции. Если это будет причинять беспокойство, можно подыскать место получше… — Его слова упали в пустоту.

— Нам ничего не нужно, — сухо ответила мать почти через минуту.

— Открой окно, — попросила Эммочка. Этот фокус ей никогда не надоедал.

Штернберг картинно вытянул руку с указующим перстом по направлению к дальнему окну, и оно само собой с треском распахнулось.

— Альрих, перестань, — сказала мать. — Сейчас Ханна придёт убирать посуду, ты же напугаешь её до смерти.

— Просто Ханна глупая, — заявила Эммочка. — Она ничего не понимает в волшебстве. Давай превратим её в белую мышь!

— Как-нибудь в другой раз, солнце моё. И потом, ты не боишься, что её съест кошка?

Эммочка задумалась.

Сестра вздохнула:

— Между прочим, кому-то здесь давно пора заняться французским.

— У меня каникулы, — отмахнулась Эммочка.

— Каникулы надо заслужить. Кроме того, не забывай про невыученные стихи из Евангелия.

— Невыученные стихи? — заухмылялся Штернберг. — Из Евангелия? Эви, дорогуша, у нас теперь строгая католическая семья? Подъём с зарёй и распевание гимнов? Я сейчас изреку банальную истину: то, что вбивается в голову без мысли, навсегда останется бессмысленным грузом.

— Я тебя спрашивала?..

— А французским я с ней сам позанимаюсь. Последняя гувернантка, как я погляжу, напрочь отбила у неё охоту учиться.

— Нет уж, — зло, но совершенно беспомощно сказала Эвелин.

— Да уж, да уж! — радостно подхватила Эммочка.

Эвелин в бешенстве вышла из комнаты. Ну что она могла сделать? Этот омерзительно всесильный чиновник, длинное чёрное насекомое, вылупившееся из её нелепого младшего братца, привязал их к себе главным: деньгами. Он был источником постоянных доходов. А раз так, его приходилось, сжав зубы, терпеть. Терпеть, когда этот упырь, провонявший пыточными подвалами, склоняется над её дочерью… Каким-то запредельным, шестым чувством Эвелин ощущала, что нечто недоступное её пониманию кроется за взаимной привязанностью девочки и молодого мужчины, относящееся, конечно, не к Эммочке, нет (с ней-то, допустим, всё ясно), а только к эсэсовцу, что-то он определённо имеет с этой дружбы, что-то постоянно получает от неё, недаром он так пьяно улыбается… А так называемые занятия французским следовало бы раз и навсегда запретить. Видела она, что они собой представляют. Например, следующее: книга валяется на софе, Эммочка, болтая ногами, сидит на письменном столе перед Штернбергом, и они вместе, хохоча, Распевают куплеты про доктора Гильотена — куплеты очень сомнительного, никак не детского содержания. А эти истории про старые вестфальские замки и про души неупокоенных, которые он ей рассказывает на ночь, вальяжно развалившись в ногах её постели, в арестантском халате, лохматый обитатель дурдома, таких к детям и близко нельзя подпускать, — а Эммочка потом стращает чужих ребят услышанными небылицами так, что те плачут от ужаса, — ей-то, негоднице, всё нипочём. А эти меланхоличные, с мутным смыслом и с каким-то издевательским подтекстом песни, которые он, сидя за роялем, поёт для неё, а она с явным удовольствием подпевает — это ж чем думать надо, чтобы петь такое маленькой девочке, — а Эммочка в результате наотрез отказывается разучивать хорошие, добрые, понятные песни, написанные специально для детей. А эти странные знаки, которые она рисует на косяках и на дверях, и неразборчивые словечки, которые шепчет над разбитой коленкой, — от него, всё ведь от него.

Поздним вечером в открытые окна налетели большие ночницы и с тугим стуком бились в колпак настольной лампы, оставляя на нём чешуйки тёмно-серой пыльцы, бумажно трепеща короткими крыльями. Штернберг читал книгу — вот что в нём никогда не менялось, так это пристрастие к книгам и к чтению за полночь. Знакомая поза сосредоточенности: сплетённые пальцы подпирают подбородок, из-за чего плечи приподняты — но не тощие юношеские, а широкие и сильные мужские, — сейчас даже от его прилежно, по-ученически склонённой большой спины, казалось, исходила смутная угроза.

Когда они обе вошли и симметрично встали по сторонам от двери, словно кариатиды, он не обернулся, но, не отрываясь от книги, ответил на невысказанный вопрос:

— До следующего воскресенья, я полагаю. — Помолчав немного, добавил: — Хорошо, не буду.

— Вот именно. — Эвелин обошла стол, отмеченный жёлтым кругом электрического света, и посмотрела в окно, в свежую, веющую дождём черноту. — Хотя бы минут десять постарайся не отвечать, пока тебя не спросят. Что за штуку Эмма притащила в дом?

— Лук. И стрелы. Я учил её стрелять из лука.

— Этого ещё не хватало. Она не мальчишка.

— Она сама меня попросила.

Мать тоже обошла стол и села напротив.

— Господи, Альрих, как ты её балуешь. Страшно подумать, что будет с твоими собственными детьми.

— Надеюсь, их не будет как можно дольше… Эвелин, я всё слышу. Насчёт десятка на стороне. Я что, похож на Казанову?

— Знаешь, Альрих, — нервозно начала мать, — мы регулярно слушаем сводки новостей. В последнее время по всем западным радиостанциям только и передают о том, что германские войска отступают и несут потери. Для Гитлера всё кончится так же, как для Муссолини. Эта война уже проиграна, Альрих.

— Нет. Германия никогда не потерпит поражение. — Штернберг по-прежнему не поднимал голову от книги.

— Германия и рейх — вовсе не одно и то же, — сказала Эвелин от окна.

— Родину не выбирают.

— Ах вот как! Если ночью к соседям вламывается полиция, если молодчики в галифе стреляют в людей прямо на улицах только за то, что те ходят в синагогу, а не в кирху…

— Так бывает, когда стремление навести порядок вырождается в…

— Порядок?! — вспылила Эвелин. — Да что ты, скажи на милость, называешь порядком? Нескончаемую войну? Бешеную пропаганду? Не говори мне о порядке и уж тем более не говори о каких-то там своих идеалах! Скажи лучше честно: ты нашёл золотую жилу. Потому что твой рейх как известный триптих: для одних ад, а для других — сад земных наслаждений!

Штернберг коротко мотнул головой, будто ему отвесили пощёчину, и исподлобья взглянул на сестру. На его скулах проступали яркие пунцовые пятна, и в точности такой же лихорадочный румянец горел на бледном лице Эвелин — из-за чего они стали очень похожи друг на друга.

— Что ж, если ты полагаешь, что это золото было для нас лишним, когда мы подыхали от нищеты… — процедил Штернберг.

— Что значит подыхать, ты лучше спроси у нашего нового соседа, Он сначала побывал в подвалах на Принц-Альбрехтштрассе, а потом больше полугода, до побега, провёл в Бухенвальде. Вот он тебе как следует расскажет! Хотя лучше бы не рассказывал ничего, а просто-напросто плюнул тебе в глаза!

— Эвелин, — тихо сказала мать.

— Да, конечно. Зачем я всё это говорю. Кому я это говорю…

— Эвелин!

Сестра вышла, хлопнув дверью. Мать молча смотрела на него. А он глядел на лампу, на то, как в жёлтый абажур с налёту врезаются тёмные мохнатые ночницы, глупые слепые твари, рождённые для мрака, и отчего их так притягивает чуждый их природе свет, почему они так упорно стремятся к нему, каким неведомым чудом им представляется эта дурацкая лампа? Одна из бабочек залетела в круглое отверстие наверху колпака, побилась внутри и скоро вывалилась снизу с поджатыми к норковой грудке лапками, убитая жаром светильника. Штернберг трясущейся рукой потянулся к выключателю, стукнул по нему, не попал, стукнул снова, и комната погрузилась во тьму. Из темноты выплывали серые, сизые, белесоватые очертания предметов. За окном чуть слышно перешёптывалась листва. Мать сидела молча.

— Альрих, — произнесла она наконец со строгой, но в то же время просительной, едва ли не умоляющей интонацией.

В сущности, она не знала, что ему сказать. Слишком непостижимым был он для неё, непроглядным, во сто крат темнее этой затихшей комнаты, Она бы и хотела испытать какое-то пронзительное понимание, какое-то совершенно искреннее тепло по отношению к нему, но чувства, смущённые его чуждостью, скованные справедливостью суждения, были способны лишь на жалость, смешанную с неизбывной опаской. Да и вообще, не стоит его злить, никуда тут не денешься: хорошие деньги есть хорошие деньги, они нужны всегда…

Было видно, как он снял очки и стал неспешно протирать их широким отворотом халата.

— Альрих, ты не хочешь поговорить с отцом?

— О чём? — обронил он с этой своей новоприобретённой отвратительной холодной отстранённостью.

— О чём-нибудь… Ведь уже четвёртый год идёт, Альрих. За четыре года уж наверняка можно было решить, что именно следует сказать, чтобы он тебе ответил.

Штернберг нервно хмыкнул, продолжая полировать очки.

— Если б такие слова существовали, я давно бы их произнёс.

— Вчера он мне сказал, что хочет с тобой поговорить.

— Неправда, — быстро произнёс Штернберг. — Неправда. Ты это сама только что придумала.

— Господи, какое же ты всё-таки чудовище…

— Точно. Монстр. Надо было меня ещё в колыбели задушить подушкой. Или отстрелить мне голову из охотничьего ружья, Или, ещё лучше, оттяпать садовыми ножницами. Это же его слова, верно?

— Прекрати, — глухо сказала мать. — Никогда раньше не подозревала, что ты настолько злопамятен. Или это они там тебя научили?

— И для всепрощения существуют пределы.

— Знаешь, раньше он всем пытался втолковать, что наш сын сидит в нацистской тюрьме. А теперь он всем говорит, что нашего сына убили…

— Ну, спасибо ему на добром слове.

— Ты даже не хочешь попытаться?

— Я уже однажды сделал попытку, тогда, четыре года назад. В то время мне как никогда прежде нужно было с ним поговорить. А теперь нам уже не о чем разговаривать.

— Альрих, порой следует прощать чужие ошибки — чтобы другим было легче простить тебе твои собственные грехи.

— Намёк ясен. Но мне не в чем раскаиваться. И вот ещё что: напоминаю, я мог бы поднять его с инвалидного кресла, теперь это вполне в моих силах… если бы он сам попросил. Но ведь он никогда меня ни о чём не попросит.

— Боже, ну до чего ты на него похож. Ну в точности такой же упрямец…

Он бесшумно поднялся из-за стола, захватив с собой книгу. Была какая-то жутковатая грация в столь плавных и в то же время столь размашистых и уверенных движениях такого большого, длинного существа. Даже его отец, в молодости очень изящный, невзирая на свой не менее внушительный рост, никогда не отличался ничем подобным.

Наверное, ему сейчас очень идёт этот его мундир…

* * *

С утра Штернберг повёл Эммочку в горы. Ей необыкновенно нравились эти долгие-долгие прогулки, когда время словно замедляло ход, и день представлялся бесконечным. Они уходили далеко прочь от нахоженных троп (было у Штернберга какое-то сверхъестественное чутьё, не позволявшее ему заблудиться), и было странно видеть на диких зелёных склонах мужчину в городском костюме (он терпеть не мог так называемую «походную» одежду) и девочку в нарядном светлом платье (Эммочка всей душой разделяла это его неприятие). С ним было сказочно легко: он нисколько не возражал, когда она просила остановиться и передохнуть, и иногда соглашался взять её на руки и понести по особенно крутому косогору, а сам, похоже, вообще никогда не уставал. И, самое главное, он позволял делать всё, что ни заблагорассудится: залезать куда угодно, бросать камни в реку, валяться на траве, да и сам, казалось, был не прочь поглядеть, что будет, если со всей силы швырнуть булыжник вон в ту большую зелёную лужу на дне оврага или если вскарабкаться вон на тот неприступный с виду каменистый пригорок. Он умел заговаривать ссадины и царапины, лечить сломавших крылья ласточек (которых было так жалко) и даже (только это был большой секрет) мановением руки останавливать дождь и рассеивать грозовые тучи. Да и говорить с ним можно было о чём захочешь.

Они видели водопад и укромную тенистую заводь, где обитают русалки, наткнулись на развалины небольшого каменного сооружения, разглядывали обезглавленное дерево, поражённое молнией, а под угрожающе нависшим обрывом обнаружили рогатый череп, ржавый остов зонтика и дырявый складной стул. Всё это они, хохоча, навесили на обугленное дерево, так, что вышло подобие языческого алтаря, — пугать путников.

Поднявшись вверх по течению безымянного ручья, они набрели на луг с ровной, будто ковёр, и мягкой травой, и Эммочка тут же уселась на неё, натянув на колени отороченный кружевами подол. Штернберг походил вокруг и вдруг очень удивил её тем, что сначала присел рядом, в два приёма сложившись, лишившись своей огромной высоты, а затем и вовсе разлёгся, вытянувшись во весь рост (раньше он себе такого не позволял), — и сразу стал неуловимо напоминать тех старшеклассников, что, сбежав с уроков, курят, лёжа на крыше школьной пристройки. Он закрыл глаза. Эммочка с минуту разглядывала его с хитрой улыбкой, размышляя, означает ли всё это какую-то новую шутку или озорство, а затем уселась верхом ему на ноги, чуть выше колен. Он стащил с носа очки и посмотрел в небо. Он долго, очень долго смотрел так вверх, и его лицо выражало полнейшую отрешённость и ещё что-то такое, отчего ей стало тревожно и даже тоскливо, и она постаралась прогнать поскорее неуютное чувство, завязав разговор:

— Скажи, почему взрослые говорят вести себя хорошо, а сами ведут себя иногда очень плохо?

— А? — Кажется, он только сейчас очнулся и заметил, что она требовательно глядит на него. И это ей тоже почему-то не понравилось.

— Я спрашиваю, почему взрослые сами ведут себя плохо, а детей наказывают, чтоб они вели себя хорошо? — повторила Эммочка.

— Ну, видишь ли, каждому взрослому хочется, чтобы вокруг него было хоть какое-то подобие порядка. А порядок создать гораздо сложнее, чем хаос. Потому у самих взрослых это далеко не всегда получается, как они ни стараются, — подложив руки под голову, он внимательно посмотрел на неё. — Кажется, я знаю, почему ты об этом спрашиваешь…

— Вы вчера так кричали, — сказала Эммочка. — Вы все. Друг на друга. Мама запирает меня в чулане, когда я кричу на неё.

— И ты это слышала даже у себя в комнате?

— Да.

— Скверно. Мне очень жаль, солнце моё. Постараюсь, чтобы такого безобразия больше не повторилось.

— Взрослые тоже иногда делают глупости.

— Да, к сожалению, — Штернберг двумя пальцами нацепил очки. — И знаешь, что в этом деле самое худшее? Детские глупости легко опознать, а вот взрослые — гораздо сложнее. Взрослые глупости очень тщательно маскируются под умные вещи. Они предельно логичны, они растут и развиваются, они изобретают себе разумные поводы и прекрасные цели. Важно ещё и то, что детские глупости — совсем небольшие, а взрослые часто бывают огромными, гигантскими, просто титаническими Мегаглупостищами с Самой Большой Буквы.

— А ты умеешь их отличать?

— Наверное. Не знаю. Очень хочется надеяться, что да.

— Это так трудно?

— Это невероятно трудно.

— Сложная у взрослых жизнь, — вздохнула Эммочка.

— Ты права. Очень сложная.

— Это, наверное, потому, что она у них половая.

— Что?.. А, ну да. — Штернберг засмеялся. — В некотором отношении замечание весьма справедливое. Ты сама додумалась или тебе подсказал кто-нибудь?

— Это вчера мама с бабушкой про тебя говорили. Они сказали, что у тебя беспорядочная и к тому же половая жизнь. И ещё что ты много пьёшь, и оттого у тебя много женщин. А зачем тебе нужно много женщин? Они тебе что-то выпить помогают?

Штернберг оглушительно расхохотался. Его колотило от хохота, он никак не мог остановиться, и Эммочка тоже начала смеяться, глядя на него.

— Санкта Мария и все херувимы, — выговорил он наконец. — Вариативность интерпретации. Ты просто прелесть, солнце моё.

— А что это значит — половая жизнь?

— В сущности, это довольно однообразное занятие. Но многие взрослые находят его чрезвычайно интересным. Ну, во всяком случае, несомненная польза от этой штуки есть — из-за неё появляются дети.

— Про детей я всё знаю, — похвасталась Эммочка. — Они отрастают в животе у женщины. После того, как она поспит в одной кровати с мужчиной.

— Просвещённый ты человек. Всех аистов давно пора списать на свалку истории. По графе «моральное устаревание».

— Про аистов — это только для самых маленьких. Потому что они многого ещё не понимают в этой жизни, — умудрённым тоном изрекла Эммочка.

— А из того, что про меня рассказывают, ты не всему верь. Видишь ли, твоя мама очень умная женщина, но кое-чего она всё же не знает и оттого иногда присочиняет.

— Да просто мама с бабушкой тебя совсем не любят. Они хотят, чтобы ты поскорее уехал, вот и всё. Хочешь, я скажу тебе страшную тайну?

— Давай, мне очень интересно, — ответил Штернберг, хотя прекрасно знал суть этой тайны, давно уже знал, и не только потому, что слышал мысли сидящего у него на коленях беловолосого ребёнка.

Эммочка наклонилась вперёд и, понизив голос до торжественного полушёпота, произнесла:

— Они тебя боятся. Они все тебя жутко боятся. Потому что ты ведь чёрный волшебник. Да, да, — Эммочка важно закивала, — я сама догадалась. Белые волшебники должны ходить в белом. А ты всегда носишь чёрное. И у тебя на пальце кольцо с черепом. Чёрных волшебников всегда все боятся и никто не любит. Я про это читала в сказках.

— Умница. — Штернберг грустно улыбнулся.

— А вот я тебя люблю. Очень-очень-очень… — Эммочка в два рывка пересела ему на живот и распласталась у него на груди, раскинув тонкие золотисто-белые руки, пытаясь обнять, — и случайно, а возможно инстинктивно, приняла наиболее действенную сакральную позу человека, стремящегося поскорее передать другому свою жизненную энергию, прижав того к груди (как мать прижимает к себе заболевшее дитя, как солдат — раненого товарища), — и Штернбергу стоило большого труда не зачерпнуть из такого маленького, но на редкость чистого источника больше, чем дозволялось взять, — ведь его громоздкая мощь способна в два счёта осушить этот драгоценный горный родник. Он безотчётно осклабился в хищническом экстазе, но тут же одёрнул себя: аккуратнее, хватит — и приподнял за плечи вяло упиравшуюся девочку — той нравилось ощущать, что такое большое, жёсткое на ощупь тело тоже живёт и дышит, и внутри него тоже бьётся сердце.

— Слезай-ка, мне уже жарко.

Эммочка заулыбалась, её осенила новая идея:

— А давай, когда я вырасту, ты на мне женишься. Мы будем жить в твоём замке — у каждого волшебника, я знаю, есть замок. И ты будешь учить меня музыке и французскому, а на ночь рассказывать истории про привидения.

— Не выйдет, солнце моё. Я твой дядя. Это всё равно что старший брат. Родственники не женятся.

— Почему?

— Потому что нельзя.

— А почему нельзя?

— Дело в том, что есть на свете такие вещи, которые вообще никогда нельзя делать. Их не так уж много, этих вещей, но про них следует помнить. Сам Бог раз и навсегда запретил их делать. А с Ним, как ты Понимаешь, спорить не годится, крайне плохо это может закончиться.

— Ну и что, — капризно возразила Эммочка. — Вот, например, Бог запретил людям убивать друг друга. А они всё равно убивают и убивают. Я это знаю, потому что мама с бабушкой постоянно об этом говорят. И Бог таких людей не наказывает. Так что Он даже не заметит, если мы с тобой поженимся.

— Софист ты мой. Тебя не переспоришь.

— Ну так что — давай? Представляешь, как мама разозлится! — азартно воскликнула Эммочка.

— Представляю, — вздохнул Штернберг. — В галерее моих мнимых пороков, и впрямь, только растления с кровосмешением и не хватает. Когда же коллекция станет полной, из меня сделают чучело Гая Фокса. Набьют соломой, предварительно выпотрошив, зальют в глотку бензин и торжественно сожгут в окружении портретов достопочтенных предков…

— Кого-кого сделают?

— Не обращай внимания, солнце моё. Я тоже иногда болтаю глупости.

Теперь он сидел, откинувшись назад, опираясь на руки. Эммочка теребила тяжёлые, прохладно-шёлковые с изнанки полы его расстёгнутого пиджака и длинный чёрный галстук.

— Я не хочу, чтобы ты уезжал.

— Придётся… — Он погладил её по голове, вдоль тёплого пробора в густых волосах. — Да, тебе нужен хороший отец. Только где его теперь возьмёшь. Впрочем, не исключено, что ещё повезёт… Будем надеяться.

— Мне никто не нужен, кроме тебя. Можно, я поеду вместе с тобой?

— Не стоит. У меня много работы, я редко бываю дома. Тебе быстро наскучит сидеть одной.

Он долго смотрел вдаль и ничего больше не говорил, и на его лице вновь появилось то отстранённое выражение, которое ей так не нравилось и почему-то смутно её беспокоило.

— Тебе что, грустно?

— Напротив, я очень счастлив. Я так рад, что могу видеть тебя, солнце моё.

От 21.X.44 (отрывок)

Я продолжал исследования Зонненштайна и осенью сорок третьего года сделал одно из самых значительных открытий, относящихся непосредственно к капищу. Экспериментируя с различными моделями древней постройки, я выяснил, что для более тонкого и совершенного управления энергетическими потоками наряду с каменными Зеркалами существовали плоскости меньших размеров, сделанные, возможно, из золотых пластин, рассчитанные на временную установку. Опоры их ставились в те самые углубления, которые, по мнению археологов, были предназначены для опор навеса над жертвенником. Существовал также некий способ определять положение малых Зеркал в зависимости от времени года и суток, и я со своими специалистами немало помучился, вычисляя взаимосвязь между высотой солнца и должным местонахождением металлических пластин на капище. Результатом явилось то, что я назвал «связкой ключей от Зонненштайна», — набор простых металлических столбиков различной высоты, устанавливаемых в особые отверстия в мощении вокруг алтаря. Тени от них указывают на угол поворота малых Зеркал.

Никогда прежде у меня не вызывали такого раздражения различные задания — к слову, часто исходящие от самого Гиммлера, который тем самым демонстративно выделял меня среди прочих оккультистов «Аненэрбе». Из-за этого мне предрекали в будущем влияние в научном обществе, по значительности сопоставимое с властью Зиверса, Вюста или авторитетом Шефера, а то и превосходящее их. При всей лестности подобных прогнозов, с некоторых пор я досадовал на мелочную суету шефа, то посылавшего меня читать лекции в городке Дахау, где были организованы курсы лозоискателей и инструкторов по обучению лозоискательству, то настаивавшего на том, чтобы я присутствовал при его беседе с каким-то генералом и после обстоятельно доложил обо всём, что генерал предпочёл не произносить вслух. От обязанностей присутствовать на допросах многочисленных шпионов, чаще всего таковыми не являющихся, меня избавили после того, как, мельком проглядев сознание очередного арестанта, я объявил, что не намерен больше мчаться по звонку через полгорода только затем, чтобы оповестить следователей, настолько сильно жертва очередного доноса хочет в уборную или страдает жаждой опохмелиться.

Верхом нелепости стали поиски легендарных сокровищ горы Хохенгёвен, которые так жаждал заполучить шеф (к несчастью для подчинённых его голова всегда была полна подобных идей). После того, как геолог Виммер облазил всю гору с лозой, но вернулся с пустыми руками, наслаждаться красотами окрестностей Хохенгёвена на ноябрьском ветру отправили меня. Я нашёл Гиммлеру эти «сокровища», оказавшиеся сундуком истлевшей рухляди. Больше к поискам сокровищ меня не привлекали.

Однако от необходимости то и дело срываться с места и ехать на аэродром, чтобы обеспечить лётную погоду нашим асам, освобождать меня никто не собирался: толковых «погодников» в «Аненэрбе» можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Мне не давало покоя ощущение, что я размениваю золото на пыль, снова и снова отвлекаясь от Зеркал ради повседневной работы. Но главное я совершил: я полностью реконструировал Зонненштайн.

К этому времени у меня начались серьёзные стычки с Дитрихом Мёльдерсом, из-за которых возникло столько проблем в недалёком будущем. (…)

Мюнхен

Октябрь — ноябрь 1943 года

Мёльдерс был начальником подотдела чёрной магии в составе оккультного отдела «Аненэрбе». В мюнхенском институте он слыл персоной известной и даже скандально знаменитой, но слава эта была совершенно иного рода, нежели шумная популярность Штернберга, которого вслух поругивали за бесшабашные выходки, но которому втайне, пожалуй, даже симпатизировали, особенно после того, как по выписке из госпиталя он вернулся заметно порастерявшим спесь. Что же касается Мёльдерса, то его одиозная личность едва ли могла вызвать у кого-то симпатию. Подотдел чёрной магии, уподобляясь филиальчику преисподней, располагался в полуподвале здания института, и оттуда вечно смердело какой-нибудь отвратительнейшей дрянью, вроде гари, серы или гниющих останков. Работники прочих подотделов предпочитали не интересоваться, что происходит во владениях чёрных магов, но иногда сплетничали о том, что там занимаются техникой дистанционного умерщвления, усовершенствованием ядов, некромантией и перегонкой крови еврейских девственниц ради получения эликсира вечной молодости. Мёльдерс, директор всего этого хозяйства, выползал из своих подземелий нечасто, но и не настолько редко, чтобы о нём забывали. Внешне Мёльдерс очень смахивал на покойного шефа СД и гестапо Гейдриха — Гейдриха, пару дней пролежавшего в гробу и приобретшего трупную желтоватую бледность и тёмные пятна на висках. У Мёльдерса был такой же долгий нос на вытянутой физиономии со скошенным назад высоким лбом, длинные узкие глаза под припухлыми веками, только рот, совершенно лишённый губ, несколько портил исключительное сходство. Даже в тёплую погоду Мёльдерс ходил в накинутой на плечи чёрной шинели, и от его хламиды несло мышами и белладонной, которую он, поговаривали, курил до одурения. Когда случалось, что он показывался на втором этаже института (где на стене лестничной площадки висела скромная медная табличка «Техномагия, экстрасенсорика и целительство»), то наглец Штернберг, ненароком встречаясь с ним в коридорах, демонстративно прикрывал нос платком. Мёльдерс был ему противен до рвотных позывов. Кроме того, Штернберг не мог забыть об истории со «Штральканоне». Вероятно, конфронтация с главным чёрным магом началась бы у него значительно раньше, если б Лигниц имел привычку проводить общие собрания начальников подотделов, но, к счастью, Лигниц предпочитал общаться с подчинёнными с глазу на глаз, предоставляя каждому возможность тихо работать в своём персональном кабинете и не мешать другим. Как позже выяснилось, это была самая мудрая политика, хоть несчастный Лигниц и слыл бездарным руководителем.

Лигниц погиб в автомобильной катастрофе, при довольно странных обстоятельствах: водитель на полной скорости вырулил на встречную полосу, тут же врезавшись в грузовик.

Отдел возглавил дёрганый, истеричный и скорый на необдуманные решения Вальтер Эзау. Именно он ввёл новую форму отчётности — еженедельные общие собрания, служившие неизменным отправным пунктом для разногласий между подотделами и для личной неприязни между некоторыми сотрудниками. На одном из первых таких собрании Эзау счёл нужным устроить Штернбергу выволочку за очередную дикую проделку: накануне Дня Всех Святых Штернберг заявился в институт в парадно-выходной форме, но в чёрной сорочке и с густо обведёнными чёрной тушью глазами, что делало его похожим на молодого блондинистого Дракулу, и вид у него был настолько гадкий и шокирующий, что «Лугоши с зависти подал бы в отставку», по выражению гогочущего Валленштайна; к тому же в продолжение целого дня с ним невозможно было толком разговаривать: он, закрываясь руками, шарахался всякий раз, как собеседнику стоило ненароком произнести «майн Готт». По поводу всего этого безобразия Эзау сделал Штернбергу строгий выговор, впрочем, не произведший на того никакого впечатления. И тут Мёльдерс поднялся и во всеуслышание изрёк, что всем людям с физическими недостатками свойственно несколько излишнее и даже болезненное остроумие, им они компенсируют свою неполноценность, и привёл в пример колченогого коротышку Геббельса. Штернберг ответил, что физические недостатки всё же куда как менее вредоносны, нежели психические (Мёльдерса считали не вполне нормальным), — но уши его налились рубиновым соком, как у пристыженного школьника, и он ничего не мог с этим поделать. До самого конца собрания Мёльдерс то и дело оглядывался на Штернберга и вызывающе ухмылялся. Это здорово нервировало. Штернберг про себя поклялся, что при первой возможности укажет проклятому трупоеду его распоследнее место.

Случай представился на следующем же собрании, когда Мёльдерс запрашивал у начальника отдела разрешение на крупную поставку «живого человеческого материала» в связи с началом нового этапа своих разработок.

— В прошлый раз, — говорил Мёльдерс, с тихим присвистом вдыхая сквозь зубы перед началом каждой фразы, — в мою загородную лабораторию было доставлено никуда не годное сырьё. Эти твари едва шевелились. На сей раз я требую самый свежий материал, ибо мы как никогда близки к цели. Мы произведём величайший переворот в алхимии. Отныне арийская алхимия сплавит в себе лучшие достижения человечества в этой области и сольёт воедино западные и восточные практики. Я нашёл кратчайший путь к решению нашей задачи Мы соединим европейское Великое Делание и восточный Нэй-Гун, и созданный в результате Эликсир Бессмертия будет лучшим подарком нашему фюреру к его следующему дню рождения… Но мне требуются ресурсы. Мне нужен материал, способный к внутреннему Деланию. Человеческие единицы должны иметь силы на то, чтобы практиковать положенные физические упражнения и сексуальные приёмы. Только тогда в них вызреет пилюля бессмертия. В тех ходячих скелетах, которые мне привезли в прошлый раз, не оставалось ни грана необходимых для Нэй-Гун физиологических жидкостей…

Кто-то из присутствующих, сидевший поблизости от двери, нарочито кашляя, вышел в коридор.

— Сексуальная практика, — с аппетитом продолжал Мёльдерс, — способствует получению дань, сока бессмертия, который я собираюсь извлечь из производящих единиц. Эта практика потребует от них значительных затрат сил. Человеческий материал должен быть готов к тому, чтобы питать свою энергетику с помощью инь-ян. Иными словами, от этих тварей требуется способность совокупляться…

Штернберг с самого начала выступления чернокнижника сидел молча, что было для него весьма нехарактерно. Неожиданно он спросил:

— Вы лично будете руководить упомянутыми практиками?

— Да, разумеется, — ответил Мёльдерс и добавил специально, чтобы покоробить молодого человека: — Полагаю, зрелище будет возбуждающим.

— Ах, вот для чего вы всё это затеяли, — воскликнул Штернберг. — Но ведь это же очень дорогое удовольствие. Вы только подумайте, какие издержки грозят институту в связи с транспортировкой и содержанием большого числа заключённых. Я порекомендую вам более дешёвое, но не менее надёжное средство: кедровое молоко и сок алоэ, говорят, хорошо помогает, а ещё определённого рода фотографии, их вы можете приобрести у любого охранника за пачку хороших сигарет…

Аудитория ржанула. Мёльдерс побелел: до него дошло, что над ним Решили поиздеваться.

— Эти издержки как-то затрагивают ваши личные интересы? — ледяным тоном произнёс он.

Штернберг встал, воздвигшись на всю высоту своего огромного роста, и насмешливо осклабился. Его подзуживали со всех сторон, предвидя развлечение, а он и рад был стараться.

— Я, конечно, мог бы сказать, что пекусь о сохранности кассы нашего отдела. Но это, признаюсь, не совсем так. Я как раз хотел основательно тряхнуть её на предмет обустройства моего рабочего кабинета. Я намерен заказать для него португальский портшез, мой портрет анфас, а заодно прикупить партию портвейна и сменить портного, потому как нынешний оказался поразительным портачом. А тут вы со своими проектами. Кроме того, я слышал, вы дали задание работникам сада лечебных трав в Дахау выращивать в теплицах сому. По-моему, зря. Это же сильнейший галлюциноген. Я бы посоветовал вам выращивать чемерицу, по отзывам древних, хорошее средство, отлично помогает при острых бредовых состояниях, вот и Демосфен, если помните, говорил…

Слушатели уже вовсю веселились. Отчёт обернулся фарсом. Мёльдерс позеленел от злобы.

— Шут. Паяц. Клоун. Остряк-самоучка…

— Одним словом, талант, — скромно вставил Штернберг.

Война была объявлена.

С того дня ни одно заседание начальников подотделов не обходилось без подобных стычек, причём Штернберг, который за словом в карман не лез, всегда, к вящей радости публики, выходил победителем. Его многократно предупреждали, что оттачивать острословие на знаменитом чёрном маге по степени неразумности сравнимо разве что с плясками на заминированном поле. Штернберг это прекрасно понимал, но сдержаться не мог: всё его существо отвергало Мёльдерса, воспринимало его как зловонный провал в ткани окружающего мира.

В конце осени Штернберг получил повышение и защитил диссертацию — защита проходила при закрытых дверях, на ней присутствовали рейхсфюрер и весь цвет эсэсовской профессуры (в основном высшие руководители «Аненэрбе» и представители оккультного отдела). Штернбергу была присвоена учёная степень доктора философии (с неафишируемым, но крайне важным дополнением «и тайных наук»), А буквально на следующий день новоиспечённый доктор получил странное задание, не очень-то соответствовавшее профилю его научной деятельности.

От 23.X.44 (отрывок)

(…) Предыстория неожиданного назначения была такова. В начале сентября сорок третьего года гестаповским отделом IV Н, возглавляемым Зельманом, была создана специальная комиссия по расследованию серии загадочных смертей среди персонала женского концлагеря Равенсбрюк. За три месяца расследование не продвинулось ни на шаг, а пугающие происшествия продолжались. Этим делом заинтересовался сам Гиммлер и постановил удовлетворить запрос гестаповцев о привлечении к расследованию кого-нибудь из самых лучших экстрасенсов «Аненэрбе». Выбор шефа СС пал на меня.

Роль концлагерного детектива меня несколько смутила: систему концентрационных лагерей я теоретически осуждал, хотя, за неимением повода, никогда прежде особо не задумывался над её существованием. Я решил, что буду заниматься нисколько не интересным мне новым делом в незначительных перерывах между работой с Зеркалами. Но тогда я не знал, на какой большой срок мне придётся оставить научные разработки.

2. ВОРОНОВ МОСТ

Фюрстенберг — Равенсбрюк

22 ноября 1943 года

За автомобильным окном стремительно пролетал крупный тяжёлый снег, пятная косыми свинцово-белёсыми мазками холст сумрачно-серого леса. Штернберг отрешённо глядел в окно и перебирал в уме детали сложившейся комбинации. Его самолюбие было сильно уязвлено тем, что он не сумел вовремя опознать вероятность хитроумно подготовленной ловушки; его здорово раздражало то, что кто-то посмел возомнить, будто знает его слабые места, на которых якобы можно удачно сыграть; и ещё сильнее он досадовал на то, что вообще ни о чём таком не подозревал, покуда Зельман не лишил его благодушного неведения.

С некоторых пор у них с Зельманом сложилась традиция — по пятницам вести неспешные вечерние беседы под скромное распитие чего-нибудь благородно-алкогольного (происхождением преимущественно из оккупированной Франции). Тогда-то Зельман и рассказал о том, что самое безнадёжное за последний год расследование его отдела, кажется, наконец-то сдвинулось с мёртвой точки: Гиммлер лично дал добро на применение тяжёлой артиллерии — ради этого злосчастного дела кацетников специально откомандирован один из лучших магов «Аненэрбе», порекомендованный, говорят, самим Мёльдерсом. Штернберг, слушавший генерала с таинственной улыбкой, при последних словах фыркнул в свой бокал с вином и, беззаботно смеясь, заметил, что мага порекомендовал уж никак не Мёльдерс поскольку этот хвалёный маг — он, Штернберг, а его Мёльдерс попросту терпеть не может. Так что теперь, добавил он, они с Зельманом в очередной раз оказались в одной упряжке — и быстро прикончат это дурацкое дело придушенных заключёнными надзирателей да свалившихся по-пьяни с вышки охранников.

Зельман, к недоумению Штернберга, помрачнел и сказал, что, с одной стороны, разумеется, очень рад тому, что в равенсбрюкскую комиссию попал именно Штернберг, ибо это означает, что дело уже можно считать закрытым; с другой стороны — есть некоторые поводы для беспокойства.

«Какие?» — спросил Штернберг, силясь разобраться в противоречивых чувствах собеседника.

«Это, скажем так, не совсем ваш профиль, — неохотно ответил Зельман. — Сдаётся мне, кому-то вздумалось проверить вас на прочность. Не исключено, тому же Мёльдерсу».

«Не понимаю. Я ведь неоднократно сотрудничал с вашей организацией».

«Одно дело — сумасшедшие сектанты, деревенские колдуны и спятившие цыганки. Совсем другое — кацетники. Вам когда-нибудь доводилось работать в концлагере?»

«Нет», — Штернберг по-прежнему ничего не понимал.

«А теперь вам придётся просиживать там часами».

«Ну и что из того? Бывали и похуже места. Помните пещеру дьяволопоклонников у Тойфельсштайна? И что?..»

«В сущности, ничего особенного. Но бывают и эксцессы…» — И Зельман напомнил Штернбергу историю эсэсовского исследователя Отто Рана, изучавшего еретические учения и загадку святого Грааля. В качестве дисциплинарного взыскания за пьянство Рану определили четыре месяца службы охранником концлагеря Дахау, затем в жизни учёного началась странная полоса сплошных неудач, и, когда через год начальству вздумалось отправить его на службу в Бухенвальд, он написал заявление об уходе из СС и покончил с собой.

«Во-первых, — недовольно начал Штернберг, — вы всё извратили, у Рана были куда более серьёзные причины для самоубийства…»

«Не спорьте со мной. Я знавал Рана в те времена, когда он работал под началом Вайстора. Восторженный молодой человек. Учёный, писатель. Говорили, он очень близко подобрался к разгадке тайны Грааля. Слишком близко… По своему характеру он был немного похож на вас, Альрих».

«Ну и зачем, собственно, вы мне всё это говорите?»

«Будьте бдительны. Не позволяйте никому и ничему себя удивлять. Не ввязывайтесь ни в какие предприятия, которые вам, не исключено, предложит лагерное начальство. Также, вполне вероятно, вы увидите в лагере такие вещи, которые могут вас неприятно озадачить. Просто не берите в голову».

Штернберг ухмыльнулся: вот оно что. Неужто Мёльдерс принимает его за такое ничтожество, за истеричного студентика, который после созерцания толпы измождённых людей в полосатых робах пойдёт и вложит ствол пистолета себе в рот в честь неисправимой греховности мира? Ну что ж, поиграем, решил он. Ещё посмотрим, кто выйдет победителем.

Изучив документы по равенсбрюкскому делу, Штернберг предположил, что персонал и охрану лагеря, вероятнее всего, планомерно выкашивает подпольная организация заключённых, наделённых паранормальными способностями. Сотрудничая с гестаповским отделом IV Н, он пару раз сталкивался с подобными сообществами, только в городской среде. Картина преступлений была та же: череда несчастных случаев, повторяющихся с пугающе-строгой периодичностью. Непонятно только было, почему зельмановские следователи заподозрили кого-то из вольнонаёмных работников лагеря, — что ж они, заключённых-то вовсе за людей не считают? Вот в чём была их ошибка. Со всеми этими выводами, а также с одной довольно нетривиальной идеей Штернберг явился к Гиммлеру и предложил план по набору из узников Равенсбрюка свежих кадров в подмогу оккультистам «Аненэрбе». Набирают же из концлагерей талантливых учёных и конструкторов. Почему бы не попробовать набирать колдунов и экстрасенсов? «Только не евреев, — буркнул Гиммлер. Потом задумался, поправил на носу очки. Посмотрел на Штернберга: — Слушайте, а ведь это дельная мысль».

Так возникла — пока только на бумаге — экспериментальная школа «Цет», по типу абверовских разведывательных школ, но с иной специализацией. Штернберг должен был возглавить комиссию по набору кандидатов на обучение и в перспективе стать одним из преподавателей школы.

Пользуясь случаем, Штернберг заодно нанёс удар Мёльдерсу: если эта гадина и впрямь затевала какую-то игру, то следовало по меньшей мере сравнять счёт. Перед рейхсфюрером он выразил возмущение по поводу того, что Мёльдерс использует для своих кровожадных разработок заключённых с задатками сверхчувствования (и это было правдой) и, таким образом, транжирит драгоценный материал совершенно не по назначению. В результате знаменитый чернокнижник получил выговор, а его исследования, связанные с «внутренним Деланием», прикрыли на неопределённый срок. Штернберг был очень доволен.

Да, счёт, во всяком случае, стал равен, удовлетворённо констатировал про себя Штернберг, глядя, как хлопья снега разбиваются о мокрую дорогу. Занятно будет полюбоваться на морду этого трупожора, когда мой подотдел пополнится командой преданных мне, и только мне новых оккультистов… Штернберг возобновил расчёт вероятных ходов, своих и Мёльдерсовых, но эта пустая разминка уже наскучила. Почему-то припомнился мюнхенский перекрёсток, растекающийся маслянистой слякотью под вот таким же густым мокрым снегом, и человек в порванном на спине пальто, ползающий на коленях, лихорадочно собирающий — что? — не помню, зато отчётливо помню, как огромная нога в подкованном сапоге врезается человеку в склонённое лицо, и в грязь льётся кровь. Ещё запомнилась взлохмаченная женщина в распахнутом плаще поверх ночной сорочки. Её хватают, швыряют на брусчатку, она безвольно встаёт, её снова швыряют. Хохот. «Жидов лупят».

Справа от дороги (они ехали со стороны Фюрстенберга) между деревьями показалась пепельно-серая холодная гладь Шведтзее. Застава осталась позади, и слева замелькали ладные домики персонала. Вскоре пара чёрных автомобилей в сопровождении охраны на мотоциклах свернула прочь от озера, к большому строению, за которым Раскрывалось огромное безлесное пространство.

Комендатура концлагеря Равенсбрюк располагалась в широком Двухэтажном здании под традиционной крутой двускатной крышей, недавно выбеленные стены, казалось, светились в сумраке пасмурногодня, вторя белизне островков снега по сторонам от крыльца. Вокруг же простиралась свинская грязь, распаханная грузовиками (у самого здания, впрочем, стыдливо присыпанная песочком).

Встречали представителей комиссии с почётом — адресованным в первую очередь Штернбергу, поскольку прибывших с ним гестаповцев, штурмбанфюрера Хармеля и хауптштурмфюрера Шольца, здешнее начальство уже неплохо знало. Комендант концлагеря Фриц Зурен оказался благообразным господином лет тридцати пяти, с необыкновенно честными стеклянисто-светлыми глазами и младенческой сочностью крепкого правильного лица, налитого той здоровяцкой розовостью, какая свойственна многим белёсым блондинам. Пожимая руку Штернбергу, чьё суровое чёрное одеяние среди серых мундиров смотрелось подобно монашескому облачению, комендант добродушно пожурил многоуважаемого доктора оккультных наук за то, что тот пренебрёг его гостеприимством, остановившись в офицерской гостинице Фюрстенберга. «Вы даже не представляете, от каких преимуществ отказываетесь, — дружески улыбнулся Зурен. — Впрочем, в Фюрстенберге вы найдёте немало отличных заведений, снабжаемых нашим предприятием». Штернберг холодно ответил, что приехал сюда не развлекаться, а в кратчайшие сроки выполнить поручение рейхсфюрера. Зурен и его адъютанты были Штернбергу интересны не более чем раскатанная вокруг комендатуры грязь. Славные малые, умеющие приспособить свою нехитрую сущность как под громкий общественный долг, так и под тихую благочестивую семейную жизнь, при столь универсальной душевной анатомии с одинаковым мастерством способные смастерить своему ребёнку игрушку и до смерти запороть заключённого (при последнем заодно дав выход содержимому некоторых своих тайных резервуаров — каковые в ином случае перелились бы во что-нибудь вроде воскресного лупцевания жены или манипуляций над снимками голеньких девочек). Подобные особи, в мундирах и в штатском, ежедневно встречались Штернбергу в таких количествах, что давно стали для него малозначительной частью пейзажа.

От обеда у коменданта Штернберг отвертеться не смог. Вероятно, он всё же доставил бы себе немало удовольствия, тонко издеваясь над благой тупостью местной интеллектуальной элиты, представленной в основном эсэсовскими медиками, но его неважное самочувствие не располагало к словесной эквилибристике, и потому он, против обыкновения, просидел большую часть времени молча, едва притрагиваясь к блюдам и с растущим унынием слушая разговоры о погоде, об охоте, о любимом коне коменданта и об ущербе лагерю от недавней бомбардировки. Ещё на подъезде к Равенсбрюку его начало слегка знобить, а теперь озноб усилился, кислило в висках, всякое восприятие притупилось, и даже движение чужих мыслей, всегда донимавшее своей отчётливостью, сейчас сгладилось, отдалилось и виделось словно сквозь густой туман. Штернберг заметил, что один из предоставленных ему в помощь гестаповцев, Шольц, слишком уж пристально на него посматривает, из чего легко можно было заключить, что Шольцу поручили внимательно следить за поведением молодого оккультиста на протяжении всей работы в комиссии, но вот, кто именно дал это поручение, Штернберг прочесть не сумел, у его внутреннего приёмника словно упала чувствительность, да и в теле ощущалась странная вялость — похоже, эти гнилые промозглые снегопады доконали и его, хотя он почти никогда не простужался. Он никак не мог согреться и часто зевал, словно в обширном помещении столовой не хватало кислорода. Прочие присутствующие чувствовали себя вполне комфортно.

По окончании трапезы Зурен объявил, что крайне заинтригован должностью приезжего специалиста и был бы очень признателен, если б гость либо авторитетно подтвердил, либо опроверг те невероятные слухи, которые ходят о самом таинственном отделе «Аненэрбе». Штернберг криво осклабился: «Предоставляю почтенным хозяевам самим судить о правдивости каких бы то ни было слухов» — и медиумически-неспешно протянул над столом длинные руки. На сложенных пригоршней ладонях заплясал яркий огонь, нисколько не опалявший золотисто-розоватой кожи. Зрители изумлённо охнули — а Штернберг небрежно стряхнул пламя с ладоней, словно клочки бумаги, и огненные языки на пару секунд зависли в воздухе, а затем хлынули на стол, мгновенно залив его жарким огненным полыханием, разом вспыхнула вся скатерть — и люди с воплями шарахнулись от стола, какой-то почтенный эсэсовский профессор медицины, потеряв Равновесие, повалился назад вместе со стулом — но Штернберг повелительно взмахнул рукой, и пламя исчезло, оставив стол невредимым, лишь на салфетках кое-где виднелись тёмные пятна. В воздухе чувствовался запах озона.

— Поразительно! — восхищённо воскликнул Зурен. — Да вы и вправду настоящий маг. А человека живьём вы сможете спалить? — Полюбопытствовал он.

— Смогу. — Штернберг пренеприятно улыбнулся.

— И толпу людей?

— Да, разумеется.

— Очевидно, в недалёком будущем, при массовом распространении подобных умений, нам и крематорий не понадобится, — порадовался Зурен.

— Вы правы, вполне вероятно, крематорий нам с вами не понадобится. Так что вы, штурмбанфюрер, говорили о бомбардировке лагеря?..

Штернберг поручил Францу пойти в канцелярию и заняться составлением списков тех заключённых, что прибыли в лагерь незадолго до начала серии несчастных случаев, а сам поехал обратно в Фюрстенберг. Он слишком скверно себя чувствовал. Комендант, провожая Штернберга до автомобиля, выразил надежду, что прославленный специалист быстро разберётся со всей этой чертовщиной, из-за которой лагерь уже успел заполучить дурную славу проклятого места, и пообещал назавтра устроить учёному увлекательную экскурсию по своим владениям.

Равенсбрюк

23 ноября 1943 года

Утром Штернберг счёл своё самочувствие вполне сносным для того, чтобы приступить к исполнению обязанностей. Не совсем понятно было, что комендант подразумевал под словами «увлекательная экскурсия» (хотя отчётливо проглядывалось намерение чиновника чем-то поразвлечь одного из самых знаменитых магов Гиммлера), — но пренебрегать этой затеей определённо не стоило, так как представлялась возможность хотя бы поверхностно ознакомиться с бытом лагеря и заодно посмотреть на заключённых. Франца Штернберг вновь направил в канцелярию, а гестаповцам собрался было поручить подбор свидетелей, но те вызвались сопровождать его по лагерю, напомнив заодно, что не являются его подчинёнными и уполномочены сами распоряжаться своим временем. Штернберг укрепился во мнении, что эти двое приставлены к нему скорее в качестве наблюдателей, нежели помощников. «Полагаю, Мёльдерс платит вам больше Зельмана, — как бы ненароком бросил он, покуда они в сопровождении коменданта и его свиты подходили к воротам. — Хотелось бы только знать, за что, господа?» Хармель и Шольц были хорошо выдрессированы и умели контролировать свои чувства — иных в «инквизиторском» отделе гестапо и не держали, — но при этих словах Шольц прямо-таки помертвел, Штернберг это почувствовал и злорадно улыбнулся.

Между тем группа офицеров вышла на аппелльплац — огромную пустынную площадь, участок обнажённой земли, утрамбованной до гладкости и твёрдости асфальта ногами тысяч узников. Редкий снег скрадывал и смягчал очертания видневшихся вдали плоских построек и тонконогих вышек с прожекторами, но нисколько не скрывал высящуюся за бункером массивную прямоугольную трубу, исторгавшую клубы плотного дыма. Труба была невысокой, и в холодном воздухе чувствовался вкус гари. Всё вокруг было так похоже на скромное промышленное предприятие — вон производственные цеха, вот металлургическая печь или котельная, — что концлагерь представлялся одним из многочисленных эсэсовских заводов, заводиков, фабрик, мануфактур, и иллюзия была бы полной, если б не леденящий холод, медленно, словно по капельнице, вливающийся в кровь. Штернберг знал, что означает этот холод. Такой же внутренний холод он чувствовал на кладбищах — и в разрушенных бомбардировками городах. Такой же холод он ощущал на пляже Дьеппа.

Комендант заметил, что гость смотрит на трубу крематория, и сообщил с оттенком гордости:

— Работает как доменная печь — круглые сутки.

— В сущности, похоже на завод… — обронил Штернберг, не представляя, что ещё сказать.

— Это лучше, чем завод, — сказал Зурен. — Не надо платить зарплату, — и радостно засмеялся над собственной шуткой. Свита почтительно захихикала. — Есть и другие преимущества, — со значением добавил он.

Штернберг отрешённым взглядом рассеянно посмотрел сквозь коменданта, надеясь разглядеть ауру, но ничего не увидел. В Тонком мире всё вокруг было затянуто густым серым туманом, съедающим все цвета, заглушающим все мысли — липким удушающим маревом, никогда и нигде прежде им не виданным.

Пока шли через плац, со Штернбергом поравнялся невысокий неприметный человек, днём раньше представленный как шутцхафтлагерфюрер Равенсбрюка, и тихо сказал, что комендант впервые за несколько недель осмелился ступить на территорию лагеря. Комендант боится. Все боятся. Особенно после того, как полмесяца тому назад во время утренней переклички несколько надзирательниц и один охранник прямо перед толпой заключённых отдали Богу души. Кое-кто считает, что заключённые знаются с нечистой силой. Именно поэтому герр комендант так настаивает на скорейшем строительстве газовой камеры — когда Равенсбрюк станет лагерем уничтожения, состав заключённых будет меняться значительно быстрее, они не будут месяцами просиживать в бараках — особенно это касается заключённых карантинного блока, которых по причине ослабленного здоровья не выводят на работы.

— Заключённым дозволяется держать при себе какие-нибудь личные вещи? — спросил Штернберг.

— По правилам нет. Но некоторые предметы могут уцелеть во время обыска. Старосты по баракам не раз изымали книги. Кроме того, иногда приходят посылки от родственников, но они все тщательно проверяются. Как правило, там продукты питания и деньги.

— А что составляет гардероб заключённых? Они могут что-нибудь прятать в одежде?

— Не исключено. Такие случаи бывали. Помимо робы и головного убора у заключённых есть пальто, платки, ботинки, чулки, кроме того, тюфяки и одеяла. Как видите, места предостаточно. Иногда заключённые зашивают в одежду драгоценности.

— Чулки?.. — переспросил Штернберг.

— Да, ведь подавляющее большинство заключённых — женщины, не забывайте.

Как раз об этом-то Штернберг постоянно забывал.

— Значит, небольшие предметы они вполне могут носить при себе.

— В общем, да. Кроме, разумеется, проштрафившихся. У этих изымается абсолютно всё, кроме стандартной робы и башмаков. Даже нижнее бельё. Проштрафившиеся не имеют права носить ничего, кроме робы. Персонал обязан постоянно их контролировать.

— Как же их контролируют? — удивился Штернберг.

— Увидите, — почти ласково сказал главный надзиратель. — Господин комендант всегда демонстрирует это своё изобретение перед каждой комиссией. Всем обычно очень нравится…

Офицеры вышли на широкую улицу с длинной чередой низких деревянных построек по обе стороны. Всё было таким плоским и таким серым, что огромное, без конца и края, свинцовое небо, казалось, давило на голову.

— Мы сейчас находимся в Старом лагере, — принялся рассказывать Зурен. — Треть бараков здесь предназначена для больных заключённых. Недостаток этих бараков в том, что они узкие. В Новом лагере, расположенном дальше, бараки гораздо более вместительны.

— Ваши подчинённые не докладывали о каких-нибудь странных предметах, обнаруженных в бараках или возле них? — обратился Штернберг к обоим чиновникам, идущим теперь рядом с ним. — Я имею в виду огарки, иглы, спицы, геометрические рисунки углём или мелом на полу или на дверях и тому подобное? Выпотрошенные кошки, крысы с отрубленными головами? Камни с отверстиями или непонятными символами?

— Нет, ничего такого, — ответил лагерфюрер. — Если бы нашли что-то подозрительное, я б давно уже об этом знал. А грызунов, кстати, у нас тут почти нет, штурмбанфюрер. Их, извините за такую подробность, заключённые всех съели. Ловят и прямо живьём жрут, представляете? Просто животные. Я сам видел…

Комендант свирепо покосился на лагерфюрера, и тот поспешил заткнуться.

— Да вы не слушайте его, это он, наверное, в бараке с русскими видел или с другими дикими народностями, Большинство женщин у нас тут цивилизованные, Француженки, чешки, полячки. Есть на что посмотреть. Вы, кажется, хотели взглянуть на гардероб наших подопечных. Вот, пожалуйста…

Мимо проходила колонна заключённых, возглавляемая женщиной с чёрной повязкой на рукаве, — «капо», прочёл на повязке Штернберг. Замыкал колонну солдат с автоматом («Мы теперь иначе их и не водим, Даже по территории», — пояснил лагерфюрер, указав на охранника). Комендант окликнул конвоира, а тот приказал колонне остановиться. По красным треугольникам на полосатых балахонах было ясно, что основная масса этих заключённых — политические. Штернбергу приходилось слышать о нехитрой системе лагерных обозначений. Робы были надеты поверх тёплой одежды, но не у всех. Несколько женщин в шеренге носили только робы и разбитые деревянные башмаки, и ничего больше, виднелись голые сизые ноги из-под полосатых подолов. Снег сыпал на непокрытые взлохмаченные головы.

— Я таких методов не одобряю, — сказал Штернберг. — Мне вовсе не нужно, чтобы отобранные мной люди уже через день слегли с воспалением лёгких. Да они ведь у вас, должно быть, мрут как мухи, в такой-то холод.

— Это касается только провинившихся заключённых, штурмбанфюрер, — бодро ответил Зурен, а за его спиной стоял Шольц и поглядывал на Штернберга. — А самым отъявленным бандиткам, клиенткам штрафблока, ещё и бреют головы. Преимущество метода в том, что таких кацетниц очень просто обыскивать. Сам рейхсфюрер, инспектируя лагерь, одобрил наш приём… Ротенфюрер, продемонстрируйте ускоренный обыск заключённых!

Солдат ухмыльнулся и вызвал из строя тех женщин, что были в одних робах. Штернберг с самого начала ощущал особого рода приторный душок в намерении коменданта произвести некое приятное впечатление на гостя; кроме того, он, с детства слышавший самые тайные и неудобосказуемые помышления окружающих, полагал, что на свете осталось мало вещей, способных его по-настоящему смутить, — и всё же ни к чему именно в таком роде он не был готов, когда по команде эсэсовца с автоматом заключённые задрали робы до подмышек, подставляя продрогшие обнажённые тела секущему снегу и плотоядным взорам мужчин в тёплых шинелях. Они были очень молоды, эти женщины, не женщины даже — юные девушки, жестокий лагерный голод ещё не успел иссушить их тела, вопреки всему вступающие в самую цветущую пору, и нежно-округлые очертания девичьих бёдер были самым нереальным из всего того, что можно было вообразить в этой морозной пустыне, с позёмкой, струящейся по чёрной утрамбованной земле. Штернберг едва не выронил трость. Комендант, крайне довольный произведённым эффектом, отдал какое-то указание охраннику, тот отделил от группы оставшихся заключённых ещё нескольких молодок и велел им раздеться. Торопливо скидываемое ими тряпьё солдат ворошил носком сапога.

— Видите, ускоренная процедура досмотра выгодно отличается от обычной, — прокомментировал Зурен. — Вы поглядите, как долго укутанные цыпочки будут сейчас копаться со своим шмотьём. Был бы у нас климат потеплее, всех бы их заставил так ходить, в одних робах. Я же говорю, наше предприятие много лучше любого завода. Где вы ещё такое увидите, штурмбанфюрер? Да вы подойдите поближе, — посоветовал он, — посмотрите… нет ли на них каких-нибудь амулетов, — и сочно захохотал.

— Они же, наверное, вшивые, — сказал Штернберг.

— Заключённые регулярно проходят дезинфекцию. И дезинсекцию. Так что опасаться нечего, — добродушно заверил его Зурен, поощрительно кивнув квадратномордому ротенфюреру, который потопал вдоль строя, походя шуруя лапой там и сям. Офицеры вовсю ухмылялись. Одна из девушек отпрыгнула назад, прикрываясь руками. Тут же подскочила капо и обрушила на неё град ударов короткой плёткой, не замедлил присоединиться и охранник, принявшийся лупить ножищами скорчившееся на земле обнажённое тело. Девушка молчала, только подбирала к животу колени и тщилась защитить голову, Всё происходило без единого слова, без единого выкрика, лишь слышались посвистывания да щелчки хлыста, врезающегося в плоть.

— Недавнее поступление, — виновато пояснил комендант, досадуя на осечку. — Их просто не успели выдрессировать как следует.

На мгновение реальность отвратительно расслоилась: наиболее призрачный двойник Штернберга уже пинком отшвырнул капо и разнёс трость о рыло ротенфюрера; ещё один Штернберг, которого самого не мешало бы отходить палкой по рёбрам, наблюдательно отметил, что наказаниям тут подвергаются, похоже, только красивые женщины, и задумчиво прислушивался к некоторым скромным попыткам самой пренебрегаемой своей части заявить о себе; что же касается долговязого косого эсэсовца, то он обернулся к Зурену и, презрительно скривив рот, процедил, что не находит интересным наблюдать за процессом воспитания заключённых, о необходимости которого комендант мог бы вспомнить и до его приезда, у него же здесь совершенно иные дела.

— Да, конечно, — подхватил Зурен. — Сейчас, если угодно, мы посетим жилые бараки, и вы убедитесь, что там чистота и порядок, никаких крыс, никакого мусора…

Очевидно, мельком подумал Штернберг, этому бедолаге последняя санитарная инспекция так хвост придавила, что до сих пор икается.

Оставалось только надеяться, что в бараках «экскурсию» не поджидает форменная вакханалия, срежиссированная находчивым комендантом, подыскавшим неплохой способ основательно рассеять внимание любой комиссии… «Да ведь это экзамен, — понял Штернберг, глядя, как Шольц поводит в его сторону крысиным носом. — Пожалуй, самый сложный экзамен из всех, какие мне когда-либо приходилось выдерживать. Гиммлер может простить мне нахальство, паясничанье, неумеренные требования, да всё что угодно — но только не малодушие. Малодушие недостойно эсэсовца. Именно поэтому офицеры с радостью фотографируются на фоне шеренги повешенных или груды застреленных…»

Комендант сделал вид, что выбрал барак наугад, а на самом деле всё было тщательно распланировано, это легко можно было понять, даже не читая его мыслей. Внутри барак был ярко освещён и хорошо проветрен. На нарах и на скамьях вдоль середины прохода сидели заключённые — сплошь молоденькие девушки, не слишком истощённые, приодетые и приглаженные, а женщины постарше и пожилые были загнаны в глубь помещения, чтобы не мозолить глаза посетителям.

— Видите, здесь нет места, чтобы рисовать всякие пентаграммы да проводить ритуалы, — говорил лагерфюрер, в то время как офицеры шли мимо безмолвных застывших узниц. — Кроме того, у нас введена система тотального контроля. Мы поощряем доносительство, содержим вместе заключённых различных разрядов, так что они и сами неплохо за собой следят. О любых недозволенных действиях мы немедленно получаем самую полную информацию. Тем более удивительно, что преступницы до сих пор не найдены…

Да, это и впрямь удивительно, подумал Штернберг. Возможно, гестаповцы были не так уж неправы и заключённые действительно не замешаны во всех этих происшествиях… Обращённые к посетителям лица девушек — бледные, худые, глазастые — имели одинаковое замороженное выражение тревожного ожидания и тоскливого страха То, что Штернбергу удалось разглядеть Тонким зрением — с большим трудом, поскольку в астральной плоскости всё вокруг было затянуто плотной дымчато-серой пеленой, — не оставляло никаких надежд реализовать так понравившийся Гиммлеру проект по набору экстрасенсов из концлагерей. По аурам заключённых ничего нельзя было прочесть о свойствах их обладательниц, так как самих аур почти вовсе не было. Подобное обычно характерно для безнадёжно больных. Эти люди на нарах были наполовину мертвецами.

Комендант задушевно изрёк:

— Вероятно, мои обязанности могут показаться однообразными, а то и разлагающими, но поверьте, штурмбанфюрер, меня моя работа многому научила. Да-да. Например, я научился ценить красоту. Всё-таки по натуре я романтик. Из меня так и не вышло сухого педанта, который относился бы к заключённым как к двуногому скоту. Разумеется, я не говорю о еврейках или цыганках — это не люди. Я имею в виду представительниц арийской расы, испорченных влиянием жидовских идей. Таких женщин мне искренне жаль. Среди них попадаются настоящие красавицы… Иногда мы даём таким некоторые привилегии, если они ведут себя хорошо. К слову, обратите внимание: настоящая боттичеллиевская красота.

Зурен указал стеком на одну из девушек, и та поспешно вскочила. Ей было не больше семнадцати лет; светлые вьющиеся волосы и плавные черты лица, легко тронутые розовым веки и небольшой нежный рот — она и вправду необыкновенно походила на вечно юных мадонн итальянского живописца. Должно быть, ещё недавно это была застенчивая домашняя девочка, любимица семьи.

Штернберг протянул руку (девушка вздрогнула) и коснулся ворота её робы — ему нужен был тактильный контакт для психометрического анализа: одежда хранила на себе отпечаток недавних переживаний узницы. Он прочёл лишь то, как два офицера охраны вчера вечером развлекались с этой несчастной — недаром её так колотит от одной только близости его руки.

По знаку стоявшей поодаль надзирательницы девушка, не сводя с него пустого взгляда, стала медленно стягивать с плеч одежду.

— Если вы пожелаете в полной мере отдать дань этой красоте, — вклинился в сознание многообещающе-медовый голос коменданта, — я могу хоть сейчас проводить вас в более уютное место. Желание гостя для нас закон, — гнусно схохмил Зурен и заискивающе улыбнулся.

Штернберг обернулся к нему, постукивая тростью по раскрытой ладони. Трость была прочная, тяжёлая, у неё было массивное позолоченное навершие в виде крылатого солнечного диска.

— Откровенно говоря, на меня не производят впечатления эти мощи, вы слишком плохо кормите своих воспитанниц. К тому же мне неохота иметь дело с девицами, которые прошли через всю вашу трипперную солдатню. Я брезглив и не нахожу большим удовольствием продолжительное лечение от какой-нибудь заразы…

Комендант следил за тростью, словно за маятником.

— Кроме того, я предпочитаю политически образованных, неукоснительно следующих линии партии и преданных фюреру арийских девственниц. Белокурых, пышнотелых, ухоженных. Музыкальных. И чтобы всю лирику Гёте знали наизусть. Яснее ясного, у вас здесь таких не сыскать.

«Господи, да что я несу, — одёрнул он себя, — любезнейший герр Зурен мне же сейчас и таких наверняка где-нибудь откопает».

Комендант благожелательно улыбнулся.

— Я вас понял, штурмбанфюрер. Я восхищаюсь вашими вкусами… Простите за нескромный вопрос, а в постели вы с ними тоже о линии партии беседуете?

— Да, — гордо объявил Штернберг.

Комендант выразительно шевельнул бровями и подумал, что на своём веку видал много извращенцев, да и сам он, Бог свидетель, далеко не ангел, но такого извращенца, пожалуй, видит впервые.

— В Фюрстенберге есть элитный дом свиданий, снабжаемый нашим предприятием…

Как только эсэсовцы отошли, надзирательница принялась хлестать девушку по груди — за то, что та не произвела должного впечатления на господина офицера, — гневно при этом шипя: «Ты что, не умеешь улыбаться, дура?»

— …рекомендую посетить. Там есть девочки на самые взыскательные вкусы. А по поводу девственниц я могу обратиться к оберштурмфюреру Ланге, он руководит сортировкой заключённых…

— На первое место я ставлю поручение рейхсфюрера, а всё остальное — на десятое, если не на сотое, вы запомнили? У вас тут всю охрану вырежут, господа, пока вы вашу плоть тешите, которая для вас, похоже, и является истинным главнокомандующим. Учтите, я не премину довести данное обстоятельство до сведения рейхсфюрера.

— О, разумеется, работа прежде всего, — залебезил Зурен. — Если необходимо, мы посетим другие бараки и ещё производственные цеха, а затем я покажу медицинский блок. Там под руководством профессора Гебхардта проводятся уникальные эксперименты, которые вас как учёного наверняка смогут заинтересовать.

— Я не имею никакого отношения к медицине, — попытался вывернуться Штернберг, не без оснований подозревая, что последняя часть «экскурсии» может вывести его из строя.

— Но ведь вы, кажется, практикуете целительство?

«Все справки обо мне навёл, сволочь».

— Да, верно. Если ваши эксперименты имеют к этому какое-то отношение…

— О, несомненно!

— Что ж, отлично. Но сперва я должен убедиться, что узники действительно не располагают возможностью проводить в бараках ритуалы.

— Да, конечно, конечно…

Только они вышли на улицу, как стали свидетелями одной примечательной сцены, по-видимому, здесь очень будничной, поскольку даже гестаповцы из комиссии не обратили на неё никакого внимания. У стены барака напротив собрались человек пять охранников, и они жестоко избивали ногами и прикладами винтовок катавшуюся по земле женщину.

— А это у вас ещё что такое? — хрипло спросил Штернберг у сопровождающих. — Это у ваших парней вместо утренней пробежки, да?

Лагерфюрер хохотнул и пояснил:

— Это наши специалисты по абортам, в основном для жидовок. Некоторых жидовок сюда уже заряженными привозят, вот наши солдаты их и разряжают, покуда эти сучки не разродились жидятами. Иногда это делают штыками…

Комендант насупился, и лагерфюрер не стал развивать тему. Штернберг стащил с носа очки и принялся яростно полировать стёкла платком, казалось, с головой уйдя в это занятие, — и потому не видел, как подол женщины окрасился кровью, но от страшных криков у него заледенела спина и зашевелились волосы на макушке. Именно в это мгновение какая-то онемевшая часть сознания — та, что должна была, как казалось, вовсе остаться за воротами концлагеря, — на четвереньках заползла в самое глубокое бомбоубежище и забилась в Дальний угол, заткнув уши и зажмурив глаза — благодаря чему долговязый эсэсовец из «Аненэрбе» ещё долго ходил по лагерю, донимая вспотевшего от услужливости коменданта придирками и, к неудовольствию последнего, посетил слишком многие бараки и производственные цеха.

В некоторых бараках обнаружились портативные виселицы, вызывавшие даже ностальгическое умиротворение своим незатейливым видом по сравнению с маниакально-сложной конструкцией, скомбинированной из нескольких старых велосипедов, — а находился этот шедевр механики, залитый кровью, не где-нибудь, а в солдатской столовой, чтоб рядовым за поглощением пищи было на что поглядеть, и некоторые выразительные детали механизма позволяли догадываться, к какому роду относилось зрелище. У входа в казарму охраны стоял столб с крючьями, к которым были привязаны вверх ногами две голые женщины. На их телах алели бесчисленные перекрещивающиеся следы от ударов плетью. Сложно было сказать, живы ли они ещё. У забора за производственными цехами, неподалёку от мертвецких, имелся широкий навес, под ним в землю было врыто несколько длинных, в человеческий рост, заострённых кольев, а рядом была установлена лебёдка с протянутым через балку канатом, на конце которого болтались наручники. Комендант и словом не обмолвился о назначении этого хозяйства, сделал вид, что вообще не заметил, а Штернберг не стал спрашивать, потому что и так всё было ясно. Колья были чёрными от частого применения. А в цехах опрятно одетые женщины что-то шили и при появлении господ офицеров почтительно вставали с мест, напрочь переставая думать о чём бы то ни было, — Штернберг впервые видел, чтобы человеческие существа вовсе не думали. В каждом цехе было специальное помещение для порки, со станком для растягивания, — всё законно, объявил комендант, порка женщин-заключённых разрешена лично Гиммлером, — но Штернберг (вернее, какая-то его обезличенная ипостась) всё равно принялся вяло соображать, удастся ли привлечь Зурена и его кодлу к суду за садизм — прецеденты, хоть и немногочисленные, бывали, ибо рейхсфюрер постановил, что «истреблять врагов» нужно «прилично» и «по-деловому», блюдя эсэсовское достоинство, но тот же рейхсфюрер указывал, что «политические мотивы» и «наведение порядка» оправдывают всё, а изобретательных карателей не раз называл увлекающимися, но полезными чудаками, поэтому мысль вскоре попала в полный штиль и, булькнув, бесславно затонула в океане абсурда.

Между тем похвально исполнительный штурмбанфюрер тщетно выискивал следы проклятий или наведения порчи (подобные вещи всегда оставляют отпечатки в Тонком мире) и даже посетил мертвецкую, чтобы осмотреть трупы двух убитых несколько дней тому назад охранников — и прийти к выводу, что таинственный преступник не колдун, а сильнейший экстрасенс, способный, по-видимому, умерщвлять одной лишь силой мысли, без обращения к ритуалике: погибая, жертвы даже не успевали осознать, что с ними случилось. Гестаповец Шольц начал терять интерес к своему объекту наблюдения, не стал заходить в морг и потому, по счастью, не увидел, как Штернберг, сунувшись не в то отделение, остекленевшим взглядом уставился на разложенные по полу ровными рядами пергаментно-серые детские тела, крошечные и высохшие, — а затем долго, как слепой, нашаривал ручку двери.

Ко времени посещения медицинского блока омертвевшее сознание уже находилось в каменном саркофаге. У Шольца, съёжившегося при виде навевающей тоску своей стерильной практичностью приёмной, вдруг обнаружились какие-то срочные дела, но Штернберг мстительно прошипел у него над ухом, что это сущий позор — игнорировать достижения арийской медицины, и посему незадачливый шпик, с детства боявшийся всего, связанного с врачами, поплёлся в лабораторию походкой сомнамбулы.

В медицинском блоке дьявольски энергичные труженики в белых халатах, располагая неограниченным числом подопытных, увлечённо определяли летальный предел болевого шока при операциях без анестезии (пациенту завязывали рот, а хирурги были в наушниках), совершенствовали приёмы массовой стерилизации евреек и цыганок, занимались экспериментальной пересадкой частей тела, испытывали Различные вакцины, а также работали «на производстве по линии внутрилагерных нужд» (смысл последнего Штернберг предпочёл не Уточнять). Рассказывал обо всём этом круглощёкий душка-профессор, особенно радовавшийся тому, что низкоквалифицированные медики и студенты-практиканты могут «повышать квалификацию», тренируясь на большом количестве «учебного материала». Профессор показал своих подопытных, на которых изучалось «восстановление костной ткани». «Мои крольчата», — ворковал он над привязанными к койкам молодыми женщинами. Их руки и ноги были закованы в гипс. У двух девушек куски гипса были вырезаны вместе с плотью, чтобы обнажить срастающуюся кость. Цветуще улыбаясь, профессор пустился в рассуждения о том, какой успех на берлинской конференции имел доклад, посвящённый результатам первой волны экспериментов, когда изучалась эффективность сульфаниламидов при обработке огнестрельных ранений. Чтобы сымитировать фронтовое ранение, на бедре «кролика» делался глубокий надрез, куда вводились металлические стружки или битое стекло, возбудители газовой гангрены и столбняка. «Как видите, мы идём в авангарде военной медицины». Наговорившись о достижениях, профессор с гордостью представил одного из своих ассистентов — хилое, плевком перешибить можно, бескровное существо с неожиданно глубоким насморочным голосом, — а ассистентик представил господам офицерам своё последнее изобретение: живые анатомические пособия, Создавались такие пособия «путём замены кожно-мышечного покрова брюшной полости прозрачными вставками». Штернберг старался смотреть куда угодно, но только не на то, что демонстрировал изобретатель (действительно живое, переминающееся в углу). На миг вспыхнуло желание спалить к бесам весь этот адский паноптикум — или хотя бы начертать ребром ладони на спине недоделанного Франкенштейна Тотен-руну, чтобы тот вскорости подох в муках, — но гестаповцы стояли возле него не то почётным караулом, не то конвоем, и единственное, что он сообразил сделать, — оказавшись у стола, запечатлеть проклятие низшего уровня на питьё в стакане медика (словно бросив туда щепоть чего-то невидимого), а ассистентишка не замедлил долакать своё пойло (так что колики и изнуряющий понос были этому светилу науки обеспечены). Лагерфюрер со смехом рассказал, что ещё недавно анатомических пособий было больше, часть их хотели отправить в элитные школы имени Адольфа Гитлера, но вот незадача: перед отъездом любознательные парни из охраны захотели посмотреть, как выглядят женские внутренние органы при нарастающем половом возбуждении…

Когда Штернберг явился в канцелярию лагеря, Франц, изучавший личные дела заключённых, вздрогнул от его незнакомого механического голоса, проскрежетавшего:

— Собирайся, мы уезжаем.

— Шеф, — зачастил Франц, — я тут пересмотрел документы и вот что обнаружил: те дни, когда номера из одного и того же барака, чешского, попадали в штрафной блок, совпадают с датами несчастных случаев, поэтому начать можно с…

— Я сказал, мы уезжаем.

— Разрешите задержаться, шеф. Я как раз хотел поговорить с блокфюрером насчёт того, с кем в друзьях эти самые номера. Тут один шарфюрер из охраны собирается в город, он подвезёт меня на мотоцикле.

— Да как хочешь. — Штернберг махнул рукой и, деревянно развернувшись вышел из комнаты, плечом едва не вынеся дверь. Франц посидел немного, подумал и бросился вдогонку.

В автомобиле Франц несколько раз порывался спросить у командира, что произошло, но только открывал рот, Штернберг цедил сквозь зубы: «Заткнись». Едва отъехали от лагеря, Штернберг вдруг приказал остановиться, выскочил из машины и торопливо отошёл от дороги, оступаясь на корнях и отмахиваясь от веток. По припорошённой снегом опавшей листве он скатился в неглубокий овраг, упал на колени, и его так вырвало, как никогда в жизни не рвало, — бешено, мучительно, с болезненными спазмами, сотрясавшими всё тело, с такой острой судорогой, скрутившей внутренности, что, казалось, желудок наизнанку выворачивается, и вот-вот собственную душу выкашляешь да заодно выблюешь все кишки. После того, как нутро до последней капли выжало комендантскую выпивку, его ещё долго корчило в сухих позывах, отдававшихся во рту едким привкусом. Когда он, наконец, вернулся к автомобилю — с гнилыми листьями, прилипшими к полам шинели, на ослабевших, дрожащих ногах, вытирая губы платком, — гестаповцы, покуривавшие у своего «фольксвагена», переглянулись, и Хармель скучно заметил: «Я ж говорил, паршивое у Зурена вино. Не вино, а коровья моча. Меня ещё вчера с него мутило…» Шольц усмехнулся, наблюдая, как услужливый унтер пытается почистить своему хозяину шинель, а тот хлопает его по загривку и молча указывает на машину.

В гостиничном номере Штернберг первым делом бросился в ванную, с омерзением сковыривая с себя и швыряя на пол одежду, всю, как ему мерещилось, насквозь провонявшую гарью, блевотиной, барачной дезинфекцией. Словно бы какая-то невидимая плёнка, вроде засохшей слизи, покрывала его с ног до головы, и он с остервенением, едва ли не в кровь раздирая, скрёб губкой горящую, саднящую кожу, и яростный ливень душа заглушал его сдавленные рыдания, мгновенно смывая слёзы с искажённого лица. Он давился тёплой дрянной на вкус водой, раскрывая рот в беззвучном крике, от которого, должно быть, лопнули небеса, задыхался и кашлял, и на мгновение становилось легче, проще, В хрипе воронки, втягивавшейся в сливное отверстие, слышались вопли избиваемой солдатами беременной. Совершенно некстати вспомнилось, какими осторожными, важными шажками спускалась сестра по неудобной крутой лестнице в их мюнхенском доме в те месяцы, когда донашивала Эммочку. А ведь сегодня на этих ужасных многоярусных нарах могли бы находиться и мать, и сестра, и Эммочка — если б тогда (кажется, так давно) он выбрал иную долю, участь студентов из подпольной организации «Белая роза», — и был бы, несомненно, гильотинирован одним из первых, потому что всегда слишком заметен, слишком на виду, слишком рьяно брался за любое дело, а родные были бы разбросаны по концлагерям рейха — прокляли бы они его за это? Или гордились бы им?.. Вода воняла нечистотами, и нечистоты текли по его жилам. Зурен предлагал «попробовать» специально обученных шестнадцатилетних девственниц «арийского происхождения» в офицерском борделе. Какое же ты дерьмо, Зурен. Боже милостивый. Да я б не поскупился на целое состояние, чтобы только доставить себе удовольствие пристроить тебя, падаль такую, на ваш «велосипед» или как там называется эта адская машинка для солдатской развлекухи… Внезапно душ разразился оглушающим ледяным холодом, и сразу за тем — таким оголтелым кипятком, что Штернберг с воем выпрыгнул на скользкий кафель, проклиная всё на свете. Он покрутил краны, в сердцах шарахнул по ним кулаком — и что-то сорвалось, в потолок ударил фонтан вулканически-горячей воды, и всё заволокло удушливым паром. Грязно ругаясь, Штернберг выскочил прочь из ванной комнаты.

Он стоял, трясся от холода, по телу обильно струилась тепловатая вода, ширя быстро остывающую лужу на паркете. Раздвинул длинную чёлку, напрочь залепившую глаза, но всё равно ни черта не увидел: ненароком сброшенные с края ванны очки утонули в кипятке.

— Фррранц!!! — истошно взвыл он и едва не прокусил язык, так лязгали зубы. — Франц, прах тебя возьми!!!

— Я вас слушаю, шеф, — едва различимый Франц возник рядом с внезапностью духа из лампы.

— Франц, где этот чёртов комендант?!

— Комендант концлагеря?

— Нет!!! Комендант этого тифозного барака, чтоб его разнесло! Гостиницы, холера её возьми! Это же злостное покушение на мою жизнь! Меня ж чуть заживо не сварили!

Франц заглянул в ванную и выразительно присвистнул. За дверью клубилось жаркое тропическое марево, вода уже переливалась через порог, и в ней водорослями колыхались полотенца.

— Комендант на дне рождения у группенфюрера Брюннера, шеф. Все на дне рождения у группенфюрера Брюннера. Там полгорода собралось…

— Ну хоть кто-нибудь здесь остался?!

— Не могу знать, шеф. Все на дне рождения у группенфюрера Брюннера. Там, говорят, еды навалом, дают бесплатный шнапс и девок.

— О Санкта Мария… — застонал Штернберг, привалившись мокрой спиной к стене. Напиться, что ли, в тоске подумал он. До трупного окоченения. Чтоб лежать бревном и ничего не чувствовать. Он пару раз со всей силы с наслаждением стукнулся затылком о стену, так, что зубы клацнули, а в стене что-то хрустнуло.

— Шеф, голова-то не казённая, — напомнил невозмутимый Франц. — И вообще, оденьтесь, не то простудитесь. — Франц всучил Штернбергу махровый ком, а Штернберг лишь сейчас сообразил, в каком он виде (подобно многим близоруким людям, он был преследуем дурацким неконтролируемым убеждением, будто в те минуты, когда он смотрит на мир без очков, прочие видят всё так же расплывчато и невнятно, как он сам), — и аж пальцы на ногах поджал от стыда. Ну что можно подумать о человеке, который стоит голый перед подчинённым и долбится башкой о стену?

— Мне нужны запасные очки, — запахнувшись в халат, Штернберг, сгорбившись, пошёл по комнате, водя перед собой руками, чтобы не Налететь на какой-нибудь курительный столик. — Где мой чемодан?

— У вас под ногами, шеф.

Послышался грохот чемодана.

— Проклятие, — Штернберг схватился за ушибленную ногу. — Спасибо, теперь уже вижу.

— Да давайте же я вам помогу…

Настойчивый стук в дверь номера отменил небесполезное намерение Франца. Он пошёл открывать.

— Если это кто из персонала, передай, они все могут считать себя уволенными! — крикнул ему вслед Штернберг.

Франц вернулся почти мгновенно.

— Шеф, — взволнованно начал он, — там, там какая-то молодая особа, она представилась как фройляйн Энгель, ну такая фройляйн, ну такая красавица, самая настоящая богиня! Просто умереть можно! Она передаёт вам привет от герра Зурена. Она хочет немедленно вас видеть. Говорит, у неё специальное удостоверение о том, что она… ну, в общем…

Штернберг прямо-таки зарычал от злости. Сумасшедший дом. Нет, что там, натуральный бред. Кто-то беспробудно и тяжко бредит, а мы населяем его кошмары.

Утвердив на носу очки, Штернберг отыскал брошенную на диван портупею с поясным ремнём, достал из кобуры «парабеллум», сдвинул рычажок предохранителя и показал оружие Францу.

— Смотри сюда. Вот пистолет. Вот я сажусь на диван. Если вон там, в проёме, — Штернберг вытянул руку с «парабеллумом» по направлению к входной двери, — покажется хоть кто-нибудь посторонний, я его тут же прикончу безо всяких разговоров. Неважно, кто это будет. Хоть ангел, хоть валькирия, хоть чёрт с вилами, хоть группенфюрер Брюннер со всем своим бардаком. Ты понял? Если хочешь, чтобы меня заточили в психушку или отправили на фронт, — валяй, впускай кого угодно. Если нет — потрудись, чтобы вся эта шваль мой номер на цыпочках обходила. Уяснил? Всё, свободен.

Франц лишь головой покачал — нет, решительно невозможно понять этого человека — и пошёл выпроваживать пришелицу.

Штернберг тупо смотрел, как вода разливается по комнате, образуя запруду возле ковра. Никогда ещё в его сознании не было такой всеобъемлющей, безграничной, сухой и холодной пустоты. Словно аннулировались ментальные законы и само порождение мыслей стало объективно невозможным. Словно настала последняя ночь мироздания. Словно дальше уже ничего не будет.

Он почесал висок стволом пистолета, потянулся и по-волчьи, с подвыванием и лязгом, зевнул. За незашторенным окном в тяжёлое небо панически взметнулась одинокая сигнальная ракета. Потом ещё одна. Наверное, у группенфюрера Брюннера это было вместо фейерверка. Вода полностью залила паркет, и установился мёртвый штиль.

Равенсбрюк

25 ноября 1943 года

Картина всего окружающего, казалось, слегка отодвинулась, сделалась площе, и в ней произошли множественные малозаметные смещения, подобные небольшим сдвигам участков цвета на репродукции, пострадавшей от скверной полиграфии. Была во всём какая-то противоестественность, сродни телесным ощущениям при переломе кости — пока ещё без боли, но уже с неподвижностью, с отвратительным неудобством в исковерканной конечности. Легкомысленно отмахнувшись от этих тревожных симптомов, Штернберг даже приятно поразился своему неожиданному хладнокровию, когда поехал в концлагерь осматривать заключённых, внесённых Францем в список подозреваемых.

Умница Франц всего за три дня проделал огромную канцелярскую работу, над которой Штернберг чах бы полторы недели. Франц выписал номера заключённых, ликвидированных либо попадавших в штрафной блок за день до или же в самый день убийств, а также номера тех, кто являлся их родственниками или, по данным осведомителей, был в дружеских отношениях с этими узниками и мог бы пожелать отомстить за них. Среди всех отобранных заключённых он особо выделил тех, что считались неблагонадёжными, и отсеял уже уничтоженных. Заодно Франц, пообщавшись с блокфюрерами, собрал кое-какие лагерные слухи и выяснил, каких заключённых и почему побаивается капо и доносчики. Всё это он сопоставил с перечнями заключённых, прибывших незадолго до начала серии происшествий.

Правда, получившийся в результате список был слишком обширным, чтобы вызвать восторг у Штернберга. Первым делом Штернберг попробовал поводить маятником над столбцами с номерами, но маятник висел на нити, как снулая рыба, и не отвечал вообще ни на какие вопросы. Так что Штернбергу предстояло искать иголку — или несколько иголок — в стоге сена. Но всё же наличие списка — пусть не столь короткого, как хотелось бы, пусть весьма и весьма сомнительного — было несравненно лучше тупого просматривания едва теплящихся аур многих тысяч измождённых людей — да Штернберг, наверное, и сам бы загнулся уже после двух сотен заключённых.

Лагерфюрер проводил Штернберга в спецблок, где приезжему специалисту была выделена комната для допросов. Просторному помещению эсэсовцы придали подобие уюта — с ярким инквизиционным колоритом: диванчик, креслице, письменный стол с лампой для допрашивающего, привинченный к полу металлический табурет с ножными кандалами для допрашиваемого и богатейший пыточный инструментарий по стенам. Штернберг оглядел всю эту зловещую роскошь, чувствуя себя туристом в подвалах Супремы. Проходя вдоль экспозиции, он задел полой шинели низкий шаткий столик, с которого шумно посыпались многочисленные штыри разного размера и конфигурации.

— На черта тут какие-то запчасти? — машинально спросил он и сразу пожалел об этом.

— Для специальных насадок, — кинулся объяснять и показывать лагерфюрер. — Рассчитано именно на женщин. В сиденье табурета, видите, отверстие, а приводится всё в движение системой на базе автомобильного насоса… Прикажете привести ассистента, штурмбанфюрер? Он поможет с техническими проблемами при ведении допроса.

— Благодарю, сам разберусь, — процедил Штернберг.

В общем-то, ему предоставлена неплохая возможность прибить этого вертлявого главнадзирателя. Прибить и сказать, что так и было. Что таинственные преступники поработали. Сейчас они одни. Кто разберётся? Разве что другой оккультист уровня Штернберга… Вот именно. Ещё устроят проверку. Кроме того, приготовленное для гостя помещеньице наверняка прослушивается, комендант-то тут дошлый и шустрый. Немного обиделся, между прочим, на то, что Штернберг отверг его позавчерашнее вечернее подношение, на каблучках прицокавшее. Тьфу… Теперь ясно, как чувствует себя человек, сброшенный в бочку ассенизатора и нахлебавшийся там по самые гланды. Кстати, о прослушивании, не говоря уж о том, что находиться в декорациях к классической постановке по мотивам «Malleus Maleficarum» решительно невозможно…

Штернберг вышел в длинный коридор, прошёл до самого конца, выбирая дверь по-неказистее, выбрал и рванул на себя, с первого раза сломав хлипкий замок. За дверью открылось небольшое запущенное помещение с пыльным окном, в углу стояли лопаты и лежал моток колючей проволоки.

— Очистить эту комнату, быстро, — приказал Штернберг. — Внести стол и два простых стула. Больше ничего не нужно. Чтоб через десять минут было готово, — он посмотрел на часы. — Время пошло.

Лагерфюрер уставился на строптивого гостя, разинув рот. Да как же так, залопотал он, ведь подготовлено помещение, большое, светлое, удобное, всецело оснащённое… И вот тогда Штернберг заорал на него, давая хоть частичный выход чугунной ненависти, прочно сидевшей в нём, словно осколок снаряда, уже третий день — страшной ненависти к окружающим и к самому себе, ко всем и ни к кому. Он точно убил бы кого-нибудь, если б не продрал как следует глотку. Он даже — впервые — получил удовольствие от этого процесса сотрясания воздуха. Он понял, что у него это, оказывается, неплохо получается. Его вкрадчивый бархатистый голос обладал замечательной способностью перекидываться в оглушающий командирский рёв, высшего качества, со стальным лязгом, с хлёсткой хрипотцой. Лагерфюрер стоял навытяжку, обильно потел и трясся от ужаса. На веки вечные уяснив, что у «Аненэрбе» существуют свои методы и что при следующей попытке возразить кому бы то ни было он получит звание рядового и прелести Восточного фронта, лагерфюрер бегом бросился выполнять указание, точнее, посредством подобного же ора расшевеливать свою зажратую солдатню.

Вскоре привели первых заключённых из списка. Штернберг, полагаясь на свой дар чтения мыслей, а также на неплохое знание основных западноевропейских языков и поверхностное знакомство с некоторыми языками Восточной Европы, самонадеянно отказался от группы переводчиков, предоставленной комендантом, но немного погодя понял, что это было далеко не самым разумным решением. Многие заключённые знали по-немецки лишь свой личный номер, который они обязаны были заучить в течение первых суток пребывания в лагере, да ещё несколько основных команд, и ничего больше, а когда Штернберг, ориентируясь на указанную на нашивке национальность, демонстрировал скудные познания в чешском или польском, узники смотрели на него так же тупо, как если бы он говорил по-немецки, да и сам горе-полиглот отнюдь не был уверен в качестве своего произношения (и недаром: чудовищный великогерманский акцент совершенно затемнял смысл коряво построенных фраз).

Перед ним проходили люди-ничто, человеческие оболочки. Никогда прежде Штернберг не видел, чтобы люди вообще не думали — и почти не чувствовали. Все их эмоции сводились к тяжкому унылому ужасу, не ужасу даже, а чему-то безымянному, привычно-гнетущему, глухим мрачным пологом накрывшему всё их существование, в душной темноте которого изредка мелькали вспышки страха перед физической болью.

Приводимые блокфюрером, они садились на стул напротив и глядели в никуда. В основном. Менее равнодушные прежде всего смотрели на петлицы Штернберга — определяли степень интереса этих к своей персоне, — а затем их взгляд тоже упирался в несуществующую точку невидимого горизонта. Они могли смотреть и в лицо, но всё равно взгляд оставался будто расфокусированным, они словно не видели перед собой ничего, кроме бездонной пустоты. На все вопросы отвечали коротко: «Да» — «Нет». Если, конечно, понимали, о чём их спрашивают. Те, что не знали немецкого, взирали на герра офицера с пустым ужасом — каким-то разверстым ужасом, точно распяленный в вопле беззубый рот, — тоскливо ожидая дикого ора и побоев. Таких Штернберг просто осматривал и, безнадёжно махнув рукой, приказывал увести. Безмолвный, очень корректный Франц выводил их в коридор и перепоручал блокфюреру и через минуту вводил нового заключённого. Всё это напоминало конвейер, работающий вхолостую.

Ни про кого из заключённых нельзя было сказать ничего определённого. У них не было аур. Их энергетика была на нуле. У них не было мыслей. У них не было чувств. Для Штернберга они были подобны ходячим мертвецам. Но и сам Штернберг — он очень отчётливо ощущал это — был для них никто, пустое место, ходячий мундир, нечто неназываемое, аморфное, затянутое в униформу: разрежь китель — и растечётся слизью. Всё это было так мерзко и страшно, что Штернберг уже на десятом заключённом взмолил о пощаде — точнее, объявил получасовой перерыв — и все полчаса в бездумье просидел за столом, уставившись в одну точку. Слегка подташнивало. Сегодня он ещё ничего не ел. И вчера, кажется, тоже вообще не ел. Ну и чёрт с ним. Похоже, проекту школы «Цет» следовало заказывать надгробие.

Впрочем, дальше всё было не так уж скверно. Девятнадцатой в списке шла женщина, австрийка, примечательная тем, что, по слухам, она каким-то чудом выхаживала в бараках умиравших после истязаний в штрафблоке заключённых. И она заметно выделялась на фоне уже виденных Штернбергом узниц. Её, как многих здесь, шатало от недоедания, но у неё был осмысленный, трезвый, внимательный взгляд и, хотя сильно поблёкшая, но чётко читающаяся изумрудно-зелёная аура прирождённого целителя, Штернберг попросил её положить руки на стол и протянул свои чистые, палево-розоватые ладони над её, почерневшими от грубой грязной работы, Она сразу отдёрнула руки, словно обжёгшись.

— Вы явно что-то почувствовали, — сказал Штернберг.

Узница молчала.

— Я жду ответа.

— Это как огонь… — пробормотала женщина.

Штернберг довольно кивнул. Обычные люди чувствуют лишь тепло. Наконец-то он мог поставить в списке первую галочку. Нет, эта заключённая, конечно, не могла быть преступницей — такие возвращают жизнь, а не отнимают. Но у этой женщины был дар, достойный самого пристального внимания.

— Я нахожусь здесь для того, чтобы предложить вам возможность покинуть концлагерь. Начать новую жизнь. Совершенствовать ваш талант. Применять его в деле. Вы прекрасно знаете, какой талант я имею в виду, — громко и отчётливо выговорил Штернберг. Подумав немного, добавил: — Более того. Здесь вам грозит скорая смерть. А тем временем за воротами лагеря вас ждёт достойная жизнь. Новые знания, уважаемая работа. Меня не интересует ваше прошлое. Меня интересуют ваши способности.

Это прозвучало с таким дубовым пафосом, что он чуть не плюнул от отвращения к себе.

Женщина смотрела на него остановившимся взглядом. Вначале он подумал, что до неё не дошло, и надо повторить, но, насторожив Тонкий слух, понял, в чём дело: она просто-напросто боится и нисколько ему не доверяет. В лагере считалось, что любое изменение в заведённом распорядке ведёт к худшему, что следует тщательно избегать любых перемен и тогда, быть может, протянешь подольше. Как преодолеть это вдолбленное непрерывным многомесячным ужасом убеждение, Штернберг понятия не имел. В самом деле, с какой стати измученная узница должна верить лощёному эсэсовцу? Это было очередное упущение в длинном ряду бесчисленных недочётов злосчастного проекта, о которых Штернберг и не подозревал, когда взвалил на себя сложнейшую, как выяснилось, задачу набрать будущих сотрудников из потерявших человеческий облик полумёртвых существ. Он-то думал, они сами с радостью за ним побегут, подальше от концлагеря, стоит лишь свистнуть. Ну и идиот же он, чёрт бы его побрал. А если половине из них будет страшно играть с осатаневшей судьбой, и без того едва удерживающей их на волосок от гибели, а другая половина окажется принципиальной, и им, понимаешь ли, мерзостно добровольно идти «вкалывать на наци» (а ты сам согласился бы стать, скажем, подручным у красного мага Вольфа Мессинга)? Ну и что тогда? Школа не тюрьма, силком не потащишь.

— Итак, выбор за вами, — с расстановкой произнёс Штернберг, внутренне изнывая от своей возмутительной недальновидности.

— Что будет, если я откажусь? — тихо спросила женщина.

— Да ровным счётом ничего вам не будет, — с досадой ответил Штернберг. — Останетесь здесь, а я уеду. Но почему вы спешите отказаться? Подумайте. Хуже вам точно не будет. А вот лучше — наверняка.

Долгий взгляд узницы — словно взгляд в небо из глубокого колодца — красноречиво говорил о том, что может быть много хуже. Эта женщина наяву видела такие чёрные бездны, какие Штернбергу и не снились.

— Я благодарю вас за оказанную мне честь, господин офицер, — запинаясь, произнесла заключённая, — но я считаю, что здесь я нужнее.

О господи, взвыл про себя Штернберг. И она ведь совершенно искренне говорит. Бывают же такие. Но должен, должен быть какой-то способ уговорить её.

— Хорошо. Хорошо, фрау… — он посмотрел в список, — фрау Керн. Достойно и самоотверженно. Но сколько вы здесь ещё протянете? Месяц? Два? А сколько проживут те, кого вы поднимете на ноги? Сегодня вы их выходите, а завтра какой-нибудь шарфюрер Швайнерюссель вздумает поразвлечься стрельбой по живым мишеням. И смысл ваших стараний?.. А подумайте, скольких вы сможете спасти, если останетесь в живых и получите такие знания, которых не дают ни на одном медицинском факультете. Вы ведь, кажется, медсестра? Мы можем вас многому научить. Доказательства? Пожалуйста. — Он накрыл ладонью кисть её правой руки, обезображенную глубоким сильно воспалившимся порезом, и, когда отнял ладонь, опухоль спала на глазах.

Женщина отвела взгляд.

— Значит, вы теперь даже такое умеете…

На минуту в небольшом помещении воцарилась столь глубокая тишина, что Штернберг слышал тиканье своих наручных часов.

— Так что вы скажете на моё предложение? — спросил он.

— У меня… у меня здесь дочь, я не могу.

— Ваша дочь будет освобождена вместе с вами.

Глаза женщины вдруг заблестели так ярко, словно комнату залило солнечное сияние, — хотя за окном шёл густой снег.

— У меня муж в Бухенвальде, — прошептала она.

— Имя.

— Простите, что?

— Имя вашего мужа. И дата рождения.

Она назвала. Штернберг записал.

— Ваш муж будет освобождён в один день с вами. Вы понимаете, как много от вас сейчас зависит, фрау Керн?

Она понимала. Прекрасно понимала она и то, что сидящий напротив странный чиновник обладает сказочной властью одним росчерком пера освободить хоть сотню человек за раз. Она это очень хорошо понимала. Умная женщина. Правильно, я бы на твоём месте тоже отчаянно торговался.

— У меня сестра в одном из отделений Равенсбрюка. Кажется, в Мальхове…

Штернберг подвинул к ней лист бумаги и ручку с золотым пером.

— Пишите. Отчётливо. Имя, фамилия, дата рождения, желательно название концлагеря. Кого вы хотели бы видеть на свободе. Всего не больше пяти человек. Это будет наша с вами сделка.

Вот так. Оказывается, так просто. Так просто, что даже страшно.

Фрау Керн торопливо нацарапала крупными скачущими буквами пять имён. Крохотный списочек длиной в целую жизнь. Вчера эти пятеро были обречены на смерть — сегодня они получили законное право жить. И из-за чего? Из-за того, что один амбициозный карьерист предложил своему хозяину один амбициозный проект. Гиммлер позволил принимать любые меры, в том числе и такие. Собственно, почему именно пять? Что ж вы скромничаете, вершитель судеб? Можно и десять, и пятнадцать. Вся эта сволочь вроде Зурена определённо не обеднеет…

— Итак, вы согласны.

— Да, господин офицер.

— Распишитесь вот здесь.

Перед тем как заняться следующим заключённым, Штернберг спросил у фрау Керн, знает ли она здесь, в Равенсбрюке, узниц с необычными способностями вроде её собственных. Женщина ответила «нет», но подумала — мысли обессиленных людей очень легко читать — о паре человек, имена которых Штернберг не замедлил вытребовать. Её увели. Теперь её вместе с дочерью до отъезда поместят в особый барак, где персоналу под угрозой расстрела запрещено причинять вред ценным для рейха людям.

После её ухода Штернберг долго сидел в холодном оцепенении, поражаясь своей иезуитской изобретательности. Неплохо он тут устроился.

От 23.X.44 (отрывок)

(…) Система наладилась и заработала вполне эффективно. За неделю я набрал двадцать пять человек — двадцать пять кандидатов столь выдающихся достоинств, что утверждённую на бумаге школу можно было открывать хоть сейчас. Большим подспорьем оказались знакомства узников — один из главнейших оккультных законов гласит: подобное притягивает подобное, и данное утверждение справедливо в том числе для замкнутого мира заключённых. Общаясь с узниками, я вылавливал концы тонких нитей взаимных симпатий, а сам клубок знакомств поручал распутывать гестаповцам.

Как правило, заключённые сразу соглашались учиться и работать в эсэсовской организации, стоило только предложить им выкупить тем самым жизни своих родных и друзей. Часто случается, что люди попадают в концлагеря целыми семьями, и обрабатывать таких узников сравнительно легко. Обычно они немцы либо жители оккупированных территорий. Гораздо сложнее дело обстоит с военнопленными — а в Равенсбрюке представлена и эта, очень несговорчивая, категория заключённых. Свой небольшой опыт общения с ними я до сих пор вспоминаю с дрожью негодования — и с горчинкой мазохистского удовлетворения: на что нарывался, то и получил. (…)

Равенсбрюк

1 декабря 1943 года

Самой отвратительной была попытка завербовать красноармейского офицера. К женскому концлагерю с некоторых пор присоединили мужской, состоявший из пяти обнесённых высоким забором бараков, находившихся в восточной части Равенсбрюка, за эсэсовской Швейной фабрикой, — и кто там только не обитал, в мужском блоке! Отпетые уголовники сидели по соседству с гомосексуалистами, с евреями, с несчастным французским парикмахером, недостаточно похоже подбрившим какому-то чиновнику усики а-ля фюрер, с известным столичным хирургом, с советскими военнопленными. Приведённый пленный офицер едва волок по-немецки и предпочитал изъясняться по-русски, находя своеобразное достоинство в том, что окружавшие его эсэсовцы русского не знали, не знал и Штернберг — но ему как чтецу мыслей было от сего не легче.

Заключённый непринуждённо откинулся на спинку стула и принялся пристально рассматривать сидящего напротив очень молодого человека в чёрной униформе. Это было крайне неприятно. За прошедшие несколько дней Штернберг привык к робости и беспомощности проходящих перед ним измученных женщин, подавленных уже одним только его мужским превосходством, не говоря уж о внушительности эсэсовского звания, а затесавшиеся в этот бесконечный поток немногие заключённые мужского пола ничем не выделялись из общей массы доведённых до животного состояния изнурённых людей. Теперь же перед ним был офицер вражеской армии, держащийся в придачу с пугающей самоуверенностью и источающий столь едкое презрение, что Штернберг, прежде чем начать разговор, против воли замешкался, делая вид, будто сосредоточенно перебирает бумаги.

— Ну надо же, — вполголоса произнёс пленный по-русски (а его мысли шли синхронным переводом). — Во фриц! Хоро-ош фриц, ничего не скажешь. Истинный ариец. Эк тебя перекорёжило, болезного, любо-дорого смотреть.

— Молчать, — сухо приказал ему Штернберг, раскладывая на столе личное дело заключённого номер такой-то. Из цветных пометок на документах следовало, что сидящий перед ним узник в самом скором времени будет ликвидирован, и не потому, что непригоден к работе, а потому, что ведёт себя непозволительным для узника образом.

Штернберг наконец заставил себя оторваться от бумаг и встретил тяжёлый взгляд сумрачно-серых глаз. Исхудавшее, но твёрдое и притом молодое лицо. Шрам на лбу. Упрямый и презрительный рот. Резкий запах пота и какого-то дрянного курева, которое тут умудряются раздобыть друг у друга путём первобытной мены некоторые заключённые. Нет, случай безнадёжный. Но какая аура, Санкта Мария! По словам капо, этот узник всегда точно знает, кто из его товарищей по заключению и когда умрёт или будет убит. Видит Бог, капо не врал. Да из этого офицера вышел бы блестящий прорицатель… И Штернберг пошёл на принцип.

— Итак, — медленно заговорил он, — майор Красной Армии. Коммунист. Награждён, ага… Хорошо. И при всём при этом предсказывает людские судьбы. Судя по тому, как его сторонятся соседи по бараку, весьма неплохо предсказывает. Как-то не состыковывается фатум с коммунистическим мировоззрением, не находите, товарищ?

— Я тебе не геноссе, — моментально отреагировал заключённый и надолго замолчал, переваривая остальное. Скверно он знает немецкий. Переводчика, что ли, позвать?

— Вы понимаете, что я говорю? — спросил Штернберг.

— Йа, ихь ферштее, — после некоторого раздумья ответил заключённый и добавил по-русски: — Значит, заинтересовались, гниды.

— А что вы скажете по поводу собственной судьбы? — спросил Штернберг. — Вы знаете дату своей гибели?

— Ихь вайе, — холодно усмехнулся заключённый. — Зи виссен дас филяйхт аух. Вон, бумажки разложил, там-то уже всё отмечено. Жаль, твоей смерти, фриц, чего-то не вижу, не такой ты какой-то, странный фриц…

— А я вообще-то про себя и не спрашиваю, — брякнул Штернберг, забыв на мгновение, что свои необычные таланты лучше раньше времени не демонстрировать.

— Ага, понимаешь, — зло обрадовался заключённый. — Понимать понимаешь, а не говоришь. Всё по-своему гавкаешь.

Дальше разговор зазвучал очень странно: один собеседник говорил по-немецки, другой — по-русски, и при этом оба друг друга понимали, Штернберг — идеально, заключённый — похуже, опуская смысл неизвестных ему слов.

— В моих силах отложить день вашей смерти — на очень и очень долгий срок.

— Зачем?

— Затем, что люди с вашим даром — большая редкость.

— Предлагаешь на твой райх горбатиться?

— Вы догадливы.

— А тут и догадываться не о чем. Засунь своё предложение в задницу и вали отсюда раком вдоль забора. Если короче — я отказываюсь. Понял? Со мной здесь уж чего только не делали, в политотделе тутошнем. Думаю, тебе их не переплюнуть.

— Да вы лучше подумайте о том, что никогда не выйдете из лагеря, никогда больше не увидите свою семью. А ведь я мог бы дать вам такую возможность…

— Не лезь в душу, фриц.

— Вам претит клеймо предателя? Но я представляю науку, а не политику.

— Да пош-шёл ты… Слушай, а ты ведь тоже майор. Сколько тебе лет-то, майор? Ты, пацан, за что своего эсэсовского майора получил? Ты, майоришка, на передовой-то хоть раз в жизни бывал? По морде вижу, что нет. Штаны протирал в своей гестапе. Драть тебя надо было, сопляка, покуда ещё поперёк лавки лежал…

Много ещё чего в таком роде Штернберг услышал — вернее, не услышал даже, а прочувствовал всей шкурой — в ментальном мире полные презрения слова ощущались всё равно как плевки да пощёчины. Проклятого заключённого ничто не пугало. Когда Штернберг, не выдержав, к стыду своему, пригрозил ему поркой, пленный лишь равнодушно пожал плечами: он был уже за гранью всего, в том числе страха перед физической болью. Он твёрдо знал, сколько ему осталось, и не желал ничего менять в своей судьбе. Он наслаждался совершенной, нерушимой свободой, против которой Штернберг, вольный хоть пристрелить его сию минуту, ничего не смел. Штернберг молча выслушивал оскорбления и думал: да, не стоило даже связываться, с самого начала всё было ясно, да и как я-то держался бы на его месте, дай же мне Бог вести себя в подобной ситуации вот так…

— А если я предложу вам уйти из лагеря? — поинтересовался Штернберг в конце концов, отчаявшись добиться хоть какого-нибудь толка.

— Как уйти?

— А вот так: выведу вас за ворота, дам какую-нибудь хламиду, запрещу охране стрелять — и гуляйте на все четыре стороны. Это не шутка. Пойдёте?

Заключённый подумал немного.

— Нет, не пойду.

— Почему же?

— Да потому, что ничего я у вас не возьму, ничего мне от вас, тварей поганых, и задаром не надо, и воли вашей фрицевской не надо, понял? Слушай, надоел ты мне, фриц, хуже горькой редьки, с души уже воротит от твоей косой рожи. Давай-ка на перекур.

Штернберг, от злости на провальную неудачу и на свою нерешительность — другой на его месте взял бы резиновую дубинку да и пересчитал бы наглецу все рёбра, — конвульсивно сжал кулаки, и пленный обратил на это внимание:

— Что, бить будешь? Ну бей, ежели охота.

Штернберг вдохнул поглубже. Только без эмоций. Лупить, орать — это было бы сейчас признанием в слабости. Да и как можно бить отощавшего человека с израненной плетьми головой, с обезображенными пыткой, искалеченными руками?

— Вы знаете, каким образом будете убиты?

— Меня к медикам отправят, — сообщил заключённый с отвратительным подобием улыбки (во рту у него не хватало половины зубов). — Облучать будут какой-то дрянью, от которой ожоги, вот и сдохну, как собака. Через две недели. Это уже точно. Можешь потом проверить.

Штернберг, приподняв за нижний угол пару листов, приоткрыл тот раздел документации, куда ещё не заглядывал, — там могли содержаться сведения о дальнейшей судьбе узника. Всё правильно, медицинский блок. Но что за облучение такое? Тут Штернберг припомнил слышанные в лабораториях разговоры о том, что в Равенсбрюк намерен перебраться из Биркенау доктор Шуман со своей мощной рентгеновской установкой. Об этом даже администрация ещё, кажется, не знает, и уж тем более, откуда это знать заключённым… Облучение… Ожоги…

— А знаете, вы не ошиблись, — тихо сказал Штернберг. — Ну а если я прикажу расстрелять вас прямо сейчас?

— Не прикажешь, — твёрдо ответил узник.

— Посмотрим. Франц! Блокфюрера сюда.

Когда блокфюрер показался на пороге, Штернберг открыл рот, чтобы произнести одно-единственное слово, — но не сумел. Просто не сумел, Ему никогда прежде не приходилось отдавать такого распоряжения. И короткое слово намертво застряло в глотке, хоть шомполом пропихивай.

Он сухо закашлялся, набрал воздуху побольше, закашлялся снова.

— Увести.

И насколько же торжествующим, презрительным, всепонимающим был брошенный напоследок взгляд заключённого. После его ухода Штернберг дико и бессмысленно уставился в разбросанные по столу документы, обхватив склонённую голову, ероша и сминая волосы. Он чувствовал себя оплёванным. Шах и мат. Проклятый кацетник… Он взял ручку и тщательно вымарал в личном деле советского офицера всё, что касалось медицинского блока. Он не мог объяснить себе, для чего это делает и какой ощутимый прок кому бы то ни было с этого будет.

После военнопленного привели одиннадцатилетнюю еврейскую девочку — о скверне её злополучной национальности сигнализировал ярко-жёлтый треугольник на робе, поверх которого был нашит красный винкель политических, так что всё вместе составляло шестиконечную звезду (хотя трудно было представить, какие политические преступления способен совершить ребёнок). Штернбергу ещё никогда не доводилось видеть, даже здесь, в лагере, создания настолько истощённого, почти бесплотного. Девочка положила на стол ломкие, как сухие прутья, руки и устремила на офицера немигающий взгляд гипнотизирующе-огромных чёрных глаз. Кажется, она вовсе не понимала, о чём её спрашивают, хотя, судя по документам, была из немецких евреев. Её сознание было подобно выжженной пустыне. Штернберг, маявшийся от колючей и тошной жалости к этому бестелесному существу, поначалу разговаривал с ней очень мягко, терпеливо повторяя вновь и вновь одни и те же вопросы, но вдруг что-то в нём бешено скакнуло на прутья клетки, клацнув зубами, и он неожиданно для себя самого оглушительно рявкнул, привстав:

— Да ты глухая, что ли?!

Девочка сжалась, закрывая голову руками, и тоскливо подумала (наконец-то она хоть что-то подумала!) о ком-то, кто мог бы её сейчас защитить от орущей твари в мундире, если бы был рядом, если б не оказался так некстати в штрафблоке… И Штернберг вздрогнул от внезапной догадки, уловив эту мимолётную мысль. Значит, всё-таки существует здесь какой-то заключённый, который защищает от эсэсовцев других заключённых. Не он ли выдаёт пропуска на тот свет охранникам и надзирательницам?

— Кого тут недавно отправили в штрафблок? О ком ты только что подумала? — спросил Штернберг.

Ребёнок уставился на него с ужасом.

— Ты сейчас о ком-то подумала. Его имя.

Девочка молчала.

— Ну же, говори! — прикрикнул на неё Штернберг.

Но от страха она даже думать перестала.

— Я тебя не выпущу отсюда, пока не скажешь!

— Дана, — прошептала малолетняя узница. — Её зовут Дана.

— Фамилию знаешь? Личный номер? Номер барака? Возраст? Национальность? — допытывался Штернберг.

От металлических звуков его голоса девочка вздрагивала, как от ударов, и только молча мотала головой. И вдруг ни с того ни с сего маленькая узница без единого стона свалилась на пол, словно марионетка, у которой разом перерезали все нити. Только что сидела на стуле — и уже распростёрлась на полу. Обморок?.. У неё совсем не осталось ауры, и потому нельзя было на глаз определить, что же с ней случилось. Штернберг вскочил, бросился к девочке и, едва приподняв её, понял, что она не дышит, что её жизнь невидимыми тёплыми струйками утекает сквозь его пальцы.

Говорят, заключённые тут умирают постоянно и повсюду. На работах, на перекличке, в бараке, на допросе — везде где угодно. Он с треском разодрал на ней спереди робу и хлипенькую кофтёнку, обнажая ребристую, как стиральная доска, грудь, ударил кулаком — не сильно, боясь сломать рёбра, запуская остановившееся сердце, потом пару раз развёл и свёл её руки, и девочка задышала сама. Штернберг положил тяжёлые ладони ей на грудь и отнял, лишь когда она вскрикнула от жара вливаемой в неё чужой жизни. Тогда он кинжалом глубоко расцарапал себе указательный палец правой руки и вывел на серовато-бледной груди девочки ярко-алую руну «Альгиц».

— Leben, — приказал он. Поднялся, пинком распахнул дверь. — Франц! Блокфюрера сюда. И передай, пусть приведёт кого-нибудь с носилками.

Девочка слабо пошевелилась. Какая бессмыслица, устало подумал Штернберг. Всё равно ведь умрёт. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю, через месяц. Здесь все умирают.

Потом он направился в медицинский блок перевязать сильно кровоточивший палец. Сегодня он явно был ни на что больше не годен, но, уже садясь в машину, вспомнил о таинственной заключённой по имени Дана — заключённой, попавшей в штрафблок. Следовало поторопиться вытащить её оттуда, иначе он рисковал уже не увидеть её живой — в штрафблоке мало кто выживал.

Этот блок — с виду обычный барак — располагался на краю женского лагеря, возле забора, отделявшего Старый лагерь от промышленной территории Равенсбрюка. Дежурный по блоку, ёжась под взглядом Штернберга, просмотрел списки, послал помощника в канцелярию соотнести по картотеке личные номера узников с именами и, трепеща перед грядущим втыком, сообщил раздражённо расхаживавшему из угла в угол свирепому офицеру, что узниц с таким именем в штрафблок за последнее время не доставляли.

— В таком случае, шарфюрер, — Штернберг резко развернулся и пошёл прямо на дежурного, — я приказываю вам построить здесь всех заключённых блока и выспросить у них имена и клички. И если хоть один-единственный заключённый помрёт в ходе этого мероприятия, вы сразу займёте его место, вы меня поняли?

— Так точно, — затрясся дежурный. — Разрешите з-заметить, штурмбанфюрер, заключённые находятся в карцерах…

— Да хоть в преисподней! Я сказал — немедленно. Я не люблю повторять.

— Слушаюсь… — промямлил дежурный. Ему крайне не хотелось выволакивать из ледяных ям умиравших там или уже мёртвых людей. — Ещё вы можете обратиться к оберштурмфюреру Ланге, он ответственный за сортировку, но часто работает и здесь…

— И что дальше?! Что вы мне зубы заговариваете каким-то Ланге? — Взгляд Штернберга упал на конторку дежурного, где поверх бумаг лежала длинная чёрная плеть. — Вас хлыстом огреть, чтоб поторопились? — Он сгрёб со стола плётку, сбросив заодно какие-то папки, и оглушительно врезал ею по полу, выбив из затоптанного ковра тучу пыли.

— Оберштурмфюрер Ланге знает имена многих заключённых! — выпалил дежурный. — У него с ними какие-то личные дела…

— Ну так приведите сюда этого вашего Ланге, и поживее.

Лицо дежурного перекосилось.

— Виноват, штурмбанфюрер, никак не могу. У него сейчас время отдыха, он меня попросту убьёт, если я побеспокою его…

— И правильно сделает. А что я вас прибью, не боитесь? — И Штернберг снова шарахнул по полу кнутом.

Дежурный замер в мучительном раздумье, страдальчески морща лоб. Он вычислял, кто для него опаснее — здешний офицер Ланге способный очень надолго отравить ему существование, или же вот этот разъярённый чиновник, приезжий, но зато такой страшный.

Если не угодишь чиновнику, так потом ещё и Ланге, пожалуй, фитиль вставит… И дежурный измыслил компромисс:

— Давайте я вас провожу к нему, и вы с ним поговорите. Меня-то он вовсе слушать не будет.

Штернберг, ворча, согласился. Вдвоём они направились в другой конец улицы: впереди топал эсэсовский унтер, за ним шествовал Штернберг, прихвативший надзирательскую плётку и зло похлопывающий ею себя по бедру при каждом шаге. Густо сыпал крупный снег, налипая на шинель и невесомо касаясь подставленной ветру щеки. Над крыльцом последнего в бесконечно длинном ряду барака раскачивался, поскрипывая с гнусным взвизгиванием, тусклый жёлтый фонарь в ржавой железной клетке.

Перед дверью дежурный встряхнулся как собака, постукал ногу об ногу и вопросительно поглядел на Штернберга, перчаткой чистившего фуражку.

— Сам, — огрызнулся на блокфюрера Штернберг, прочтя его лакейское намерение.

Они вошли в полутёмную прихожую. Из угла вырос мордастый небритый детина и не замедлил крепко послать унтера подальше, но затем пригляделся к петлицам Штернберга, вздёрнул руку, точно шлагбаум, и пролаял: «Хайль Гитлер!»

— Смирно!!! — заорал на него Штернберг. — Вы как разговаривали с унтер-офицером, рядовой? Вы как держите себя перед офицером?! Почему на вашем рыле щетина, как на свиной заднице?!! Шесть суток гауптвахты!!! За неуставной внешний вид и поведение! Шарфюрер! Доложите о моём приходе и уведите этого.

— Это же денщик оберштурмфюрера Ланге, — со страхом пробормотал дежурный.

— Да хоть личный секретарь папы римского! Выполняйте приказ.

Вскоре унтер вернулся в сопровождении самого Ланге, поприветствовавшего Штернберга с величайшей почтительностью, — но вид у оберштурмфюрера был ещё более расхристанный, чем у денщика. Ланге, перед тем как идти встречать гостя, потрудился затолкнуть упругое пивное брюшко под более или менее пристойно смотревшийся френч, но сальные волосы стояли гребнем, из распахнутой мотни торчало бельё, а галифе были в подозрительных белёсых пятнах.

Сглатывая кислую тошноту, Штернберг процедил, морщась:

— Хоть бы застегнулись, а…

— О, прошу прощения. — Ланге с рекордной скоростью замкнул свою калитку. — Не желаете ли бокал бургундского, штурмбанфюрер? Ваш визит для меня большая честь. Весь лагерь только и говорит, что о вашем приезде…

— В первую очередь я желаю знать, сумеете ли вы помочь мне определить личность заключённой, о которой только и известно, что имя или прозвище, да ещё что она находится сейчас в штрафблоке.

— Думаю, да — если молоденькая и симпатичная. Многих цыпочек я запоминаю ещё с первой сортировки, они же любят, когда их зовут по именам, а память у меня хорошая… Да что ж мы на пороге стоим, прошу, проходите.

Позже, в бесчисленных кошмарах, эта небольшая полутёмная комната приобрела инфернальное свойство бесконечной растяжимости, вмещая столько существ, сколько требовалось неведомому постановщику сновидений; в реальности созданий было всего пятеро, и поначалу Штернберг не обратил на них никакого внимания — ясно же было, какого рода сиесту устраивает тут себе герр Ланге. Да и сам Ланге вовсе не был похож на того уполномоченного врага рода человеческого, что вставал потом из-за стола, открывая очередной выпуск предутреннего бреда, — скорее уж он походил на пошляка-зазывалу при аттракционе по проекту Иеронима Босха (чем здесь грешили все, начиная с коменданта). Покуда Ланге сражался с закупоренной бутылкой, Штернберг, теребя кнут, расхаживал вдоль стены (дверь — синее окно, задёрнутое с той стороны рябой портьерой снегопада — угол с грязно-жёлтым торшером и подвывающим граммофоном).

— Меня интересует заключённая по имени Дана, по национальности предположительно чешка. Вероятнее всего, это у неё не имя даже, а что-то вроде прозвища. Насколько я знаю, — Штернберг припомнил тот бледный образ, что ему удалось выкрасть из сознания маленькой еврейки, — она молода, так что, не исключено, это всё-таки по вашей части, ведь вы тут, как говорят, имеете дело с молодёжью.

— Всё верно, штурмбанфюрер, — с достоинством подтвердил Ланге. — Я тут, можно сказать, спец по молоденьким цыпочкам. По всем вопросам относительно девочек обращайтесь ко мне. Я вот слышал, вы целочек предпочитаете…

— Оберштурмфюрер, вы сумели осмыслить, что именно мне сейчас от вас надо? Повторяю, если ваша память не зафиксировала: штрафблок, заключённая, именуемая Даной. Неужели так сложно понять? Теперь-то до вас дошло?

— Так точно, — немного обиделся Ланге. — Штрафблок, значит. Дана… Это случайно не та ли самая ведьма, которую я сплавил на мед-производство?

— Ведьма? — насторожился Штернберг.

— Ну, страшная, как семь смертных грехов, к тому же стерва девка. И хитрая. Всё до поры до времени её как-то стороной обходило. И ребята на неё, страхолюдину, не смотрели, и даже на порке не была ни разу. А порка, это, знаете, святое, всё равно как крещение…

— Не отвлекайтесь.

— Так вот, попалась она в конце концов на попытке к бегству. Ну, перепоручили её мне, а я сначала выпорол её душевно, потом в ледяной карцер посадил, пускай щёлку поморозит…

— Короче.

— А теперь в медблок определил, по нашей внутренней производственной линии. Думал сначала по-божески с ней обойтись, ребятам списать на «велогонку», так она меня довела, стервюга, вот и пускай теперь попоёт, когда медики обнулят её на все четыре конечности и мне в таком виде предоставят — что хочу, то и буду с ней делать…

— Что значит «довела»? — отрывисто спросил Штернберг. Весь этот омерзительный разговор уже осточертел ему донельзя.

— Да ведьма, она и есть ведьма, — в незатейливых мыслях Ланге промелькнуло опасливое недоумение. — Мне её приволокли вообще, никакую, раненую и избитую, но всё равно, она как глянула на меня своими кошачьими зенками, мне отчего-то аж поплохело. Я ж говорю, ведьма…

— Где она? — гаркнул Штернберг.

Ланге вздрогнул и уронил штопор.

— Да, наверно, уже в медблоке. Я ж её по внутрилагерной линии пустил, для своей личной коллекции.

— Что это значит? — зло спросил Штернберг.

— А вот, взгляните, штурмбанфюрер, — с гордостью осклабился Ланге. — Возможно, вас заинтересует… Самому рейхсфюреру очень понравилось, он был просто в восторге.

И лишь тогда Штернберг увидел то, чего до этой секунды не замечал. Молчаливо присутствовавший при их беседе гарем оберштурмфюрера состоял исключительно из калек: безруких или безногих, а то и вовсе лишённых конечностей совершенно голых женщин. Впрочем, все подробности Штернберг рассмотрел позже, в многосерийных кошмарах, — а сейчас его взгляд беспорядочно метался, не в силах на чём-либо остановиться; он снова почувствовал безудержную тошноту, в ушах нарастал всезаглушающий тонкий звон, как перед обмороком.

— Вам нравится? Наши медики разработали особую технологию вылущивания суставов…

— Оберштурмфюрер, можно вас на минутку? — не своим голосом произнёс Штернберг, отступая в прихожую.

Едва за спиной Ланге закрылась дверь, Штернберг молниеносно сгрёб его за шиворот и втиснул в угол — эсэсовец и вякнуть не успел, лишь стукнули о стену каблуки сапог.

— Слушай меня внимательно, ты, затейник, если с этой заключённой, Даной, хоть что-нибудь успели сотворить, я тебя самого по внутрилагерной линии пущу, ты меня понял?!

— Так… так точно, — просипел полузадушенный Ланге и поболтал недостающими до пола ногами. Штернберг отнял руки, и Ланге рухнул на взвизгнувшие половицы.

— Встать!!! — взревел Штернберг.

Внезапно он вспомнил, что имеет в распоряжении длинный надзирательский кнут, изъятый из приёмной штрафблока, и с острым наслаждением вытянул им по спине копошащегося на четвереньках оберштурмфюрера.

— Лечь! Встать! Лечь! Встать! Смирно! Как стоишь, свинья! Смирно!!!

Ланге крупно дрожал, его пухлое трясущееся лицо стало белым как тесто.

— Вы только посмотрите на себя! И это называется немецкий офицер? — Рукояткой кнута Штернберг ткнул Ланге в круглый живот. — Это называется баба на сносях, а не немецкий офицер! Почему от вас в служебное время разит вином, как из старой бочки? Почему у вас бордель в рабочем кабинете? Отвечайте, вы, троглодит!

Ланге, громко икая от страха, попытался что-то выговорить, но не осилил и первых двух слогов.

— Отставить! На пол! Пятьдесят раз отжаться! Раз! Два! Три! Четыре!..

За всю эту бесконечно длинную трижды проклятую неделю Штернбергу впервые было так хорошо — и никогда в жизни он ещё не получал такого пронзительного удовольствия от вида чужих мучений.

Когда Ланге окончательно изнемог и был не в силах продолжать даже под ударами кнута, Штернберг пинками выпроводил его на улицу.

— По кррругу бегом марш!!!

И Ланге, хныкая и давясь соплями, бегал вокруг как цирковая лошадь, а Штернберг, длинный, чёрный, свирепый, страшный, подгонял его, будто жестокий дрессировщик, щелчками хлыста, стоило только незадачливому эсэсовцу чуть сбавить галоп. Невиданное зрелище быстро собрало зевак. Проходившая мимо колонна заключённых постепенно замедлила шаг и скоро вовсе остановилась — капо в изумлении застыла на месте, разинув рот, а узницы, скрестив руки на груди и кивая головами, громко переговаривались:

— Дивiтъся, що робиться, вже один другого поганяе. Зовсiм вони з глузду зiхали, гади.

— Нехай хоч поiдять один другого…

— Да ты, герр-официр, его по морде, по морде! А потом поменяйтесь!

Ланге, стеная, плюхнулся в снег и уже ни за что не хотел подниматься, хотя плеть изорвала ему на спине весь китель в кровавые лохмотья. Штернберг холодно выждал, пока он немного отдышится, и погнал его через всю улицу к штрафблоку.

Уже знакомый дежурный унтер оторопел при виде задыхающегося растерзанного Ланге, что, пошатываясь, бежал, подгоняемый хлёсткими ударами плети, и размашисто идущего следом долговязого чиновника, яростно орудующего кнутом.

— Подойдите сюда, шарфюрер. — Штернберг поманил пальцем остолбеневшего дежурного. — За последние сутки кого-нибудь забирали из карцера в медблок?

— Никак нет, штурмбанфюрер, ещё никого.

— Очень хорошо. Отлично. — Штернберг обернулся к едва стоявшему на ногах Ланге. — Вам, знаете ли, крупно повезло. Сейчас вы пойдёте с шарфюрером и покажете ему, где находится нужная мне заключённая. А вы, шарфюрер, доставите заключённую в комнату для допросов. И без увечий, не то сами отправитесь в карцер. Выполняйте.

Вскоре дежурный вернулся, держа за локоть заваливающееся набок, хромающее и скрюченное бритоголовое существо, и скрылся вместе с ним за массивной обитой железом дверью. После них, хватаясь обеими руками за стену, приплёлся Ланге.

— Смирно, — рыкнул на него Штернберг, прищёлкнув плетью. Тот покорно вытянулся, выкатив брюхо, скорчив плаксивую физиономию.

— А теперь кругом и шагом марш отсюда. И чтобы больше вы мне на глаза никогда не попадались…

Дважды повторять не пришлось. Ланге, вне себя от невероятного облегчения, пулей вылетел из барака.

Тем временем из-за окованной железом двери появился дежурный.

— Заключённая номер одиннадцать ноль восемь семьдесят семь к допросу готова!

— Принесите мне её личное дело, шарфюрер.

— Слушаюсь.

Дежурный убежал за документами, а Штернберг, отшвырнув кнут, стащил фуражку, провёл рукой по волосам и долго стоял, запрокинув голову, хватая ртом кислый воздух. В вонючей приёмной штрафблока мучительно не хватало кислорода. Отчего-то ныли будто бы сдавленные с боков рёбра и отчаянно сводило пустой желудок. Сесть на пол да и завыть по-волчьи. В полный голос. Так, чтоб луна скатилась с небес.

Он шагнул вперёд и взялся за ручку двери. Значит, Дана. Ведьма.

Дрожащее жёлтое электричество криво пристроенной под потолком зарешеченной лампы густо мешалось с бурым сумраком. За огромным пустым железным столом на тяжёлом железном табурете понуро сидело совсем небольшое и очень тощее создание. Похоже, девчонка лет четырнадцати, подумал Штернберг, глядя на узкую ссутуленную спину. На грубой полосатой ткани робы намалёвана красно-белая мишень. Такие мишени рисовали заключённым, пойманным при попытке к бегству. Кроме робы, на узнице ничего не было, даже башмаков — но левая голень была обмотана грязной окровавленной тряпкой. Видать, по девчонке стреляли и попали, по счастью, лишь в ногу. Штернберг попытался просмотреть сознание заключённой — по-прежнему сидевшей к нему спиной, даже не обернувшейся на скрип двери, — но вдруг понял, что это абсолютно неосуществимо. Он не мог прочесть мыслей этой узницы. В Тонком мире перед ним стояла непреодолимая стена самой совершенной из всех когда-либо им виденных ментальных фортификаций.

Проникнувшись невольным уважением к скрючившемуся на табурете обезьяноподобному существу, он медленно обошёл стол и сел напротив. Включил настольную лампу и повернул так, чтобы было видно лицо узницы. Заключённая совсем низко склонила бритую голову, обезображенную многочисленными рубцами, синяками и шишками. Узкие слабые плечи, нежные детские уши. Аура больше похожа на звериную, нежели на человеческую. Штернберг задумчиво разглядывал узницу, опёршись подбородком о переплетённые пальцы. В высшей степени любопытный экземпляр…

Зашёл блокфюрер и почтительно положил перед Штернбергом потрёпанную папку. Штернберг молча махнул ему рукой. Когда дверь закрылась, неторопливо раскрыл документы.

Итак, посмотрим. Дарья Заленская. Имя скорее русское, а в графе «национальность» указано, что чешка, Двадцать один год. Никогда бы не подумал. С виду — подросток. Впрочем, личика мадемуазели мы ещё не видели… Штернберг поискал в личном деле фотографии, но не обнаружил ни одной: кто-то их аккуратно вырезал. Очень интересно…

— Вы говорите по-немецки? — спросил Штернберг.

Молчание.

— Я к вам обращаюсь, фройляйн. Вы хоть голову-то поднимите.

— Заключительная не шелохнулась.

— Вы не понимаете?

Узница зачем-то осторожно оглянулась на дверь, а затем, резко подняв голову, перевела взгляд на Штернберга. Следы побоев, распухший нос, разбитые в месиво губы, полосы от плети, один глаз заплыл и едва виден. И впрямь страшилище… Но какую ненависть источало это жалкое существо. Сокрушительная мощь этой нечеловеческой ненависти поражала, ненависть накрыла Штернберга холодной свинцовой волной. А затем последовал тяжёлый, как палаческий топор, ментальный удар, нацеленный на одно — на уничтожение. Обыкновенных людей, не экстрасенсов, подобный удар в большинстве случаев убивает наповал. Штернберг же отразил атаку играючи — так, как профессиональный фехтовальщик отводит плоскостью клинка дрын деревенского драчуна. Энергетический заряд рикошетом ударил по самой узнице, и она со стоном свалилась с табурета. Из носу у неё потоком хлынула кровь.

— Больше не пытайтесь, — спокойно сказал Штернберг. — Иначе вы попросту убьёте себя.

Заключённая, зажимая кровоточащий нос, с трудом взгромоздилась обратно на табурет. Штернберг протянул платок.

— Возьмите.

Не обращая внимания на настойчиво протянутую руку, узница сидела, согнувшись в три погибели, и покачивалась из стороны в сторону. Штернберг со вздохом поднялся, обошёл необъятный стол и попробовал отвести её перемазанные кровью ладони от лица. Она рывком отстранилась и вновь, как кукла, свалилась на пол. Штернберг попытался помочь ей подняться, но едва дотронулся до её плеча, как она разразилась оглушительным хриплым воем, в котором не было ничего человеческого. Она отползала от него на локтях и орала так, что дребезжал прошитый жёлтым электричеством затхлый воздух. Штернберг, массируя пальцами раскалывающиеся виски, вернулся на своё место и облокотился на стол, уронив голову в ладони. Спустя сколько-то времени — может, две минуты, может, час — покосился на забившуюся в дальний угол узницу. Та сидела на полу, подобрав ноги, тощая и грязная, словно бродячая собака, и озадаченно смотрела на него.

— Садитесь на стул, — устало сказал Штернберг. — И если вы больше не собираетесь изображать воздушную тревогу, то продолжим.

Прошло несколько минут. Штернберг, подперев голову, смотрел в тот угол, где без движения сидела узница, и равнодушно отмечал про себя, что видит и в то же время не видит её: всё вокруг было плоский жёлто-коричневым, дешифрованным — и безнадёжно-бессодержательным. Над ухом тикали наручные часы, отмеряя никуда не пригодные отрезки непонятно чего. За окном было уже совсем темно, и в чернильном глянце стекла отражалось белое пятно настольной лампы. Наконец, заключённая встала, прихрамывая, подошла к столу и опустилась на табурет. Ещё спустя долгую вязкую минуту подняла глаза, присмотрелась к лицу офицера, гадливо скривилась и вновь низко опустила голову.

— Что вам от меня надо? — спросила она хриплым, простуженным голосом.

— Наконец-то вы заговорили. Я уж подумал было, вы потеряли здесь дар речи. Вас зовут Дана, так? Но в документах указано другое имя. Как это понимать?

Заключённая неопределённо повела плечом.

— Вас так в бараке называли?

Молчание.

— А как мне вас называть?

— У меня есть номер, — ответила она. — Мой номер одиннадцать ноль восемь семьдесят семь.

— Фройляйн Заленски, я зову людей по именам, а не по наборам цифр и не собираюсь менять своих привычек. Так как мне вас звать? Дарьей или Даной?

Заключённая не ответила.

— Что ж, ладно, — вздохнул Штернберг. — Давайте будем молчать. Будем сидеть и молчать. У меня времени много, вам, я полагаю, тоже торопиться некуда. Сейчас я, с вашего позволения, позову блокфюрера и попрошу принести перекусить и какое-нибудь не слишком снотворное чтение. Вы не подскажете, в библиотеке этого спортивно-оздоровительного заведения есть что-нибудь помимо свежих номеров «Вестника рабовладельца», брошюр «Возлюби своего надзирателя» да свода правил поведения идеального узника?

Заключённая приподняла голову, уголок разбитого рта чуть дрогнул. Понимает иронию — это хорошо, значит, ещё не совсем одичала.

— Ну так как, фройляйн? Устраиваемся здесь надолго?

Девушка чуть слышно вздохнула, зябко повела плечами.

— Зовите меня Дана.

— Хорошо. Если вам нравится, пусть будет Дана. — Штернберг сделал приписку на документе. Заключённая смотрела на его отяжелённую остро поблёскивающими перстнями властную сухощавую руку с нелепым сбившимся бинтом на указательном пальце.

— Моё имя Альрих фон Штернберг. Я работаю в научном институте СС, который занимается изучением, развитием и практическим применением человеческих парапсихических способностей. Под таковыми обычно понимаются явления вроде телепатии, ясновидения, телекинеза, пирокинеза, дистанционного воздействия — в том числе и вашего, фройляйн, умения отправлять людей на свидание с Богом одним лишь усилием мысли. Я предлагаю вам возможность навсегда покинуть концлагерь, поступив на службу в нашу организацию. Учитывая ваш уникальный талант, должен сразу вас предупредить: дав согласие на сотрудничество, вы будете обязаны соблюдать устав нашего отдела — в противном случае вам грозит высшая мера наказания, расстрел. Если же вы примете наши условия, перед вами откроется дорога в новую жизнь, наполненную достатком и почётом. Меня нисколько не волнует ваше прошлое. Я заинтересован в вашем будущем. Выбор за вами. — Произнесённое по двадцатому разу предложение о сотрудничестве уже сложилось в некое подобие тех речей, что звучали на собраниях оккультного отдела и механические интонации которых порой так раздражали Штернберга.

Узница молчала. Штернберг её не торопил: трудно, поди, осмыслить столь неожиданное предложение после многочасового пребывания в ледяном карцере.

— Важное дополнение, — добавил он чуть погодя. — Подписывая договор о сотрудничестве, вы получаете право освободить из концлагерей всех ваших родственников и друзей. Столько человек, сколько пожелаете. Считайте это своего рода предварительной оплатой. Или вознаграждением.

— У меня никого нет, — равнодушно произнесла заключённая.

— И вы никого не желаете избавить от скорой гибели?

Девушка пожала плечами.

— Что ж… печально, фройляйн, печально.

Взгляд узницы вновь налился тяжёлой ненавистью.

— Вам-то чему печалиться?

— Вашу семью убили немецкие солдаты? — решил внести ясность Штернберг.

— Нет, — обронила узница. Помолчав, холодно добавила: — Они сами от меня избавились. Это было до вас.

— Вы по национальности русская или чешка?

— Родилась в Петрограде. Выросла под Прагой. Считайте как хотите, мне всё равно.

Скверный типаж, подумал Штернберг. Без семьи, без родины. С одной стороны, удобно. С другой стороны, таким людям нечем рисковать. И с такими опасно связываться…

— Вы хорошо говорите по-немецки.

— Была возможность выучиться, — с отвращением сказала девушка.

— Выросли в немецкой семье?

— У немецких евреев.

— Так вот откуда у вас это. — Штернберг указал на жёлтую звезду Давида на робе заключённой.

— Это не жжёт, — с ледяной насмешкой произнесла узница. — Еврейка так еврейка. Мне наплевать.

— Правда, что вы защищали заключённых вашего барака от произвола надзирателей?

— Только детей. Взрослые того не стоят.

— Интересная философия. А вы не хотели бы освободить этих детей из заключения?

Узница промолчала.

— Подумайте над моим предложением, фройляйн.

Протащилось несколько долгих минут.

— Вы согласны?

— Нет.

— Почему?

— Да потому, что я вас ненавижу, — со злой скукой в голосе ответила девушка.

— Лично меня? Эсэсовцев? Немцев?

— Вас всех. Чтоб вы все сдохли, — это было произнесено с монолитно-ледяным спокойствием.

— Вероятно, мой вопрос прозвучит издевательски, чего мне бы не хотелось, но, тем не менее, попытаюсь конкретизировать: за что?

— А за всё.

Очередной безнадёжный случай, заключил Штернберг. Да ведь это истинная фурия. Единственное разумное решение — расстрелять без промедления, пока, поднакопив сил, она ещё кого-нибудь не убила. Для неё же убивать людей (ну хорошо, если таких, как Ланге) — всё равно что давить тараканов. Уничтожить её, уничтожить срочно.

Штернберг постукивал колпачком ручки о тусклую металлическую столешницу и набирался решимости. Встать, позвать блокфюрера. Ну же, встать. Позвать дежурного, отдать приказ. Категорический приказ: расстрелять. Подлежит расстрелу. Приговор привести в исполнение немедленно.

Заключённая, низко склонив бритую голову, водила грязным пальцем по мутным разводам на столе. На руке синел вытатуированный номер: шесть корявых цифр. Рука маленькая, но неизящная, мальчишечья, с крупными костяшками и угловатыми квадратными ногтями.

— Дана, послушайте меня сейчас очень внимательно. Для меня самым выгодным решением было бы казнить вас, чтобы вы никому не создавали проблем. Вы можете быть опасны даже для той организации, которую я представляю. Если я по каким-либо причинам откажусь от этого решения, после карцера вы, скорее всего, очутитесь на попечении одного симпатяги, именуемого «оберштурмфюрер Ланге». Вы с ним уже знакомы?

Заключённая, вздохнув, кивнула.

— Сей образчик человеколюбия уже отдал хирургам приказ забрать вас в медблок и изуродовать, лишить конечностей, после чего вы должны будете пополнить его личный гарем. Вам это надо?

Узница молчала.

— Убить вы всех не убьёте, не хватит сил. Вас убьют раньше. Вы же и сами понимаете, А к тому времени, когда Ланге окажется на скамье подсудимых — потому что всё, чем он занимается, незаконно, и я считаю своим долгом привлечь его к суду — ваш пепел уже сбросят в озеро. Пожалуйста, подумайте.

— Как же я вас всех ненавижу, — прошептала узница.

Штернберг вспомнил о пистолете, привычную надёжную тяжесть которого давно уже воспринимал как часть себя. Это, пожалуй, был бы акт милосердия. Быстро, честно, благородно.

— Дана, я уверен, ваши уникальные способности можно развить в ином направлении.

Заключённая молчала и, сгорбившись, покачивалась на табурете. Непривычно видеть перед собой человека и совсем не слышать его мыслей и чувств. Да она же просто-напросто мается от боли, догадался наконец Штернберг, у неё ведь прострелена нога.

— Позвольте, я осмотрю вашу рану.

Восприняв молчание как знак согласия, он обошёл стол, наклонился, но, едва дотронулся до её лодыжки, проклятая девица, зашипев как кошка, полоснула его по лицу хищно согнутыми пальцами — он едва успел увернуться, она лишь своротила ему набок очки и расцарапала губу.

— Ну и зачем вы это сделали, фройляйн? Вам мало было порки и карцера? — тихо спросил он, поправляя очки. На кромке крупной нижней губы выступила яркая капля крови. Он приложил к царапине уголок платка.

— Неужто вы желаете, чтобы вас пристрелили?

Заключённая мрачно смотрела на него.

— Ну и рожа у вас, господин офицер. Никогда ещё не видела такого урода.

— Взаимно, фройляйн, взаимно.

Вероятно, она действительно хочет, чтоб её побыстрее прикончили, подумал Штернберг, выходя за дверь. Озверевшая девка. Но чертовски талантлива. Это ведь был не только физический удар, но и энергетический. Что же с ней делать?.. Штернбергу припомнилась вызывающая ухмылка русского пленного. И ведь снова это животное упрямство, эта отвратительная наглость. Неужто всему этому нечего противопоставить, кроме кнута или пули?

После долгих колебаний Штернберг всё-таки внёс девчонку в список кандидатов. Пусть пока посидит где-нибудь в строго изолированном помещении, придёт в себя. Надо очень серьёзно подумать. Если брать — то на свой страх и риск. Но лучше, конечно, расстрелять и забыть о ней.

Так или иначе, задание уже можно было считать выполненным.

Мюнхен

Декабрь 1943 года

После отчёта перед рейхсфюрером Штернберг не торопился возвращаться в Равенсбрюк с разрешением на вывоз заключённых. Помимо удручающей бюрократической возни вокруг приобретения здания под школу (придирчиво выбранного лично Штернбергом), значительной проблемой явились сокрушительные тектонические сдвиги в малоустойчивой тверди оккультных владений «Аненэрбе», вызванные назначением Мёльдерса на пост заместителя начальника отдела. В хаосе переназначений и перераспределений Штернбергу стоило немалых сил уберечь тщательно подобранный штат специалистов своего подотдела от стихийного расшвыривания по скалам и отмелям чужих структур.

Сложнее всего оказалось сохранить троих физиков, специалистов по тонким энергиям, вместе со Штернбергом рассчитывавших параметры моделей Зеркал. Приказом рейхсфюрера физиков переводили в подотдел Мёльдерса, для изучения каких-то вращающихся устройств. Новый проект Мёльдерса назывался «Чёрный вихрь» и разрабатывался в сотрудничестве с Хансом Каммлером, возглавлявшим строительное управление СС. Каммлер, холёный администратор с ледяными глазами, обладал методичностью вычислительной машины Конрада Цузе, работоспособностью крупповского станка, а к своей цели пёр как танк. Карьеру он начал с того, что представил эсэсовским чиновникам выполненный от руки набросок концлагеря в Аушвице, «просто великолепный», по отзыву Гиммлера. С тех пор рейхсфюрер заваливал Каммлера заданиями, и этот механизм выполнял их безупречно и точно в срок, заслужив тем самым полнейшее доверие шефа. Неудивительно, что Мёльдерсу на пару с этой машиной в униформе удалось убедить Гиммлера в необходимости отобрать у Штернберга его помощников. Штернберг знал, что Гиммлер прямо-таки вздрагивает при появлении Мёльдерса — «Как он всё-таки напоминает покойного Гейдриха», — тем более что доклады чернокнижник строил в гейдриховской манере, вколачивал аргумент за аргументом, словно гвозди, а затем вносил предложение, от которого Гиммлер уже не мог отказаться. Штернбергу нужно было перещеголять в наглой настойчивости и Мёльдерса, и Каммлера, вместе взятых, — и он сумел это сделать, ворвавшись в кабинет Гиммлера с театральным восклицанием: «Рейхсфюрер, мы упускаем великий шанс!» — и после целый час вдалбливал мнущемуся начальству, что исследования времени на десять порядков важнее для будущего Германии, чем какие-то «вихри». Таким образом, штернберговских физиков оставили в покое, но уже на следующем докладе у рейхсфюрера Мёльдерс (всё чаще заменявший Эзау) выразился: «Давно пора обратить внимание на этого только слезшего со студенческой скамьи выскочку, который за показным рвением скрывает предательское малодушие. Заметьте, он вывез свою семью в Швейцарию, а в подотделе у себя держит человека с еврейской фамилией Шац…» Родные Штернберга уехали сами (правда, на его деньги), и Штернберг тогда во избежание вопросов предъявил Гиммлеру справки, рекомендовавшие отцу лечение в Швейцарии, Шац же не имел никакого отношения к евреям, но по обоим пунктам была учинена проверка. В отместку Штернберг через Эзау подкинул шефу СС идею вплотную занять Мёльдерса устранением советской верхушки (за что оккультный отдел уже неоднократно брался и всякий раз терпел неудачу). По рассказам, Гиммлер даже позволил себе накричать на чернокнижника — отводя глаза под его тяжёлым взглядом: «Это ваше… ваше скопище шарлатанов! Сколько марок они сожрали за последний месяц? Где ваша порча, энвольтация, где ваша хвалёная чёрная магия? Почему Сталин всё ещё жив?..»

Эти дрязги не оставляли возможности уделять внимание научным изысканиям, зато задавали крепкий ритм повседневной жизни — и именно его Штернбергу стало остро не хватать, когда всё как-то вдруг улеглось. Он ощутил незнакомую доселе пустоту бездействия. Впервые ему пришлось заставить себя взяться за работу — вернуться к Зеркалам, амулетам, руническим таблицам, книгам. Впервые он не чувствовал никакого интереса ко всем этим вещам.

Незадолго до Рождества он силком затащил себя в лабораторию, где находились Зеркала, — отчаянно надеясь, что вид собственного грандиозного изобретения приведёт его в привычное состояние всегдешней работоспособности. Чуда не произошло. Гладкие металлические плоскости, такие отрешённые в ровном электрическом свете, блестели холодно и жёстко. Зеркала были не такие, как раньше, — да и сам Штернберг был теперь совсем иным. Его рука, хлопнувшая по массивному выключателю у двери, уже не могла быть той рукой, что поделилась теплом с тысячелетними камнями Зонненштайна, — потому что эта рука держала плеть, подписывала приказы о жизни и смерти, жала, не брезгуя, руки тем, кого Зеркала за мгновение превратили бы в зловонные головешки. «Да Зеркала ведь вовсе и не моё изобретение, — вспомнилось вдруг. — Зонненштайн стоял десятки веков до меня и простоит ещё столько же, пока вновь не решит поведать кому-нибудь свою тайну».

Он почувствовал ледяной укол страха — и страх нарастал с каждым шагом, приближавшим его к кругу Зеркал. Когда он миновал первый ряд металлических пластин, то поймал себя на том, что непроизвольно втягивает голову в плечи. Он обречённо ожидал чего-то очень скверного — но ничего не случилось. И всё же явственно чувствовалось напряжение, сковавшее сухой воздух. Прежде Зеркала принимали его, словно совершенно естественную свою часть, — теперь же ещё не отвергали, но новый Штернберг, вот такой, как сейчас, — уже переставал Зеркалам нравиться. И лучше ему было сейчас уйти.

Штернберг повернулся и медленно пошёл прочь.

От 24.X.44

Волчьи следы пунктирной линией уходили к жертвеннику. Неровная строка одинаковых символов на наливающемся вечерней синевой снегу. Я огляделся, нашаривая на боку пистолет. Оружия не было. На мне, кажется, вообще ничего не было, но холода я не чувствовал. Я провёл ладонью по лицу и не обнаружил очков — но чёткость всего окружающего резала глаза. Мегалиты казались выше и были отполированы до зеркального блеска, небо терялось в пасмурной мгле. Я перевёл взгляд на цепочку следов, но теперь снег был ровен и чист. Я нагнулся и погрузил руку в снег, как в туман, ничего не ощутив.

На алтарном камне сидела старуха. Я не видел, как она подошла, и не почувствовал ничьего присутствия — до тех пор, пока не выпрямился и не поднял на неё глаза. Седые её волосы скрывали лицо, свисая до самой земли, сливаясь с белёсой тканью длинного платья. Она что-то бормотала себе под нос, посмеиваясь, и этот едва слышный свистящий шёпот будто пригвоздил меня к месту. Вытянув худую руку, она встряхивала небольшой кожаный мешочек: содержимое его дробно клацало. Затем она резко перевернула мешок. На снег высыпались прямоугольные деревянные пластинки — у меня были такие же для рунических гаданий, выточенные из ясеня. Многие вонзились ребром, ещё больше упали чистой стороной вверх. И только одна обратила свой знак к глухому тёмному небу.

— Ха… ха… ха… — тихо засмеялась старуха, тряся патлатой головой.

— Внезапно меня от пят до затылка пронзил ледяной холод, я наконец ощутил, что стою голым на морозе, по щиколотку в снегу.

— Хагла… ха-ха… хагала… — бормотала и подхехекивала безумная старуха, вытаскивая плашку из снега длинными острыми пальцами с отвратительными ногтями.

Наконец я нашёл в себе силы сделать хотя бы шаг назад — и моя нога скользнула по чему-то твёрдому, гладкому, как сосновый сук, с которого содрана кора.

— Хагалац, — отчётливо произнесла старуха, показывая мне руну на плашке.

Позади меня что-то бугрилось под снегом. Пересиливая вязкую слабость, я тронул это ногой: из-под белого покрова показалась ветхая грязно-полосатая ткань. Сквозь прорехи просвечивало застывшее, жёлтое, как кость, тело. Я отшатнулся.

— Хагалац! — выкрикнула старуха ясным, молодым голосом.

Вся площадь у жертвенника была покрыта занесёнными снегом телами, и я знал, что на каждом трупе — роба узника. Я дико оглянулся на старуху.

— Хагалац! Хагалац! — яростно выкрикивала она, тыча в мою сторону зажатой в тёмных когтях руной. Я увидел её глаза — презрительные, холодные, прозрачные, как вода, глаза молодой женщины — и попятился от её взгляда.

И тут мне в щиколотку впились костлявые пальцы. Я рванулся что было сил, упал плашмя, лицом в снег, и захлебнулся воплем.

Проснувшись, я очень долго не мог прийти в себя. Я до сих пор очень отчётливо помню этот сон. С того утра в лаборатории я до весны не показывался.

Мюнхен

Конец декабря 1943 года

Штернберг возобновил начатое пару месяцев назад составление лечебных заговоров по типу необыкновенно действенных заклинаний, вырезанных на жезлах древних целителей из Рибе, но только испохабил свои предыдущие наработки. Плюнув на заговоры, взялся за дешифровку рунических надписей, привезённых с севера очередной экспедицией «Аненэрбе», но лишь вконец измочалил себя, злясь на свою неподъёмную тупость, какой прежде за ним вроде бы не водилось. Несколько последующих дней он провёл в тяжёлом внутреннем оцепенении — либо бездеятельно сидя в кабинете и листая какие попало книги и газеты, либо шатаясь по своему подотделу и придираясь к подчинённым.

Как-то утром Штернберг обнаружил на столе загадочную записку: плотная белая карточка, на ней чёрными чернилами выведена перевёрнутая руна «Альгиц» с горизонтальной чертой внизу, чтобы положение знака было очевидно, а ниже — короткая руническая надпись, которую можно было истолковать по-разному: «приглашение», «поощрение» и «симпатия». «Альгиц» служила одним из символов «Аненэрбе», кроме того, это была личная руна Штернберга, иногда он ставил её на документах отдела вместо подписи. В прямом положении «Альгиц» означает защиту, просветление и жизнь; в перевёрнутом — смерть. Таким образом, записка была полна каких-то отвратительных намёков. Штернберг брезгливо усмехнулся: что за идиотская шутка. Затем подумал: неплохо бы узнать, чья же это идиотская шутка. Он накрыл карточку левой ладонью и в расчищенном усилием воли сознании ощутил веяние мертвенного холода, трупной гнили. Мёльдере… Штернберга пробрала дрожь: он вспомнил то, о чём напрочь забыл за последний безумный месяц. О чём там предупреждал Зельман? «Кому-то вздумалось проверить вас на прочность…» Это назначение в равенсбрюкскую комиссию — по рекомендации Мёльдерса, следует отметить особо. Два шпика в лагере. Теперь ещё это вредительство. Ведь предостерегали же. Неужто и впрямь доигрался? Поговаривают, у Мёльдерса есть такое развлечение: «охота». Для охоты, как известно, надо найти дичь — а дальше её преследуют, гонят. Покуда не загонят. В самом деле — ты только глянь на себя, жалкий кретин, в каком ты сейчас состоянии. Задремав минут на десять, ты с воем просыпаешься от очередного кошмара. Тебя мотает из стороны в сторону от недосыпания. Ты имеешь слабость подумывать, будто всё, чем ты занимаешься, недостойно и бессмысленно. Тебя уже следует добить из милосердия, а ведь всё только началось…

В кабинет без стука вошёл хауптштурмфюрер Валленштайн и, игнорируя раздражённое замечание Штернберга по поводу отсутствия у некоторых людей даже намёка на воспитанность, хлопнул о край стола какими-то бумагами и возмущённо начал:

— Вот, изволь полюбоваться на отчёт наших прорицателей. Давно пора распустить их всех к чёртовой матери, дармоедов, а ещё лучше отправить на фронт, там от них хоть какая-то польза будет. Практикуя авгурии, они извели целую птицеферму только для того, чтобы напророчить, будто следующей зимой на Дрезден упадёт комета, — информативно, не находишь?

Штернберг молча показал ему записку. Валленштайн взял карточку, потеребил.

— Мертвечиной пахнет. Никак Мёльдерс?

— Он самый.

Валленштайн задумчиво наблюдал за Штернбергом, вяло перелистывавшим отчёт.

— Бумаги-то переверни. Или тебе и так ладно?

Штернберг отшвырнул отчёт и досадливо взъерошил волосы.

Валленштайн уселся в кресло напротив.

— Я смотрю, этот обертруп тебе уже некрофильские любовные записочки пишет. Оно и неудивительно. Ты себя в зеркале-то видел? Что вообще с тобой происходит?

Штернберг неопределённо развёл руками. Он сам не знал, к чему показал записку своему заместителю, — вероятно, в глубине души всё-таки хотел нарваться на подобные вопросы. Но что он мог ответить? Что мог объяснить этому Валленштайну — цинику, бабнику, весельчаку, чьей безукоризненной гвардейской красоте и непоколебимому душевному здоровью люто завидовал, — что мог рассказать о томительном ощущении грандиозного вывиха всего мироздания, о мучительном воспалении восприятия реальности, о том, что он чувствовал себя самой болезненной точкой в натянутой ткани времени и пространства. Сопутствовавшее первым равенсбрюкским дням странно-смещённое видение мира переросло в полнейшее уплощение, расслоение, отмирание всего окружающего, того, что раньше казалось таким живым, полнокровным, важным и нужным. Да, Валленштайн был отличным помощником, хорошим приятелем, но разве ему дано было понять всё это — хотя бы умозрительно? Валленштайн признавал за Штернбергом заслуженное право на первенство, но позволял себе снисходительно посмеиваться над молодостью, эксцентричностью и причудами начальника.

— Если ты и дальше будешь продолжать в таком духе, Мёльдерс обкончается от удовольствия, сочиняя тебе эпитафию. Есть у него такой конёк. Говорят, он коллекционирует самые поэтичные надгробные надписи, да и сам пописывает — такие проникновенные, что закачаешься.

Штернберг бледно усмехнулся:

— Нет уж, такой радости я ему не доставлю.

— Признайся, это концлагерь на тебя такое впечатление произвёл?

— Ну, допустим, ты прав…

Валленштайн подумал немного и заявил:

— Слушай, наплюй. По двум конкретным причинам. Во-первых, сидит там сплошная дрянь — жиды, уголовщина да красножопые. Во-вторых, всё это добро не по нашему ведомству. Мы делаем своё дело, а ребята из «кацет» — своё, и лучше бы нам, конечно, вовсе не пересекаться…

— Макс, трёхлетние дети, по-твоему, преступники? — сухо спросил Штернберг. — А когда солдатня избивает ногами беременную женщину, пока у той не случится выкидыш, — это не преступление? А что тогда вообще считать преступлением?

— Ну а что ты предлагаешь делать? — едко полюбопытствовал Валленштайн. — Идти вешаться?

— Да ну тебя к дьяволу. Разве я похож на идиота?

— Ну и в чём тогда проблема?

— Не знаю… — Штернберг уже жалел, что спровоцировал этот никчёмный разговор.

— Вот на таких, как ты, существует одно верное народное средство: налиться выпивкой — и по бабам, снова накачаться — и снова по бабам, чтоб две по бокам, одна сверху, и через неделю всё как рукой снимет.

Штернберг скривился от омерзения.

— Показать бы тебе коллекцию некоего оберштурмфюрера Ланге. Вмиг бы стал полным импотентом.

— А, так у тебя уже и с этим проблемы? Вот теперь-то я действительно тебя понимаю, да… Это психическая травма, не иначе. С одним моим приятелем тоже такое было, после того как его самолёт подбили. Целых полгода у него потом ни в какую не вставал…

— Ради бога, заткнись со своими глупостями.

— Что значит «глупости», это настоящая трагедия. И вообще, я дело говорю. Способ проверенный. Могу порекомендовать такое место, где приведут в чувство даже евнуха.

— Ладно, что там с авгуриями?

— Погоди, погоди, — Валленштайн конфиденциально понизил голос. — Слушай, Альрих, давно хотел спросить, ещё с той поры, как ты с «Лебенсборном» разругался. У тебя, собственно, есть кто-нибудь? Или был? Хоть раз?

— В каком смысле? — поморщился Штернберг.

— Да в самом прямом. Женщины у тебя были?

— Макс, ты вроде что-то про предсказателей начинал говорить, — Штернберг придвинул к себе отчёт. — Вот и давай разбираться с предсказателями.

— Нет, сначала ответь на вопрос.

— Отстань, Макс.

— Так ты, значит, девственник? Ну признайся — девственник?

— Ну чего ты так разнервничался? Не волнуйся, это не заразно.

— А-а, так вот откуда твоя хандра, — теперь Валленштайн лучился сочувствием. — Поверь мне, концлагерь — лишь повод. Да я б на твоём месте давно уже чокнулся, живя таким благочестивым монахом. Как говаривал один мой дядюшка, редкостный сатир, земля ему пухом, не так страшно умереть без покаяния, как умереть девственником, а ещё страшнее умереть верным мужем…

Штернберг натянуто улыбнулся — что было необычно для человека, прославившегося на весь институт способностью дико хохотать над любой ерундой.

— Послушай, так ведь жить нельзя, — увещевающим тоном продолжал Валленштайн.

— Чего тебе от меня надо-то? — тоскливо спросил Штернберг. — Чтоб я ссудил тебе эту самую девственность под проценты? Для новизны ощущений?

Валленштайн заржал.

— А я б не отказался… Не, я вовсе не про то. Просто-напросто я считаю товарищеским долгом поддержать тебя, так сказать, в твоём мужском становлении. Тем более, если оно связано с кое-какими психологическими трудностями. Ни про какие принципы мне не говори. Принципы существуют лишь там, где за ними удобно прятаться.

Штернберг длинно поглядел на него, нарочито перекосив на носу очки.

— Во-во, я как раз об этом, — закивал Валленштайн. — Знаешь, это ведь всего лишь твоё самовнушение, на самом деле это вовсе не так страшно…

— Действительно — по сравнению, скажем, с лицом обгоревшего танкиста. Но если судить объективно — полное дерьмо. Моей рожей только крокодилов пугать, — с горьким удовольствием самоуничижения выговорил Штернберг.

— Помимо внешности, — проникновенно начал красавец Валленштайн, — существует ещё такая штука, как обаяние. Если б ты поменьше носился со своими перпетуум-мобиле и побольше глядел по сторонам, то заметил бы, что секретарша Эзау, юное, свежее, милое создание, начинает краснеть и заикаться всякий раз, как ты показываешься в приёмной. Я бы на твоём месте не упустил случая приласкать девочку…

— Там же вроде какая-то старая лошадь сидит.

— Дорогой мой, это было вечность назад, ещё при Лигнице, свети ему Первосолнце. Вот, пожалуйста, что я и говорил. Но если ты резко против служебных приключений — скажи мне, в честь твоего посвящения в мужчины я готов закатить грандиозную пирушку с лучшими девочками Мюнхена.

— Макс, ты иногда бываешь на редкость утомителен. Раз не хочешь говорить о деле, то лучше иди отсюда.

* * *

Следующие дни стали для Штернберга пиком бездействия. От неумеренного потребления снотворного он ничего не соображал, но благословлял ту трёх-четырёхчасовую кромешную черноту полного выпадения из бытия, в которую проваливался, словно в могилу, значительно превысив норму снадобья, — знакомый медик, узнав, сколько таблеток Штернберг глотает на ночь, подивился, что тот всё ещё жив, потому как, по словам врача, далеко не каждого самоубийцу удаётся откачать после такой слоновьей дозы. Штернбергу давно следовало отбыть в Равенсбрюк, чтобы руководить окончательным отбором завербованных экстрасенсов для школы «Цет», но при одной мысли о концлагере он испытывал обессиливающую тошноту и малодушно откладывал поездку со дня на день. К кануну нового, 1944 года он чувствовал себя ходячим мертвецом, разлагающимися человеческими останками, подъятыми злой прихотью африканского колдуна. Он забросил игру на фортепьяно, тщательно избегал встреч с Зельманом, под различными предлогами не появлялся на общих собраниях оккультного отдела и панически боялся заходить в лабораторию с Зеркалами. Валленштайн уговаривал его ликвидировать все проблемы серией ударных попоек. Товарищеские советы увенчались настойчивым приглашением на новогоднюю дружескую пирушку с массированным налётом на какой-нибудь бордель подороже. Штернберг всегда принципиально и брезгливо избегал гулянок — а тут подумал, с отвращением встряхнулся, снова подумал, затосковал, подумал ещё и, плюнув на всё, согласился. В любом случае, рассудил он, хуже, чем теперь, точно уже не будет.

От 17.X.44

Я не берусь сказать, с какого возраста начал слышать чужие мысли. Вероятнее всего, с самого рождения. Хорошо помню себя трёхгодовалого в окружении каких-то чужих людей, гостей, должно быть, чьи мысли грохотом горного обвала прорвали привычный фон родительских забот, звучавших глухим морским прибоем, колкого недовольства моей сестры (поначалу она терпеть меня не могла за то, что я, урод, вечно был объектом всеобщей жалости) и блёклых ментальных образов пары служанок. Помню, я в истерике упал на ковёр, зажмурив глаза и заткнув уши, не понимая, что за кошмарный хаос обрушился на мой мир. Именно по этой причине ребёнком я предпочитал одиночество. По этой же причине лет до пяти я отчаянно боялся любых прогулок. Позже, однако, я стал находить в них большое удовольствие — приводя мать в злое отчаяние заявлениями типа: «Этот человек, когда придёт домой, побьёт жену». «Эта женщина стащила сумочку». «Вон тот мужчина думает, что ты красивая». Меня часто наказывали за «выдумки», пока я не научился держать свои наблюдения при себе.

Если мысли детей были мне полностью понятны, то думанья взрослых в основном оставались полнейшей загадкой, которая, впрочем, мало меня занимала. Одно было очевидно: взрослые обладали непостижимым свойством заниматься уймой всяких дурацких вещей, большинство из которых казалось мне куда менее интересными и осмысленными, нежели самая глупая и скучная из моих игр. «Скукотищей и глупостью» я, не разбираясь, клеймил всё то, к чему моя детская душа не испытывала никакого расположения: банковские и биржевые операции, служебные обязанности, оплаты счетов, финансовые проблемы, политику — и, конечно, секс. О последнем я уже годам к семи знал столько, что у любого маститого психолога остатки волос на учёной голове встопорщились бы дыбом от ужаса, вздумай он провести со мной терапевтическую беседу. Дешёвые романчики, читаемые отдыхающими в парках — и, разумеется, мною, чинно прогуливающимся рядом в своём клетчатом костюмчике и белых гольфах или же тщетно пытающимся разогнать самокат по рыхлой гравийной дорожке утренние воспоминания о проведённой ночи шагающих мне навстречу лиц как мужского, так и женского пола; похотливая парочка нищих у ворот того заведения, куда меня водили подбирать очередную пару очков; разговоры рабочих у строящегося дома, настолько эмоциональные, что своим Тонким слухом я расслышал их даже на другой стороне улицы… Об этом предмете я знал всё возможное — и потому он меня нисколько не интересовал. Любопытство способны возбудить лишь тайны. Для меня не существовало тех сладких «взрослых» загадок, которыми тешится детство, — а сам процесс главного взрослого развлечения, подслушанный и прочувствованный неоднократно, представлялся мерзостным, потно-влажным, совершенно свинским по звуковому сопровождению — ну, дураки они, эти взрослые, что с них взять. Всё это я на тринадцатом году жизни выдал ошарашенному отцу, посчитавшему нужным преподнести мне краткие сведения определённого толка (облачённые в сухие медицинские термины). Отец с ужасом убедился, что по табуированному вопросу я осведомлён гораздо более полно, чем это было бы нормально для человека моих лет, и во всём обвинил гимназию. Но гимназия была тут совершенно ни при чём — скорее, это я являлся сущей бедой для начальной и средней гимназических ступеней. Я был зрячим в толпе маленьких слепцов.

В тринадцатый день рождения я очень огорчился, разглядывая в зеркале свою здорово вытянувшуюся тощую фигуру. Я понял, что когда-нибудь непременно вырасту и тоже буду волей-неволей причастен ко всей этой непривлекательной взрослой возне. Впрочем, к тому времени кое-что изменилось. В стремительно расширяющемся из детского в подростковый мире я был далеко не беспомощен. У меня были сила и власть.

Поступив в гимназию, я очень скоро понял: то, чем я равнодушно пренебрегаю, для других мальчишек служит объектом самого пристального внимания, самой вожделенной разновидностью вещей, наряду со сладостями и возможностью безнаказанно прогулять уроки. Я не был бы собой, если б не извлёк из столь удачного обстоятельства все доступные выгоды. Расклад был такой: мои соученики испытывали острую нехватку определённого рода информации и страстно желали её заполучить и в как можно больших количествах; у меня же этой информации было как грязи под ногами, ровным счётом никаких чувств, в силу избыточности, она не вызывала — и я всегда мог обновить репертуар, после занятий прогулявшись под окнами домов одного квартальчика с сомнительной репутацией. Да, именно репертуар. Потому что в придачу к традиционным кличкам Косой и Очкарик, с лёгкой руки одного старшего гимназиста, я заполучил прозвание Маэстро Пошлость. Этим титулом я даже гордился. Он давал ряд значительных привилегий — не в смысле неприкосновенности — все гимназические годы я дрался много, кроваво и жестоко — а в смысле особого ореола избранности, преклонения передо мной, стойкого замалчивания моих бесчисленных шалостей (поскольку моя публика хорошо знала: донеси они на меня хоть раз, новых историй им долго не услышать).

А истории эти были способны вогнать в краску самого прожжённого циника. Что характерно, я, рассказывая их, нисколько не смущался, хотя моя досадная особенность заливаться при волнении лихорадочным румянцем уже доставляла мне немало поводов для расстройства. Я раскованно делился с поражённо молчавшими одноклассниками точными наблюдениями относительно разницы между изобретательностью женщин из публичного дома и нехитрой исполнительностью супругов, между первой ночью и пьяной оргией. Иногда те, кто посещает бордель, просят лупить себя плетьми, ну и так далее. Иногда они используют маленьких мальчиков и девочек, а ещё, изредка, козочек и овечек. Иногда двое мужчин начинают изображать мужчину и женщину. Я рассказывал теми словами, какими умел, но зато очень обстоятельно. После моих откровений несчастные слушатели, прикрываясь руками, спешили к туалетным кабинкам или любым другим укрытиям, чтобы избавиться от клокочущего возбуждения, которое вливали в них мои истории, изложенные суховатым и деловитым тоном. Таким же тоном я отвечал урок у доски. Я всегда был в числе лучших учеников, невзирая на отвратительные баллы по поведению. Отчасти из-за последнего, отчасти — и большей частью — из-за моего особого статуса, статуса змея с панно «Адам и Ева» в кабинете богословия, примерные мальчики считали предосудительным водиться со мной. Но даже они частенько оказывались среди тех, кто уже на следующий день приходил ко мне за новой порцией зелья.

Я не вполне отдавал себе отчёт в том, насколько грязные дела творю. Для меня мой «репертуар пошлостей» был серией самых обыкновенных историй о людях, не имевших ко мне никакого отношения, не от большого ума занимавшихся какими-то идиотскими и гадостными вещами. Бурная и странная реакция соучеников на эту банальщину поначалу меня сильно удивляла, потом я привык — в конце концов, это их дело, если им так нравится, то пожалуйста…

Окольными путями слухи о моей активной просветительской деятельности дошли до кого-то из преподавателей, а затем и до директора. Директор вызвал моего отца на очень основательную беседу. Тем же вечером я, в свою очередь, был вызван в отцовский кабинет. Отец задал мне всего два вопроса. Первый: откуда я всё это знаю? Второй: зачем я пичкаю этой дрянью одноклассников? В круге жёлтого света настольной лампы лежало несколько измусоленных тетрадных листов, исписанных моей рукой, образцовым почерком отличника. Выполняя пожелание публики, я запечатлевал на бумаге самые выдающиеся истории, объединив их общим героем и издевательским заглавием: «Страдания юного Михаэля». Я настолько обнаглел, что безбоязненно пускал эту хулиганскую писанину в вольное плавание.

Рядом с уликой лежали длинные чёрные розги. Я и без того знал, что меня ожидает грандиозная поронция, но даже это не взволновало меня так, как открывшаяся возможность наконец-то поведать почти не интересовавшемуся мной отцу о своих необычайных способностях, которые, как я давно уяснил, были исключительны. «В этом нет ничего сложного, — начал я, — я уже много раз пытался вам рассказать. Дело в том, что я всегда слышу не только то, что люди говорят, но и что они думают… Вот сейчас вы думаете, какой я выродок и какое позорище и как жаль, что я не помер в грудном возрасте». Отец уставился на меня с тупым ужасом. Порка была апокалипсической: с розог на стену летели брызги крови. Орать во время экзекуции я считал ниже своего достоинства — и на деревянном лакированном бортике софы остались глубокие следы моих зубов, и у откололись два уголка на верхних, уже коренных, резцах, из-за чего моя в общем ровная улыбка обладает легчайшим акцентом щербатости. Пиротические способности у меня тогда, к счастью, ещё не обозначились, иначе, думаю, полыхал бы весь дом. Я едва доковылял к себе в комнату, отвергая помощь матери и огрызаясь на колкости сестры. К чести такого урода, как я, надо сказать, что я счёл наказание вполне справедливым, — но скорее умозрительно. Я, видите ли, был начитанным ребёнком и умел правильно наклеивать ярлыки культурной традиции.

Всю следующую неделю я с трудом передвигался, а за парту садился, как в покрытое шипами пыточное кресло для упорствующих еретиков. Одноклассники посмеивались: «Маэстро схлопотал аплодисменты по заднице». С той поры своими наблюдениями юного натуралиста я стал делиться гораздо реже и значительно аккуратнее, с купюрами, считая своим долгом щадить святое неведение слушателей, у которых и так вставали горбом форменные брюки от самой невиннейшей из моих зарисовок. Меня же, как я уже не раз повторял, всё это нисколько не трогало. Я даже начал подумывать, что ущербен не только в плане проблем с глазами, и некоторый род переживаний способен получать лишь опосредованно, подключившись к чужим эмоциям.

Спустя какое-то время я сделал знаменательное открытие. В семье я был единственный, кому, по малолетству, не полагалось свободного доступа к библиотеке, особенно после памятной порки. Как-то сестра забыла запереть дверь на ключ, а я, воспользовавшись случаем, проскользнул в запретную комнату — скорее из принципа, нежели из любопытства (то, что почитывали взрослые, никогда не было для меня секретом). На столе у дальнего окна громоздилась кипа альбомов с цветными репродукциями работ художников начала века — очевидно, сестра что-то искала; она в то время посещала курсы живописи и увлекалась всяким кубизмом-примитивизмом, которого я решительно не понимал. Мои собственные тогдашние отношения с живописью можно обозначить приблизительно так: я боготворил колориста Джозефа Тернера, добродушно относился к немецкому романтизму, меня оставляло равнодушным холодное совершенство Энгра и раздражала слащавость Буше, а ещё я питал несколько нездоровую страсть к работам Босха и Брейгеля Старшего (эти двое, я и по сей день убеждён, обладали Тонким зрением и умели путешествовать по Низшему астралу). Одним словом, к живописи я был неравнодушен и потому бросился листать альбомы, покуда не вытурили из библиотеки. Изображения каких-то оранжевых телес во весь холст брезгливо пролистнул, меня интересовали пейзажи. И вдруг я наткнулся на странную, печальную и очень красивую картину. Должен предупредить сразу, художника не помню — да я, кажется, и не потрудился тогда прочесть его имя.

Эта пастель была выполнена в реалистической манере, с налётом импрессионизма. На тёмном, беспокойном, дождливом фоне с мрачно-синими всполохами и тенями деревьев была изображена юная девушка в тонком белом платье. Одежда её и волосы промокли от ночного ливня, что бушевал в глубине картины. Девушка смотрела на зрителя робко, с опаской — и с неуверенной надеждой. Лицо её было необыкновенно красиво… Я сразу мучительно влюбился в эту картину. Такая беззащитность, такая красота!.. Мне хотелось вывести девушку из мрачного холода (она же там, наверное, здорово замёрзла), хотелось накинуть ей на плечи мою форменную куртку, спросить, кто она, почему оказалась одна под дождём, почему глядит так недоверчиво. Я смотрел на её тонкие обнажённые руки, на маленькую грудь, облепленную мокрым платьем, на полураскрытые нежные губы и чувствовал, что будто падаю куда-то. Она ведь, похоже, всего-то года на два старше меня, неуклюжего четырнадцатилетнего страшилища. Не девушка — девочка… Лучше, пожалуй, оказаться там, в пространстве картины, — тогда можно было бы обнять её, защищая от дождя, согреть. Щемящая нежность, туго распиравшая рёбра, мешала дышать и сладостным теплом опускалась ниже, сводя живот, и ещё ниже; меня трясло, ладони стали мокрыми, я тесно свёл колени и с трудом сдержался, сглатывая ставшую очень сладкой слюну. Теоретически я знал, как от такого избавляются. Некоторые мои особенно бесстыжие одноклассники занимались этим прямо перед приятелями, да ещё хвастались. Рука потянулась к карману — но я вовремя сообразил, как страшно оскорбил бы мою пугливую прелесть такой мерзостью. Посему я собрал волю в кулак, аккуратно выдрал репродукцию из книги, спрятал под рубашкой и тихо покинул место преступления, чтобы грезить над картиной в безопасности своей комнаты.

С того дня эта неизвестная девушка стала героиней бесчисленных историй, которые я придумывал, лёжа в кровати и дожидаясь сна, моего злостного недруга с раннего детства. В мечтах я спасал её от орд мерзавцев (о мерзавцах я, чтец чужих мыслей, знал всё необходимое и даже сверх того), и, когда наступал счастливый финал, разгорячённая фантазия никогда не заходила дальше неловкого поцелуя в губы, дрожащих рук у талии и полуобморочных поползновений стянуть с хрупких плеч моей прелести мокрое белое платье — но и этого мне уже хватало, чтобы впасть в почти коматозное состояние. Неожиданно у Маэстро Пошлости обнаружились бездна застенчивости и океан принципов. Я наяву заливался жаркой краской, представляя, как склоняюсь к её такому красивому лицу для поцелуя. Я был нерушимо убеждён в том, что имею право заняться с ней любовью только после нашей свадьбы — обязательно с венчанием в Кёльнском соборе. Почему именно в Кёльнском? Да потому, что мне нравится готика, и потому, что это самый огромный и величественный и, значит, самый подходящий для такого важного дела собор из всех мною виденных…

Всего-навсего история подростка, в ком природа наконец-то взяла верх над коверкающей натуру чрезмерной образованностью и который в силу притязаний на эстетство брезговал расхожими фетишами прыщавых юнцов. Наверное, так. Но после этого откровения, наблюдая за окружающими своим многоопытным взглядом телепата, я научился улавливать отблески теперь знакомого мне умопомрачительного восторга в том, что раньше принимал за какую-то из особенно тёплых разновидностей дружбы или симпатии. Разочарую романтиков: такое бывает очень редко, значительно реже, чем принято думать. Стоит ли огорчаться по этому поводу? Я, право, не знаю. Да и какое мне, в сущности, дело.

Мюнхен

2–3 января 1944 года

— Послушайте, как вас там. — Сидящий рядом эсэсовец из управления по вопросам расы и колонизации (принадлежность к которому демонстрировала руна «Одаль» на рукаве его мундира) настойчиво теребил Штернберга за манжету и заглядывал ему в лицо, часто моргая, сгоняя пьяную слезу, затуманивавшую пустые бесцветные глаза. Эсэсовцу очень хотелось поговорить, и он почему-то решил что сосед справа будет идеальным слушателем. — Послушайте, вот римляне, да? Достойнейшие люди, а всё равно сгинули. Под варварами, прошу заметить, Почему ваше «Аненэрбе» не хочет признать, что германцы были варварами?.. Победа — грязная шлюха, никогда не знаешь, под кого эта сука ляжет завтра. Русские уже крепко её под себя подмяли…

— Вы, вообще-то, думайте, что несёте, — сухо сказал Штернберг, брезгливо стряхнул его вялую руку со своего запястья и отодвинулся.

Специалист по вопросам расы долго смотрел на него и в конце концов изрёк:

— А разрешение на супружество я б вам не дал. Вы, конечно, нордический тип, но бракованный, брак плодить будете.

— С вашим ли жидовским хоботом об этом говорить, — бросил Штернберг. — Я, во всяком случае, не правил свою родословную.

Эсэсовец, на четверть еврей, испуганно отвернулся от него и больше с ним не заговаривал.

Под сводчатым потолком в сиреневых пластах сигаретного дыма раскачивалась на трапеции тоненькая гимнастка в трико телесного цвета, и, когда она пролетала над заставленным бутылками столом, её пытались ухватить за ноги. В углу зала с достойным почтения упорством играл маленький героический оркестр, в который господа офицеры считали позволительным швырять объедки, потому что какой-то пьяный шутник пустил слух, будто оркестр — наполовину еврейский. Всюду вились белокурые, с пышными косами, фройляйн, одетые со строго выверенным сочетанием скромности и бесстыдства — глухие воротники, тесные кофточки, коленочки из-под юбок. Одна такая фея уселась на колени Штернбергу, глянувшему на неё с холодным изумлением, но, присмотревшись, поспешила исчезнуть.

На десерт внесли огромный пирог американского образца. Из него лихо выпрыгнула девица в коротком платьице и под восторженный вой публики выдернула из-за декольте гигантское полотнище со свастикой, а за девицей из пирога выпорхнула стая белых голубей, по которым офицеры тут же открыли пьяную пальбу. Сосед Штернберга, четвертьеврейский специалист по чистокровным арийцам, принялся в протестующим мычанием хватать ближайшего снайпера за руки, из-за чего постановивший для себя ни на что не обращать внимания и методично наливающийся «Мартелем» Штернберг решил попросить у него прощения за свою резкость.

Все вокруг стремительно и неумолимо пьянели, и Штернберг тщился понять: то ли прочие надираются слишком быстро, то ли на него выпивка не действует должным образом. Его желудок, казалось, превратился в бездонный колодец, куда безо всякого толку можно было канистрами заливать хоть коньяк, хоть керосин, хоть крысиный яд; и даже насквозь прокуренный шершавый воздух, входивший в лёгкие с наждачным царапаньем, против ожидания, совсем не вызывал дурноты.

Валленштайн ударил о стол пустой бутылкой, глухо лопнувшей и звонко рассыпавшейся тёмными осколками, и оркестр, как по команде, заиграл что-то дикое, средневековое, сумрачно-плясовое. Две девицы взобрались на стол и принялись вбивать низкие каблуки в дубовую столешницу со всей мощью затянутых в белые чулки крепких спортивных ног, а сидевшие поблизости господа, нагнувшись, заглядывали им под подолы. Стол ходил ходуном, подпрыгивали бутылки, скакали рюмки и бокалы, бряцали столовые принадлежности, обглоданные кости на блюде сложились в скелет доисторического ящера и пустились в пляс. Белокурые фройляйн под аплодисменты разоблачились, явив взорам строгую эсэсовскую униформу — серые блузки, прямые юбки, — хитроумно запрятанную под слезшими, словно змеиная кожа, традиционными баварскими костюмчиками, и под людоедский вой продолжили процесс раздевания, сверкая обнажившимися плечами и величественными белоснежными бюстодержателями. Гимнастку сдёрнули-таки с трапеции, и она под общий гогот свалилась в блюдо с костями тираннозавра.

Валленштайн торжественно поднялся, неверной рукой пригладил волнистые рыжевато-пшеничные волосы и с пафосом воскликнул:

— Господа! Господа! Какого чёрта у нас тут только пойло лягушатников? Будем патриотами, господа! Эй, вы там, герр обер! Шнапсу!

Штернберг, развалившись на стуле, цедил «Мартель» и презрительно улыбался. Он был до отвращения трезв. Лишь жар в ушах и горячий треугольный румянец на скулах свидетельствовали, что в этот вечер он пил отнюдь не воду. Он думал о том, что ещё ни разу в жизни не напивался не то что до опьянения — до малейшего признака слабости в ногах. Он пил и ждал каких-нибудь характерных симптомов, в которых наконец потонет осточертевший механизм рассудка. Но рассудок, напротив, будто промыло алкоголем, и всё вокруг воспринималось с режущей сознание отчётливостью. Каждая мысль, и своя, и чужая, была острой, словно бритва, и яркой, словно магниевая вспышка.

Сосед слева, эсэсовец из управления по вопросам арийского бракосочетания, недавно растроганно принявший извинения Штернберга, поворотился к нему и проницательно заметил:

— Скучаете?

— Именно так. Вы тоже.

— Да, — с вызовом ответил чиновник брачного управления, — чертовски скучаю, милостивый государь. По долгу службы я вынужден ежедневно просматривать десятки фотографий таких вот половозрелых самочек в купальных костюмах и их женихов в плавках, решая, законно ли будет дать им разрешение на скрещивание, и знали бы вы, в каком месте у меня всё это уже сидит. Я теперь не способен польститься даже на Марлен Дитрих.

— О, я вас очень хорошо понимаю.

— Понимаете? Правда? — обрадовался заведующий вопросами законных сношений. — А вот другие не понимают, завидуют, недоумки. Думают, так оно интересно — вымерять этим чёртовым куклам ширину бёдер. Знали бы они, какая это зверская скука.

— Скука везде, уверяю вас. Теперь-то я это точно знаю… Послушайте, этот французский морс, иссуши его Первосолнце, на меня совсем не действует. Как там называется та ядрёная смесь, когда в чешское пиво доливают русскую водку?

— Вы что, хотите, чтобы вас отсюда вынесли? — изумился чиновник.

— Хочу, — решительно ответил Штернберг.

— Пить русскую водку не патриотично, — заметил Валленштайн.

— Наплевать, я сейчас предпочитаю быть не патриотом, а пьяной в хлам свиньёй. Эй, официант!

— Стой, погоди, а как же твоё мужское посвящение?

— Да ну его к дьяволу. Эти твои валькирии, Макс, напоминают цветные плакаты с уроков расоведения. Такая же скучища. Помнится, в гимназии мы подрисовывали на них усы углём, чтоб повеселее было.

— Ну а какие женщины тебя привлекают?.. Не хочешь говорить? Тогда, позволь, я угадаю. Тут следует исходить из принципа контраста. Ты высок — поэтому, вероятнее всего, тебе нравятся миниатюрные. Ты блондин — следовательно, предпочтёшь брюнетку или шатенку. Кудрявую. Обычно худым симпатичны пышечки, но здесь требуется внести поправку на то, что ты у нас натура утончённая, значит, тебе подавай изящненькую, большеглазую нимфочку с лицом испуганного подростка. Ну как — я угадал?

— Темноволосая, кудрявая — да у тебя какая-то еврейка получилась.

— Почему обязательно еврейка? — вмешался брачный чиновник. — Вестический тип. Не оптимальный, но вполне расово полноценный.

— Погоди ты со своим денатуратом, — умолял Валленштайн, — успеешь ещё. Я ведь знаю, к кому тебя стоит отвести. Самое то, клянусь, тебе понравится.

Тем временем невозмутимый кельнер доставил три необъятных кружки с обильно пенящимся пивом и запотевшую прозрачную бутылку. В мгновение ока он разлил водку по рюмкам.

— Герр обер, боюсь, вы нас неправильно поняли, — Валленштайн придержал официанта за локоть, — пиво с водкой требовалось ему одному, — он указал на Штернберга, — лично я не самоубийца. Я ещё надеюсь уйти отсюда на своих двоих.

— Нет, всё верно, — возразил Штернберг. — Полагаю, трёх мне будет довольно.

Чиновник из расового управления поглядел на него с жалостью.

— Бог мой, давайте я вам лучше старого доброго рейнского налью. Не пейте вы эту пакостищу. От неё ж конечности отнимаются, а наутро спасёт только гильотина.

— Вот и чудно. — Штернберг поправил очки и с хмурой сосредоточенностью приступающего к важному опыту лаборанта взял рюмку двумя пальцами и погрузил в кружку. Пивная пена полилась черезкрай.

— Эстетика, — прокомментировал Валленштайн.

Штернберг одним махом опрокинул в себя огромную кружку — рюмка льдисто лязгнула о зубы. Брачный чиновник смотрел на него со священным ужасом.

— Англичане называют таких перфекционистами, — гордо пояснил впечатлённому расоведу Валленштайн. — Если уж он возьмётся что-то делать, остальным останется только отдыхать.

Пару минут Штернберг прислушивался к ощущениям, разочарованно пожал плечами и потянулся за второй кружкой.

— Не стоит, — остановил его расолог. — Время-то ещё не вышло. Скоро вы и так будете трупом.

— Вот и прекрасно. Я хочу быть дважды трупом.

На содержимое второй кружки внутри катастрофически недоставало места. Штернберг принялся отхлёбывать пиво маленькими глотками и безукоризненно твёрдой, как у хирурга, рукой доливать после каждого глотка в кружку водку.

— Высший пилотаж, — одобрил Валленштайн. — Где ты всего этого брался? В своём университете?

— Макс, назови хотя бы одну вещь, о которой я не имел бы ни малейшего понятия, и я почувствую себя самым счастливым человеком в этом вонючем мире, — мрачно сказал Штернберг, поглощая свою адскую смесь.

Водка быстро кончилась, и в дело пошёл коньяк. Специалист по истинным арийцам смотрел на Штернберга умилённо, с нежностью и обожанием.

— Чёрт возьми, я вам всё-таки выдам разрешение на супружество, — заявил он, чуть не плача от восхищения. — Особым постановлением. Хрен с ним, с браком. Такие люди нам нужны.

— К счастью, ваши бесценные услуги мне покуда не требуются…

— Слышь, Альрих, вставай, пока ты ещё можешь ходить, — подтолкнул его Валленштайн. — Ты уже достаточно нагрузился, чтобы избавиться от всех комплексов. Ты должен ощутить потребность стать мужчиной.

От неимоверного количества выпитого Штернберг ощутил-таки одну острую потребность, но вовсе не ту, на которую рассчитывал Валленштайн. Он встал из-за стола, отметив какую-то новую, особую, но уж слишком слабо выраженную лёгкость и плавность своих движений, а также то, что ментальный мир под воздействием алкоголя так плотно вошёл в мир грубо-материальный, что теперь едва можно было отличить мельтешение человеческих мыслей от мерцания ламп в сигаретном дыму, и над столом, подобно тусклым радужным отражениям в мыльном пузыре, за доли мгновения проносились сотни видений вдрызг пьяных людей, и каждый здесь видел своё, и только Штернберг — чужое.

Валленштайн схватил его за руку.

— Ты куда? Погоди, я тебя провожу. Один ты заблудишься.

— Сортир я и без тебя найду, сиди.

— Какой ещё, к чёрту, сортир? Я тебе про женщину говорю. Про женщину твоей мечты. Все сортиры потом. Будь, наконец, мужчиной.

— Тебя, Макс, послушать, так по-твоему выходит, между посещением женщины и ватерклозета совсем небольшая разница получается, что это, в самом деле, за мерзость… Санкта Мария и дюжина блудниц, да отцепись ты от меня, не то я прямо тут обоссусь, и это уже будет далеко не эстетика.

После ухода Штернберга эсэсовец-расовед, вдохновлённый призывами Валленштайна относительно настоящих мужчин, притянул к себе тяжёлую кружку, наполненную смертоубийственной водочно-коньячно-пивной смесью, понюхал и вдруг отважно вылакал до дна в несколько больших глотков, после чего на некоторое время впал в глубокую задумчивость, затем тихо икнул и обморочно сполз под стол.

* * *

Желтоватый, словно кость, кафель был сплошь покрыт мелкими трещинами, под потолком пульсировала тусклым светом матовая, с лёгким оттенком сепии, лампа. Штернберг сунул руки под ледяную струю, завернул тугой кран. Вода, укромно журча, сгинула в бездне сливного отверстия раковины, и наступила совершеннейшая тишина, изредка прерываемая сипением испорченного бачка в дальнем углу Широкое, во всю стену, бездонное тёмное зеркало бесстрастно демонстрировало Штернбергу его отражение. Мундир — само совершенство, как всегда. Чёрное и белое, серебро крестов, тевтонская благородная строгость. Несравненно благороднее и строже смехотворной, гадостной физиономии. Штернберг дико огляделся вокруг. Он был омерзительно трезв. Он просто погибал от отвращения к себе.

В тесном коридоре его поймал Валленштайн и молча повлёк куда-то по бесконечным переходам, подъёмам и спускам, и в конце концов — вверх по крутой скрипучей лестнице. Штернберг покорно шёл, поддерживая под руку то и дело оступавшегося приятеля. Ему было всё равно, куда идти, решительно всё равно.

Там, куда они пришли, было на удивление чисто, тихо и благопристойно. Обстановка напоминала провинциальную гостиницу: запах старого дерева, ковровая дорожка, заглушающая шаги, тусклые узорчатые светильники на стенах. Валленштайн остановился напротив одной из дверей, пригладил волосы, поправил галстук и постучался. Едва дверь открылась, щёлкнул каблуками, отвесил изысканный хмельной поклон и галантно изрёк:

— Мирель, ты, как всегда, ослепительнее звёзд на небе.

— Фу, да ты пьян, — брезгливо ответили из комнаты. — И с компанией. Я тебя предупреждала — никаких собутыльников.

— Мирель, ангел, смилуйся. — Валленштайн придержал чуть не захлопнувшуюся у него перед носом дверь. — Это не компания. Это Альрих, помнишь, я тебе про него рассказывал? Великий маг, знаменитый учёный, мой начальник и друг. В тыщу раз благороднее меня, достойнейший в мире человек, а губит себя добровольной аскезой. Только в твоей власти разубедить его, я знаю.

Штернберг отчётливо ощутил, как за дверью раздражение сменилось острым любопытством. Он знал, существует категория жриц любви, которые сами выбирают себе клиентов. Эта, похоже, была как раз из таких.

— Перед твоей неземной красотой не устоит никто, — продолжал расточать благоглупости Валленштайн. — Только ты достойна быть первой женщиной одного из величайших людей рейха. Мирель, нация тебя не забудет…

— А твой друг-то что, язык проглотил? — поинтересовались из-за двери. — Или уже настолько пьян, что мама-папа выговорить не может?

— Он не пьян, он стесняется, — объяснил Валленштайн, исподтишка ткнув Штернберга под рёбра. — Бог мой, у него есть на то повод.

— Да я уж вижу. — Дверь распахнулась, и стоявшая за ней женщина успела разглядеть самое главное, прежде чем Штернберг потупился и отвернул лицо.

— Мирель, красавица, цветок мой весенний, да ты только не пугайся, он вовсе не так страшен, каким кажется на первый взгляд… — Валленштайн прикусил язык, получив от Штернберга чугунный подзатыльник.

— Хам, — сказала женщина. — Я б на месте твоего начальника давно тебя уволила. Иди проспись, пьяная свинья.

Штернберг тем временем уже повернулся, чтобы уйти, но женщина вдруг взяла его за руку.

— Иди, иди отсюда, — добавила она для Валленштайна. Тот весело подмигнул Штернбергу и пошёл прочь, передвигаясь замысловатыми зигзагами от стены к стене.

— Осторожнее там, с лестницы не свались, — сказал ему в спину Штернберг.

— А ничего ему не сделается, — проворчала женщина, запирая тяжёлую дверь.

Штернберг лучше кого бы то ни было на свете знал, как всё это неисчислимое количество раз случалось с другими, в его бездонной памяти хранились тысячи подслушанных вариаций одного старого как мир сценария, но теперь, когда он сам оказался в главной роли, а не в привычном качестве безбилетника на галёрке, он почувствовал себя до жути неуютно, никчёмно, отвратительно, и больше всего, пожалуй, ему хотелось трусливо смыться куда-нибудь подальше из этой большой сумрачной комнаты с бархатными драпировками и кроватью-аэродромом. Не зная, что с собой делать, он сел в ближайшее кресло. Отступать было позорно, делать какие-то поползновения — глупо и противно. Всё равно что бездарно играть для миллионного дубля в бесконечной мутной кинокартине. Он загнанно покосился на стоявшую посреди комнаты женщину. Невысокая, тонкая и темноволосая, она походила на француженку. Красивая женщина, даже очень. По внешности и не скажешь, каким промыслом она зарабатывает на жизнь. Зато по ауре всё видно. И сознание проглядывается насквозь, и в нём, как в давно не чищенном аквариуме, плавают далеко не самые аппетитные вещи, какие-то мелкие житейские мечты, всплывшие кверху брюхом, какие-то разлагающиеся разочарования и осадок частых грязных скандалов. Слабое и потому совсем прозрачное сознание этой женщины отчего-то напомнило Штернбергу те незабываемые в своей чудовищности живые анатомические пособия с прозрачными вставками, что он видел в Равенсбрюке. И вожделения к ней он испытывал ничуть не больше, чем к тем несчастным.

— Значит, вы и есть тот самый эсэсовский маг, — сказала женщина, подходя поближе на своих высоких каблуках. — Боже, как вы, оказывается, молоды.

Его угрюмое молчание и полнейшая безынициативность, громоздкая согбенная фигура и бессильно опущенные большие руки с угрожающе посверкивающими перстнями — он чувствовал — производят впечатление угнетающее и жутковатое, но в то же время его досадное уродство — при многих достоинствах — бьёт на жалость, и потому эта женщина не прочь приласкать его, хмурого девственника, очень, видать, стесняющегося своего недостатка.

Когда она подошла совсем близко, он в замешательстве опустил голову, настороженно прислушиваясь к её терпкому любопытству и к её размышлениям о том, с чего лучше начать и следует ли расценивать его пассивное ожидание как пьяное безразличие или всё-таки как юношескую робость. Он ощутил мягкие щекочущие прикосновения, скользящие по волосам. Это было непривычно и неожиданно приятно.

— Какая у вас роскошная грива, — искренне восхитилась женщина, запуская руки в его густейшую шевелюру, с наслаждением перебирая длинные тёплые пряди. — Будто шёлк. И удивительный цвет. Чистое золото.

— Тонкие холодные пальцы гладили, ерошили и теребили, и, когда они добрались до затылка, Штернберг вздрогнул от лёгкого озноба, пробежавшего по спине. Женщина улыбнулась, видя, как вспыхнуло алым его полуприкрытое светлыми волосами оттопыренное ухо. Похоже, будет и впрямь забавно, подумала она, и эта её мысль сразу вернула Штернберга в прежнее состояние унылого недоверия. Он отстранился. Женщина опустилась перед ним на колени, и теперь уже глупо было избегать её чуть насмешливого и чрезвычайно любопытного взгляда. Она была хрупкая, как подросток, её ладони, лежавшие на его угловатых обтянутых чёрной шерстяной тканью коленях, казались совсем маленькими.

— Значит, маг, — повторила она, поглаживая его вялые безучастные руки. — Ваш друг тоже называет себя магом, но в нём нет ничего необычного. Вот разве что он прямо сквозь конверты читает те письма, содержание которых ему знать не полагается. А что можете вы?

— Всё, — тихо сказал Штернберг.

— Что — совсем-совсем всё? — игриво переспросила женщина.

— Почти.

— Например?

Штернберг не ответил. Ему было скучно и тошно.

— А будущее вы можете читать?

— Немного.

— Как, по ладони?

— Да вот хотя бы по ладони. Это называется хиромантия. Только там всё очень приблизительно. И к тому же лишь один из вариантов.

— Каких вариантов?

— Которые выбирают…

Женщина поднесла к его лицу узкие белые ладони.

— И что вы здесь видите? — спросила она, но он не успел рассмотреть линий, потому что её руки уже скользили по его щекам, по подбородку. Её не слишком занимало собственное будущее. Ей просто очень пришлась по душе свежесть и гладкость необыкновенно молодого лица этого странного клиента. Она сняла с него очки и пригладила на правую сторону его длинную чёлку, так, чтобы скрыть раздражающее уродство, и была поражена результатом.

— Боже, да вы, оказывается, красавчик.

Перед ней сидел словно другой человек, и только пунцовые следы от очков по бокам переносицы напоминали о том, что этот лик северного божества ещё несколько секунд назад был маской из грубого фарса.

— За что же вас так? — тихо спросила женщина.

Пронзительно-голубой глаз меланхолично глядел в неё, сквозь неё, в какую-то неведомую даль, а уголки большого твёрдого рта были печально опущены. Впервые ей совершенно искренне захотелось поцеловать своего клиента — мучительно захотелось. Она подалась вперёд, но он отклонил лицо и придержал её за плечи, впрочем, довольно неуверенно. Тяжесть его больших горячих ладоней (столь элегантный покрой которых ей ещё ни у кого не приходилось видеть) напомнила ей что-то ни разу не пережитое, но, тем не менее, полузнакомое, что-то из иной, лучшей жизни, чей призрак следует по пятам за многими — теми, кто хоть самую малость умеет мечтать. Женщина, склонив голову набок, нежно потёрлась губами о его руку. От его золотистой кожи пахло летним днём, полынным ветром, солнцем. Женщина торжествующе улыбнулась: она редко ошибалась в своём выборе, а сегодняшний оказался как никогда удачен.

Штернберг ощутил зарождающуюся волну чужой чувственности, багряным сполохом всколыхнувшую полумрак комнаты и заставившую вздрогнуть самую сердцевину каждого его нерва, — и подумал, что, пожалуй, ни брезгливость по отношению к мутной, захватанной ауре гетеры, ни отвращение к данному виду плотских ублажений не помешают ему вполне сносно пройти весь путь по накатанной другими колее, — но всё же что-то его останавливало. Даже не столько назойливый ворох тех однообразных картинок, которые он успел подглядеть, случайно или нарочно, за всю свою жизнь и которые теперь листопадом кружились в памяти. Дело было в другом, в каком-то необъяснимом неприятии происходящего, связанном с чётким образом, непрошенно водворившимся в ещё не полностью одурманенном сознании: вот сейчас, за этим плотно зашторенным окном, за густой завесой снега стоит гимназист-очкарик в хорошо сшитом, но уже коротковатом пальтишке, в колючих шерстяных гольфах, с угловатым ранцем за спиной, расчётливый тринадцатилетний пакостник, продавец подростковых грёз, стоит и деловито дожидается очередной порнографической карточки в свою коллекцию. И страшно не хотелось так покорно, так автоматически предоставлять этому презрительному паршивцу его дешёвый ходкий товар. К тому же стоит лишь вообразить двойное, далеко не только водочно-пивное, тяжелейшее похмелье, которое будет поджидать утром, столь грязное и гнусное, что жить не захочется. Если уж сейчас так погано… Клин клином, советовал Валленштайн. А, к чёрту его.

Штернберг нашарил на столе очки, рывком поднялся с кресла, довольно грубо оттолкнув возившуюся с тугими пуговицами его кителя женщину, и размашисто подошёл к окну. За портьерой ничего не было видно, кроме тёмных крыш, припорошённых сухим снегом, но за ними мерещилась тощая голенастая фигурка, такая, какую он когда-то видел в тяжёлых сумрачных зеркалах возле раздевалки в гимназии.

Он тряхнул головой и решительно направился к двери.

— Куда вы? — воскликнула женщина — удивлённо, уязвлённо, разочарованно.

— Простите, — в замешательстве пробормотал он, почувствовав, что сильно оскорбляет её своим преждевременным уходом. — Я не знаю, как объяснить… Я не должен… Простите. Ах, да. — Он похлопал себя по карманам, пытаясь вспомнить, куда задевал бумажник.

Женщина правильно истолковала его суетливые движения.

— Не надо, — резко сказала она, поправляя приспущенное с плеч платье. — Не за что.

— Простите, — совсем сконфуженно повторил он, шагнул за порог, тихо прикрыл за собой дверь — и будто и не было его.

Женщина присела на угол кровати. Ей почему-то нисколько не хотелось выкрикивать тех хлёстких ругательств, какими она не преминула бы сопроводить унизительное бегство такого вот слабака. Прежде к ней, бывало, приходили молоденькие офицерики, трясущиеся, ровно целочка, зажатая в переулке компанией пьяных солдат, — позже с такими она предпочитала не связываться, а тут бес дёрнул. Было очень холодно, очень пусто. Она поднесла к лицу руки, ещё хранившие летнее тепло нагретых солнцем сосновых стволов, жаркого песка, горячей сухой травы на опушке, огромных камней у лесной реки. Казалось, на ладонях осталась золотая пыльца. Женщина опустила голову и беззвучно заплакала от обиды, непонятной ей самой, но столь острой, какие она переживала только в детстве.

Штернберг в накинутой на плечи шинели и в набекрень надетой фуражке вышел на заснеженную улицу. Занималось сумрачное утро. Вполне твёрдыми шагами он двинулся прямо посередь мостовой в сторону зари, его подкованные сапоги громыхали по обледеневшей брусчатке, редкие машины его объезжали, а полицейские от него шарахались. Так он дошёл до старинного, громоздкого, с густо зарешеченными полуподвальными окнами особняка на Бриннер-штрассе, где располагался гестаповский отдел охотников за экстрасенсами.

Бригаденфюрер Зельман, в это утро приехавший на службу пораньше, сразу за входной дверью почувствовал тяжёлый спиртной дух и собрался было учинить допрос часовым, но тут же понял, что зря на них грешит: у входа в вестибюль стоял, слегка покачиваясь, долговязый эсэсовец в накинутой на плечи огромной чёрной шинели и страшнейшей руганью буквально в стену вколачивал ошарашенного бедолагу, проверявшего документы. На очередное возражение дежурного эсэсовец так шарахнул кулаком по деревянному переплёту кабинки, что одно стекло треснуло. Стол дежурного по ту сторону перегородки вдруг вспыхнул бешеным пламенем.

— Бог мой, Альрих, — изумился Зельман. — Что вы здесь делаете?

Штернберг обернулся. Лицо его было иссиня-белым, а губы — сизыми, как у насмерть замёрзшего в снегах под Москвой.

— Доброе утро, генерал, — с трудом выговорил он, едва ворочая непослушным языком. — Мне надо к вам. А этот идиот меня не пускает.

— Ради всего святого, что у вас за вид? Что с вами стряслось, откуда вы взялись такой?

— Штернберг развёл руками; перчаток у него не было, ногти, обычно ярко-розовые, имели трупный тёмно-фиолетовый оттенок.

— А вы разве сами не видите, только что вернулся со всеимперского съезда Союза Германских Алкашей, — осклабился он.

Зельман молча покачал головой, ему недоставало слов.

— Ну, чего вы там встали столбом? — Он постучал тростью в стекло кабинки дежурного. — Пропустить немедленно. И потушить огонь — или вы хотите, чтоб сгорело всё здание? — прибавил он таким тоном, будто дежурный являлся виновником возгорания.

Часовой, не спуская глаз с жуткого видения в чёрной фуражке, попятился и ладонью вдавил кнопку, разблокировавшую вращающуюся дверь. Зельман подтолкнул Штернберга в спину.

— Пошевеливайтесь, герой кабака…

Миновав дверь, Штернберг направился к лестнице тяжеловесной, несколько валкой, но весьма уверенной походкой.

— Ну вы даёте, ну орёл, рыцарь бутылки, — распекал его Зельман, пока они поднимались по высокой лестнице на второй этаж. — Не ожидал я от вас такого позорища, Альрих, уж никак не ожидал. Надрались как свинья, хлеще фельдфебеля из похоронной команды.

— А я нисколько и не пьян, — заявил Штернберг. — Хотел бы я, дьявол меня забери, быть пьяным. Но я, оказывается, даже напиться толком не способен, понимаете? Я тр-резв как стекло. Я знаю, кто я, знаю, кто вы, знаю, где нахожусь и отчего пил. А знаете, сколько я выпил? Вы не поверите. У меня вместо крови чистый спирт. Хотите попробовать? — И Штернберг с глупым гоготом достал из ножен эсэсовский кинжал и поднёс к запястью.

— Прекратите валять дурака, — рассердился Зельман. Он схватил Штернберга за руку и выкрутил клинок из его холодных как лёд, окоченевших пальцев.

— Валленштайн говорил, что это поможет, — бормотал Штернберг, — а оно ни хера не помогло…

— Так-так, значит, инициатор — Валленштайн. Следовало догадаться. Куда он вас водил?

— Не знаю… к какой-то женщине. А я ушёл.

— Вы больше слушайте этого вашего Валленштайна, тот ещё умник… Что с вами в последнее время творится, Альрих? Я уже больше месяца вас не видел, почему вы от меня постоянно бегаете? Когда я на прошлой неделе приезжал в ваш институт, мне сообщили, что вы удрали с чёрного хода. Как это понимать?

Штернберг помотал головой, силясь развеять сонную одурь.

— Г-генерал, мне нужно с вами поговорить. Мне очень нужно с вами поговорить.

— Ну а где вы раньше-то были?

— А раньше я не мог решиться. Мне дико с-стыдно перед вами, вы ведь правы, я оказался размазнёй… — бормотал Штернберг так тихо, что Зельман его едва слышал. — Я чувствую себя куском дерьма. С-самого вонючего. У меня всё внутри зверски болит…

— Неудивительно. Судя по вашему виду, вы заработали нешуточное отравление.

Зайдя в кабинет, Зельман первым делом наполнил водой из графина большой высокий стакан и вручил Штернбергу, тупо стоявшему посреди комнаты призраком павшего на незримом фронте беспробудного пьянства.

— Идите промойте желудок. Уборная направо в конце коридора.

Штернберг молча помотал головой. Зельман сдёрнул с него шинель, развернул за ремень и толкнул по направлению к двери.

— Когда вернётесь, тогда и поговорим.

Возвратился Штернберг лишь минут через пятнадцать, отчаянно шатаясь, и со стоном рухнул на диван. Рядом на стеклянном столике уже стояла тарелка с нарезанным лимоном и давешний графин с водой. Штернберг потянулся было к графину, но рука, описав крутую дугу, рухнула подбитой птицей, не достигнув места назначения, и он замер в неестественной позе, безжизненно свесив голову с пухлого кожаного подлокотника. Его несколько прояснившийся голубой глаз выражал страдание.

Зельман сидел рядом на стуле, опираясь на поставленную между колен чёрную трость, и, насупившись, смотрел на него.

— Вот вам и равенсбрюкская комиссия, — мрачно сказал генерал. — Ну и что теперь прикажете с вами делать?

— Можете сообщить Гиммлеру, — пробормотал Штернберг, — о моём вопиющем служебном несоответствии. Это будет вполне с-справедливо.

— Дурень вы, Альрих.

— Зельман, п-послушайте… Люди такое дерьмо. Я всегда это подозревал, а теперь точно знаю. Ч-человек — просто мешок с говном. Независимо от расовых признаков. С-самая лучшая политика — всех в концлагерь, и всё. В-всех… в-в топку…

— Альрих, зачем же так утрировать, — вздохнул генерал. — Что вы, самом деле, как подросток. Слушать смешно.

— Ну что же, с-смейтесь, — зло сказал Штернберг, с усилием раздвигая онемевшие губы. — Интересно знать, когда вы с инспекцией по лагерям ездили, вам показывали, как из детей кровь выдавливают на медицинские нужды? Как сок из томатов, Полностью. Вы тогда тоже смеялись?

— Вы ещё слишком молоды…

— И вам больше нечего сказать? Вот только не надо, Б-бога ради, про историческую необходимость и право силы…

— Нет, я всё-таки скажу. А вам полезно будет послушать. То, что я скажу, элементарно. Вы всей своей жизнью подтверждаете действие этого права силы. Вы живёте, хотя могли бы умереть ещё в детстве. Вы достигли весьма высокого, особенно для ваших лет, положения, растолкав локтями других, — почему же вы не слюбезничали и не уступили им место? Вы мстите за причинённые вам обиды, Вот во всём этом народы и государства целиком подобны отдельным людям…

— Ну зачем вся эта тошнотворная демагогия? Вы же и сами не верите в то, что говорите, — прошептал Штернберг.

— Альрих, Альрих. Я ведь тоже иногда сомневаюсь. Но я давал присягу. Как и вы. Долг, возложенный на нас родиной, иногда бывает крайне тяжёл. Надеялся я, что именно вот этот долг вас минует, ну да что теперь говорить… Как бы мы ни сомневались, могущество нашей страны должно быть выше наших слабостей. Потому что без неё мы никто. Вы со мной согласны?

— Да, согласен… Но вы когда-нибудь заходили в лагерный морг, Зельман? Вы знаете, что делают с людьми в штрафблоке?

Ответа не последовало. Штернберг вздохнул, закинул долгие ноги в высоких хромовых сапогах на подлокотник дивана, вытянулся и закрыл глаза. В темноте замаячила гладкая, сытая физиономия коменданта Зурена. «Вы не думайте, что мы прохлаждаемся здесь, в тылу, карауля толпу баб и сопливых детей, Ни в коем случае. У нас своя борьба. Дети вырастут, а бабы нарожают полчища новых врагов. Мы же душим врага в зародыше. Внутренний враг опаснее внешнего…»

Штернбергу вдруг припомнилась очень давняя картина. Двое хлыщей в одинаковых костюмах-тройках, вольно переступившие порог широко распахнутой двери, монотонно отвечающие на все возражения матери: «Поймите, мадам, нас всё это нисколько не интересует». Гораздо позже Штернберг осознал, что эти двое были представителями кого-то из разъярённых кредиторов отца, — но тогда, по малолетству, не воспринял ни слова из услышанного, запомнил только, как один из визитёров, заметив двоих детей, выглядывавших из комнаты, присмотрелся к младшему, очкарику, и, ухмыляясь, скосил к крупному носу цыганистые глаза. И как же это ошпарило шестилетнего мальчишку, как возненавидел он носатого типа за мерзкую выходку, за издевательство над уставшей, измученной матерью, как яростно поклялся отомстить… Лицо того хлыща помнилось Штернбергу до сих пор. Лица подобного ярко выраженного типа спустя несколько лет стали появляться на пропагандистских антиеврейских плакатах…

«Мы душим врага в зародыше».

Господи, подумал Штернберг.

— Дело служения собственной стране никогда не бывает недостойным, — задумчиво продолжал тем временем генерал.

— Я бы поспорил, — едва слышно произнёс Штернберг, не открывая глаз. — Равенсбрюк не дело, не служение… Это ад.

Зельман смотрел на его очерченный золотистым светом профиль, ещё не совсем лишившийся юношеской мягкости.

— Альрих, на земле нет рая или ада — есть победа или поражение. Вы-то, разумеется, не помните, какое оно страшное, поражение. А я отлично помню. И помню, что было после него. Чтобы купить хлеба, приходилось тащить с собой мешок банкнот. Идёшь и видишь: в сквере трупна улице труп. Это умершие от голода… В обед получаешь жалованье, а к вечеру оно уже ни черта не стоит, бумага бумагой. В кабаках истерика, на улицах драки. Националисты всех мастей, коммунисты и уйма всякой сволочи. Единственно, кому сносно жилось, так это гробовщикам. А сколько детей тогда умирало, немецких детей… — Зельман оборвал себя, поудобнее перехватил набалдашник трости и поглядел на Штернберга. Тот спал, запрокинув голову, приоткрыв рот. На крупном подбородке и возле острого кадыка поблёскивали пробивающиеся золотистые волоски.

Зельман не стал говорить — да Штернберг всё равно не услышал бы — о том, что в то злополучное время родился — и умер, не прожив и недели, — четвёртый его с женой ребёнок; а был это сын. Генерал всегда мечтал о сыне. Да, у него три дочери, но что дочери, какой толк с девичьего племени! Вот наследник — совсем другое дело. До чего же Долго потом его преследовал призрак мальчишки — белоголового, тонкого, быстрого. Каким бы тот был — тихоней, сорванцом? Да какая разница. Как сильно он бы его любил, как гордился бы им, Вот пошёл в школу. Вот поступил в университет. В первый раз влюбился, в первый раз наделал глупостей. И впервые напился, куда ж без этого. Генерал смотрел на Штернберга, и его тяжёлое лицо было неподвижно, как у статуи. Всё-таки кретин этот Валленштайн, Тоже, нашёл панацею — пьянка и шлюхи, Разве не ясно: совсем иное требуется человеку такой породы. Не разрушительный пожар — а тихая гавань, куда всегда можно вернуться после бури… А ведь не куда-нибудь пошёл — ко мне. Зельман растянул губы в прямую черту, в которой трудно было опознать улыбку. Он, заслуженный инквизитор, хорошо знал, что порой на свете случаются вещи небывалые, мистические. И генералу начинало казаться: да вот же его долгожданный сын, два десятка лет скитавшийся по туманным пределам, откуда не возвращаются, но всё же вернувшийся — потому что его так ждали — искалеченный в боях иномирья, принёсший трофеями необыкновенные и страшные свои умения.

Зельман поднял с полу чёрную шинель и укрыл ею спящего, осторожно снял с него очки и положил на стол, затем приотворил окно. Самое дело после неумеренных возлияний — как следует выспаться, лучше ещё ничего не придумано.

Под вечер Штернберг очнулся и долго не мог сообразить, где находится. Каждое воспоминание о прошедшей ночи было подобно громоздкому кубу пустоты, падавшему на дно рассудка и лопавшемуся под тяжестью последующего.

Он на ощупь отыскал стеклянный столик, растворившийся в сумерках, терпеливо исследовал его и нашёл очки. Комната обрела свой облик, полустёртый густыми тенями. По карнизу мерно стучали капли. Неуклюже переступая на затёкших ногах, словно на ходулях, Штернберг подошёл к окну — такой вялый и слабый, хоть рассыпайся прахом, — и без интереса поглядел на испятнанную оттепелью улицу. Стены домов потемнели от талой влаги, над крышами шли низкие свинцовые тучи, минуя светлый палевый горизонт. Пустота затопила всё сущее, и осталось лишь перестать барахтаться и покорно сдаться, утонуть, раствориться каплей холодного ничто в вязком сером океане. Штернберг закрыл глаза, вдыхая едкую зимнюю сырость. Когда вновь глянул на улицу, по ней вдоль края узкой панели деловито шёл белобрысый десятилетний мальчик в ярко-жёлтой куртке поверх сливающейся с темнотой коричневой формы юнгфолька и нёс перед собой огромную птичью клетку. В клетке никого не было. Солнечно-горящий в сумерках осколок непривычного, неуставного, нездешнего цвета так поразил Штернберга, что ему захотелось хоть на чуть-чуть задержать удаляющийся проблеск. Он распахнул окно и склонился над улицей.

— Эй, пострел!

Мальчик оглянулся, заморгал, поставил клетку на мокрые камни и вскинул правую руку.

— Хайль Гитлер, господин офицер!

— Ты куда это направился с такой переносной тюрьмой?

— Да я тут, рядом…

— Куртка у тебя просто замечательная.

— Ага, — мальчик неуверенно улыбнулся. — Мама сшила.

— Небось специально для того, чтоб тебя в любой толпе можно было отыскать.

— Ага, точно…

— Зачем тебе такая большая клетка? Ты ведь в неё сам запросто поместишься.

— Не, не поместюсь…

— На что она тебе, если не секрет?

— А у меня тут чижики.

— Она ж пустая.

— Не, тут чижики. Целых пять штук.

— Да ладно тебе сочинять. Никого я там не вижу.

— Это вам оттуда не видно. А тут всё равно чижики. — Мальчишка щербато улыбался с такой озорной беззлобной иронией, какой Штернберг давно ни у кого не встречал, особенно у привыкших беспрекословно повиноваться детей.

— Ну хорошо, допустим, — согласился Штернберг, принимая мальчишкины правила, — а тебе не жалко держать их в неволе?

— Я их буду кормить… А если им надоест, выпущу.

— Если им надоест? Или тебе?

Мальчик засмущался, натянул на голову жёлтый гномий капюшон, подхватил клетку и припустил прочь, то и дело оборачиваясь.

Штернберг усмехнулся, сел на подоконник, размазал по ладоням грязь с мокрого карниза. Какая-то едва зародившаяся, ещё совсем слабая и невнятная мысль не давала ему покоя. Он позволил ей набраться сил и неожиданно понял, что окрепшая мысль, отчасти против его воли, уже принадлежит к высшей касте Блестящих Идей, которые он считал своим долгом воплощать в жизнь во что бы то ни стало. И он почувствовал себя так, словно у него мгновенно изменился состав крови: из медленной и холодной болотной жижи она превратилась во всегдашний жидкий огонь.

Этой же ночью он выехал в Равенсбрюк.

Равенсбрюк

4-10 января 1944 года

Прибытие Штернберга стало для лагерного начальства весьма неприятной неожиданностью. Когда он в седьмом часу утра нагрянул в комендатуру и безапелляционно потребовал сопроводить его в специальный барак для отобранных комиссией заключённых, Зурен, сдёрнутый с тёплой перины и со сна ничего не соображавший, был застигнут врасплох и даже не пытался опутать приезжего липкими сетями своего гостеприимства, что изобретательно сделал бы в любое другое время. Выходя на лестницу, Штернберг слышал, как Зурен горланит на кого-то из адъютантов — комендант отчаянно боялся неприятностей на свою голову (и, как вскоре выяснилось, не без оснований).

Лагерфюрер отважился заметить:

— Откровенно говоря, штурмбанфюрер, я думал, мы вас здесь больше не увидим.

Штернберг взглянул на лагерфюрера точно на насекомое.

— А кто вам, собственно, давал разрешение думать? Думать будете тогда, когда вам прикажут. В частности, если я недосчитаюсь кого-нибудь из выбранных мной заключённых, то, пожалуй, позволю вам немного подумать над оправданием, прежде чем отправлю вас на подмогу бойцам Восточного фронта.

Лагерфюрер запнулся на ровном месте и больше не смел раскрыть рта.

К семи часам ещё не завершилась перекличка — узников здесь поднимали в четыре часа утра, а изнурительные «аппелли» продолжались по три часа и более — и плац рябил однообразными одеяниями заключённых. Поперёк грязно-синих арестантских полосок в режущем свете прожекторов стремительно летел снег. На площади стояла совершенно особая тишина, грандиозное безмолвие тысяч живых, дышащих, утомлённых людей, и в заснеженном воздухе глохли жестяные выкрики надзирателей. Никогда Штернбергу не доводилось видеть такого количества узников сразу. Это людское море было так огромно — казалось, качнись оно, и вмиг будет сметена редкая цепочка солдат, рассыплется в пыль высокая стена, и разорвётся в клочья колючая проволока, и ничего здесь не останется, кроме нескольких десятков мёртвых тел, в мундирах и в робах, да плоских уродливых строений, заметаемых снегом. Но эта картина была несбыточной: окрики надзирателей давно выбили остатки воли, плети вбили вечный страх. Те, в серой форме, были не людьми — частицами сковавшей мир холодной силы, по чуждости превосходившей даже силы стихий. Заключённые смотрели сквозь серые тени, словно сквозь морок, и видели вокруг лишь бескрайнее небо, сыпавшее пропитанный гарью снег, да пламенеющий дым на вершине трубы крематория, заметный отовсюду, тускло-багрово и ярко-ало мерцающий сквозь снежную круговерть. Штернберг чувствовал, как на губах тает снег и остаётся пепел. Он слизнул едкую горечь чьих-то жизней и вместе с узниками поглядел вверх, на красное сияние в низком небе, опускающемся на землю снегом и прахом.

Построение узников, получивших статус ценных для государства людей, проходило в стенах барака, позже, чем общие «аппелли», и Штернберг как раз успел к его началу, чтобы лично провести перекличку в соответствии с собственным списком. Люди, выстроившиеся вдоль сумрачного коридора, взрослые и дети, сразу узнали этого приезжего эсэсовца — первое его появление вызвало значительные перемены в их жалком существовании, повторный же его визит наверняка знаменовал что-нибудь ещё более важное — и множество пар глаз теперь напряжённо следили за каждым его движением. Штернберг с непонятным ему самому облегчением переводил дух всякий раз, когда кто-нибудь откликался на называемое имя — будто, записав однажды имена этих людей своей рукой, он был в ответе за их судьбу. И со странно-острой досадой обнаружил, что недостаёт шестерых, причём остальные старались о них не думать. На его суровый вопрос блокфюрер что-то невразумительно промямлил, а в мыслях стоявшего рядом лагерфюрера царил полный сумбур.

— Итак, пропали шестеро человек, — ядовито произнёс Штернберг, — и что же, выходит, никто не знает, где они? Я ко всем обращаюсь — добавил он, посмотрев на заключённых.

— Им сделали укол, — сказала крайняя в ряду чернявая девочка.

Штернберг подошёл и вдруг узнал её — это была та маленькая еврейка, которая месяц назад чуть не умерла у него на руках.

— Какой ещё укол? — спросил он.

— Пришёл доктор и сделал им укол. Такие уколы делают тем, про кого думают, что они слишком больные.

Штернберг медленно повернулся к лагерфюреру.

Главный надзиратель посерел.

— Позвольте, штурмбанфюрер, это самая обычная процедура, — пробормотал он. — Укольчик фенольчику для недееспособных, у нас это повсеместно практикуется…

— Да? Прекрасно, — осклабился Штернберг. Белоснежные его зубы прямо-таки сочились прозрачным ядом. — Предлагаю вам, партайгеноссе, прогуляться сейчас к медблоку, мнится мне, вам тоже не повредит хорошая порция фенольчику, потому что мыслительный аппарат у вас, по всему видать, давно уже недееспособен… Вам приказано было не трогать людей из этого барака?! — внезапно заорал он на лагерфюрера.

— Так точно, — ответил тот, страдальчески заламывая брови и про себя истово молясь, чтобы второй визит проклятущего чиновника уж точно оказался последним.

— Тогда почему я не вижу тут аж шестерых человек, каждый волос которых для рейха ценнее, чем ваши гнилые потроха и вся ваша подчинённая пьянь, вместе взятая?

— Не могу знать, таков распорядок, — ныл лагерфюрер.

— Как зовут врача, ответственного за ликвидацию недостающих?

— Доктор Хуберт…

— Восточный фронт, штрафбат, — вынес приговор Штернберг. — Я лично об этом позабочусь. А вы — бегом марш за комендантом, и поживее, если не желаете составить вашему эскулапу компанию.

Зурен явился, готовый ко всему, в том числе к необходимости выделить крупную взятку из своих личных, любовно наворованных запасов, состоявших из драгоценностей и золотых коронок заключённых.

Штернберг обошёл его по кругу отвратительно-неспешной расхлябанной походкой, остановился напротив, склонив лохматую голову в криво надетой фуражке, и его ломаный взгляд исподлобья не сулил коменданту никакой радости в обозримом будущем.

— Дружище, ваши работники хлыста крупно отличились. Но, увы, далеко не в лучшую сторону. Они, только представьте, успели уморить шестерых из моего списка — списка, утверждённого лично рейхсфюрером… — с нежнейшей угрозой произнёс Штернберг, покачивая листком с фамилиями перед носом виновато моргавшего Зурена. — Вам придётся серьёзно подумать над тем, как возместить мне этот колоссальный ущерб.

— Я готов заплатить, — с готовностью улыбнулся Зурен. — Назовите вашу цену.

— Только давайте не будем о деньгах. Если я назову ту сумму, что отчислит мне государство за каждого выращенного из этих полосатиков специалиста… а ведь я вашей милостью потерял шестерых на редкость перспективных кандидатов… Не хочется вас огорчать. Я не ставлю перед собой задачу разорить вас до нитки.

Комендант с усилием сглотнул.

— Не шестерых, штурмбанфюрер. Пятерых. Та девчонка, за которой требуется особый надзор, — она находится в отдельной камере, её не выводят на переклички. В соответствии с вашим указанием все контакты персонала с ней сведены к минимуму.

— Ладно, допустим. Пятеро — это всё равно очень много. Рейхсфюрер будет весьма огорчён. Он курирует мой проект и крайне заинтересован в максимальных результатах…

Ясный и доброжелательный взгляд честнейших глаз Зурена омрачился тенью тяжкого беспокойства.

— Это ведь всего лишь заключённые… — вкрадчиво начал он.

— Ценное сырьё, — резко оборвал его Штернберг.

— У меня их тут тысячи. Вы можете набрать других, кого угодно и сколько угодно. Я всё улажу.

— Сколько угодно?.. — задумчиво переспросил Штернберг.

— Да, именно так, — радостно-поспешно подхватил Зурен.

Штернберг тщательно изобразил на лице брюзгливую гримасу пренебрежения напополам с сомнением.

— Едва ли даже пять десятков заменят тех пятерых…

— Комендант смотрел на него с надеждой.

— Разве что…

Зурен, весь внимание, просительно захлопал белёсыми ресницами.

— Набрать, что ли, у вас в придачу обслугу для моей школы… да побольше материала для экспериментов…

— О да, разумеется! — расцвёл комендант. — Столько, сколько пожелаете. Я окажу всяческое содействие.

— Штернберг в притворном раздумье потёр подбородок.

— Но прежде я должен заглянуть в вашу канцелярию. Мне нравится, когда на обслуживающий персонал приятно поглядеть, а там у вас на карточках я видел весьма симпатичные мордашки.

— О, конечно, — понимающе улыбнулся Зурен. — Картотека полностью в вашем распоряжении.

— Что ж… Тогда по рукам.

И Штернберг несколько излишне крепко пожал подобострастно подставленную мягкую кисть коменданта, жалея, что не может доставить себе наслаждение в нескольких местах сломать эту младенчески-пухлую молочно-розовую конечность.

Два последующих дня, проведённые в канцелярии, оказались гораздо более изводящими, чем Штернберг мог вообразить. Чем ему руководствоваться при выборе? Как решить, кто из этих пятнадцати с лишним тысяч достоин жить — и кем можно пренебречь? Кто из них лучше? И чем лучше? Кому отдать предпочтение — девочке-подростку или женщине с двумя детьми? Врачу или студентке? Известной художнице или обыкновеннейшей портнихе — но зато с таким отчаянием во все глаза глядевшей на него с грубо наклеенной на учётную карточку фотографии? Взошедшая за низким голым окном зеленоватая разбухшая луна застала окончание первого из этих актов самоистязания. Слепо воззрилась она с чёрного неба на невероятный хаос, царивший в канцелярии, где все столы были завалены папками с личными делами заключённых, на стульях крест-накрест громоздились лакированные ящики картотеки, и Штернберг сидел посреди этого разгрома с очередным ящиком на коленях и уже без лишних затей наугад запускал пальцы в дебри карточек.

— Пиши: Страсоцки, Мария, порядковый номер семьдесят шесть пятьсот шестьдесят четыре…

В углу за валким столиком, под яркой лампой, Франц стучал по клавишам раздолбанной пишущей машинки.

— Шеф, разрешите заметить, это уже сто сорок пятый заключённый, не считая тех других, из первоначального списка. У нас не хватит машин.

— Хватит, не беспокойся, я с этим разберусь.

— Да куда вы потом денете такую ораву?

— Не твоя забота. Пиши: Страсоцки, Хенрике, порядковый номер семьдесят шесть пятьсот шестьдесят пять…

— Мне кажется, лучше обойтись без детей. А то всё это уж слишком подозрительно выглядит.

— Разумеется. Я же извращенец. Я обожаю трахать маленьких девочек в присутствии их матерей. Я достойный последователь оберштурмфюрера Ланге. Невольницы у меня долго не живут, посему мне их требуется много. Завтра расскажешь по секрету всем шарфюрерам в округе. — Голос склонившегося над бумагами Штернберга вился и звенел, точно колючая проволока.

— Шеф, ну что вы вот так сразу, я просто предупредил, — огорчился Франц.

— Я не нуждаюсь в твоих предупреждениях. Пиши: Клавье, Жермен, номер десять ноль пять тридцать два…

— Штандартенфюрер Эзау будет очень недоволен тем, что вы делаете.

— Ему плевать, поверь. Пиши: Ионеску, Маргарита, порядковый номер десять девяносто два двенадцать…

— Зато оберштурмбанфюреру Мёльдерсу очень даже не плевать.

— Заткнись и пиши: Стенич, Наталия, номер…

— Виноват, шеф, но я больше ничего не буду печатать, и вам не дам, это же просто-напросто…

— Моя личная блажь, Франц, которая никого не касается. А если ты будешь мне мешать, я переведу тебя на службу в охрану этого санатория, всё понял?

Назавтра, поздним вечером, изнемогший от необходимости выбора, такого преступного перед покорным молчанием тысяч оставленных без внимания карточек, Штернберг отправился взглянуть на заключённую № 110877 (содержавшуюся в камере-одиночке спецблока) — отчасти потому, что ему нужно было как-то отвлечься от сплошь забивших сознание имён целой толпы людей, и отчасти из-за того, что ему действительно было интересно, как там прозябает это маленькое чудовище, на счёт которого у него появились кое-какие дельные планы.

Надзиратель, прежде чем отпереть дверь, осторожно заглянул в окошечко, затем дал посмотреть Штернбергу. Ярчайший свет лупил покрашенным охристой масляной краской стенам и не оставлял и следа теней на вмурованной в стену койке, к которой толстой цепью было приковано лежащее на ней существо.

— Можно подумать, у вас там не девчонка, а взбесившийся бык, — неестественно усмехнулся Штернберг.

— Да по мне, уж лучше с бешеным быком иметь дело, — проворчал надзиратель. — Эта сучка уже пришила тут одного олуха. Вытаращилась на него эдак злобно — и всё. Никогда я раньше такого не видал. Сущий дьявол. И ещё царапается, как кошка. Давно б её в расход пустил, кабы не особый приказ герра коменданта. Вы поосторожней с ней, штурмбанфюрер.

— Я знаю, что делаю, Открывайте живее.

Узница не пошевелилась, когда Штернберг вошёл в камеру. Заключённая лежала на спине, лицом к стене. Руки скованы, голову покрывает чёрная короста свежих ран.

— Какая свинья её била?

— Она сама, — глупо соврал надзиратель.

— Давайте-ка я вам пару пальцев отстрелю. А потом скажу, что вы их сами отгрызли.

Надзиратель попятился.

Штернберг подошёл к койке. Он по-прежнему не слышал мыслей узницы — и едва различал её ауру, сильно истончившуюся и поблёкшую по сравнению с тем, что ему довелось видеть месяц назад. Последнее его обеспокоило.

— Шарфюрер, её тут вообще кормят?

— Так точно, кормят. Насильно. Сама она не ест. Но сначала её приходится это… чуточку успокаивать. Для безопасности. Газом…

— Кретины.

Штернберг склонился над заключённой. Какое оно всё-таки маленькое, это злосчастное создание. И почти уже неживое. Хотя почему «оно»? Она. Девушка. Грязная полосатая роба слегка топорщилась, обозначив небольшие острые грудки. Штернберг не мог различить, вздымаются ли они ещё дыханием — или всё-таки же нет.

— Дана, — позвал он. — Дана, вы меня слышите?

Помедлив, протянул руку, проверить пульс на шее узницы. И вот тогда заключённая бросилась вперёд с быстротой атакующей кобры и пребольно укусила его за руку. Штернберг отшатнулся, с изумлением и досадой осмотрел сочащиеся алым следы зубов на ребре ладони.

— Врежьте ей как следует, — посоветовал из-за двери надзиратель. — Или, разрешите, я врежу.

Заключённая сверлила офицера бешеным взглядом, едва ли не скалясь от ярости. В прошлый раз он не обратил внимания — а глаза-то у девчонки были совершенно кошачьи, люто-зелёные с косым разрезом, и в них светилась дикая звериная ненависть.

— Значит, вот вы как, — с холодным спокойствием произнёс Штернберг, вытирая руку платком. — Придётся с вами разговаривать по-иному. Вы ведь помните, Кто я такой?

Заключённая не ответила.

— Вы помните, что я вам предлагал?

Молчание.

— Но теперь решать будете не вы, а я. Вам было предложено сотрудничество на приятной основе взаимного уважения. Вы пренебрегли этой возможностью. В таком случае я вынужден применить к вам менее естественные, но зато более эффективные методы воздействия. Предупреждаю, вам они очень не понравятся.

Заметив, что высоченный эсэсовец зло скривил широкий рот и вновь шагнул к койке, заключённая подобрала ноги и прикрыла руками голову, приготовившись принять град сильнейших ударов. Но у Штернберга были совершенно иные намерения. Не церемонясь, он, словно пружину, разогнул сжавшееся в комок узкое девичье тело, притиснул узницу спиной к матрасу, одной рукой закрыл ей рот, заодно локтем прижав её заведённые за голову скованные руки, коленом придавил её отчаянно брыкающиеся грязные ноги (заключённая сдавленно заверещала, видать, усмотрев в его действиях самое мерзкое из вероятного) и достал из ножен кинжал. Выглядывавший из-за двери надзиратель перевёрнутыми от восторга глазами наблюдал за всей этой весьма похабного вида сценой. Пронзительно блестевшим в резком свете лезвием Штернберг вспорол ворот робы (девица извивалась и мычала), расправил грубую ткань, оголяя грудину, коснулся кончиком ножа бледной кожи.

— У вас очень сильная и очень плохая руна, «Хагалац». Вряд ли вам это о чем-либо говорит, но я поясню. Вам на роду написано разрушать — себя и всё вокруг. Но, думается, это положение можно немного поправить — хотите вы этого или нет. И вы будете меня слушаться — хотите вы или нет.

С этими словами Штернберг начертал остриём кинжала на груди узницы, пониже выемки между ключицами, рунический знак «Хагалац» — прямую линию север — юг, размашисто перечёркнутую крест-накрест, — после чего поранил себе палец о лезвие и кровью вписал в «Хагалац» руну «Альгиц», свою личную руну.

— Ты будешь меня слушаться, — шептал он, склонившись к заключённой так близко, что его длинная чёлка падала на её зажмуренные в ужасе глаза. — Ты будешь слушаться только меня и никого больше. Ты сделаешь всё, что я скажу. Отныне для тебя нет никого дороже меня. Я — твой хозяин, — он склонился ещё ниже. — Alaf Sig Runa, — добавил он, полураскрытыми губами касаясь свежих царапин, лёгким поцелуем запечатывая ритуал, одновременно со всей сокрушительной мощью вламываясь в сознание узницы, мимоходом поразившись невероятной прочности воздвигнутых перед ним преград, — часть их пала, но другие, увы, выстояли, не позволив полностью выжечь волю этого зверёныша, — впрочем, вряд ли это уже могло существенно повлиять на результат. Девчонка выгнулась под ним дугой, забилась — сейчас главным было, чтобы столь грубый ментальный взлом не свёл её с ума.

— Тихо, — прошептал Штернберг ей на ухо. — Тихо. Уже всё. Я же предупреждал, вам не понравится.

Он отнял руки, с металлическим шорохом вогнал в ножны кинжал.

Узница скорчилась на койке, лихорадочно дрожа и заходясь в кашле. Потом её вырвало. Штернберг деловито наблюдал за ней со смесью жалости и брезгливости. Среди магов «Аненэрбе» прямая ментальная атака считалась делом грязным, вроде самого свирепого изнасилования (именно так чувствовали себя жертвы этой, вообще-то, мало кому удающейся процедуры). Тем не менее Штернберг нисколько не раскаивался в содеянном. Даже это, рассудил он, будет лучше медблока или пули. Хотя пуля была бы, несомненно, честнее… Но ему невероятно льстила небывалая возможность заполучить в свои подданные настоящего пси-ассасина, внушающего ужас всем окружающим.

Штернберг вновь склонился над заключённой, приподнял её бритую голову. Теперь глаза узницы были пугающе-пусты, разбитый, в коростах, рот безвольно приоткрылся.

— Ну что, больше не будем кусаться? То-то же, — довольно усмехнулся Штернберг.

Часа через полтора эта хищная зверушка вновь обретёт способность думать — и, если всё пойдёт как надо, мыслить она будет уже совсем по-другому, во всяком случае, относительно него.

— Чего вы на меня так вылупились? — одёрнул Штернберг радостно склабящегося надзирателя. — Вам здесь что, кинематограф?

«Да во сто крат лучше», — подумал шарфюрер, с грохотом запирая замок.

Переночевав в доме для приезжих, на следующее утро Штернберг прогулялся к комендантскому особняку, возле которого несколько солдат мастерили скамейки для комендантского сада, и вдоволь набрал больших, золотистых и ароматных берёзовых щеп. Тонкая, белоствольная, с печально поникшими ветвями берёза представлялась ему самым подходящим деревом для того, что он задумал.

Из щеп Штернберг выбрал самую крупную и ровную и вырезал из неё небольшой амулет с руной «Хагалац». В этот знак он своей кровью тщательно вписал руну «Альгиц», заполняя алыми каплями выскобленные на дереве желобки. Амулет он надел на грубую шерстяную нить и постоянно носил с собой на запястье левой руки.

Прибывших через два дня автомашин едва хватило на всех заключённых, внесённых в список — длинный-длинный список, нисколько, впрочем, не озадачивший любезного господина Зурена, радовавшегося тому, что он сумел так просто отделаться от придирчивого чиновника. Солдаты загнали узников в крытые брезентом кузова грузовиков, где из-за тесноты оставалось лишь стоять не двигаясь. Блестевшие в темноте Фургонов глаза заключённых — такие большие и выразительные, какие бывают только у крайне истощённых людей, — настороженно следили за высокой тёмной фигурой, видной отовсюду даже сквозь завесу снега: чёрный ферзь среди бесцветных пешек. Узники уже знали, что отныне принадлежат этому офицеру СС, странному типу, успевшему за два дня побеседовать со многими из них, вкрадчиво задавшему какие-то нелепые вопросы и теперь собирающемуся увезти их куда-то прочь из лагеря. Они со страхом думали о будущем. Лагерные ворота медленно раскрылись, и первая машина выехала в непроглядную снежную мглу, всколыхнувшуюся от жёлтого света фар.

3. № 110877

Мюнхен — Штахельберг (окрестности Нюрнберга)

Январь — февраль 1944 года

Школа совершенствования психического развития, принадлежность оккультного отдела «Аненэрбе», в документах фигурировала под условным наименованием «объект Z-013», что дало повод посвящённым в её тайны окрестить заведение «Zauberschule» — «школа колдовства».

Размещалась школа «Цет» в бывшем монастыре — большом скоплении старинных построек, возведённых в разные эпохи, из-за чего общий суровый романский облик сооружения был причудливо разбавлен экстатическими вертикалями готики и сдержанными формами архитектуры Возрождения. Монастырь стоял на вершине крутого холма, в окружении лесистых гор. Попасть за его стены возможно было не иначе, как миновав несколько хорошо укреплённых постов эсэсовской охраны, предъявив часовым особый пропуск.

С середины января почти всё свободное от заданий время Штернберг проводил именно здесь, в отрезанном от мира тишайшем месте, в сообществе, отдалённо напоминавшем университетское делением на преподавателей и учеников. Курсанты были двух очень различных категорий: бывшие узники концлагеря и прошедшие вступительные испытания эсэсовские добровольцы. Штернберг демонстративно не делал различия между теми и другими. В школе «Цет» он мог себе позволить устанавливать свои собственные законы. Это было его маленькое королевство.

Почти весь обслуживающий персонал школы состоял из бывших заключённых. Тех узниц, для которых не нашлось работы при школе, Штернберг отправил на правах новых сотрудников в норвежские загородные филиалы «Лебенсборна», предназначенные помогать белокурым норвежкам растить детей от немецких солдат. Правда, часть катеров с бывшими заключёнными прибыла не в Норвегию, а в Швецию, и Штернберг прекрасно об этом знал. Вскоре он принялся изыскивать новый повод, чтобы вывезти заключённых из Равенсбрюка. Но следующей поездке в концлагерь не суждено было состояться. Постановлением начальства Штернберг был освобождён от должности главы комиссии по рекрутированию экстрасенсов из числа узников концлагерей. Сама комиссия продолжила работу, но уже без него. Он пытался протестовать, и вот тогда у него произошёл короткий, но очень неприятный разговор с Зельманом, приложившим, как выяснилось, немало усилий к тому, чтобы Штернберг не имел более никакого отношения к концлагерям.

— Я знаю тех, кто спит и видит вас за колючей проволокой, — издалека начал Зельман, — и тех, кто хотел бы собственноручно содрать с вас знаки различия и отправить на фронт штрафником. Вы что, задались целью предоставить им достойный повод? Когда сам рейхсфюрер не сможет вас оправдать, да и не пожелает?..

Штернберг непринуждённо развалился в кресле напротив генеральского стола. В ответ на слова Зельмана он лишь неопределённо усмехнулся (но со всем вниманием вслушался в мысли гестаповца, пытаясь определить, что именно и откуда тому стало известно, и соображая, способен ли это узнать кто-нибудь ещё).

— А ну встаньте! — прикрикнул Зельман. — Чего вы тут расселись, как в пивной? Где вы, в самом деле, находитесь?

Штернберг вскочил и вытянулся по стойке смирно, преувеличенно-громко щёлкнув каблуками, по-прежнему широко улыбаясь.

— Вот вам всё смешно, — гневно продолжал Зельман, — а, между прочим, здесь уже не до смеха. Это уже тянет на государственную измену, зарубите себе на носу! Если кому-нибудь из ваших недоброжелателей взбредёт в голову полюбопытствовать, какое количество голов вы вывезли — причём добрая половина ваших кацетников ни на черта вам не сгодилась, зато отправилась прямиком через Остзее… Вы вообще, чем думаете?! Вы что, в детстве не наигрались?

Штернберг уже не улыбался.

— Вам предоставили не совсем верную информацию, генерал, — спокойно произнёс он. — Все заключённые вывезены в соответствии с заранее утверждённым планом. Кстати, «Лебенсборн» хорошо заплатил за профессиональных акушерок, а деньги, признаюсь, пошли мне, по договорённости с растяпой комендантом. Этот болван уморил пятерых отличных сенситивов, за что я на него до сих пор в обиде… Неужто во всём этом можно выскоблить какую-то ересь?

С минуту Зельман молча и очень строго глядел на Штернберга.

— Можете особо не волноваться, — вдруг сказал генерал со своим отдалённым подобием улыбки. — Для первого раза довольно аккуратно, хотя можно было гораздо лучше. Но второго раза вам не будет: побаловались и хватит. Не воображайте, будто вы умнее целого государства. Вам ясно?

Штернберг не ответил. Он с досадой думал о том, что одного рейса фургонов с заключёнными ему совершенно недостаточно, чтобы хоть ненадолго от себя откупиться. Но в то же время против воли начинал ощущать свою ответственность перед этим пожилым человеком, который беспокоится о его безопасности гораздо больше, чем он сам.

— Вы, кажется, на меня сердитесь, Альрих, — добавил Зельман. — Напрасно. Поймите наконец, о государственных задачах следует судить на уровне логики, а не эмоций.

После этого разговора Штернберг не настаивал на том, чтобы его вернули в комиссию. Откровенно говоря, он испытывал огромное постыдное облегчение от того, что по благовидной и нисколько от него не зависящей причине ему не придётся больше с бесовским упрямством заставлять себя равнодушно пялиться на то, на что смотреть не было никаких сил человеческих.

* * *

Преподавание в школе «Цет» привлекало его размеренным распорядком, позволявшим хотя бы в дневные часы забыть о чёрных кольях, о ползущей по снегу женщине с окровавленным подолом и о кошмарном лупанарии оберштурмфюрера Ланге (но все эти воспоминания оккупировали и без того мрачный мир сновидений). Он учился жить с этим, постоянно носить это с собой. Это было подобно дыре в прогнившем полу, кое-как прикрытой хлипкими досками, — сквозь зияющие щели сочилась затхлая сырость мёртвых недр, и ходить мимо следовало очень осторожно, чтобы ненароком не оступиться. Он пытался примириться с этим, как прежде мирился с необходимостью держаться подальше от некоторых запретных комнат в холодном доме своего сознания. Он искал костыли для своей хромающей уже на обе ноги правоты. Его сомнения ходили в кандалах и под конвоем.

Кроме прочего, школа «Цет» послужила Штернбергу удобным предлогом, чтобы как можно реже появляться в мюнхенском институте тайных наук. Оккультный отдел «Аненэрбе» возглавил Мёльдерс, и с тех пор всё шло отвратительно. Дурацкая затея за каким-то дьяволом мериться с чёрным магом силами представлялась теперь Штернбергу просто безумной, он вообще жалел, что когда-то по глупости расшевелил эту гадюку.

События, предшествовавшие назначению Мёльдерса на пост главы отдела, в очередной раз показали Штернбергу, с кем он связался. Когда на испытаниях устройства, созданного в ходе работ над проектом «Чёрный вихрь», погибли несколько учёных «Аненэрбе», руководство не слишком встревожилось: во время экспериментов иногда страдали люди, а Мёльдерс, поговаривали, изобретал какое-то оружие. Чернокнижник набрал новую команду учёных, оправдывая это тем, что в его собственном подотделе нет людей с необходимой специализацией. Испытания продолжились — и завершились с тем же результатом. Мёльдерс потребовал новых экстрасенсов, физиков и техников. Но тут Эзау, давно уже не вмешивавшийся в дела заместителя, запротестовал.

— Это же уникальные специалисты, — возмущался он, — а вы точите их на убой, точно скотину. Число наших сотрудников и без того ограниченно. До каких пор это будет продолжаться?

— Пока эти бездельники не придумают эффективную защиту для операторов, — ухмыльнулся Мёльдерс.

Следующую партию специалистов он выбил с помощью Каммлера, также участвовавшего в проекте, руководившего строительством подземных бункеров для смертоносных устройств. Каммлер предоставил в распоряжение Мёльдерса целый концлагерь, а чернокнижник продемонстрировал Гиммлеру кинофильм об испытании своего устройства узниках, после чего Гиммлер позаботился о выполнении всех требований стервятника. Эзау, через голову которого решалась участь его подчинённых, был взбешён.

— Да у него что, белая горячка? Он идиот — или специально выкашивает чужие подотделы? Клянусь, я смешаю с дерьмом этого чёртова маньяка, — говорил Эзау о Мёльдерсе.

Штернберг был полностью солидарен с начальником. Эзау отправился к Гиммлеру, а Штернберг выступил в одном из изданий «Аненэрбе» со статьёй, в которой громил «убийц немецких учёных». Последовавший за этой публикацией скандал был на руку Эзау: ничего не добившись у рейхсфюрера, он от своего имени издал указ, запретив сотрудникам оккультного отдела участвовать в проекте Мёльдерса. Душная тень накрыла мюнхенский институт. Штернберг, предчувствуя недоброе, забрал из редакции вторую статью и на другой день два часа просидел на очередном собрании, не открывая рта, только слушая, как не на шутку разошедшийся Эзау в прах разносит весь подотдел чернокнижника. С самого начала Штернберг решительно перечеркнул в себе желание остеречь начальника от скоропалительных действий. Вздумал посмотреть, что из всего этого выйдет.

Ждать пришлось недолго.

— Это саботаж! — кричал Гиммлер на Эзау. — Вы срываете важнейшие исследования! Именно сейчас, когда нашим солдатам требуется новое оружие! Уж не работаете ли вы на большевиков? Я вышвырну вас из институга!

Когда Эзау, совершенно белый, вышел за дверь, к нему подошёл какой-то человек и быстро заговорил что-то на ухо. Эзау вдруг стал задыхаться, хватаясь за сердце.

Больше Эзау в институте не появлялся. Он слёг в больницу после того, как в один день лишился должности, узнал о смерти сына и о тяжёлом состоянии жены. Мальчик, учившийся в «наполас», погиб, когда неизвестный закинул в учебный окоп к двенадцатилетним юнгманам боевую гранату. У жены Эзау случился выкидыш, когда ей доставили извещение о гибели сына.

Мёльдерс настаивал на том, что истинным инициатором попытки сорвать проект «Чёрный вихрь» был Штернберг, и всё потрясал журналом со скандальной статьёй, но Гиммлер, пробежавшись взглядом по первому столбцу статьи, хмыкнул и заявил: «Ну хоть иногда кто-то должен вас критиковать».

От 25.X.44 (отрывок)

(…) Теперь я хорошо знал почерк Мёльдерса — и был уверен, что именно чернокнижник посоветовал определить меня в равенсбрюкскую комиссию. Оставалось лишь догадываться, что же Мёльдерс готовит мне на сей раз. В отличие от большинства чиновников, я ни на кого ещё не собирал компромата — а тут вызвал Валленштайна и поручил ему секретное задание начать сколачивать компру на Мёльдерса, да повнушительнее, чтоб под её весом у трупоеда кости затрещали.

Между тем ещё одна комната в сумрачном доме моей памяти была заперта, и ещё один ключ улетел во тьму. Я не остановил известного своими необдуманными решениями Эзау, потому что захотел попробовать избавиться от врага чужими руками. Ход вполне в духе Мёльдерса. Я запретил себе думать об этом — но за спиной уходила в тёмное небо огромная холодная скала, давившая меня каменным взглядом. Уже с месяц я не появлялся в лаборатории. Прежде я упорно гнал прочь посещавшую меня порой дерзкую мысль о том, что феномен Зеркал можно использовать в военных целях, но в последние недели, с каждой прочитанной фронтовой сводкой — а я всегда умел читать между строк, — эта навязчивая мысль всё определённее превращалась в тихую манию. Устройство, подобное Зонненштайну, — теоретически — могло стать оружием стратегического значения. Гиммлер не мог не понимать этого. Мне становилось страшно, едва я представлял, как Гиммлер требует новых отчётов относительно исследований Времени — когда я не смел и прикоснуться к Зеркалам своей рукой прокажённого.

Приехав в школу, я почувствовал, что прихожу в себя после приступа не имеющей названия болезни — и вокруг было много людей, выглядевших так, словно они выздоравливали после тифа, — ещё истощённые, но уже с прояснившимися лицами, с ёжиком отрастающих волос на покрытых шрамами головах. Число бывших заключённых как среди курсантов, так и среди обслуги превышало число эсэсовцев, что последним никак не могло нравиться, но посетивший заведение Гиммлер остался доволен царившим повсюду образцовым порядком — ибо не существует на свете более старательных работников, чем люди, чудом вышедшие из концлагеря и отчаянно боявшиеся из-за какой-нибудь провинности туда вновь попасть.

Впрочем, я не намеревался никого отправлять обратно.

Одной общей переклички на монастырском дворе сразу по приезде из Равенсбрюка мне хватило, чтобы раз и навсегда запомнить имена всех — от талантливейшего из курсантов до последнего из полотёров. И было что-то роковое в том, что почти каждое имя в моей памяти хранилось вместе со слепком чьей-то души — а сам я по-прежнему оставался для бывших узников запакованным в мундир ходячим манекеном. Я всё отчётливей понимал, что сумею создать из заключённых хорошо обученных рабов, но сотрудников — никогда.

Штахельберг

Февраль 1944 года

Для курсантов из числа бывших узников обычный распорядок в школе был таков: утреннее построение, завтрак, теоретические занятия, перерыв на обед, практические занятия, личное время, ужин, вечерняя поверка. Помимо Штернберга в школе было ещё шесть преподавателей и несколько инструкторов, все — работники оккультного отдела «Аненэрбе». На первом занятии с бывшими заключёнными Штернберг многозначительно произнёс: «Здесь вы узнаете, что человеческие возможности неизмеримо больше того, что вы когда-либо смели себе вообразить». Уже после первой недели невиданных уроков курсанты боялись Штернберга больше прочих офицеров школы, а между собой именовали его «главным колдуном».

Штернберг постоянно присматривался к подопечным: неисправимых строптивцев и замышляющих что-либо хитрецов он решил во избежание дальнейших неприятностей сразу отправлять работниками на какую-нибудь ферму. Его ученики — учитывая, какими опасными знаниями он собирался их вооружить, — должны были повиноваться ему как богу.

В этом отношении его особенно интересовала бывшая заключённая под номером 110877. Украдкой он лелеял мечту завести в своём подотделе маленькое ручное чудовище (не гладить, не подкармливать, слушается только хозяина) и драпировал своё тщеславие оправданием: всё равно это лучшее, что можно предложить несчастной девчонке, покалеченной жестокостью зловещего дара.

Штернберг тщательно наблюдал за ней. Если девица хоть единожды попытается кого-то здесь убить, это будет означать, что ментальная корректировка не удалась, и тогда — как ни противно и ни жалко — придётся отдать приказ застрелить её. Каждый вечер он предавался медитации над берёзовым амулетом с её руной, согревая в руках маленький кусочек дерева, вкрадчивыми пальцами бродя вдоль глубоко врезанных линий мрачного знака, переписывая «Хагалац» на «Альгиц», её гибель на тень собственной жизни. «Я тебе не сделаю ничего плохого, повинуйся мне, и всё будет хорошо; повинуйся мне, повинуйся мне, повинуйся мне, повинуйся!»

Пока вроде всё шло как надо. Девушка была вялой и покорной. Но её безучастность и удручающая несообразительность внушали Штернбергу опасения — конечно, наиболее вероятным было то, что она ещё не пришла в себя после лагеря, но причина могла быть и менее обнадёживающей: либо он перестарался с ментальным взломом и превратил её в идиотку, либо его приём вовсе не сработал, и девчонка прикидывается тупицей, тем временем осваиваясь в новой обстановке. Так или иначе, её сознание по-прежнему оставалось полной загадкой, Штернберг не слышал её мыслей, и это его раздражало. Он обязан был знать, что творится в голове у его очень недёшево приобретённой и опасной собственности.

В еженедельных отчётах преподаватели оценивали прилежание, одарённость и перспективность курсантов. Дана Заленская получала такие характеристики: глупа, непонятлива; озлоблена, необразованна; безынициативна, молчалива; всегда держится за спинами других; славянско-плебейский тип мышления; умственные способности под сомнением; необходимость продолжения обучения под вопросом. Лишь инструктор по лозоискательству отметил, что у девушки есть талант, и в случае индивидуальных уроков из неё, вероятно, и вышло бы что-нибудь толковое.

Дольше тянуть уже было нельзя — и Штернберг решил, наконец, взять на себя труд наладить с ней личный контакт и посмотреть, насколько она будет ему послушна, — что, в сущности, не должно было доставить проблем, если ментальная корректировка подействовала.

Курсантов из бывших заключённых расселили в монашеских кельях, по комфорту ненамного превосходивших тюремные камеры-одиночки, — но после скотской тесноты бараков маленькая, но зато своя комнатёнка (узкое окно, стол, стул, кровать с тумбочкой, дверь не запирается) должна была, верно, показаться вчерашнему узнику раем.

Как-то вечером Штернберг зашёл в крайнюю из этих келий. Обитателя — вернее, обитательницу (и почему он до сих пор думает о ней как о бесполом кацетнике?) его визит не удивил: все комнаты курсантов периодически проверялись эсэсовцами. При появлении офицера-преподавателя полагалось вставать — и девушка равнодушно, без спешки, поднялась, вытянув руки по швам.

— Садитесь, — кивнул Штернберг.

Она опустилась обратно на кровать, а Штернберг сел у стола, на единственный в комнате стул. Три недели, проведённые в школе, явно пошли на пользу этой несчастной девчонке, и Штернберг лишь сейчас в полной мере оценил произошедшую с ней перемену. Обычно он видел её либо низко склонившейся над столом в дальнем конце аудитории, либо тихо, слегка прихрамывая, бродящей по монастырскому двору в часы официально дозволенной прогулки: узкая сутулая спина, сведённые не то ознобом, не то унынием плечи, голова с сеткой тонких белых шрамов, густо опушённая русой темнотой пробивающихся волос. Лица он не видел. Лицо он сумел разглядеть лишь сейчас — и насколько же оно было не похоже на то, что, помнится, предстало перед его глазами в лагере. Опухоль от ударов спала, коросты сошли, и оказалось, что у этого маленького чудовища — необыкновенно миловидное девичье личико, эльфовое, очаровательно скуластое, с редкостным, кошачьим разрезом больших затенённых глаз. И почему её в лагере считали уродиной? Скорее всего, из-за постоянных побоев. Слышал он о таких девушках, которые нарочно каждый день попадаются под плётку надзирательнице, чтобы выглядеть как можно не привлекательнее для эсэсовцев. В портретном ракурсе три четверти опустив долу длинные тёмные стрелы густых ресниц, она сидела неподвижно, не поднимая глаз, и в бесформенном костюме, скрадывавшем фигуру, с коротким ёжиком волос была похожа на очень хорошенького тринадцатилетнего мальчика. Для курсанток надо заказать что-нибудь более женственное, мельком подумал Штернберг, эти балахоны безобразны и слишком отдают лагерем. Девушка чувствовала, что он её рассматривает, и её это сильно смущало, сердило, пугало. Здесь не требовалось чтения мыслей — достаточно было взглянуть, как её пальцы нервно теребят край солдатского одеяла.

— Вам не следует меня бояться, Дана. Я вам ничего плохого не сделаю.

Так она и поверила. Интересно, помнит она что-нибудь о процедуре ментального взлома? Очевидно, нет, и это хорошо. Иначе она боялась бы его до истерики.

— Посмотрите-ка на меня.

Она посмотрела. Нет, глаза не пустые — значит, всё было сделано в меру. Он уже знал, что от ярости эти её незабываемые эльфьи глаза вспыхивают ядовитой зеленью, — а сейчас они были осенне-лесного, серо-зелёного с рыжинкой цвета. Штернберг довольно улыбнулся: надо же, его ручной монстр будет премиленьким. Приятный сюрприз. Ему нравится всё красивое.

Девушка истолковала его улыбку превратно: подобралась и посмотрела на открытую дверь.

— Я полностью отдаю себе отчёт в том, что моя физиономия — далеко не самое приятное зрелище в округе, но это ещё не повод шарахаться от каждой моей ухмылки, — тихо произнёс он. — Может, я всего-навсего хочу казаться любезным — вы допускаете такую вероятность?

Девушка хмуро покосилась на него с гримасой, которую Штернберг расценил как демонстрацию самого едкого отвращения. Как скверно, что нельзя услышать её мыслей. Знать бы, как следует вести себя с ней, чтобы ментальная корректировка наконец проявилась.

— Я задам несколько вопросов и больше пока не буду вам докучать, договорились? Только вы не молчите. Почему на занятиях вы упорно игнорируете инструкторов и вообще всех вокруг? С вами тут плохо обращаются? На вас кричат, вас оскорбляют? Или, может быть, кто-нибудь здесь вас ударил?..

Девушка не ответила. Он терпеливо ждал. Когда тишина в комнате стала совсем невыносимой, девушка слегка мотнула головой из стороны в сторону.

— Ну, вот видите, нет. Вам неинтересно то, чему пытаются вас научить? Или вы всё это уже знаете?

На сей раз никакой реакции.

— Ладно, зайдём с другой стороны. Вы хотите обратно в лагерь? Вы соскучились по обществу подонков вроде незабвенного оберштурмфюрера Ланге? Вам не хватает острых ощущений?

Девушка снова помотала головой. На него она не смотрела.

— Тогда почему вы не желаете учиться? Возможно, я ошибаюсь, но, по-моему, любая учёба куда приятнее строительства дорог, уборки полей или чем вас там ещё развлекали Зурен и компания…

— Нас водили на завод, — пробормотала девушка, по-прежнему не поднимая глаз.

— Очень приятно услышать ваш голос. Значит, на завод. Вам там так понравилось, что вы хотели бы туда вернуться?.. Нет? В таком случае, — Штернберг передвинул стул и сел прямо напротив низко склонившей голову девушки, — в таком случае объясните мне, Дана, почему прошёл уже без малого месяц, как вас сюда привезли, а вы не преуспели ни в чём, кроме отъявленного безделья?

Молчание.

— Напоминаю, бездельников здесь не держат.

Молчание. Господи, подумал Штернберг, да уж лучше бы она карикатуры на офицеров-преподавателей рисовала, вроде тех, что тут малюет одна её товарка по Равенсбрюку. Лучше бы еду из столовой таскала, на чём они все тут попадаются — будто их плохо кормят, — все, кроме неё. Письма бы писала. Свидания бы выпрашивала — свидания дозволяются, у многих женщин в деревеньке под монастырём живут освобождённые из концлагерей дети… А то ведь ничего человеческого.

— Вам абсолютно всё равно, что с вами будет? — Штернберг наклонился, заглядывая в её лицо. Она отвернулась.

— Сядьте же, наконец, прямо.

Девушка покорно выпрямилась, но глядела ему под ноги.

— Вам неприятно на меня смотреть? Я вам так противен? Вам больше противна моя физиономия — или мой мундир? Хотите, я буду приходить на занятия в штатском костюме? Специально для вас.

— В вашем гестапо больше дел никаких нет, кроме как приставать к каждому кацетнику? — спросила она тихо и зло.

— Я не гестаповец, Дана. А вы уже не кацетница.

— А разве вы тут не новую породу полицаев выводите?

Штернберг бархатно рассмеялся.

— Нет, подобной ерундой мы не занимаемся. Кто у вас в группе распускает такие симпатичные слухи?

— Чего вам опять от меня надо? — помолчав, спросила она, такая ершистая и колючая, что чудилось, вот-вот снова укусит. Её явно мучило непонимание того, почему этот эсэсовский чин битый час сидит тут перед ней и чего-то терпеливо допытывается. Ей, похоже, было бы куда спокойнее, если б её просто-напросто побили да отвели в карцер. Наверное, она вовсе не привыкла к какому-то особому — да вообще к любому — вниманию или же очень боится внимания, подумал Штернберг. И, кажется, на ментальную корректировку рассчитывать, увы, не стоило…

— Мне придётся отнять ещё немного вашего драгоценного терпения. Я принёс несколько предметов. — Штернберг достал из кармана галифе завёрнутую в платок горстку разномастных, преимущественно канцелярского назначения вещиц. — Попробуйте определить, каким людям они принадлежат.

— Это что, экзамен? — хмуро поинтересовалась девушка.

— Нет, вроде проверочной работы. Без оценок.

— Я такого не умею, — это было заявлено с тупой твердокаменной угрюмостью.

— Да вы сначала попробуйте, — благодушно предложил Штернберг; он помнил, что раздражительный психометр давал об этой злосчастной курсантке самые скверные отзывы. — Не торопитесь, я подожду. И не стесняйтесь, говорите абсолютно всё, что придёт в голову.

Девушка мрачно-недоверчиво смотрела на его сложенные пригоршней ладони — так, словно он протягивал какое-то сомнительной ценности подношение. Она взяла одну из вещей — короткий сточенный карандаш — и долго вертела в руках.

— По-моему… — неуверенно начала она.

Штернберг, с полуулыбкой, выжидательно приподнял левую бровь.

— Это… это лежало в кармане у одного мужчины, ему лет сорок… Он вечно уставший. У него куча детей и злая жена. Он часто простужен. Он совсем седой. Он похож на этого, как его… на доктора Киршнера, который тут всё про самовнушение рассказывает.

— Всё правильно, это и есть доктор Киршнер. Дальше.

— А… а этой штукой писала женщина, но она больше похожа на мужчину. Это эсэсовка из охраны, такая большая, жирная. — Девушка скривилась и брезгливо отложила расхлябанное перо. Подумав, выбрала новенькую автоматическую ручку. — Этот человек читает много книг. Вообще, он где-то учится. Он очень боится бомбёжек. Он имеет дело с большими хрустальными шарами. Я его здесь уже видела…

— Герр Франке. Он ещё будет у вас преподавать. Дальше.

Своей маленькой мальчишеской рукой с коротко остриженными ногтями, с грубо вытатуированными синими цифрами — было в этом корявом клейме что-то удручающе-бесстыдное, словно в выставленной напоказ культе нищего, — девушка взяла затесавшийся в письменные принадлежности партийный значок, покрутила в пальцах и вдруг вздрогнула, подняла глаза на Штернберга — и поспешно отвела взгляд.

— Это ваше, — сухо сказала она.

— Верно, — ухмыльнулся Штернберг и, переложив платок на колени, с достоинством нацепил значок на левый карман кителя. Такой же значок, только поменьше, алой каплей горел на его чёрном галстуке.

— Дальше.

— Это снова доктора Киршнера.

— Хорошо, дальше… Впрочем, ладно, довольно. На сегодня достаточно. Вот видите, вы же ни разу не ошиблись, а ещё утверждаете, будто ничего не умеете. — Штернберг довольно улыбнулся. Всё-таки он не ошибся: талант. Интересно, что она сумела разглядеть в его ментальном отпечатке? Хотя это, пожалуй, и неважно. Элемент ненавязчивого доверия тут не помешает — она должна повиноваться человеку, а не мундиру.

— Вас кто-нибудь раньше учил психометрии?

— Нет.

— Тем не менее у вас очень хорошо получается. Вы просто молодчина.

На похвалу девушка ответила угрюмым молчанием, по обыкновению глядя в пол. Знать бы, о чём она думает, когда сидит вот так, подобно храмовой статуе. Соображает, когда же от неё отстанет этот назойливый эсэсовец? Гадает, что этому косоглазому в конечном итоге нужно? Или что?.. И как только живут прочие люди, подумал Штернберг, те, кто вовсе не слышит чужих мыслей, это ж, должно быть, сущий кошмар — постоянно предполагать, маяться, сомневаться, уставившись в глухой тупик ничего не выражающей физиономии собеседника.

— Не буду больше вас раздражать. Но на прощание хочу дать пару советов. Во-первых — ну, это так, на всякий случай — не злоупотребляйте психическими приёмами, они отнимают очень много сил. Во-вторых: потрудитесь делать на занятиях хоть что-нибудь, если предпочитаете остаться здесь, а не отбыть в места куда менее цивилизованные. Да, и в-третьих: впредь постарайтесь смотреть на того, кто с вами разговаривает. Я-то, допустим, не самый достойный объект для созерцания, но зачем обижать других преподавателей? Им будет приятно, если вы будете хотя бы иногда на них посматривать — ведь у вас изумительно красивые глаза.

От этого безобидного комплимента девушка взъерошилась — вот-вот зашипит.

Тихо усмехнувшись, Штернберг поднялся.

— Не сердитесь, но мне придётся время от времени вас навещать.

Через день он пришёл снова и потом часто заходил вечерами, демонстративно оставляя распахнутой входную дверь. Он хотел, чтобы дичившаяся его девчонка привыкла к его обществу, воспринимала его как естественную и важную часть своего замкнутого существования, но категорически не желал, чтобы по школе пошли кривотолки относительно цели его визитов. Девушка-то, что уж говорить, оказалась удивительно хороша собой. Штернберг не раз замечал, как вымуштрованные часовые и курсанты-эсэсовцы жадно впиваются взглядами в её нежное бледное лицо, и что по двору за ней частенько тенью ходит один кадыкастый юнец с хрестоматийной русской фамилией (бывший заключённый мужского лагеря при Равенсбрюке, работающий теперь на кухне) — бессильный перед несокрушимой стеной её презрительного молчания, но могущий невозбранно шарить глазами по её тонкой тускло-белой шее и слабым плечам. Штернбергу не составило труда прочесть, что этот девятнадцатилетний хлюст, из которого даже концлагерь не вышиб излишек гормонов, мучается честным намерением соблюсти все подготовительные приличия — и совсем не располагающим к приличиям яростным зудом в штанах и все больше склоняется к тому, чтобы под первым попавшимся предлогом затащить хорошенькую соотечественницу в какой-нибудь чулан. Этого парня Штернберг гонял с хищным наслаждением и от души позлорадствовал, увидав однажды, как его маленькая ершистая питомица в ответ на уже отчаянно-настойчивую попытку болвана заговорить с ней что-то злобно рявкнула на их тарабарском наречии, из-за чего придурок ошарашенно раззявил рот, сплошь покраснев.

Обычно Штернберг приносил с собой несколько вещиц для психометрических тренировок или бумажные спирали для развития телекинетических навыков и предлагал угрюмо молчавшей девушке выполнить какие-нибудь упражнения — как раз те самые, с которыми она якобы не справлялась, по словам других преподавателей. Хоть весь курс самостоятельно читай, с усмешкой говорил он, когда «безнадёжная», по чужим отзывам, ученица безукоризненно выполняла все задания (на себя Штернберг взял теорию ментального поля, биоэнергетику и целительство, посчитав эти вещи самыми сложными для преподавания).

Иногда он ничего не приносил и ничего не просил делать, а просто садился напротив и задавал вопросы. И порой получал ответы: за непроницаемым млечным стеклом чужого молчания вдруг показывались смутные очертания. Он с азартом исследователя по кирпичику разбирал стену отчуждённости вокруг этого безрадостного существа, такого плотно-телесного в насквозь прозрачном мире, и испытывал неизведанное ранее удовольствие от нового способа постижения мглистых сумерек чужого сознания, способа непривычного, невероятно сложного — но неожиданно увлекательного. Ему и раньше приходилось встречать людей, чьих мыслей он не мог услышать, — это всё были эсэсовские экстрасенсы вроде него, он с полной уверенностью знал, что следовало ожидать от вскрытия их сознания, анатомия там была вроде его собственной — карьера, деньги, та или иная доля преданности общему делу, выкидыши протеста и вины в той гниющей куче, в которой лучше было вовсе не копаться. А вот что можно было ожидать от маленькой узницы со злыми эльфьими глазами — этого не знал никто.

Из отрывистых ответов курсантки он сумел кое-что разузнать об её прошлом. Семья её бежала из послереволюционной России и с середины двадцатых годов скиталась из страны в страну, покуда ненадолго не осела в Чехословакии. Сначала уехал и не вернулся отец, потом мать, и девочка осталась жить у дальних родственников, державших в местечке под Прагой гостиницу и какие-то лавчонки. Родоначальник предприимчивой династии Моисей Фляйшман, немецкий иудей, некогда отрёкся от веры предков, женился на православной, дети выросли в безверии, и собственно евреями это большое и разношёрстное семейство в строгом смысле слова назвать было нельзя, но арестовали их всех по доносу именно как евреев. Дома разговаривали по-немецки, по-чешски, по-русски; жилище было постоянно полным-полно какими-то бедными родственниками и приживальщиками, которых, впрочем, хозяева не кормили за так, а заставляли на себя работать — среди них была и Дана. Её настоящее имя — пушистое «Даша», которое Штернберг нашёл совершенно очаровательным, — резало слух какой-то вздорной дуре из тёток, и девочку стали звать Данкой. Школы она не окончила: то ли сама не пожелала, то ли не дали. Фляйшманы никогда не напоминали ей, что для них она никто, но обращались бездушно, как с рабочей скотиной. Бледная радуга относительно благополучного раннего детства на горизонте её памяти породила в ней болезненное презрение ко всему окружающему миру. Женщин она просто презирала, мужчин — презирала и боялась. Последние, в том числе и родственнички, были весьма не прочь воспользоваться беззащитностью на редкость хорошенькой девочки, и она яростно защищалась. Именно так обнаружилась её способность приносить несчастья. Первого, кто попытался учинить над ней насилие, пожилого шурина старого гриба-Фляйшмана, хватил удар при подготовке к решающему штурму — что никого не удивило. Зато всех всполошила необъяснимая смерть хозяйского внука, здорового ядрёного парня, и его приятеля — эти двое полагали, что сумеют безнаказанно потешиться молоденькой работницей. Потом её долго не трогали, а она старалась как можно реже попадаться людям на глаза и марала лицо сажей — но даже это не всегда помогало. После трёх смертей среди постояльцев гостинички хозяева догадались, что держат у себя настоящую ведьму. В тот вечер, когда Фляйшманы сообща решали, как придушат и где зароют (впрочем, всё это, кажется, было уже беллетристическим вкладом самого Штернберга), в дом вломилось гестапо. Почти три года дана волей случая переходила из концлагеря в концлагерь, своими скитаниями охватив всю географию рейха. Несколько раз пыталась бежать. Её ловили. Летом прошлого года привезли в Равенсбрюк. К тому времени она уже целиком поняла и приняла свой страшный дар и в полной мере научилась им пользоваться.

— А разве вы никогда не испытывали раскаяния, отнимая у людей жизнь? — спросил как-то Штернберг.

— Вы же вроде эс-эс, а не пастор. Какое вам дело? — буркнула курсантка, по привычке уставившись в пол.

— Скажем, интерес психолога, — ответил Штернберг. Его наглухо застёгнутый чёрный мундир с накрахмаленным белым воротником сорочки кощунственно походил на сутану.

— Вам вот «интерес», а мне… Ну, поначалу страшно было из-за того, что получалось, очень. Потом привыкла. А что прикажете делать, когда вертухай заводит за угол и достаёт хер вот таких размеров?

— Мне крайне не нравится, когда девушки выражаются так вульгарно, — поморщился Штернберг.

— Тогда скажите, как это назвать по-другому, — с внезапной насмешкой предложила девица.

Штернберг ничего не сумел придумать.

Постепенно у него сложилось определённое впечатление о её внутреннем облике. Она была малообразованна, некультурна, у неё не имелось ровным счётом никаких личных взглядов или убеждений — одно лишь звериное недоверие ко всем вокруг. Но ей было ведомо сострадание: она жалела и защищала девочек-заключённых — только девочек, — видимо усматривая в их судьбах отражение собственной. Штернберг однажды подслушал, как она поучала девочку-подростка Сару с безнадёжно еврейской наружностью насчёт того, что «косоглазого можно не бояться, он хоть и двинутый какой-то, но вроде неопасный, а вот от рыжего (доктор Эберт, специалист по астральным сущностям) лучше держаться подальше», — и впрямь, у Эберта при виде евреев дёргалось в нервном тике пол-лица. За всю жизнь Дана не прочла ни единой стоящей книги. Писала безобразным куриным почерком. Неясно было, как у неё обстояло дело с русской грамматикой, но в написании немецких слов она делала чудовищные ошибки. Однако речь её была хоть и незатейливой, но довольно правильной, только для рассказов о своих мыканьях по концлагерям она пользовалась жаргоном заключённых, слишком крепко в неё въелся лагерный быт, да и, видимо, в других словах она и впрямь не умела всё это описать. Всё чаще Штернберг стал замечать, что девушка быстро перенимает его манеру выражаться, копируя даже интонацию, — он знал за собой пристрастие к книжным оборотам и очень удивился, увидев свою манеру ведения беседы словно в надтреснутом зеркале. Новоприобретёнными округлыми фразами и словосочетаниями Дана пользовалась с очевидным удовольствием — вероятно, такого немецкого, на котором с ней говорил Штернберг, девушке раньше слышать просто не доводилось, и она училась пользоваться литературным слогом подобно ребёнку, осваивающему речь. В один из своих наставнических визитов Штернберг счёл нужным написать курсантке памятку по простейшей медитации — и заметил, что полуграмотная девица с несвойственным ей пристальным вниманием следит, как он заполняет лист ровными строчками, своим элегантнейшим, каллиграфическим почерком (который служил ему предметом особой гордости ещё с начальных классов гимназии): барокко заглавных букв, готика строчных, торжественные шпили согласных и стремительные ласточки над умляутами. Эту запись девушка приняла бережно, двумя руками, словно хрустальную пластину, отошла с ней к окну, тихонько дуя, чтобы чернила совсем высохли, и уставилась на неё в оцепенении полнейшего восторга. Штернберг никогда ещё не видел, чтобы какой-нибудь автограф, да хоть самый вычурный, вызвал у кого-то приступ такого блаженного восхищения. Впоследствии он не раз замечал, как девушка рассматривает или старательно копирует эту записку и прячет листки, стоит ему переступить порог.

Таким образом он понял: есть на свете множество вещей, способных поразить воображение его маленькой хищной зверушки, — и этим непременно следует воспользоваться. Эта власть — власть восхищения — могла оказаться гораздо надёжнее, чем могущество всех амулетов вместе взятых.

Штернберг приметил, что курсантка часто глядит на его руки — то ли девицу привлекало обилие драгоценных камней на перстнях, то ли ещё что, — но теперь он следил за тем, чтобы при разговоре с ней руки постоянно были на виду, и жестикулировал больше обычного. Как бы невзначай он оставил ей пару схем из своих конспектов, и она, бедолага, часами их разглядывала, будто произведения высокого искусства, так, что ему даже становилось немного совестно от того, что он покупает её такой ерундой.

В одно из своих посещений, теперь полушутя именуемых им «частными уроками», Штернберг принёс небольшую серебряную коробочку вроде портсигара, открыл её, длинным серебряным пинцетом достал округлый серый камешек-голыш и положил на ладонь девушке. На сей раз речь снова шла о психометрии.

— Это что — чьё-то? Да кому это нужно? — с хмурым подозрением спросила Дана, догадавшись о каком-то подвохе.

— Вы сначала исследуйте, а потом сами мне скажите, — пожал плечами Штернберг. — Вы должны уметь исследовать любой предмет, не только тот, что постоянно находится при каком-то человеке.

Она послушно закрыла глаза, держа камень в левой руке.

— Я ничего не чувствую.

— Сосредоточьтесь.

— Тут ничего нет.

— Неправда, — улыбнулся Штернберг, блуждая ломаным взглядом по потолку.

— Да этого дурацкого камня ни одна собака не касалась… Нет на нём ни черта.

— А всё-таки?

— Нет!

— Ну, раз, по-вашему, нет — пусть будет нет, — с этими словами Штернберг преспокойно вышел из комнаты. Через минуту он, с самым невинным видом, вернулся. Девушка покосилась на него пасмурно, но с блёклой улыбкой.

— Водопад, — тихо произнесла она, держа перед собой камень в полураскрытой ладони. — Большой водопад, а вокруг лес и горы… — Видимо, она хотела добавить что-то ещё, но не умела и только молча прикрыла глаза с выражением того умиротворённого восхищения, которое Штернберг уже видел, когда она рассматривала его записи, — и которое ему очень нравилось. Своим маленьким экспериментом он остался чрезвычайно доволен: его начинающая ученица с первого раза распробовала то, что умеют ценить лишь избранные, гурманы, мастера психометрии. Сейчас даже трудно было себе представить, каких высот она достигнет при должном обучении, — и за экстрасенса такого уровня начальники подотделов будут готовы друг другу глотки перегрызть, злорадно подумал Штернберг. Но никому не отдам, ни за что. Моя.

Помня о том, что девчонке пока нечего терять, кроме собственной жизни — да и от той она в лагере уже готова была отказаться, — Штернберг стремился внести в её жалкое существование такие вещи, с которыми она не сумела бы так просто расстаться. Прежде всего, она не должна быть равнодушна к моим появлениям, решил он. Она должна ждать их, по меньшей мере, с острым любопытством, а ещё лучше — как праздника. И Штернберг изощрялся в изобретательности, чтобы разнообразить тренировки этой курсантки чем-то оригинальным (монотонность общих занятий её явно не вдохновляла). Во время поездки в одну из засекреченных альпийских лабораторий «Аненэрбе» (очередное срочное задание рейхсфюрера) он потратил полдня, лазая по осыпающимся каменистым кручам, и едва не свалился в расщелину, на дне которой сшибалась с рогатыми камнями стремительная пенистая река, — но зато нашёл осколок горной породы, которого не касались ни птицы, ни звери, ни люди, хранивший величественное безмолвие гор, холод зимних ветров в заснеженных ущельях и жар палящего в летний полдень солнца. Мало кто способен постигнуть всю ценность этого дара из мира дочеловеческого спокойствия, но, насколько Штернберг мог судить, его ученица в достойной мере оценила и это. Он не желал забивать голову своему маленькому ассасину восточными премудростями, основанными на почтительном отношении ко всему живому, и решительно отстранил её от занятий по целительству, полностью отдавая себе отчёт в том, что, вероятно, поступает далеко не самым лучшим образом, — но зато с воодушевлением устраивал ей тренировки по лозоискательству.

Курсанты всегда проходили подобные тренировки в помещениях, и Штернберг решил ради разнообразия сводить свою маленькую хмурую ученицу в монастырский сад. В саду курсантам из бывших заключённых бывать категорически воспрещалось: слишком уж пригласительно-низкой была щербатая каменная ограда (и колючая проволока на ней, подло дезертируя, то тут, то там провисала от буйных ветров), слишком глухими были стены строений вокруг, слишком ветвистыми — старые корявые яблони, беззастенчиво тянувшиеся прямо к ограде (Штенберг почему-то всё смущался отдать приказ спилить их). Это место не располагало к казарменной строгости: даже караульные выходили сюда будто на прогулку.

Здесь, дождавшись начала густого и тёплого февральского снегопада, Штернберг разбросал под деревьями золотые и серебряные цепочки, водонепроницаемые наручные часы, шарики, отлитые из различных металлов, компас, карту в кожаном чехле, пузырёк от чернил, футляр от очков, пустой бумажник, подождал, пока снег полностью скроет его следы, и привёл в сад свою подопечную, нахохлившуюся от сырости и недоумения. Она зябко, но заинтересованно озиралась кругом — на низкое пасмурное небо, на влажные чёрные стены, на ослепительно-белые шатры деревьев, на кустарник в невиданном снежном цвету. Штернберг вручил ей проволочную рамку лозоискателя и, присев перед ней на корточки, долго и терпеливо поправлял её неуклюжие руки, так чтобы рамка могла свободно поворачиваться во все стороны. Неловкие пальцы курсантки порозовели от холода, пальтишко на ней было серенькое, сиротское, потёртый платок сполз на затылок, в коротких, но густых и уже определённо волнистых тёмно-русых волосах блестел тающий снег, а её загадочные эльфьи глаза (травянисто-зелёные в ровном снежном свете) то и дело смаргивали с черноты зрачков крошечное сумеречное отражение белого сада и угловатой вороной тени на снегу. Штернберг тщательно раздавил в себе зашевелившуюся было жалость к этому заброшенному, тёплому, пушистому существу. Он суховато объяснил суть задания (поиск предметов на основе словесного описания), а курсантка теребила рамку, поглядывая на заснеженные ветви, вздрагивающие от осыпающегося под собственной тяжестью мокрого снега.

Рамка в руках Даны работала идеально. Девушка молча выслушивала описание вещи или название металла, шла, куда указывал длинный клюв согнутой под прямым углом проволоки, и, небрежно поворошив ногой неглубокий снег, подбирала искомый предмет. Штернбергу большую часть времени оставалось только шататься вокруг без дела. Господи, до чего же всё-таки талантлива. Курсантка не глядя совала ему в руку очередную вещь, так равнодушно, будто клала её на конвейер, и, получив следующее описание, уходила. Караульный, проходя вдоль стены, глазел на них с любопытством. Штернберг посмотрел на узкую, отрешённую, такую презрительную спину девушки, остановившейся под яблоней, широко ухмыльнулся караульному, слепил большой снежок и швырнул в самую верхушку дерева. Верхние ветки дрогнули, сбрасывая свой груз на нижние, а с тех весь снег каскадом осыпался на землю, на мгновение скрыв белой мглой стоявшую под деревом курсантку. Караульный одобрительно осклабился. Девушка тихо пошла назад, тупо глядя себе под ноги, даже не отряхиваясь, и протянула Штернбергу мокрую руку со свисающей с пальцев золотой цепочкой. Нападавший ей за воротник снег быстро таял, оседая крупными каплями на сбившемся платке и нежной бледной шее. В её показном равнодушии ощущался мрачный вызов.

Штернберг снова опустился перед ней на корточки — так он мог видеть её склонённое лицо.

— Вы что же, на меня обиделись? Вы на меня сердитесь?.. Курсантка молча смотрела прямо перед собой. Штернберг ожидал от неё какой-нибудь короткой, но наглой реплики — внезапные проблески нахальства посреди серой хмурости, он заметил, были ей вообще свойственны, — но она ничего не сказала. Половину состояния отдал бы, только чтоб прочесть сейчас её мысли.

— Простите меня, это была действительно глупая выходка, — произнёс Штернберг своим бархатным голосом, на своём отвратительно-эталонном хохдойче, и принялся перчаткой легко счищать снег с узеньких плеч. Она брезгливо отстранилась, по-прежнему протягивая ему руку с находкой. Штернберг взял цепочку, но тут же ссыпал обратно. Змеящаяся нить из золотых звеньев уютно улеглась в ладони девушки.

— А хотите, я вам это подарю? — вполголоса спросил Штернберг. Девица зло швырнула цепочку ему под ноги и сразу испугалась содеянного: вздёрнула руки, ожидая замаха, удара. За подобное любой лагерный офицер избил бы её до полусмерти. Штернберг с едва слышным смешком поднял украшение.

— Не бойтесь, Дана, я не обладаю великосветскими манерами оберштурмфюрера Ланге. У вас полно снега за воротником. Вытряхните его, не то меня сгложет чувство вины, если вы простудитесь.

Девушка, отвернувшись, пробормотала что-то, кажется, по-русски — одно слово стеклянно-круглое, другое колючее. Русского Штернберг не знал. О значении этих двух слов он потом справился у доктора Киршнера, неплохо по-русски говорившего. Как бы девица ни восхищалась его красивым почерком и психометрическими гостинцами, сам Штернберг оставался для неё тем же, что и тогда, в начале, в камере для допросов. Впрочем, он именно это и есть, кто бы спорил. Гладкая сволочь.

На следующий день строптивая питомица повергла его в полнейшее изумление. Она подошла после общей лекции, уставилась на него, задрав голову, зелёными глазищами и неловко спросила глуховатым своим голоском:

— Доктор Штернберг, а вы ещё поведёте меня в тот парк с деревьями?

Небывалое дело: она сама к нему обратилась, она совсем открыто смотрела на него и ждала ответа. Он удивился, он, что уж скрывать, умилился. «Парк с деревьями». Ещё бы, откуда взяться деревьям на дрожащих от перекличек перронах, в душных вагонах-телятниках, в гиблой пустыне концлагеря, в лязгающем железном аду завода? Наконец, в каменном мешке монастырского двора, где позволено гулять курсантам-заключённым?.. Конечно, поведу. Разумеется, поведу, отчего нет. И с тех пор вечерние визиты сменились вечерними прогулками, во время которых Штернберг учил курсантку приёмам биолокации. Но если проволочная рамка в руках девушки была безотказным индикатором, позволяющим отыскивать всё что угодно, то с маятником дело пошло гораздо хуже: от неустойчивых рук дрожала нить, медная гирька ходила ходуном, и девица только злилась, отчего маятник принимался панически метаться кругами. Однако она уже не взъерошивалась, когда он поправлял её руки, глядела на него чуть настороженно и задумчиво, и Штернберг вновь и вновь уверялся: корректировка всё же сработала. Караульные привыкли к регулярным появлениям офицера и курсантки и уже не обращали на их загадочные занятия никакого внимания.

Штернберг давно оставил медитацию над злополучной руной своей воспитанницы, сочтя это бессмысленной потерей времени, но зато нашёл берёзовому амулету новое применение: однажды ради интереса привязал его на тонкую нить и протянул руку с получившимся маятником над планом монастыря. Он обнаружил, что, следуя направлению колебаний маятника, может точно определять местонахождение девицы. Это маленькое открытие его позабавило, но никакого особого значения он ему не придал. Иногда он развлекался тем, что в часы узаконенного досуга курсантов следил за перемещениями своей зверушки, представляя, как она скованно шагает, тоненькая, хмурая, с низко опущенной тёмно-русой головой — сначала через двор, теперь поднимается по лестнице, теперь идёт по коридору, сторонясь других курсантов, словно теней. Эти мысленные прогулки доставляли ему большое удовольствие. Он даже подумывал, не попробовать ли пошпионить за девчонкой в астрале, — но по собственной воле он не был способен выходить в Тонкий мир, для этого следовало нанюхаться всякой дряни, чтобы напрочь отключилось крепко держащее душу тело, и потом, по возвращении, от ядовитых трав долго и мучительно болела голова, — нет, не стоило, пожалуй, со всем этим связываться ради такой ерунды.

Мюнхен

13–17 марта 1944 года

После выходных Штернберга внезапно вызвали в институт. Там его ожидало известие, что накануне автомобиль Зельмана разбился на шоссе под Мюнхеном. От этой новости у Штернберга дыхание перехватило, будто под рёбра заехали сапогом, и руки тряслись, когда он, бросившись в кабинет, схватился за телефон. Слушая в трубке спокойный голос генерала, он смотрел на стальной блеск рычага телефонного аппарата и чувствовал, как сердце болезненно колотится где-то у горла. Истерик. Нервы совсем уже ни к чёрту… Генерал действительно попал в аварию, но, к счастью, не пострадал, однако шофёра увезли в госпиталь с тяжёлыми травмами. Вообще же, история была мутная: водитель не то был пьян, не то померещилось ему что-то посреди дороги. Штернберг вспомнил, с каким жадным вниманием Мёльдерс вгляделся ему в лицо, буквально натолкнувшись на него, спешащего к телефону. У Штернберга аж в глазах потемнело от ненависти. Падальщик. Как он легко и безжалостно раздавил Эзау!.. Вот что значит «охота». Не остановится, пока не загонит жертву, — а потом, полумёртвую, сожрёт. И, тем же вечером встретившись с Зельманом, Штернберг принялся с жаром уверять его, что авария была подстроена, и он точно знает, кем именно. Его горячечный монолог генерал выслушал со скептической полуулыбкой, однако через пару дней Штернберг со злорадством узнал, что Мёльдерса прощупывает гестапо, подняв все материалы о гибели учёных «Аненэрбе».

Мёльдерс же, будучи теперь начальником оккультного отдела «Аненэрбе», давал ход только тем проектам, которые были ему по нраву — и вызывали глубочайшее омерзение у Штернберга. Мёльдерсова обкурившаяся белладонной бригада психопатов изобретала электростанцию, которая заряжалась от огромного количества тонкой энергии, высвобождающейся при массовом убийстве людей в газовых камерах. Таинственный проект «Чёрный вихрь» выметал кассу отдела почище любого урагана. Штернберг подозревал, что Мёльдерс попросту обворовывает отдел, поскольку проект финансировался через ведомство Каммлера, — и Штернберг пустил в ход все свои связи, чтобы натравить на Мёльдерса финансовую комиссию.

Помимо всего прочего, выяснилось, что Мёльдерс обхаживает Гиммлера на предмет подключения своих людей к работе с Зеркалами и Зонненштайном — и регулярно доносит рейхсфюреру о том, что хозяин Зеркал словно забыл об их существовании. Штернбергу стоило большого труда убедить шефа СС в том, что от трупной вони Мёльдерсовых стервятников систему древних так коротнёт, что происшествие в Вевельсбурге покажется фейерверком на детском празднике.

Мёльдерс не смог дотянуть лапы до Зеркал, но в качестве утешения доставил себе небольшое удовольствие: на правах начальника вызвал Штернберга к себе в кабинет и целый час отчитывал, как последнего мальчишку.

— Вы будто на Луне живёте, мой милый юноша. Каждый немец работает в поте лица, чтобы помочь фронту, а вы в своё удовольствие лепите песочные замки, играете в какую-то школу! Со своими жестянками уже наигрались? Вы понимаете, юноша, что сейчас не время для игр?

— Так точно, штандартенфюрер, — цедил Штернберг, глядя сквозь Мёльдерса. А тот наслаждался, заставляя его стоять посреди кабинета навытяжку, смаковал его искристую, пенящуюся ненависть, словно шампанское, и ломал всю эту комедию — прекрасно зная, что Гиммлер нарадоваться не мог на школу «Цет» и недавно распорядился повысить Штернберга в звании. Но в одном Мёльдерс был прав: с Зеркалами Штернберг, кажется, «наигрался».

Штернберг долго медлил перед дверью лаборатории, но так и не осмелился войти. Всё это время мысль о Зеркалах была с ним постоянно, мучила острой болью, словно металлические осколки под кожей. Но он не мог заставить себя толкнуть дверь, войти к своему творению: ведь ещё недавно его руки сладострастно изорвали в клочья какую-то газетёнку, когда он на мгновение во всех подробностях представил, как руководит пыткой. Пыткой Мёльдерса. А потом наорал на Валленштайна за то, что тот копается с «известным заданием». Тусклая стальная гладь Зеркал отразила бы сейчас гримасу, не слишком отличающуюся от всегдашней гримасы чернокнижника. С этой мыслью Штернберг отшатнулся от двери и ушёл, оглядываясь, словно кто-то мог за ним погнаться.

Штахельберг

17 марта 1944 года

Пасмурным вечером Штернберг возвратился в школу «Цет». Ещё глядя в окно автомобиля, он заметил одинокую нескладную фигуру, пересекавшую широкий мощёный двор. Когда вышел из машины, сразу ощутил на себе длинный взгляд, тупым копьём пролетевший через всё сумрачное пространство двора. Обернулся. Далеко, у хозяйственных построек, стоял тот мосластый русский парень, незадачливый ухажёр талантливой курсанточки, и смотрел на него. Это длилось всего долю секунды, но Штернберг успел уловить склизкое самодовольство, сквозившее в этом взгляде. И было там что-то ещё. Парень стоял слишком далеко, чтобы Штернберг мог отчётливо разобрать его Мыслишки, но, вне всякого сомнения, хам смотрел на него с превосходством. Этот щенок, этот сопливый недобиток, слёзно вымаливавший себе жизнь сначала у солдат вражеской армии, а потом у лагерных надзирателей, смотрел на него, учёного и оккультиста, офицера СС, с оскорбительнейшим превосходством. Ах ты вошь, гадливо подумал Штернберг, и чего ты на меня так уставился? Впрочем, парень уже как ни в чём не бывало ковылял по своим делам.

Штернберг побродил по большим комнатам своего жилища в самой новой части бывшего монастыря, отведённой под квартиры офицеров, не в силах взяться за какое-нибудь занятие, и в конце концов сел немного развлечься со своей любимой игрушкой, посмотреть, что там поделывает его маленькая подопечная. Наверняка сидит в своей келье или в библиотеке для курсантов… Он с удовольствием вообразил её, скрестившую под стулом тонкие ноги в тяжёлых башмаках, низко склонившую пушистую тёмно-русую голову. Но, к его удивлению, маятник показал что-то совершенно несусветное. Если верить маятнику и плану монастырских построек, девушка должна была находиться в каких-то каморках за кухней. Штернберг припомнил торжествующий взгляд кадыкастого парня — и его внезапно скрутило от дикого бешенства. Он так и заметался по комнате, как зверь по клетке. Ишь, дерьмецо, кухонная крыса, тварь похотливая… в головешку превращу недоделка… кадык раздавлю, яйца поотрываю… А она-то, такая гордая, такая презрительная, как она могла?! Чем эта погань купила её? Всё, пулю ему под брюхо, и долой, долой, хоть обратно в концлагерь… Или всё-таки не купил? Оглушил где-нибудь под аркой? Убью выродка…

Штернберг выскочил в коридор, на ходу застёгивая ремень и поправляя портупею. Скоро каблуки его подкованных сталью сапог уже гремели по лестнице. Он почти бегом пересёк обширный двор, цепко держа в уме план монастыря, представляя себе, как отыщет сейчас этот проклятый чулан, ворвётся туда, отдерёт от неё поганца, и, ох, как же он его изобьёт, живого места не оставит… Его шаги грохотали по узким тёмным коридорам. Два раза попадались запертые двери, и оба раза замки с резким щелчком открывались, едва не вылетая из двери под напором его воли. Он так спешил, что совсем не глядел под ноги, и чуть не полетел кубарем, споткнувшись обо что-то мягкое, податливое. Он наклонился. Бесчувственное тело. Он протащил зловещую находку до ближайшего поворота, где было светлее, и перевернул человека лицом вверх. А вот и хахаль нашей ведьмочки… Лицо парня было перемазано натёкшей из носу кровью. Жив, но без сознания. Штернберг озадаченно взъерошил волосы, уже обо всём догадавшись. Заглянул за угол, из-за которого шёл сумеречный вечерний свет. Вот и то, чего следовало ожидать, коридор оканчивается тупиком, и в стене белеет маленькое оконце с настежь распахнутыми ставнями. Штернберг подошёл к окну и увидел серое небо и тёмные заросли монастырского сада. «Парк с деревьями». Хитрющая девка… А он-то до чего хорош: всё ходил рядом и умилялся, осёл, покуда она путь к побегу высматривала. Вот что значит иметь дело с теми, кто закрыт для прочтения. Именно этим всё и заканчивается.

Штернберг выглянул в окно. Оно находилось почти над самой землёй. Как всё просто. И караульным их компания давно примелькалась. Раз есть девчонка, значит, и офицер где-нибудь поблизости, всё в порядке. Штернберг представил, как побежит сейчас через все запутанные коридоры и подворотни до калитки сада, и едва не завыл от безнадёжности. Снова посмотрел на окошко. Это были, почитай, ворота для тоненькой девушки — и кошачий лаз для широкоплечего мужчины. Застрянешь тут — во веселья-то будет, мрачно подумал он, до боли упираясь локтями в холодный камень, цепляясь за всё вокруг пуговицами, пряжкой и кобурой. Любопытно, достанет ли у караульных выдержки изобразить гитлеровский салют при виде многоуважаемого начальства, на четырёх костях, в пыли и паутине, выползающего на свет божий из какой-то норы, задался он вопросом, таща через окошко громоздкие ноги-ходули, Земля на ощупь была влажной и очень холодной. Штернберг поднялся и быстро пошёл вдоль стены, пригибаясь под низкими ветками. Скоро увидел девчонку, склонившуюся над двумя лежащими без сознания солдатами охраны. С отвращением заметил, что она деловито обшаривает карманы караульных, — но в то же время какое облегчение испытал при виде этой узенькой серой фигурки, этой склонённой тёмной головки с мальчишечьей стрижкой. Живая, невредимая, неизнасилованная.

— Дана! — строго окликнул он её.

Девица резко выпрямилась. Он увидел выражение острого испуга и полнейшей беспомощности на её разом осунувшемся бледном лице. Затем её лицо исказилось гримасой отчаянной, безысходной злобы.

— Так и знала, что вы за мной шпионите! — яростно выкрикнула она и глухо добавила: — Гадина косоглазая. Очковая змея… Фашист проклятый.

— Во-первых, не фашист, а национал-социалист, — очень ровно сказал Штернберг. — А во-вторых, прекратите истерику, выложите всё, что вы взяли у этих ребят, и идите ко мне.

Она стояла не двигаясь, маленькая, прямая и тонкая, невзрачное серое пальтишко почти сливалось с путаницей веток позади, и вся она была как на чёрно-белой фотографии, тень среди теней, только её необыкновенные глаза, сейчас широко раскрытые, блестели майской зеленью.

Штернберг сделал шаг навстречу, кладя руку на крышку кобуры, и девица попятилась.

— Дана, идите сюда. — Он убрал руку от пистолета. — Идите ко мне. Поймите, вне стен этого заведения вас никто не ждёт. Вы там никому не нужны. Вас поймают и снова отправят в концлагерь, и я уже вряд ли сумею вас разыскать. А здесь вы — самая лучшая, самая одарённая среди всех моих курсантов. Идите сюда. Ну же.

Девчонка вынула из кармана и бросила на землю какой-то золотой медальон, при этом не сводя глаз со Штернберга.

— Подойдите ко мне, — мягко, но непреклонно повторял он. — Я не буду вас наказывать. Я ничего вам не сделаю, даю слово. Только идите сюда.

Девушка угловатой, неестественной походкой медленно двинулась к нему, глядя исподлобья. Слушается. Разумеется, слушается Тонкая струйка крови стекала у неё из носу. Тяжело ей далось уложить трёх человек подряд. И ведь что интересно, она никого из них не убила, просто лишила сознания… Когда она была совсем близко, у неё внезапно задрожали губы. Штернбергу показалось, что она вот-вот расплачется, и ему самому вдруг стало тоскливо и жалко её до слёз. Её пушистая тёмно-русая макушка едва доходила до пуговицы на нагрудном кармане его кителя. Почему-то Штернберг был почти уверен, что она сейчас подойдёт вплотную и уткнётся в него лбом как это обычно делала Эммочка после очередной шумной ссоры с матерью. Она была уже в шаге от него. Привычным движением он положил ей руки на плечи, но спохватился: не стоит так фамильярничать с кацетницей, да ещё с такой негодяйкой — и за всеми этими сомнениями не успел увернуться от стремительно сверкнувшего движения курсантки. Он дёрнулся, но было поздно. Удар — и холод под рёбрами. Сдавленно ахнув, он отшатнулся, дико глядя на рукоять кухонного ножа, чёрт его знает насколько глубоко вошедшего. Да что же это… Да подобные намерения я всю жизнь за сотню метров мог расслышать… А тут… Какого дьявола… Сморщившись, Штернберг потянул за рукоятку. Железо омерзительно скользнуло из-под рёбер. Всё воспринималось словно какой-то бред, и было невероятно больно. На клинке блестели алые разводы. Девчонка… Он тронул мокрый разрез на кителе, и ладонь сразу стала красной. Поглядел на девку — та расширенными глазами уставилась на его окровавленную руку. Это длилось всего мгновение, и паршивка во весь дух припустила к ограде. Штернберг рванулся за ней, но тут же согнулся и чуть не упал от страшной рези в груди. Выхватил пистолет, дрожащей рукой прицелился — но так и не сумел нажать на спусковой крючок. Тогда пару раз пальнул в воздух — чтобы в этот трижды проклятый сад вся охрана сбежалась. Дьяволова девка с кошачьей ловкостью взбиралась по дереву. Вот если она набросит на колючую проволоку, обычную колючку без всяких электрофокусов, своё длинное пальто… а с той стороны, пожалуй, и спрыгнуть можно… Штернберг вытянул напряжённую руку в направлении дерева, и крона яблони вспыхнула беснующимся пламенем. Девица с визгом свалилась на землю, но вмиг вскочила и бросилась прочь. Штернберг чувствовал, как нехорошо потеют ладони и в груди разрастается обморочная пустота. За спиной загремели шаги охраны.

— Не стрелять!!! — взвыл он. — Не стрелять! Изловить! И немедля ко мне!..

Сад наполнился топотом и лязгом. Кто-то тронул его за плечо. — Оберштурмбанфюрер, с вами всё в порядке?

Штернберг с трудом разогнулся.

— Чёрт, кажется, не совсем. Помогите-ка мне. Давайте в санчасть, и поскорее.

Опираясь на плечо офицера охраны, он направился к садовой калитке. Его мутило от ужасающей боли. Чёрная шерстяная ткань всё больше пропитывалась кровью. Он сосредоточенно переставлял ноги, зажимая рану, и думал о том, что вот сейчас, сейчас войдёт в белый кабинет, где ему помогут снять чёрную шкуру, перебинтуют, уложат, и всё будет хорошо…

Штахельберг

18–29 марта 1944 года

Всю ночь Дана провела без сна в маленькой камере-одиночке. Она была уверена, что утром её повесят. Она ткнула ножом самого главного из здешних эсэсовцев, и теперь её, конечно, вздёрнут на первой попавшейся перекладине. Дана много раз видела, как вешают: ещё в том городишке под Прагой, где она выросла, немцы, едва придя, сразу соорудили на площади большую виселицу на полдесятка туш в ряд, и дня не проходило, чтобы они кого-нибудь там не повесили. Часто приговорённым перед казнью прилаживали на шею белые таблички, на которых жертвы сперва собственноручно, под дулом автомата, записывали, в чём провинились. Иногда немцы делали надписи сами, чёрной готической вязью. Частенько бывало и без табличек. Приговорённых ставили на чурбаны или на табуретки, которые затем выбивали у них из-под ног. Был там развесёлый гад, нередко во время этой процедуры наигрывавший на губной гармошке. Если приговорённый был толст и тяжёл, табуретка долго не выбивалась. Тогда солдаты пинали по ней до тех пор, пока она не разламывалась на куски, и крупное тело, дёргаясь, повисало на верёвке. Очень много вешали в концлагерях. Это было нестрашно — существовали вещи неимоверно страшнее. Было только очень противно потом смотреть на искажённые лица и вываленные синие языки удавленников. Зато это довольно быстро, думала Дана, ёжась от тошноты ожидания и глядя на запертую дверь, которая, если ощущение времени не подводило, должна была вот-вот распахнуться. Немного помучиться, и всё. И дальше уже ничего не будет.

Но дверь всё не открывалась.

Так проходил день. Дана лежала на голых нарах и старалась ни о чём не думать. Умение совсем не думать она за три лагерных года освоила в совершенстве: перестаёшь думать — и всё проходит сквозь тебя, как вода через решето. Но сейчас не думать почему-то не получалось.

К вечеру вновь проснулось ожидание — однако оно уже не имело ничего общего с тем утренним, тошнотворным. Нельзя было сказать, что Дане не нравилось это таинственное и чуть азартное чувство. Наоборот. Даже камера показалась не такой унылой. Почему-то ясно представлялось, что дверь сию минуту откроется и порог переступит этот длинный эсэсовец с дурацкой ухмылкой, будет чего-то говорить, показывать, спрашивать — одним словом, раздражать, — и можно будет смотреть на его подвижные руки, слушать расписную, как стёкла в церкви, речь, поломавшись, позволить уговорить себя что-нибудь сделать — и обнаружить, что те невероятные вещи, которые он выполняет с такой лёгкостью, запросто получаются и у неё, стоит лишь захотеть. Дане стало досадно: так надоел ей за полтора месяца этот косоглазый, такое отвращение он вызывал, почему она сейчас ждёт его прихода? Не придёт он уже, фриц окаянный, и чёрт с ним, с фашистом. Господи, как исступлённо она ненавидела этот чужой народ, всюду вторгающийся, везде приказывающий, каждым шагом всякой своей муравьиной единицы отравляющий всю землю вокруг таким отчаянием и такой беспомощностью, какая бывает только во времена стихийных бедствий и эпидемий. Как она ненавидела их за низко надвинутые каски и высокие фуражки, за плоские автоматы на груди, за мясницкий юмор, за вороний галдёж, особенно шумный по пьянке, за любовь к надписям и указателям, за аккуратность в любой мелочи и в любой мерзости, — да голоса лишишься, перечисляя. А этот эсэсовец. Рафинированная сволочуга. Невозможно не ненавидеть его за этот чёрный мундир, за щегольскую образованность, за то, что так сладко-гнусно втирается в доверие, за косоглазие, за очки… Мразь… Ну и глупая у него рожа была, когда он вылупился на торчащий пониже медалек нож.

В камеру никто не заходил. Даже на оправку не выводили — все удобства были тут же, в углу. Еду регулярно подавали через кормушку. Нормальная была еда, не хуже той, что в столовой для курсантов. На следующую ночь Дана как следует выспалась, свернувшись по лагерной привычке в клубок, хотя в камере не было холодно. И уже на второй день таинственная тишина за дверью и полнейшая неизвестность стали тяготить её. Она не могла не думать. Всё пыталась догадаться, что за кару ей уготовили. А вечером со злостью поймала себя на том, что снова ждёт, когда откроется дверь, войдёт долговязый человек в чёрном, усядется напротив и будет говорить, спрашивать, уговаривать.

Ещё через несколько дней невытравимое и досадное ожидание сменилось, наконец, осознанием того, что он действительно больше не придёт. Странно — Дане стало очень зябко, будто из несуществующих щелей между плотно пригнанными камнями потянуло промозглым холодом.

Никогда раньше она не обращалась так настойчиво к своей памяти. Она подробно вспоминала все визиты назойливого эсэсовца и то, как дико раздражал он в те дни, когда она продумывала план побега из этого эсэсовского питомника: кто-то сказал ей, будто офицер насквозь видит чужие мысли — но ни черта он, как выяснилось, не видит… В её план вовсе не входило тыкать в него ножом. Злосчастный этот нож она выпросила у Николая, туповатого русского парня, попавшего в плен на Дону и с тех пор всюду подвизавшегося у немцев на самой непыльной работёнке, — здесь он значился при кухне. Нож нужен был Дане на случай, если снова поймают, — сбежать туда, откуда не достанет никто. Впрочем, она не была уверена, что сумеет это сделать, — и даже вообразить не могла, что решится применить его против неуязвимого для её ненависти эсэсовца. Фашистская чёрная шкура выглядела такой прочной, да и вообще, она не думала, что в человеческое тело так легко воткнуть железку. Но один злой удар — и сколько ослепительно-красной крови, яркой, почти светящейся на белых манжетах и холёных руках.

На исходе первой недели заключения Дана всё-таки решилась задать приносившей еду надзирательнице мучительно-неотвязный вопрос.

— Скажите, а доктор Штернберг — он придёт?

Надзирательница глянула на Дану через окошко двери так, будто увидела говорящее полено.

— Капут доктору Штернбергу, — пробурчала она.

Дана вздрогнула, хотя ещё даже не уяснила до конца сути услышанного.

— Как?..

Окошко захлопнулось. Дане показалось, будто нечто невидимое обрушилось на неё сверху, вдавливая в каменный пол. Прежде никогда такого не бывало — она ненавидела гадов, она убивала гадов одним лишь желанием убить и чувствовала облегчение: ну вот, ещё одним меньше. А тут — хотелось лечь и сдохнуть. Что же это такое, в панике думала она, фашиста ей, что ли, жалко? Да нет, не фашиста — рассказов мудрёных жалко, лестного внимания, похвал, диковинных рук в перстнях, тихого смешка, мягкого голоса, красивого почерка. Раньше всё это было — а теперь этого нет. Из-за неё.

Дана перестала считать дни. Сутки напролёт неподвижно лежала лицом к стене. К еде она больше не притрагивалась.

В какой-то момент дверь отворилась, в камеру зашли две надзирательницы, сдёрнули Дану с нар и под руки поволокли, совершенно ко всему безучастную, куда-то по длинному коридору. Втолкнули в холодную душевую и сказали, что у неё есть десять минут на то, чтобы привести себя в порядок. От слабости Дана так долго возилась, что эсэсовки в конце концов вытащили её из-под душа, тычками заставили одеться и повели прочь из подвала, куда-то вверх по лестнице.

Штахельберг

29 марта 1944 года

Франц ввёл в кабинет арестантку. Ему очень захотелось грубо толкнуть её в спину, прежде чем закрыть за ней дверь, — Штернберг почувствовал, — но Франц себе этого не позволил. Хотя со дня того происшествия в парке записал девчонку в личные враги.

Девица сделала несколько неуверенных шагов и остановилась — как всегда, низко опустив голову. Штернберг не видел её почти полмесяца; впрочем, он и сейчас не особенно желал её видеть. Вызвал, пожалуй, лишь затем, чтобы убедиться напоследок: вот ещё одна его полнейшая неудача. Штернберг осторожно откинулся на спинку кресла, стараясь не потревожить рану. Он чувствовал себя больным — и даже не столько из-за этого идиотского ранения. Пока он валялся в госпитале, в школу «Цет» заявилась комиссия во главе с Мёльдерсом. По-видимому, этот бесцеремонный визит был своеобразной местью за регулярные обращения Штернберга напрямую к шефу СС, что, в сущности, было грубым нарушением субординации. Приезжие проэкзаменовали всех курсантов, двух бывших заключённых подвергли порке за «нарушение дисциплины» (тогда как телесные наказания были строжайше запрещены Штернбергом), разругались с преподавателями, не желавшими ничего предпринимать в отсутствие хозяина школы, — однако результатом всего этого был не очередной донос Гиммлеру, как следовало ожидать, а заявка на двадцать экстрасенсов из числа бывших узников, без имён, но с указанием специальностей. Бывшие заключённые, видите ли, были лучше курсантов-эсэсовцев. Они действительно были лучше. Штернберга просто тошнило от ярости. И ещё этот чёртов разговор с рейхсфюрером — насчёт Зонненштайна, разумеется (Штернберг явился на приём к шефу ценой вновь открывшегося кровотечения, лишь бы только развеять слухи об опасном ранении и не дать повод заподозрить себя в преступных просчётах при наборе курсантов). От одной мысли о капище левый бок наливался свинцовой болью. Зеркала внушали ужас. Кажется, с ними всё было кончено.

Штернберг хмуро разглядывал арестантку. Всё это время девица провела в тюрьме, оборудованной в подвалах школы. По-видимому, Мёльдерсу действительно позарез нужны экстрасенсы, размышлял он, — в противном случае стервятник давно бы уже представил рейхсфюреру эту историю с покушением как неоспоримое доказательство неблагонадёжности курсантов-лагерников школы «Цет». Сегодня утром Штернберг приказал отправить на Восточный фронт, «за пьянство», охранника, донёсшего лично Мёльдерсу, как «одна пигалица пырнула оберштурмбанфюрера». Правда, самой преступницы комиссия не видела — Киршнер, знавший о ценных талантах проклятой девицы, кстати ввернул, что поганку сразу же водворили обратно в концлагерь.

В тюрьме девчонка упорно отказывалась от еды и сейчас едва стояла на ногах.

— Садитесь. — Штернберг наконец указал на кресло.

Курсантка медленно прошла через комнату, таща по паркету тяжёлые башмаки. Маленькая бандитка. Вот тебе и «ментальная корректировка», — ядовито подумал Штернберг, прижимая ладонь к вновь разболевшемуся боку. Вообще говоря, негодяйку следовало бы повесить. Или увезти обратно в концлагерь. Здесь этой дикарке делать уж точно нечего.

— А вертухайка мне сказала, — вдруг пробормотала девица, — будто я… будто я вас…

— По-видимому, вас сильно огорчает то, что она ошиблась, — сухо заметил Штернберг.

Девица ещё больше понурилась и чуть мотнула головой.

— Нет… неправда…

Штернберг уже знал, как ей удалось достать нож. Надзирательницы так и не вытрясли из неё признание, но тот парень с кухни всё выложил, стоило Штернбергу отвесить ему затрещину. Нож недоумок притащил девице в обмен на поцелуйчик — так условились, хотя болван питал куда более серьёзные надежды, — а получил ментальный удар, едва не смертельный.

— Знаете, Дана, вы умеете очень убедительно лгать. Но прекратите этот спектакль, я вам не ваш приятель с кухни. Довольно уже.

— А мне говорили, вы чужие мысли читаете, — тихо сказала девушка.

— Как вы могли убедиться, на вашем сознании мои телепатические способности дают сбой.

— Вы теперь меня повесите?.. Да?..

— Нет. Не путайте меня с господином Зуреном. Отправитесь работать на ферму. Но учтите: если вы и там устроите подобную выходку, то пеньковое ожерелье будет вам обеспечено.

— А здесь совсем нельзя остаться?.. — едва слышно спросила девушка.

— Вы что, в самом деле, смеётесь? — раздражённо оборвал её Штернберг.

Тупая боль в забинтованном боку, казалось, с кровью расходилась по телу. Штернберге ненавистью покосился на оставленное Мёльдерсом требование, лежащее на краю стола. Когда поднял глаза, курсантка смотрела прямо на него. Окно за его спиной отражалось в глазах девушки крошечными яркими зеркальцами.

Что-то вокруг было непривычно и очень странно. Даже с завязанными глазами Штернберг легко определил бы, что его привезли в школу «Цет»: смесь обречённой покорности и унизительной благодарности, стыда и страха, настороженности и болезненного любопытства, с привкусом неизбывной ненависти к людям в эсэсовских мундирах, — всё это ни с чем невозможно было перепутать, это был тот воздух, которым Штернберг дышал в стенах бывшего монастыря. А эта комната — он кожей чувствовал — словно находилась бесконечно далеко от школы, и здесь попросту не могло быть мерзавки-кацетницы — хотя вот же она, сидит перед ним. Вся боль и вся злоба плескались внутри него — вокруг же была удивительная чистота.

Штернберг несколько смешался под взглядом курсантки.

— Дана… неужто вы полагаете, что кухонный нож спас бы вас от автоматчиков с собаками, которые прочесали бы весь лес кругом?

— Я не хотела никого им… убивать… — медленно, будто через силу произнесла девушка. — Этот нож… Я думала, если меня всё-таки поймают… чтоб сразу всё и закончилось… — Она не договорила. Но Штернберг её понял.

— Вам здесь было настолько плохо?

Девушка вновь едва заметно мотнула головой.

— Тогда что же?

Молчание.

— Доктор Штернберг… можно… я здесь останусь? — наконец почти прошептала курсантка.

— Помилуйте, зачем вам здесь оставаться? Чтобы добить меня и зарезать ещё кого-нибудь из преподавателей?

— Я обещаю, такого больше никогда не будет, — с усилием произнесла она.

— А почему я должен вам верить, Дана? После всего того, что вы тут натворили?

Светлое небо за окном сияло в глазах девушки крохотными серебристыми искрами — словно бы отражениями очень далёких, но ослепительно-ярких зеркал. Штернберг, больной от своей злобы, своей воспалённой ненависти — и почти пьяный от необыкновенной прозрачной чистоты вокруг, оглушившей его Тонкий слух, — заворожённо глядел в них, боясь, что в следующий миг они пропадут во тьме.

— Я обещаю, — с отчаянием повторила девушка. — Я… Пожалуйста, доктор Штернберг…

Звонкая тишина после её слов была тишиной безветренного солнечного полдня у медленной лесной реки.

— Ладно, договорились.

Мюнхен

Апрель 1944 года

Отчитываясь перед Гиммлером об успехах курсантов, Штернберг не выделял русскую девушку Дану, да и вообще старался нигде не называть её имени. Его маленькая дикарка, милостиво прощённая — и теперь наконец-то приручённая, притихшая, необыкновенно покладистая, — должна была существовать только для него одного. Он не хотел, чтобы на его питомицу обратила внимание какая-нибудь акула Чёрного ордена.

По мере приближения даты первого выпуска (курс обучения длился семь месяцев) Мёльдерс всё чаще напоминал о своём требовании. Штернберг опасался, что начальник оккультного отдела может вновь неожиданно приехать в школу с какой-нибудь «проверкой» и уже безо всяких церемоний объявить о своих правах на выпускников. Мёльдерсову заявку он сжёг. Ему внушала отвращение одна лишь мысль о том, что кого-то из этих людей — людей, выкупленных ценой еженощных кошмаров, людей, чьи имена он знал наперечёт, — Мёльдерс приберёт для своих мерзостных дел, — и как он с ними, с бывшими заключёнными, ещё будет обходиться?.. Бывшие узники по-прежнему держались по отношению к Штернбергу холодно и настороженно, но однажды к нему в кабинет пришла фрау Керн — пришла как просительница, но просить ни о чём не стала, только сообщила, что недавно получила письмо от освобождённого из Бухенвальда мужа и собственными силами исцелила от туберкулёза дочь по методике, изложенной Штернбергом на одном из занятий. Штернберг чувствовал, что она изо всех сил старается не замечать его чёрной формы. Вдруг женщина взяла его за руку и дотронулась до его пальцев сухими губами. Штернберг сердито отдёрнул руку. Фрау Керн тихо поднялась и вышла. Больше ничего подобного не случалось — но Штернберг твёрдо решил, что этих людей не отдаст никакой сволочи.

— Зачем падальщику столько сенситивов? — спросил как-то Штернберг у Валленштайна. — Вообще, что такое этот его «Чёрный вихрь»?

Они шли по слякотной аллее, ведущей к институту на Леопольд-штрассе. Дома по правую сторону стояли разбитые, с провалившимися кровлями, в грудах битого кирпича и поломанных балок — ночью был воздушный налёт (накатывающую на живую плоть города смерть Штернберг чувствовал так же, как иные люди чувствуют перепады атмосферного давления). Подростки из Гитлерюгенда разбирали завалы. Дико смотрелись оконные проёмы, обрамлявшие куски неба. Вдали над развалинами поднимались плотные клубы дыма.

— Документы на эту штуку я ещё не видел. А так всё больше слухи. Вроде на этот «Вихрь» работает целая электростанция. Испытывают под землёй, наверху слишком опасно, первый раз они целую деревню угробили. После каждого испытания лабораторию отдраивают кацетники. Своих же товарищей с пола тряпками собирают — ну, то, что от тех осталось. Вот последнее, думаю, правда: наш новый приятель клянётся, мол, видел собственными глазами и потом всё там заблевал. Сенситивы нужны, чтобы какие-то поля нейтрализовывать или управлять ими, а ещё эту хреновину настраивать… Слушай, да ты не поверишь, до чего этот Мёльдерсов могильный червь продажный, за лишний кусок золота готов всё вывалить, как шлюха, я даже не ожидал…

Сбор информации для чёрного досье на начальника оккультного отдела «Аненэрбе» принимал всё больший размах. Теперь, когда Валленштайну удалось перевербовать одного из ближайших помощников Мёльдерса, Штернберг получал любопытные сведения о довольно неординарных высказываниях «заслуженного наци» (как величал себя сам Мёльдерс) в узком кругу. Чем более очевидным становилось поражение Германии в войне, тем чаще Мёльдерс цитировал высказывания Гитлера о том, что народ, не способный выжить в извечной борьбе за существование, не достоин жалости, — и от себя добавлял, что теперь-то «любимый вождь» со злорадством пустит «недостойному» народу последнюю жертвенную кровь. Такие слова запросто можно было трактовать как намеренное оскорбление «отца нации», «всю свою жизнь посвятившего служению Германии». Лучшему из астральных разведчиков своего подотдела, оберастральфлигеру Ройтеру, Штернберг поручил секретное задание проследить за альпийскими путешествиями преданных людей Мёльдерса и вскоре узнал что те имеют встречи с неким швейцарским гражданином, которому передают контейнеры с органическим содержимым. Вероятно, чернокнижник в погоне за наживой или ради обустройства себе тёплого места на Западе предоставлял врагам образцы своих разработок. Всё это было только на руку Штернбергу. Он понял: если ему удастся сбросить Мёльдерса, Гиммлер будет только рад.

От 26.X.44

В начале апреля этого года я привёз Гиммлеру две одинаковые карты северного побережья Франции, с очень похожими записями и пометками на них.

— Я не знаю, как это прокомментировала бы разведка, рейхсфюрер, но вам на это определённо стоит взглянуть. Вот эту карту мне вчера принесли предсказатели из моего подотдела. А вот эту исчеркали мои курсанты на практике по оккультной прогностике.

Гиммлер склонился над картами.

— Да… фюрер уже предупреждал. Нормандия. Наши генералы ни черта не смыслят, а считают себя умнее самого фюрера… Между прочим, Мёльдерс на вчерашнем докладе ни словом не обмолвился об этих ваших прогнозах.

— Штандартенфюреру Мёльдерсу гораздо интереснее морить заключённых. Что ему какое-то возможное вторжение на Западе? Ему следовало бы работать в концлагере, а не в научном институте.

— Ах, оставьте вашу иронию, Альрих. Мёльдерс докладывает лишь о том, что хорошо финансируется. Иногда мне кажется, он смотрит на меня так, будто проверяет на платёжеспособность…

Как же он трусит, отметил я, он же откровенно боится своего стервятника.

— Во главе оккультного отдела должен стоять рыцарь, а не торговец, — добавил Гиммлер.

— «Жаль, что вы ещё так молоды», — расслышал я за этими словами. По сути, это было благословение. Теперь мне следовало доказать, что я невзирая на молодость, достаточно силён, чтобы стать верховным оккультистом рейха — и в этом деле о превозносимом Гиммлеом рыцарстве следовало забыть.

Но Мёльдерс, кажется, начал подозревать о слежке. Он стал осторожнее. В общении со мной он сделался приторно-сладок: знал, на чьей стороне симпатии Гиммлера, и его новая манера бесила меня ещё больше, чем прежний снисходительный тон. Я не желал себе признаваться, что ненавистью стараюсь заглушить страх — в том числе страх увидеть однажды Мёльдерса в зеркале.

В один из приездов в Мюнхен я получил письмо, в котором некий неизвестный мне человек просил о встрече. Я долго держал над раскрытым листком левую ладонь, пристально вслушиваясь. Писавший был слаб и испуган, но полон горячей решимости — и торопливые строки, казалось, согревали ладонь, будто огонёк свечи. Заинтригованный, я отправился к указанному в письме месту, решив, что опасаться пока нечего. В Английском парке возле полуразрушенной близким ударом бомбы ротонды меня ждал капитан вермахта — с рукой на перевязи, с воспалёнными тёмными глазами.

— Мои друзья сказали, вам можно всецело доверять, — нервно говорил офицер. — В вашей загородной резиденции живут около сотни бывших заключённых. Вы мужественный человек. Я надеюсь, вы не откажете мне в помощи…

Офицер был противником режима, это я прочёл сразу и без труда. А просил сопротивленец укрыть за стенами моей «резиденции» (он имел в виду школу «Цет») беглых заключённых, в основном евреев.

Я молча кивал, слушая отрывистую речь раненого капитана, и знал, что этот человек уже фактически мёртв, что нескольких слов, произнесённых вскоре в ближайшем отделении гестапо, хватит, чтобы его уничтожить, — но отчётливо ощущал: этот обыкновенный, слабый, загнанный человек в чём-то гораздо сильнее меня, мага и любимца рейхсфюрера.

Впрочем, долго я не думал. События последних месяцев научили меня нечеловеческой подозрительности. Я сдал офицера гестаповцам. Ход был правильным, более того, единственно верным, так как в процессе расследования выяснилось, что сопротивленца навели на меня люди Мёльдерса. Офицер был расстрелян, а те, кому он искал убежище, были возвращены в концлагеря. Я чувствовал себя отравленным. Зельман, знающий, как тяжело мне даются подобные решения, без всякой задней мысли похвалил меня за выдержку, чем только добавил холодной ртути к тому яду, что тёк по моим жилам.

Штахельберг

14–20 апреля 1944 года

В тот раз Штернберг вернулся в школу «Цет» в угнетённом состоянии духа.

Ближе к вечеру он зашёл к своей маленькой зеленоглазой ученице, чтобы устроить ей психометрическую тренировку на коротких шифровках и запечатанных письмах. Девушка была озадачена его непривычной немногословностью — и удивительно просто, тихо, отчего-то очень подавленно спросила:

— Вы себя плохо чувствуете?

— Этот внезапный вопрос был как прикосновение крыльев бабочки.

— Нет, всё в порядке, — холодновато ответил Штернберг.

Он уже не верил в искренность хитрой девчонки, наглухо закрытой для телепатии, и старался быть с ней более осторожным и расчётливым, чем прежде, хотя явственно чувствовал, что, простив её, одержал некую значительную победу. Он с большим удовлетворением отмечал, что с той поры девица сильно изменилась. Он не знал, о чём это дикое существо успело передумать в тюрьме и чему он обязан такими разительными переменами в ней — запоздало проявившимся результатам ментальной корректировки, своему долготерпению или чему-то иному, — но теперь в девушке было меньше угрюмости и хамства, больше старательности и любознательности, она уже не дичилась других преподавателей и охотно общалась с самим Штернбергом. Однако с курсантами она по-прежнему не ладила. Её исключительному положению завидовали, курсантки в её присутствии открыто перебрасывались ядовитыми замечаниями насчёт того, чем там с ней занимается глава школы на индивидуальных уроках: учит её психометрии или лазит к ней под юбку. Дана злобно огрызалась, а потом какое-то время дулась на Штернберга. Последнее его весьма забавляло — но ему вовсе не хотелось, чтобы кто-то травил его маленькую питомицу. На очередной лекции Штернберг сурово заявил, что будет тщательно рассматривать все жалобы на преподавателей, связанные с нарушением расового закона и кодекса офицерской чести. Разговоры о его излишнем интересе к каким-то курсанткам поутихли, зато всплыла неожиданная подробность относительно доктора Эберта: принципиальный юдофоб не отказывал себе в удовольствии хватать за коленки одну молоденькую еврейку.

Тем временем Штернберг принялся осторожно подводить свою воспитанницу к осознанию той роли, что уготовил ей в своём подотделе, хотя сам уже не испытывал прежнего восторга от всей этой затеи с управляемым ангелом смерти, да и на курсантку экскурсы в теорию чёрной магии производили угнетающее впечатление. Он полагал, что профессиональные приёмы злостного вредительства заинтересуют его зубастую зверушку, убивавшую лагерных надзирателей силой мысли и отправившую на больничную койку не кого-нибудь, а самого мага «Аненэрбе», но девушка становилась странно вялой и скучной, когда он демонстрировал ей спицы для энвольтирования, углём рисовал на полу глаз дьявола (помещённый в его центр сорванный в монастырском саду жёлтый тюльпан мигом завял и почернел), рассказывал о разрушительной силе словесных проклятий или о болезнях, вызываемых рассыпанной по углам дома кладбищенской землёй, показывал фотоснимки колдовских перекрёстков и ведьминых кругов. В тот раз, когда он демонстрировал принцип действия наиболее вредоносных магических знаков, Дана подняла с полу сожжённый Глазом дьявола цветок, повертела в руках чёрный стебель и хмуро спросила:

— Вы меня очень презираете?

Штернберг от неожиданности не сразу нашёл что ответить.

— Вовсе я вас не презираю, Дана. С чего вы вдруг такое вообразили?

Девушка пожала плечами.

— Ну, вот то, что я дура неотёсанная и ещё это… недочеловек. — Словечко из пропагандистского лексикона она произнесла без малейшего оттенка иронии. — Да и вообще… разве обычно мужчины не презирают женщин?

Какие странные вопросы, однако, водятся в этой хорошенькой тёмно-русой головке. Штернберг в очередной раз пожалел, что сознание девушки защищено слишком прочным ментальным барьером.

— Уж что-что, но дурой вас точно не назовёшь, — усмехнулся он — Да и стал бы я проводить индивидуальные занятия с дурой? Образование — дело наживное. А касательно «недочеловека» — этот перл вы от доктора Эберта услышали? Не обращайте внимания на его слова, бедняга с отличием окончил «наполас», и его котелок до того забит подобным мусором, что на ходу сыплется… И с чего вы взяли, что мужчины презирают женщин?

— Мужчины сильнее.

Штернберг склонил голову, пытаясь поймать взгляд курсантки. Та по привычке не поднимала глаз. Они сидели за столом друг напротив друга в пустой комнате для занятий, весеннее солнце стлало по полу ковры из ослепительного золотисто-белого света.

— Дана, вы целых три года провели в концлагерях — и выжили. Я, клянусь, никого ещё не видел сильнее вас. Мне и двух месяцев подобной жизни, наверное, хватило бы на то, чтобы стать затем украшением местечка Хаар, его ещё называют «городом идиотов», это клиника для душевнобольных под Мюнхеном. Был бы там самый главный оберштурмбан псих.

Девушка посмотрела на него с кривой улыбкой, но, когда заговорила, голос был глух и мрачен.

— К тому же я убийца. Вы недавно нам про карму рассказывали, помните? Если эта штука и впрямь существует, то теперь мне вся жизнь будет сплошной кондей, ведь так?

Штернберг даже не знал, что на это сказать.

— И потом, — продолжала Дана, — я ведь вам для того-то, видать, и нужна, чтоб по вашему приказу каких-нибудь врагов рейха, вот как вертухаев, по-тихому кончать, верно? А на хрена я ещё такая гожусь…

— Разве вас после всего этого можно назвать дурой? — делано улыбнулся Штернберг.

— Чтоб вот так убивать, надо ненавидеть. До того ненавидеть, что ничего внутри не остаётся, кроме ненависти. Такого не сделаешь по приказу, — тихо говорила девушка, водя указательным пальцем по кромке столешницы. Штернберг припомнил, как она прослеживала пальцем извилистые линии грязных разводов на железном столе в камре для допросов, в штрафблоке Равенсбрюка.

— А больше я ничего и не умею. Я, похоже, и вправду недочеловек, да?

— Послушайте, кто вам какой гадости наговорил? — поморщился Штернберг. — Что вы, в самом деле, заладили, перестаньте сейчас же.

Курсантка покорно замолчала. Штернбергу было странно-неуютно. Его хищной зверушке не полагалось задавать таких вопросов. Даже нож в её руках был естественнее и понятнее. Но, кажется, он серьёзно ошибся в своём суждении о ней. «Можно… я останусь здесь?» — спросила она тогда, и какая прозрачная дрожащая тишина ждала его ответа. Да, девица была дикаркой — но, похоже, всё-таки не из людоедского племени.

— А чем вы сами хотели бы заниматься? — спросил Штернберг с неподдельным любопытством.

Было очевидно, что девушку его вопрос сильно озадачил.

— Я не знаю, — неловко сказала она наконец, глядя, по обыкновению, на его руки.

Девчонку определённо завораживают все эти кольца и запонки, подумал Штернберг. Ей никогда раньше не доводилось видеть столько драгоценностей сразу. Никто никогда не дарил ей блестящих безделушек, какие обычно дарят девушкам, да и вряд ли она когда-нибудь дождётся подобных подарков…

— Раз вам не по душе чёрная магия, оставим её в покое, Бог с ней. С вашим талантом можно достичь успеха и в других областях. Герр Франке уже объяснял вам основы ясновидения?

— Да, — девушка нахмурилась. — Но он не хочет, чтобы я ходила на его занятия. Он говорит, у меня для этого слишком грязная аура. И не разрешает даже дотрагиваться до тех кристаллов, которые раздал остальным.

Штернберг вздохнул. Впрочем, всё вполне справедливо, следовало ожидать…

— Я поговорю с герром Франке — хотя нет, вот что, обойдёмся лучше вовсе без него. — «Грязная аура». Можно подумать, сам Франке носит над головой сияющий нимб и достоин немедленной канонизации… — Да, для начала нам придётся съездить в город и приобрести хороший инструмент. — Штернберг улыбнулся пришедшей в голову забавной идее.

— Нам? — повторила Дана.

— Вот именно, мне и вам. Без вас выбор не будет удачным.

— Какой ещё выбор? — спросила она с опаской.

— Это сложно объяснить. Лучше просто увидеть.

Штернберг стёр с пола белой тряпицей Глаз дьявола и с усмешкой поглядел на огорошенную новостью курсантку. Та, однако, вовсе не казалась сильно напуганной или недовольной.

Прежде всего Штернберг взял у врача школы медицинскую карту курсанточки. Помимо подробных антропометрических данных, каковые, собственно, ему и требовались, он обнаружил там кое-какие любопытные и умилительные записи. Так, в расологической иерархии его ученица была определена как «хорошо сбалансированный расово-смешанный тип» (сбалансированный и впрямь на загляденье хорошо, господа расоведы, куда там вашим арийкам). Цвет глаз был расписан как «тёмно-зелёный со светло-зелёными, серыми и карими вкраплениями» (такая тщательность позволяла догадываться, что бедный протоколист утонул в этих глазах). Зрение — высший показатель (везёт же некоторым). Хронических заболеваний не имеет; на здоровье не жалуется; рана на ноге зажила без осложнений (слава Богу). Гинекологическое обследование (так-так, любопытненько): месячные восстановились. Virgo, (Ах, какая прелесть!)

Штахельберг — Нойкирхен

23 апреля 1944 года

— Дана.

Из всех преподавателей только он один звал её по имени, и его голос невозможно было спутать ни с чьим иным — обволакивающий, мягко ложащийся на слух, как густая синяя тень на снег. В последнее время ей почти нравилось слышать этот голос.

— Пойдёмте со мной.

Что-то в нём на сей раз было необычно. Дана не сразу поняла, что именно. Сегодня он был не в униформе, а в гражданском костюме (и его длинный силуэт стал ещё прямее, ещё уже с боков, ещё шире в плечах). Тем не менее это была прежняя его чёрная шкура — претерпевшая незначительную линьку, чтобы вышедший из стаи незаметно влился в стадо.

Дана покорно пошла следом за ним. Она теперь старалась быть очень послушной. Ей хотелось, чтобы он как можно чаще бывал рядом — говорил с ней, учил чему-нибудь или хотя бы просто сидел напротив и заполнял какие-нибудь ведомости своим каллиграфическим почерком, а она смотрела. С ним было хорошо и таинственно. После выхода из полумесячного заключения она научилась ценить его ни с чем не сравнимое присутствие. Но он — эсэсовец; её странная привязанность к нему невероятно постыдна. Дана сердилась на себя за то, что позволила этому вкрадчивому чудищу обрести какое-то особое значение в её глазах.

Необычным сегодня было и то, что она для чего-то ему понадобилась. Воскресенье являлось для курсантов днём отдыха, днём свиданий с родственниками, днём получения писем. По воскресеньям доктор Штернберг, подобно другим преподавателям, обычно отсутствовал. Но сегодня он был здесь и почему-то решил уделить ей внимание, и она с трудом поспевала за его неспешной, но размашистой походкой.

Завернув за угол, эсэсовец запросто распахнул ту дверь, которая — Дана точно знала — постоянно была заперта. За дверью обнаружилась винтовая лестница, скупо освещённая узенькими оконцами из цветного стекла. Вскоре вышли в коридор с тёмно-красной ковровой дорожкой. Здесь Дане бывать ещё ни разу не доводилось. Офицер толкнул рукой крайнюю дверь и остановился, пропуская Дану вперёд. Перед ней открылась маленькая комната, обстановкой напоминающая часовню: небольшой витраж, ярко светящийся на солнце охристо-жёлтым и алым, пропитанный золотой пылью воздух и какая-то тёмная мебель с чередой закопчённых подсвечников. Дана вопросительно оглянулась.

— Распакуйте всё это, — доктор Штернберг указал на сложенные на скамье свёртки, — и переодевайтесь. Полностью. Даю вам двадцать минут.

Отдав такое странное распоряжение, он вышел, тихо прикрыв дверь.

Дана неуверенно переступала на месте. Переодеваться — зачем? И во что? Прежде всего она осмотрела комнату. Нет, не часовня, просто склад старой мебели. Резные столики и тяжеловесные комоды стояли как попало, придвинутые к стене; по соседству с дверью имелось гигантское мутное зеркало на массивных медных лапах с когтями.

Дана осторожно дотронулась до свёртков. Первый же из них, рождественски шурша воздушной бумагой под боязливыми руками, явил сердцевину дивного лиственно-зелёного цвета. В изумлении Дана присела на край скамьи, расправила на коленях скользящую и переливающуюся ткань и долго водила по ней ладонями. Гладкая прохлада, быстро вбирающая тепло рук, напомнила о чём-то из раннего детства, давным-давно забытом. И запах — она поднесла пригоршню шёлка к лицу — бесподобный аромат совсем-совсем новой вещи, умопомрачительно дорогой, бережно свёрнутой чистыми умелыми пальцами.

Когда доктор Штернберг, предварительно постучав, заглянул в комнату, Дана всё ещё сидела с шёлковой блузкой, разложенной на коленях.

— В чём дело? — спросил он. — Вас что-то не устраивает?

Дана смотрела на него, не зная, что сказать.

— Я не слышу ответа.

Дана неопределённо помотала головой.

— Если всё в порядке, — продолжил он, — то поторопитесь, пожалуйста. У нас не так много времени.

— Переодеваться — вот в это? — неуклюже спросила она.

— Разумеется, в это. И во всё остальное тоже.

Едва дверь снова закрылась, Дана суетливо распотрошила свёртки и торопливо переоделась, поглядывая на себя в зеркало — бледную, худую, с жалкой подростковой грудью, с сизоватыми шрамами от плети на плечах и на спине, в нищенском бельеце. Ещё она настороженно посматривала на дверь. Косоглазый герр доктор предупреждал тут недавно об опасности «нарушения расовых законов». По их фашистской Классификации она, Дана, — славянка, «недочеловек», а по неправдоподобному от начала до конца лагерному делу — вообще еврейка. По идее, она должна быть для представителей «нации господ» как зачумлённая. Но лагерным эсэсовцам на расовые законы было глубоко наплевать. Не исключено, что и этим, что бы они ни говорили, — тоже…

В свёртках, кроме блузки, обнаружился костюм из тонкой шерсти, в прихотливую чёрно-белую полоску, ярко-зелёный шарф, такого же цвета перчатки и шляпка с узкими полями, кремовые шёлковые чулки и чёрные туфли на низком каблуке. Покуда Дана поправляла перед зеркалом шляпку, вновь раздался преувеличенно-чёткий гестаповский стук в дверь, и доктор Штернберг снова зашёл в комнату. Теперь на нём было длинное чёрное пальто, делавшее его совсем огромным. Его лицо выражало неприкрытое любопытство.

— Оно всё слишком узкое, просто ужасно узкое, и юбка какая-то короткая… — пробормотала Дана.

— Это такой фасон, — авторитетно заявил офицер, так, будто сам являлся портным.

Дане не нравился этот костюм. Слишком хороший, слишком вызывающий. Ей вообще не нравилась вся эта затея с дорогими тряпками.

— Доктор Штернберг, зачем всё это нужно?

— Я хочу везти в своём автомобиле фройляйн Заленски, а не бывшую заключённую номер одиннадцать ноль восемь семьдесят семь. Не горбитесь, пожалуйста. Вы готовы? Тогда пойдёмте.

Они долго спускались по крутой винтовой лестнице: Дана чувствовала себя крайне неуверенно на каблуках, пусть и невысоких. Доктор Штернберг то и дело протягивал ей руку, но Дана только морщилась. Её раздражала его подчёркнутая предупредительность и то, что башмаки эти окаянные цокали и скрежетали каблуками о ступени, как козьи копыта, и колени высовывались из-под юбки, а он всё улыбался. Смотрел и улыбался. Дура она, раз не сумела отвертеться. Надо было прикинуться заболевшей или ещё что-нибудь…

— Мне эти туфли жмут, я не могу идти.

— Глупости, — жизнерадостно ответствовал Штернберг. — Это было бы видно по вашей походке.

Маленькая дверь в основании башни вывела их в тесный тёмный дворик, где со всех сторон высились глухие стены, а у окованных железом ворот стоял автомобиль. Таких автомобилей Дана ещё не видела. Длинный, стремительных очертаний, бездонно-чёрный, облитый глянцем, зеркально сверкающий множеством хромированных деталей — не машина, а произведение техноискусства, выставочный экспонат. Вдоволь наглядевшись на эту красоту, Дана заметила, что эсэсовец страшно рад произведённому эффекту, его, как мальчишку, прямо-таки распирало от гордости за своё авто. На секунду Дане сделалось неприятно: нашёл перед кем выпендриваться…

Доктор Штернберг открыл ей заднюю дверь, сам же сел впереди, на водительское сиденье. Это Дану несколько удивило. Она слышала, что он ездит с шофёром. И действительно, это больше подобало бы его высокому положению и такому роскошному автомобилю. Но сегодня никакого шофёра и в помине нет. Значит, он хочет, чтобы было без шофёра — без посторонних, без свидетелей. Дане снова стало до жути неуютно. Поджав руки, боясь до всего дотрагиваться, она осмотрелась. Странная глупость с его стороны — посадить её на заднее сиденье, когда сам он собирается вести машину: едва автомобиль замедлит ход, она без труда сможет открыть дверь и дать дёру. Только вот юбка слишком узкая и башмаки дурацкие… Она глянула в широкое водительское зеркало и увидела, что он внимательно смотрит на неё из Зазеркалья. Нет, не глупость — расчёт. Или, скорее, его шальное любопытство экспериментатора: что она будет делать? Дана вдруг ощутила, что в салоне пахнет новой кожей, одеколоном — и почему-то травами, вроде бы душицей с горькой примесью полыни. По едва заметному мягкому толчку и глухому механическому ворчанию она поняла, что холёная железная тварюга ожила, и увидела, как на рулевое колесо легли крупные сухощавые руки, унизанные тяжёлыми перстнями. И Дане стало ясно, что никуда она отсюда не убежит. Она будет смирно сидеть и смотреть, как эти руки шейха будут управлять огромным автомобилем. И потом, ей ведь так хотелось, чтобы был только он и никого больше и чтоб не заглядывали в распахнутую дверь любопытные физиономии охранников и курсантов. Вот, пожалуйста… И мелькнувшая в водительском зеркале улыбка дала ей знать, что он если не прочёл её мыслей, то уж, во всяком случае, о них догадался.

На пронзительный гудок открылись сначала одни ворота, затем другие, и взгляд утонул в апрельской зелени. От обочины дороги поросший Молодой травой косогор круто уходил вниз, к цветущему чем-то пенисто-белым и жёлтым кустарнику по берегам реки. Дальше блестевший на ветру березняк густой толпой удалялся к высоким тёмным холмам.

— Даже не верится, что мы в Германии, — не удержалась Дана. — Мне всегда казалось, Германия — это сплошные поля и заводы.

— Просто вы ещё не видели настоящей Германии, — ответил доктор Штернберг. — Это самое красивое место на земле.

В том, как он произнёс последние слова, было нечто, вызвавшее у Даны безнадёжную зависть. Он, фриц, с полным правом мог говорить такое о своей проклятой фрицевской стране — а ей и крыть нечем было. И она огрызнулась:

— Ага, Равенсбрюк — так вообще красота неописуемая. Его я как следует рассмотрела.

Затянувшееся после молчание было неприятно напряжённым и, похоже, не только для неё. Доктор Штернберг покрутил что-то на широкой панели из лакированного дерева, рядом со спидометром, и внезапно в салоне закурлыкал французский голос, а потом зазвучала музыка. Дана в очередной раз удивилась: она и не знала, что в автомобилях бывает радио, да ещё посреди рейха говорящее по-французски.

— А разве это не считается «радиопреступлением»? — опять не сдержалась она; отчего-то ей доставляло большое удовольствие разговаривать со всемогущим эсэсовцем в обличительном тоне. — Я слышала, за прослушивание «вражеских голосов» арестовывают.

Он усмехнулся.

— Quod licet Jovi, non licet bovi.

— Что-что?.. А, ну да. Выше сидишь — дальше плюёшь.

— Абсолютно верно. Можете пожаловаться на меня в гестапо. Рассказать, какими богопротивными вещами я тут занимаюсь.

Она поглядела на покачивающиеся под зеркалом нанизанные на нить деревянные пластинки с непонятными угловатыми значками.

— Что это вон там, пониже зеркала?

— Это? — Он дотронулся до пластинок. — Рунический талисман. Оберег. Защита от врагов и гадов, от подлой засады, от дорожных аварий, от скверных начинаний, от бомбы и штыка, от снайперского ружья, от шальной пули…

Она против воли заулыбалась.

— А что за закорючки?

— Это руны. Очень древние священные символы, заодно буквы дохристианской письменности. Каждая руна обладает большой силой, поскольку она — нечто вроде кода к определённому явлению мира. Руна — словно линза, собирающая в пучок энергию Вселенной, — охотно объяснил эсэсовец. — «Руны найдёшь и постигнешь знаки, сильнейшие знаки, крепчайшие знаки, их создали боги, и Один их вырезал», — нараспев процитировал он что-то. — Кстати, слово «руна» означает «тайна», и ещё — «шёпот».

Дана насторожилась. «Руна». Где-то она уже слышала это слово. В нём был холод камней, сырость мха, шуршание опавшей листвы…

Она вспомнила. Уже месяца два, если не больше, ей иногда снился один и тот же странный сон: будто она идёт через сумрачный осенний лес, и кто-то шепчет ей на ухо шелестящие слова. Поутру она ничего из услышанного не помнила, но вот это там точно было: «руна». И ещё что-то во сне то грело, то жгло грудь. Дана часто рассматривала это место на коже, чуть пониже выемки между ключицами: там был тонкий, едва заметный шрам в виде трёх пересекающихся прямых линий. Она не помнила, когда и при каких обстоятельствах его получила. Совершенно не помнила. Она подумала, не рассказать ли обо всём этом доктору Штернбергу, но отказалась от своей идеи, едва представив, как эсэсовец ухмыльнётся и прикажет показать шрам.

Городок, куда они направлялись, Дана рассмотрела ещё издали, пока автомобиль петлял по извилистой дороге, спускавшейся к подножию холма. Толчея нарядных черепичных крыш окружала островерхую кирху. Не город, а открытка. Дана мельком подумала: ну почему эти люди, живущие в белёных домиках, разводящие под окнами розы и по вечерам вдосталь дующие своё честное бюргерское пиво, так любят чеканный шаг, плац и лязгающие команды? Чего же им не хватает? Её не слишком удивило, что на улицах городка обнаружилось множество женщин с малолетними детьми, гораздо больше изумило то, что всюду прогуливались в невероятных количествах беременные женщины. Медлительные и торжественные, как дирижабли, они гордо несли свои животы, начинённые будущим нации. Вероятно, это не смотрелось бы так дико до войны — но откуда же взяться в войну такому грандиозному готовому отелиться стаду? Ведь все мужчины на фронте. Хотя нет — отнюдь не все. Полицейские, охранники, надсмотрщики. Партийцы. Эсэсовцы. Такие, как доктор Штернберг…

— Здесь поблизости что, большой родильный приют?

— Нет. — Он глянул на неё через зеркало заднего вида. — Почему вы так решили?

— Ну, из-за женщин…

— Ах, это. Дамочки собираются преподнести подарки фюреру. Обычное дело.

— Подарки фюреру?

— Да, это именно так называется. Вы ни разу не слышали? — Штернберг пригладил на левую сторону свою длинную чёлку и напыщенно пророкотал, подражая Гитлеру: — Подобно мужчине, приносящему себя в жертву на поле брани, женщина во имя нации должна жертвовать собой в личной жизни. Каждый ребёнок, которого она приносит в наш мир, — это сражение, которое она ведёт ради сохранения нашего народа!

Вышло до того похоже, что Дана так и покатилась от хохота.

— Смех смехом, но, чем больше идиотизма в лозунгах, тем больше людей им последуют. С демографической позиции — это очень хорошо. Особенно сейчас, в военное время, когда столько немцев… — Он не стал продолжать.

— А не-немцев? — хмуро вставила Дана, рассердившись на себя за внезапное веселье.

Автомобиль свернул на обочину и остановился. Эта улица ничем не отличалась от других: узкие тротуарчики, уступами нависающие фахверковые дома с цветочными ящиками под окнами. Вдалеке улица оканчивалась каменной башней грубой кладки, с тускло блестевшим на солнце циферблатом часов. Часы пробили полдень, когда доктор Штернберг вышел из автомобиля и открыл заднюю дверь.

Дана помедлила. Улица поразила её тишиной и безлюдьем.

— Прошу. Нам придётся немного прогуляться, Не волнуйтесь, уже недалеко.

Дана выбралась из автомобиля, тщетно натягивая на колени короткий подол. Каблуки скрежетнули о брусчатку. Доктор Штернберг галантно предложил ей руку (подобный жест она видела только в старом кино, что гоняли в театрике, куда она девчонкой пару раз пробиралась без билетов). Отстранившись, Дана сердито покосилась на эсэсовца исподлобья и, едва он отвернулся, рывком одёрнула юбку.

— Нам сюда. — Доктор Штернберг свернул в узкий проход между домами с наглухо закрытыми ставнями. Дане было уже по-настоящему жутко. Переулок был настолько узок, что крыши домов почти смыкались, пряча в густой тени скверную разбитую брусчатку. Дана споткнулась, потом оступилась и едва не упала, но успела зацепиться пальцами за щербатую кирпичную стену.

Доктор Штернберг обернулся.

— Пожалуйста, не трогайте ничего. Иначе те, что пройдут здесь позже, прочтут о нас абсолютно всё, если пожелают.

— А как насчёт этого? — Дана указала себе под ноги.

Офицер подошёл к ней ближе.

— Вы ничего не заметили, когда надевали туфли? Нет? — Он согнул ногу, демонстрируя узкую длинную подошву начищенного до блеска ботинка. Подошва была вся усеяна какими-то посверкивающими зеленоватыми песчинками, вроде крохотных кристалликов.

— На вашу обувь это тоже нанесено. Защита от излишне любопытных психометров, — пояснил доктор Штернберг. — Потом можно будет без особого труда отскоблить, если не нужно.

Так вот откуда этот странный скрежет, поняла Дана.

— Давайте руку, — настойчиво сказал офицер. — Мне вовсе не хочется, чтобы вы разбили себе колени.

Дана сделала над собой усилие, чтобы взять-таки эсэсовца под локоть. Она думала, ей станет противно, когда этот тип будет почти вплотную, но оказалось совсем наоборот. Твёрдое предплечье на ощупь было несгибаемой опорой, длинные полы распахнутого пальто, колеблясь при каждом шаге, мягко щекотали ей ноги тёплым шерстяным прикосновением, и было удивительно ощущать сильную походку чужеродного существа. Дана осторожно посмотрела вверх, чувствуя себя крохотным ростком рядом с высоченным ясенем.

Они вышли на тесную улицу, по обе стороны которой тянулись лавочки — правда, весьма и весьма сомнительного вида. Окна одних были заколочены, возле других не было видно ни души. Доктор Штернберг остановился под тёмной, в потёках, вывеской, чуть покачивавшейся на ржавой цепи, но не стал дотрагиваться до позеленевшего от времени дверного молотка, только едва слышно пробормотал что-то себе под нос, глядя на дверь, и замер в ожидании, Покуда он ждал чего-то, Дана, не отпуская его руки, изучала вывеску. На ней имелась длинная надпись на латыни и рисунок: змея, кусающая себя за хвост, ровным кольцом охватывающая сложную геометрическую фигуру. Дана изумилась, опознав в одной из составляющих фигуры иудейскую звезду Давида.

Тем временем дверь со скрипом отворилась, и из глухой темноты грянул хриплый голос:

— Так это ты, косой дьявол, гангрена тебя возьми, не даёшь честным людям пообедать? Я-то надеялся, тебя давным-давно черти в аду приспособили заместо флагштока или шлагбаума. Я поклонюсь в ноги тому Ивану в красных шароварах, который в один прекрасный день нафарширует тебя, орясину, пулями!

— Типун тебе на твой поганый язык, Захариас, — на удивление беззлобно ответил доктор Штернберг. — Иди-ка, прополощи свой помойный рот и постарайся быть любезным. Я привёл тебе такую гостью, каких в твоей дрянной халупе, бьюсь об заклад, со дня Сотворения мира не бывало.

Офицер слегка подтолкнул остолбеневшую Дану к дверному проёму. Она боязливо переступила порог. В тёмной прихожей с трудом разглядела кудлатого старика, которого сначала — наверное, из-за звезды Давида на вывеске — приняла за чистокровного еврея, но потом подумала, что он больше похож на цыгана. Она ошарашенно уставилась на него: представитель самой «неполноценной» расы запросто в глаза поносил на чём свет стоит эсэсовского офицера и при этом всё ещё был жив.

Где-то в углу зажглась лампа. Захариас с неожиданной для своего корявого сложения лёгкостью отвесил старосветский поклон.

— Ваш конвоир прав: этот дом никогда ещё не озарялся появлением создания, настолько подобного ангелу. Прошу вас. — Старик распахнул дверь, ведущую в большое тускло освещённое помещение, и, вновь обернувшись к выходу, закричал на эсэсовца:

— Признавайся, рожа непотребная, где ты украл эту бесценную жемчужину?

Дана рассмеялась.

— В самой глубокой преисподней, Захариас, — ответил доктор Штернберг.

— Пригни башку, дубина тевтонская, не то мне после твоего ухода опять придётся притолоку на место приколачивать!

— Ничего, не рассыплешься. Разомнёшь свои заржавевшие кости, — усмехнулся офицер, и впрямь низко склоняя голову, чтобы без проблем миновать дверной проём.

Дана заливалась смехом, глядя на всё это.

— Учти, висельник, — продолжал выживший из ума старик, — терплю тебя здесь только затем, чтобы хоть немного послушать этот звонкий колокольчик.

— Тебя, продажную шкуру, гораздо больше привлекает другой звон, тот, что раздаётся из туго набитого кошелька, и каждая ворона в округе это знает, — по-прежнему без тени негодования отругивался эсэсовец.

Дана зашла в комнату и принялась разглядывать длинные стеллажи, громоздящиеся вдоль стен, свисающие с потолочных балок кованые светильники, все до единого потухшие или вовсе никогда не зажигавшиеся, и высокие треножники в углу. Она уже поняла, что попала в какую-то оккультную лавку, и была несколько разочарована тем, что все предметы на полках были упакованы в деревянные коробки или завёрнуты в серую бумагу.

— Ей нужен кристалл, Захариас, — произнёс доктор Штернберг. — Она должна выбрать его сама. Доставай самые мощные, какие у тебя есть. Никакого стекла, только горный хрусталь, и только тот, что чище родниковой воды.

— Так это и есть то место, где продают хрустальные шары, подумала Дана. Если это единственное достойное место такого рода во всём рейхе, то его хозяин, конечно, может чувствовать себя в безопасности, даже хамя эсэсовцам.

— «Самые мощные», — передразнил старик. — Ты, жердина, совсем соображение потерял на своей живодёрне? Хочешь уморить девочку?

— Я готов отвечать за каждое своё слово, — спокойно сказал офицер. — Если не веришь мне, удостоверься сам.

Захариас резво направился к Дане.

— Сударыня, позвольте ваши ручки. Только без перчаток, будьте добры, Дана умоляюще поглядела на доктора Штернберга: ей так не хотелось стягивать перчатки и предъявлять старому брюзге до безобразия неухоженные руки с отвратительным концлагерным клеймом. Офицер едва заметно кивнул — он её понял. Но велел:

— Снимайте, — и добавил потише: — Не бойтесь.

Дана, помедлив, стащила перчатки, бросила их на стол и протянула старику руки ладонями вверх. Но тот, цепко взяв её за пальцы, быстро перевернул её ладони вниз и, конечно, сразу увидел корявые синие цифры у запястья.

— Вот оно что, — пробормотал старик и вновь повысил голос: — Да ты что себе вообразил, косой выродок? Думаешь, я продам тебе кристалл, чтобы он служил игрушкой для твоих рабынь? А ну пошёл к чёртовой матери отсюда!

Дана попятилась, вздрогнув от его хриплого рявканья, напомнившего окрики лагерных надзирателей.

— Она вовсе не рабыня, она — моя ученица, — с достоинством возразил доктор Штернберг, и от того, как он это произнёс (сделав равный упор на двух последних словах), Дане стало так странно, так обессиливающе хорошо.

— Чушь, — отрезал Захариас.

— Это правда, — с неожиданной для самой себя горячностью воскликнула Дана.

Старик хмуро изучил её руки.

— Ваш дар — не по вашим хрупким плечам, сударыня. Мне вас жаль. И учитель вам попался прескверный.

— А вот это неправда, — тихо, но очень твёрдо сказала Дана, глядя в его янтарные цыганские глаза.

Захариас ничего не ответил, лишь непонятно дёрнул уголком рта — то ли в усмешке, то ли с досадой — и пошёл снимать с полок какие-то коробки. И пока он там копался, доктор Штернберг подошёл к ней и встал рядом, скрестив руки на груди, и Дана приосанилась от внезапной жаркой уверенности в том, что они — вместе, заодно.

Старик почти полностью задёрнул тусклое окно (комната погрузилась в густой полумрак) и открыл выставленные в ряд вдоль края стола коробки. В них на чёрном бархате покоились прозрачные сферы разного размера — некоторые были с кулак, некоторые — с детскую голову. На их гладко отполированных поверхностях не было ни малейшего отблеска, они казались тяжёлыми сгустками холодной пустоты. Зрелище было загадочным и жутковатым.

— Подойдите к ним, — негромко сказал доктор Штернберг. — Посмотрите в каждый из них. Выберите тот, что вам больше понравится.

— Что значит «понравится»? — спросила Дана.

— Вы поймёте сами. Просто посмотрите в них.

Дана медленно пошла вдоль ряда сфер, похожих на огромные гладко обтёсанные куски затвердевшего воздуха. Она добросовестно по несколько секунд смотрела в каждую сферу, но ничего не ощутила. Перед предпоследним хрустальным шаром — очень крупным, она сумела бы поднять его только двумя руками — Дана задержалась, ей почудилось, что он чем-то отличен от других. Ей захотелось выяснить, чем же именно, и она наклонилась вперёд, заглядывая в самую глубь серо-чёрной пустоты. Там, внутри, виднелось крохотное белёсое зёрнышко, вероятно, дефект или… Пятнышко дрожало и пульсировало и будто бы росло. Дана склонилась ещё ниже, пытаясь разобрать, на самом ли деле с этим шаром творится что-то диковинное, или ей только мерещится, — и светлое пятно под её пытливым взглядом всклубилось белёсым дымом, быстро заполнившим всю сферу. «Посмотрите», — хотела произнести Дана, но не почувствовала собственного языка. Шар словно разбухал и разверзался навстречу, стремясь поглотить её, и она крепко вцепилась руками в край стола. Плотный белый дым охватил и заполнил всё вокруг и вдруг превратился в густой мельтешащий снег. Снег мягко касался лица, ноги по щиколотку утопали в снегу, а поодаль, прямо впереди, посреди белого поля ничком, разметав руки, лежал какой-то человек. Она вскрикнула, попятилась, натолкнулась на невидимую преграду и заверещала от ужаса: ей вдруг подумалось — она уже никогда не выберется из белого морока. Перед глазами всё стремительно потемнело, и она осознала, что по-прежнему находится в комнате, возле стола, перед прозрачным хрустальным шаром, а доктор Штернберг стоит позади и держит её под локти.

— Для первого раза слишком много, — сказал он ей на ухо. — Больше пока не смотрите, не то потеряете сознание.

— Я видела человека на снегу, — прошептала Дана.

— Там можно увидеть всё что угодно. Я научу вас видеть то, что вы захотите. Вы будете знать прошлое, настоящее и будущее — всё, что пожелаете. Ваш дар безграничен. Я ещё не встречал никого, кто увидел бы что-то в кристалле с первого раза, — а вы увидели…

Он говорил о чём-то ещё, но смысл слов ускользал от неё, оставляя лишь шелестящие, шипящие, клацающие звуки неродного ей языка. Шар упорно притягивал взгляд, и она, закрыв глаза, шагнула назад, в распахнутую тёплую тьму, наполненную сладковато-горьким запахом полыни с лёгкой примесью дорогого одеколона. Темнота держала её под руки и опутывала слух шуршащей и позвякивающей сетью, и Дане захотелось раствориться в этой гостеприимной тьме, исчезнуть в ней, стать её частью, тонким волокном в уходящем ввысь древесном стволе, каплей в океане чужой силы. Она с изумлением вспомнила, что когда-то посмела ударить в эту тёплую темноту холодной сталью. Вдруг подумала, что, должно быть, в безвольном повиновении такому человеку существует совершенно особый род наслаждения, — и ей стало страшно.

* * *

Небо налилось свинцовой темнотой, под порывом ветра заскрипел где-то ржавый флюгер, и поблизости вдруг сорвался и вдребезги разбился о противоположную стену кусок черепицы. Первая гроза в этом году, с удовольствием подумал Штернберг, глядя со дна ущелья тёмной улицы, как далеко вверху сходятся горы туч. Воздух был насыщен свежестью, электричеством, живой силой, от которой приподнимались волосы на затылке. Точно такой же воздух был в лаборатории с Зеркалами во время проведения опытов. Штернберг вспомнил, что не появлялся там уже почти полгода. Сизая мгла неба раскололась ослепительной молнией, и Штернберг зло улыбнулся, вообразив управляемую бурю, стрелами смертоносных молний поражающую вражеские бомбардировщики. За ударившим по ушам раскатом грома последовало долгое басовитое погромыхивание, будто там, наверху, грузили листы кровельного железа на исполинскую телегу. Ветер бешено захлопал ставнями прямо над головой, чем-то задребезжал, загудел в водостоке и швырнул на брусчатку алые цветочные лепестки и первые дождевые капли.

Курсантка сжала его руку у локтя маленькими твёрдыми пальцами. Она сама молча взяла его под руку, едва они вышли на улицу. Туго перевязанную коробку с хрустальным шаром Штернберг нёс под мышкой, и она казалась куда тяжелее, чем лёгонькая девушка, неумело ковылявшая на каблуках (вот чего он не учёл, болван, когда покупал туфли), то и дело оступавшаяся и повисавшая на его руке.

Новый раскат грома каменной лавиной прокатился над тревожно белеющими в сумерках домами, и на крыши с грохотом обрушился ливень, водопадом хлещущий на дно узкого переулка. Горбатое мощение мгновенно скрыл пузырящийся поток. Глядя из-под низкой подворотни на мглистое небо, вбивающее в распластанный внизу город струи дождя, Штернберг вздрагивал от пронизывающего всё вокруг победоносного ликования, которое он вдыхал вместе с холодной влагой, чувствовал на вкус, вбирал до краёв. Он с улыбкой посмотрел на курсантку — но та не разделяла его восхищения перед празднующей победу стихией, стояла, тесно составив маленькие ступни в лаковых туфлях и отвернувшись к стене. Штернбергу так захотелось встряхнуть это скованное существо, сказать ей что-нибудь, отчего она снова залилась бы своим чудесным смехом (он и не подозревал, что она так умеет смеяться), подбросить её, такую лёгонькую, высоко в изумлённое небо, как он не раз подбрасывал визжащую от восторга Эммочку, — чтобы ушла наконец эта затравленность из её сумрачных глаз.

— Вам досадно, что ливень застиг нас по пути? — спросил он, перекрикивая шум дождя.

— Что?

— Вы в детстве никогда не пытались заговаривать тучи?

Девушка равнодушно пожала плечами.

— Глядите, что я сейчас сделаю. — Штернберг поставил коробку с кристаллом у стены и, раскинув руки, отступил на середину переулка, прямо под дождь. Волосы мгновенно намокли, пальто стало втрое тяжелее. Курсантка уставилась на него как на помешанного.

— Глядите. — Он поднял правую руку, указывая в небо напряжёнными пальцами, подставив запрокинутое лицо хлёстким струям, нещадными ударами едва не сбившим с него очки, и смотрел вверх, весь обратившись в пристальный взгляд, до тех пор, пока свинцовая хмарь, повинуясь его мысли, не раскрылась клубящейся щелью, углубляющейся и ширящейся, вспыхнувшей ослепительной белизной и ярким куском голубого неба. Дождь, стремительно редея, скоро вовсе прекратился, но продолжал глухо греметь уже через квартал от них.

— Правда, впечатляет? — самодовольно заявил Штернберг, выуживая из мокрого кармана мокрый платок и стараясь насухо вытереть им очки. — Я могу научить вас и этому, если захотите.

Курсантка вышла из-под арки, глядя на посеребривший дождевой мрак косой столб солнечного света, выходящий из бездны туч. Не произнеся ни слова, она отвернулась, вновь опустив голову. Штернберг надел очки, всё ещё рябившие от капель, и заметил, что плечи девушки мелко вздрагивают. В неестественных хриплых выдохах, что он услышал, едва можно было распознать исковерканные, трудные рыдания. В концлагерях не плачут. Штернберг осторожно развернул её за плечи, придвинул к себе и долго ждал, пока она выкашляет, выплачет в него всё чёрное, страшное, отравлявшее её изнутри. Внезапно он вспомнил, что всё это уже было когда-то: синяя пелена дождя вдалеке, близкая, но мучительно непостижимая тайна, чьё-то одиночество, вздрагивающие плечи под его руками — взрослыми сильными руками богача, властителя, мага, а не неуклюжими лапами подростка. Он украдкой невесомо провёл ладонью по узкой девичьей спине и ещё раз — уже всей тяжестью, изучая самый совершенный в мире изгиб, Прекрасные возможности утешения. Она ощутимо дёрнулась, но не отстранилась, и он понял, что его победа окончательна. С холодком вдоль хребта проверяя её новую, непритворную покорность, он накрыл её подвижные лопатки зудящими ладонями и низко, до боли в шее, склонился, вдыхая лёгкий запах гари, таившийся в упругих волнах выбивающихся из-под шляпки отросших волос. Однажды Валленштайн, мнивший себя великим знатоком женщин, поведал ему, что блондинки пахнут бисквитом, рыжие — осенним яблоневым садом, а шатенки — пеплом. А ведь и впрямь. Или это дым из труб концлагерного крематория насквозь пропитал всё её существо таким горьким, скорбным ароматом. И ещё эта глухая, как стена, неприступная немота рядом — о любом другом так близко стоящем человеке (в эфире Тонкого мира подобном назойливо бормочущей радиостанции круглосуточного вещания) он, телепат, давно бы уже знал всё подробно и бесповоротно. Его смущало и дразнило это загадочное молчание, заставлявшее думать о взломе — хоть тайком, хоть силой. Что она чувствует, когда его ладони тяжело шарят по её спине, скользя вдоль русла позвоночника? Она, строптивица, не терпела бы, если б испытывала отвращение. Штернберг замер, пытаясь унять утробную дрожь: в самых тёмных и потаённых нифльхеймских глубинах зарделся тусклый огонь, отогревший напрягшиеся, натянувшиеся, налившиеся тяжестью корни, от которых по всему телу разрослись тонкие горячие волокна. Он грубо смял свою хрупкую добычу: с туманного дна зашевелившийся змей подсказывал ему, что в этом укромном переулке за безопасным шорохом дождя он вполне может — да хотя бы дать волю голодным рукам, притиснуться к ней, не больше, он же не оберштурм фюрер Ланге, правда? — но тут он увидел запрокинутое лицо давно очнувшейся от плача курсантки, лицо, заледенелое сакральным ужасом, и испугался, что она сейчас панически завизжит на весь город. Чёртов идиот, он всё испортил.

Штернберг выпрямился, с деланой невозмутимостью впечатал в переносицу очки и отбросил с лица мокрые волосы.

— Вы успокоились? Тогда пойдёмте.

Девушка продолжала смотреть на него — и вдруг рассмеялась.

— В чём дело? — обескураженно пробормотал он, судорожно запахивая пальто, не зная, что и подумать.

— У вас уши красные и просвечивают — прямо почти насквозь, — негодная девчонка залилась смехом.

Она ничего такого не заметила. Ему померещилось. Слава Богу, она ничего не заметила.

Мюнхен

24 апреля 1944 года

В лаборатории всё было покрыто пылью — трухой истлевшего невостребованного времени. За полгода сюда никто так и не отважился зайти: после давнишнего вевельсбургского происшествия сотрудники мюнхенского института «Аненэрбе» были убеждены в том, что совладать с Зеркалами получается только у их хозяина, а прочим к опасной установке в отсутствие Штернберга лучше вовсе не приближаться, Осколки стекла и осыпавшейся штукатурки густо усеяли паркет; угловое окно, выбитое близким ударом бомбы, зияло пронзительно-голубым провалом в небо, а прочие окна, белёсые от пыли, покрылись длинными дугообразными трещинами, в зависимости от угла зрения то пропадавшими, то ярко вспыхивавшими. Посреди этого болезненно скоблящего душу запустения (вот именно так тут всё и будет, если нас не станет) торжественный полукруг сияющих на солнце металлических Зеркал выглядел нездешним, ни к чему не причастным, заключённым в себе и для себя, словно храм давно исчезнувшей инопланетной цивилизации. Лишь сейчас — когда стихли собственные громкие шаги — Штернберг ощутил, насколько неестественна тишина, царящая в здании: ни стрекота пишущих машинок, ни глухого радиобормотания, ни скрипа и хлопанья тяжёлых дверей на тугих пружинах, ни гулких отголосков бесед на ходу. Ни мельтешащей суеты человеческих мыслей. Институт стоял почти пустым — за последние месяцы участившиеся бомбардировки разогнали сотрудников по маленьким городкам и частным лабораториям. Симптомы необратимого поражения, внезапно подумалось Штернбергу. Он вздрогнул от нахлынувшей злости: почему, ну почему проклятый стервятник Мёльдерс, заслуженный наци с почётным Золотым партийным значком, сидя в своём вожделенном кресле верховного оккультиста СС, нисколько не позаботился о том, чтобы призвать к порядку это трусливое стадо? Ещё при Эзау все сидели спокойно и не рыпались… Бомбардировки… А где, спрашивается, их сейчас нет… Развал. Халатность и безответственность. И пораженчество. И служебное несоответствие. Помноженные на — кто знает — продажность и открытое предательство (вспомним швейцарского господина и таинственные контейнеры). Все эти формулировки я в самом скором времени так вобью в твою гнилую рожу, что после ты уже и не встанешь, падаль… Штернберг сжал кулаки, представив себе зловещую тишину, разрушенную чугунными ядрами его слов, вытянутую физиономию Мёльдерса и сладенько щурящегося Гиммлера, перебирающего на своём столе протоколы с опросами многочисленных свидетелей, фотографии — доказательства, доказательства… Внезапно Штернберг увидел, как перед полукругом Зеркал задрожал и замерцал солнечный воздух. Повеяло распирающей лёгкие грозовой свежестью. Штернберг озадаченно взъерошил чёлку и почувствовал, как наэлектризованные волосы ластятся к пальцам. В ослепительном блеске стальных пластин было нетерпеливое ожидание.

Штернбергу стало удивительно легко: он пришёл к своему изобретению, как на суд, цепенея от неизвестности, страшась гневной вспышки удара, ожога, — но Зеркала как ни в чём не бывало приняли его, разделили его негодование и нетерпение, почему же он теперь вновь стал ценен для них? В чём тогда, после Равенсбрюка, перед ними провинился — и чем сумел загладить вину?

Ликующе улыбаясь, Штернберг обошёл установку, миновал ряд Зеркал, входя в футуристическую ротонду, встал, с трёх сторон окружённый пронизывающим сиянием металлических пластин. Ему подумалось, что ведущая в коридор дверь слишком узка, чтобы пронести через неё Зеркала, — ведь их собирали из стальных листов и деревянных брусьев прямо в лаборатории. Дико веселясь, он простёр руки вперёд.

— В прах, — скомандовал он.

И его воля, стократно отразившись и преумножившись, рванула время вперёд, увлекая потоки лет в бездну, и больше чем полстены, стремительно ветшая, осыпалось вспузырившейся краской и раскрошившейся штукатуркой, обнажая кирпичи, в свою очередь мгновенно распавшиеся в труху. За оседающими клубами пыли стоял Франц, которому Штернберг поручил собрать всю документацию по Зонненштайну. Выпавшие из его рук бумаги разлетелись по коридору, а лицо у него стало таким бледным, что проступили незаметные до сих пор веснушки.

— Господи Иисусе, — Франц мелко перекрестился. — Шеф, вы так весь дом развалите.

* * *

Ближе к вечеру Штернберг встретился на мюнхенской квартире со своим заместителем.

— Ты хотел поглядеть на «Чёрный вихрь». — Валленштайн явно был очень горд собой. — Вот, полюбуйся-ка. — Он вытряхнул из папки несколько фотоснимков. На них были чертежи устройства, внешне напоминающего два поставленных друг на друга цилиндра, полых внутри.

— Магические котлы… — пробормотал Штернберг, перебирая фотографии. — Санкта Мария, это ж мои ранние разработки… Эскизы забрали вместе с документами по телепатическому передатчику, помнишь? После альпийской катастрофы из моего кабинета утащили все бумаги, даже те, что валялись в мусорной корзине. А это что, портативный образец? Система полых труб… Принцип «Штральканоне». Так я и знал, где-нибудь всё это да всплывёт.

— Обертруп твои котлы малость усовершенствовал. Теперь эта штуковина при вращении создаёт какие-то поля, которые убивают всё живое в радиусе нескольких километров. Правда, электроэнергии она жрёт, как небольшой город. Некрофил с Каммлером собираются наладить питание от батарей, берущих энергию из Тонкого мира. Типа катушек Колера. Ну, с источником питания, думаю, они ещё как минимум год провозятся… В средствах их практически не ограничивают, деньги идут через Каммлера, так что мертвяк просто жиреет на твоём изобретении, а рейхсфюрер, между прочим, разочарован, что ты не предлагаешь ничего подобного этому «Вихрю»… — Валленштайн потёр ладони. — Ну что, поднимаем вопрос о плагиате?

— Нет, погоди… К чёрту пока. Всё равно сейчас уже трудно что-либо доказать. Пусть подавятся этими котлами. Прорабатывай швейцарские контакты — вот это и впрямь очень красиво может получиться. Оккультист-предатель. С Гиммлером будет истерика.

— Точно. — Валленштайн хищно улыбнулся и провёл пальцем себе по горлу. — Кстати, о контактах. Пришёл запрос из гестапо на Ройтера с его командой. Нужна их помощь в слежке за несколькими отставными военными — опять какие-то заговорщики, что-то вроде группы Крайзау, за которой Ройтер следил в прошлом году. Но наши прогнозисты поговаривают, там не только старики и штатские болтуны. Есть молодые офицеры, они вполне могут устроить покушение на фюрера.

— Об этом мне уже доложили. Пусть Ройтер выполняет задание гестапо, слежку за людьми Мёльдерса я поручу ясновидящим из моих курсантов.

— Ройтеру следует заняться тотальной слежкой — или?.. — Валленштайн многозначительно задрал брови.

— Или. Передай ему, он должен следить только за теми, о ком уже известно гестаповцам. Остальных пускай не трогает и ничего о них не докладывает.

— Альрих, ты всерьёз надеешься, у них что-то получится?

Штернберг посмотрел в окно. Вдали, за крышами уцелевших кварталов, город обрывался. Дальше начинались развалины.

— Не знаю. Прогнозисты говорят, ни черта не получится, только заварят кровавую кашу. Но это… предварительный прогноз. Будущее не определено до конца. Всегда есть выбор.

Валленштайн повертел в руках бокал с остатками вина.

— Слушай, у тебя имеется что-нибудь покрепче этой кислятины?

— В баре коньяк.

— А вот, скажем, виски есть?

— Я подобной дряни не держу. Где-то, помнится, политура была, по-моему, вполне заменит такую отраву…

Они обернулись к окну: по городу волнами растекался тоскливый вой сирен.

— А оружие у меня есть, Макс, — вдруг сказал Штернберг. — И это оружие действительно спасёт Германию.

Штахельберг

Конец апреля — май 1944 года

Новый этап экспериментов с моделями Зонненштайна Штернберг проводил в Вайшенфельде, уезжая туда на выходные. Там теперь располагалась штаб-квартира «Аненэрбе». Вайшенфельд был маленьким городком в горах Верхней Франконии — в это тихое отдалённое место было решено вывезти все материалы исследовательского общества, чтобы они не пострадали от постоянных бомбардировок.

Штернберг желал знать, на каком участке пространства способно изменить ход времени его устройство. Выезжая за ворота школы «Цет», он просчитывал в уме, какого масштаба модель Зонненштайна потребуется для того, чтобы изменить ход времени, скажем, в небольшом городке, — а выходя из лаборатории, умиротворённо думал о том, как назавтра будет рассказывать курсантам об определении психического состояния человека по цветам ауры. И было ещё кое-что, придававшее всему остальному особую значимость — острую значительность предвкушения.

Его талантливая курсанточка теперь была одной из самых примерах учениц, но он продолжал давать ей частные уроки, будто бы по сложившейся традиции и из желания образовать её сверх установленной программы (чего он ни перед кем и не скрывал), — а на самом деле с совсем иным, тайным расчётом.

Для тех немногих соучениц, что не завидовали ей и, несмотря на её замкнутость, относились к ней дружелюбно, у Даны в последнее время появилась невиданная, мягкая, полная очарования улыбка, с ямочками на щеках и тёплым сиянием опушённых густыми ресницами колдовских глаз. Такая же улыбка была у неё припасена для интеллигентного, постоянно словно бы до полусмерти уставшего, ни при каких обстоятельствах не повышающего голос доктора Киршнера, на котором серая эсэсовская форма — всегда какая-то пожёванная — смотрелась так, будто он надел её за неимением другого костюма. И, наконец, такая же улыбка была у неё и для Штернберга. Казалось, девушка готова проводить в его обществе хоть целые дни напролёт. Она задавала ему вопросы, она терпеливо — судя по осмысленности её кратких, но дельных замечаний — следила за ходом его рассуждений и иногда, при случае, со спокойной деловитостью повествовала о своей лагерной жизни.

Дана рассказывала, что всё ещё не приучила себя смотреть на пищу как на нечто обыденное. В концлагере заключённые постоянно говорили о еде. Пища была священна. Раздача пайка становилась важнее ежеутренней процедуры выволакивания из бараков трупов умерших за ночь людей. Необычайно популярной была тема экзотических блюд: заключённые пожирали фантазии, дрожа от наслаждения. Некоторые, совсем обезумев от голода, выменивали жалкий паёк на сточенный карандаш и клочок бумаги, чтобы жадно записать услышанные рецепты, — и на следующем же обыске все эти сокровища изымались и выбрасывались эсэсовками, не упускавшими случая лишний раз огреть узницу плетью по лицу за «писанину». Другие, подобно бездомным собакам, под ржание охранников рылись в мусорных кучах в поисках объедков. Такие умирали прежде остальных от изнурительных кровавых поносов. Посылки с воли были неслыханной роскошью. Они бережно запрятывались или тщательно делились; из-за них ночью запросто могли придушить. На заводе, куда гоняли работать узниц из барака Даны, некоторые цеховые мастера тайком подкармливали пошатывающихся от голода девушек и женщин. Сама Дана несколько раз получала спасительные свёртки с хлебом и варёным картофелем. Каждый шаг узника мог стать последним на пути к крематорию — но больше пыток, виселицы или пули Дана боялась быть растерзанной собаками. В том самом первом лагере, куда она попала после ареста, весельчак комендант обожал натравливать на заключённых своих овчарок. Собаки до сих пор вызывают у Даны дикий страх…

Штернберг никак не мог понять, была ли в рассказах девушки какая-то определённая цель — ужаснуть его, заставить почувствовать себя виноватым — или это просто являлось самым важным из того, что у Даны имелось своего и чем она хотела поделиться (однажды она даже высказывала опасение, что её откровения будут ему неинтересны, — его больно зацепило это, произнесённое как нечто само собой разумеющееся, слово). Она ему доверяла — уже настолько, что однажды открыла то, о чём он давным-давно догадался: что боится она не только собак, но и людей, и больше всего именно тех, кто слеплен по образу Адама, а не Евы. Миловидным узницам «неарийского происхождения» всегда грозила опасность угодить в специальный публичный дом для особой категории кацетников вроде капо или доносчиков — попадавшие туда обычно возвращались в барак уже через несколько месяцев, больные сифилисом и беременные. Изнасилования в концлагерях не были редкостью, но ещё чаще затевались омерзительные развлечения с девушками-заключёнными, иногда прямо перед всем бараком, когда эсэсовцы, блюдя расовый закон, обходились тем, что щипали и терзали свою жертву, засовывали в неё бутылки, палки или стволы автоматов, разжимали ей рот, чтобы затолкнуть туда собственные стволы (Штернберг живо припомнил слюнявую пьяненькую ухмылку Ланге). «Замолчите, я не желаю больше слушать!» Это был первый и последний раз, когда он оборвал её монолог. Она посмотрела на него тёмно-зелёными, как стоячая вода, лишёнными блеска глазами, и впервые в жизни он ощутил стыд за всё своё мужское племя.

Ей становилось всё проще и свободнее в его присутствии. Она почти перестала его бояться и устало отставила в сторону тяжёлый щит непрестанной бдительности. И Штернберг — к своему тайному, несколько принудительному стыду и ещё более тайному, абсолютно всевластному удовольствию — начал этим пользоваться.

Под его руководством Дана училась обращению с кристаллом. Она садилась спиной к зашторенному окну, так, чтобы стоявший перед ней на столике хрустальный шар не пятнался ни единым отблеском — Штрнберг, зайдя сзади, следил за её действиями, попутно рассказывая почему для кристаллов губителен солнечный свет, — затем курсантка протирала шар влажной тряпкой и брала в накрытые чёрным бархатом ладони. И покуда она, отрешившись от всего на свете, смотрела внутрь сферы, стараясь привыкнуть к тем резким, встряхивающим ощущениям, когда начинаешь что-то видеть, Штернберг осторожно склонялся вперёд всем своим длинным корпусом, досадуя на малейший скрип ремней, с леденящим чувством, будто повисает над бездной, и вдыхал пепельный аромат её волос, тонул взглядом в тёмном море, сплошь состоявшем из пушистых волн, — вскоре он познал их мягкую упругость, отважившись невесомо коснуться губами выбившейся пряди. Постепенно подобные воздушные прикосновения стали непременной составляющей ритуала. От этих жутковатых опытов то ли над её доверчивостью, то ли над собственной выдержкой его так морило и вело (казалось, лёгкие немеют, а тяжелеющая голова вот-вот безвольно упадёт в пепельную тьму), что он боялся как-нибудь, при особенно неустойчивом наклоне, рухнуть на неё, словно покосившееся дерево на хрупкий цветок. Была и иная угроза: на первых порах курсантка вздрагивала от неожиданности и специфического ощущения полёта в пустоту, когда начинала видеть, и её непредсказуемые резкие дёрганья головой запросто могли оставить его с разбитым в кровь носом. И, наконец, существовала вероятность самого невообразимого: увидев некий знак в кристалле, раньше времени очнувшись от транса, что-то почуяв и — внезапно обернувшись, — что тогда она сделает? Отпрыгнет, побежит, хлопнет дверью? — по-прежнему, кстати, распахнутой, и в этом тоже крылась опасность разразится неуклюжей, нарочито-вульгарной девичьей руганью? Вновь возненавидит его?.. Но даже страх разрушить всё с таким тщанием возведённое не удерживал его от рискованных, запретных подкрадываний, напоминавших тайный обряд.

Наклонившись через её плечо, он неправдоподобно близко видел перед собой бледное лицо, прозрачное от многих месяцев голода и безнадёжности, спокойно опущенные чёрно-бурые ресницы, по-детски отчётливую голубую жилку на виске. Он лишался дыхания, вспоминая, что когда-то едва не уничтожил своим свинцовым приказом эту красоту, эту живую тайну, — что она, интересно, сейчас видит в недрах своего кристалла? У неё чудесные уши: бархатисто-нежные с палево-розовым отсветом в изгибах. Штернберга всё сильнее донимало желание провести губами по округло-острому ребру её уха, заманчиво прикрытого короткими прядками, и он почти совершал желаемое, не дотрагиваясь до неё самой, но прикасаясь к окутывающему её невидимому сиянию, обещанию подлинной плоти, чувствуя, что в грудной клетке всё туго стучит о рёбра, кое-как и вразнобой.

Но её ресницы вздрагивали, как у человека, готового проснуться, — сеансы ясновидения продолжались хорошо если полторы-две минуты (и на сеансы обожания у него было, соответственно, ровно столько же), — и Штернберг, мгновенно выпрямившись, отворачивался, нервно теребя край портьеры. Под его будто бы небрежным, вполоборота, надзором ученица окунала кристалл в чашу с водой, чтобы стереть все остаточные впечатления, могущие в дальнейшем исказить картину видимого, и отчитывалась в выполнении задания — пока из самых простых: выяснить, как выглядит обстановка определённой комнаты в «офицерском» корпусе, куда курсантам не было ходу, или подробно описать внутреннее убранство церквушки в деревеньке под бывшим монастырём (которую Дана ни разу не посещала). После того, как она убирала кристалл в коробку, несчастный учитель, скупо похвалив её, отдёргивал портьеру перед окном, мраморный подоконник которого человеку обыкновенного роста был по пояс, а Штернбергу доставал лишь до того места, которое в учебниках рисования определяется как центр вытянувшейся по стойке смирно фигуры, и наваливался всем весом на холодное, как могильный камень, и острое ребро подоконной плиты, чтобы ярко вспыхнувшая поначалу сладость переродилась в исключающую позыв к наслаждению боль. Та невесомая светоносная субстанция, что носилась по жилам, пока он млел над своим сокровищем, быстро спускалась вниз, где всё тяжело наливалось и твердело, причиняя пошлейшее физическое и моральное неудобство. И, чтобы избавиться от этого (ведь надо было, наконец, отлипать от чёртова окна и как ни в чём не бывало говорить, улыбаться), Штернберг думал о том что он, в сущности, то же, что оберштурмфюрер Ланге, только Ланге вымуштрованный, с инстинктами, придавленными кипой гимназических и университетских книг; и ещё — что на нём эсэсовскии мундир, а на руке его ученицы — концлагерное клеймо. Банальнейшая тупиковая бессмыслица. Но на следующем уроке эксперимент возобновлялся. Впервые Штернберг, чья память была переполнена чужими ощущениями подобного рода, не сравнивал свои переживания ни с какими из подслушанных. У него даже мысли не возникало сопоставлять: нынешнее было слишком его, неотделимое от состава крови.

Он не давал эксперименту самопроизвольно расширяться и занимать в его жизни места больше, чем эта злосчастная бесперспективная частность того заслуживала. Он старался в каждый момент времени держать в голове что-нибудь, задействующее все ресурсы воображения, чтобы в открывшийся люфт не проскользнули усыпляющие рассудок, словно хлороформом, вкусные образы, бередившие тяжко ворочающуюся чувственность. В самое опасное своей бездеятельностью время — поздними вечерами — он сначала читал до ломоты в глазах, а потом травил себя дозой снотворного, превышавшей обычную, чтобы отключиться сразу и накрепко, без сновидений. Но непреклонно гонимые им из своего сознания феи сладких грёз категорически не желали сидеть без дела. Они выпорхнули в реальность и отомстили ему за его монашеское пренебрежение, тупо и жестоко (должно быть, они тоже носили униформу — женских вспомогательных частей СС).

* * *

Разразившийся вскоре скандал пошатнул слабое подобие доверия курсанток к своим преподавателям (не оравшим «швайн!» и «шайсе!», не носившим плёток, не отправлявшим на порку, в карцер или в мед-блок — словом, почти не эсэсовцам). Школу и без того будоражили слухи об успешной высадке союзных войск на Западе и о возможном новом наступлении русских на Востоке. Штернберг поимённо знал, распространительниц слухов, знал, что после занятий курсантки собираются, чтобы послушать тех, кто специализируется на ясновидении и предсказаниях. Знал, что в этот кружок не пускают Дану — её считали доносчицей. Понимал, что бесполезно запрещать подобные разговоры тем, кому он сам преподаёт науку всеведения, — и полностью отдавал себе отчёт в том, что курсантки это тоже понимают. До сих пор это порождало не столько взаимное подозрение, сколько взаимное замешательство. Теперь же враждебные взгляды бывших узниц чиркали по Штернбергу, будто ветви колючего кустарника, и совсем непереносимыми были насмешливые взгляды курсантов-эсэсовцев (чувствовавших себя отомщёнными за то, что их равняли с какими-то, понимаешь, кацетниками, да ещё «бабьём»).

Началось всё с сообщения наблюдательного и вездесущего Франца, заметившего, как одна из курсанток пробежала мимо него по двору, опаздывая на вечернюю поверку и притом утирая рукавами заплаканное лицо. На следующий день Штернберг задержал после занятий эту курсантку, девятнадцатилетнюю еврейскую девушку, обладательницу ветхозаветного имени, едкой, как щёлочь, чахоточной, трагической красоты (слишком уж болезненной, на вкус Штернберга) и редкостного дара отчётливого видения Тонкого мира (что делало её самой выдающейся ученицей по профилю доктора Эберта). Страх перед мундирами, допросами и любыми неожиданностями пустил в ней такие глубокие корни, что давно перешёл в фазу тихого помешательства. У этого страха, как у всякого излишне сильного чувства, имелась неприятная особенность своим ярким свечением размывать тонкие, непрестанно скользящие ментальные образы, так что читать мысли девушки было очень сложно. На вопрос, всё ли у неё в порядке, она ответила вялым «Да, всё нормально» и такой вспышкой страха, что Штернберг невольно поморщился. От других курсанток он знал, что доктор Эберт неоправданно суров со своим кротким дарованием, видимо, из-за её национальности, и вместе с тем злейший юдофоб, как-то раз подсевший к курсантке в библиотеке, был уличён соседями в противоправном запускании лап под общий стол, за что получил разнос от Штернберга. Отступая на негнущихся ногах в угол, Эберт, в прошлом образцовый воспитанник национал-политического интерната, а ныне — образцовый партиец, жалобно бормотал, что на него нашло помрачение ума, отключившее партийную сознательность. Штернберг пожалел перепуганного коллегу и напоследок лишь посоветовал ему почаще проводить профилактические вечера в арийских борделях, но с тех пор Эберт постоянно был у него под подозрением. И первым делом Штернберг спросил у безгласной девушки, не обижает ли её доктор Эберт. «Нет, — она затрясла головой, — с доктором Эбертом тоже всё нормально». — «А всё-таки?» — мягко настаивал Штернберг, силясь расслышать что-нибудь кроме всепоглощающего страха, но так ничего и не добился. Он уехал на целую неделю в Вайшенфельд, а вернувшись, обнаружил, что болезненную черноглазую красавицу буквально лихорадит от какой-то тёмной тайны, которую она носила в себе, словно тяжёлую чашу, до краёв наполненную густой, как смола, вязкой сладостью. Штернберг недолго терялся в догадках, откуда в монастырских стенах его строгого заведения взялось это противозаконное чувство. Он применил самую топорную хитрость: прижимая к себе большую растрёпанную пачку чужих отстуканных на машинке лекций, ринулся в комнату для занятий как раз в тот момент, когда оттуда выходила молоденькая еврейка, и шваркнул всю груду, мгновенно расстелившуюся в большой неопрятный ковёр, прямо ей под ноги. «Юдит, будьте добры, помогите мне сложить всё это по порядку», — обратился он к задыхавшейся от извинений курсантке. Пока та была занята монотонной работой, вглядывалась в плохо пропечатанные номера страниц, и, конечно, не могла не думать о чём-то постороннем, пока их руки то и дело сталкивались, гоняя листки по скользкому полу, Штернберг прочёл всё, что хотел знать. И увидел, как в кривом зеркале, ломаное отражение собственной судьбы.

В тот же день после полудня он вызвал к себе в кабинет доктора Эберта. Он смотрел на этого молодого специалиста, хауптштурмфюрера СС, талантливого экстрасенса, отмеченного наградами спортсмена, узколицего голубоглазого красавца с нежно-белой, как у всех радикально-рыжих, кожей и нитяным пробором в гладкой густой шевелюре, перекликающейся пламенной яркостью с алой нарукавной повязкой, — смотрел и видел своё отражение. Вернее, Штернберг сам чувствовал себя отражением Эберта, искажённым в надтреснутом зеркале. Он начал без предисловий:

— Я пришёл к выводу, что вам следует оставить преподавание. Ради вашего же благополучия. В течение ближайшей недели вы должны покинуть школу. Думаю, в ваших интересах сохранить вашу репутацию незапятнанной. Предоставляю вам такую возможность прежде чем по школе поползут опасные для вашей карьеры слухи, тем более что они будут иметь под собой веское основание…

Идеально выбритые щёки Эберта покрылись асимметричными пунцовыми пятнами. На картинах, выкраденных Штернбергом из памяти еврейской девушки, Эберт везде присутствовал с таким же лихорадочным румянцем на бледном лице — сначала когда давился сумбурным признанием, хватая перепуганную курсантку за руки, и когда вдруг ударил её, порывавшуюся убежать, и снова ударил, покорно замершую в углу, и затем когда разложил свою смирившуюся с судьбой ученицу на письменном столе поверх книг и бумаг в запертом и зашторенном кабинете и долго и самозабвенно дёргался с её ногами на своих плечах, а она корчилась от боли, но чувствовала себя счастливой: это была любовь.

— С Нюрнбергскими законами, знаете ли, шутить не следует, — холодно заметил Штернберг. — Пока, на ваше счастье, для того чтобы состряпать дело, нет свидетелей, а моя информация без них, сами знаете, недействительна. Но кто знает, что будет дальше: однажды вы уже, кажется, попались… Просто уезжайте, и всё, и о вашей досадной слабости, даю слово, никто не узнает.

Эберт кивнул, щёлкнул каблуками и очень сухо попросил разрешения идти.

Штернберг позволил себе думать, что проблема улажена, — но серьёзно заблуждался.

Через день курсантка Юдит выбросилась из окна четвёртого этажа на брусчатку глухого тёмного дворика за учебным корпусом, где её поломанное тело обнаружили часовые. Штатный медик школы «Цет», меланхоличный толстяк в накинутом поверх эсэсовской формы несвежем условно-белом халате, расправил на тусклом металлическом столе освобождённый от одежды сизовато-белый, как ощипанная птица, узенький труп и долго колдовал над ним, наклоняясь и что-то высматривая, чем-то клацая, а затем подозвал вдумчиво водившего руками над курсантским платьицем Штернберга — совершенно серого, всего какого-то скособоченного. Его голос, напротив, был ровен, как лезвие ножа.

— Это не самоубийство. В последние минуты жизни она была очень счастлива.

— Счастлива? Возможно, — медик уныло хмыкнул. — Перед гибелью имело место безудержное половое сношение. Её кавалер знатно постарался. Видите, синяки на бёдрах и здесь — это от пальчиков…

Штернберг взглянул на тело девушки и поспешил отвернуться: от вида маленьких грудок со сморщенными горошинами сосков и клиновидного просвета между худыми бёдрами он ощутил пугающий укол противоестественного возбуждения.

Эберта задержали на выезде с территории школы и унизительно доставили в кабинет Штернберга под конвоем из четырёх человек.

— Всегда неприятно разочаровываться в людях, — бесстрастно объявил Штернберг. — Вдвойне неприятно разочаровываться в подчинённых. Втройне — в человеке, которого ещё вчера почитал за умника, а сегодня оказалось, что он — последний дурак.

Эберт смотрел загнанно и зло. Он был весьма одарённым экстрасенсом, и поэтому Штернберг не мог прочесть, от каких мыслей болезненно изогнулись длинные лисьи брови рыжего эсэсовца.

— А вы, к сожалению, редкостный дурак, Эберт. Редчайший.

— Очевидно, вы задержали меня лишь затем… — холодно начал Эберт.

— Молчать!!! — оглушительно заорал Штернберг.

На лице Эберта, как и в прошлый раз, быстро проступал нервический румянец, и Штернбергу вновь почудилось, что перед ним — ничто иное, как собственное отражение, потому что он ощущал на скулах точь-в-точь такие же жаркие пятна.

— Расскажите-ка мне вот что, сударь, — леденяще-вкрадчиво продолжал Штернберг. — Кто вам отдал приказ убить её, а? Сам рейхсфюрер удостоил вас звоночком? Или это я страдаю потерей памяти и не помню собственных распоряжений? Ну, кто приказал? Никто, верно?.. А вы знаете, что бывает за несанкционированное убийство экстрасенсов рейха?

Эберт замер, но тут же встрепенулся.

— В данном случае это не сработает, — твёрдо возразил он. — Меня оправдают. Вы же знаете, существует отличная универсальная формула: «Как истинный немец, особо чувствительный к присутствию евреев…» — ну и так далее.

— Хорошо, по первой статье вас, допустим, оправдают. А вот по второй посадят, и с треском. Надеюсь, вам не надо напоминать о том, что вы нарушили закон о защите немецкой крови и немецкой чести путём «преступного разбазаривания семенного фонда рейха»? Мне, знаете ли, очень нравится эта формулировка. А вам? — Штернберг широко осклабился, его правый, косящий, глаз издевательски сощурился, а левый, без малейшей искры смеха, холодный и строгий, прямо смотрел на Эберта, будто сквозь невидимый прицел.

— Вы же обещали… — не сдержался Эберт.

— Я выполняю обещания по отношению лишь к тем, кто чётко следует моим инструкциям. И не позволяет себе никакой дерьмовой самодеятельности!!! — внезапно заорал Штернберг и вновь перешёл почти на шёпот: — Кроме того, я считаю своим долгом наказывать таких кретинов, как вы. За вашу вульгарную и вредоносную глупость вы отправитесь в концлагерь, милостивый государь, и я всеми силами посодействую такому исходу событий.

— Вам и впрямь так хочется выносить всё это за стены школы? — вскинулся Эберт. — Вы желаете, чтобы после процесса надо мной все вокруг только и говорили, что школа «Цет», хвалёный центр арийского оккультизма, на деле — синагога, кагал, жидятник, а её преподаватели путаются с жидовнёй? Представляю, какое впечатление это произведёт на рейхсфюрера…

— Это уже мои проблемы, — процедил Штернберг. — Ваша проблема сейчас только в одном: уговорить родственников, чтобы они почаще слали вам посылки со жратвой… Так зачем вы убили её, Эберт? Боялись, что расскажет кому-нибудь? Что будет ребёнок? Какой же вы всё-таки чёртов тупоумный идиот… Грязная тупая свинья.

Эберт долго молчал. Всё это время он был совершенно не в себе, но Штернберг лишь сейчас заметил в его глазах какой-то дикий блеск.

— Вы можете называть меня как вам угодно, доктор Штернберг. Но это не я убил, не я. Она меня заставила. Она сама…

— Да что вы несёте?

— Клянусь, она, Юдит… Это она виновата. Она позволяла делать с собой всё что угодно — всё — вы понимаете? Ругай последними словами, бей, трахай как последнюю шлюху — а ей будто и мало ещё. Она на всё согласна. Знаете, эти кацетники… кого-то из них трясёт от ненависти, кто-то глядит на тебя и будто не видит вовсе, а кто-то вот так, как она… В неё будто проваливается всё, что с ней делаешь. Она смотрит с таким, знаете, чёртовым смирением, с такой кротостью, что просто не знаешь, зачем она на свет родилась, прямо руки чешутся растерзать. Вот, знаете, как в отряде гитлерюгенда, когда учат всяким курам да кроликам головы сворачивать, — помните? Вы ведь, кажется, тоже успели там побывать? У вас такое было?

— По счастью, пронесло, — пробормотал Штернберг. Неожиданная исповедь вызвала у него некий гадливый, но очень острый интерес.

— А у нас было, и ещё как. Мне, помнится, вожатый ещё поручал отделывать до кровавых соплей тех слюнтяев, которые не могли выполнить это задание… Так вот, все эти кролики да козочки точно так же на тебя смотрят, пусто-пусто, ну не знаю, так доверчиво — будто просят, чтобы их придушили. Прямо как она… А я ведь пару раз и впрямь чуть не придушил её. — Голос Эберта бряцал и ходил ходуном, будто сотрясаемая судорожно сведёнными руками ржавая проволочная сеть. — Потому что она всё закрывается руками, и тихо стонет, и смотрит эдак жалобно и покорно — чертовски заводит, кстати говоря… Чувствуешь себя кем-то вроде их иудейского бога. — Эберт содрогнулся от истерического смешка. — Слушайте, в этих молоденьких субтильных жидовочках действительно какая-то отрава есть, такой хитрый яд, что и не поймёшь, когда успел пропитаться им насквозь…

Штернберг нахмурился: наряду с омерзением он ощущал пронзительное любопытство, стальными крючьями цепляющее глубинные полуоформившиеся чувства.

— А какая она лёгонькая была, вы и представить не сумеете, совсем невесомая, легче пера, — шатко, спотыкаясь, продолжал Эберт, оцепенело глядя в какую-то запредельную пустоту. — Казалось, отпусти её — и будет лежать на воздухе, как на перине. Мне так нравилось носить её на руках, и ей, по-моему, это тоже нравилось… А там в комнате кто-то окно оставил открытым, ну вот я и… Я даже не знаю, зачем я это сделал, клянусь! Это не я! Богом клянусь, я не хотел! Я не хотел!..

— Я позабочусь, чтобы вам назначили психиатрическую экспертизу, — севшим голосом произнёс Штернберг.

— Что вы, к дьяволу, во всём этом понимаете, — утомлённо выдохнул Эберт. Он несколько успокоился, подобрался. — Да, я трахался с еврейкой, — выговорил он, навалившись на стол и в упор глядя на Штернберга. — Вот, пожалуйста, смотрите на меня, сколько влезет: я трахался с еврейкой. И никого лучше Юдит у меня не было и уже не будет никогда. И катитесь вы все к чёртовой матери, плевал я на ваши Нюрнбергские законы, можете ими подтереться…

Когда Эберта, совсем уже невменяемого, вывели под локти, Штернберг осознал, что прекрасно его понял — гораздо полнее, чем хотелось бы.

Вопреки высказанным угрозам, Штернберг склонялся к тому, чтобы аккуратно замять злосчастное дело, а Эберта отправить в закрытую психиатрическую лечебницу, но был грубейшим образом избавлен от всех этих хлопот. Рыжего доктора оккультных наук, взятого под арест и временно помещённого в одну из комнат «офицерского» корпуса, утром обнаружили безжизненно свесившимся с придвинутого к окну кресла, с раскинутыми руками в закатанных рукавах, и пол под ним был залит бесславно растраченной первосортной арийской кровью, которую нация ещё вчера обязывала его передать отменённым сегодня потомкам. Из помещения были предусмотрительно убраны все острые, а также годные на изготовление петли предметы, но Эберт всё равно нашёл выход: снял с кителя спортивный эсэсовский значок «Германские руны», заточил его ребро о каменный подоконник и этой очень малопригодной для подобных действий штуковиной умудрился вскрыть себе вены вдоль обоих запястий, настолько тщательно, что не понадобилось и ванны с водой. На подоконнике была намалёвана кровью свастика, кощунственно вписанная в звезду Давида.

— Вот в таких вещах, по-видимому, и выражается так называемый национальный дух, — мрачно бормотал Штернберг, глядя в окно. — Кровавые послания. Санкта Мария и все ангелы Апокалипсиса… Узнаю партайгеноссе Эберта. Болваном был, как болван и помер… — Он с укоризной посмотрел на неподвижное, в тусклом сиянии меркнущей ауры, холодное тело, из которого давно ушла жизнь, — но всё ещё никак не мог связать в своём сознании знакомого со студенческой скамьи Эберта, любителя цитировать Гитлера и Розенберга, двинувшегося на партийных догмах рыжего дурня, с непоправимым статусом мертвеца.

Эберт полулежал в кресле, свесив руки с густыми кровавыми потёками, опустив голову так, что не было видно сведённого предсмертной судорогой лица. «Вы можете называть меня как вам угодно».

Штернберг взялся довести до конца курс Эберта. На поминках рыжего доктора он на спор, по горло накачавшись шнапсом, расстреливал из «парабеллума» рюмки, водружённые на голову фарфоровой статуэтке, изображавшей юную цветочницу, — благополучно оставшейся невредимой. Посреди пьяных аплодисментов ему слышалось чьё-то трезвое молчание, и, он готов был поклясться, мертвенное серое отражение в стёклах ближайшего шкафа пару раз ожило от присутствия в нём человека с огненно-рыжими волосами. Этому человеку было, очевидно, нечего сказать; этого человека Штернбергу было отчаянно жаль, жаль даже больше, чем безобидную еврейскую девушку.

На следующий день Штернберг вспомнил о своих занятиях с Даной лишь затем, чтобы проверить, насколько крепко он усвоил суровое предупреждение. После вчерашней унылой пьянки следовало выспаться, а он, как назло, почти не спал и теперь сидел с дурной, тяжёлой головой, чувствуя, что отравляет ни в чём не повинный солнечный день своим заупокойным похмельем. Полосы золотистого света, раскинувшиеся наискось через всю комнату, резали слипающиеся глаза, и приходилось то и дело с усилием размыкать непослушные припухшие веки. Дана сидела напротив, ясная, как богиня летнего утра, с россыпью бликов в небрежно причёсанных волнистых волосах, с таинственными искрами не то удивления, не то насмешки в больших зелёных глазах, и вопросительно улыбалась самыми уголками нежного рта. С её экзотическим, по-кошачьи скуластым, эльфьим личиком она казалась последней представительницей неведомого расологам вымершего народа, древнего и загадочного, как Атлантида. Слава Богу, Эберт не на неё глаз положил, с эгоистическим облегчением порадовался Штернберг. Да она и не далась бы никогда этому рехнувшемуся догматику, она же строптивица, умница…

— Зачем вы пили? — вдруг спросила Дана. — Вам это до того не идёт!..

— Не зачем, а почему, — поправил её Штернберг. Собственный голос показался скверной записью с испорченной магнитной ленты. — Я потерял хорошую ученицу и не очень хорошего преподавателя. По собственному легкомыслию и недосмотру, следует отметить особо.

— Вы это так говорите, будто среди людей можно навести такой же порядок, как на вашей книжной полке, — заметив, как Штернберг недоуменно вскинул левую бровь, Дана пояснила: — Курсантка Кери была в вашем кабинете и рассказывала потом, что у вас там везде такой порядок, что просто в глазах чешется, и даже книги в шкафу стоят по алфавиту. По-моему, расставлять книги в алфавитном порядке — это уже смахивает на маниакальность… на маньячество…

— На манию, — подсказал Штернберг.

— Вот именно. И всё-таки вам это ужас как не идёт, напиваться. Такому образованному, и вообще… Ну разве маги маются от похмелья?

— А чем они в этом смысле отличаются от остальных… — Штернберг, поморщившись, дотронулся до правого виска, за которым пикирующим бомбардировщиком взвыла резкая боль. — Впредь постараюсь, чтобы такой гадости, как я сегодняшний, вам больше видеть не приходилось.

Дана поднялась, обошла приставленные друг к другу два широких стола, протащила от окна стул и села рядом со Штернбергом — так естественно и беззаботно, как если бы бабочка села на солнцепёк под боком у издыхающего ящера. Штернбергу сейчас настолько не хотелось шевелиться, что он даже не стал утруждать себя нелёгкой задачей придать своему кое-как сваленному в кресло длинному громоздкому телу более строгую и достойную наставника позу. Он уже понял, что никакого урока сегодня не получится.

— Доктор Штернберг, а можно вас спросить? — Дана, изящно опёршись на острый локоток, заглядывала ему в лицо.

— Спрашивайте.

— Почему вы стали служить в СС?

— Почему?.. — Штернберг усмехнулся, скрывая растерянность перед столь неожиданным вопросом. — Ну, в сущности, всё очень просто. СС и «Аненэрбе» — это свобода научных исследований, это достойный оклад и карьерный рост. А я, знаете ли, карьерист. И я очень люблю деньги.

— Ну зачем вы на себя наговариваете? Вы же совсем не такой.

— А какой я, по-вашему? — Штернберг с интересом посмотрел на курсантку. Дана пожала плечами. Он продолжал глядеть на неё, всеми силами желая прочесть её мысли. Вдруг девушка до смешного смутилась — Штернберг и не подозревал, что за ней такое водится, — и принялась нервно заглаживать за ухо короткие прядки, с напускным интересом изучая собственную тень на стене.

— Какой-какой, — досадливо пробормотала она. — Обыкновенный Фриц, опухший от выпивки, вот и всё.

Штернберг громко расхохотался, тут же скривившись от болезненного гула в голове.

— Исчерпывающая характеристика. Во всяком случае, на данный момент.

— А это правда, что доктор Эберт убил курсантку Юдит за то, что нарушил из-за неё расовый закон? — осторожно полюбопытствовала Дана.

— Не так всё просто… Вот что, Дана, — сбивчиво заговорил он, — никогда не позволяйте себе быть слабой. На слабость одного непременно найдётся грубая сила другого. И всегда, всегда прислушивайтесь к рассудку. Подчиняйтесь только рассудком, лишь в том случае, если подчиниться — выгодно, и никак иначе. Это очень важно, это один из законов выживания, если угодно.

Дана задумчиво улыбнулась.

— На общих занятиях я совсем другое от вас слышала. А вы — именно так и подчиняетесь?

— Только так.

Дана вновь непринуждённо облокотилась на стол, но потом как-то сжалась, нахохлилась.

— Доктор Штернберг, вы меня всё-таки простите, ну пожалуйста, за то, что я вас тогда ножом…

— Не извиняйтесь, — резковато оборвал её Штернберг. — Вы имеете полное право не извиняться, — пояснил он, а про себя изумился: «Господи, она же, оказывается, всё время про это думала. А ведь я её уже давным-давно простил».

Штахельберг

Июнь 1944 года

Из четырёх курсанток-ясновидящих, которым Штернберг поручил слежку за агентами Мёльдерса, получилась отличная команда. Именно от них Штернберг узнал, что люди верховного оккультиста планируют встречу с представителем американцев. Но Мёльдерс осторожничал: встреча постоянно откладывалась. Затем сменились агенты — новые были настоящими асами, они мастерски уходили от любой астральной или ментальной слежки, и курсанты быстро потеряли их след. Штернберг сам разыскал их, имея в своём распоряжении лишь скверный смазанный фотоснимок одного из агентов. В свободное от уроков время он в глубоком трансе водил руками над картой Южной Баварии и Швейцарии, а Франц сидел рядом с магнитофоном, боязливо поглядывая на мертвенное лицо бессвязно бормочущего шефа, — к подобным моментам ординарец привыкнуть не мог. Так Штернберг выяснил название маленькой гостиницы в приграничном городке, где должна была, наконец, состояться встреча, и точную дату и поручил Валленштайну организовать прослушивание.

Вообще говоря, то, что Мёльдерс пока не посылал своих стервятников дальше швейцарской границы, несколько успокаивало, — Штернберг слишком хорошо помнил об Эзау и его семье, Одно время Штернберг опасался, что чернокнижник может подослать провокаторов в деревню, где жили освобождённые из лагерей родственники бывших заключённых, чтобы те, в свою очередь, стали провокаторами для курсантов: почва была благодатной, по школе постоянно ходили разговоры о том, что англичане с американцами всё дальше продвигаются в глубь материка, — ни хвалёный Атлантический вал, ни люфтваффе, ни переброшенные (с изрядным опозданием) танковые дивизии не смогли их остановить. Штернберг часто напоминал себе: если дела Германии пойдут слишком скверно, эти люди, знающие теперь свою силу, запросто предадут своих учителей. Но Мёльдерсу, очевидно, нужна была школа «Цет», а курсантки пока крепко держались за своё благополучие — и очень боялись за своё будущее. Не одна бывшая заключённая уже обратилась к Штернбергу с просьбой дать ей работу после выпуска непосредственно под его началом; ведь Штернберг слыл добрым хозяином. Теперь он старался распределять занятия так, чтобы Дана как можно реже бывала в обществе других курсанток: завистливые товарки безжалостно травили её, не без оснований полагая, что ей тёплое место обеспечено. После общих занятий они нередко окружали девушку плотным кольцом, и носатая дылда-бельгийка, издевательски улыбаясь, заводила: «Я вот слыхала, боши очень грубые любовники… Слушай, Заленски, это правда?» — «Я-то откуда знаю, иди проверь», — Дана зло отбрасывала её наглую руку. «Девка, смотри, пузо не нагуляй!» — «И чего он нашёл в такой щепке?» Дана в бешенстве прорывалась сквозь кольцо хохочущих ведьм. Та же бельгийка строила преподавателям глазки и очень усердно работала в команде ясновидящих.

В преддверии выпускных испытаний курсанты занимались уже настоящими заданиями — например, чтением информации о личностях преступников по орудиям убийства или раскрытием подлинного смысла мастерски зашифрованных писем (всё это требовало хорошо развитых психометрических навыков). Тем временем Штернберг уводил свою избранную ученицу всё дальше за границы узкоспециальных оккультных дисциплин. По сути, он охапками давал то, чего ей, приблудной и необразованной, казалось, вовсе не суждено было получить от жизни по неумолимым законам той затхлой среды, в которой она выросла, среды с особенно сильным земным притяжением, где решительно невозможен никакой полёт мысли. Однако под всей этой затеей крылся вполне определённый расчёт: в первую очередь Штернберг хотел чаще бывать со своей любимицей, говорить с ней, любоваться на неё — и только потом делиться тем, что ему самому досталось в избытке; но всё же он с некоторой гордостью отмечал, что она жадно собирает обломки всяческих знаний, которые он щедро рассыпает перед ней, будто зёрна в ловушке для птиц.

Штернбергу льстила её неиссякаемая любознательность. Происхождение этого достоинства не было для него секретом: он давно уяснил, что является для Даны не кем иным, как проводником в тот мир, из которого она когда-то была вышвырнута, словно за борт корабля, — в богатый и яркий мир материального и интеллектуального достатка. Гидом он был старательным, даже чересчур. От оккультных законов он перешёл к эзотерике и философии и, не смущаясь полнейшей неподготовленностью своей слушательницы в этой области, говорил о реинкарнации, о микрокосме и о Мировой Душе (от Платона до православных мистиков, от тантрических учений до гипотез об одушевлённости материи). Рассказчик он был хороший, он обладал счастливым даром говорить живо и легко даже о самых сложных вещах, и Дана слушала его открыв рот.

Его благородное ревностное наставничество, так Дану восхищавшее, было, однако, лишь гладкой скорлупой, под которой таилось непозволительное и неудобопоказуемое.

Такого с ним никогда прежде не случалось, это походило на одержимость. Ему начали сниться с чудовищным постоянством отравленные истомой предутренние сны, не убиваемые никаким количеством снотворного, никакими физическими упражнениями, которыми он намеренно изнурял себя по вечерам. После этих снов он пробуждался, задыхаясь, с бешено колотящимся в пустой груди сердцем, с зудом, щекочущим пересохшие губы, с липкой влагой в пижамных штанах. Суккубы были то пугливо-невинны, то извращённо-наглы, но всякий раз так тщательно копировали облик Даны, что по утрам он, встречая свою ученицу, смертельно стыдился смотреть ей в глаза — в её прекрасные глаза, теперь с радостью готовые встретить его недостойный исковерканный взгляд. Сходство между Даной и её ночными посланницами выходило за рамки человеческого разумения. В одном пронзительном лунном сне демоническое существо, трогательно кутавшее боязливую девичью наготу в большую мужскую рубашку, разглядывало длинные порезы на неухоженных, грубоватых руках (сидя на краю ровной, как заснеженная степь, постели), и в этом сне Штернберг осторожно опустился рядом на колени, изнывая от жалости и желания. На следующий же день он увидел на руках Даны свежие ссадины — какая-то дура-эсэсовка прямо на утренней поверке отходила её по рукам металлической линейкой за «злостную порчу казённого имущества» (накануне девушка в очередной раз попалась на ушивании объёмистого лифа ночной рубашки под свои маленькие грудки — обласканные Штернбергом в его горячечных снах).

Штернберг подошёл к Дане после урока, взял её доверчиво протянутые руки, строго осмотрел ещё кровоточившие следы от ударов и, не удержавшись, поинтересовался, почему же она не наказала эсэсовку, это тупое злобное животное, посредством своего знаменитого зловещего умения.

— А у меня его больше нет, — легко сказала Дана. — Делось куда-то. Я его уже давно не чувствую. У меня больше не получается настолько ненавидеть, чтоб вот так…

Штернберг основательно смутился ещё тогда, когда увидел на её руках свежие раны из своего стыдного сна, завершившегося особенно сладостным физиологическим исходом, — и почему-то окончательно пришёл в смущение именно от этих её странных слов.

— Хотите, я выгоню со службы эту мегеру, да ещё с такой характеристикой, что её не наймут даже чистить свинарник?

Дана засмеялась, не отнимая рук от его раскалённых ладоней.

— Да ну её, стерву, больно она мне нужна. Плевать на неё вообще… Не тратьте вы на неё время, доктор Штернберг. Лучше расскажите мне сегодня про значение тех значков, рун. Вы обещали.

О своих обещаниях он помнил. На очередной «частный урок» он принёс таблицы с рунами Старшего, Младшего и арманического Футарка и поведал о многообразии рунических алфавитов, о толковании знаков, о заключённой в них силе и о магических операциях с рунами. Среди последних он ни словом не упомянул лишь одно: сумрачный раздел рунической магии, связанный с подчинением человеческой воли и разума. Он очень боялся, что в памяти его обожаемой ученицы может всплыть тот весьма нелестно характеризующий его эпизод, когда он распинал беззащитную девушку на тюремной койке, крушил её сознание и ритуальным кинжалом выскребал на неприкосновенной глади её прозрачной кожи знак-печать, отмечающий его собственность. По всем признакам, обряд не удался, и Штернберг всей душой надеялся, что это было действительно так. Теперь он не простил бы себе, если б узнал, что его гнусные ментальные эксперименты оставили хоть малейший преступный след.

Мнимо увлечённый своей лекцией, он садился рядом с Даной (благо в этой комнате были не стулья, а скамьи), чтобы изобразить несколько наиболее распространённых составных рун (это для неё), а для себя — чтобы закинуть праздную левую руку на высокую спинку как раз позади остреньких девичьих лопаток и наслаждаться этим полуобъятием. Насыщенный вечерним солнцем парной июньский воздух, дрожащий в проёме раскрытого окна, ничуть не разбавлял сонной духоты. Дана задумчиво склонялась над строем угловатых символов.

— Раз для каждого человеческого характера есть своя руна, то вам, как мне кажется, больше всего подходит вот эта, — и безошибочно тыкала в «Альгиц». Штернберг словно сквозь туман смотрел на знак, напоминающий очень условную человеческую фигурку, свой знак.

— «Альгиц», — автоматически произносил он. — Ещё её называют «Ман» или Руной Жизни. В древности считалось, что этот знак придаёт силу в обороне против врагов. «Альгиц» несёт в себе изображение дерева и молящегося человека. Она символизирует Мировое Древо, по преданиям, поддерживающее Вселенную и человеческую природу, дух, душу и тело. В магии служит знаком защиты, исцеления, познания и интеллекта. Её тайное, эзотерическое значение — устремлённость человека к божественному…

— Да вы ведь пару минут назад обо всём этом уже говорили. — Дана глядела на него с солнечной улыбкой, и Штернберга пронзало леденящее подозрение, что она давно подметила все его неуклюжие манёвры, оговорки и подозрительные паузы и теперь с интересом наблюдает, как он мучается. Но Дана тут же, живо и невинно, отворачивала хорошенькую головку к окну, откуда доносились смазанные отголоски джаза, и Тонким слухом Штернберг отчётливо слышал неодобрение расхаживавших по двору часовых по поводу «еврейско-негритянской» музыки, но не мог уловить, о чём же думает сидящая в страшной близости девушка. Он совершенно обалдел от жары и русого цветения рядом, он чувствовал, что катастрофически оговаривается из-за сущего пожара, разыгравшегося пониже неудобно впившейся в сведённый живот офицерской пряжки, и был неимоверно благодарен меломану Франке, под защитой прочных монастырских стен школы «Цет» не отказывавшему себе в удовольствии крутить джазовые пластинки. Взвизги, блеяние и заливистый лай саксофона быстро вызвали у Штернберга обычное в таких случаях дикое раздражение, заглушившее всякие нежные и горячие переживания. Подождав ещё немного, он встал и закрыл окно, глухим стуком рам обрубив музыку.

— Вам не нравится? — спросила Дана.

— Не то чтобы не нравится, просто я этого не понимаю.

— В Равенсбрюке… — Дана взглянула на Штернберга, словно спрашивая у него разрешение ещё раз затронуть эту тему, — у меня была соседка по нарам, которую посадили в концлагерь только за то, что она танцевала под американскую музыку.

Штернберг промолчал, постепенно приходя в себя.

— А что же вам тогда нравится? — не унималась Дана. — «Ах, мой Милый Августин»?

Воспротивиться пришедшей на ум неразумной затее Штернберг не сумел.

— Хотите услышать то, что в моём понимании является настоящей музыкой? Тогда пойдёмте.

С его стороны это предложение было крайним проявлением дурацкого легкомыслия, и ему повезло, что никто не встретился им на потайном пути (которым, к счастью, мало кто пользовался) из учебного корпуса в так называемый «офицерский» через заброшенную башню. Накануне Франц получил три дня отпуска — а больше никому в квартиру Штернберга без разрешения входить не дозволялось.

Дана, очевидно, сразу поняла, куда её привели. Робкой походкой молоденькой козочки она двинулась через анфиладу светлых комнат, нагонявших оторопь на всякого посетителя странным сочетанием роскоши и аскетизма; с трудом верилось, что эти образцовые выставочные залы мебельного искусства служат кому-то жилищем.

Скоро Дана забрела в кабинет и подошла, любопытствуя, к огромному, как языческий алтарь, письменному столу. Из действительно примечательного на нём имелись лишь сложенные стопкой большеформатные фотоснимки мегалитов Зонненштайна да фотографический портрет Эммочки, ослепительно-беловолосой и улыбчивой. Первым делом Дана обратила внимание на карточку в серебристой рамке, долго и очень подозрительно рассматривала её, поглядела на Штернберга, потом снова на снимок девочки, нахмурилась от каких-то вычислений и, видимо, не удовлетворившись ими, настойчиво спросила:

— Это ваша сестра?

— Нет, — улыбнулся Штернберг (ревнивый тон ему понравился), — это моя племянница. Она живёт в Швейцарии.

— Очень на вас похожа, просто невероятно похожа.

— У нас в семье все похожи.

Выверенный столетиями состав черт и впрямь был одинаков, разница была лишь в насыщенности его раствора: в лёгком девочкином варианте он давал тонкое и нежное пухлогубое личико, а в крепком мужском — точёное, узкое, что называется, «арийское» лицо с тяжёлой угловатой нижней челюстью и хищным ртом. Что же касается деликатной линии носа и меланхоличного разреза глаз, то эти составляющие были вообще идеальной копией — и какое-то мгновение Дана смотрела на Штернберга так, будто видела впервые: должно быть, благодаря портрету Эммочки она живо представила себе, как Штернберг выглядел бы без своего порока.

Фотографии с Зонненштайном заинтересовали Дану не меньше, чем портрет.

— По-моему, что-то такое я где-то уже видела… — неуверенно произнесла она.

Штернберг хотел возразить, но тут же вспомнил, что не раз давал ей, исключительно одарённому психометру, свои вещи — и ещё, кстати, неизвестно, о чём, помимо Зонненштайна, она могла там прочесть…

— А что это, доктор Штернберг?

— А как вы думаете?

— Ну, что-то вроде церкви, только жутко древнее.

— Всё правильно, это и есть церковь — вернее, святилище. Ему несколько тысяч лет.

— Интересно, какие там были священники…

— Правильнее — жрецы. И не были, а есть. Во всяком случае, один-то точно.

— А кто он?

— Я.

Дана молча покосилась на него исподлобья. Штернберг так и не понял: то ли она восприняла его слова как не заслуживающую внимания дурацкую шутку, то ли по одной ей известной причине решила дальше не выспрашивать.

Она определённо чувствовала себя всё менее уютно в этих чрезмерно просторных помещениях, наполненных напряжённой, ожидающей чего-то тишиной. И Штернберг, не решаясь больше испытывать её терпение, повёл её в ту комнату, где торжественно чернело Вздыбленное крыло рояля. Он полностью отдавал себе отчёт в том, что выбранное им для данного случая произведение — большая, виртуозная и перегруженная Вальдштайн-соната — едва ли годится на то, чтобы заставить вострепетать человека, ровным счётом ничего в музыке не смыслящего; но почему-то казалось, что сейчас от него ожидается нечто наполненное светом и великолепием — ничто иное, пожалуй, не соответствовало этим ожиданиям так, как соната № 21 до мажор Бетховена. Именно эту сонату в исполнении Штернберга однажды услышал весьма известный в прошлом пианист-виртуоз, теперь — глубокий старик с перевитыми венами узловатыми пальцами, и его отзыв был как пощёчина тяжёлой рыцарской перчаткой: «Когда вы играете, я не слышу Бетховена, молодой человек. Я слышу только вас: есть, мол, на свете такой замечательный вы, с вашими плодотворными тренировками, прекрасной памятью и на редкость резвыми пальцами. Всё это хорошо, но куда же подевался Бетховен?» Эти слова уязвлённый Штернберг вспоминал нередко, и всякий раз с большим раздражением. Но сегодня он принял это замечание к сведению — он хотел быть герольдом при гении.

С первых же звуков, сначала глухо волнующихся, а затем звонко всплёскивающих и набегающих всё выше и дальше, словно прозрачные волны на блестящую гальку, Дана устремила заворожённый взгляд на руки Штернберга и так просидела, не шелохнувшись, почти полчаса, не спуская с них расширенных глаз, до последних аккордов заключительной части. Её явно занимала не столько сама музыка, сколько механизм музыки: руки, извлекавшие из громоздкого инструмента каскад звуков, разбегавшиеся и сбегавшиеся по клавиатуре с удивительной силой и поразительной лёгкостью, представлялись ей тончайшим устройством, наконец-то обнаружившим своё истинное назначение, и волнообразное движение пястных костей под тонкой кожей очень напоминало движение молоточков в разверстых недрах рояля. Едва образованная девушка, скорее всего, знать не знала ни о каком Бетховене, но вот Штернберг был перед ней, и эта непонятно для чего нужная, но такая восхитительно-сложная музыка была его частью.

Отняв руки от клавиш, Штернберг даже не знал, какой реакции ожидать от слушательницы, — и того, что она произнесла, он, пожалуй, ни за что не сумел бы предугадать.

— Выглядит просто бесподобно, — восхищённо заявила Дана, — я никогда ничего красивее не видела.

И Штернберг со смутной досадой подумал, что, кажется, наконец-то начинает понимать памятные слова старого музыканта: то, что должно служить целью, он превращает в средство.

— Доктор Штернберг, сыграйте ещё что-нибудь, — попросила Дана, с ожиданием глядя на его руки.

— Я полагаю, этого довольно, иначе вы опоздаете к ужину.

— Да я и так уже опоздала. — Она беззаботно махнула рукой. — Сейчас меня даже в столовку не пустят. Знаете, эти идиотские правила… — Она оборвала себя, уткнувшись взглядом в петлицы Штернберга.

— Ну, в таком случае нарушим ещё одно идиотское правило, — усмехнулся он. — Можете поужинать со мной. Ужин мне доставляют прямо на квартиру. Правда, придётся поделить его на двоих.

— Ну знаете…

Штернберг и сам понимал, что зашёл со своими выходками уже слишком далеко. Но не мог остановиться.

— Дана, заставлять я вас не собираюсь. Решайте сами, что для вас лучше: поесть сейчас или же оставаться голодной до завтрашнего утра.

Она сомневалась, но недолго.

— Поесть…

Втайне Штернберг ликовал так, будто был представлен к награде. Доставленный к порогу ужин (рыбное жаркое в сливочном соусе, сыр и черничный пирог) он разделил пополам, дополнив бутылкой лёгкого белого вина из своих запасов, а чтобы гостья за время его приготовлений не передумала, положил перед ней подарочное издание «Северной мифологии» с великолепными иллюстрациями фон Штассена, в каковое она немедля, из-за роскошных картинок, и вцепилась.

Вид сервированного сверкающим серебром стола привёл Дану в состояние отстранённой задумчивости. Штернберг с интересом наблюдал за девушкой. Дана словно в полусне расстелила на коленях салфетку, взяла нож и вилку и вдруг, на мгновение очнувшись, произнесла:

— Моя мать играла на фортепьяно… Оказывается, я помню. Она играла не так, как вы… Её пальцы спотыкались. Но мне всё равно очень нравилось…

— Штернберг отодвинул свою тарелку и принялся смотреть, как она ест — одурманенная вкусами и запахами, изумлённая той памятью, что проснулась в её руках, уверенно управляющихся с элегантным столовым серебром. Дана быстро распробовала вино, но после первого же бокала её так повело, что Штернберг счёл за лучшее отставить подальше и бокал, и бутылку. Девушка смотрела на него с растерянной улыбкой, блестели дивные зелёные глаза в густых ресницах, блестели раскрасневшиеся от вина влажные губы, и Штернберг со сладостным содроганием подумал, что легко сумеет споить ей ещё пару-другую бокалов, а затем запросто подсесть к ней, вволю её полапать и задушить поцелуями. И пока он, стыдясь себя, мысленно обмусоливал эту заманчивую возможность, Дана отставила пустую тарелку и устремила выразительный взгляд на его, нетронутую. Штернберг молча передвинул девушке свою порцию. Дана с виноватым видом проглотила и её.

Уничтожив вскоре весь его ужин, Дана очнулась от гастрономического транса и выглядела не столько довольной, сколько встревоженной.

— Доктор Штернберг, скажите честно: зачем вы всё это для меня делаете?

— Что именно?

— Ну, всё — уроки, музыка, да ещё вот и кормёжка…

— А как вы думаете? — внутренне холодея, спросил Штернберг. Если она всё-таки ощутила что-то подозрительное — с помощью тех самых психометрических навыков, которые он же в ней и развил, — лучше выяснить это сразу.

— Я думаю, просто-напросто от страшной скуки… Вам надоело жить по уставу, вам надоели ваши эсэсовцы, от них только и слышишь: «Яволь!» Вот вы и придумали прививать науки этим… «асоциальным элементам», я правильно выражаюсь? Хоть какое-то разнообразие. Верно?

— Абсолютно верно, — серьёзно подтвердил Штернберг и со вздохом посмотрел на часы. — Вот теперь вам действительно пора идти, чтобы не опоздать на поверку.

Обратно возвращались тем же путём, в полном молчании. Лишь когда Штернберг повернулся, чтобы уйти, Дана вдруг произнесла:

— Почему вы не сказали мне, что я ошибаюсь?

— Вы нисколько не ошибаетесь, — преувеличенно спокойно ответил Штернберг. — Вы действительно правы.

— А если я вам не верю?

— А, собственно, отчего вы мне не верите?.. Хотите, я докажу вам вашу правоту? — Штернберг быстро повёл озадаченную ученицу в тёмную галерею, тянувшуюся вдоль монастырского двора, заполненного сейчас курсантами и эсэсовцами. Странная запальчивость девушки наполнила его звонкой дрожью. Остановившись за массивной колонной в укрытии густого мрака, они вместе стали наблюдать за лениво растягивавшейся в шеренгу толпой.

— Сейчас вы сами всё увидите, — тихо сказал Штернберг, — и вы всё поймёте. Просто стойте на месте. И смотрите вот на них.

Дана принялась прилежно разглядывать курсантов и охранников, Штернберг, зайдя сзади, осторожно приложил изнывающие, предательски дрожащие пальцы к её нежным тёплым вискам и прикрыл глаза, приказав себе ни о чём не думать. Сознание мгновенно до отказа заполнили ощущения, эмоции и мысли толпившихся во дворе людей. Стоявший поблизости детина с автоматом на груди маялся от несварения желудка и клял про себя съеденную в обед фасоль, негодяя-повара и весь белый свет. Другой парень, подальше, думал о своём отце, погибшем под Шербуром, и ему тяжело было стоять, больно было смотреть на невыносимо яркое небо. Ещё один эсэсовец, находившийся в пределах ментальной досягаемости, вожделел запрятанную в казарме бутыль шнапса и одновременно ревновал к кому-то свою подружку. Многие курсанты беспокоились о предстоящих экзаменах и о своём дальнейшем, очень размытом будущем. Некоторые женщины думали о своих детях, которых могли видеть только по выходным. Две девушки в строю шёпотом обсуждали россказни о таинственном списке на распределение, который якобы уже лежал на столе главы школы, — среди курсантов ходили панические слухи о том, что часть выпускников направят в Восточную Пруссию, а то и в генерал-губернаторство, а предсказательницы поговаривали, что туда придут русские и всем фашистским прихвостням устроят второй Равенсбрюк. Несколько курсанток ещё во время ужина с раздражением заметили отсутствие Даны и собирались учинить ей форменный допрос. Заметила это и фрау Керн; она жалела девушку.

Сбрасывая воспринимаемое в чужое сознание, Штернберг чувствовал себя чем-то вроде громоотвода ментального мира, по которому проходит разряд огромной мощности, и очень скоро в изнеможении отступил назад, опустив руки. Дана, немного придя в себя от оглушающих впечатлений, обернулась с непритворным ужасом в глазах:

— Значит, вы вот так каждого и слышите? Каждого человека?

Штернберг молча развёл руками.

— Постоянно?! И как давно у вас такое?..

— Сколько я себя помню, всегда было.

— Так вот почему про вас рассказывают, будто вы всё про всех знаете… А я не верила… — Дана уставилась на него во все глаза. — Господи, да как же вы живёте?

— Да вот так и живу, — нехотя ответил Штернберг.

— А про меня, выходит, вы тоже всё знаете? — не своим голосом произнесла Дана.

— Нет, — быстро ответил Штернберг. — Именно о таких случаях, как ваш, я и хотел поговорить. Изредка встречаются люди, перед которыми дар телепата ровным счётом ничего не значит. Сознание у них защищено настолько хорошо, что их мысли невозможно прочесть. Вам, Дана, повезло принадлежать именно к такой категории людей. Я хочу, чтобы вы это знали. Про вас мне известно не больше, чем вы сами рассказали. Именно поэтому ваше общество для меня и впрямь в своём роде лекарство от скуки, вы понимаете?..

Дана кивнула, не сводя с него немигающих глаз.

— Ладно, на сегодня более чем достаточно. — Штернберг слегка подтолкнул в спину остолбеневшую девушку. — Сейчас начнётся перекличка. Идите скорее, не то у вас будут неприятности.

* * *

Вернувшись в своё холодное жилище, ещё хранившее в сухом воздухе неощутимый след присутствия гостьи, Штернберг поставил на стол посреди неубранной посуды бутылку коньяка, после чего взгромоздился на стул, ещё недавно принявший тепло стройных девичьих бёдер, налил тяжёлую густо-янтарную жидкость в винный бокал, из которого драгоценная ученица пила прозрачную амброзию, и поднёс его к губам. Это было как глубокий поцелуй. Он потягивал коньяк и размышлял о том, что теперь-то, после демонстрации своего фантастического дара, точно не выйдет у бедной девчонки из головы. Как она после этого на него посмотрела… А ведь ей меня, кажется, жалко, подумал он с пронзительным удовольствием. Ну да, позёрство. Но зато насколько эффектно… Нет, впредь следует сохранять дистанцию.

Штернберг снова наполнил бокал. Интересно, откуда же она знает про Зонненштайн? А неплохо было бы свозить её туда… Вот вопрос, примут ли Зеркала волнисто-русое зеленоглазое существо с несколькими убийствами в прошлом, совершёнными исключительно из-за отчаяния? Примут, должны принять. В её присутствии даже камень расплавится от нежности и желания…

Я привёл бы её на капище в светлую ночь летнего солнцестояния. Я посвятил бы её во все тайны храма древних. Она предстала бы перед суровыми духами Зонненштайна, и я горячо молил бы их о понимании и снисхождении. Они простили бы ей всё, я знаю. Они благословили бы её, они благословили бы меня, они благословили бы нас. Я облёк бы её в белые одежды. Я окропил бы её водой из священной реки, смывающей все беды, горести и печали. Я короновал бы её венцом из цветов и трав. Я сказал бы ей всё, что хочу сказать. Я начертал бы на каменном ложе своей кровью Семнадцатую Руну Одина, руну единения, руну любви. Я застелил бы ложе белоснежными покрывалами. Я вознёс бы хвалу Одину и Фрейе за данное мне счастье. Я возлёг бы с ней, я раскрыл бы на ней одежды, как книгу с тайными письменами, я осыпал бы её пламенными ласками, покуда она не перестала страшиться моего мужского естества. И на рассвете, с первыми лучами солнца, она стала бы моей.

Комната тонула в ночном сумраке. Штернберг был совершенно пьян, и вовсе не от коньяка, который цедил не переставая, а от того золотого мёда, что густо намешало в его кровь вконец разошедшееся воображение. Когда рука, в очередной раз потянувшаяся за бутылкой, ощутила её подозрительную лёгкость, он оцепенело уставился в темноту. Горло и нёбо саднили от шершавой коньячной горечи. Хватит, приказал он себе. И поплёлся под душ, трезветь.

Стоило ему глянуть в просторное зеркало ванной комнаты, как он вздрогнул от стыда за свои недавние фантазии. Он был урод. Это была неопровержимая данность. Зелёный правый глаз, косящий к переносице, был, бес знает почему, весел, как всегда. В левом, голубом, глядевшем прямо, холодным пламенем светилась безнадёжность. Дополняли привычно-гадкую картину съехавшие к кончику носа очки. Штернберг снял их и положил на край раковины. Большую часть униформы он оставил за дверью, и то немногое, что на нём было сейчас, стало просто одеждой. Он прошёлся пальцами по длинному ряду пуговиц, от верхних у ворота белой рубашки до нижних за ширинкой чёрных галифе, стащил с плеч чёрные кожаные подтяжки и позволил брюкам тяжело упасть к ногам, покрытым зябко взъерошившимся золотистым волосом. Туда же последовала рубашка, жестом сдающегося в плен разметавшая рукава. Он наклонился, стягивая исподнее, выпрямился, посмотрел на смутную бледную фигуру в зеркале — подёрнутую дымкой тысячелетий призрачную фигуру молодого жреца, отточенную аскезой, сухощавую, широкоплечую и узкобёдрую, с золотым солнцем круглого амулета на груди. Глядя на туманное пятно своего лица, он мог бы, как в детстве, на мгновение представить, будто стоит надеть очки, и в зеркале появится обновлённое отражение, лишённое гнусного порока. Но сегодня ему хотелось гораздо, гораздо большего — стать человеком иного времени, пусть уродом, но не связанным путами законов и запретов, устава и долга.

Свобода чресл мучила. Он поглядел вниз: ровная дорожка волос шла от пупа по низу поджарого живота, вливаясь в буйство золотистой растительности, окружающей непотребную плоть.

Вместо отрезвляюще-холодного ливня душевое сито едва выдавливало тепловатую струйку, заплетавшуюся тощей косицей. Штернберг добросовестно простоял под ней несколько минут, ожидая, что норовистый водопровод всё-таки соблаговолит выдать ежевечернюю порцию ледяного монашеского успокоительного. Одиночество кишело призраками. Он привалился плечом к прохладному кафелю с греческим орнаментом и закрыл глаза. Он чувствовал телесное тепло рядом, чувствовал легчайший запах гари в омуте волнистых тёмно-русых волос, лохматую девичью макушку на уровне своего сердца. Господи, да что же со мной творится… Всё своё состояние, до последнего пфеннига, отдал бы только за то, чтоб она оказалась здесь, сейчас. Стояла бы рядом, прикрываясь зябко и смущённо. Можно было бы взять её неловкую руку — правую, с этим ужасным вытатуированным номером — и поцеловать неизящные, совсем мальчишечьи пальчики с грубоватыми, в заусенцах, кое-как обстриженными квадратными ногтями (такая жалость, такая мука), поцеловать угловатые костяшки, синие цифры у запястья, вспотевшую ладошку, перевёрнутые «йот» и «фау» чётких линий судьбы. А затем долго-долго вести её боязливую руку от своих губ по шее, по середине груди, по животу, всё ниже, до самого корня Ирминсула.

Он сомкнул горсть в кулак, стремясь удержать руку призрака, в полном беспамятстве дёрнул бёдрами и с глухим стоном запрокинул голову, всем телом содрогнувшись от шквального опустошения. Спустя вечность, вспомнив о необходимости дыхания, направил душ на стену и затем тщательно вымылся сам, ни о чём больше не думая, наконец-то спокойный.

На ходу вытираясь, Штернберг вошёл в тёмную спальню, с льдистым стуком положил на тумбочку очки и ничком упал на кровать. Давно он не ощущал такой бестелесности. Давно ему не было так спокойно и так безнадёжно. Давно он не чувствовал такой убеждённости в самом разумном решении: не подавать виду, доучить и сдать в какую-нибудь альпийскую оккультную лабораторию. И навсегда забыть. Он же умнее и дальновиднее бедолаги Эберта. Не ввязываться в заведомо проигрышные затеи — закон выживания. Но не является ли вся его государственная служба — или служение — сплошной заведомо проигрышной затеей? Какая уже разница, кто есть кто в этом зловонном месиве — подонок с кнутом или храмовник с мечом? Твои руны уже знают, что грядёт Рагнарёк — почему ты сам не желаешь этого знать? Почему ты против всех законов снова и снова бросаешь ясеневые пластинки, чтобы руны угодливо-лживо пропели тебе о возможности благополучного исхода?.. Но ведь есть ещё Зеркала Зонненштайна, грандиозное оружие, мощь которого — само Время. Побеждает тот, на кого работает Время. Теперь оно будет работать на нас… А ты сумел ответить на главный вопрос — что же такое на самом деле эти Зеркала? Слишком они сложны для оружия, не правда ли? Почему они тебя приняли? Почему ты им нужен? И что именно им от тебя нужно?

Мюнхен — Берлин

13–14 июля 1944 года

В самом конце июня Штернберг позволил себе две недели отпуска, вполне оправданного, поскольку его истерзанная суккубами наружность заставляла коллег подозревать, что он пристрастился к морфию (а Валленштайн, передавая ему запись беседы Мёльдерса с каким-то промышленником насчёт оказания подотделом чёрной магии нелегальных услуг, прямо в лоб залепил: «Выбирай одно из двух — либо тебя снова возили на экскурсию в „кацет“, либо ты наконец-то втрескался по уши», — и Штернбергу пришлось задействовать все запасы своей иронии, ядовитой, как синильная кислота, чтобы разубедить проницательного заместителя). По возвращении из Швейцарии Штернберга ждали три значительные новости: первая — крайне неприятная, но давно ожидаемая, вторая — просто неприятная, но весьма неожиданная, и третья, из-за которой он, по правде сказать, едва не забыл не только о первых двух, но и вообще о чём бы то ни было.

Первая новость заключалась в том, что Мёльдерс, по-прежнему — полновластный начальник оккультного отдела, лично заявил Штернбергу о намерении посетить школу «Цет» в двадцатых числах июля, сразу после выпускных испытаний, и подобрать квалифицированных помощников для своих чернокнижников. При этом он не стал скрывать, что новые специалисты-«неарийцы» будут незамедлительно задействованы в неких особо опасных испытаниях. Штернберг, сохраняя совершенное внешнее спокойствие, улыбнулся холодно-глумливо:

— Разумеется, штандартенфюрер. Прикажете упаковать заранее партию самых жизнестойких?

— Не утруждайте себя, юноша, — Мёльдерс растянул безгубый, подобный узкой чёрной щели рот в ответной ухмылке. — Я сам проведу необходимый отбор.

Попади бывшие заключённые в распоряжение стервятника, их уже можно будет считать покойниками. Наверняка Мёльдерс определит их на испытания своего «Чёрного вихря», превращающего неудачливых экспериментаторов в бурую слизь. Или, например, так называемого «генератора невидимости» — спроектированного по заказу кригсмарине устройства, управляемого сенситивом и питающегося от его тонкой энергии, как от аккумулятора — но это ещё не страшно; страшно, когда с экспериментальным прибором случаются аварии — тогда изломанного искривлённым пространством оператора вытаскивают из кабины уже мало похожим на человека: цельный, нетронутый скелет как попало выпирает из мягкой плоти, словно каркас из глиняной скульптуры. Или чего стоит некромантская возня с трупами немецких солдат, которых Мёльдерс намеревался вновь отправить на фронт нечувствительной к боли нежитью. Существовали и иные подобные разработки, о сути которых Штернберг не знал и знать не хотел. Бросать своих курсантов в глубокий котёл зловонной кухни чёрных магов он категорически не желал. Это было бы настоящим предательством. Он, видите ли, обещал своим ученикам хорошее будущее. Он всё ещё надеялся сдержать обещание.

Самым действенным приёмом было бы прямо сейчас поехать к Гиммлеру и выложить ему на стол все компрометирующие Мёльдерса материалы. Останавливало лишь одно, но очень существенное обстоятельство: материалам явно не хватало веса. Связи главного оккультиста с заграницей пока так и остались недоказанными, и от всех подозрений Мёльдерс легко сумел бы отмыться, а оказание магических услуг в обход кассы «Аненэрбе», но внутри рейха могло бы, учитывая всяческие заслуги стервятника, потянуть разве что на понижение падальщика в должности. Последнее, конечно, решило бы некоторые проблемы, но создало бы такую мину замедленного действия под самым боком, что лучше вовсе об этом не думать… Штернберг не раз задавался вопросом: если бы представился шанс самому, лично, застрелить трупоеда — как это было бы? Дрогнул бы палец на спусковом крючке? «Что ж вы медлите, стреляйте, юноша…» — и гадская ухмылка. Ну а если бы отдать приказ о расстреле выродка? Мёльдерс в осквернённом, с содранными знаками различия мундире, спокойно ждёт у стены, презрительно скалится: «Самому-то слабо, юноша?..» А если в концлагерь отправить? Но в чём таком ещё обвинить бы этого заслуженного наци, чтоб уж точно не отвертелся? С изменой родине пока не вышло, жаль. Женить его, что ли, на еврейке, предварительно опоив…

Новость номер два была как лохань холодных помоев в лицо: вроде и вреда никакого, а мерзко до судорог. Глава СС решил лично подыскать своему молодому магу достойную арийскую супругу, дабы та добросовестно нарожала рейху целую дивизию богочеловеков со сверхспособностями. Едва Штернберг вернулся из отпуска, как рейхсфюрер вызвал его к себе, чтобы обсудить именно это, якобы не терпящее отлагательств дело. Штернберг же отправился к шефу, намереваясь обсудить куда более серьёзные вопросы — и одновременно мучаясь сомнениями, стоит ли касаться их хоть единым словом.

Накануне он выслушал доклад оберастральфлигера Ройтера, который со своей группой по поручению гестапо уже около двух месяцев вёл астральную слежку за генералами и политиками, строившими планы государственного переворота. Ещё до начала сотрудничества с тайной полицией Ройтер получил от своего начальства определённые инструкции и сообщал гестаповцам далеко не всё из того, что видел; то, о чём умалчивал, он теперь выложил Штернбергу. Это были несколько имён и обстоятельств, которые не фигурировали ни в каких документах. Штернберг запретил вести какие-либо записи. О тайне знали Валленштайн, двое предсказателей из подотдела Штернберга, Ройтер и трое его астролётчиков. Всем этим людям Штернберг вполне мог доверять — в крайнем случае, он твёрдо знал, им гораздо выгоднее будет держаться друг за друга, чем совершить предательство, — но риск был слишком велик. На доклады к фюреру с недавних пор стала являться тихая смерть. Кого она, принявшая облик покалеченного на фронте молодого полковника, потянет за собой в туманные миры — фюрера или всех тех, кто связал с отчаянным штабистом свою судьбу, — сказать наверняка было невозможно, но предсказатели предупреждали о самом худшем. Следовало известить Гиммлера хотя бы затем, чтобы обезопасить себя и свой подотдел на случай, если начнётся массовая расправа.

Штернберг знал это имя, мгновенно узнал бы это красивое, даже с повязкой через глаз, лицо — поздними вечерами в тишине швейцарского городка он всей своей сутью переносился в рейх, склоняясь над огромным хрустальным шаром, в глубине которого мелькали картины из чужой жизни. Он с содроганием пытался представить себя на месте этого человека и не хотел ему мешать. Война была смертельной болезнью, и судорожные манёвры на обоих фронтах уже напоминали агонию. Быть может, задуманное штабистом убийство безумца принесло бы исцеление. С Гиммлером об этом говорить было бесполезно — трусливый и нерешительный шеф СС в прошлом году вяло пытался наладить контакты с некоторыми сопротивленцами, но, едва почуяв опасность, резко оборвал все связи. Хотя, быть может… Уже в приёмной рейхсфюрера Штернберг решил: надо начать с общих фраз. Если Гиммлер сам намекнёт на то, что лучше бы не мешать заговорщикам, — выложить всё о планируемом покушении на фюрера; если заведёт свою обычную шарманку насчёт эсэсовской верности — смутно обрисовать обстоятельства, не называя имён. Что говорить о готовящемся вслед за возможным убийством фюрера перевороте, Штернберг и вовсе не знал. Собственная раздвоенность порой напоминала ему тяжёлую форму помешательства.

— Хватит сеять панику и распространять слухи! — прервал его Гиммлер, едва Штернберг упомянул, что вождю грозит опасность. — Я знаю, кто входит в эту грязную клику заговорщиков. На каждого из них ведётся досье. Они не посмеют покуситься на жизнь фюрера. Зато они разводят всю эту болтовню!

— Виноват, рейхсфюрер, но то, о чём я предупреждал вас ранее, — хотя бы раз это было пустой болтовнёй? Вспомните о Нормандии. В апреле я приносил вам расчёты моих предсказателей и курсантов, в мае предъявлял собственные выкладки. И что же? Наши войска, как и прежде, преспокойно ждали непонятно чего у Па-де-Кале. Хоть что-нибудь было предпринято?

— Довольно, Альрих, вы забываетесь!

— Рейхсфюрер, мои прогнозисты предупреждают: нельзя исключать того, что мы потеряем Францию. А тем временем русские уже в Польше…

— В конце концов, когда вы прекратите лезть не в своё дело! Фюрер знает об этом лучше вас! Я пригласил вас сюда совсем не за этим.

Штернберг мог бы сказать, сколько немцев уже желают гибели этого фюрера, который якобы всё всегда знает лучше всех. Но, глядя в тусклые глаза шефа за белёсо поблёскивающими, словно подслеповатыми очочками, чувствовал: похоже, предсказатели не ошибаются. Будет резня. И лучше бы сейчас назвать то имя, что до сих пор не вызывало интереса ни у Мюллера, ни у Гиммлера, — чтобы не только отвести от себя в будущем любые подозрения, но и даже сделаться, так сказать, героем, раскрывшим заговор против фюрера. Всего несколько слов. И одно имя. Штернбергу вспомнился затравленный взгляд раненого капитана. Так просто — несколько слов…

Но Штернберг их не произнёс и не назвал имени. Быть может, потому, что он, калека от природы, сочувствовал человеку, искалеченному гораздо сильнее него. Быть может, оттого, что боялся потом, глядя в стальную гладь Зеркал, всякий раз видеть за плечами своего отражения ещё одну смутную молчаливую тень.

Не сумел он на сей раз и заставить себя раскрыть перед рейхсфюрером главную тайну Зеркал. Он мучительно сомневался, имеет ли право объявлять Зонненштайн оружием. Входя в круг сияющих стальных пластин, он не раз мысленно задавал этот вопрос. С этим же вопросом приехал однажды на капище. Но Зеркала не подавали никакого знака. Они безмолвствовали.

— Я знаю, на днях вы отметили свой двадцать четвёртый день рождения, Альрих, — без какой-либо определённой интонации произнёс тем временем Гиммлер.

— Так точно, рейхсфюрер, — Штернберг явственно ощутил особый, зоологический интерес начальства к своей персоне. Такое уже было однажды, когда Гиммлер предлагал ему участвовать в экспериментах эсэсовской организации «Источник жизни»: следовало всего-то съездить на пару дней в закрытый санаторий и отдохнуть там в обществе специально подобранных белокурых ариек (после чего учёные ожидали спустя девять месяцев получить на руки симпатичный набор сверхмладенцев-экстрасенсов). Сейчас Штернберг готовился к тому, чтобы половчее отбить очередное подобное предложение (и заодно зацепился памятью за словечко «отметили»: тот день, последний перед отъездом, был туманный и дождливый, по оконному стеклу медленно скользили капли, и Эммочка понуро сидела рядом — она всегда чутко улавливала его настроение).

— Вы вступаете в самый ответственный период вашей жизни, Альрих. Примите мои поздравления.

— Благодарю, рейхсфюрер, — без энтузиазма сказал Штернберг. Он успел прочесть нехитрый замысел шефа ещё до того, как тот сумел облечь мысли в слова.

— Перед вами теперь встают новые великие задачи, — приподнятым тоном продолжал Гиммлер. — Своё двадцатипятилетие вы должны встретить уже женатым человеком. У вас есть кто-нибудь на примете?

О чёрт, взвыл про себя Штернберг. Начинается. Раньше, однако, чем ожидалось, Обычно эсэсовцев начинают бомбардировать этим вопросом после двадцати пяти.

— Моя жизнь — это германская наука, каждый мой день — это посильный вклад в её развитие. У меня нет времени на личную жизнь, рейхсфюрер.

— Понимаю. Но ваши успехи на научном поприще — это не единственное, что требуется народу. — В голосе Гиммлера прорезались менторские ноты. — У всякого истинного немца существует незыблемый долг — биологический. Не только профессиональный, но и биологический долг — вот две важнейшие составляющие немецкого успеха. Ценная наследственность не должна быть потеряна для будущих поколений. Она должна жить в как можно большем количестве немецких детей… А вы, Альрих, с вашими возрождёнными талантами великих древних арийцев, представляете для нации исключительную ценность. Такие люди, как вы, должны сформировать новую немецкую аристократию, которая будет властвовать над миром…

Господи, какая чушь, брезгливо подумал Штернберг. И эту дичь городит человек, прекрасно отдающий себе отчёт в том, что немецкому народу предстоит возблагодарить Бога, если по окончании нынешней войны за Германией останутся хотя бы её исконные земли.

— Рейхсфюрер, — Штернберг воспользовался тем, что сидящий напротив дряблый человек умолк, переводя дыхание, — думаю, все вопросы насчёт новой аристократии и ценной наследственности целесообразно решать после окончания войны.

— Прекратите нести чепуху! — подпрыгнул Гиммлер. — Эти вопросы напрямую связаны с военными успехами, как вы не понимаете! Немцы должны в кратчайшие сроки залечивать раны, нанесённые войной. Задача СС — внести главный вклад в это дело. Каждый эсэсовец обязан жениться как можно раньше. Ранний брак приносит наибольшее количество детей. Вообще, для наследственно ценных людей, я надеюсь, в ближайшие годы будет, наконец, введён закон об обязательном многожёнстве. Брак в его нынешней форме — дьявольское изобретение католической церкви…

Военная мощь, выраженная в количестве пищащих младенцев… Штернберг с непристойным злорадством подумал о том, как в своих стыдных снах с упоением изменял национальной идее с бесплотным и потому бесплодным призраком славянской девушки. Кажется, «Аненэрбе» ещё предстоит работа над сокращением срока полноценного вынашивания детей — с девяти, скажем, до пяти, для начала, месяцев. Да ещё многожёнство — о Санкта Мария и все святые! Во что тогда превратится самое сердце Европы? Штернбергу было и смешно, и тошно.

— Рейхсфюрер, — он с трудом задавил усмешку, — я убеждён, мой личный вклад не принесёт народу никакой пользы. Наш фюрер говорит: «Тот, кто ущербен физически, не имеет права увековечивать своё страдание в своих детях». Эти слова, вы видите, целиком относятся и ко мне. Расовое управление попросту не выдаст мне разрешение на брак и правильно сделает…

— Ничего подобного, — возразил Гиммлер. — Я уверен, ваше досадное природное недоразумение будет исправлено здоровой наследственностью вашей жены. Ваша кровь имеет огромную ценность, так что не стоит обращать внимание на такие мелочи. Германии требуется как можно больше людей, подобных вам, как можно больше детей со сверхчеловеческой одарённостью.

Всё глумливое веселье Штернберга быстро сошло на нет. Он вдруг с безжалостной ледяной отчётливостью понял, что весь этот идиотизм уже совсем всерьёз. Здесь уже было не до шуток. Захотят женить — женят. Во имя будущего нации. И попробуй откажись…

— Рейхсфюрер, мои научные исследования, оккультная практика и преподавательская деятельность отнимают всё моё время. У меня нет ни малейшей возможности уделять внимание семье.

— А это от вас и не требуется. — Генеральный селекционер СС был позабавлен его беспомощным возражением. — Ваша задача — регулярно исполнять биологическую роль, отведённую вам природой, не больше. Много времени это не займёт. Вы вот проводите отпуска у родных. Ну, будете проводить у жены. Женщина с правильным, национал-социалистическим мировоззрением сумеет понять важность вашей работы и не будет вас отвлекать. Я лично подберу вам несколько расово безупречных и идеологически образованных кандидаток с идеальным здоровьем, и вы выберете ту, что придётся вам по вкусу.

— Исполнять биологическую роль по отношению к женщине, которая будет мне совершенно безразлична? — мрачно произнёс Штернберг. — Честно говоря, задача не из лёгких.

— Я же говорю: выберете ту, которая вам понравится. Жениться нужно по любви, — легко пояснил Гиммлер. — В общем, поразмыслите над этим. Надеюсь, с вашей стороны тоже поступят какие-нибудь достойные предложения.

И вот тут Штернберг ощутил такое глубокое, перехватывающее дыхание гадливое отвращение, какое было знакомо ему лишь по Равенсбрюку да ночным кошмарам с участием незабвенного оберштурмфюрера Ланге. Гидра государства давно впилась отравленными зубами в его разум и душу; теперь ей потребовалось и его тело. Он почти на уровне осязания представлял, как к нему со всех сторон тянутся десятки липких женских рук, порывающихся стащить с него одежду и вытрясти из него тот уникальный коктейль, что необходим для создания победоносных поколений, стройными рядами шагающих в ослепительное германское будущее. Чудовищная имперская вагина в его воображении принимала обличье образцовой национал-социалистической невесты, воспитанной в святом убеждении, что брак — не самоцель, а средство к преумножению народа, Это крупная, крепкая, широкобокая юная валькирия, обладательница имперского спортивного значка, чемпионка по метанию копья или диска, отличница курсов будущих хозяек и матерей, У неё аккуратная, по-военному экономная стрижка (или одобренные партией косы из белобрысых волос), честные светлые глаза в незатейливых бесцветных ресничках (косметикой не пользуется), правильно слепленное лицо, обильная грудь, сильные руки, мускулистые бёдра и тяжёлое гузно. Она носит туфли на низком каблуке и добродетельно пренебрегает украшениями. По государственным праздникам она ставит пышные букеты цветов к портрету фюрера. Она хочет иметь как можно больше детей. Предел её фантазии — торжественное вручение ей ордена «Крест матери» первой степени. Она знает своё место. Любопытство ей не свойственно, как свинье полёт. Зато ей свойственно чёткое исполнение своих биологических функций. И вот в такой величественный сосуд в результате механической деятельности (едва ли, однако, возможной на такой резиновой кукле) он должен обронить семя, чтобы в должный срок на свет появилось новое существо, наделённое душой, наделённое разумом. Допустим, это будет мальчик — маленький очкастый мальчик Штернберг. Совершенно не нужный отцу, непроницаемо непонятный для матери. Или девочка — такая, как Эммочка. Пустое место для мерзавца-отца, полнейшая загадка для матери. Ходячая помеха. Несчастное существо, нисколько не виноватое в том, что его породили, ничуть не заинтересованное в процветании нации, долге перед народом и прочих колоссах; заинтересованное лишь в одном — чтобы его любили, ценили и понимали. Быть виновным в производстве абсолютного подобия себя — никогда. Ни за что.

Тем же вечером Штернберг с доведённой до высшего градуса всевыжигающей язвительностью пересказал содержание гиммлеровской лекции Зельману. К его разочарованию, Зельман злословия не поддержал. Генерал слушал его и думал о том, что не замедлит предложить рейхсфюреру очень хорошую, просто замечательную, лучшую из лучших кандидатуру — свою младшую дочь Ангелу, Гелу. Что думала сама Гела на этот счёт, Зельмана нисколько не интересовало: главным украшением девицы из хорошей семьи является, как известно, послушание. Интересовал генерала лишь удобный повод пополнить свою семью сыном, пусть и с опозданием на целых двадцать четыре года, тем более что Штернберг необычайно пришёлся по душе и фрау Зельман, она отзывалась о нём как о «необыкновенно милом молодом человеке» — притом что для прочих кандидатов в женихи её младшей дочери, как и для обоих зятьёв, у неё имелись только три возможных определения: «дрянь», «пьянь» или «рвань». Сёстры Гелы были замужем, обе — за эсэсовцами. Муж для старшей был выбран исключительно по признаку быстрого карьерного роста, а для средней, уже исходя из горького опыта, исключительно по наличию человеческих качеств. Соответственно, первый оказался сволочью, а второй — пьяницей. Штернберг обещал избежать попадания в подобные категории. За то время, пока он по настоянию генерала навещал его семью, фрау Зельман полностью попала под обаяние гостя. Штернберг переступал порог с боем часов, отчеканивавших назначенный час, преподносил хозяйке дома огромный букет ярко-красных роз и в своём строгом чёрном костюме походил на молодого Мефистофеля, рукоположённого в священники. Он был почтителен, непринуждён, изящен и остроумен. Генеральша за глаза сумела попрекнуть его лишь в одном: что он, вероятно, очень старается понравиться. Вот туг она ошибалась. Штернберг всего лишь платил добром за добро. В чужой приветливой семье он оттаивал и готов был обласкивать благодарным вниманием хоть сердобольную, так не похожую на его строгую мать, хозяйку уютного дома, хоть безгласную генеральскую дочь. Он с неохотой принимал приглашения в этот дом единственно потому, что боялся к нему привязаться. Это было бы нечестно: он слишком хорошо видел, куда метят гостеприимные хозяева. Скучная, насквозь, до последней мысли для него прозрачная, трепещущая перед ним, как рядовой перед фельдмаршалом (ей про него успели наплести столько, что она считала его воплощением какого-то древнегерманского божества), — Гела была ему глубочайше безразлична.

Тем не менее с некоторых пор он не мешал доходившим до него разговорам о том, что Зельманы собираются породниться с древним дворянским родом. Его аскетический образ жизни мог послужить Мёльдерсу предлогом, чтобы вымазать его в грязнейшем обвинении, не одного чиновника отправившем в отставку, а то и в концлагерь. Штернберг вздрагивал при одной мысли о таком чудовищном унижении — и понимал, что, вероятно, лишь нечастые, но аккуратные визиты в генеральский дом да словоохотливость уже всё продумавшего Зельмана до сих пор спасали его от удара, наверняка ставшего бы смертельным. Ни малейшего подозрения по уголовной статье 175 рейхсфюрер не прощал. Поэтому Штернберг не торопился разочаровывать генерала и даже пару раз возил Гелу в театр (она, выполняя материнский наказ, старалась быть привлекательной, неумело строила глазки и постоянно поправляла тщательно завитые белокурые локоны, а он тайком зевал, разглядывал ауры актёров и с кривой ухмылкой прислушивался своим вторым слухом к тихой, но бурливой ссоре, происходившей на задних рядах). Между тем Гела была старше него на полтора года, и долго всё это тянуться не могло, тем более что на дальнейшие уступки он идти не желал.

Третья новость поджидала Штернберга в школе «Цет», где он отсутствовал более полумесяца. Он надеялся, что, разлучившись на время со своей избранной ученицей, обретёт долгожданное равнодушие и хладнокровие, — но, когда вновь ступил на истёртые камни монастырского двора, ему хотелось лишь одного: видеть её, видеть немедленно.

Штахельберг

15 июля 1944 года

Под глубокой аркой, ведущей во внутренний двор учебного корпуса, в непроглядной для праздных наблюдателей тени Дана вдруг вынырнула откуда-то прямо ему навстречу и ликующе объявила:

— Здравствуйте, доктор Штернберг!

Она загадочно улыбалась и обе руки держала за спиной.

— Что это у вас там такое? — подозрительно спросил Штернберг, с памятной поры очень не любивший всяких сюрпризов.

— А это вам. — Дана протянула длинный, как жезл, стебель в багряных шипах и тёмных листьях, увенчанный полураскрывшейся розой диковинной масти: белые лепестки к самой кромке резко алели, будто их окунули в свежую кровь.

— Спасибо, — неуклюже сказал Штернберг, не зная, как отреагировать на такое странное подношение. — А, собственно, в честь чего?

— В честь вас, — просто ответила Дана. Помолчав, добавила: — Мне тут недавно разрешили поработать в саду, вроде как помощницей садовника, за хорошее поведение, представляете? Это у меня-то — хорошее поведение! Вот там эти розы и растут. Таких я раньше нигде не видела. Я, когда на них смотрю, всегда думаю о вас. Кажется, это называется «ассоциация», правильно? Между прочим, я по вам дико скучала, если хотите знать…

Штернберг лихорадочно соображал, что на это ответить, — а от него явно требовали немедленного ответа, пытая его задумчивым взглядом зелёных, экзотического кошачьего разреза глаз.

— У меня тоже есть для вас подарок, — нашёлся он, доставая из нагрудного кармана кителя новенькую самопишущую ручку, купленную им, по правде сказать, не для кого-нибудь, а для себя самого, — очень дорогую и на редкость изящную швейцарскую вещицу, с маленьким бриллиантиком на зацепке в форме гладиуса, искристо сверкавшим в полутьме низкой арки, как далёкая, но необычайно яркая звезда.

— Красотища какая, — восхитилась Дана.

Штернберг показал ей, как отвинчивается колпачок и как следует разбирать корпус, чтобы заправить ручку чернилами.

— Вероятно, сейчас вы думаете, что нынешних знаний вам хватит на всю жизнь. Но ваша профессия постоянно будет требовать новых знаний, так что вам ещё не раз придётся делать выписки и конспекты.

Их руки несколько раз соприкоснулись над небольшим предметом. Штернберг ощутил боль в основании большого пальца правой руки: стремясь удержать розу, он слишком сильно сдавил её покрытый шипами стебель.

— Только пока не стоит показывать эту вещь вашим товаркам. Уже совсем скоро вы станете дипломированным специалистом, поедете на новое место работы, где будете равной среди равных, и вот там подобные принадлежности уже не будут вызывать никаких вопросов.

— Новое место работы? — переспросила Дана. — Что за новое место?

— Я пока не могу назвать ничего определённого. Скорее всего, это будет одна из альпийских научных баз «Аненэрбе». Я постараюсь подыскать для вас что-нибудь наиболее безопасное.

— А вы?..

— Что я?

— Вы тоже там будете? — Необыкновенно открытый взгляд девушки становился всё растеряннее.

— Разумеется, нет, — в некотором замешательстве ответил Штернберг.

— Почему???

Её звенящий тон Штернбергу совсем не понравился.

— Потому что, как только вы получите квалификацию, у каждого из нас будут отдельные обязанности. Вы уже выполнили свой долг хорошей ученицы, а я — долг учителя, надеюсь, не самого скверного. На этом наша с вами работа заканчивается. Ваше новое начальство даст вам другую работу, ну, а я, возможно, наберу новый курс, там посмотрим…

Не дослушав, Дана, склонив голову, молча ринулась вперёд и в сторону. Не вписавшись в узкий просвет между ним и замшелой стеной, она сильно ударилась о его локоть и, потирая плечо, бегом понеслась через пустой двор.

— Дана!

Она не обернулась.

Вечером Штернберга, склонившегося с линейкой над планом Зонненштайна и изо всех сил старавшегося сосредоточиться, неожиданно отвлёк Франц, крайне озадаченный.

— Шеф, там вас одна курсантка спрашивает… ну, та самая, которая с ножом…

Франц так и не простил Дане вероломного нападения на своего обожаемого шефа.

В единый миг Штернберг очутился в прихожей. Дана — а это была, конечно же она, мерзавка, — стояла у порога, обхватив себя за плечи, и вид у неё был непривычно жалкий. Она вздрогнула и подалась назад, увидав на лице наставника выражение неприкрытой ярости, но всё равно осмелилась открыть рот:

— Доктор Штернберг, извините, мне очень нужно с вами погово…

Не слушая, Штернберг грубо отодвинул её и выглянул в коридор: слава Богу, обошлось без присутствия часовых. А если б засекли бестолковую девку раньше, наверняка бы уже такой шум подняли…

— Да вы что, совсем разум потеряли? — обрушился он на злополучную ученицу, не забывая приглушать голос, так что выходило подобие низкого сдавленного рычания. Его рассердил даже не столько сам факт её самовольного появления на запретной для курсантов территории, сколько полнейшая неожиданность её дурацкого предприятия. — Думаете, если вас однажды сюда привели, то с тех пор вам позволено свободно шататься здесь, как по Унтер-ден-Линден на первомайские гуляния? Вы вообще соображаете, что вы делаете? Вы меня под трибунал подведёте вашими фокусами!

Вконец обескураженная девчонка уставилась на него в немом отчаянии, затем наткнулась на враждебный взгляд Франца и медленно попятилась. Штернберг цепко схватил её за плечо и вытащил в коридор.

— А ну-ка, пойдёмте.

Он, до крайности рассерженный, волок её за собой весьма грубо и наверняка не раз причинил ей боль, когда приподнимал за руку на резких поворотах, и всё время чувствовал под своими пальцами напряжение тонких, но крепких мышц и влажный жар подмышки. Дана молчала и только старательно перебирала ногами, чтобы не упасть от очередного рывка. Благополучно оставив позади длинный корпус, отведённый под офицерские квартиры, Штернберг несколько успокоился. Надо будет устроить разнос начальнику охраны. Совсем распустились. Удивительно, как под их носом ещё бомбу сюда не протащили…

— Курсантам воспрещается выходить за пределы территории учебного корпуса и общежития без специального разрешения, — угрюмо отчеканил он, не сбавляя размашистого шага. — Повторите!

— Курсантам запрещается… — Девушка оступилась на крутой лестнице и не упала лишь потому, что он крепко держал её за руку. — Доктор Штернберг, отпустите меня, мне больно.

— Дана, простите меня. — Он машинально и совершенно невинно схватился растирать её узкие плечи, где наверняка остались синяки от его стальных когтей, но поспешно бросил это занятие, ощутив, как она напряглась под его руками. На скудно освещённой винтовой лестнице она стояла на целую высокую ступеньку выше и поэтому была гораздо ближе, чем обычно, — странно притихшая, едва заметно дрожащая, свежо пахнущая чем-то новым, не пеплом, а каким-то нежным цветочно-телесным ароматом, от которого у Штернберга сразу кругом пошла голова. Он отвернулся и, не оборачиваясь, пошёл вниз.

Штернберг сопроводил курсантку до её комнаты, пройдя через всю женскую часть общежития, удивительно тихого после отбоя, остановился у порога, помедлил и всё-таки вошёл вслед за девушкой, оставив дверь распахнутой.

Дана села на узкую кровать у стены, Штернберг — на единственный в комнате стул. Именно так, помнится, и начиналось его недостойное наставничество.

Из коридора доносились шаги часового. Его скука звучала как долгая низкая нота.

— А вот теперь рассказывайте, что у вас приключилось, — негромко велел Штернберг. — Только быстро. Иначе, когда я уйду, вам ещё от надзирательницы попадёт.

— Не попадёт, — Дана тихонько и как-то нервно засмеялась. — Та, которая дежурит сегодня, — она сама после отбоя отрубается, из пушки не разбудишь.

— Ладно, что у вас там за срочный разговор ко мне был?

Дана не торопилась отвечать. В её пристальном взгляде было незнакомое, жадное любопытство, природу которого Штернберг не мог понять до тех пор, пока не осознал, что в спешке покинул квартиру в своём домашнем, не предназначенном для чужих глаз, обличье. На нём не было той плотной, как змеиная чешуя, непроницаемо-чёрной эсэсовской шкуры, которая обеспечивала недосягаемость, неподсудность и неуязвимость. Он мгновенно испытал то леденящее, граничащее со страхом чувство, какое мог бы испытать воин, оставшийся перед боем без доспехов, или католический священник, вынужденный читать проповедь без сутаны. Никогда ещё он не казался себе таким незащищённым. Сейчас он был сам по себе, отдельно от той стальной мощи, представителем которой привык себя ощущать, — в своей распахнутой на груди лёгкой белой рубахе с закатанными до локтей рукавами, штатских брюках и мягких туфлях из тонкой кожи. Штернберг чувствовал, как изучающий взгляд девушки, сначала прикованный к золотому языческому амулету в проёме распахнутой рубашки, скользит по его плечам, по жилистым предплечьям, густо поросшим прозрачной золотистой шерстью, по точёным запястьям и кистям, задерживается на левой руке, исполосованной тонкими белыми шрамами, идёт по плавной линии поджарого бедра до угловатого колена и дальше, до стройных щиколоток и длинных узких ступней. Дана едва заметно улыбнулась: вероятно, она по достоинству оценила архитектонику этого долгого тела, разнообразными тренировками превращённого в совершенный механизм, стройный и рациональный, как контрфорсы готического собора.

Штернберг стащил очки, достал из кармана платок и принялся с силой тереть круглые линзы.

— Дана, у меня нет времени сидеть и ждать, когда вы, наконец, заговорите. Либо вы без промедления выкладываете вашу проблему, либо я ухожу. И стоило вам тогда беспокоить меня в столь поздний час? — Он впечатал в переносицу очки и строго взглянул на неё.

— Это очень важно, — отрывисто произнесла Дана, отводя глаза. — Сейчас. Подождите, пожалуйста… — Она вздохнула, глубоким, прерывистым нервным вздохом. — Доктор Штернберг, только, пожалуйста, обещайте, что не будете сердиться, если я скажу… Обещаете?

— Обещаю, — тихо ответил он, почему-то внутренне обмирая, как перед прыжком в пустоту.

— В общем, я не поеду ни на какое новое место работы, доктор Штернберг. Я не могу. Я хочу остаться здесь.

— Почему? — осторожно спросил он.

— Я хочу остаться здесь.

— Дана, вы же знаете, ваши желания здесь ничего не решают, — как можно мягче возразил он. — Вы без пяти минут готовый специалист, вы направитесь туда, где ваше присутствие будет целесообразным. Придётся подчиниться. В данном случае подчиниться — выгодно.

— Я не могу отсюда уехать, — глухо говорила она, мотая низко опущенной головой, потирая сведённые плечи, дрожащие, будто от холода. — Понимаете… В общем… простите, это так ужасно, я не знаю, что делать… я люблю вас.

Тишина развернулась тонко звенящей металлической сетью. Едва слышно звенела раскалённая нить яркой лампы под высоким потолком, укромно звенел случайный комар, вдоволь напившийся расовоценной крови и благополучно избежавший хлопка. Свет стелился от порога распахнутой двери в сумрак коридора.

— Я люблю вас, — чуть громче повторила Дана, не поднимая взъерошенной головы.

Вот так. Штернберг сидел неподвижно, слушая стук собственного сердца. Вот так. Ты ведь что-то такое и подозревал. Да что там, ты ведь давно именно этого и ждал. Маленькая храбрая Дана. А ты, дрянь, до сих пор даже себе боишься признаться…

Штернберг передвинул стул и сел напротив курсантки.

— Дана, послушайте, — произнёс он очень-очень спокойно (умный, хладнокровный оберштурмбанфюрер СС доктор Штернберг, заковавший в кандалы похотливого неврастеника, уже вовсю бившегося в припадке). — Дана, давайте разберёмся. Для начала посмотрите на меня.

Она подняла голову. Глаза её были сухие, но огромные, словно обведённые тьмой, совершенно дикие.

По коридору прошёл часовой, вопросительно заглядывая в открытую дверь. Штернберг строго кивнул ему: мол, всё под контролем, так надо, иди.

— Дана, посмотрите внимательно вот на это, — он нарочно перекосил на носу очки, не сводя с неё ломаного взгляда, — и, самое главное, вот на это, — он протянул левую руку, указывая другой на эсэсовское серебряное кольцо с черепом. — Такие, как я, разработали план концлагеря Равенсбрюк, со всеми штрафблоками и крематориями. Просто делали свою работу. Как я делаю свою. Подобные мне потом пришли руководить этим и многими другими концлагерями. Просто выполнять свой долг. Как я выполняю свой. Моя доля в общем деле не такая грязная, как их доля, просто потому, что я — животное более высокоразвитое, по сравнению с тем же оберштурмфюрером Ланге. Пригодное для более тонкой работы. Нам — мне, Ланге, Зурену, — всем вместе и каждому в отдельности, можно лишь сдаться. Но любить нас, Боже мой, решительно не за что… Мы — остро заточенный нож в руках помешанного на мести государства. И только. Дана, причина кроется вовсе не во мне, а в том особом мире, что я для вас сейчас представляю. В новом мире, который вам недавно открылся: в разнообразных науках, в книгах, в музыке, в обыкновенном человеческом общении, в красивых вещах, наконец… Всё это действительно достойно любви — но я здесь совершенно ни при чём. Не я всё это создал. Я лишь временно был для вас провожатым, вроде гида в Лувре. Дальше вы сможете идти самостоятельно. Вам это вполне по силам.

— Нет, дело совсем не в этом, — тихо сказала Дана. — То есть да, в этом, конечно, тоже… Но это не имеет значения. Всё равно это всё — вы, — она улыбнулась почти торжественно. — Вот смотрите: музыка — в ваших пальцах. Они создают музыку, они и есть музыка. Ваши глаза прочли такую уйму книг, что мне даже не вообразить. И эти книги теперь — часть вас. И ваши огромные знания — тоже часть вас. Даже это золото, которое вы носите… вы и сами — будто из золота… — Она вдруг протянула руку, почти коснувшись его длинной чёлки. Штернберг отпрянул, словно боясь обжечься. — И то, что вы никогда не наказываете курсантов и другим не позволяете, и что вы меня даже за нож простили, — торопливо, глотая слоги, говорила Дана, — это всё тоже в вас. Вот здесь. — Она приложила тёплую ладошку слева от его золотого амулета в виде солнца с лучами-молниями, и на сей раз Штернберг не успел, да и не захотел отстраниться. Но она не отнимала ладони, и он всё-таки отодвинулся. Девушка осторожно сжала пальцы протянутой руки, словно поймав в угловатый кулачок отчаянное биение его сердца.

— Вы так волнуетесь… Значит, вам… вам хотя бы не всё равно…

— Дана, — твёрдо произнёс Штернберг, в тихой панике наконец-то решившись раскрыть то, в чём следовало покаяться давным-давно. — Я должен сознаться перед вами в одном поступке. Узнав о нём, вы вряд ли сохраните столь лестное мнение обо мне. Но вам необходимо знать. Прежде всего ответьте: вы хорошо помните последние дни, проведённые в Равенсбрюке?

— В Равенсбрюке? — Она смешалась. — При чём тут… я… я не знаю. Вроде да. Или нет… Знаете, так странно… Я вообще не помню, как я уезжала оттуда. И что перед отъездом было, не помню. А у меня вроде всегда была хорошая память. Я даже помню, как вы себя полностью назвали вдень нашего с вами… хм… знакомства. У вас имя такое редкое. Альрих…

Штернберг вздрогнул, услышав это сочетание звуков из её уст.

— Так вот, — очень ровно продолжал он, — сейчас я объясню, почему вы не можете вспомнить, как покинули Равенсбрюк. Такие глубокие провалы в памяти оставляет определённого рода вмешательство в энергетику человека. Наши оккультисты называют его «ментальной корректировкой». На самом деле существует много способов откорректировать сознание. В вашем случае я соединил методы рунической магии и прямую ментальную атаку. Она-то как раз и даёт побочный эффект в виде частичной потери памяти. Прямая ментальная атака — самый результативный, самый грубый и самый опасный приём. Немногие умеют им пользоваться. Я умею. Я сейчас расскажу, что это такое. Это когда воля атакующего вламывается в сознание другого человека и увечит его. Выжигает все ментальные структуры, которые определяют тот ход мыслей, что неугоден атакующему. Затем вносятся новые установки: на послушание, на преданность… на обожание, в конце концов… Это вроде изнасилования, даже хуже. Это не просто оскверняет, но ещё и калечит — и не тело, а сознание. Мне это нужно было для того, чтобы полностью подчинить вас себе. Чтобы вы повиновались с охотой, были мне абсолютно преданы. Я хотел использовать некоторые ваши таланты ради своей выгоды. Позже я отказался от этой идеи, но это неважно. Результаты моих действий уже никуда не денутся. Вы даже можете их увидеть. Я закрепил установки рунической печатью. Расстегните пуговицы у ворота и увидите печать на теле. Шрам в виде руны «Хагалац»… которая, впрочем, уже не является вашей руной, потому что её я тоже откорректировал, переписал… Вот она. — Штернберг достал из кармана брюк забытый берёзовый амулет с руной «Хагалац», в которую была вписана «Альгиц».

— С помощью вот этого предмета я намеревался вами управлять. Возьмите его и сожгите дотла, а пепел развейте по ветру. Ещё я могу снять с вас печать. Только, предупреждаю, это будет очень болезненно и, к сожалению, уже мало что изменит… Вот, собственно, истинная причина вашей… приязни ко мне. Если бы не моя грязная затея, вы бы ко мне и близко не подошли. Подумайте над этим. Я, конечно, понимаю, любые мои извинения ничего не значат после всего того, что я натворил, но… — Штернберг запнулся и умолк, глядя, как девичьи пальцы резво проталкивают в петли мелкие пуговички курсантской форменной рубашки из плотной серо-голубой ткани, с металлическим значком в виде Ирминсула, символа «Аненэрбе», на одном из Широких накладных карманов. Дана распахнула рубашку и провела пальцем по тонким шрамам, затем задумчиво посмотрела на амулет.

— Ну и ладно… Пусть, — умиротворённо произнесла она и бережно положила амулет в свой карман.

— Что значит «пусть»? — ошеломлённо спросил Штернберг, таращась, как последний недоумок, на лёгкие тени от скромных возвышенностей, обозначившиеся в проёме гораздо шире, чем нужно, раскрытой рубашки, расстёгнутой почти до пояса. Под рубашкой у Даны совсем ничего не было, никакой озадачивающей мужской ум сложной женской сбруи, которую курсантки шили себе сами из специально на то выделенных отрезов ткани. Её лишённому излишков маленькому выносливому телу это было не нужно. Санкта Мария и Ева-праматерь, да она ж меня просто соблазняет, дошло до Штернберга. Бесхитростно, наивно и бесстыдно.

Дана перехватила его взгляд.

— Вы, наверное, думаете, что я плоская, как доска.

— Ничего подобного… — с трудом выдавил Штернберг, борясь с приступом приапической лихорадки.

— А в лагере мне именно так и говорили. Но зато, знаете, это меня много раз спасало от всякой жуткой гадости, особенно на сортировках, когда голышом надо было стоять. Надзирателям-то сплошь сисястые нравились, а не такие безгрудые, как я, особенно если ещё лицо разбито…

Господи, взмолился Штернберг, да пусть хотя бы теперь сгинет проклятый вездесущий призрак концлагеря.

— Дана, вы очень красивы. Вы настолько красивы, что нам лучше сейчас же, к обоюдному благополучию, прекратить этот бессмысленный и вредный разговор.

Он хотел немедленно подняться, но постеснялся, боясь, что его желание будет слишком очевидно. Он с острой тоской подумал о своём офицерском кителе, строгий покрой которого мог бы послужить в такой идиотской ситуации хоть какой-то защитой.

— Доктор Штернберг, — Дана робко нарушила неприятно затянувшуюся паузу, — а вы… а вы хотите посмотреть на меня?

— Что?..

Ничего не ответив, несносная девчонка дрожащими руками сдёрнула с плеч рубашку, быстро встала, расстегнула какую-то пуговку на поясе и одним слаженным движением рук и бёдер сбросила с себя всю одежду, оставшись в одном лишь сиянии своей жемчужной наготы. Это было уже слишком… Это было очень-очень слишком даже для целомудренного жреца Зонненштайна, верного обетам храмовника, дисциплинированного иезуита и блюдущего расовые законы эсэсовца вместе взятых. Штернберг просто окаменел. Его мгновенно прошиб пот, да такой, словно за шиворот вылили стакан горячей воды.

— С-санкта Мария, да вы с ума сошли… Прекратите немедленно это бесстыдство…

Его сиплое бормотание вызвало у Даны лишь нежную улыбку торжественного превосходства. В этот миг её власть была абсолютна, нерушима, божественна, а для него, разом лишившегося всех полномочий, учёности и всякого достоинства, не существовало никакой власти ни на земле, ни на небе — или во всех девяти мирах под сенью Великого Древа, — кроме этой. Штернберг осознал, что совершенно готов продать сюзерена-рейхсфюрера, великую Германию и себя самого вместе со всеми потрохами за мёд блаженного забвения — а после хоть в ад, хоть в мировую бездну. И потому он в ужасе бросился к двери.

Если бы поблизости маячил кто-нибудь из охраны или на противоуставный источник света ковыляла надзирательница, готовая задать трёпку тому, кому не спится, Штернберг, наверное, мертвящим тоном приказал бы полоумной курсантке принять приличный вид и ушёл, не оборачиваясь. Но в коридоре никого не было, и в жёлтом полумраке скользили неуловимые, как струи сигаретного дыма, сновидения спящих в соседних комнатах людей. Помедлив на пороге, Штернберг всё-таки обернулся. Вот то существо, которое заставило его впервые обратиться в бегство, — стоящая посреди ярко освещённой комнаты маленькая голенькая девушка. Её лицо поблёкло и лишилось всякой мысли из-за выражения беспомощного отчаяния, и внезапно Штернберг понял, что если сейчас просто уйдёт, с тупым пренебрежением, молча повернётся и уйдёт, то перестанет для неё существовать. Вообще, насовсем. И всё то, что он с таким тщанием в неё вложил, сгорит в ней чёрным пламенем жгучей обиды. Поэтому он прислонился плечом к дверному косяку, с облегчением ослабил многочисленные внутренние путы и позволил себе самое естественное: с восхищённой улыбкой смотреть. Ведь она была прекрасна. Она была именно такая, какой он представлял её во всех своих фантазиях, желал во всех своих снах. Её тело, подобно стойкому пустынному растению, выдержавшему страшные засухи и губительные ветра и нежно расцветшему в живительный период дождей, уже оставило в прошлом угловатую костлявость узницы и обрело прельстительную плавность очертаний. Она была тонкой, худенькой, но уже не хрупкой. В её теле была удивительная женственная гармония: узкие плечи, узкая талия, бёдра, линии которых навевали какое-то музыкальное сладострастие, отзывавшееся щекоткой в пальцах, — лира, виолончель, гитара, — отнюдь не узкие, и не чрезмерно широкие, а ровно такие, чтобы при взгляде на них любому мужчине в чресла вошла бесовская игла. Бледно-розовый цвет её губ теплился и в сосках зябнущих, испуганных девичьих грудок, а волнистые пряди над бровями и крупные завитки на висках по-своему повторялись в пушистом тёмно-русом оазисе ниже чуть впалого живота с крошечным пупком. Особенно Штернберга поразила в треугольном средоточии его напряжённого, искрящего внимания одна прядка, которая по какому-то недосмотру оказалась длиннее прочих кудрявых волосков, сверкавших в электрическом свете, и забавно выбивалась снизу, похожая на перевёрнутый вопросительный знак. Здравый смысл давно уже валялся в глубоком обмороке, и самообладание, вдрызг пьяное, вяло пыталось его растормошить.

— Я вам нравлюсь? — тихо спросила Дана.

— До безумия, — признался Штернберг, судорожно сглотнул и до боли вжался спиной в косяк двери.

Дана сбросила с ног скомканную одежду и тяжёлые башмаки, скованной походкой, обжигаясь о холодный каменный пол, подошла к Штернбергу и встала совсем близко, так, что он, чуть наклонившись, видел её макушку с расходящимися во все стороны густыми волнистыми прядями, дразнящие маленькие грудки, округлые плечики, острые лопатки, крутой изгиб позвоночника, соблазнительные ягодички. Его мутило от желания. Но кое-что вернуло ему остатки разума. Вся спина и плечи девушки были покрыты шрамами: розовыми, поновее, и давнишними белёсыми, тонкими и потолще, короткими и длинными, прямыми и какими-то зигзагообразными — от плёток, ремней, палок, дубинок, надзирательских подкованных сапог — шрамы накладывались один на другой, пересекаясь во всех направлениях. Это была подробнейшая карта германских концлагерей — самая страшная карта из всех, какие Штернбергу доводилось видеть, — подлинная карта нечеловеческих страданий. И это сразу привело его в чувство. Он был не в «Салоне Китти». У стоявшего перед ним голенького существа не было ни единой близкой твари на всём белом свете, кроме него, и никакая бумажка, свидетельствующая о редкой специальности и всеимперской полезности, не смогла бы защитить клеймёную девушку от господского произвола. Он сам лишил её единственного оружия — ненависти.

— Дана, — глухо сказал Штернберг.

— Вам со мной будет очень хорошо. Я сделаю всё, что вы захотите, обещаю.

— Дана…

— Или… или вам противно? Думаете, я чем-то таким больна, да? Не бойтесь. У меня никого не было. Ни разу… Вы сами увидите. И мне никто не нужен, кроме вас… Или вы не хотите с неарийкой?.. Боитесь нарушить ваш расовый закон?

— Да провались он. Ничего я не боюсь.

Штернберг взял её за подмышки, как ребёнка, и поставил на койку, так, что теперь её лицо было почти вровень с его лицом. Впервые он совершенно сознательно обратился к той автоматически пополняемой части своей памяти, которой пренебрегал с тех пор, как миновал подростковый возраст, — на этих длинных, уходящих во мрак складских полках его всеобъемлющего сознания как попало, вперемешку хранилось всё то, что он, телепат, когда-либо слышал о сложных взаимоотношениях двух извечных племён. В его памяти, почти бесконечной, помноженной на память всех тех бесчисленных людей, чьи мысли он нарочно или случайно читал, существовало практически всё: робкие сомнения ученика духовной семинарии и разврат завсегдатаев публичных домов, дрожь девственника и виртуозность отъявленного донжуана. Были там и воспоминания о подслушанных женских переживаниях, чуждых по своему составу, но не менее важных. И всё это говорило о великом множестве вероятностей.

Штернберг осторожно поднёс руки к лицу своей ученицы, как к только что созданному божественному образу, легко дотронулся до её растрёпанных ресниц, до бровей, до горячих висков, сомкнул пальцы на тонком затылке — но вовремя вспомнил о помехе. Пришлось выпростать одну руку из волос девушки — глядевшей на него изумлённо и доверчиво — стащить с носа громоздкое стеклянно-металлическое ограждение, зацепить очки дужкой за цепочку амулета и вновь склониться, чтобы с содроганием ощутить под своими губами сладкие, испуганно сомкнутые, неопытные губы. В его же распоряжении был опыт тысяч людей, который он после секундного сомнения отверг, оставив лишь себя самого. Он невесомыми касаниями, мелкими глотками пил нежную податливость, постепенно прилаживаясь ко всем изгибам слегка шершавых, обветренных девичьих губ, постепенно смелея, усиливающимся напором хищной пасти раздвигая их до тёплой чистой влаги, а его ладони тем временем скользили вдоль её тела, выписывая невидимые тайные знаки, подбирая неслышную, но осязаемую древнюю мелодию. Дана сначала неловко закинула руки ему на шею, потом с опасливым благоговением погладила его волосы, словно львиную гриву, но вскоре освоилась, растрепала его и без того взъерошенную густую шевелюру, а затем обняла его, заведя одну руку ему за спину, а другую, с вытатуированным номером, запустив под рубашку, ища тонкий шрам под рёбрами. Долгий и глубокий плотоядный поцелуй Штернберга обмелел, словно летняя река, от шальной улыбки нездешнего счастья. Штернберг всей тяжестью губ ощущал, как Дана, загнанно дыша и постанывая, улыбается ему в ответ. Но, чем ниже опускались его руки, и чем теснее он прижимал её к себе, тем больше леденела её улыбка. Девушка начала дрожать всем телом и испуганно отшатнулась, когда его нахальные пальцы закрались в укромный просвет между тесно сдвинутыми бёдрами. Штернберг отодрал от уже слишком вялой неё чрезмерно увлёкшегося себя. Он отказывался принимать даже самую малую толику жертвенности и покорности.

— А теперь ложись спать, — тихо велел он, — не то я из-за тебя совсем сойду с ума и не смогу провести завтрашний экзамен. Мне теперь и так уже не будет покоя.

Он невесомо провёл сгибом пальцев от её припухших губ до русого завиточка в самом низу и держал в подрагивающей руке очки до тех пор, пока Дана не села на койку, закутавшись в одеяло. Тогда он надел очки и увидел её новую улыбку, преисполненную благодарности за ласку, за понимание, за то, что не стал ловить на отчаянном слове.

Штернберг низко склонился, упёршись руками в шероховатую солдатскую простыню, поцеловал девушку в бьющуюся жилку возле ключицы и с огромной неохотой выпрямился.

— Спи.

Всё ещё улыбаясь, с неразрешившейся притупившейся тяжестью в чреслах, но зато с лёгкостью в груди и спокойствием на душе, Штернберг завернул за угол и сразу напоролся взглядом на развесёлую улыбку часового. В первую секунду Штернберга навылет пробила догадка о том, что солдатик умудрился подглядеть творившееся в дальней комнате. Но пустые глаза караульного разъезжались, как и его бессвязные мысли, а в воздухе вокруг клубились пары дорогого коньяка. Знаков различия на Штернберге не имелось, и потому пьяненький солдатик очень долго соображал, что к чему.

— Х-хайль Гитлер, — сообразил он наконец, тщетно попытавшись сфокусировать взгляд. Штернберг увернулся от нацеленного ему в глаза партийного салюта, отданного зыбкой дланью.

— Ну-ну, хайль, — Штернберг взял с полу почти порожнюю плоскую бутылку и посмотрел на этикетку. — Где стянул, имперский орёл?

В этот момент он искренне верил во всемилостивое и всеблагое Высшее Существо, так вовремя побаловавшее часового «Реми Мартеном» из офицерского бара и усыпившее дежурную надзирательницу.

— В-виноват, оберштурмбанфюрер, — на всякий случай выговорил солдатик, нисколько не уловив сути вопроса.

— Дурак, оберштурмбанфюрер уже спит давно. Оберштурмбанфюрер за твоё пьянство на посту без всяких разговоров обеспечил бы тебе возможность прославиться фронтовыми подвигами.

Покачав в ладони бутылку, Штернберг поднёс горлышко к губам, но ему стало жаль ещё длящегося вкуса недавнего поцелуя, и потому он просто вручил бутылку вконец оторопевшему часовому.

Обдумать, что же ему делать дальше с бесценным и незаслуженным подарком судьбы, Штернберг решил позже. Остаток ночи он планировал посвятить снам про то, как будет преподавать своей ученице уроки плотской любви, благо знаний было хоть отбавляй.

Ранним утром его выдернул из сладкого забытья звонок из Мюнхена.

4. РУНА ЖИЗНИ И РУНА СМЕРТИ

Киль — Штахельберг

16–18 июля 1944 года

— Так кого же вы всё-таки представляете?

— Человека, который знает точную дату окончания войны. Возможно, вы услышите от меня эту дату — но немного позже.

— Вы всё ходите вокруг да около. Сплошные загадки. Если так и дальше будет продолжаться, вряд ли мы с вами о чём-либо договоримся.

— Больше конкретики? Извольте. Я говорю от имени того, кто возглавляет самый передовой отдел большого научного института. Этот отдел занимается исследованиями в тех областях науки, для которых ещё даже не существует названия. Нашим разработкам нет аналогов. Вы уже видели образец.

— Зачем нужна эта дьявольская штука?

— Это первоматерия. Она повинуется мысленному приказу и может принимать любую форму, Вы даже можете наделить её подобием разума, если захотите.

— Господи.

— Но это далеко не всё. Человек, которого я представляю, готов предложить вашему правительству в качестве гарантии сотрудничества новый тип оружия. Революционно новый. Германии никакое оружие уже не поможет, лишь затянет войну, которая давно проиграна. А за вашей страной будущее. Это слова человека, который знает будущее так же хорошо, как мы с вами знаем прошлое. Он поручил мне продемонстрировать вам действие вот этого прибора…

Раздался стук, что-то щёлкнуло и загудело, хлопнула оконная рама.

— Смотрите вон туда.

— И что же?

— Смотрите.

— Это… это… это же собака хозяйки! Зачем вы это сделали?.. Боже. Бог мой!

— У более крупных объектов процесс разложения занимает больше времени. Иногда до нескольких часов. К этой слизи нельзя прикасаться, но совсем скоро она превратится в пыль и будет абсолютно безопасна. Это первый портативный образец того оружия, которое мы можем вам предложить. Дальность действия этого образца пока очень небольшая, но стационарная установка способна вызвать такой эффект на расстоянии до десятка километров. Уничтожает любые органические предметы. Вот, взгляните.

— Да уж… Вообще-то, эта штука выглядит очень громоздкой…

— Мы работаем над её усовершенствованием. Кстати, этим устройством управляют специально подобранные и обученные люди. В случае, если наша сделка состоится, в распоряжении вашего правительства окажется большая группа таких людей. К тому же человек, которого я представляю, готов заняться обучением и ваших военных…

— Я… я доложу руководству… Я могу предъявить эти снимки?

Штернберг остановил магнитофон. Он уже во второй раз прослушивал запись. По большому счёту, игра закончилась, оставался только самый последний ход. И — мат.

Собственно, звонок из Мюнхена был по совершенно иному поводу. Сотрудники оккультного отдела сообщили о готовящемся авианалёте на северный портовый город Киль — всего в нескольких километрах от него находилось уникальное предприятие, и начальство поручило Штернбергу прикрыть важный объект. Его для этого дела выбрал Мёльдерс — и было ясно, почему: магов, проваливающих подобные задания (а случалось это часто), запросто могли отправить в концлагерь. Именно так закончили карьеру те, кто отвечал за взорванный англичанами Веморк близ Рьюкана или разбитый американскими бомбардировщиками Пенемюнде. Поэтому Штернберг сначала поехал в Мюнхен за подробностями, а затем срочно вылетел в Киль. В Мюнхене Валленштайн успел передать ему плёнку:

— Как отстреляешься, сразу послушай. Не разговорчик, а песня. Обертруп наконец выполз со своим «Вихрем» на рынок. Ты был прав: торгуется с американцами. Гиммлер просто со стула свалится.

— Макс, ты гений. Я буду добиваться твоего награждения…

Вокруг завода простирался густой лес. Вершины столетних буков тревожно шелестели в сгущающихся сумерках. Штернберг бродил между деревьями, легко касаясь пальцами седых стволов. Его воля тянулась ввысь, незримыми ветвями раскидывалась вширь. Густой туман поднимался с дальних болот, поглощая всё вокруг, скрывая длинные цеха, призрачными белёсыми волнами разливаясь под холодеющим небом; он был этим туманом. Тяжёлые низкие тучи надвигались на берег, укрывая город и окрестности глухим мраком; он был этими тучами, и ветром, пригнавшим их с моря, и дождём, вылившимся поутру на тёмную, утонувшую во мгле землю.

Этой ночью союзники отменили вылет из-за скверной погоды.

Через сутки погода внезапно вновь резко ухудшилась и сыграла с лётчиками злую шутку: часть самолётов, направлявшихся к Килю, разбомбила фабрику у городка, расположенного южнее, другая часть просто сбросила свой груз в море.

Штернберг, совершенно обессиленный, дремал на узкой кровати в гостинице, и то ему грезилось, будто прямо от изголовья вверх уходит огромная скала-зеркало, то чудилось, будто Дана с улыбкой склоняется над ним, лежащим на нагретом солнцем каменном ложе, — и вдруг превращается в полузнакомую светлоглазую женщину, чьи длинные белые волосы падают ему в лицо.

Перед самым отъездом из школы была драгоценная мимолётная встреча на лестнице — пользуясь минутным отсутствием посторонних, Дана молча, по-детски непринуждённо обняла его, прижалась к нему, стиснув его руками немного повыше поясного ремня, и так стояла, словно тонкий плющ, обвивший высокое дерево. Долгие полминуты Штернберг пропускал сквозь пальцы шелковистые волны её волос, возил вдоль узенькой спины грубую ткань курсантской рубашки и благословлял всё сущее за то, что ему позволено прикасаться к ней. До того, как на лестнице раздался звук чьих-то шагов, она ещё успела шёпотом спросить: «Доктор Штернберг, а вы жалеете, что я вчера не сдержала своё обещание?» — «Какое? Ах, это… — Штернберг смущённо усмехнулся. — Честно? Да, очень». — «Это хорошо», — произнесла она и больше ничего не сказала.

Насколько светлее ему было бы, если б это тёплое неприкаянное существо всегда было рядом. Быть может — а, собственно, почему нет? — вывести на её руке концлагерное клеймо, изготовить для неё документы, сфабриковать сносную родословную, произвести в истинные арийки, да и жениться на ней? Ведь лучшей жены не найду. Вечная загадка, дрожь желания, ум, крепкая дружба — что ещё надо для счастья? И какие талантливые дети у неё родятся… Династия великих магов. Новая аристократия. В общем, мечта рейхсфюрера… Ну какие, к чёрту, дети, когда она сама ещё как ребёнок? «Доктор Штернберг, доктор Штернберг…»

Немного отдохнув и придя в себя, он намеревался отправиться к рейхсфюреру и выложить все накопленные материалы, включая плёнку. Смутное предчувствие заставило его прежде позвонить из Киля в школу «Цет» — узнать, как прошёл первый экзамен, — и то, что он услышал, разом изменило все планы. Мёльдерс только что приехал в школу. Чернокнижник явился без предупреждения, значительно раньше, чем обещал.

Всю дорогу Штернберг думал только об одном: Дана. Самолёт трясло и мотало. Дана. Он-то собирался до приезда чернокнижника тихо увезти её «на практику», куда-нибудь в самую дальнюю лабораторию, чтобы не попалась трупоеду на глаза. Не успел. Да и думал, не понадобится уже, с этой записью… Кретин. Ну почему не увёз сразу?!

* * *

Штандартенфюрер СС Мёльдерс уже успел изучить личные дела курсантов. Особое внимание он обращал на женщин, завербованных в концлагерях. Курсанты-эсэсовцы его, казалось, вовсе не интересовали, а вот перед строем бывших заключённых он прохаживался, словно перед загоном со скотиной на продажу.

— Хороши, — поделился он своим впечатлением со Штернбергом. Спешного возвращения Штернберга ждали: ему не удалось приехать незамеченным, его встретил Мёльдерс лично и теперь не отпускал от себя ни на шаг. — Да вы, я смотрю, новатор. Начитались средневековых трактатов про ведьм? Бабы-экстрасенши — в этом есть смысл. Наконец-то хоть кто-то вспомнил про то, что они по своей природе лучше мужчин чувствуют астральный мир. Хвалю. — Мёльдерс фамильярно хлопнул Штернберга по плечу. Тот, едва не передёрнувшись, отодвинулся. — Наверное, работать с ними — одно удовольствие?

— Во всякой работе есть свои сложности, — нейтральным тоном ответил Штернберг.

— Все сложности происходят от неопытности, дорогой мой юноша. Женщина — благодатный материал, мягкий, как глина. Она любит твёрдую мужскую руку. В любой ситуации обращаться с ней следует так решительно, словно сию минуту собираешься её взять. Тогда сработают её глубинные инстинкты: она сама перед тобой раскорячится и позволит делать с собой всё что угодно.

Хриплый голос Мёльдерса разносился по двору подобно надсадному вороньему карканью. Штернберг, цепенея от злости, Тонким слухом различал, как выстроившиеся тут же курсанты-эсэсовцы мысленно веселятся над тем, как заезжий чиновник шутя припечатывает авторитет молодого руководителя словечком «юноша» и вытирает ноги о ненавистных конкурентов-кацетников. И ещё Штернберг чувствовал, как все его ученицы смотрят ему в спину — ему, молча глотающему омерзительную Мёльдерсову галиматью.

— Природа создала женщину как сосуд, предназначенный покорно принять то, что вольёт в неё мужчина, — продолжал разглагольствовать Мёльдерс. — И не суть важно, на каком уровне это происходит, на физическом или ментальном. Женщина — раба, которой нужен настоящий господин, — он обернулся к крайней в ряду курсантке, маленькой веснушчатой польке, схватил её двумя пальцами за лицо, сдавив щёки, и развернул к себе. — Скажи, я прав?

Курсантка слабо мотнула головой, ей просто было больно. И вот тут Штернберг не выдержал. Он крепко взял Мёльдерса за запястье и медленно отвёл его руку в сторону, преодолевая сопротивление, отозвавшееся стальной дрожью во всех жилах его собственной руки. Они посмотрели друг другу в глаза, сохраняя на лицах благопристойные гримасы.

— Штандартенфюрер, разрешите представить вам фройляйн Томашевски, специалиста по информационной биолокации. С её помощью уже найдено несколько месторождений золота в Верхней Баварии, так что она достойна гораздо более уважительного отношения, нежели то, которое вы изволили продемонстрировать.

Говоря так, Штернберг тщательно вытирал правую руку платком, что не осталось незамеченным. Мёльдерс хищно сощурился, но промолчал.

Курсантов отправили в классы, и чернокнижник со свитой долго ходил по учебному корпусу, приглядываясь и расспрашивая, по-прежнему не отпуская от себя Штернберга, и ещё при нём неотлучно находился болезненный лейтенантик с наружностью законченного морфиниста, (записывавший имена заинтересовавших начальство курсантов и — Штернберга подбросило от злости, когда он это заметил — номера, вытатуированные на руках бывших заключённых. Кое-кому из курсантов Мёльдерс давал подержать в ладонях небольшой круглый чёрный предмет, от жгучей энергетики которого даже у стоявшего на расстоянии полудесятка шагов Штернберга покалывало в солнечном сплетении. Некоторые сразу обморочно закатывали глаза, те же, кто выдерживал испытание, заносились в список офицерика-морфиниста. Скоро началось и то, чего Штернберг больше всего боялся: Мёльдерс принялся спрашивать у курсантов, кто здесь находится на особом счету у преподавателей. Сразу несколько завистливых голосов назвали Дану Заленскую: с ней, мол, больше всего индивидуальных занятий проводится, и вообще… Мёльдерс ухмыльнулся и приказал привести счастливицу.

Дана переступила порог и отчётливо назвала себя. Мёльдерс устремил на девушку особый, глубоко отрешённый взор ясновидящего. Дана же заблудилась взглядом в угрожающем чёрно-сером скоплении эсэсовских мундиров, но скоро нашла возвышающегося над всеми Штернберга, улыбнулась ему глазами, а затем поймала взгляд Мёльдерса. Зрачки её больших зелёных глаз резко расширились, словно у почуявшей опасность кошки. Она явно сумела разглядеть незримую обычному глазу чёрную пыль, забившую эфир вокруг приезжего оккультиста. Мёльдерс обрадованно растянул безгубый рот — он, в свою очередь, тоже многое увидел. Штернберг догадывался, что именно: следы совершённых убийств на яркой ауре девушки. И убийств далеко не простых…

Мёльдерс пошарил по курсантке уже другим, обыкновенным мужским взглядом.

— Да у вас тут заповедник женской красоты, геноссен, — с ухмылкой заявил он преподавателям. — Роза на колючей проволоке, очаровательно. Подойди сюда, — приказал он курсантке.

Дана послушно вытянулась перед ним, её сжатые губы побелели.

— Перечисли мне виды энергетических ударов. Все, какими владеешь.

Глаза девушки мигом потускнели, словно из них убрали крошечные наполненные солнцем зеркальца.

— Не понимаю, — глухо сказала она.

— Виды — энергетических — ударов, — с расстановкой повторил Мёльдерс. — Чего тут непонятного? Перечисли.

— Виновата, господин офицер, — совсем тупо произнесла Дана, в её глазах стоял серый туман. — Я не понимаю, о чём вы говорите.

— Не понимаешь? — зловеще переспросил эсэсовец. — Ты мне тут комедию не ломай, девка. Не понимает она. Я тебя насквозь вижу. Забыла теорию — тогда перейдём к практике. Давай защищайся! — С этим восклицанием он выбросил вперёд правую руку с напряжённо вытянутыми пальцами, и стоявшая в нескольких шагах Дана внезапно согнулась, будто получив кулаком под дых. Из носу у неё частой дробью закапала кровь.

За миг до того Штернберг отбросил в сторону, как тряпку, топтавшегося перед ним офицерика с блокнотом — и именно поэтому его отводящий удар опоздал.

Мёльдерс резко обернулся, в глазах промелькнуло удивление.

— А ну прекратить! — рявкнул на него Штернберг. — Вы что, хотите угробить преданного рейху специалиста?

— Да на кого вы повышаете голос, милый мой юноша? — Мёльдерс иронично задрал редкие брови. — Вы получили внеочередное повышение? Кто тут старший по званию, вы или всё-таки я? Отвечайте, оберштурмбанфюрер!

— Виноват, штандартенфюрер, — с ненавистью произнёс Штернберг. — Разумеется, вы.

«Пока что», — яростно добавил он про себя.

Они одновременно обернулись к курсантке — но той уже и след простыл. Ошибка, тоскливо подумал Штернберг, ох, какая ошибка Лучше бы Дана спокойно стояла на месте и упорно твердила о полном непонимании чего бы то ни было. Тогда Мёльдерс, побрызгав слюной, скорее всего, благополучно оставил бы её в покое, приняв за круглую дуру. А теперь… Но, кажется, чернокнижник уже через минуту напрочь забыл о ней. Штернберг всей душой отчаянно желал, чтобы это было действительно так.

Когда гостей повели обедать, Штернберг, приотстав от группы офицеров, нырнул в тёмную арку и через пустые, звенящие от солнца дворики побежал в монастырский сад. Дана наверняка была там. Он с разбегу свернул к калитке — и на мгновение замер, вцепившись в толстые прутья. Впереди маячила прямоугольная чёрная спина высокого эсэсовца, слегка вразвалку шедшего по мощёной дорожке. Оттопыренные краями фуражки мёртвые лопухи его ушей блёкло просвечивали на солнце, как пыльная бумага, и были настолько бесцветны, словно давным-давно лишились кровоснабжения.

Мёльдерс остановился позади работницы, невозмутимо выпалывавшей сорняки возле розовых кустов, и резким движением сдёрнул с её склонённой головы грубо намотанный платок.

— Встать.

Дана вскочила, шарахнулась — но эсэсовец, вытянув худую и длинную паучью руку, успел ухватить её за ворот.

— Так вот где ты от меня прячешься. Мы не закончили наш разговор…

Штернберг рванул на себя кованую решётчатую дверь.

— Боишься, — с аппетитом добавил Мёльдерс. — Почему ты не защищалась?

— Не умею.

— Врёшь. Тебя здесь этому научили?

— Нет.

— Сама выучилась?

— Нет.

— Врёшь… Буду краток. Ты будешь работать у меня. Так что вспоминай все свои навыки. Будешь проваливать задания — накажу. Будешь выкобениваться — накажу. Лично. Всё поняла? А если приложишь старания, будешь вкусно есть, хорошо одеваться, ну и прочее… С этого дня ты — моя подчинённая. Прямо сегодня поедешь со мной.

— А это уж как решит доктор Штернберг, — сказала Дана.

— Вот дура девка. Доктор Штернберг находится в моём подчинении, так же как и ты. Просто в этом дефективном сопляке слишком много гонора, который я в один прекрасный день выбью из него вместе с потрохами. Ничего он тут не решает, решаю я. А он будет делать всё, что я прикажу. Я его ещё заставлю перед вашим строем со спущенными портками бегать, без очков, чтоб спотыкался на каждом шагу. Учитель, а? Косенький студиозус, а туда же…

— Не смейте так о нём… — зашипела Дана.

— Чего? — Мёльдерс рассыпался мелким смехом. — Скажите пожалуйста. А ну иди сюда… — Он сгрёб девушку за форменную рубашку и подтащил вплотную к себе. Послюнил указательный палец и с силой провёл им по её шее от уха до ямочки между ключицами, оставляя наливающийся краснотой след. Дана принялась так бешено извиваться и брыкаться, что через мгновение вырвалась, оставив у Мёльдерса в руках лишь отодранный клапан кармана со своей рубашки, но эсэсовец тут же вновь поймал её.

— Ах ты сучка! Тебя, похоже, не научили здесь дисциплине. Зато я сейчас научу!

— Отставить! — гаркнул Штернберг у него за спиной, рванув из кобуры пистолет.

Чернокнижник змеиным движением обернулся.

— Отставить паскудство! Вы где находитесь, Мёльдерс? В портовом кабаке? Может, это вас следует поучить дисциплине?

Верховный оккультист встретился взглядом с гипнотизирующим чёрным зрачком пристально смотревшего ему в глаза ствола «парабеллума».

— Парень, да ты рехнулся, — неестественно рассмеялся Мёльдерс. Ты вообще соображаешь, что делаешь?

— Руки убрать от девчонки. Я сказал. Руки убрррать!!! Я неясно выражаюсь?!

Мёльдерс покрепче перехватил вырывающуюся Дану, но та, изловчившись, со звериной яростью впилась зубами ему в запястье. Это она умела делать очень больно, Штернберг хорошо помнил. Мёльдерс выругался и отшвырнул девушку прямиком в высокие кусты роз. Штернбергу хватило стремительного шага да молниеносного движения руки, чтобы поймать её, падавшую в колючие заросли, за предплечье и дёрнуть к себе, пряча за спину.

— Благодарю, штандартенфюрер. Теперь вы свободны.

Мёльдерс глядел на него не мигая, без малейшего выражения на заледеневшем лице. Его узкие светлые глаза наливались ртутным сиянием дистиллированного бешенства.

— Штандартенфюрер, выход вон там, вы забыли? — Штернберг мотнул рукой с пистолетом по направлению к калитке. — Совершенно ни к чему тратить время на изучение моего косоглазия, на меня все берлинские офтальмологи вот так же смотрели и ни до чего толкового не додумались. Лучше идите выпейте чего-нибудь, здесь в баре есть отличный коньяк. И заодно подумайте, насколько невыгодно мне было рисковать жизнью такого ценного экземпляра, как эта курсантка, из-за вашего сиюминутного раздражения…

— Слушай меня, парень, — тяжело, с присвистом вдыхая сквозь зубы, заговорил Мёльдерс. — Мне сейчас даже не требуется бросать руны, чтобы предсказать твоё будущее. Хоронить тебя будут красиво и с большими почестями. И, главное, очень скоро. Но прежде я отымею тебя в гробу, доставлю себе такое удовольствие.

— Сочту за честь, штандартенфюрер, — издевательски осклабился Штернберг.

Мёльдерс потрогал кровоточащий укус на запястье, затем посмотрел на рваный кусок серо-голубой ткани от курсантской рубашки, который всё ещё сжимал в сведённых бешенством пальцах. Штернберг не сразу осознал, какая огромная опасность таится в этом злосчастном клочке, — а когда до него дошло, Мёльдерс уже задумчиво перебирал тряпку в левой руке, отрешённо прикрыв глаза. Мёльдерс был одним из самых искусных психометров «Аненэрбе», в этом деле он превосходил даже Штернберга.

— Дайте это сюда, — глухо сказал Штернберг. — Немедленно! — рявкнул он, вновь беря чернокнижника на мушку.

Мёльдерс приподнял тяжёлые складчатые веки. Его глаза были теперь полны густого масляного блеска, и он медленно растянул рот в широкой ухмылке, собирая морщины на серых щеках.

— Забирай. — Он пренебрежительно отбросил клочок ткани и уставился на Штернберга с липким, насмешливым, гнуснейшим любопытством. И пока он так смотрел, Штернберг особенно отчётливо ощущал, как Дана прижимается к нему спиной, словно к несокрушимому стволу векового ясеня, чувствовал её горячий затылок, упирающийся ему в ложбину позвоночника немного пониже лопаток.

Повисшее молчание покачивалось в оцепенелом воздухе, как повешенный.

Мёльдерс отхаркнул выразительный смешок и неспешно направился к калитке. Он ни разу не обернулся. «Парабеллум» был нацелен в его прямую широкую спину. Указательный палец Штернберга прыгал на спусковом крючке, вобрав нервную дрожь всего тела, всё с большей силой упирался в туго пружинящее ложе и почти дошёл до той остро ощущаемой грани, после которой будет не остановить, и бурно разрядившееся свинцовой каплей орудие толкнётся в руку, упиваясь своим механическим экстазом. Одно то, что набитый падалью стервятник теперь смакует самое драгоценное, уже могло стать смертным приговором этой склизкой гадине, сволочи, предателю. Но сейчас это было бы «убийство немецкого оккультиста». Грубейшее нарушение устава отдела, трибунал. И даже компромат не оправдал бы преступления. Уничтожив сейчас Мёльдерса, Штернберг уничтожил бы и себя. Зачеркнул бы все свои будущие разработки, то многое и важное, что сумел бы сделать для своей безумной, проклятой, несчастной, терпящей катастрофу страны. Слишком дорогая цена за шкурное спокойствие. Глубоко вздохнув, Штернберг опустил пистолет. Катись, тварь. Катись к дьяволу. Всё равно, даже если ты поползёшь докладывать самому рейхсфюреру, твои россказни ничего не будут стоить. А у меня против тебя есть оружие и получше…

Передвинув флажок предохранителя, Штернберг затолкнул пистолет в кобуру. Дана вышла из-за его спины и поглядела в солнечную пустоту в проёме распахнутой калитки.

— Куда он пошёл? — тихо спросила она.

— Обедать. Жаркое трескать, вином заливать. Чтоб ему подавиться.

— Доктор Штернберг… — По дрожащему блеску в её глазах было видно, что она всё прекрасно поняла. — А что теперь будет?

— Бог его знает, что будет. Одно ясно: ничего особенно хорошего… Но ты не бойся. Он тебе ничего не сделает. Я ему башку сверну, если он ещё раз попробует к тебе лапы протянуть.

— А вам… а вам что будет? Он же ваш начальник.

— До поры до времени. Недолго ему уже в начальниках ходить. Забудь о нём. Он просто падаль. Вони от него много, вот и всё.

Дана, стоя перед ним, так низко опустила голову, что стало видно узкую бледную шею и уходящую под воротник лесенку позвонков.

— Ну, чего скисла? — Штернберг слегка тронул девушку за нос. — Иди учись. У тебя завтра экзамен по биоэнергетике. Только не в классы иди, а в библиотеку. С тобой там Франц побудет, пока эти не уедут…

— Это всё из-за меня, — прошептала Дана. — Теперь у вас из-за меня будут неприятности.

— Глупости какие. Ну-ка покажи, что у тебя на шее.

— Это он своим когтем.

Дана запрокинула голову. На нежной коже багровела яркая полоса с кое-где проступившими росинками крови.

— Пойдём со мной, — Штернберг отвёл девушку в тень ветвистых яблонь, к самой ограде, в тот угол сада, который не было видно из окон, убедился, что поблизости никого нет, опустился перед своей ученицей на колени, привлёк её к себе и снял всю скверну гнусного мертвецкого прикосновения долгими влажными поцелуями, скользившими вдоль солоноватой ссадины на её тонкой шее. Дана жмурилась и подёргивалась от удовольствия, запрокинув улыбающееся лицо к всплёскивающему лепетанием листвы низкому пологу яблоневой кроны, прозрачно- и тёмно-зелёному, в подмигивающих солнечных прорехах.

Штернберг проводил Дану в библиотеку, после чего послал Франца охранять её до отъезда опасных гостей. Франц был крайне раздосадован поручением: он крепко невзлюбил эту курсантку ещё с того дня, когда она ранила боготворимого им шефа, а позже стал отчаянно ревновать Штернберга к ней, смутно ощущая, что дикая девица проделала с его обожаемым шефом нечто гораздо более опасное, нежели даже удар ножом под рёбра. Ворча, Франц отправился выполнять приказ и все два с половиной часа просидел возле исключительно хорошенькой девушки, как сыч, смеша её своим насупленным видом.

Мёльдерс уехал, оставив список курсантов, которые ему требовались не позже чем через две недели. В списке значилась и фамилия Даны, трижды подчёркнутая. До самого отъезда Мёльдерс ни словом не упомянул стычку в монастырском саду, но Штернберг чувствовал ядовитые и глумливые взгляды, бросаемые исподтишка стервятником. Теперь чернокнижник знал его сокровенную тайну, и это было страшно. Это было больше чем страшно. Ужас по капле, медленной отравой втекал в душу, к ночи налившуюся смертельной свинцовой тяжестью. Вконец измученный угрожающей неизвестностью, Штернберг обратился с вопросом к рунам. «Что её ждёт?» — хотел спросить он, но побоялся. Подумав, сформулировал вопрос иначе: «Что я должен сделать, чтобы уберечь её?» — и высыпал из холщового мешочка ясеневые пластинки в круг света настольной лампы. Руны обратили к нему только один знак: «Одаль». Как Штернберг ни ломал голову, не сумел понять, чем в его до крайности скверной ситуации может помочь «Одаль» — мирная руна родового поместья, домашнего уюта. Взяв себя в руки, он принялся за рунический расклад на судьбу — и угрозу в раскладе представляла зловещая «Хагалац», а спасение — всё та же бесполезная «Одаль». Руны словно издевались над ним. С досадой Штернберг смёл сакральные знаки в ящик стола, будто никчёмный хлам.

Потом он лежал в кромешной темноте на ледяных простынях и чувствовал, что тяжело болен. Он сам без труда поставил себе диагноз. Его болезнь звалась страхом — и не вульгарным страхом за собственную шкуру, которому он никогда не придавал особого значения, а непреодолимым обессиливающим страхом за другое существо. Он впервые в полной мере испытал с ума сводящую силу страха за другого человека — хрупкого, беззащитного, такого нужного. Он тосковал по своему прежнему холодному спокойствию одиночки: близкие давно жили за границей, в безопасности и достатке, а Зельман был всё-таки защищён доспехами высокой должности. Штернберг дрожал всем телом от липкого озноба. Дана. Дана. Ну как, как же ты допустил, дрянное ничтожество, чтобы о ней узнал этот упырь? Как ты позволил этому вурдалаку раскрыть, что она значит для тебя? Зачем ты, недоумок, вообще затеял когда-то вражду с этой нечистью? И почему ты не пристрелил его сегодня? Побоялся за свою карьеру… Штернберг готов был завыть от ярости и досады. Дана…

Берлин — Вайшенфельд

19–20 июля 1944 года

Утром Штернберг сидел в здании на Принц-Альбрехтштрассе, в приёмной рейхсфюрера, держа на коленях чёрный портфель. Перед отъездом он поручил своему верному помощнику охранять курсантку Заленскую так, как если бы эта девушка приходилась Францу родной сестрой (тот был далеко не в восторге от задания, но возражать, разумеется, не посмел). Внезапно высокие двери распахнулись, и из кабинета шефа СС вышел не кто иной, как Мёльдерс. У Штернберга разом онемели вцепившиеся в край портфеля пальцы, но он даже не поднялся при появлении начальника, глянул высокомерно и вызывающе. Мёльдерс лишь слегка прищурился. Никто из них не проронил ни слова. Они только смерили друг друга взглядами — будто пропороли штыками.

Штернберг подходил к дверям с чувством, будто в притолоке установлена гильотина, но, едва переступил порог, у него отлегло от сердца: мысли сидевшего за столом человека не таили угрозы. Однако же, когда он сел напротив, Гиммлер положил перед ним какие-то бумаги.

— Как это следует понимать, Альрих?

Это были доносы двух курсанток школы «Цет» на Дану и отчёт Мёльдерса о психометрическом анализе. Штернберг вновь помертвел. Значит, вот чем занимался вчера падальщик до его приезда. Собирал кляузы. А вот и собственная поэма стервятника… Взгляд заплясал по строчкам. «Противоестественное влечение к представительнице низшей расы» — тьфу ты, чёрт… Только не паниковать. Штернберг взял бумаги в левую руку и услышал далёкий голос Гиммлера: «Уберите от меня эту дребедень. Моя интуиция говорит, что носитель чистой германской крови и высших психических качеств не может заинтересоваться какой-то грязной славянкой…» Шеф же ни слову тут не верит, во всяком случае, пока.

Штернберг растянул губы в пренебрежительной улыбке.

— Не убеждает. Рыхлая работа. Пустая писанина. Если б я собирался обвинить кого-нибудь в расовом преступлении, то потрудился представить настоящие доказательства, а не бабьи сплетни. Свидетелей, фотографии. А то, видите ли, «влечение», «преступное желание». Болтовня. Но доказательств здесь и быть не может, потому что всё это полнейшая чепуха, вы ведь и сами понимаете. Эта русская девица — сильный экстрасенс, и не далее как вчера мы с Мёльдерсом немного повздорили, решая, под чьим началом она будет работать. По-видимому, вот так неизобретательно он решил добиться своего.

— Мёльдерсу действительно требуется много ваших выпускников, — заметил Гиммлер. — Вам необходимо выполнить все его требования.

— Не думаю, что мне стоит это делать. Рейхсфюрер, я должен сообщить вам нечто чрезвычайно важное. У меня есть все основания подозревать штандартенфюрера Мёльдерса в государственной измене, — и Штернберг открыл портфель.

Пока слушали запись, лицо Гиммлера каменело всё больше.

— Никому нельзя верить, — безжизненно произнёс он, когда плёнка закончилась. Затем принялся молча перебирать бумаги в прихваченной Штернбергом толстой папке: там были доносы, касающиеся покрытия коррумпированных чиновников, тайных выкупов из концлагерей работающих на государство алхимиков (которых под личным руководством рейхсфюрера собирали отовсюду, куда только дотянулись когти рейха), энвольтирования по частному заказу, незаконных сделок с техническими руководителями заводов «ИГ Фарбен» относительно массового использования труда нежити, в которую Мёльдерс намеревался за хорошую плату обращать умерших рабочих-заключённых, — в сущности, всё это меркло по сравнению с плёнкой, но Штернберг решил для пущей внушительности захватить все накопленные материалы.

— Вообще-то, я ожидал этого, — пробормотал Гиммлер, не глядя на него.

Штернберг слышал, как за растерянностью и страхом этого человека с льдистым клацаньем запускается сосредоточенность методичного, как механизм, преследователя — именно она и сделала из заурядного слабовольного болтуна всемогущего рейхсфюрера СС.

— Проклятый лицемер. Он теперь до конца жизни не выйдет из концлагеря, — произнёс Гиммлер уже совершенно другим голосом. Он сгниёт там.

— Разве не следует попросту расстрелять негодяя, нарушившего эсэсовскую верность? — ввернул Штернберг. — Фюрер потребовал бы именно этого.

Гиммлер поглядел на него в странном замешательстве — и Штернберг мгновенно всё услышал, увидел, прочувствовал. Не так давно на докладе у начальника Мёльдерс обмолвился, что руны предсказали ему, чернокнижнику, вероятность насильственной смерти, и будто бы из рунического расклада явствовало, что если это произойдёт, то глава имперской полиции последует за своим верховным оккультистом ровно через восемь месяцев. Такое «пророчество» произвело на мнительного Гиммлера крайне тяжёлое впечатление.

Штернберг усмехнулся.

— Рейхсфюрер, ведь это же обыкновенный шантаж. Страховка как раз на подобный случай. Я абсолютно уверен, так называемое предсказание — ложь от первого до последнего слова. Этот предатель всем и во всём лжёт.

Гиммлер побледнел.

— Альрих, я запрещаю вам читать мои мысли!.. Что за наглость!..

Смертный приговор стервятнику так и не был произнесён. Однако в тот день были подписаны три приказа: первый об аресте Мёльдерса, второй о смещении его со всех постов и исключении из СС. Третий назначал Штернберга главой оккультного отдела «Аненэрбе».

Штернберг в задумчивости вышел на улицу. В сущности, ему следовало быть довольным, но ни радости, ни даже простого облегчения он не ощущал — напротив, на душу снова каменной плитой легла холодная тяжесть. Доносы остались у Гиммлера, и Штернберг знал, что тот не забудет самым тщательным образом проверить, есть ли в них хоть какая-то доля истины. Пока взбалмошный Гиммлер принял его сторону, но полагаться на это было нельзя…

В автомобиле Штернберга ждали. Он замедлил шаг, достал пистолет. Шофёр сидел на своём месте без движения, очень прямо, не смея даже повернуть голову, потому что ему в затылок упирался ствол «парабеллума», который держал Мёльдерс, удобно расположившийся сзади. Правая задняя дверь была приглашающе приоткрыта.

— Если будешь размахивать своей игрушкой, мой мальчик, услышал он голос стервятника, — я продырявлю твоему крысёнку башку. Убери эту штуку и садись в машину. Вон с той стороны.

Штернберг судорожно сжал шершавую рукоятку, его залихорадило. В здании, откуда он только что вышел, полно охраны. Один выстрел — и сюда сбегутся вооружённые эсэсовцы. Но кто из них двоих сейчас успеет выстрелить первым? Штернберг взглянул на бледное остроносое лицо мальчишки-шофёра. Жизнь этого растяпы против убийства гнусной твари. Рискнуть?

Мёльдерс наблюдал за ним с ухмылкой.

— Убери пистолет, юноша. Прежде чем ты поднимешь руку, я застрелю этого недоноска, ты прекрасно понимаешь. — Мёльдерс ткнул стволом «парабеллума» в голову водителя, и паренёк жалобно сморщился. — Убери. И садись.

Штернберг не сумел себя пересилить. Леденея от беспомощной ярости, отвёл пистолет в сторону и вверх и сел на заднее сиденье рядом с чернокнижником.

— Боишься… — прошелестело рядом. — Бедный юноша. Так хочется сыграть самообладание, правда? А не получается. Вон, уши уже полыхают. Бедный юноша. Тебя твой мальчишеский румянец выдаёт, когда ты волнуешься, — ты об этом знаешь?

— Не смейте тыкать мне, Мёльдерс.

— Слушай, парень, да ты мне в сыновья годишься.

— Какого дьявола вам тут ещё надо?

— Я уже знаю, зачем ты ходил к рейхсфюреру, мой умница. Те мыслишки, которые квохчут в куриных мозгах нашего дражайшего Генриха, можно расслышать даже из приёмной. Но мне нужны детали. — Мёльдерс положил ему на плечи правую руку, по-отечески приобняв его. Тяжёлая ладонь неторопливо заскользила по чёрному сукну кителя. Мёльдерс, мастер психометрии, мог одинаково успешно считывать информацию обеими руками.

— Кроме того, твою пижонскую повозку везде пропустят без вопросов…

— Вы когда-нибудь интересовались, что написано на пряжке вашего ремня, Мёльдерс? Там написано «Моя честь — в верности». Вы не имеете права носить этот мундир.

— Мой милый юноша, в самом скором времени я позабочусь о том, чтобы ты не дожил до моих лет. Но, если честно, немного жаль, что я не смогу увидеть, каким ты станешь лет через двадцать-двадцать пять. И что останется от твоих мальчишеских идеалов.

Холодная рука, прихотливо водившая пальцами по гладкой ткани, плотоядно впилась в плечо, так, что Штернберг сжал зубы от боли.

— Ах-ха… Сучёныш… Неплохо сработано. Умный мальчик. А тот ублюдок ещё клялся, что за ним не следили и его хибару не прослушивали… Ты куда сейчас собирался ехать?

Рука с пистолетом вновь толкнула стриженый затылок водителя. В зеркале заднего вида отражались дико расширенные глаза солдатика.

— В Вайшенфельд. — Штернберг чувствовал, что его собственная рука, сжимающая направленный вверх пистолет, дрожит. Его сознание едва держало напор чужой силы — будто скрестились клинки двух тяжёлых мечей.

— Вот и езжайте в Вайшенфельд. Слышишь, щенок? — Мёльдерс опять толкнул шофёра. — Я скажу, где остановиться. И смотри, без фортелей.

— Поезжай, Йохан.

Да, полиция уже, должно быть, ищет Мёльдерса, подумал Штернберг. К лучшему или к худшему будет, если их сейчас остановит патруль? Но никто, как нарочно, не стал останавливать длинный сверкающий «Майбах».

Мёльдерс по-прежнему обнимал Штернберга за плечи и почти упирался острым клювом ему в щёку. Со стороны они могли показаться родственниками или старыми добрыми друзьями.

— Когда-то давно, — шептал изверг, — ещё до твоего рождения, мой славный юноша, была большая война. Мне было почти столько же, сколько тебе сейчас, когда я пошёл на фронт. Красивым молодым лейтенантом, — Мёльдерс пригладил взлохмаченную шевелюру Штернберга. — Я командовал взводом таких вот гладкощёких розово-задых сопляков. — На сей раз стервятник не стал тыкать пистолетом в затылок водителю, чтобы не отвлекать того от дороги. — Все они передохли в боях под Ипром, там, у окопов, в грязи и в собственном дерьме, все до единого. А я вернулся — контуженым, изуродованным. Изуродованным, отравленным газами. И знаешь, отчего всё? Оттого, что я не отступил вовремя. Всегда надо уметь вовремя отступать.

Каждое его слово сопровождалось слабым толчком воздуха, несущего сладковатый запах какого-то курева и гнили — запах разложения. Штернберга слегка подташнивало.

— Не беспокойся за своих пронумерованных выкормышей, юноша. Я им уже ничего не сделаю. Но есть там одна хорошенькая девчонка, которая ждёт не дождётся тебя, мой мальчик. Клянусь, я выпущу этой милашке внутренности. Запомнил, мой юный Вертер? Я где угодно её найду и выпотрошу, как рыбу.

Это была инъекция страха в самую душу. Дана… Штернберг вздрогнул. Мёльдерс, довольный, оскалился у самого его лица.

Они ехали недолго.

— Эй, ты, щенок. Останови машину.

Автомобиль остановился на пустой дороге. К самой обочине глухой стеной подступал кустарник, на высоком холме за ним виднелись какие-то плоские постройки.

— Выходи, щенок. — Мёльдерс открыл дверь, вылез, держа под прицелом выбирающегося из машины неуклюжего от страха шофёра. — Спиной ко мне, руки за голову. А ты, мой дорогой юноша… — Чернокнижник мгновенно перевёл пистолет на Штернберга.

Было пронизывающее, как вспышка, мгновение, когда они смотрели друг другу в глаза — у Мёльдерса глаза были бесцветные, словно старое зеркало, где на место разрушенной амальгамы подложена фольга. Две сокрушающих воли столкнулись подобно двум таранам. Руки сильно дрогнули. Два выстрела прозвучали одновременно.

Пуля вошла в обшивку сиденья рядом со Штернбергом, а Мёльдерс коротко пошатнулся и бросился в густые заросли. На секунду Штернберг почти потерял сознание — но уже в следующий миг со звериным воем кинулся следом, паля из пистолета и одновременно посылая вперёд ментальный удар. В ответ раздались выстрелы, а удар вернулся такой силы, что померк дневной свет. Тут же пуля зацепила оправу очков, и левая линза брызнула осколками. Штернберг упал, отбросил исковерканные очки, в ужасе прижал ладонь к глазам. Проморгался, поглядел на солнечно-зелёное месиво листвы. От энергетических ударов ломило всё тело, из носа струилась кровь. Кровь сочилась и по переносице из пораненной брови, зудела задетая осколками щека.

Штернберг отполз в сторону, полежал, прислушиваясь. Было тихо. Он медленно, щурясь и прикрываясь локтем от веток, почти на ощупь вернулся к машине.

— Поехали отсюда, Йохан…

* * *

Уже к вечеру Штернберг приказал подчинённым все силы бросить на поиски бывшего главы отдела: Мёльдерс скрылся в тот же день вместе с несколькими своими преданными учениками, работавшими в подотделе чёрной магии. Их прощальным подарком мюнхенскому институту стал свирепый пожар, уничтоживший документацию чернокнижников — ту, что они не посчитали нужным взять с собой. Несколько позже Штернберг узнал, что они выкрали все бумаги по «Чёрному вихрю» из штаба Каммлера и взорвали лабораторию, где создавались образцы дьявольского оружия (вскоре Каммлер возродил проект, переименовав его в «Колокол», но без напарника работа шла трудно). Уходя, Мёльдерс очень громко хлопнул дверью.

В Вайшенфельде прошло первое общее совещание оккультного отдела, которое возглавил Штернберг. Он всё ещё находился в этом городке, вычислял с группой ясновидящих убежище Мёльдерса, когда нагрянуло известие о покушении на жизнь фюрера. В ставке Гитлера прогремел взрыв, несколько человек погибли, но фюрер уцелел. Кто-то считал это чудом, кто-то — проклятием. Казни заговорщиков начались в тот же день, и одним из первых был расстрелян граф Штауффенберг, о котором Штернберг недавно умолчал в беседе с Гиммлером. По его сожалению о том, что замысел искалеченного полковника провалился, змеистой трещиной проползла досада на то, что он в своё время не назвал рейхсфюреру имени однорукого штабиста.

После полуночи он с несколькими подчинёнными сидел у радиоприёмника и слушал обращение фюрера к немцам. «Круг узурпаторов очень узок и не имеет ничего общего с духом германского народа… Мы сведём с ними счёты так, как это свойственно нам, национал-социалистам…» Эти слова долго потом звучали в сознании, словно припев: «Мы сведём счёты… сведём счёты…» Штернберг думал не столько о Ройтере, которому наверняка грозили проверки гестапо, сколько о Мёльдерсе, прятавшемся где-то в горах Гарц. О доносе на столе Гиммлера. И о Дане.

К утру, после лихорадочных сомнений, Штернберг принял решение. В сущности, всё было очень просто — и невероятно трудно. Следовало заставить себя поднести драгоценную клетку к открытому окну и распахнуть её. У Мёльдерса и ему подобных никогда не хватило бы воображения уразуметь, что такое можно проделать нарочно.

Штахельберг

28 июля 1944 года

Вечером Штернберг вышел за ворота школы, у него не было больше сил находиться среди каменных стен. Он брёл наугад, нисколько не интересуясь тем, куда несут ноги. Так он забрёл в густой ельник у подножия бывшего монастыря. Седая тишина запуталась в ветвях, сухих и безжизненных с исподу, укрывших сумраком мшистую землю. Ноги утопали в потусторонней ласковой мягкости присыпанного ржавой хвоёй тёмно-зелёного ковра. Мох полностью поглотил возвышавшиеся тут и там большие камни, смягчил их очертания, и они казались исполинскими алтарями в храме забвения. Вечер затягивал невидимое небо пыльной ветошью. Не было слышно птиц. Лес был чёрен и пуст.

Штернберг опустился на землю возле неглубокого оврага, кишащего паутинными ветвями поднимавшихся со дна тонких хилых елей, и лёг, уткнувшись горячим лбом в холодный мох. Фуражка скатилась в овраг. Тишина звенела в ушах. Он долго, долго не мог решиться.

Наконец, он выпрямился, достал из кармана берёзовый амулет с руной «Хагалац», переправленной на «Альгиц». Эту магическую вещицу, гарантию преданности его драгоценной ученицы, он однажды отдал Дане, чтобы она сама уничтожила то, что имело над ней власть, но девушка и не думала расправляться со злосчастным амулетом, постоянно носила его в кармане форменной рубашки, на счастье, как она говорила. Штернбергу пришлось попросту стянуть у неё опасный предмет.

Это был последний раз, когда он приехал в школу «Цет». Он принял решение оставить преподавание. Вероятно, он смог бы набрать новую партию заключённых и дать им шанс на достойное будущее, а своему государству предоставить ещё не один десяток специалистов редкого профиля, но под тенью той стены хаоса, что замыкалась вокруг страны, всё стремительно теряло смысл. Штернберг вконец запутался: он знал, чему должен служить, более того, знал, как именно смог бы послужить, — уже почти два месяца в сейфе его лаборатории в Вайшенфельде хранился один сумасшедший проект, итог двухлетних исследований Зонненштайна, который он всё никак не решался представить рейхсфюреру, — но уже давно не был уверен, хочет ли и может ли служить дальше хоть чему-то. Его мутило от собственной раздвоенности. Его сознание самому ему напоминало концлагерь, где сомнения толклись за колючей проволокой, охраняемые бдительными принципами. Он был твёрдо уверен лишь в одном — в правильности того, что намеревался сделать. И каким бы холодом ни веяло от этого с таким трудом давшегося горького решения, какую бы промозглую тьму одиночества ни призывало бы оно на душу, какой бы болью ни отзывалось в сердце — он не имел права отступить.

Штернберг привёз для Даны швейцарский паспорт, надеясь обрадовать её этим подарком. Но она, отвернувшись, глухо сказала: «Я никуда не поеду без вас» — и отчаянно, безнадёжно расплакалась. Он не знал, что делать. Он сам приковал к себе свою узницу и ученицу незримой цепью, глубоко вонзив в её сознание стальные лезвия заклятия: «Для тебя нет никого дороже меня. Я — твой хозяин». Штернберг в растерянности стоял перед ней и твердил про себя, что должен, просто обязан её убедить — но как?

И вот тогда с его языка почти невольно сорвалось то, что он запретил себе произносить, — но в луче света, прорезавшем сумрак его сознания, лежала руна «Одаль», и, будто заворожённый этим знаком, он назвал швейцарский адрес — то место, куда надеялся вернуться во что бы то ни стало.

Они гуляли по монастырскому саду, Штернберг экзаменовал Дану насчёт её новой, вымышленной биографии и, конечно, в тени яблоневых деревьев не мог не позволить себе недостойных наставника маленьких вольностей — в очередной раз склонившись к нежной шейке своей ученицы, прикрытой незнакомыми, обелокуренными локонами, — он запустил длинные пальцы в её карман и вытащил рунический амулет. Она ничего не заметила, однако на следующее утро, перед самым отъездом, — Франц должен был перевезти её через швейцарскую границу — попросила Штернберга вернуть «талисман». Штернберг только молча покачал головой. Дана не настаивала, но заметно огорчилась.

Теперь амулет лежал у Штернберга в ладони. Уничтожив его, Штернберг мог хотя бы частично освободить девушку из-под своей силой добытой власти. Но сделай он это — покажется ли ей, располагающей документами, толстой пачкой швейцарских франков и полной свободой — покажется ли ей необходимым разыскивать заветный адрес? Увидит ли он её ещё когда-нибудь?

«А ты думаешь, тебе, с целой толпой твоих тайных недоброжелателей и явных врагов, стоит её видеть? — холодно спросил себя Штернберг. — Если же ты когда-нибудь решишься удрать из фатерлянда, за тобой будут охотиться, только уже не враги, а нынешние друзья, ты это прекрасно знаешь…»

Он извлёк из чёрных ножен кинжал и принялся тщательно срезать с деревянной пластинки руническое изображение.

— Я отпускаю тебя, — повторял он, роняя на тёмный ковёр мха мелкие белые стружки. — Я отпускаю тебя…

— Ты свободна, — повторял он, глядя, как чистая деревянная табличка занимается ярким пламенем. — Ты свободна…

— Иди с миром, — повторял он, раскрошив в пальцах горячий уголь и высоко подняв пустые ладони. — Иди с миром.

Чёрный ельник отзывался на его слова настороженной тишиной.

Вот и всё. Теперь наваждение если не спадёт, то наверняка ослабит свои путы. Знать бы, как это на неё подействует, Может быть, вовсе никак. А может быть, несчастная русская девочка скоро придёт в ужас от того, что в каком-то помрачении ума позволяла лапать себя врагу, — кто знает. Но как же всё-таки без неё больно…

Тогда Штернберг ещё позволял себе тайно надеяться на что-то лучшее, что, может быть, ждёт его после победы. Не зная, куда деваться от тоски, он пошёл на квартиру к доктору Киршнеру (хлопотно настраивавшему не слишком мощный радиоприёмник на волну Би-би-си) и попросил у него учебник русского языка. До утра Штернберг истязал себя тем, что пытался разобраться в основах хитроумной византийской грамоты. Ему хотелось знать, как звучали слова, которые его Дана-Даша произнесла самыми первыми. Ему было совестно от того, что прежде он пренебрегал изучением этого языка, считая его варварским. Бессмысленное бдение над учебником было неким родом интеллектуального самобичевания. Кое-какие слова ему даже удалось запомнить, хотя вряд ли они теперь могли пригодиться:

Die ganze meine Welt, mein langersehnter Frieden — мир.

Meine Frühlingssonne — солнце.

Mein groβtes Glück — счастье.

Ich liebe dich — любовь.

Он задремал над книгой и даже в полудрёме мучил себя свежими, горячими, живыми воспоминаниями, то по-животному тоскуя о том, что мог бы взять, да не взял, то покаянно радуясь тому, что, преступно изнасиловав сознание бедной девушки, не тронул хотя бы её тела. Проснулся внезапно — его словно бы толкнула под рёбра леденяще-трезвая мысль: так насколько же далеко простирается его способность подчинять людей? Строптивая заключённая была первым его настоящим опытом по ментальной корректировке (люди, нанятые для учебных экспериментов «Аненэрбе», не считались). Неужели, помимо простого подчинения, можно вызывать искусственным путём и симпатию? Восторг? Любовь?.. Но как же сбивчивые, дрожащие от собственной отчаянной смелости слова, распахнутый навстречу сияющий взгляд, робко пробирающиеся под рубашку неловкие пальчики, которым никак не угнаться за его наглыми виртуозными пальцами? Или это — то же самое, что экстатический восторг загипнотизированной толпы, многоруко тянущейся к воздвигшемуся на трибуне диктатору? Всего лишь закономерный результат абсолютного подчинения?

От 30.X.44

В Тонком мире ментальная зависимость выглядит как настоящие путы. Они похожи на чёрную проволоку. Разглядеть их нелегко, но однажды мне это удалось.

В моей вайшенфельдской квартире среди многочисленных бумаг хранится письмо Феликса Керстена, лечащего врача Гиммлера, датированное 20 июля 1944 года. В тот день после полудня Гиммлер приехал из Вольфсшанце, где прогремел взрыв, а уже ближе к вечеру доктор Керстен с возрастающим недоумением наблюдал, как его высокопоставленного пациента всё яростнее колотит в некоем болезненном экстазе. «Я искореню всю эту нечисть, Керстен! — восклицал, лихорадочно дрожа, гроссинквизитор рейха. — Настал мой час! Провидение, сохранив фюрера, дало мне знак: никогда — не сомневаться!..» Вечером Гиммлер помчался к своему вновь свято чтимому божеству (основательно оглохшему вследствие повреждения взрывом барабанных перепонок), а Керстен сел за адресованное мне письмо.

Это письмо я перечитал несколько раз. Настало время проверить то, что я подозревал уже давно. С наступлением ночи я вымылся в ключевой воде, облачился в чёрную тунику до пят, прочёл молитву (собственно, не имеет значения, что читать, главное, чтобы оно в представлении чтеца было связано с духовным очищением, — а для меня таким качеством обладают католические молитвы), после чего сел, скрестив ноги, на пол перед укрытым чёрным шёлковым полотнищем низким столиком. На пол — это чтобы было невысоко падать в случае чего. На столике размещалась большая цветная фотография рейхсфюрера, масляный светильник, две пурпурные свечи и плоская серебряная чаша с ключевой водой. В ней плавало несколько волосков неопределённого цвета — волосы эти, результат посещения рейхсфюрером парикмахера, были доставлены мне с позволения самого же рейхсфюрера — что служило знаком полнейшего доверия. Рядом с чашей лежал остро заточенный эсэсовский кинжал. Для начала пришлось снять и отложить подальше очки — таково обязательное правило: на теле не должно быть ничего, кроме чёрного шёлкового одеяния — экрана, отражающего все внешние энергетические воздействия. Дальше приходилось действовать едва ли не тычась носом в разложенные по столу предметы, с тем чтобы более-менее сносно видеть. А видеть нужно обязательно. Перво-наперво я зажёг свечи-маяки от медленного пламени масляного светильника — пламя это было взято от священных огней Экстернштайна, появляющихся лишь раз в году на скалах в светлую ночь летнего солнцестояния. Затем я взял кинжал. За те четыре года, что я практикую магию крови, кожа на левом запястье успела покрыться сеткой тонких шрамов. Как обычного эсэсовца можно отличить по татуировке группы крови на левой руке у подмышки, так эсэсовского мага можно распознать по штриховке шрамов на запястье. Ярко-алый сгусток, дымно клубясь, бледнел и ширился в прозрачно-серебристой воде. Не слишком приятно, зато безотказно, как система Вальтера. Я взял чашу в ладони и качнул несколько раз, чтобы кровь разошлась. Размешивать каким-либо предметом, особенно острым и металлическим, нельзя — это может поломать весь обряд, и даже послужить угрозой здоровью как мага, так и объекта ментального сеанса. В бледно-розовой, в тонких разводах, воде отражалось моё склонённое лицо. Почти не поднимая головы, я перевёл взгляд на фотографию рейхсфюрера. «Твоя кровь — моя кровь», — медленно произнёс я и вновь посмотрел на отражение, удерживая в памяти каждую чёрточку лица с фотографии. «Моя кровь — твоя кровь… Твоя плоть — моя плоть… Моя плоть — твоя плоть… Твоя кровь — моя кровь…» Слова сливались в однообразный речитатив, багровым колесом вращающийся в сознании, превращались в замкнутый круг бессмысленных звуков: meinblutistdeinblut… Самогипноз всегда удавался мне хорошо. Теперь розоватая вода отчётливо отражала чужое лицо — безо всяких претензий на арийский идеал, немолодое, с обвисшими щеками, вечно будто бы сонное, но зато без отвратительного косоглазия. Руки, расслабленно лежавшие по сторонам от чаши, слегка подрагивали. Тело немело, словно мельчало, отодвигалось куда-то, растворялось, и вот уже можно выпрямиться в полный рост… Какой-то коридор, широкий, ковровая дорожка, неподвижные фигуры часовых. Смутные огоньки свечей-маяков едва просвечивали сквозь пелену чужой реальности. Чужое «я» было совсем близко. Через сознание шумным потоком текли чужие мысли и ощущения. Боль в желудке и зубная боль — и ещё что-то, слегка покалывающее левое плечо. Я оглянулся, всматриваясь не своими глазами, но собственным — Тонким — зрением. И вот тогда увидел это — подобное чёрным проводам или толстым нитям, колючими корнями впившееся в плоть и уходившее куда-то ввысь. Я брезгливо дёрнулся, всплеснул руками — с инстинктивным желанием выдрать прочь эту мерзость, — но руки были опутаны всё теми же нитями, только тонкими, едва толще волоса. И эти нити вдруг туго обвили запястья, словно возмутившись присутствием чужака, и впились в кожу, породив острейшую боль, выбросившую меня вон из чужого тела, будто из кабины горящего самолёта. Я опрокинул чашу, залив колени, холодная вода быстро впитывалась, чёрный шёлк гадко лип к коже. Мокрыми пальцами я затушил свечи, закрывая ритуал. На обоих запястьях горели тонкие ожоги.

С Гиммлером я встретился через неделю. Нога б моя больше не ступала на вестфальскую землю, в окрестностях Вевельсбурга, а уж в самом замке и подавно, особенно в северной башне, при одном взгляде на которую заныли давно сросшиеся кости жестоко изломанной года полтора тому назад левой руки. С Вальпургиевой ночи сорок третьего боязнь этого тяжеловесного строения, которое рейхсфюрер гордо именовал своим Камелотом, этого трёхгранного склепа, меня не оставляла, хотя более чем за год почти ежемесячных поездок в Вевельсбург страх был укрощён и уступил место глухому роптанию, к которому я старался не прислушиваться. Гиммлер прав: это место — центр силы. Но силы вовсе не той, что знакома многим по святым местам и целебным источникам, а жёсткой и неуправляемой. Не знаю, как для других, а для меня это всё равно как свет сотен прожекторов. В самый раз, чтобы ходить строем и орать о войне. Недаром изначально на вершине холма было капище. Первобытные культы отличаются тягой к силам грубым и необузданным. Потом была крепость. В семнадцатом веке построили замок. Говорят, когда Гиммлер впервые приехал сюда в сопровождении Вилигута-Вайстора, старик Вилшут пал на брусчатку с пеной у рта и не своим голосом пропел всё это сказание про «битву у белой берёзы». Представляю, какое тошнотворное было зрелище: несчастный психопат, расшибающий лоб о камни. Гиммлер с тихим интересом досмотрел представление до конца и утвердился в решении обустроить здесь главную орденскую святыню. Решение ему, как у него водится в таких случаях, подсказали звёзды.

Автомобиль мчался по дороге, холм выплывал из-за деревьев, медленно поворачиваясь, открывая красные черепичные крыши деревни, и вместе с холмом поворачивалась трёхгранная громада замка. Три стены и, соответственно, три башни. Северная, самая массивная и приземистая, выступает далеко вперёд — кажется, что холм постепенно оседает под её тяжестью. В Тонком мире эта башня стоит на фундаменте из резкого лилового света. Здешняя бьющая из-под земли сила сходна с жёстким рентгеновским излучением. Когда я впервые спустился в крипту северной башни, мне стало дурно: сдавило виски и потемнело в глазах. Гиммлер вгляделся в мою побелевшую рожу и пришёл в восторг: «Чувствуете?! Чувствуете?! Вайстор тоже чувствовал!..»

К театрализованным неорелигиозным действам Вевельсбурга, аккуратно приходящимся на все празднества древней Северной традиции, я, по счастью, не имею почти никакого отношения, что бы там ни говорили. Всю эту замысловатую ритуалику на радость Гиммлеру разработал затейник Вилигут ещё тогда, когда мне в гимназии расшибали очки. Гиммлер любит играть в игрушки — когда красивые, когда жестокие. Последний раз меня затащили на вевельсбургскую мессу на праздник Остары, весеннего равноденствия, — никакого особенного влияния все эти карнавалы ни на что не оказывали, поэтому я не сильно сопротивлялся. У меня было длинное одеяние наподобие кардинальской сутаны, посох с золочёным имперским орлом, резной дубовый алтарь с парочкой юльлойхтеров и плохо управляемое намерение выкинуть что-нибудь дикое. Гиммлер мне потом сказал, что я малость переиграл. У его двенадцати приближённых глаза на лоб полезли, когда я стал черпать необжигающий огонь для юльлойхтеров прямо с их протянутых ладоней. Мне приятно щекотало нервы осознание того, что при желании я могу совершить такое, отчего их всех мигом удар хватит, — и понимание, что я никогда этого не сделаю, хотя бы потому, что мне потом не жить. Этот коктейль противоречивых стремлений — моё личное болеутоляющее средство. Это как морфий — со всеми последствиями его применения.

Лестницы и коридоры замка уже не вызывали во мне такого содрогания, как в первые месяцы после памятного происшествия, но всё равно, идя по ним, я не мог думать ни о чём больше — только лишь о том, как бежал от Бёддекена к Вевельсбургу по подземному ходу.

Через южное крыло меня провели к западной башне. Большая часть этого крыла отведена под довольно внушительную библиотеку — составляют её прежде всего книги по ведовству и оккультизму. Здесь же расположены зал совещаний, зал суда и зал, отведённый под коллекцию оружия, настоящего оружия, не этих пошлых пукалок, благодаря которым убийство стало чистеньким и будничным делом, требующим затраты сил не больше, чем на то, чтобы попасть в плевательницу. Слэшеры — двуручные мечи английских рыцарей; тай чи — китайские обоюдоострые мечи с пучком лент на конце рукояти; фальчион — широкий меч на полуметровом древке; тье — меч изобретательных японцев, с оригинальной заточенной гардой и длинным шипом на клинке; русские мечи с широкими клинками, похожие на мечи скандинавов; лёгкие гражданские мечи итальянцев; изогнутые тайские мечи; альшпис — двуручный меч с двумя круглыми гардами, одна из них — посередине рукояти; меч-пила венецианских моряков; банэ — индийский меч с ромбовидным расширением на конце клинка; эстоки, броарды, бастарды, катаны, спадоны, риттершверты. Лично меня во всём этом великолепном разнообразии больше всего восхищают двуручные германские мечи с волнистыми клинками. Однажды мы с Максом Валленштайном дорвались-таки до двух фламбергов, после чего в маленьком сухоньком хранителе коллекции вдруг проснулась нешуточная силища, которой хватило, чтобы вытолкать из зала двух здоровенных жеребцов и поотнимать у них железяки — иначе мы бы точно разгромили всю экспозицию.

В южном крыле также расположены покои рейхсфюрера. Мало кому доводилось бывать в этих помещениях; я был во всех, и, на мой взгляд, самое жуткое в них — это даже не коллекция черепов «еврейско-большевистских комиссаров» (среди которых почему-то попадаются детские черепа), а картины пленных художников. По заданию Гиммлера начальство концлагерей отбирало среди заключённых-живописцев самых талантливых и заставляло их писать с натуры, как офицеры с арийской внешностью артистично издеваются над девушками-узницами. Гиммлеру нравится на всё это смотреть. Наведываясь в концлагеря, он с удовольствием наблюдает за процедурами телесных наказаний молоденьких евреек и полек (тем не менее, поговаривают, он едва не упал в обморок, наблюдая за массовыми расстрелами где-то на Востоке). Однажды он подкинул медику Рашеру мысль о проведении опытов по отогреву обмороженных «животным теплом» — то есть с помощью обнажённых женщин — идейка вполне в духе Гиммлера; опыты превратились в форменные оргии, Гиммлер, естественно, ездил смотреть на всё это, после чего от его ауры смердело невыносимо, а когда я однажды стал попрекать его этим, он самодовольно заявил, что такие зрелища вдохновляют — и ведь я до сих пор продолжаю спокойно вести с ним беседы.

Ещё одна склянка с морфием из моей коллекции: а ведь я, пожалуй, могу убить Гиммлера. Даже внимательный и ответственный Керстен едва ли сумеет мне помешать. Но я никогда не смел думать об этой возможности всерьёз. Я, видите ли, очень Гиммлеру обязан — всем своим маленьким относительным благополучием. Хотел бы я знать, к какому виду пресмыкающихся следует отнести меня — на фоне крокодиловой шкуры симпатяги Рашера.

Впрочем, неважно.

В картинах заключённых самое страшное — отчаяние, ложащееся на холст с каждым мазком. В результате с холста бьёт чёрный луч безнадёжности. Стоять под ним, по моим ощущениям, — всё равно что стоять под обстрелом.

Ещё в южном крыле находятся апартаменты Гитлера. Фюрер в них ни разу не был, он вообще никогда не посещал Вевельсбург, — но покои эти, именно гитлеровские покои, нужны Гиммлеру для ритуалов, вполне способных послужить богатым материалом для психоаналитических исследований.

Гиммлер ждал меня в круглой комнате на верхнем этаже западной башни, в окружении аскетичных больнично-белых стен и дубовых шкафов с книгами. Он, ссутулившись, сидел за небольшим круглым столом. Всю столешницу занимала грубо нарисованная красным мелком пентаграмма, между её лучами были по одной разложены маленькие металлические звёздочки — похоже, с советских пилоток. Завидев всю эту первобытно-незатейливую композицию, я, естественно, первым делом заржал и ляпнул какую-то чушь про предполагаемое благое намерение шефа закабалить дух большевистского Неупокоенного. Гиммлер строго посмотрел на меня сквозь учительские очочки, жестом велел помолчать и с ржавым скрежетом извлёк откуда-то из-под стола шелушащийся тёмно-рыжий серп. За серпом последовал не слишком внушительный молот. Тут меня ослабевшие ноги понесли на ближайший шкаф. Гиммлер с минуту печально выслушивал моё безостановочное гоготанье, держа в каждой руке по ржавой советской регалии, затем уложил весь этот хлам в центр пентаграммы и несколько обиженно заметил:

— Альрих, когда вы начинаете вот так смеяться, у меня всё из рук валится. Между прочим, Мюллер, когда вёл дело «Красная капелла», регулярно медитировал над главным жидовско-большевистским символом. И в конце концов вычислил главарей шайки, работавшей на Москву.

— Неужели эта деревенщина знает, что такое медитация? По-моему, когда он слышит это слово, то думает, что речь идёт о каком-то извращении. Кроме того, разве не он называет советскую систему «идеальной»? — спросил я, невинно тараща глаза. — Вообще, мои люди подозревают, он воспользовался делом о радистах, чтобы связаться с русской разведкой…

— Вы, как всегда, очень мило шутите, — хмуро ответил Гиммлер, — но Мюллера лучше не трогайте.

Гиммлер прекрасно знает, что я на дух не переношу шефа гестапо, эту старую баварскую ищейку. У Мюллера холодные глаза, рыбий рот и тяжёлые квадратные лапы, прямо-таки предназначенные для того, чтобы плотно ложиться на шею жертве. Понятие «совесть» ему по личному опыту так же незнакомо, как другим, скажем, понятия «психометрия» или «астральный выход». Он презирает тонкость и многогранность. Он восхищается репрессиями Кремля. Он мечтает побросать всех интеллигентов в угольную шахту и взорвать её.

— А каких подпольщиков хотите вычислить вы, рейхсфюрер? — осклабился я.

— Негодяев, состряпавших этот гнусный заговор.

Я посмотрел в его глаза, всегда будто сощуренные. Гиммлер вполне отчётливо осознавал — воспользуйся он решительно и с толком самим фактом покушения на Гитлера и той волной, что прокатилась по верховному командованию, быть бы ему сейчас фюрером Германии. Но это понимание жило в нём отдельно от той части сознания, что отвечала за практические действия. Мысли словно бы текли по двум параллельным колеям. Я поглядел на его левое плечо, сосредоточился, всматриваясь в тонкоматериальную реальность. Чёрных нитей видно не было — в слишком глубоких и тёмных слоях астрала они угнездились. Со стороны их было не разглядеть — я правильно сделал, что при последнем сеансе воспользовался методом ментального перемещения: я видел то, что мог бы увидеть лишь сам Гиммлер, обладай он моими способностями. Неудивительно, что Керстен пребывает в такой растерянности.

— У вас болит левое плечо, — сказал я, — несильно, но назойливо. А ещё у вас ожоги на запястьях. Такие, знаете, в виде тонких полосок…

Гиммлер встрепенулся, вскочил.

— А, так это вы учинили это свинство, Альрих! Вы что, в самом деле, с ума сошли?! Экспериментатор чёртов! Да я вас всей вашей практики лишу! Совсем ополоумели! Нашли подопытную крысу! Вконец охамели… Вы у меня смотрите! А то ведь доиграетесь!.. Тоже мне, граф Калиостро…

Пока он изображал возмущение, я молча смотрел ему в глаза. Он быстро сник. С его вялостью ему не хватает завода на приступы бешенства, подобные легендарным припадкам гнева у фюрера.

Вы посмотрите, что вы мне наделали, — пролепетал он, загибая крахмальные манжеты. — Мерзавец. Чернокнижник. Вас бы так…

— А меня тоже, — сообщил я, демонстрируя запястья. Гиммлер уставился на них так, словно мои руки были покрыты чешуёй.

— Что это значит? — Он поглядел на меня с напряжённым вниманием пациента, пришедшего к врачу с очень неутешительными результатами анализов.

Я сел напротив и во всех подробностях поведал о том, что видел во время ментального сеанса.

— Что это значит, чёрт возьми? — Он судорожно потёр плечо.

— Это значит, что вами управляют. Или же просто контролируют. И притом весьма успешно. Я читал о таких вещах. Знаете, как марионеткой на ниточках: дёрг-дёрг, дёрг-дёрг… — Я изобразил, как дёргается марионетка, рывками подняв руки. Гиммлер усмехнулся. — Вы вольны думать о чём угодно, но плясать всё равно будете только так, как того захочет кукловод.

— А кукловод… — с вопросительной интонацией начал было он, но замолк на полуслове.

— И вы ещё спрашиваете, — укоризненно сказал я.

Гиммлер струсил. В сущности, этого суеверного человека, постоянно сверяющегося с гороскопами, начинающего все свои операции только при определённом положении планет, авторитетному оккультисту ничего не стоит напугать. Но Гиммлер жестоко мстит тем, кто пытается играть на его слабостях.

— Это можно как-нибудь убрать? — спросил он, рассматривая свои ухоженные женственные руки, неподвижно лежавшие между лучей пентаграммы.

Глядя на его серую физиономию, я ощутил острый укол злорадства. Вот теперь ты знаешь, на что способен твой любимый фюрер. Хотя радоваться было нечему: Гиммлер, управляемый нацеленным на тотальное разрушение сознанием Гитлера или тем, что за ним стоит, был ещё хуже, чем просто Гиммлер.

— Есть один верный способ, — сказал я. — И суть его, кстати, вас уже нисколько не беспокоила бы, если б не так давно некий осёл в ставке фюрера не додумался передвинуть в неподходящее место известный чемоданчик.

Намёк был даже слишком прозрачен. Гиммлера снова снесло со стула.

— Да как вы смеете! — заорал он на меня. — Как вы смеете даже думать об этом, не то что говорить! Вы клялись в верности! Мало того, вы всем обязаны фюреру и партии! Повторяю, всем! Где бы вы были сейчас, если б не фюрер, я вас спрашиваю! В лучшем случае защищали бы жалкую диссертацию под руководством жидовского профессора. В худшем — показывали бы свои фокусы в цирке или на ярмарке! Ведь ваша семья, кажется, полностью разорилась? Где бы вы были?!

Краска бросилась мне в лицо. Как ни отвратительно, Гиммлер совершенно прав. В конечном счёте, только благодаря своевременной политической победе Гитлера я сижу тут перед одним из самых могущественных людей государства, и у меня есть всё, о чём другие в моём возрасте только мечтают: дома, машины, карьера, собственный научный отдел. Я чувствую себя кругом обязанным той организации, что была некогда создана всего лишь как личная охрана фюрера. Я могу огрызаться, но не способен кусать ту руку, что меня вскормила, это выше моих сил. Гиммлер это знает. Поэтому он нисколько не боится, что я когда-нибудь его убью. Я читаю его мысли, но и он видит меня насквозь.

Он смотрел на меня с удовлетворённой полуулыбкой. Когда он хочет меня осадить, то непременно напоминает, из какого дерьма он меня вытащил. Ему нравится, что меня можно стыдить, и результат всегда зрим и ярок. Тем рептилиям, которые обычно увиваются возле него, вообще незнакомо чувство стыда.

— Я назвал самый безотказный способ, рейхсфюрер, лишь с тем, чтобы вы приняли его к сведению. Вы ведь имеете полное право знать всё.

— Но это я не хочу знать, даже слышать об этом не желаю, вам ясно?

— Тогда перейдём к следующему способу: экзорцизм. Не гарантирую, что данная процедура увенчается успехом, но всё же — кстати, об этом вам лучше переговорить с Керстеном. У него значительный опыт в таких вещах, в отличие от меня.

— Но ведь фюрер узнает.

— Да, скорее всего, но только на подсознательном уровне. Так ли уж это важно? Речь идёт о свободе вашей воли.

Мой визави надолго замолчал. Я знаю, он всегда робел перед Гитлером. Этакая смесь конторского раболепия и религиозного преклонения. Неудивительно, что его так легко поймали, как только он начал сомневаться в своём идоле. Теперь уже не отпустят. Керстен рассказывал мне, что Гиммлер раньше частенько разговаривал с портретом фюрера, когда думал, что остался в комнате один. Теперь это возобновилось — с бесконечными уверениями в преданности. Я слышал его мысли: первый, естественный, испуг прошёл, и теперь Гиммлер вполне сознательно выбирал между свободой своей воли и триумфом воли фюрера.

— Фюрер ведёт нас к победе, — произнёс он наконец, — и, если для этого ему понадобилось сплотить наши ряды своим сверхсознанием, мы должны лишь поддержать его. Я не собираюсь идти против его воли. В последнее время я вновь научился верить в чудеса, Альрих, а спасение фюрера — это уже настоящее чудо. И следующим чудом, я уверен, станет наша победа в войне. Вы-то ведь понимаете, то, что фюрер по-прежнему с нами, — далеко не простое стечение обстоятельств, не так ли?

— Да уж, случайным стечением обстоятельств это точно не назовёшь… зато роковым — очень даже… — Я с превеликим трудом заставил себя не продолжать. — Так что насчёт экзорцизма, рейхсфюрер?

— Я ещё не закончил, — он нахмурился. — Вы скептик, Альрих. Я вытравлю из вас этот разлагающий скептицизм. Верить, повиноваться, сражаться — вот ваши наиглавнейшие задачи. Размышлять предоставьте фюреру! Отныне я не желаю больше слышать вашу бредятину в духе откровений этого свихнувшегося жида Иоанна! Повторяю, если сверхволя фюрера с новой силой сплотила нас в нашей общей борьбе — мы должны повиноваться, благоговея, радуясь, что удостоились такой чести…

— А вы знаете, что, скажем, в случае самоубийства кукловода все ментально зависимые будут вынуждены последовать за ним?

— Не пытайтесь меня запугать. Германия никогда не останется без фюрера.

— Вы всё ещё надеетесь на «Проект „Тор“»? Его достижения, мягко говоря, сомнительны, и кроме того…

— Всё-то вы знаете!

— А ведь я говорил вам, что вся эта затея бессмысленна. Нам неведома технология переселения душ.

— Лучше работайте над собственными проектами, не вклинивайтесь в чужие!..

Керстен в письме просил меня по возможности обработать Гиммлера, расшатать его обновлённую веру в фюрера — но я прямо-таки чувствовал, как последние остатки его здравого смысла утекают сквозь мои пальцы. Чем больше я говорил, тем больше он на меня злился. Я представлял себе сидящего в своём бункере мрачного Гитлера чем-то вроде лебёдки, на которую подобно канату наматывается сознание его подданных — всё быстрее и быстрее, пока от тех не останутся одни лишь послушные оболочки. Солнце переместилось из одного окна в другое и теперь светило мне прямо в левую линзу очков, кромка оправы горела серебром, обшлага кителя были в розовой меловой пыли. От пентаграммы уже мало что осталось. Странное дело — свастика против пятиконечной звезды, в то время как эти два символа очень близки по значению. Коловрат и звезда: свет для созерцателя и свет для путника. Достойный пример едкой иронии столь любимого Гитлером, да и Гиммлером, Провидения.

В конце концов я решился на самую крайнюю меру воздействия из всех, какие только мог себе позволить.

Перемазанным в мелу пальцем я изобразил на столешнице носатый гитлеровский профиль и предложил:

— Давайте-ка я вам погадаю.

Гиммлер посерел. Я вместе с ним почувствовал, как внезапно ставшая вязкой слюна приклеила его язык к нёбу. Холодок чужого страха прошёлся по моей спине лёгким щекочущим ветерком. Всех, кто знает меня в достаточной мере, всегда пугает это моё предложение.

— Нет уж, — Гиммлер даже отодвинулся от стола, — давайте без этого. Нет-нет… — Он тяжко задумался.

Я был уверен, что болезненное любопытство возьмёт верх. Так и вышло. Всегда именно так и бывает.

— Ладно, чёрт с ним… Давайте, — Гиммлер хлопнул себя по женским ляжкам и со скрипом подъехал обратно к столу. — Только на ситуацию. Никаких судеб, вы меня поняли? Только на текущую ситуацию.

Я долго отряхивал от мела ладони и рукава. Гиммлер, поджав губы, разглядывал испохабленную пентаграмму и мои художества, затем со вздохом принялся демонтировать свою советскую мантру и вытирать стол.

Я снял с пояса холщовый расшитый мешочек с рунами. Гиммлер следил за моими действиями покорно, но с неодобрением. Мои руны никогда не лгут, в отличие от астрологических выкладок Вульфа. Те, кто хотя бы раз располагал случаем в этом убедиться, боятся моих гаданий. По правде говоря, мне самому порой становится страшно от того, что у меня получается.

Я встряхнул мешочек: ясеневые пластинки внутри клацнули как зубы. Для гаданий я использую Старший Футарк, двадцать четыре знака, если не считать Чистую Руну, после недолгих колебаний всё же добавленную мной к ряду древних символов из-за явственного ощущения отсутствия некоего важного звена. Многие любители рун в «Аненэрбе» предпочитают оперировать восемнадцатизначным листовским «арманическим» строем, из-за того, что это якобы приближает их к арманам, древним германским жрецам, но я, по чести сказать, не доверяю ни модернизированному Футарку фон Листа, ни его же сказкам об арманах. Гиммлера это раздражает. Тем не менее именно мне он заказывал рунические амулеты для себя и для своей любимой дочери Гудрун.

— Только на ситуацию, — повторил Гиммлер.

Я улыбнулся и сунул руку в шершавую холщовую темноту. Пальцы слепо ткнулись в деревянные пластинки. Когда достаёшь руну, следует представить себя на месте того, на кого гадаешь; учитывая недавний ментальный сеанс, для меня это не составляло труда. Я на ощупь извлёк три руны и разложил в ряд справа налево лицевой стороной вниз.

Гиммлер нервно сцепил пальцы.

— Ну что же, — бодро сказал я, — давайте посмотрим, что у нас получается.

Он поднялся и перешёл ко мне, чтобы видеть руны в правильном положении: при гадании решающее значение имеет положение знаков — прямое или перевёрнутое.

Одну за другой я открыл руны.

— Да уж…

— Что? Что такое? Так плохо?

У меня даже не возникло желания насладиться его беспомощным взглядом.

— Ну, не катастрофически, конечно… но, скажем так, ничего хорошего.

Первой справа, той, что обозначает суть сложившейся ситуации, была перевёрнутая «Феу». Второй, той, что призвана дать совет о наилучшем образе действий, была тяжеловесная «Туризац», тоже перевёрнутая. Последней — и это было самое худшее, поскольку третья руна предсказывает дальнейшее развитие ситуации, — была Чистая Руна, непознаваемая Руна Одина.

— Да… — Я потёр подбородок, размышляя над тем, как подоходчивей донести до шефа то, что я видел в этих рунах. В сущности, Гиммлер и сам неплохо разбирается в сакральном значении древних знаков, правда, Вайстор в своё время порядком задурил ему голову.

— Что это значит? — Гиммлер нервничал. — Да скажите же наконец что-нибудь. Материальные проблемы? Может, имеются в виду бомбардировки городов? А третья что — руны отказываются поведать о будущем?

— Не спешите, всё по порядку. Хочу лишь сразу отметить, рейхсфюрер, что вот этого безобразия, — я постучал пальцем по столу рядом с Чистой Руной, — ещё пару месяцев назад и в помине не было. О чём это говорит, как вы думаете?

— Вы наглец, Альрих, — огрызнулся он. — Не забывайтесь.

Два месяца назад, как мне помнилось, расклад был не так уж плох. Была там руна «Тивац», настойчиво требовавшая от Гиммлера решительных действий… впрочем, что теперь говорить.

— Нынешняя ситуация двусмысленна, рейхсфюрер. Вероятно, вам кажется, что всё вокруг складывается лишь к вашей выгоде. Однако есть и другая сторона, далеко не столь блестящая. Пока вы её не видите, но в дальнейшем придётся столкнуться с большими затруднениями, напрямую вытекающими из сегодняшних благ.

— Уточните, — сухо сказал Гиммлер.

— Я не знаю, во что это воплотится. Это может быть какая-нибудь задача, с которой вы не справитесь, или, скажем, назначение на какой-нибудь пост, пребывание на котором поставит вас в крайне затруднительное положение… Наконец, это может быть чьё-нибудь доверие, которого лучше бы вам вовсе не было оказано.

Гиммлер задумался.

— Умеете же вы травить душу, Альрих… Что вы скажете про вторую руну? «Туризац» — это же врата. Врата куда?

— В данном случае никуда, рейхсфюрер. Это запертые врата, руна перевёрнута. Впрочем, эта руна не обрисовывает ситуацию, а даёт совет. Совет далеко не самый информативный, но какой уж есть. Размышляйте, анализируйте. Не упивайтесь мнимой значительностью вашего положения, за вашей силой сейчас кроется слабость. Не принимайте поспешных решений, не обманывайтесь относительно истинных мотивов ваших действий… Знаете, что мне не нравится: руна указывает на то, что в ближайшем будущем вы не сможете повлиять на ход текущих событий — что самым пренеприятным образом согласуется вот с этим, — я снова постучал ногтем рядом с Чистой Руной.

— Руны ничего не могут сказать о моём будущем?

Последнюю руну я склонен был расценивать скорее как знак того, что в жизнь моего начальника вмешались кармические силы, препятствовать которым, как известно, бесполезно, но решил пока не говорить об этом. Темы кармы лучше сейчас вообще не касаться. Не хватало Гиммлеру окончательно впасть в фатализм.

— Вероятно, по какой-то причине руны просто отказываются говорить. Возможно, вам сейчас просто не следует знать, что вас ожидает. Также возможно, что будущее не определено, и всё зависит от вас, — я сделал упор на последних словах, хотя к тому, что показывали руны, они не имели никакого отношения.

Гиммлер молчал: теперь его мучила неизвестность. Сейчас сам попросит, чтобы я погадал ему на судьбу.

— Вот что, меня все эти неясные намёки не устраивают. Давайте этот ваш знаменитый расклад.

— Расклад «Судьба»? — Я натянуто улыбнулся. Мне и самому хотелось знать, что его ждёт, а точность предсказаний напрямую зависит от присутствия и настроя человека, на которого гадают. Но в то же время я начинал жалеть, что затеял всё это: я надеялся, что поведанное рунами растормошит Гиммлера, как не раз бывало прежде, и не принял в расчёт того, что излишне пессимистичный расклад способен окончательно уничтожить его и без того слабое и недоразвитое намерение избавиться от Гитлера.

Я выложил на стол шесть рун и, чуть помедлив, одну за другой перевернул их лицевой стороной вверх. Расположение рун по форме напоминало крест. Читать их Следовало справа налево и снизу вверх: «Наутиц», «Туризац», «Уруц», «Маннац», «Эвац» — все перевёрнуты — и снова Чистая Руна. Отчасти этот расклад напоминал другой, двухмесячной давности, но кое-что переменилось, и далеко не в лучшую сторону.

— Хотел бы я знать, почему ваши руны постоянно пытаются обвинить меня в чём-то? — брюзгливо осведомился Гиммлер, хмуро разглядывая знаки. Вопрос был задан не без оснований: все шесть рун так или иначе указывали на внутреннее, скрытое в человеке зло.

— Значит, на то есть причина, рейхсфюрер, — отозвался я. — Расклад всего лишь отражает вашу личность.

— А не может ли он отражать ваши возмутительные намёки, которые я сегодня уже слышал? — задумчиво проговорил он, склоняясь над столом так, словно там была разложена карта рейха.

Не с моей рожей пытаться посылать кому-либо долгие отрезвляющие взгляды. Но когда я длинно и строго посмотрел на шефа, тот обмяк и виновато положил ухоженную наманикюренную руку мне на плечо. Я отодвинулся.

— Итак, первой у нас идёт «Наутиц», и если говорить о предпосылках в прошлом…

— Подождите. — Гиммлер со вздохом сел напротив меня. — Ответьте сначала на один вопрос. Вы спрашивали у рун о судьбе Германии? Наверняка спрашивали. Что они говорят?

Я помедлил с ответом: наверное, стоило промолчать. Но всё же я вытащил наугад одну руну из оставшихся в мешочке и сжал её в кулаке.

— «Хагалац», — сказал я и раскрыл ладонь. На ладони лежала руна «Хагалац». Пояснения были излишни.

— Что способно помочь нам избежать этого? — Гиммлер нисколько не удивился. Я чувствовал, именно этого он в глубине души и ждал.

— Уж во всяком случае не гений фюрера, — не удержался я.

— Когда-нибудь вы договоритесь, Альрих…

— Вы знаете что. Мирный договор с Западом. На любых более-менее приемлемых условиях. И совместная борьба против большевиков, иначе от Германии останется то же, что нашей милостью осталось от Польши в тридцать девятом. Ничего.

— Я вас не про это спрашиваю, — поморщился Гиммлер. — Что, по-вашему, требуется нам для победы?

— Для победы?

— Да.

— Вам нужно моё личное мнение, рейхсфюрер? — уточнил я.

— Да.

— Хорошо: «Вриль», «Хаунэбу», орудия типа «Штральканоне»… И ещё это взрывчатое вещество нового типа, о котором говорил Каммлер.

— В общем, долгострой.

— Именно. Если я располагаю верной информацией, массовое производство летающих дисков удастся наладить в лучшем случае года через полтора — и то эти прогнозы были, по-моему, составлены для мирного времени.

— А Шривера и Колера я в конце концов отправлю отдохнуть за электропроволоку, — пробормотал Гиммлер. — Слишком долго они вошкаются.

— Не спешите, рейхсфюрер. По трезвом размышлении ясно, что с двумя фронтами мы не дотянем даже до следующего лета, но… — Я не договорил. Неожиданно разговор вплотную подошёл к той теме, которой я старательно избегал почти год. Странный холод распирал лёгкие, когда я представлял, как вслух высказываю эту безумную идею, мучившую меня с того дня, как я окончательно понял, чем может стать для всех нас Зонненштайн. Я знал, что эта идея рано или поздно вырвется на свободу — даже если я всей душой возжелаю задушить её. Она горячим золотом текла в моей крови и порою жгла невыносимо. Я знал то, о чём больше никто не смел догадываться.

— Рейхсфюрер, — мои губы против воли расползались в похабнейшей ухмылке, — смею предположить, мы сможем получить время на конструирование и выпуск серийной модели «Хаунэбу».

Ну вот, я это сказал.

— Что значит «получить»? — вкрадчиво спросил Гиммлер.

— Я предоставлю всем нам столько времени, сколько необходимо, чтобы восстановить силы. Наладить производство новых типов вооружения. Столько времени, сколько потребуется Германии для победы, — слова хлынули потоком, и я уже не мог остановиться.

Как Гиммлер был прочно связан со своим фюрером чёрными узами, так и я был прикован к уродливой империи, порождённой тем же самым фюрером. В тисках двух фронтов каждый клочок германской земли был моей плотью и кровью. Эта земля была моей страной, страна же приравнивалась к государству — и я застыл в этой алхимической смеси понятий, как доисторический муравей в капле янтаря.

— Я дам вам такое оружие, которого больше нет ни у кого, рейхсфюрер. Оружие, позволяющее повелевать самим Временем. Оружие, которое сделает Германию непобедимой. Зонненштайн — это истинное чудо-оружие, это то, что по одному вашему приказу изменит ход времени во всей Германии… Я всё рассчитал. Я знаю, как это сделать. Я сумею это сделать.

Невыразительное лицо шефа почти не изменилось — обычная его конторская, простоватая и в чём-то неуловимо лукавая улыбка, совершенно не трогающая тусклых глаз. Однако на сей раз в глазах Гиммлера на мгновение вспыхнул острый огонёк: словно где-то вдалеке распахнулась топка печи.

— Вы никогда не разочаровываете меня, Альрих.

Я слушал его, но память внезапно обратилась к другим, произнесённым когда-то им же словам — тем, что я услышал от него после первого моего отчёта по равенсбрюкскому делу: «Теперь вы знаете, что такое сотня трупов, лежащих рядом…»

— Я очень доволен вами.

«Или пятьсот трупов…»

— Вами и вашей работой.

«Или даже тысяча лежащих трупов».

— Я всегда верил в вас и знал, что вы — представитель нового поколения немцев.

«Выдержать такое — вот что закаляло нас. Это славная страница нашей истории».

— Благодаря таким людям, как вы, мы выиграем эту войну. Выиграем по законам истории и природы.

Это произнёс не сидящий напротив рыхлый близорукий человек в сером мундире, а всё то, что стояло за ним.

Как на сей раз меня встретят Зеркала?

— Благодарю, рейхсфюрер, — сказал я. — Клянусь, я сделаю всё для нашей победы.

Content

Оксана Ветловская
ИМПЕРСКИЙ МАГ

1. КАМЕНЬ СОЛНЦА

Тюрингенский лес, окрестности Рабенхорста Июль 1942 года

Побережье Нормандии, Дьепп 19 августа 1942 года

Мюнхен 24 августа 1942 года

Мюнхен — Берлин Начало декабря 1939 года

Мюнхен Июль 1940 года

Мюнхен 8 января 1943 года

Мюнхен Январь — февраль 1943 года

Тюрингенский лес, окрестности Рабенхорста 11 февраля 1943 года

Йена 15 февраля 1943 года

Тюрингенский лес, окрестности Рабенхорста 16 февраля 1943 года

Мюнхен Май 1943 года

Швейцария, Вальденбург 22–23 августа 1943 года

Мюнхен Октябрь — ноябрь 1943 года

2. ВОРОНОВ МОСТ

Фюрстенберг — Равенсбрюк 22 ноября 1943 года

Равенсбрюк 23 ноября 1943 года

Равенсбрюк 25 ноября 1943 года

Равенсбрюк 1 декабря 1943 года

Мюнхен Декабрь 1943 года

Мюнхен Конец декабря 1943 года

Мюнхен 2–3 января 1944 года

Равенсбрюк 4-10 января 1944 года

3. № 110877

Мюнхен — Штахельберг (окрестности Нюрнберга) Январь — февраль 1944 года

Штахельберг Февраль 1944 года

Мюнхен 13–17 марта 1944 года

Штахельберг 17 марта 1944 года

Штахельберг 18–29 марта 1944 года

Штахельберг 29 марта 1944 года

Мюнхен Апрель 1944 года

Штахельберг 14–20 апреля 1944 года

Штахельберг — Нойкирхен 23 апреля 1944 года

Мюнхен 24 апреля 1944 года

Штахельберг Конец апреля — май 1944 года

Штахельберг Июнь 1944 года

Мюнхен — Берлин 13–14 июля 1944 года

Штахельберг 15 июля 1944 года

4. РУНА ЖИЗНИ И РУНА СМЕРТИ

Киль — Штахельберг 16–18 июля 1944 года

Берлин — Вайшенфельд 19–20 июля 1944 года

Штахельберг 28 июля 1944 года