Уолтер Лакер

Черная сотня. Происхождение русского фашизма

Издано при поддержке Фонда «Открытое общество» (Фонд Сороса), Нью-Йорк.

Перевод книги любезно предоставлен издательством «Проблемы Восточной Европы» (Вашингтон, округ Колумбия, США)

Предисловие к русскому изданию

Когда я писал эту книгу, а это было задолго до октября 1993 года и задолго до выборов, на которых партия Жириновского оказалась второй по силе, я, конечно, не знал, насколько злободневным станет предмет моего исследования. В Советском Союзе фашизм был абсолютно табуизированной темой — исключая разве что случаи политической декламации. А сейчас все внезапно заговорили о фашизме и необходимости с ним бороться, вспомнили о Веймарской Германии и о других аналогичных ситуациях. Я знал, что в России подготовлено поле для развития — в широком смысле — европейского фашизма 20–30-х годов. Это суждение отнюдь не разделяли многие наблюдатели в России и на Западе. Некоторые считали мою озабоченность крайними правыми неуместной, а мои предложения чересчур тревожными. В самом деле, рецензируя настоящую книгу, известный историк русской революции профессор Ричард Пайпс написал, что мирное продвижение России к демократии более или менее предопределено, — и рецензия его была озаглавлена «Ложная тревога». Я уверен, что очень скоро он будет испытывать трудности из-за этого заголовка.

Но должен признаться, что, работая над книгой, я не думал, что фашистское движение объявится на российской политической сцене так быстро и при такой поддержке избирателей. Русское издание книги необходимо сопроводить коротким пояснением. Нет нужды говорить, что это книга не о Жириновском. Речь идет об исторических обстоятельствах и движении политических созвездий, которые сделали Жириновского возможным. Я не пророк и не знаю, добьются ли эти силы новых успехов или бесследно распадутся — так же быстро, как и появились[1].

Но даже если я окажусь не прав, источники и опасность фашизма будут существовать еще долго.

Российским читателям следует помнить, что мое исследование было написано для западной аудитории. В книге для русского читателя я мог бы сократить определенные разделы, а некоторые темы развить более подробно. У меня не было намерения писать о русском патриотическом движении вообще, или о русских правых, или о консерваторах в целом. Это важные темы, но главной для меня была тема крайних правых — тех, кто в широком смысле стал наследниками традиций «черной сотни». Я намеренно говорю «в широком смысле», поскольку посткоммунистическая Россия 1994 года абсолютно не похожа на царскую Россию 1905 года. То обстоятельство, что крайние правые и необольшевики сблизились (не только в России, но сейчас и во Франции), не случайно. Радикальный популизм может сдвигаться влево или вправо с одинаковой легкостью, во всяком случае, старые ярлыки не имеют особого значения. В 1905 году черносотенцы и большевики убивали друг друга, сегодня их отношения куда лучше. Некоторые английские и немецкие рецензенты этой книги были удивлены тем, что автор целенаправленно писал книгу об идеях и людях, которые ему явно неприятны. Но у меня не было намерения писать полемическую книгу. Я изучал фашизм и знаю, что это не то движение, с которым можно сражаться и идеи которого можно опровергать разумными доводами. Антисемит не полюбит евреев, даже если он убедится, что множество евреев получили Нобелевскую премию и замечательно играют в шахматы и на скрипке.

Господина Сергея Бабурина как-то спросили, почему он не присоединился к Фронту национального спасения. Он объяснил — и это было одним из наиболее разумных его высказывании, — что находит затруднительным работать с людьми, которые не могут связать двух предложений, не проклиная жидомасонский заговор. Соответственно, я считаю неуместным на каждой странице книги напоминать читателю, что правый экстремизм — плохое лекарство и, придя к власти, крайняя правая ввергнет Россию в глобальную катастрофу. Пусть читатель сам делает выводы.

В этой книге я сосредоточился больше на идеях крайней правой, а не на ее составляющих. Есть несколько причин для этого, но основная та, что партии и секты постоянно меняются, они объединяются и раскалываются каждые несколько месяцев, возникают снова, меняют названия, поэтому анализировать это постоянное движение трудно, а зафиксировать в книге и вообще невозможно. Пока она издается, возникнут новые структуры, которых никто не мог предвидеть, и это будут не последние изменения.

Я без пессимизма смотрю на будущее России, мне трудно объяснить распространенное среди русских отчаяние, и я считаю его недостойным великой нации. Конечно, российская история последних двухсот лет полна пессимистических нот, но все же, по моему впечатлению, она не располагает к столь глубокому отчаянию. Русская интеллигенция говорит и пишет о грядущем апокалипсисе, но действует так, будто он еще очень далеко. Конечно, нет места и для чрезмерного оптимизма: мы видим массу проблем, и прежде всего отсутствие у России опыта в том, как управиться с фашизмом. Путь России к процветанию и свободе не будет похож на путь Германии после 1945 года. Это будет очень длинный путь, не всегда прямой, с отходами назад. Учитывая неизбежный долгий экономический и политический кризис, можно с точностью предсказать, что крайняя правая в союзе с неокоммунистами и, возможно, военными кругами имеет шансы на успех.

С тех пор как появилось английское издание этой книги, история не стояла на месте и тенденции, раньше едва различимые, теперь стали яснее. Не произошло возрождения великой монархии, казачество не стало ведущей политический к силой национального масштаба. Во время кризиса в сентябре — октябре 1993 года церковь призывала не проливать кровь и пыталась примирить обе стороны, правда, без особого успеха. Несмотря на заметное религиозное возрождение, большинство русских не видит в церкви политического наставника. Церковь — за некоторыми примечательными исключениями — не спешила предлагать себя в руководители, но настаивала на своем моральном приоритете. Некоторые священнослужители открыто встали на сторону крайней правой, одним из них был Иоанн, митрополит С.-Петербургский. Его призывы были откровенно шовинистическими и антисемитскими; до 1990 года он не был известен как выдающийся патриот. Возможно, этот человек переменился недавно, а возможно, раньше он считал рискованным высказывать свои истинные убеждения. Некоторые его коллеги все еще осторожничают, хотя их симпатии, может статься, недалеки от Иоанновых.

Будущее крайней правой — это, видимо, Жириновский. А если он споткнется и упадет, его сменят молодые лидеры — Николай Лысенко, Николай Павлов, Сергей Бабурин и лидер коммунистов Геннадий Зюганов. Призывы коммунистов будут слушать лучше, если они решатся изменить название партии, отбросить старые лозунги, отречься от Ленина и Сталина, популярных только у старшего поколения.

Анализ декабрьских выборов 1993 года показывает, откуда берет силы движение крайней правой. Здесь нет сюрпризов. Поддержка пришла прежде всего от тех, кто пострадал в результате реформ 1989–1993 годов, а таких очень много. Поддержали не Проханова и Бабурина, которые поставили себя в положение, называемое на футбольном языке «офсайдом». Поддержали Жириновского, хитрого демагога, несмотря на то, что истеблишмент крайней правой не доверяет ему и держит на расстоянии.

Как обстоят дела с финансовой помощью крайней правой? Деньги сами по себе еще не сила. Генерал КГБ Стерлигов понял это во время октябрьских событий 1993 года, когда он не сумел послать ни одного боевика к «Белому дому» и Останкино, а Баркашов, фашист и мастер карате, мобилизовал несколько сотен. Потом вспомнят, что ни «Память», ни соколы Жириновского не участвовали в сражении, да и некоторые другие правые лидеры и организации не пожелали быть замешанными. А те, кто пошел — например, Константинов и генерал Макашов, — теперь, возможно, об этом жалеют о финансировании крайней правой известно мало. Значительные суммы, несомненно, поступают от московских и провинциальных новых бизнесменов. Другие платят потому, что искренне симпатизируют патриотам, не принадлежащим к «компрадорской буржуазии», третьи — потому что жизнь приучила их к перестраховке. Во всяком случае, не похоже, чтобы хотя бы одна группа существовала исключительно на членские взносы. Каковы иные источники финансирования? Таинственно исчезнувшие деньги компартии? Деньги КГБ? Саддам Хусейн? В свое время понадобилась мартовская революция 1917 года, чтобы выяснить источники финансирования «черной сотни», так что вряд ли у нас скоро появятся бесспорные факты насчет денежных ресурсов нынешних правых.

Крайняя правая не обходится без внутренних идеологических ссор. Даже такие безупречные и страстные функционеры, как Шафаревич[2] и Кожинов[3], подвергаются нападкам, которые со стороны воспринимаются как абсолютно несправедливые — ведь, по существу, эти люди много дали патриотическому движению. Нападающая на них госпожа Глушкова как идеолог не имеет никакого веса, она напоминает маленькую, но очень агрессивную собачонку, которых держат на страх почтальонам и случайным посетителям, — облаивают и кусают всех прохожих без разбора.

Однако в ее высказываниях есть некоторая логика. Основная ее мысль в том, что некоторые руководители правых зашли слишком далеко в своем антикоммунизме и это объединяет крайнюю правую с прямолинейным и модернизированным сталинизмом. Антикоммунизм, утверждает критик, есть самое яркое проявление русофобии. Словно в подтверждение этой точки зрения, журнал «Молодая гвардия», помещавший полемические выступления Глушковой, напечатал также полный текст «Протоколов сионских мудрецов». Другим функционером крайней правой, оказавшимся под огнем, был неутомимый господин Дугин, который представил России забытых или малоизвестных теоретиков западноевропейского фашизма и собственные геополитические воззрения [4]. Ксения Мяло и другие правые высмеивали его странную синтетическую идеологию — смесь Достоевского, Муссолини и Леонтьева [5].

Сергеи Кургинян, театральный экспериментатор, один из энергичных новаторов и, конечно, самый продуктивный идеолог новой правой, выразил тревогу в связи с нарастающей фашизацией и вступил в длительную полемику с Дугиным, а главное — с его патроном Прохановым, редактором газеты «День». До событии октября 1993 года «День» был ведущим органом крайней правой, более читаемым и цитируемым, чем другие издания. С каждым выпуском газета становилась все резче и иррациональнее, а говоря напрямик — безумнее. Это вызывало неудовольствие умеренных и более здравомыслящих правых кругов. Многие задавались вопросом, в какие же силы верит государственник Проханов, публикуя в своей газете истории об ужасных заговорах и преступлениях, о черной магии и сатанизме? Юрий Власов, несомненно, верит в эти вещи, но Проханов? Вероятно, нет, однако он вынужден быть таким, каково большинство его читателей.

Споры и ссоры в правых кругах можно обсуждать очень долго. Но суть дела в том, что есть принципиальные различия между «полноценными националистами» вроде Шафаревича и национал-большевиками, которые хотят сохранить основы старой системы и восстановить сталинские традиции. Существует конфликт между теми, кто хочет восстановить прежний Советский Союз, и теми, кто считает его тяжким бременем и мечтает о Славянском союзе на основе России и Украины. Некоторые видят будущее России только в союзе с мусульманами и пробуждающейся Азией, другие, наоборот, считают агрессивный исламский фундаментализм и развивающийся Китай главной угрозой России на десятилетия вперед. Некоторые хотят сохранить старую сельскохозяйственную систему, другие считают, что она долго не протянет. В последние годы о разногласиях стали говорить больше. Периодически полемика стихает, ибо надо сражаться с общим врагом — демократами и реформаторами, но затем дискуссии снова вспыхивают, поскольку они касаются реальных, базисных проблем. Кого сейчас интересует, что сказал Шафаревич и почему Глушкова с ним не согласилась? Герой дня — Владимир Вольфович, который, насколько я знаю, никогда не слышал о Кожинове, не говоря уже о Дугине. Он их презирает так же, как Гитлер презирал идеологов крайней правой. Те бесконечно разглагольствовали и устраивали бесконечные свары, пока Гитлер не вышел на сцену в Мюнхене в 1920 году и не превратил прежние дискуссионные клубы и секты в массовое движение. Тем не менее личности не так важны — значение имеют политические, социальные, экономические проблемы, которые они обсуждают. С определенного момента даже фашистское движение должно иметь конкретную программу, если хочет добиться успеха.

Утверждение, что личности сами по себе не так уж и важны, относится ко всем участникам фашистского движения — кроме лидера. Все исследователи фашизма согласны в одном: неизвестно, пришли бы к власти германские наци или итальянские фашисты, не будь Гитлера и Муссолини. А если пришли бы, то политика их была бы иной — возможно, не такой экстремистской. Впрочем, даже Гитлер нуждался во множестве способных лидеров, стоявших ступенькой ниже, — вроде Геббельса, Геринга, Гиммлера и других. То, что у Жириновского на сегодняшний день таких людей нет, — большой недостаток его движения. Некоторые западные рецензенты критиковали мою книгу за то, что она не проясняет до конца, что такое крайняя правая, какие группы к ней принадлежат, где четкая граница между ней и другими движениями. В определенной степени я признаю свою вину. Меня куда больше заботят идеи, чувства, побуждения крайней правой, чем ее организационные структуры. Русские политики находятся в постоянном движении, и, видимо, так будет продолжаться еще долго. В зависимости от обстановки люди и группировки, принадлежащие к центру, сдвигаются вправо, и наоборот, некоторые правые становятся более умеренными. Где-то в этой книге я написал: неудивительно, что весь спектр русских политиков сдвинулся вправо. При таких обстоятельствах, сдается, невозможно, да и неправильно, провести четкую границу между «экстремистами» и «умеренными». Возникают странные союзы, они будут возникать и в дальнейшем, поэтому любая попытка классифицировать их, как это делают ботаники, зоологи или химики, обречена на провал. Постоянные изменения в русской крайней правой — реальный факт, и попытки выявить искусственный порядок в беспорядочной, по существу, ситуации не только не прояснят положение вещей, но, наоборот, могут привести к еще большей путанице. В настоящее время попросту невозможно четко отделить крайнюю правую от умеренных, «респектабельных» правых. Например, большие разногласия есть среди казаков, в монархическом лагере, между, скажем так, государственниками различной ориентации. Больше того, в зыбкой ситуации люди склонны изменять свои убеждения, иногда на противоположные. Если Александр Зиновьев в предисловии к рассказу Кирилла Ханкина «Охотник вверх ногами» писал, что советская система стремится завоевать весь мир, то десять лет спустя он обвинил Америку в тех же преступлениях, которые прежде приписывал Москве. Юрий Власов начинал свою публицистическую карьеру с массированных нападок на КГБ, а через несколько лет присоединился к черносотенцам. Даже Максимов и Синявский нашли общий язык — по крайней мере, оба одинаково относятся к Ельцину после октябрьских событий 1993 года.

Примеров того, как резко менялась ориентация русских политиков, бессчетное множество. Тем не менее у крайней правой есть черты, которые позволяют определить ее почти безошибочно, и в этой книге я в нескольких местах указываю на них: правые не видят своей вины ни в каких бедах России, они постоянно заводят волынку о преступлениях предателей и внешних заговорщиках (американцы и Запад в целом, либералы, евреи, масоны, католики и так далее). Другой вопрос, являются ли эти группы и люди действительно фашистами (пусть даже пара- или протофашистами), либо они просто следуют прежним традициям крайней правой.

Не каждый шовинист, антидемократ или антисемит — непременно фашист. Фашизм, персонифицированный в Гитлере и Муссолини, умер, и его дело кончено. Но, как показывают недавние события в Западной Европе, в определенных условиях фашизм может вернуться. В посткоммунистической России рост фашистских или полуфашистских настроений подкрепляется сильной советской (коммунистической) составляющей и желанием восстановить империю. Историк не пророк, будущее не предопределено, но нет сомнения, что в грядущие годы правая будет играть в России важную политическую роль.

Мое имя известно в России только специалистам. Я не профессиональный советолог, в круг моих интересов входила европейская история XIX и XX веков, и в особенности меня занимали крайние правые и левые движения (иначе сказать, фашизм и коммунизм), политическое насилие и проблема поколений в политике. Две мои книги (может быть, больше) переведены на русский язык, но мало кто из русских читателей знаком с ними. Первая — «Россия и Германия» — появилась в Вашингтоне, другая — «Долгий путь к свободе через гласность» — была одной из последних, если не самой последней, что издали тиражом в 300 экземпляров для членов ЦК КПСС и других сановников, простым смертным она была недоступна. Анонимный автор предисловия написал, что профессор Лакер чересчур пессимистично смотрит на реформы 1988–1990 годов. Я был бы рад, если бы мой прогноз не оправдался, но история распорядилась по-своему [6].

Вашингтон — Лондон, январь 1994 г.

ВВЕДЕНИЕ

Бурная история России вновь вступает в период смуты[7]. Беспокойным временам не видно конца, и исход их вряд ли предсказуем. Среди немногих прогнозируемых явлений одно просматривается отчетливо: на сцену возвращаются националистические движения, твердо верящие в то, что Россию может спасти сильное авторитарное правительство, которое восстановит закон и порядок и будет проводить консервативную политику. В настоящей книге рассматриваются происхождение этих движений, источники их силы и внутренние противоречия, а также возможные последствия для России и всего мира.

В целом политика России становится более «национальной», и эта тенденция будет продолжаться. Таково неизбежное следствие распада Советского Союза. Многие миллионы русских оказались за пределами новой России; в то же время сепаратистски настроенные этнические группы внутри России, например татары, настаивают на автономии, а то и на полной независимости. Если совсем отпустить поводья, эта тенденция поставит под вопрос само выживание Российской республики. Проблемы могут быть решены или, по меньшей мере, смягчены и ослаблены, если восторжествуют умеренность и здравый смысл. Но во времена кризисов этого всегда не хватает, а поскольку во всех нерусских республиках, среди всех нерусских народов преобладают сильные националистические настроения, сцена для столкновений оказывается вполне подготовленной. Эпоха национальных конфликтен, закончившаяся в Европе в 1945 году, возрождается в Восточной Европе и бывшем Советском Союзе.

Многие годы внимание людей, изучающих Россию, было сосредоточено на левых движениях. Думается, тому были веские причины: в 1917 году правые потерпели сокрушительное поражение и затем распространение их идей ограничивалось небольшими сектантскими группами среди русских диссидентов и еще более узкими кругами среди диссидентов советских. Политического значения правые не имели, в идеологическом отношении они не могли предложить ничего привлекательного. Зачем в таких обстоятельствах растрачивать внимание на манифесты небольших групп эксцентричных личностей, не имевших, как считалось, никакого будущего? Конечно, такое впечатление не было верным. Хотя национализм и идеи правой ушли на дно, они вовсе не были мертвы. С тех пор как Сталин по необходимости выбрал путь «построения социализма в одной отдельно взятой стране», Советский Союз становился все более национал-социалистическим. Коммунисты на словах вдохновенно призывали к интернационализму, но Россия, как отмечали многие наблюдатели, становилась такой же националистической, какой она была при царях. Уже в начале 20-х годов не было недостатка в пророках (главным образом, среди эмигрантов), предсказывавших, что советский режим будет становиться все более националистическим и русско-традиционалистским и что его левое крыло со временем зачахнет. Такие мысли высказывала группа «Смена вех» (Берлин, Париж). Некоторые идеологи этой группы позже вернулись в Россию и в большинстве погибли. Тенденцию они уловили правильно, но ошиблись в сроках. В чем-то они были настоящими пророками, однако многие их суждения были совершенно неверными. Моя первая статья по русской истории была посвящена «Смене вех», и, изучая этот феномен, я убедился, что уловить новую тенденцию в идеологии и политике не очень трудно. Однако в реальном мире некоторые тенденции так и не достигают зрелости, во всяком случае, зреют очень долго, ибо всегда есть тормозящие факторы. Понадобилось величайшее политическое потрясение нашего времени — падение коммунизма и Советского Союза, чтобы русская правая смогла вернуться на арену истории. Пока существовал советский режим, самое большее, на что мог рассчитывать русский националист, это нечто подобное национал-большивизму, который и сегодня имеет немало сторонников (нельзя недооценивать сильной коммунистической составляющей в идеологии новой русской правой). Лишь после распада официальной советской идеологии появилась возможность открытого распространения традиционных правых идей и лозунгов. Можно возразить, что различие между официальным дореформенным антисионизмом и нынешним антисемитизмом не слишком велико. Каждый знал, что «антисионизм» — всего лишь кодовое слово, подлинный смысл которого был ясен даже самым неискушенным. Или другой пример. «Русофобия» — ныне один из основных паролей русских правых; однако сама концепция существовала еще до 1987 года под различными названиями, одним из них, в частности, было «антисоветизм». В этих аргументах есть доля правды, но верно также, что до эпохи гласности лобовая атака против официальной идеологии была невозможна: немыслимо было восхвалять монархизм или белую армию эпохи гражданской войны. Крушение советского коммунизма создало идеологический и политический вакуум, а природа в России не терпит пустоты больше, чем где-либо в мире. Некоторые увидели в крушении диктатуры уникальный шанс вернуть России свободу, увидели в этом проявление общемирового процесса — движение в сторону демократических институтов, о чем мечтали поколения русской интеллигенции. Но этому противостоит множество обстоятельств. Демократические традиции не имеют глубоких корней в русской истории. Кроме того, распад советского режима с неизбежностью вел к тяжелому кризису — политическому, социальному и экономическому. Такие эпохи не благоприятствуют укреплению демократических институтов. Поэтому у правых националистических сил есть неплохие шансы в борьбе за душу России и за ее политическое будущее.

В этой книге исследуются именно русская крайняя правая и крайние русские националисты. Однако агрессивный шовинизм и ксенофобию можно встретить во всех бывших советских республиках. Поэтому перспективы демократии в большинстве республик, даже в самых развитых», нельзя расценивать высоко, и уж конечно, демократия там — не дело близкого будущего. Помех было бы меньше, если бы удалось найти модель сосуществонания и мирного сотрудничества бывших республик. Но ее нет. и в результате повсюду обостряется напряженность межнациональных конфликтов. Если демократии суждено потерпеть в России поражение, то список ответственных за это будет длинен: в него можно будет включить и царей, и коммунистических правителей страны — и те, и другие не смогли своевременно превратить империю в содружество свободных народов. В список могильщиков демократии можно будет включить и сепаратистов, которые пользуются вновь обретенной свободой не для примирения и компромиссов, а для нападок друг на друга и на Россию и которые в мгновение ока превратились из угнетенных в угнетателей.

Попытаемся изложить вкратце идеи русских националистов. Правые доказывают, что намного предпочтительнее было бы постепенное, медленное преобразование Советского Союза. Цена, уплаченная за демонтаж прежней системы — утрата всех нерусских республик, включая Украину, — оказалась слишком высокой. Из-за слабости центра три века русской истории пошли прахом за несколько августовских дней 1991 года. Для спасения того, что осталось, необходимо духовное и политическое возрождение и возвращение к национальным и религиозным ценностям русского народа. Принятие ценностей Запада и копирование западных институтов не имеет смысла. Россия всегда шла своим путем; чуждые политические системы непригодны для России. Это относится и к парламентской демократии, ибо, как пишет Солженицын, вражда партий искажает волю народа.

В это беспокойное время страна нуждается не только в твердой руке, но и в системе национальных и религиозных верований, которые поддержат ее в предстоящие тяжелые годы, а то и десятилетия. Эти верования существуют, их надо лишь поднять из руин и вновь ввести в сознание народа. Единственная альтернатива этому — нигилизм, дальнейший упадок, погружение в анархию, а возможно, и полное исчезновение русского народа.

Таковы в общих чертах аргументы «русской партии» против «западников» [8]. Эту точку зрения разделяют — по крайней мере, до известной степени — и некоторые либералы, которые соглашаются, что нигде в мире еще не было ситуации, чтобы тоталитаризм трансформировался в демократию (за исключением разве что тех случаев, когда страна терпела полное военное поражение и подпадала под иностранную оккупацию). Нужен переходный период, при котором обществом будет руководить сильная авторитарная центральная власть. Чем хуже становилось положение, тем убедительнее выглядели лозунги «русской партии». Однако ее доводы были противоречивы и непоследовательны. Русские националисты всегда заявляли, что прежний (коммунистический) строй был режимом «национального нигилизма», а это несправедливо по отношению к Сталину и его наследникам, чей антикосмополитический пыл до сих пор остается непревзойденным. В частности, коммунистический режим заявлял, что все важные изобретения сделаны русскими. Начиная с 30-х годов традиционные герои русской истории, от Александра Невского до генералов XIX века, стали объектами благоговейного почитания. После разоблачения коммунизма Дмитрий Донской, ведший русских в Куликовской битве (1380), и Сергий Радонежский — игумен Троице-Сергиева монастыря, благословивший Дмитрия и его воинов в канун битвы, также стали национальными героями. Разумеется, акценты сильно изменились, но вряд ли это можно назвать духовной революцией. Непосредственные трудности, стоящие перед Россией, носят в основном экономический и социальный характер. Но у национализма pur sang [9] нет своего социально-экономического учения. Русские националисты весьма красноречивы, когда выражают свое недовольство капитализмом или жалуются на него, однако они не выдвинули никакой альтернативы — только общие банальные рассуждения на тему национальных интересов и национальной солидарности.

Национализм по-прежнему может быть могучей силой в деле мобилизации недовольных и обиженных, а также тех, чьи патриотические чувства глубоко оскорблены, кто верит, что для спасения Отечества должны быть предприняты радикальные и даже насильственные действия. Существует освященная временем русская склонность к радикализму и экстремизму, к безоглядному, далеко выходящему за пределы здравого смысла следованию идее и идеалу. Русские взяли на вооружение социализм — политическое учение, которое в других странах привело к демократии и социальному обеспечению, — и превратили его в кошмар. Есть опасность, что национализм, весьма взрывная сила и в лучшие времена, приведет к тому же, если его будут питать ненависть и эгоизм, если его будут насаждать за счет других ценностей; тогда и он превратится в чудовище.

Коммунизм и национализм всегда были главными областями моих научных интересов; в 1960-е годы исследование идеологических корней нацизма привело меня к изучению «черной сотни» и «Протоколов сионских мудрецов» [10]. Я вырос в условиях тоталитарного режима, когда националистические страсти охватили всю Европу; видимо, это помогло мне понять различные формы национализма. Но это же обстоятельство помогло мне прийти к выводу, что исторические параллели имеют только лишь ограниченную ценность. Некоторые западные и русские авторы подчеркивают сходство ситуаций в нынешней России и в поздней Веймарской республике, при начале нацистского движения. Есть здесь некоторые черты поразительного идейного сходства (об этом подробнее — далее), но немало и решительных различий. Политическая обстановка в посткоммунистической России совершенно не похожа на ту, которая сложилась в Германии в 1932 году.

Во времена политической поляризации и радикализации в России иностранцы, пишущие о русской правой, обречены на обвинения в «русофобии», если только они не демонстрируют безоговорочную поддержку крайних правых взглядов. Эта книга писалась не ради полемики. То, что в России есть правоэкстремистское движение, — не такое уж поразительное открытие. Подобные партии существуют практически в каждой европейской стране, а также в Америке и в других местах. Чудом было бы, если бы Россия оказалась исключением. Я — не русский, и боль России не может быть моей болью. Но я могу понять чувства русских перед лицом катастрофы и симпатизировать им. Я достаточно знаком с русской темой, чтобы знать: история России — не только история прислужничества, отсталости и упущенных возможностей. Многое в русской культуре вызывает мое восхищение, и многие черты русских людей — симпатию. Я твердо убежден, что русский народ заслуживает лучшей доли. В истории народов бывают бури и затишья, и, вероятнее всего, Россия в конце концов справится с нынешним бедственным положением.

Я хорошо понимаю негодование и чувство униженности, которые испытывают многие русские в этот критический период. Вероятно, крушение старой Советской (Российской) империи было неизбежным. Однако распад ее принял катастрофический характер, и страшные последствия будут ощущаться еще долго. Если Россия примет все требования новых республик, если она поддастся устремлениям сепаратистов, предав забвению ее собственные национальные интересы, произойдет беспрецедентное в истории самопожертвование. Здесь не может быть существенных разногласий между русскими патриотами справа и слева. Нравственного или исторического закона, предписывающего народам и обществам кончать самоубийством, не существует.

Патриотизм — не монополия правой. В известной статье на смерть Константина Аксакова Герцен писал: «Да, мы бы были противниками их, но очень странными. У нас была одна любовь, но неодинакая… И мы, как Янус или как двуглавый орел, смотрели в разные стороны, в то время как сердце билось одно» [11].

В те более цивилизованные времена спор славянофилов и западников был всего лишь «семейной разладицей» (Герцен) внутри русской интеллигенции. Куда в ретроспективе истории отнести Петра I? Он был величайшим проводником идей Запада, но он же говорил, что Европа надобна России на несколько десятилетий, а потом Россия сможет повернуться к ней спиной. Чаадаев писал, что в истории России он не видит ничего иного, кроме варварства и грубых предрассуждений, — ни величественных воспоминаний, ни вдохновляющих примеров. Но и его не изгнали из рядов русских патриотов за откровенную русофобию: даже критики Чаадаева знали, что им двигала не ненависть, а любовь, сочетавшаяся с глубоким отчаянием. Они были готовы если не простить, то понять даже такую эксцентричную личность, как Печерин, который покинул Россию и обратился в католичество. Он писал: как сладко ненавидеть отечество и жадно ожидать его окончательного разрушения…. Раскол по-настоящему углубился с приходом второго поколения славянофилов — «людей, бегущих от реальности в мир исторических фантазий». Погодин обнаружил, что Россия абсолютно отлична от Европы во всех отношениях, начиная от климата и физиономических черт, что она подвергла все достижения человечества великому синтезу и привела к гармонии все цивилизации, примирив сердце и разум. Широкое распространение получила идея «прогнившего Запада», а затем, после победы реакционеров в 1849 году, ее стало разделять немало левых западников.

Я обратился к западникам и славянофилам XIX века только лишь для того, чтобы показать историческую перспективу отношения нынешних правых националистов к русской интеллигенции. Правые считают, что демократы («демофашисты», как они иногда говорят) не любят свою страну так, как любят ее они; что демократы — пришельцы, ненавидящие русское наследие, и их губительное влияние должно быть вытравлено. Если уж говорить об исторической парадигме, то здесь следует скорее вспомнить об отношении крайней правой к немецким интеллектуалам в последние годы Веймарской республики. Правые всюду видели бездушный материализм и духовное разложение: в открытую разрушались национальные ценности, восхвалялись преступления и сексуальные извращения. Безродные космополиты высмеивали любое проявление здорового патриотизма.

Этот моральный распад происходил не по воле случая — он был результатом продуманного заговора мирового еврейства, поставившего своей целью разрушить все здоровое, что еще осталось, дабы страна никогда больше не смогла оправиться и вновь подняться во всем своем величии. Настаивая на своей принадлежности к огромному большинству, крайний правый интеллектуал тем не менее ощущал себя в глубокой изоляции. Враг был вездесущ, он господствовал на сцене, он сидел в первых рядах, и он направо и налево раздавал рыцарские звания, вовлекая в свой орден духа и европеизма. Предметы потребления, предлагаемые врагом, были нарасхват, будь то теория относительности или модернистское искусство, демократия или большевизм, пропаганда в пользу абортов или против правопорядка, мерзкая негритянская музыка или танцы голышом. Короче говоря, не было в истории более постыдной диктатуры, чем диктатура демократической интеллигенции [12].

Эти строки, относящиеся к Германии, были написаны в 1933 году. В этом же виде, без каких-либо изменений, они могли бы появиться в последних выпусках «Дня» или «Русского вестника», изданий, выражавших взгляды русской правой.

Во времена глубоких духовных и политических кризисов, подобных тому, что охватил ныне Россию, душевное равновесие людей подвергается тяжелейшему испытанию. Возникает опасность ухода во всякого рода фантазии — а то и хуже. В более спокойные периоды русской истории находились пророки, которые провозглашали, что историческая миссия России — спасти человечество. Вера во всемирное значение своего народа и в его превосходство над другими народами не слишком опасна, пока ее не утверждают силой оружия; и она — не исключительная особенность России. Один француз писал, что у каждого человека есть два отечества — «Lе sien et plus la France» [13].

Десятилетиями немецкие школьники учили наизусть строки поэта Гейбеля: Und es mag am deutschen Wcscn einmal noch die Welt genesen.[14]

Аддисон писал о трех фундаментальных символах веры каждого истинного англичанина — что он в одиночку может побить трех французов, что Темза — самая красивая река в Европе и что нет произведения искусства более великого, чем Лондонский мост.

В России вера в историческую миссию не стоит сейчас на повестке дня, но в мышлении русской правой имеется черта, которая представляет серьезную угрозу, — это склонность к паранойе. В этой книге я рассматриваю различные проявления мании преследования и веры в теорию заговоров. Довольно безвредный вариант мании — убежденность в том, что в смерти правителя (любого правителя, от царевича Дмитрия, сына Ивана Грозного, до Александра I и Сталина) обязательно повинны заговорщики, либо же вера, что данный правитель вовсе не умер на самом деле, а был тайно похищен[15]. То же относится, a fortiori[16], к смерти кумиров правой. Такие идеи — в мягкой форме — распространяются во многих странах авторами приключенческих романов и фильмов и душевнобольными маргиналами. Определенная часть публики всегда питает слабость к книгам, сюжет которых строится на интригах и заговорах, — в этом привлекательность детективов. В России подобные пристрастия имеют давнюю традицию. Сто лет назад великий русский философ Владимир Соловьев дал отличное описание мании. «Представим себе, — писал он, — человека от природы здорового и сильного, умного, способного и незлого, а именно таким и считают все, и весьма справедливо, наш русский народ. Мы знаем, что этот человек или народ находится в крайне печальном состоянии: он болен, разорен, деморализован. Если мы хотим помочь ему, то, конечно, прежде всего постараемся узнать, в чем дело, отчего он попал в такое жалкое положение. И вот мы узнаём, что он в лице значительной части своей интеллигенции хотя и не может считаться формально умалишенным, однако одержим ложными идеями, граничащими с манией величия и манией вражды к нему всех и каждого. Равнодушный к своей действительной пользе и действительному вреду, он воображает несуществующие опасности и основывает на них самые нелепые предположения. Ему кажется, что все соседи его обижают, недостаточно преклоняются перед его величием и всячески против него злоумышляют. Всякого из своих домашних он обвиняет в стремлении ему повредить, отделиться от него и перейти к врагам, а врагами своими он считает всех соседей. И вот, вместо того чтобы жить своим честным трудом, на пользу себе и ближним, он готов тратить все свое состояние и время на борьбу против мнимых козней. Воображая, что соседи хотят подкопать его дом и даже напасть на него вооруженною рукой, он предлагает тратить огромные деньги на покупку пистолетов и ружей, на железные заборы и затворы. Остающееся от этих забот время он считает своим долгом снова употребить на борьбу — с своими же домашними. Узнав все это и желая спасти несчастного, мы не станем, конечно, ни снабжать его деньгами, ни лечить от лихорадки или чего-нибудь другого. Мы постараемся убедить его, что мысли его ложны и несправедливы. Если он не убедится и останется при своей мании, то ни деньги, ни лекарства не помогут»[17].

Соловьев верил, что у русского народа есть внутренние силы для самоизлечения. Но он также допускал, что галлюцинации могут привести к национальной катастрофе. Это необыкновенно точное описание характерного недуга русской крайней правой было опубликовано ровно сто лет назад, задолго до появления современной психиатрии. В то время положение России было устойчивым: еще не грянула революция 1905 года, еще не выступила на сцену «черная сотня» и концепция «русофобии» еще не была изобретена. Но и тогда бытовала твердая вера в воображаемые заговоры, а позднее она стала важной частью идейного антуража крайней правой. Если в спокойные времена находятся люди, готовые воспринять явно абсурдные идеи, то насколько же усиливается опасность погружения в коллективное безумие в период подлинных катастроф!

Эта тема заслуживает особого внимания, и в дальнейшем мы не раз к ней вернемся. Сказанное, впрочем, не означает, что каждый, оказавшийся в правой части политического спектра, разделяет описанные фантазии. Либеральные и умеренные националисты с негодованием отвергают их.

Как провести линию раздела между умеренными и крайней правой? Есть простое правило. Надо отличать тех, кто ищет причину бед России исключительно в интригах и махинациях внешних и внутренних врагов, и тех, кто готов вглядеться в самих себя, кто способен к самокритике и может внять призывам к покаянию.

Выше отмечалось, что политическая паранойя — не удел одной страны. Ее можно обнаружить повсюду, хотя и некоторых местах она более заметна и интенсивна. Случилось так, что в русской истории с ней можно встретиться чаще, чем в истории других стран. Почему? Даже если бы мы знали больше о динамике групп, о том, что возбуждает подозрительность и злобу, дает выход гневу и проецирует чувство вины, мы все равно не нашли бы удовлетворительного ответа. Ксенофобия стара как мир. Она обнаруживается у популистских движений и крайних правых группировок во многих странах, она была одной из важных черт сталинизма. Но это не совсем тот феномен, что мы взялись описать: феномен борца с химерами и фантомами, коллективного Дон Кихота. Он воюет с ветряными мельницами, повсюду обнаруживает отвратительных, закоснелых в злобе великанов, использующих против нашего героя пагубные западни и хитроумные уловки. Такой Дон Кихот не смешон и не трагичен, у него нет черт избавителя, им движет лишь ненависть, опасная и для него самого, и для других.

Психопатология отчасти способна объяснить такие явления, как Сталин, Гитлер и их последователи. Но она не может служить ключом ко всему: есть область зла, не описываемая в терминах душевного здоровья и душевной болезни. Это относится и к фанатикам русской правой: их главный мотив — обида и жгучая ненависть, «ненависть, которая ведет к отрицанию всех ценностей»[18]. Чтобы понять глубину этих страстей, самое лучшее, пожалуй, — почитать периодику крайней правой: легко увидеть, с каким презрением она говорит об «общечеловеческих ценностях», свойственных всему роду людскому.

Несколько замечаний о структуре книги. В нынешней «русской идее», как ее толкует крайняя правая, не так уж много существенно нового. Новой может быть смесь, но не ее составляющие. Чтобы разобраться в происхождении «русской идеи», необходимо отправиться в глубь истории. Поэтому в первой части книги рассматриваются дореволюционные доктрины, питающие и вдохновляющие современные идеологии. Нам придется обсудить Достоевского, славянофилов и идеологию православной церкви, хотя они не больше ответственны за «Память», чем Фихте и Ницше — за Адольфа Гитлера. Идейное сходство между «черной сотней» (а также ее эмигрантскими последователями) и нынешней крайней правой гораздо ближе и потому будет рассматриваться подробнее. Поскольку же «русская партия» существовала не только в эмиграции и ее предтечи появились после второй мировой войны в Советском Союзе, нам нельзя игнорировать и их. Затем я буду рассматривать современные выступления и практическую деятельность крайней правой.

Почти наверняка критики этой работы спросят: зачем сосредоточивать внимание на разных маргинальных группах, создавая впечатление, что все русские патриоты — шовинисты, негодяи и психопаты? Такое толкование намерений автора было бы ошибочным. Русский патриотизм естествен и законен, как любой другой, но автора беспокоят экстремистские воззрения и их защитники. Иные группировки представляют собой малочисленные секты, но есть и достаточно крупные. Литературно-политический журнал, выходящий в сотнях тысяч экземпляров, — не маргинальное явление, а такие группы и такие издания насчитываются ныне десятками. Возможно, вопреки надеждам экстремистов, время не работает на них и влияние их не усилится в ближайшие годы. Но в периоды кризисов экстремистские идеи обретают массу сторонников. Не учитывать эту возможность было бы просто глупо.

Шансы на то, что группа, подобная «Памяти», когда-либо придет к власти в России, ничтожны. Однако понятие «черносотенство» относится не просто и не только к одной из политических групп, оно относится к глубоко скрытым проблемам морали. Граница проходит не между левыми и правыми, а между теми, кто верит в свободу и гуманистические ценности, и теми, кто с презрением их отвергает. Семен Франк, который писал о морально-психологическом водоразделе между первой и второй революциями 1917 года, предсказывал, что в период хаоса, когда идет преобразование общества и системы правления, черносотенство может стать «большой (хотя лишь разрушительной)» силой[19]. Это справедливо и сегодня.

В первой части книги я по необходимости вторгаюсь на территорию, знакомую многим специалистам. Есть хорошие работы по идеологии правого крыла русских диссидентов в канун эпохи гласности, а также по национал-большевизму. Я многое почерпнул из них, и они перечислены в библиографическом разделе в конце книги. Однако современной крайней правой, история которой начинается с эрой Горбачева, пока еще не посвящено всестороннего исследования, и тут автор вступил на неизведанную территорию. На мое счастье, мне помог коллега В. Соловей, и в результате проблемой стало не безводье, а опасность утонуть — я имею в виду обилие опубликованного материала.

Многие источники сразу стали раритетами; есть немало периодических изданий, не говоря о брошюрах и листовках, которых не найти даже в специальных архивах и собраниях. Господин Соловей не только снабдил меня источниками, он ответил на мои бесчисленные вопросы, тщательно и критически проверил рукопись, так что я перед ним в неоплатном долгу. Некоторые разделы книги (например, глава о националистическом истеблишменте) настолько же его, насколько мои. Однако окончательный текст книги написан мною. Я полагаю, что он разделяет большинство моих выводов, но не обязательно должен соглашаться со всеми.

В работе над историческим разделом книги мне помогли советами также Джозеф Франк, Грегори Фриз, Абрахам Ашср, Ганс Роггер, Роберт Отто, Михаил Эпштейн, Леонард Стентон и Михаэль Хагемайстер.

Кэри Андерсон, библиотекарь Центра стратегических и международных исследований (ЦСМИ), любезно помогла получить по программам межбиблиотечного обмена некоторые редкие книги; в этом также посодействовали мои друзья Лариса и Франтишек Сильницкие. Мне немало помогли мои ассистенты Эйми Бреслоу и Энн Траслоу, а также небольшая группа способных и трудолюбивых стажеров ЦСМИ — Сара Депре, Марек Михалевский, Дмитрий Осипов, Джон Кении и Нэнси Осло.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ДО РЕВОЛЮЦИИ

Глава первая

Русская идея — ее историческая неизбежность

Патриотизм — любовь к родине — существует с незапамятных времен, национализм же как доктрина, система ценностей и верований возник в романтическую эпоху. Становление русской самоидентификации растянулось на несколько столетий. Такие произведения древней русской литературы, как «Повесть временных лет», летописный свод, составленный Нестором, или «Слово о полку Игореве», — это работы sui generis[20], а не имитации другой культуры; то же относится и к древнерусской живописи, и к догматам русской церкви.

В XIII веке русские защищали свою землю от тевтонских рыцарей, тогда же началась борьба против монголо-татарского ига, закончившаяся два с лишним столетия спустя. Идеология при этом вряд ли играла какую-либо роль. Знаменитое высказывание из «Послания на звездочетцев» (ок. 1523) игумена псковского Елеазарова монастыря Филофея о Москве как о «третьем Риме» не произвело большого впечатления на правителей его времени и общественное мнение, каким бы оно тогда ни было. Лишь со временем эта метафора стала символом веры в определенных кругах. Несколько позднее в том же столетии возникла идея «Святой Руси».

Россия была самой изолированной из всех европейских стран. По свидетельствам многочисленных путешественников, политические, культурные и социальные процессы, происходившие в других частях Европы, по большей части обходили Россию стороной. Коренные перемены начались с воцарением Петра I; о его политике модернизации и «вестернизации» до сих пор идут споры. Со времени Петра развитие государства и народа пошло разными путями.

Национальное сознание всегда формируется в оппозиции чужим влияниям, и Россия, естественно, не была исключением. Староверы видели в Петре слугу дьявола: из-за его реформ многие старые обычаи и верования оказались под запретом, а требование сбривать бороды представлялось пределом унижения. Но противодействие Петру отнюдь не ограничивалось только отсталыми слоями общества. Политический истеблишмент гневался на то, что ключевые позиции при дворе, в управлении страной, в армии и на дипломатической службе заняли немцы. «Наверху» было модно подражать всему французскому — у некоторых патриотов это вызывало яростный протест. Многим русским не нравилось, что историю их страны писали немцы — нередко в отчужденном и непатриотическом духе, — что в новоучрежденной Академии наук преобладают иностранцы. В сознательной оппозиции чуждым влияниям складывалась русская литературная школа, в особенности драматургия, и были написаны первые труды по русской истории. У авторов были лучшие намерения, но им не хватало и таланта, и устойчивой, сильной национальной традиции, как у французов, англичан и немцев. Поэтому произведения драматургов-патриотов быстро забылись. Но подспудное ощущение, что русский народ может внести самобытный и важный вклад в культуру, сохранялось. Появились даже претензии на то, что «мы лучший и более великий народ, чем немцы». Фонвизин (как можно судить по фамилии, сам новоиспеченный русский) писал, что русские чувствительнее, сердечнее и более способны к любви, чем большинство иностранцев.

На чем основывались эти претензии? Отчасти на инстинкте, отчасти на недавно пробудившемся интересе к русскому языку, к народу, фольклору, обычаям, пословицам и народным песням. Таким образом, поиски национального характера начинаются задолго до романтической эпохи, — так было и в Германии под влиянием Гердера. Новый дух нашел самое яркое выражение в трудах Николая Карамзина. Некоторые его современники явно хватали через край, — например, Плавильщиков заявлял, что русские едва ли не во всем превосходят другие народы, что русский способен понять все, но могут ли другие народы похвалиться этим? А вот Карамзин в своем великом историческом труде, а также в записках «О древней и новой России» признал, что это миф, правда, миф удачный. Предшественники Петра никогда не утрачивали веры, что православный русский — самый совершенный гражданин, а Святая Русь — передовая страна мира. Это было заблуждением, но зато оно укрепляло патриотизм и моральные устои. Петровские реформы, по мнению Карамзина, лишили Россию ее русскости и разрушили единство народа. Петр не понимал, что национальный дух формирует моральную силу народа. Однако он не добился полного успеха; русский дух вытравить не удалось, и в этом была великая надежда на национальное возрождение.

После Карамзина национализм становится частью официальной доктрины русской государственности, но его труды повлияли также и на славянофилов. Консервативно-бюрократический национализм преобладал в начале и в конце XIX века, но в середине столетия доминировали славянофилы. Консерваторы-бюрократы уповали на медленное, постепенное, «органическое» развитие. Но поскольку они пессимистически относились к человеческой природе и русскому народу, то желали, чтобы это развитие шло как можно медленнее. Они не ожидали ничего хорошего от тех, кто пел панегирики неиспорченному национальному характеру, чистоте и добродетелям русского крестьянства в прошлом и настоящем. Они полагали, что простому народу нельзя доверять, если он не послушен Богу и царю. Любовь к Отечеству прекрасная вещь, но самодержавие абсолютно необходимо. Россию должно ограждать от иностранных (европейских) влияний не столько потому, что они иностранные, сколько потому, что они подрывают веру в Бога и монархию. Так родилась знаменитая формула «православие, самодержавие, народности», и неслучайно «народность» оказалась на последнем месте и была самым двусмысленным понятием в этой триаде, объединившей важнейшие устои режима. Националисты-бюрократы не были циниками, полагавшими, что национализм (подобно религии) хорош для народа, но не для них самих. Они были реалистами, и в их мировоззрении не было места мессианству и пустым мечтаниям. Многие из них (включая Константина Победоносцева, обер-прокурора Святейшего Синода) восхищались Англией, но они знали, что средний русский не слишком зрел, не столь законопослушен, как средний британец; поэтому политическая система английского типа совершенно не пригодна для России, и это надолго.

Твердое убеждение, что русский народ не интересуется политикой, разделяли и славянофилы-демократы вроде Ивана Аксакова. В их представлениях понятие «народ» было столь же важным, как и понятие «царь», но Аксаков также считал, что в русской жизни и русской истории для демократии места нет. Все, чего хочет русский человек, — это сельская автономия; желание управлять страной у него попросту отсутствует. В то же время Аксаков убежденно стоял за свободу слова, и это привело его к конфликту с националистами-бюрократами: те даже сомневались, можно ли доверить русскому народу чтение Библии по-русски; они настаивали, чтобы богослужение велось на церковнославянском языке, который мало кто понимал. Возможно, такой национализм был ближе к реальности, чем романтические мечты славянофилов. Но вряд ли он мог вызвать энтузиазм у образованных классов, не говоря уже о «кухаркиных детях» — нарождающейся интеллигенции.

Говорить о славянофилах обобщенно довольно трудно — это может привести к недоразумениям. Теоретиков этого движения было немного, но каждый обладал яркой индивидуальностью. У славянофилов не было ни манифеста, ни программы, ни партийной линии. Выработка отношения к другим народам, оценка прошлого и настоящего России, цели российской внешней политики, цензура, влияние капитализма на Россию, роль Петра I и множество других вопросов — все вызывало у них разногласия. Они сходились на том, что у русского народа — великое будущее, тогда как Запад идет к закату и ничего хорошего России дать не может; они были едины во мнении, что за предшествующее столетие русское государство стало слишком сильным, тогда как народ (и в особенности крестьянство) оставался в угнетении. Они не боролись за расширение политических свобод, но полагали, что в России не хватает социальной справедливости и свободы духовной. По временам это приводило к конфликту с властями и кто-то ненадолго попадал в заключение; у них были частые столкновения с цензурой. Некоторые славянофилы были (или стали) консерваторами и даже реакционерами pur sang, но не все. Хотя в славянофильстве были сильные политические обертоны, оно оставалось все-таки не политическим, а культурным движением, и Россия представлялась славянофилам более религиозной и метафизической проблемой, чем проблемой политической. В трудах вождей славянофильства можно найти доводы «за» и «против» по важнейшим вопросам дня, и это объясняет (хотя бы отчасти), почему дискуссия об исторической роли славянофильства продолжается поныне — и надо думать, еще долго будет продолжаться. Славянофилы были высокообразованными людьми, в большинстве своем они хорошо знали Европу — намного лучше, чем их современники-демократы вроде Николая Чернышевского. Они были погружены в немецкую и французскую культуру. Поэт и дипломат Федор Тютчев писал в своем знаменитом стихотворении «Русская география» о границах России «от Нила до Невы, от Эльбы до Китая, от Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная»[21]. Но дома он чаще говорил по-французски, чем по-русски, и большая часть его переписки велась не на русском языке. Константин Аксаков был самым целеустремленным славянофилом, он как никто прославлял прошлое России. Его коллега Погодин соглашался с ним — да, русский народ прекрасен, но лишь потенциально. В реальности сего дня русские воистину ужасны и подобны скоту.

Славянофильство, как однажды заметил философ Николай Бердяев, было первой подлинно самостоятельной российской идеологией. Но при этом религии придавалось куда большее значение, чем нации, — по крайней мере, это было характерно для первого поколения славянофилов. Философ Алексей Хомяков был прежде всего религиозным мыслителем, а не теоретиком национального движения. Самодержавие представлялось славянофилам скорее неизбежным злом, и «очищение» славянофильства от религиозно-мессианского содержания (как это делали позднейшие русские националисты) практически лишило бы его внутренней сути. Даже отрицательное отношение славянофилов к Западу (точнее, к современной им западной цивилизации) носило в основном религиозный характер. Они отвергали Запад, во-первых, потому, что протестантизм и, а fortiori, католицизм были ниже православия; а во-вторых, из-за его материализма и атеизма. Одно лишь православие сохранило духовную чистоту и исконные ценности; русский народ — народ христианский не только по церковной обрядности, но по самому образу жизни. Поэтому он остался молодым, тогда как Европа стара, больна и давно уже разлагается[22].

В славянофильстве был элемент народничества, отчего некоторые его представители, наблюдая внутреннюю политику бюрократов-националистов, были полны тяжелых предчувствий. Однако, по всей вероятности, было бы преувеличением видеть в них предшественников народничества, как это делают некоторые историки. Для Ивана Аксакова идея земского собора, то есть политической реформы через народное представительство и конституцию, была чрезвычайно важной. К концу жизни он считал ее последним шансом мирного преобразования России и писал, что Победоносцев и Катков, бюрократы-националисты, противившиеся этой идее, погубят Россию.

В последующие годы старые славянофилы, а также их второе поколение занялись вопросами внешней политики. Они поддерживали борьбу южных славян против Оттоманской империи. К северным славянам, в особенности к полякам, они никогда не испытывали симпатий, ибо те принадлежали к неправильной религии и были неблагодарными — не ценили благо русского правления и постоянно боролись за самоопределение. Однако в годы Крымской войны и славянофилы, и западники (Тургенев) продемонстрировали высокий патриотизм. В первую мировую войну Павел Милюков, выдающийся либеральный критик славянофильства, выступал за аннексию Царьграда (Константинополя) так же яростно, как славянофилы. Славянофилы поддерживали экспансию России в Средней Азии, а некоторые их лидеры пришли к убеждению, что главные враги России в Европе — Германия и Австрия. Это противоречило их прежней идее, что больше всего надлежит бояться католической Франции — главного источника революционного брожения на Западе. Почти все славянофилы были уверены, что «нет такого течения на Западе, которое не строило бы козни против России, в особенности против ее будущего, и не старалось бы повредить нам» (из письма Тютчева сестре). О том же писал Достоевский: Европа явно не любит нас и никогда не любила. Она никогда не считала нас принадлежащими к ней — но лишь докучными пришельцами.

Мысль о том, что Запад настроен против русских, родилась очень давно. Подозрение, будто Запад строит козни против России и явно или тайно презирает ее, — один из основных мотивов славянофильства. Такая точка зрения была, без сомнения, несправедливой по отношению к германской правой, которая в течение всего XIX века считала союз с Россией основой внешней политики, а идеологически неизменно благоволила к союзу с царизмом против революций. Антизападная идея не ушла в прошлое, она вернулась в идеологию русской правой в конце XX века.

Поздних славянофилов Константина Леонтьева и Николая Данилевского обычно упоминают в одном контексте, хотя между ними мало общего. Оба получили естественнонаучное образование, но впоследствии Леонтьев поступил на дипломатическую службу и впал в глубокую религиозность. Он провел год в знаменитом Афонском монастыре, затем принял постриг в монастыре около Москвы и провел там остаток жизни. Он во многом отличался от ранних славянофилов: разделяя их опасения, что Россия может заразиться западным разложением, он видел выход в жестком самодержавном правлении, опирающемся на византийскую традицию и страстную религиозность. При этом он никогда не идеализировал ни русское крестьянство, ни славян вообще.

Леонтьев не был националистом в обычном смысле, ибо он считал национализм идеей западной, модернистской и даже либеральной, то есть противоречащей русским религиозным и самодержавным традициям. Поэтому же он выступал против агрессивной политики славянофилов на Балканах и против русификации в Прибалтике и других регионах. Пока правящие круги балтийских губерний лояльны к царю, нужно ли проводить политику подчинения в области языка и культуры?

Коллеги-славянофилы часто осуждали взгляды Леонтьева как обскурантистские, но его обскурантизм выглядел весьма современно. К концу жизни он пришел к выводу, что, поскольку западный капитализм и либерализм не имеют будущего в России, а восточно-православную (византийскую) цивилизацию возродить не удастся, единственно возможное будущее России — некая форма государственного социализма, который обеспечит необходимую меру дисциплины (и репрессий), ибо иначе распадется вся ткань общества. Мышление Леонтьева было глубоко пессимистическим: он считал прославление прошлого России по меньшей мере заблуждением, а мечты о будущем России — попросту химерой. Самое большее, на что можно надеяться, — это сохранение существующего положения со всем его несовершенством.

Литературно-политические взгляды Леонтьева интересны, они часто противоречат основной линии славянофильства. Достоевскому он предпочитал Толстого — и как писателя, и как патриота. Будучи консерватором, Леонтьев презирал славянофильство, считая его модернистской, демократической, вульгарной и потенциально опасной идеологией. Впрочем, при жизни Леонтьев пользовался небольшим влиянием, а после его смерти интерес к его учению проявляли в основном теологи и историки русской мысли[23].

Напротив, Данилевского широко читали и принимали с энтузиазмом еще при жизни; его главный труд «Россия и Европа» был переведен на ряд западных языков. Подобно Достоевскому, Данилевский начал свой путь как политический радикал и в некотором смысле им и остался; он стал самым красноречивым глашатаем тех, кто верил в русскую имперскую миссию. Его сравнивали со Шпенглером и со Сталиным; крупица истины в этих параллелях есть, но не следует ее преувеличивать. Подобно Шпенглеру, он верил в возвышение и падение цивилизаций, подобно Сталину, он считал, что будущее за некой тоталитарной системой, но, разумеется, его видения были весьма далеки от практики тоталитаризма XX века. Со славянофилами его объединяли вера в загнивание Запада и убежденность в том, что предстоит долгая и кровавая борьбы России с Европой, из которой Россия выйдет победительницей, а также упования на некий народнический аграрный социализм. Данилевский был намного прогрессивнее, чем большинство славянофилов: он приветствовал внедрение в Россию западной науки и техники и возражал лишь против копирования чужих культурных и политических моделей — парламентской демократии, классовой борьбы, западного плутократического империализма — того, что противоречило русской традиции духовного и политического единения. Он защищал русскую экспансию, движимый верой во всемирно-историческую миссию своей страны[24].

Концепция исторической миссии с неизбежностью приводит нас к Достоевскому — личности намного более влиятельной, чем остальные славянофилы, и наиболее трудной для постижения. В русофильском ренессансе 1980-х годов Достоевский играл важнейшую роль, и его влияние никоим образом не ограничивалось правыми кругами. К его замечательному антиутопическому роману «Бесы» (1871), повествующему о возможных последствиях социализма, одинаково часто обращаются и правые, и либералы. Западные исследователи Достоевского неизменно восхищались его выдающимися романами и бесконечно их комментировали. Но они так и не смогли понять, как быть с его политической журналистикой, в особенности — с «Дневником писателя». В своих политических сочинениях Достоевский сплошь и рядом оказывается поджигателем войны, ярым шовинистом, безоглядным сторонником самодержавия, ожесточенным ненавистником поляков, евреев и вообще инородцев. Правда, самые отталкивающие его заявления часто сопровождаются всякого рода оговорками — например, ссылками на общечеловеческую миссию России и братскую любовь к человечеству в целом. Но они не всегда звучат убедительно даже в самых терпимых его пассажах — взять хотя бы знаменитую речь на открытии памятника Пушкину (1880), в которой Достоевский пытался примирить западников и славянофилов. Некоторые западные толкователи видели в идеях Достоевского не более чем экзальтированную чепуху, невнятные фразы, которые могли эмоционально зажечь людей, даже привести к беспрецедентному братанию (как это было на пушкинских празднествах), но длительного эффекта не имели.

Возникает искушение рассматривать политическую журналистику Достоевского как некое временное отклонение, не принимать ее всерьез, как и журналистское творчество других великих писателей. Полезно, однако, вспомнить, что журналистика Достоевского была в свое время весьма влиятельной.

«Славу же Достоевскому, — писала одна из его знакомых, — сделала не каторга, не «Записки из Мертвого дома», даже не романы его, по крайней мере не главным образом они, а «Дневник писателя». «Дневник писателя» сделал его имя известным всей России, сделал его учителем и кумиром молодежи, да и не одной молодежи, а всех мучимых вопросами, которые Гейне назвал проклятыми»[25].

Националистическая мысль Достоевского развивалась при посредстве его союза с консерваторами-народниками, подчас в согласии, а подчас и в противоречии с основной линией славянофильства. Эти внутренние разногласия не так интересны, тем более что взгляды сторон менялись с течением времени. Так, религия занимает в творчестве Достоевского 1860-х годов значительно меньше места, чем в последующие годы.

Почвенники (этот термин возродился в 1970-е годы) были группой, стоявшей на позициях антирационализма: они верили скорее в «органический» рост, чем в революционные перемены, и выступали против капитализма, полагая, что присущее России чувство братства обеспечит внутреннее единство народа и социальную гармонию[26]. В этом отношении русский народ — «исключительное явление» (слова Достоевского), и характер его отличается от характера любого другого народа Европы. Одна из постоянных тем Достоевского: каждый народ верит, что спасение человечества зависит именно от него и его назначение — возглавить все народы. Перестав осознавать себя единственным носителем истины, он перестает быть великим народом. Достоевский верил, что русский народ — единственный народ-богоносец и спаситель мира, воплощение Бога. Лишь православие сохранило божественный образ Христа во всей его чистоте и потому может быть поводырем других народов в заблудшем мире.

В отличие от некоторых славянофилов, почвенники не считали петровские реформы абсолютным злом и не заявляли, что образованные классы предали простой народ, остающийся единственным хранителем национальных традиций.

Вместе с почвенниками и славянофилами Достоевский считал, что союз царя с народом — самый прочный оплот от буржуазного Запада, именно благодаря этому союзу Россия практически невосприимчива к революционным искусам. Он предсказывал, что великие державы Европы падут, подорванные изнутри неудовлетворенными демократическими чаяниями низших классов. В России, напротив, этого не может произойти, так как люди здесь счастливы и станут еще счастливее в будущем. Таким образом, в Европе останется только один колосс — Россия, и произойдет это раньше, чем думают многие. При этом Достоевский испытывал великий страх перед революцией, о чем как раз и свидетельствуют «Бесы».

В мышлении Достоевского внутренние противоречия куда более примечательны, чем логика и системность. Он не раз говорил об универсальной, всеобъемлющей гуманности русского народа, о том, что истинная «русскость» способна воспринять все великие европейские ценности, но сам постоянно бил в шовинистические барабаны, призывал к войне против турок и к завоеванию Константинополя, нападал на католическую церковь, а это не слишком соответствовало идеалам гуманизма. В 1863 году Достоевский написал в записной книжке, что национальное бытие — не конечная цель человечества и только во всеобщей гуманности оно придет к полной и гармоничной жизни. Но этого можно достигнуть, только опираясь на самобытную национальность каждого народа. Всеобщие человеческие ценности — отдаленный идеал, а пока что представляется допустимым всячески подчеркивать национальную исключительность (самобытность) и бороться против действительных или воображаемых врагов нации. В этом контексте интересен антисемитизм Достоевского. Иногда Достоевский отрекался от него, и, действительно, можно утверждать (как это делает Джозеф Франк[27]), что Достоевский ненавидел поляков больше, чем евреев, и что, во всяком случае, его антисемитизм был логически обусловлен общей ксенофобией. (Кулаков, например, он боялся и ненавидел не меньше, чем «жидов».) Но загадка все же остается: поляки, иезуиты, турки были реальными противниками, и чуткие русские патриоты могли видеть в них некую потенциальную угрозу. Однако в 70-х годах прошлого века евреев не было среди руководителей русского революционного движения, они не оказывали заметного влияния на социальную и культурную жизнь России, не было их и среди ведущих политиков и экономистов. Очень немногие евреи жили вне черты оседлости. Трудно сказать с уверенностью, довелось ли Достоевскому (или Ивану Аксакову, самому рьяному антисемиту среди славянофилов) встретить еврея во плоти или говорить с ним; ясно, что они не были хорошо знакомы ни с одним евреем. Среди ведущих персонажей романов Достоевского нет ни единого еврея. Почему слабое, угнетенное и относительно небольшое национальное меньшинство вызывало такие же страхи и агрессивные чувства, как вампиры и упыри? Ясного ответа на этот вопрос нет. Возможно, евреи были некоей абстракцией или же потенциальными соперниками, претендующими, как и русские, на роль избранного народа. Но если вспомнить о реальных условиях, в которых жил в те времена «избранный народ», такое объяснение представляется неудовлетворительным.

Столетием позже этот синдром возвращается к русской правой. Во времена, когда этнические русские преследуются и изгоняются из многих мест бывшего Советского Союза — от Литвы до Средней Азии, от Молдовы до Кавказа, глашатаев и наставников русской правой занимает не реальная опасность, грозящая соотечественникам, а дискуссии о «сионистах», большинство из которых мечтает лишь о том, чтобы покинуть Россию.

Взгляды Достоевского на религию привлекают уже несколько поколений мыслителей как в России, так и вне ее; ими интересовались философы-экзистенциалисты и вообще все, кого занимают вопросы веры и зла.

Достоевский восхищает нынешнюю правую своими obiter dicta[28]. насчет инородцев, буржуа, западников, социалистов, католиков и евреев. Но культ этот основан — во всяком случае, отчасти — на недоразумении, и в политическом смысле его влияние весьма ограниченно. При всех своих сомнениях и самобичевании Достоевский был прежде всего религиозным писателем, его больше занимали проблемы греховности и добра, веры, безумия и тайны, чем будущего Российской империи.

Немного пользы приносит правым и «русская идея» в трактовке Достоевского. Она действительно предполагала противостояние бесплодным попыткам копировать Европу и строить жизнь по принципам, созданным другими народами и чуждым русской национальной традиции. Но при этом также подразумевалось, что всемирно-историческое предназначение России — «пангуманизм», синтез всех идей, созданных Западом, и примирение — при посредстве русской духовности — тех элементов, которые в ином случае остались бы антагонистическими. Другими словами, Достоевский имел в виду западничество, только очищенное и поднятое на более высокий уровень. Эти идеи были слишком сложны для русской правой, да и всепоглощающее стремление Достоевского доказать, что Россия неисчерпаемо богата на жестокую самокритику, никак не помогало правой в ее политике. У славянофилов не было серьезного влияния на интеллигенцию — та даже не считала нужным оспаривать их идеи, полагая их просто «полицейской религией». Тот факт, что поздние славянофилы утратили большую часть своих прежних радикальных воззрений и сблизились с государственно-бюрократическим национализмом, может, по-видимому, объясняться негативным отношением к ним со стороны левых.

Однако идеи славянофилов принимались неблагожелательно и людьми, близкими к ним по происхождению. Из их ранних критиков наиболее известен Чаадаев, друг и наставник Пушкина. Он резко предостерегал чем евреев, и что, во всяком случае, его антисемитизм был логически обусловлен общей ксенофобией. (Кулаков, например, он боялся и ненавидел не меньше, чем «жидов».) Но загадка все же остается: поляки, иезуиты, турки были реальными противниками, и чуткие русские патриоты могли видеть в них некую потенциальную угрозу. Однако в 70-х годах прошлого века евреев не было среди руководителей русского революционного движения, они не оказывали заметного влияния на социальную и культурную жизнь России, не было их и среди ведущих политиков и экономистов. Очень немногие евреи жили вне черты оседлости. Трудно сказать с уверенностью, довелось ли Достоевскому (или Ивану Аксакову, самому рьяному антисемиту среди славянофилов) встретить еврея во плоти или говорить с ним; ясно, что они не были хорошо знакомы ни с одним евреем. Среди ведущих персонажей романов Достоевского нет ни единого еврея. Почему слабое, угнетенное и относительно небольшое национальное меньшинство вызывало такие же страхи и агрессивные чувства, как вампиры и упыри? Ясного ответа на этот вопрос нет. Возможно, евреи были некоей абстракцией или же потенциальными соперниками, претендующими, как и русские, на роль избранного народа. Но если вспомнить о реальных условиях, в которых жил в те времена «избранный народ», такое объяснение представляется неудовлетворительным.

Столетием позже этот синдром возвращается к русской правой. Во времена, когда этнические русские преследуются и изгоняются из многих мест бывшего Советского Союза — от Литвы до Средней Азии, от Молдовы до Кавказа, глашатаев и наставников русской правой занимает не реальная опасность, грозящая соотечественникам, а дискуссии о «сионистах», большинство из которых мечтает лишь о том, чтобы покинуть Россию.

Взгляды Достоевского на религию привлекают уже несколько поколений мыслителей как в России, так и вне ее; ими интересовались философы-экзистенциалисты и вообще все, кого занимают вопросы веры и зла.

Достоевский восхищает нынешнюю правую своими obiter dicta[29] насчет инородцев, буржуа, западников, социалистов, католиков и евреев. Но культ этот основан — во всяком случае, отчасти — на недоразумении, и в политическом смысле его влияние весьма ограниченно. При всех своих сомнениях и самобичевании Достоевский был прежде всего религиозным писателем, его больше занимали проблемы греховности и добра, веры, безумия и тайны, чем будущего Российской империи.

Немного пользы приносит правым и «русская идея» в трактовке Достоевского. Она действительно предполагала противостояние бесплодным попыткам копировать Европу и строить жизнь по принципам, созданным другими народами и чуждым русской национальной традиции. Но при этом также подразумевалось, что всемирно-историческое предназначение России — «пангуманизм», синтез всех идей, созданных Западом, и примирение — при посредстве русской духонности — тех элементов, которые в ином случае остались бы антагонистическими. Другими словами, Достоевский имел в виду западничество, только очищенное и поднятое на более высокий уровень. Эти идеи были слишком сложны для русской правой, да и всепоглощающее стремление Достоевского доказать, что Россия неисчерпаемо богата на жестокую самокритику, никак не помогало правой в ее политике.

У славянофилов не было серьезного влияния на интеллигенцию — та даже не считала нужным оспаривать их идеи, полагая их просто «полицейской религией». Тот факт, что поздние славянофилы утратили большую часть своих прежних радикальных воззрений и сблизились с государственно-бюрократическим национализмом, может, по-видимому, объясняться негативным отношением к ним со стороны левых.

Однако идеи славянофилов принимались неблагожелательно и людьми, близкими к ним по происхождению. Из их ранних критиков наиболее известен Чаадаев, друг и наставник Пушкина. Он резко предостерегал славянофилов от самодовольного восхваления русского народа, который на деле отстал в развитии, самоизолировался, не имеет прошлого и будущего. У смертного одра славянофильства стоял религиозный философ и поэт Владимир Соловьев, решительно критиковавший славянофилов за идеализацию русского народа. Он обрушивался на их «зоологический патриотизм» и сокрушался, что их учение постепенно утрачивает религиозное и гуманистическое содержание, которое вытесняется национальным эгоизмом. По поводу «России и Европы» Данилевского он писал: «Наш национализм желает разрушить Турцию и Австрию, разделить Германию, присоединить Константинополь и, если представится возможность, — даже Индию. Если же нас спросят, что мы можем предложить человечеству в возмещение за разрушенное и присоединенное, какой вклад в виде культурных и духовных принципов мы сделали в мировую историю, нам приходится или молчать, или отделываться ничего не значащими фразами». К концу XIX века славянофильство перестает существовать как интеллектуальное течение.

Сильные панславистские настроения остаются среди бюрократии и в армии, на сцену выходят правые литераторы-монархисты, такие, как Меньшиков и Лев Тихомиров, начинавшие свою политическую карьеру с террористами-народовольцами, однако трудно было бы ожидать, что в России появятся свои Морис Баррес или Шарль Моррас. В 1907 году Бердяев писал, что консервативный литератор — словесная бессмыслица…

На философском уровне ближе всех к идее национального возрождения подошли авторы сборника «Вехи» (1909). Однако их, главным образом, заботила проблема отчуждения государства от народа. В сборнике лишь мимоходом говорилось о недостатке патриотизма у интеллигенции. В частности, С. Булгаков резко отозвался о космополитизме русской интеллигенции и отсутствии у нее здорового национального чувства. Но это рассматривалось лишь как частный аспект изоляции интеллигенции от народа, менее важный, чем то, что она отвергла Христа и восприняла атеизм.

Идеи русского национализма XIX века были во многом частью общемирового движения, начавшегося в эпоху политического романтизма. В Германии оно было заметнее, нежели во Франции и Англии: Германия поздно вышла на историческую арену и ей было необходимо доказать себе и другим, что она может внести крупный вклад в мировую цивилизацию. Англии и Франции доказывать это было не нужно. Италия стала националистической в начале столетия, но ее цели оставались весьма скромными вплоть до возникновения фашизма. В Америке также нашлись люди, выдвинувшие идею неизбежности национализма. Во Франции крайняя националистическая доктрина возникла к концу века, но это было скорее реакцией на поражение в войне и на пораженческие настроения. Пангерманский союз и другие аналогичные группировки были специфическим выражением духа времени, а также обиды на то, что Германия, великая держава, не имеет ни империи, сравнимой с Британской и Французской (ни даже с Бельгийской и Нидерландской), ни достаточного жизненного пространства в Европе. Особенностью «русской идеи» была ее религиозная составляющая. Крайние националисты Германии и Франции могли взывать к небесам о поддержке и быть в оппозиции к церкви. В России, наоборот, даже крайний национализм развивался, как будет показано, под покровительством церкви и с благословения монархии. Чем можно объяснить относительно слабое распространение «русской идеи» среди интеллигенции? Ответ содержится в самом вопросе: если русская интеллигенция была в оппозиции существующему строю, то не потому, что образованные слои общества были в России изначально более нигилистичны, деструктивны и антипатриотичны, чем в других странах. В годину опасности они собрались под флагом родины. Главная причина — неспособность российской политической верхушки провести социальные и политические перемены, ее нежелание поступиться хоть каплей привилегий, расширить свою базу и включить в нее интеллигенцию. В итоге правительство и оппозиция все ожесточеннее противостояли друг другу.

Первые три года мировой войны русские войска отчаянно сражались, несмотря на тяжелые потери. Но в конце концов наступил критический момент, и система рухнула. Такая катастрофа не могла быть случайной. Тут русская правая не ошиблась. Но она не хотела согласиться с очевидным: ответственность за разгром несут царь, его министры, весь государственный аппарат и их многолетняя политика, вовлекшая Россию в войну, к которой она не была готова и которую не могла выиграть. И тут, как годом позже в побежденной Германии, начинаются поиски «темных сил», «скрытой руки», вонзившей «нож в спину», что и привело к катастрофе.

Глава вторая

«Черная сотня» и возникновение русской правой

Консервативно-националистическая партия в России возникает лишь в начале XX века. Причины этого очевидны: при самодержавии политических партий не бывает. Правительство традиционно считает политическую деятельность своей монополией и с подозрением относится к любым независимым действиям, которые могут посеять распри, поэтому действия эти не поощряются, а то и просто запрещаются[30]. Тем не менее робкие попытки создать партии были уже в начале 1880 годов («Священное братство»). Но эти движения не имели веса и считались, справедливо или нет, всего лишь проявлениями «полицейского патриотизма». Положение изменилось только с появлением «черной сотни» в годы тяжёлого кризиса царизма (1904–1905). «Черная сотня» — уникальное явление в политической истории XX века. Подобно «Аксьон франсез»[31], это движение находится где-то на полпути между реакционными движениями XIX века и правыми популистскими (фашистскими) партиями XX века. Прочная связь «черной сотни» с монархией и церковью роднит ее с первыми, но, в отличие от ранних консервативных движений, она не элитарна. Осознав жизненно важную необходимость опоры на массы, «черная сотня» стала прообразом политических партий нового типа. Многие годы спустя один из вождей «сотни» писал, что по духу русское движение было почти аналогично национал-социализму[32]. Однако «черная сотня» отнюдь не представляет лишь исторический интерес. Ее идеи не были забыты русской правой эмиграцией после 1917 года, а когда при Горбачеве свобода слова вернулась в Россию, «черная сотня» была среди первых, кто выиграл от гласности[33]. Идея, что Россию может спасти лишь создание организации типа Союза русского народа (СРН), после 1987 года провозглашалась довольно часто — и порой весьма изощренными политическими методами[34]. «Черная сотня» — не совсем точный термин, охватывающий различные крайние правые группы, существовавшие примерно между началом века и 1917 годом. Но и до их возникновения довольно влиятельные авторы, такие, как Вл. Грингмут, П. Булацель, М. Меньшиков и С. Шарапов, яростно нападали не только на нарождающееся революционное движение, но и на капитализм, либерализм, нелояльные меньшинства — поляков, финнов, балтийских немцев и, прежде всего, на евреев.

В советскую эпоху их имена были забыты всеми, кроме нескольких специалистов по истории позднего царизма. Никто не утруждал себя дискуссиями с ними или опровержением их писаний. Но после 1987 года они были вновь открыты новым поколением авторов крайней правой[35]. Правда, они ни в коей мере не представляли собой единого фронта. Например, Шарапов, известный своими ярыми антигерманскими взглядами, публично обвинял Меньшикова в шпионаже в пользу Австрии.

Меньшиков примечателен в этом контексте тем, что он первым стал проповедовать расовый антисемитизм, — в противоположность прежним, в основном религиозным его разновидностям[36]. Он считал расовую проблему важнейшей для России того времени. Похоже, что он не осознавал возможных последствий своих проповедей: провозглашение идеи расовой исключительности в многонациональной империи могло навлечь на оратора серьезные неприятности. Первая крупная организованная группа, родившаяся в этих кругах крайних правых, называлась Русским собранием. Она была создана в конце 1900 года и вначале занималась русской историей и искусством, но со временем подключилась к политике. Среди лидеров Русского собрания были известные аристократы (князья Голицын, Апраксин и Шаховской), церковные иерархи (Серафим), университетская профессура, публицисты, несколько генералов и высших правительственных чиновников. За несколько лет Русское собрание открыло отделения в крупных городах, в основном на юге России, а также и Варшаве и Казани. Оно было относительно слабо представлено в университетах, и у него было мало последователей среди студентов. Оно не имело влияния и в среднем классе, им почти не интересовались землевладельцы. Когда в октябре 1905 года царским манифестом были даны некоторые политические свободы, Русское собрание обратилось к общественности с политическим воззванием, выражая горячую веру в монархию и церковь и требуя принять особые антиеврейские законы по причине враждебности евреев христианству, а также вследствие их стремления к власти над миром.

Эта элитарная группа единомышленников, хорошо известных в обществе и обладавших большими связями, явно не могла противостоять вздымающейся революционной волне; напомним, это были годы русско-японской войны и первой русской революции. Поляризация общества усиливалась, и правые сильно опасались крушения всей системы. Поэтому теперь верхи были более склонны поддерживать всякого рода правые группы и идеи, отвергавшиеся в прошлом. В этот критический период были основаны две новые партии — сначала Союз русских людей (март 1905), а затем — Союз русского народа (СРН; ноябрь того же года). По составу руководства обе партии был практически идентичны, за исключением того, что главенство в СРН с самого начала взял в свои руки человек, который до того политикой активно не занимался, — доктор Дубровин, но именно он проявил больше энергии и тактического чутья, чем все прежние лидеры правых. Он вступил в прямой контакт с высшими лицами в правительстве и администрации и доказал им, что спасти старый порядок может только массовое патриотическое движение, что для этого нужна финансовая, политическая и полицейская поддержка, что его движение будет заниматься и массовыми акциями, и индивидуальным террором. Некоторые высшие государственные чиновники и крайне правые министры одобрили эти предложения. Сам царь благословил Союз русского народа, с программой которого его ознакомил великий князь Николай Николаевич. Впрочем, царь совершенно самостоятельно пришел к выводу, что оба течения международного еврейства — еврейский капитализм и еврейский социализм (союз Маркса и Ротшильда) — готовят свержение его режима. Он был уверен, что эту кампанию организует Альянс[37] и что его прямая цель — ввести всеобщее, равное, прямое избирательное право при тайном голосовании, а это неизбежно приведет к революции. Симпатии царя к СРН объяснялись его горьким разочарованием, вызванным беспомощностью и бездеятельностью других правых организаций. Французский посол в России Жорж Луи писал впоследствии: «Черная сотня» правит страной, и правительство слушается ее, ибо знает, что император склонен ей симпатизировать». Было отдано распоряжение печатать погромные призывы СРН в правительственных типографиях, организация получила миллионы рублей. В конце 1905 года Дубровин начинает мобилизовывать массы, привлекая для этого своих сторонников из духовенства, патриотических организаций, а также из полиции и местной администрации. Успех превзошел все ожидания: идеи СРН пали на плодородную почву.

Что представляла собой политическая и социальная база СРН?[38] Определяя образ мыслей тех, кто был особо восприимчив к идеям «черной сотни», современники часто пользовались термином «Охотный ряд». Охотный ряд — известная улица в центре Москвы; в советское время на ней располагался Госплан — печально знаменитый Государственный плановый комитет СССР. В начале века здесь были торговые ряды, где торговали мясом и дичью. Главными обитателями улицы были владельцы небольших лавок — как правило, москвичи в первом поколении, неотесанные и малообразованные люди, приехавшие из деревень в Москву попытать счастья. Их пугали и злили темпы социальных перемен, быстрые взлеты и падения в экономике. Они твердо верили в монархию и церковь, ненавидели интеллигенцию и инородцев, якобы возмущавших общественное спокойствие. Было бы правильно называть их низшим слоем среднего класса, но в то же время говорить так — значит не сказать ничего, ибо понятия «Охотный ряд», «охотнорядчество» обозначали скорее образ мышления, нежели социальную категорию.

В то же время в рядах СРН, как и в рядах его предшественников, было немало представителей аристократии; к названным выше следует добавить громкие аристократические имена — Урусов, Мещерский, Шереметев и Гагарин. Высшее духовенство представляли архиепископ Саратовский Гермоген и архиепископ Волынский Антоний (Храповицкий). Было несколько ученых — например, известный историк Д. И. Иловайский, А. А. Майков, сын видного поэта[39]. Сравнивая «Аксьон франсез» и «черную сотню», можно найти разительные отличия: базой первой организации были высшие слои среднего класса и университеты, тогда как вторая была странной смесью аристократиии, мелкой буржуазии и отребья больших городов. Общую картину «черной сотни» составить трудно: ее деятельность и состав менялись от региона к региону. На вершине своего влияния (1906–1907) СРН имел примерно три тысячи отделений. В Южной России влияние его было сильнее, чем в других регионах. Членство было практически бесконтрольным: к Союзу мог присоединиться любой, уплатив членский взнос — 50 копеек в год; не принимали только евреев, даже крещеных[40]. Возможно, там были и идеалисты, присоединившиеся к движению потому, что их идеалам и ценностям, как им казалось, угрожали опасные разрушители — революционеры.

Однако общество отнюдь не считало СРН группой бескорыстных идеалистов. Граф Витте, бывший премьер-министр, писал в своих дневниках: «Союз — организация обычных воров и хулиганов»; «Цели «черной сотни» эгоистичны и имеют самую низкую природу. Их стремления диктуют желудок и карман. Это типичные убийцы с большой дороги». Об их вождях он писал, что «порядочный человек не будет подавать им руки и постарается избегать их общества». Витте был одним из главных жупелов «черной сотни», и она планировала его убийство. В противоположность ему Столыпин, которого нельзя было заподозрить в либеральных взглядах, был героем правых. Но и он приказал одесской администрации разоружить и распустить большинство формирований «черной сотни». Нынешний историк «черной сотни» жалуется, что и после Столыпина министерство внутренних дел отказывало ей в регулярных дотациях, а командующий одесским военным округом «преследовал патриотов» в 1916–1917 гг; столь же непатриотично вели себя губернаторы Астрахани, Иркутска и другие высшие чиновники. «Черная сотня» не случайно хлопотала о финансовой поддержке от властей: коль скоро революционеров финансирует мировой капитал, патриотические силы, естественно, должны искать помощи у своего правительства.

Многие генералы и губернаторы не спешили помогать СРН, при этом они не были ни либералами, ни радикалами. Какова причина недостаточного энтузиазма? Нередко в «черной сотне» преобладали уголовники.

Очень немногие администраторы были склонны принимать решительные меры против коротких и жестоких погромов, имевших целью поставить евреев и левых на место. Но если погромы выходили из-под контроля, если они превращались в массовые грабежи лавок, если они становились угрозой общественному порядку, власти не могли не вмешиваться. В Одессе местная «черная сотня» почти на два года установила режим террора, и это серьезно сказалось на промышленности, торговле и всей жизни города.

«Черная сотня» вошла в историю главным образом из-за еврейских погромов 1905–1906 годов. Погромы начались в конце октября 1905 года — это были контрдемонстрации против празднеств, устроенных левыми организациями в честь октябрьского манифеста, в котором царь пообещал России демократическую конституцию. В результате — триста жертв в Одессе, 120 убитых в Екатеринославе, 46 — в Киеве, 80 — в Белостоке, не считая тысяч раненых. Всего произошло примерно 700 погромов, причем за пределами черты оседлости — лишь 24, а в Польше и Литве, где «черной сотни» почти не было, — ни одного. Различные думские следственные комиссии обнаружили, что в погромы нередко вовлекались местные власти; кое-где, за отсутствием «черной сотни», погромы проводила местная полиция (видимо, это имело место в Орше, Симферополе и Феодосии). Невозможно установить, в какой мере погромы происходили стихийно, а в какой — были тщательно спланированы и организованы. Ясно одно: если бы не скрытый антисемитизм, яростный и повсеместно распространенный, погромов не было бы. Столь же очевидно, что погромщики не осмелились бы выходить на улицы, убивать и жечь, не будь у них какой-то формы организации и, по меньшей мере, уверенности, что царь, администрация и церковь не будут противодействовать нападениям.

Следует, однако, вспомнить, что погромы бывали и задолго до возникновения «черной сотни» — например, на юге и востоке Украины в 1881 году. В Кишиневе и Гомеле крупные погромы прошли в 1903 году — тоже до возникновения «черной сотни». В этих случаях, как и в ряде других, главной причиной была агитация местных антисемитов, которая пала на подготовленную почву. Наконец, следует также напомнить, что самые страшные погромы прошли в 1919 году в ходе гражданской войны (только в Проскурове было убито 1700 человек) — когда «черной сотни» давно уже не было[41]. Уместно упомянуть две позднейшие версии погромов. Согласно советской коммунистической историографии, погромы были в равной мере направлены и против евреев, и против левых, а рабочие если и принимали участие в погромах, то крайне редко. На самом деле нападений на левых было очень мало, а рабочие, особенно железнодорожные, часто играли в погромах видную роль. По черносотенной же версии, СРН «никогда, ни при каких обстоятельствах не призывал убивать кого бы то ни было»; столкновения между русским населением и евреями якобы провоцировались вооруженными еврейскими боевиками, нападавшими на безоружное русское население[42]. В таком свете погромы представляются просто актами самозащиты против «брутальных, хищных и ненасытных иудеев», выражаясь словами современного черносотенного издания. Но из-за этих «контратак» и пал царский режим[43].

«Черная сотня» организовывала также политические убийства, в частности убийства депутатов Думы Герценштейна и Иоллоса; в свое оправдание черносотенцы заявляли, что левыми террористами было убито гораздо больше «патриотов». Выбор жертв трудно понять: Герценштейн, например, вовсе не был страстным революционером, а был правым кадетом еврейского происхождения, давным-давно крестившимся, и одним из ведущих специалистов по аграрному вопросу в России. Однако он представлял в парламенте капитал, и сама идея, что еврей, даже крещеный, может заседать от Москвы в Думе, видимо, казалась черносотенцам невыносимой.

К концу 1906 года революционная волна спала, и то же произошло с контрреволюционными акциями. Противоречия между черносотенцами обострились, причем не столько по идеологическим мотивам, сколько из-за столкновения амбиций отдельных вождей. Московское отделение СРН стало независимым, бессарабский помещик Владимир Митрофанович Пуришкевич основал свой «Союз Михаила Архангела», опираясь на сторонников в Одессе, Бессарабии и других южнорусских регионах. В оставшейся части СРН произошел раскол между последователями доктора Дубровина и Маркова-2-го. Они стали обвинять друг друга перед властями в недостатке патриотизма и даже в филосемитизме (что обнаружилось, когда открыли государственные архивы в 1917 году). Власти сократили субсидии, и попытки СРН заняться социально-экономической деятельностью (создание школ, сельскохозяйственных кооперативов, ссудо-сберегательных обществ) провалились. Союз начал антиалкогольную кампанию, но даже если она и имела какой-то успех, по статистике употребления алкоголя этого не видно. Руководители СРН Дубровин и Пуришкевич умерли вскоре после революции. Из них двоих Дубровин был лучшим организатором, но его не любили даже близкие соратники. Петербургский профессор-юрист Борис Никольский, центральная фигура СРН в университетской среде, называл Дубровина «гнусным паразитом» и «грубым отталкивающим животным». Как бы то ни было, но организаторские способности Дубровина обнаружились именно в тот момент, когда другие вожди крайней правой лишь говорили о необходимости что-то делать.

Самой колоритной фигурой в этом лагере был Пуришкевич, известный всей стране депутат Думы. Он был незнатного происхождения — сын бедного сельского священника. Однако семья каким-то образом приобрела достаток, и Пуришкевич стал самым яростным сторонником монархии и аристократии. Его дипломная работа в университете была посвящена олигархическим восстаниям в Древней Греции. В 30 лет, в 1900 году, Пуришкевич стал помощником по особым поручениям при министре внутренних дел Плеве. Где бы он ни появлялся — в Думе, в ресторане, даже в театре, где Пуришкевич выступил с протестом против постановки «Саломеи» Оскара Уайльда, — всегда возникала атмосфера скандала. Он был просто мастером скандала, и его выходки можно было бы посчитать чистым безумием, но в этом безумии имелась своя система: будучи противником парламентаризма, Пуришкевич стремился дискредитировать Думу. СРН как организация не участвовал в выборах в первую Думу, однако некоторые его лидеры заседали в ней. Подобно Геббельсу, Пуришкевич старался взорвать систему изнутри; подобно Геббельсу, он писал стихи и романы.

В 1906–1917 годы через руки Пуришкевича прошли миллионы казенных рублей. К концу этого периода власти доверяли ему больше, чем Дубровину. Как заметил один его политический противник, многие правые брали взятки, но лишь Пуришкевич поставлял товар. Обычно Пуришкевич действовал как одинокий волк. В начале войны он яростно выступал против Германии, хотя большинство вождей «черной сотни», понимая, что Россия слишком слаба для продолжительной войны, были за союз с Германией против Англии, Франции и Китая. Видимо, в ходе войны Пуришкевич понял, что он борется без всякой надежды на успех, что ему не выстоять против глупости и некомпетентности двора и правящего класса в целом. В конце 1916 года он побывал на фронте и, возвратившись, произнес в Думе сенсационную речь, которой аплодировали все, кроме крайних правых. Он считал, что Россию могут спасти только чрезвычайные действия. Он участвовал в убийстве Распутина — его выстрелы в конце концов добили. В советский период вышла краткая биография Пуришкевича. [44] В ней говорится, что за десять лет до возникновения фашизма в Европе Пуришкевич уже выработал соответствующий стиль поведения (с. 29) и что он в интеллектуальном и моральном отношении был на голову выше других вождей правой. царского фаворита. После революции Пуришкевич был арестован, но либо его освободили, либо ему удалось бежать. Он уехал на Юг, где и умер в 1920 г.

Третьим лидером «черной сотни» был Марков 2-й, тоже крупная фигура, одаренный думский оратор. Он был помещиком Курской губернии, очень гордился несомненным внешним сходством с Петром Великим. Ему недоставало чутья, обаяния и политического таланта Пуришкевича. Марков 2-й был радикальным антисемитом. Незадолго до 1917 года он предрекал в одной из своих речей, что в грядущих погромах погибнут все евреи, до последнего, тогда как Пуришкевич хотел всего лишь переселить их на Колыму. Марков 2-й играл сомнительную роль в политике русской эмиграции. Он осел в Германии и поступил на службу к нацистам. Последний раз его видели в конце войны. После 1945 года о нем ничего не известно.

После отречения царя и февральской революции «черная сотня» была запрещена. Официальное расследование ее деятельности выявило много такого, что прежде было сокрыто. Однако концепция СРН ни для кого не была тайной. Она основывалась на традиционной царской доктрине «православие, самодержавие и народность». С точки зрения «черной сотни» бюрократия испортила отношения между царем и народом, поэтому необходимо найти пути и способы восстановления непосредственного контакта между правителем и его подданными. «Черная сотня» выступала против парламентаризма. Парламент предполагает существование политических партий, а отсюда неизбежность постоянных конфликтов, в то время как для СНР высшая ценность — единство народа.

«Черная сотня» стояла за созыв Собора, апеллируя к традиции подобных собраний в русской истории. Их функции, однако, ограничивались советами царю, и реальной власти соборы не имели. Только истинные русские, а не инородцы, могли быть членами Собора. Следует обратить внимание на то, что по уставу СРН лица еврейского происхождения не могли стать членами организации; в то время как другие нерусские могли войти в СРН, но только в том случае, если будут приняты единогласно[45]. Женщинам разрешалось вступать в СРН, однако им было запрещено занимать руководящие должности (параграф 17 устава СНР). Некоторые пункты программы СРН, казалось, могли принадлежать и леворадикальным партиям. Союз выступал за сокращение рабочей недели, повышение жизненного уровня крестьян и предоставление им дешевых кредитов; выдвигал даже что-то вроде аграрной реформы. Эти пункты, внесенные в программу под давлением делегатов от рабочих и крестьян, впоследствии и стали источником раздоров в СРН. Некоторые лидеры Союза доказывали, что эти пункты программы практически не нужны: русские рабочие защищены лучше, чем их собратья в капиталистическом мире, где власть находится в руках еврейских эксплуататоров, тогда как в России властвует (пока еще) царь — друг рабочего класса.

Предводители «черной сотни» и прочие теоретики крайней правой считали причиной большинства бед, причиной брожения в стране урбанизацию и индустриализацию России — эти процессы резко ускорились в 1890-х годах. Для СРН, как и для других фашистских движений, город означал отсутствие корней, загнивание, революционные перемены; только в деревне может пойти национальное обновление страны. Однако даже правые экстремисты понимали, что сильная Россия (та, которую они видели в мечтах) должна иметь развитую индустрию. В этом отношении, как и во многих других, они сталкивались с неразрешимой дилеммой. Они противились не только банкам и золотому стандарту, но и столыпинской аграрной реформе, ибо она несла смерть традиционной общине и способствовала появлению зажиточных крестьян — кулаков. Если Ленин рассматривал столыпинскую реформу как реальную социально-экономическую альтернативу (в случае успеха она могла бы помешать победе большевиков в 1917 году) и если в эпоху гласности Столыпин стал для правых величайшим героем в недавней истории России, то для «черной сотни» он был в лучшем случае сомнительным союзником, а в худшем — масоном и опасным противником.

Важное отличие СРН от традиционной правой — беззаветное сосредоточение Союза на еврейском вопросе. Все правые не любили евреев и не хотели для них равноправия. Однако для традиционных правых партий, которые все были в той или иной мере антисемитскими, еврейский вопрос являлся лишь одной из заботивших их проблем, как внутренних, так и внешних, — не более важной, чем межславянские отношения, внешняя экспансия (в особенности на Юге), усиление российской армии и прочее. А вот «черная сотня» не питала ни малейших симпатий к другим славянам: все иностранцы были ей одинаково подозрительны (Францию и Англию она полагала полностью «иудаизированными»). Черносотенцы были изоляционистами, они требовали сокращения военного бюджета, и в особенности расходов на военный флот. Весь их пыл направлялся против евреев — источника всех зол на Святой Руси. Все евреи — революционеры, и все революционеры — евреи. В то же время все евреи — капиталисты, и все капиталисты — евреи либо орудие в руках евреев. Еврейские революционеры хотят подорвать и свергнуть существующий строй, чтобы облегчить установление господства еврейских капиталистов. Тезис о совпадении интересов еврейских революционеров и еврейских капиталистов стал одним из главных пунктов программы нацизма. Но есть важное отличие: сомнительно, чтобы Гитлер и Геббельс, при всем их антисемитизме, действительно верили в эту нелепую теорию — ее использовали просто потому, что считали эффективной с пропагандистской точки зрения. Однако нет оснований сомневаться, что Марков 2-й, Дубровин и прочие искренне верили в нее. «Черная сотня» громила левых и физически, и словесно, но ее главный удар всегда был направлен против либералов (например, кадетов) и капиталистов. Своих противников среди рабочих черносотенцы считали обманутыми, но честными людьми, которых можно повернуть к черносотенному патриотизму; капиталисты же (в отличие от крупных помещиков) — подлинно опасный враг, и ему нет пощады.

Огромное расстояние было между этим образом всемогущего еврея и существованием безмерно нищего еврейства, загнанного в черту оседлости. Вот реальная обстановка того времени: евреи-капиталисты насчитывались единицами, еврейский средний класс мал, численность евреев в Москве и Петербурге ничтожна (именно поэтому в Москве и не было погромов). Однако физическое отсутствие евреев не беспокоило черносотенцев: еврей-антихрист, отсутствующий, но вездесущий, — могучий миф, способствующий мобилизации невежественных масс. Вместе с тем СРН не стал ведущей силой в стране. Он мог рассчитывать на симпатии не более чем десяти процентов населения, в некоторых местах — пятнадцати — двадцати процентов. Его члены были воинственны и активны, но им не удалось достигнуть политического успеха. После 1907 г. «черная сотня» раскололась и резко ослабла в организационном отношении, однако добровольных помощников у нее осталось немало. Десятки газет и журналов, в основном провинциальных, продолжали печататься. «Черная сотня» нашла поддержку у «Нового времени», у других консервативных изданий, ей помогали журналы, начавшие выходить под эгидой армии во время войны, церковные издания и даже официальный «Правительственный вестник». Правящие классы и высшее общество с самого начала по-разному относились к «черной сотне». Царь был ее фанатичным сторонником и называл «блестящим примером права и порядка для всех людей»; царица стояла за нее до самого конца. Если у царя и царицы и были расхождения во мнениях, то лишь насчет подлинности «Протоколов сионских мудрецов». Столыпин приказал крупным полицейским чиновникам Мартынову и Васильеву проверить подлинность «Протоколов». Следователи пришли к выводу, что это подделка. Тогда Николай приказал больше не пользоваться «Протоколами», «ибо для чистых целей нельзя пользоваться нечистыми средствами». Царица Александра Федоровна продолжала верить в их подлинность[46].

Граф Витте ненавидел и презирал «черную сотню», поэтому в списке ее врагов занимал одно из первых мест. Сложнее относился к ней Столыпин. Он считал ее источником беспокойства и нестабильности и решительно действовал, если она нарушала общественный порядок; той же линии придерживался Коковцов, председатель Совета министров с 1911 года. С другой стороны, Макаров, министр внутренних дел во время «дела Бейлиса» (Киев, 1913), поддерживал СНР; то же самое можно сказать об одном из его предшественников Дурново, а также Трепове, занимавшем многие высшие посты в администрации. Оппозиция «черной сотне» существовала в министерстве финансов и среди тех, кто стоял за развитие промышленности и торговли в России. Они понимали: реализовать идеи «черной сотни», призывавшей вернуться к средневековому состоянию, и невозможно, и нежелательно; ее программа никак не соотносится с реальными проблемами страны; погромы затрудняют получение кредитов за границей и вообще создают атмосферу неустойчивости, неблагоприятную для экономического процветания. То же самое относится к министерству иностранных дел: в отличие от людей СРН, тамошние чиновники не были изоляционистами и не могли игнорировать мнение окружающего мира.

Завершим краткий обзор деятельности Союза русского народа еще несколькими замечаниями. Союз был сильнее на западе и юге России, чем в центре и на востоке, и весьма слаб в сельской местности. Первую правительственную субсидию ему выделил Столыпин — 150 тысяч рублей, главным образом, на публикации. Однако из переписки Пуришкевича обнаруживается, что Столыпин, вообще говоря, неохотно поддерживал СРН[47]. Крупнейшим индивидуальным «спонсором» Союза была Полубояринова — вдова богатого издателя, за несколько лет она передала организации 500 тысяч рублей. В последующие годы власти выделили Пуришкевичу и Маркову 2-му еще более значительные суммы (1,5 млн. рублей) для распределения в их группах.

Постоянные разногласия и интриги в руководстве в конце концов привели СРН к крушению. Так, в Москве основатель местного отделения Союза протоиерей Восторгов постоянно враждовал со своим соперником Орловым; вражда между Пеликаном и Коновницыным разрушила движение в Одессе.

Временами СРН обнаруживал в своей деятельности некоторую независимость, — например, Союз требовал, чтобы царь был ближе к народу (в духе старой славянофильской традиции), и нападал на бюрократию (включая даже главу Святейшего Синода), которая препятствовала этому сближению. СРН пользовался популистскими лозунгами и тактикой, но в конечном счете оставался плотью от плоти системы, которая поддерживала его финансово и политически. Движение не выдвинуло лидера масштаба Гитлера, и высшим авторитетом оно продолжало считать царя. Коротко говоря, в отличие от нацистов и итальянских фашистов, оно никогда не было полностью независимым, оно не порвало с истеблишментом и не стремилось превратиться в партию нового типа. Расизм СРН выводил его за рамки религии, но Союз никогда даже не мыслил порвать с официальной церковью. Наоборот, религия оставалась центральным пунктом его программы. Чистокровный, примитивный расизм нельзя было внедрять в стране, где половина населения была нерусского происхождения.

СРН мог бы избрать идею «малой России», но это противоречило бы его имперским притязаниям. Можно было еще взять курс на изгнание или уничтожение всех нерусских, однако такое решение было бы чересчур радикальным для партии, которая хотя и шла к фашизму, но была еще далека от этих неясных целей.

Глава третья

Появление «Протоколов» и идеи «Великого масонского заговора»

Русские патриоты нередко расходились во взглядах на причины большевистской революции 1917 года, но в оценке ее были едины: полная катастрофа, гибель России. Лишь немногие перестали так думать, и то много лет спустя. Правые считали революцию результатом утопических и разрушительных идей интеллигенции, но тяжкие обвинения предъявлялись и всему русскому народу. Так, по мнению Струве, народ поддержал революцию, чтобы можно было меньше работать (или воровать), не считаясь при этом с последствиями. Другие обвиняли народ в том, что он отвернулся от религии и государства и не развил в себе подлинного национального сознания. Ответственность за катастрофу возлагали также и на монархию. Некоторые, подобно Бердяеву, попутно обвиняли Запад — как это делали ранее славянофилы — за экспорт в Россию чуждых идей, принесших огромный вред. Раздавались призывы к духовному возрождению, центральную роль в котором должен был играть религиозный национализм. Однако эти духовные искания были свойственны лишь относительно небольшой группе интеллектуалов. Большинство противников революции, особенно те, кто поднял против нее оружие, чаще искали реального врага, «тайную руку», преступную и всемогущую банду заговорщиков. Произошли такие разительные перемены, институты, существовавшие веками, исчезли столь быстро — чуть ли не в один день, — что никакие объяснения не казались неправдоподобными и иррациональными, если они могли послужить ключом к разгадке невероятных событий. До 1917 года все знали о царе, но очень немногие слышали о Ленине и Троцком, не говоря уже об их главных подручных. Откуда они появились? Чьим интересам служат на самом деле? Такая реакция отнюдь не необычна в историческом плане; революция в Германии была гораздо менее радикальной, но и там появилась та же тяга к мифам о «тайной руке» и гигантском заговоре.

Некоторые страны кажутся особенно склонными к теориям заговора; Россия традиционно была восприимчива к ним, но так было и в США, и странах Средиземноморья, впрочем, сторонников этих теорий можно найти повсюду. Некоторые теории заговора традиционно поддерживаются лишь маргинальными группами общества, другие иногда переходят в интеллектуальную моду. Такое объяснение катастроф не слишком разумно. Предположим, что революция была всего лишь заговором, но как тогда можно объяснить победу большевиков в гражданской войне? Те же, кто выступал против большевиков с чисто националистических позиций, сталкивались с еще одним идеологическим затруднением. Лозунгом белого движения была «единая и неделимая Россия», но именно при коммунистах, особенно при Сталине, Россия стала явно неделимой и постоянно усиливалась в военном отношении. Очевидно, причины успеха революции были глубже. Однако мало кто строит свои политические теории на чисто рациональном и логическом фундаменте — гораздо удобнее и менее болезненно верить в вину чужаков, чем углубляться в исследования духа и признать, что царский режим был близорук, неэффективен, морально развращен, реакционен или что у народа не хватило моральных сил. В контексте катастрофы старая черносотенная пропаганда о всемирном заговоре евреев, масонов и иностранных агентов обрела такую убедительность, какой у нее не могло быть прежде. Разве не факт, что-за псевдонимами большевистских вождей и главарей других революционных партий сплошь и рядом скрываются чуждо звучащие имена?

Есть доля правды в утверждениях о видной роли евреев и других инородцев в новом руководстве. Поскольку евреев в России тяжко угнетали, совершенно естественно, что многие из них присоединились к революционным партиям, которые обещали свергнуть режим, приносивший им страдания, а некоторым и гибель. Среди большевиков евреев было меньше, чем в других революционных партиях, но это не заботило противников большевизма. Не интересовало их и то, что все большевистские вожди отвергли иудаизм и ощущали себя русскими, что очень скоро после революции они были удалены из высшего руководства и что, наконец, доля евреев в российской эмиграции была куда выше, чем процент евреев в населении России. «Еврейский большевизм» становится главным врагом правой, начинают ходить самые невероятные истории: например, русскую революцию финансировал из Нью-Йорка банкирский дом «Кун, Леб и К°». Если бы удалось доказать, что Джейкоб Шифф (глава банка) по поручению нью-йоркских плутократов платил коммунистам, стало бы очевидно, что революция — дело чужих рук, а не отечественных революционеров. Подобные россказни использовала нацистская пропаганда после 1933 года, но сомнительно, чтобы сами нацисты когда-либо в них верили — их отношение к евреям было более циничным.

Пропаганда приносила пользу, ибо она указывала на существование общего фронта еврейских коммунистов и еврейских миллионеров: и те, и другие работали для одной цели — чтобы евреи подчинили себе весь мир. В этих нелепостях не было и крупицы правды, но ни судебные решения, ни единодушное мнение уважаемых историков, которые детально показывали, когда, где и кем были составлены подделки, не положили конец их распространению. Так, главными злодеями в русской революции были признаны Троцкий и Свердлов, а не Ленин, Сталин или Дзержинский. Не важно, что Свердлов умер менее чем через два года после революции, а Троцкий утратил влияние после 1923 года и в 1929 году был выслан из Советского Союза. Оба оставались в ответе за то, что произошло через десять, двадцать и даже пятьдесят лет после их ухода со сцены.

Тем не менее в политическом отношении теория заговора оказалась неэффективной: те, кто ее пестовал и распространял, потерпели поражение в борьбе за власть над Россией. История полна фантазий, заблуждений и лжи, и было бы проще отмести все эти выдумки и курьезы, если бы не два обстоятельства. Первое: если теории заговора и не приобрели никакого влияния в России того времени, то для нацистской доктрины, в особенности на раннем этапе ее развития, они оказались важным источником вдохновения. Я уже описывал в другом месте, как немцы и русские из крайней правой стали наставниками Гитлера, переправив еще в 1918 году «Протоколы сионских мудрецов» из России в Германию, и как эта пропаганда нашла в Германии более благодатную почву, нежели в России[48]. Странный поворот истории: германская антисемитская доктрина, ввезенная в Россию в 80-е годы прошлого века, после первой мировой войны реэкспортируется из России в Германию. Но это относится больше к немецкой истории, чем к русской, и потому не имеет прямого отношения к нашему рассказу. В современном контексте гораздо важнее второе обстоятельство: проведя больше семидесяти лет в забвении, лозунги крайней правой 1918 года объявились в России 1990 года, испытавшей тяжелые потрясения.

«Протоколы сионских мудрецов» были становым хребтом теории заговора. Сложная история этого «бестселлера» и основанной на нем литературы исследована исчерпывающе. Но основные идеи «Протоколов» занимают столь важное место в современной идеологии русской крайней правой, что их историю следует изложить еще раз, хотя бы вкратце[49]. У «Протоколов» имелось несколько прототипов. В 1879 году в Швейцарии Вильгельм Марр, в прошлом видный социалист, написал памфлет, где предрекал не только победу еврейства над германизмом, но и попытку евреев устроить революцию в России. Предостережение не было услышано. Большим успехом пользовалась «Речь главного раввина» — еще одного немецкого автора, Германа Гедше, бывшего дипломата, которому пришлось оставить службу из-за недостойного поведения; он принял псевдоним «сэр Джон Рэтклиф» и стал плодовитым бульварным писателем. «Речь» представляет собой фрагмент романа под названием «Биарриц», в ней описана сцена на еврейском кладбище в Праге. Синедрион — духовный суд Иудеи (который, к слову сказать, перестал существовать за 18 веков до того) — каждые сто лет собирается на кладбище и обсуждает планы мирового господства евреев. «Речь» была подхвачена русским правительством и перепечатана в сотнях тысяч (возможно, в миллионах) экземпляров. То же произошло с другой брошюрой, написанной «майором Осман-беем Кибризли-заде». Автор объявил, что революционное движение в России возглавляет «Альянс Израэлит Универсель», благотворительная организация, созданная в 1860 году в Париже для защиты еврейских общин по всему миру от обвинений в ритуальных убийствах и якобы финансируемая Ротшильдом. У Осман-бея была и другая поразительная информация: евреи уже создали армию, чтобы окружить Россию и отрезать ее от мира. Ее офицеры — раввины Восточной Германии, а главнокомандующий — Бамбсргер, главный раввин Кенигсберга. Прочитав брошюру, царь написал на ней: «Полностью разделяю высказанные здесь мнения». Вера в ведущую роль Альянса сохранилась на многие годы и вновь проявилась после первой мировой войны в писаниях Альфреда Розенберга, главного идеолога нацизма.

Под псевдонимом «Осман-бей» скрывался румынский еврей-вероотступник Миллинер, который пытался — правда, без особого успеха — вымогать деньги у известных людей по всему миру, угрожая им «разоблачениями».

Были и другие предшественники «Протоколов». Сами же «Протоколы сионских мудрецов» — это якобы дословная запись бесед на 24 тайных встречах глав мирового еврейского заговора. Они провозглашали своей целью разрушить все государства и на их обломках построить еврейскую всемирную империю во главе с властителем из дома Давидова. Главное оружие заговорщиков — демократия, либерализм и социализм. Они стояли за всеми беспорядками в истории, включая Французскую революцию. Они поддерживали требования свободы личности и классовую борьбу. Все политические убийства и крупные забастовки были организованы ими. Они спаивали рабочих и создавали хаос, поднимая цены на продовольствие и распространяя индукционные болезни. Они уже сформировали тайное мировое правительство, но, поскольку их власть еще не полна, они стравливают народы, чтобы вызвать мировую войну.

Есть, однако, огромная разница между их тактикой завоевания мирового господства и подлинными, далеко идущими планами. «Мудрецы» отнюдь не либералы и не демократы. В будущем устройстве мира подлинное счастье принесет не демократия, а слепое послушание власти. При новом порядке лишь малая часть населения получит образование. Кроме того, почетной обязанностью всех граждан будет взаимная слежка. Новое правительство будет безжалостно подавлять любые сопротивления, а прежние товарищи по заговору, например масоны, будут ликвидированы: одни убиты, другие — высланы в отсталые заморские колонии.

Но что, если неевреи откроют этот дьявольский заговор загодя? Что, если они восстанут против евреев, обнаружив, что все несчастья и интриги — часть стратегического плана «мудрецов»? На этот случаи у «мудрецов» есть страшное оружие: скоро во всех столицах будет подземная сеть железных дорог (напомним, что это было написано в конце прошлого века). В случае опасности «мудрецы» взорвут подземные туннели и с ними города; все правительственные учреждения и архивы (и все неевреи) погибнут, и процветание их кончится.

Идея о подобном «абсолютном» оружии была слишком невероятной даже для легковерных русских и немецких издателей «Протоколов». В русском издании была дана сноска, что в России таких подземных туннелей пока нет, но международные комитеты уже готовы финансировать их строительство. Немецкий издатель Теодор Фрич сообщил в примечании, что здравый смысл восстает против подобной идеи. Вероятно, это риторическая фигура, заметил он, автор хотел подчеркнуть, что евреи, стремясь к достижению своих целей, не остановятся перед использованием самого страшного оружия.

В наше время, после 1985 года, правые порой выказывают по отношению к «Протоколам» ту же самую осторожность. Фундаменталисты, продающие книжку у станций московского метро и у церквей, заявляют, что в ней написана подлинная правда. Те же, кто рассчитывает на более умудренного читателя, говорят, что «Протоколы» нельзя считать историческим документом в строгом смысле слова, это лишь «художественное выражение» взглядов, бытовавших во времена их создания. Редакция русского литературного журнала, опубликовавшего «Протоколы» в 1991 году, представила их следующим образом: «Не разделяя идеологии протоколов и вполне допуская, что сионисты их не писали, редакция тем не менее считает своим долгом опубликовать это сочинение, чтобы читатели могли сами сделать для себя выводы»[50]. Дабы обезопасить себя, редакция предваряла каждую часть «Протоколов», которые публиковались из номера в номер, статьей выдающегося русского философа еврейского происхождения Семена Франка.

Согласно ранней версии, во главе заговора стояла анонимная аморфная организация «Синедрион» — союз евреев и масонов. Позднее главным преступником объявляется Альянс, но после 1920 года он не упоминается, и ведущую роль начинают приписывать мировому сионизму. Тут есть несколько вариантов; согласно одному из них, spiritus rector[51] сионизма был Ахад Гаам (Ашер Гинзбург), философ-культуролог из Одессы; на самом деле он резко критиковал политический сионизм — факт, по-видимому, неизвестный антисемитам.

Теория заговоров строится на убеждении, что за всем мировым злом и распрями скрывается некий единый заговор. Теория эта, вероятно, так же стара, как сама историческая наука. Временами она проявляется в форме тяжкой мании преследования, поражающей отдельных людей и целые народы. В новое время пуританскую революцию в Англии и Французскую революцию приписывали заговорам философов, иллюминатов и франкмасонов. Евреи впервые появляются в этой компании в книге французского аристократа Г. де Муссо «Еврей, иудаизм и иудаизация христианских народов», изданной в 1869 году. (Впоследствии она была переведена на немецкий язык Альфредом Розенбергом.) К 1880 году вера во всемирный заговор начала распространяться среди крайней правой во Франции, Германии и России. «Протоколы» — часть этой традиции, они были состряпаны Рачковским — сотрудником русской разведслужбы во Франции, совместно с его агентами и сторонниками.

Первое русское издание выпустили в Кишиневе Бутбидс Кайман и Крушеван — оба родом из Бессарабии. Второе и более важное издание опубликовал Сергей Нилус — русский бонвиван, который, проведя несколько лет во Франции, впал в религиозный фанатизм и удалился в монастырь. В издании Нилуса «Протоколы» стали мастью куда более претенциозного сочинения «Великое в малом» — невероятной мешанины религиозных цитат, «точных» предсказаний пришествия Антихриста и символических изображений звезд и змей. Первое издание «Протоколов» Нилуса печаталось в придворной типографии в Царском Селе, следующее — в типографий Троице-Сергиевой лавры, главного русского монастыря. Тем не менее нет свидетельств, что двор, Святейший Синод или церковь помогали распространять «Протоколы». Годы спустя религиозный фанатизм Нилуса оказался не по душе и нацистам. Григорий Шварц-Бостунич, русский эмигрант, который был связующим звеном между «черной сотней» и нацистами, писал: «Труд Нилуса был бессмертным достижением, но идейно мы оставались астрономически далеки от человека, который реально ожидал пришествия Антихриста и для которого средневековый дьявол был реальностью»[52].

Прием, оказанный в России «Протоколам», был разочаровывающим: даже русская правая не слишком их одобрила. Евреи были в России угнетенным меньшинством, жили по большей части в ужасающей бедности. Они никак не походили на богатых и всемогущих евреев «Протоколов». Перемены произошли только после революции: апокалиптические события требовали убедительных объяснений. Разве евреи не заняли видного положения в политике России и Германии, а также в экономической и культурной жизни этих стран? Примитивность подделки значения не имела. Как писал тогда один автор, невежды верили, потому что были невеждами, а полуинтеллигенты — потому что это шло на пользу делу реакции.

Литература, порожденная «Протоколами», процветала во многих странах на всем протяжении 20–30-х годов. Русские эмигранты доходили до крайностей; пример тому — Федор Викторович Финберг, бывший полковник царской армии, в берлинской эмиграции ставший писателем и философом. Он писал, что покойный блаженной памяти царь по ошибке идеализировал русский народ, который на деле ни к чему не пригоден и заслуживает наказания за измену царю. Это — «человекоподобное стадо», слепая, бессмысленная масса, многоликий хам, не ведающий ничего, кроме самых низменных материальных потребностей. Три четверти христиан мира уже попались в паутину жидомасонства, в его руках мировые запасы золота и три четверти мировой прессы.

Можно ли надеяться на спасение, если факты столь ужасны? Финберг верил, что можно, ибо кроме «высокого» антисемитизма существует «низкий» антисемитизм, который «дан Богом» и исходит из глубины народа (sic!). Он разрубит гордиев узел, уничтожив евреев и всех, принявших иудаизм, а также все, что имеет привкус еврейства. Гнездо вампиров должно быть выжжено дотла[53]. Финберг был подлинным провозвестником идеи «окончательного решения еврейского вопроса», но в то время (он умер в 1927 году) мало кто обратил внимание на его бредовые высказывания. У него было немного молодых последователей — в основном из числа бывших лейтенантов и капитанов царской армии. Из них наиболее известен Шабельский-Борк, который в 1922 году на политическом митинге в Берлине застрелил Владимира Набокова — отца известного писателя. Убийца был арестован, но при нацистах его отпустили, а после войны он, как и другие его единомышленники, бежал в Латинскую Америку[54]. Поначалу сионисты вообще не упоминались в связи с «сионскими мудрецами» — первый сионистский конгресс состоялся только в 1897 году, и в первое десятилетие после конгресса мало кто знал о сионизме. После 1917 года русская крайняя правая объявила, что большевистская революция была результатом заговора немцев и евреев — к немалому раздражению немецких правых экстремистов, которые хотели воспользоваться «Протоколами», но утверждали, что «немецкая линия заговора» — сущая чепуха. Уинстон Черчилль, какое-то время веривший во всемирный большевистский заговор (с евреями на ведущих ролях), опубликовал в февральском номере «Illustrated Sunday Herald» за 1920 год статью, где подчеркивался очевидный факт ярой вражды между сионистами и коммунистами («Ныне начинающаяся борьба между сионистами и евреями-большевиками — по существу, борьба за душу еврейского народа»). Русские антисемиты не согласились с этим — либо по невежеству, либо потому, что это не соответствовало их предвзятому мнению. Однако даже в литературе о «Протоколах», публиковавшейся в 1920–1930-е годы, сионизму не придавалось особого значения. Лишь после создания государства Израиль была высказана идея о связи между сионизмом и коммунизмом. Сионизм одновременно обвинялся и в том, что он вдохновил и совершил революцию, и в антисоветизме.

Среди русских эмигрантов были теоретики «заговора», которые забрасывали сети во всех направлениях и находили «тайную руку» повсюду, чаще всего в самых невероятных местах — во Всемирном совете церквей, Лиге наций. Трехсторонней комиссии[55], Бильдербергском клубе[56], Ватикане, у баптистов, в ИМКА и даже у бойскаутов. Когда в 1990-е годы состоялось второе пришествие теорий заговора в Россию, к списку прибавились Фабианское общество, Герберт Уэллс и Киббо Кифт (британское движение резчиков по дереву в 1920-е годы)[57]. Но наибольший интерес правые проявили к масонам — их влиянию в России и мировой политике; к этому трюку мы теперь и обратимся.

Всемирный заговор

Идея всемирного заговора франкмасонов с целью подчинения всего человечества издавна была плотью и кровью доктрины русской крайней правой. Такой образ масонства весьма далек от идей уважения достоинства каждого человека, терпимости и добропомощности, которые положили начало масонским ложам несколько столетий назад в различных странах мира — в первую очередь, вероятно, в Великобритании. Современную форму масонство приобрело в первые десятилетия XVIII века. Немало видных исторических фигур было масонами — не только Джордж Вашингтон, Бенджамин Франклин, Франклин Рузвельт, Гарри Трумэн, не только английские и прусские короли, французские президенты и премьер-министры, но и многие выдающиеся писатели и композиторы, включая Гете, Гайдна, Моцарта, а также левые деятели, например Сальвадор Альенде. Едва зародившись, масонство стало возбуждать подозрения, отчасти из-за таинственности и странных ритуалов, но главным образом — из-за того, тут сомнений нет, что множество людей склонны верить в существование «тайной руки». Среди главных врагов масонства была католическая церковь, видевшая в нем опасного конкурента; за первой антимасонской буллой папы Климента XII (1738) последовали другие многочисленные интердикты[58]. Основными пунктами обвинения были те, что в ложи принимаются люди различных вероисповеданий, масонство вселяет дух беспокойства и нарушает политическую стабильность. Масонство запрещали практически все диктаторские режимы, включая фашистские, коммунистические и режим Франко в Испании. В царской России масонские ложи были запрещены в 1822 году, и только к концу века начали создаваться новые ложи. Некогда муссировалась идея, что пуританскую революцию в Англии осуществило тайное общество. Позже, в эпоху Французской революции, среди контрреволюционеров нашла множество сторонников идея тройного заговора (философов, масонов и иллюминатов), выдвинутая аббатом Баруэлем и шевалье де Мале. Евреи не оказались в списке заговорщиков просто потому, что еще не играли никакой роли в европейской (и американской) политике. Новый поворот обозначился только в 1869 году, с публикацией уже упомянутой книги Г. де Муссо, который убедительно доказал — тем, кто желал верить, — что существует гигантский заговор против всего, что дорого человеку: христианства, монархии, патриотизма, души. За книгой пошел поток публикаций, подробно разрабатывающих ту же тему, — практически на всех европейских языках. В начале века, с возникновением сионистского движения, евреи становятся главными партнерами масонов по заговору. Впрочем, некоторые полагали, что «жидомасонство» не может быть специфически еврейским явлением, ибо евреи, участвующие и нем, — dciacine[59], безродные космополиты. Эти идеи нашли благодатную почву в русской правой. Нужно было, правда, преодолеть некоторую неловкость, ибо многие герои русской истории — Суворов, Кутузов, декабристы, Пушкин и масса других русских писателей — были масонами. Никто не мог, будучи и здравом уме, доказывать, что при царизме евреи хоть что-то значили в русской политике. Правда, евреи занимали видное место в революционном движении и экономике, поэтому неудивительно, что революцию 1905 года некоторые приписывали масонам и евреям[60]. Теория заговора нашла свое самое яркое выражение в печально знаменитых «Протоколах сионских мудрецов». Но их, по-видимому, было недостаточно: нужен был более изощренный вариант теории. Эта потребность в 20–30 годы породила целую индустрию антнимасонской литературы в русской эмиграции. После 1987 года русская правая откапывает эти теории, и они становятся неотъемлемой частью её идеологии.

Справедливости ради следует заметить, что подобная пропаганда велась и в других странах. У нацистов выходила масса антимасонской литературы, самый известный ее распространитель — генерал Эрих Людендорф. В гестапо был специальный отдел, работавший в этой области. Неонацисты продолжили антимасонскую традицию, и против масонов постоянно выдвигались обвинения в Англии, США, Италии и прочих странах. Однако в России антимасонская доктрина обрела большую популярность, чем где бы то ни было.

После второй мировой войны на Западе антимасонской литературы становится меньше, интерес к антисемитизму падает. Однако в русской эмиграции и в Советском Союзе продолжали выходить специальные работы по этим вопросам. Прежде всего следует упомянугь произведения Григория Аронсона, Джорджа Каткова и Нины Берберовой, основанные главным образом на воспоминаниях русских эмигрантов[61]. Эти авторы не испытывали симпатии к теориям жидомасонского заговора. Однако они были убеждены, что, поскольку так много членов Временного правительства (февраль — октябрь 1917 года) были участниками масонских лож, влияние масонов на события должно быть большим, чем полагали раньше историю[62]. Катков пришел к далеко идущим выводам о влиянии масонов — почти наверняка преувеличивая его. Берберова, однако, более осторожна; она подчеркивает, что масоны, входившие но Временное правительство, были далеки от радикализма и не хотели революции, и уж во всяком случае немало их политических противников — сам царь, глава департамента полиции Лопухин, многие белые генералы — и то или иное время сами были масонами. До тех пор, пока не будет доказано, что масонская солидарность не только существовала, но и решительно определяла ход событий, принадлежность Александра Керенского и некоторых его министров к масонским ложам вряд ли будет иметь значение для истории.

Масонская тема начала занимать некоторых советских литераторов и историков в конце эпохи Брежнева. Среди них был романист Валентин Пикуль; его произведения считались развлекательными (род советского политического триллера) и потому редко удостаивались рецензий, однако имели массового читателя. Пикуль одно время был самым читаемым автором, когда-либо публиковавшимся в Советском Союзе, за исключением Александра Дюма. Более удивительно, пожалуй, что эта тема привлекла двух профессиональных историков, Н.Н.Яковлева и В.И.Старцева, и хотя их работы по меньшей мере сомнительны, их терпели и, по-видимому, даже поощряли высшие партийные идеологи. Ни Яковлев, ни Старцев серьезных открытий не сделали: они использовали материалы, собранные современными эмигрантскими авторами и авторами 20-х годов, например С. Мельгуновым. Соответственно они переписали советскую историю. Если прежде считалось, что февраль 1917 года и падение царизма были результатом заговора буржуазии, то теперь акценты расставлены по-другому: это был, скорее, заговор масонов, а не буржуазии.

Историки тщательно проверили этот тезис и пришли к выводу, что, хотя в России 1916–1917 годов масоны были, «масонского вопроса» не существовало. Поэтому нет веских причин пересматривать более или менее принятое положение[63], что масонство было quantite negli-geable[64]. Но если даже умствования ради принять, что роль масонов в феврале 1917 года была решающей, вряд ли это могло принести пользу русской крайней правой 74 года спустя. В качестве политического оружия этот тезис просто неэффективен, ибо заговорщики февраля 1917-го всего через несколько месяцев оказались бессильными и несчастными изгнанниками. Необходимо было средство посильнее — «свидетельство» о заговоре против всего мира, а не против одной страны; и не в одном каком-то году — нужно нечто вездесущее, всемогущее и всеразрушающее. Так возрождаются фантазии, бытовавшие у крайне правых русских эмигрантов 20-х годов (те, в свою очередь, черпали вдохновение у своих единомышленников во Франции и Германии XIX века). И кого волнует, что реанимируемые ныне истории были сочинены романистами с богатым воображением или международными мошенниками вроде Лео Таксиля, который к концу жизни признался, что его «факты» — мистификация.

Согласно новой-старой версии жидомасонства, вновь всплывшей на поверхность в 1987–1988 годы, вся история есть цепь скрытых заговоров — против религии, власти, национальных ценностей. Заговоры начались во времена Французской революции и повторились в 1830 и 1848 годах. Таинственную смерть Александра I в 1825 году связывают с тем, что в молодости он был масоном, а после покинул общество и даже запретил ложи в России[65]. Крымскую войну считают антирусской интригой масонов; такое же отношение и ко всем прочим войнам XIX века, и к первой мировой войне. Пальмерстон, Дизраэли и, по всей вероятности, Бисмарк были масонами. Бисмарк, во всяком случае, был марионеткой своего банкира — еврея Блейхредера, а его повелитель, кайзер, — также бывший масон.

Русская революция 1917 года была задумана масонами разных стран, среди которых: лорд Мильнер (представитель интересов Ротшильда), германский банкирский дом Варбурга, американские банкиры Шифф и Кун (которые также финансировали Троцкого), высший немецкий чиновник Ульрих фон Брокдорф-Ранцау (позднее министр иностранных дел), который давал деньги Парвусу — видному русско-немецко-еврейскому социалисту и бизнесмену, а тот передавал их Ленину. Согласно этой версии, германское правительство, финансировавшее переезд Ленина в пломбированном вагоне из Швейцарии в Финляндию, действовало просто-напросто по поручению международного масонства, а не по собственной инициативе.

Масонам-заговорщикам помогали русские ренегаты — тоже масоны: министр иностранных дел Сазонов, генералы Брусилов, Крымов, Рузский и Гурко.

Доказательства заговора продолжаются в том же духе: от века и поныне русская, да и вся мировая, история — это история террора и обмана, и наконец в 1990 году жидомасоны утверждаются в Москве — в виде всемогущей американской ложи «Бнай Брит». Эти американо-евреиские масоны не только хотят построить новый храм Соломона в священной столице России, они добиваются вечного господства над русским народом.

Такая перспектива действительно пугает; легко предположить, что иные люди, не обремененные глубоким знанием политики, и впрямь вообразят, что только сейчас они поняли, каковы главные движители мировой истории. Конечно, кто-то может задать неудобный вопрос: если с обеих сторон всем заправляли масоны, то чего же они, собственно говоря, ссорились? Расхожий ответ: все эти конфликты, революции и войны — лишь камуфляж для обмана простого народа. Принять такое объяснение нелегко: в конце концов в любом конфликте есть победители и побежденные; почему же именно русские масоны так часто терпели поражение? Дабы развеять сомнения, борцы с жидомасонством — как и их предшественники в 20-е годы — используют следующий набор хитростей.

1. Они ссылаются на солидарность масонов, однако у масонов разных стран и разных лож ее никогда не было; в действительности между ними не было ничего общего, и они даже конкурировали друг с другом.

2. В их фантазиях фигурируют не только настоящие масонские ложи, но и любые тайные и полусекретные общества. Яркий пример — общество «Туле» (Мюнхен, 1920), небольшая группа правых сектантов, проповедовавших протонацистские доктрины. Вроде бы несколько месяцев членом этого общества был Рудольф Гесс, поэтому делается вывод: Гитлер — тоже, должно быть, масон. (На деле Гитлер был столь же ярым их противником, как и советские ненавистники жидомасонов; то же относится и ко всем видным лидерам нацизма.)

3. Государственных и общественных деятелей, которые никогда не принадлежали к масонским ложам, они клеймят как масонов, исходя из самых ничтожных свидетельств. Бисмарка называют масоном потому, что на картине того времени он обнимает русского посла в Германии Шувалова, а это похоже на «масонское объятие». Клубы «Кивание», «Ротари», «Лайонс» и члены «Древнего ордена гибернианцев» также считаются частью заговора.

4. Сходным образом еврейская кровь приписывается «чистым арийцам», например Керенскому — председателю Временного правительства, чье «настоящее имя» было, оказывается, Кирбис, или Виктору Чернову — главе партии эсеров, которого якобы звали Цукерман. Эти выдумки относятся к 20-м годам, но есть и некоторые новинки. Михаил и Раиса Горбачевы, Ельцин, Яковлев, Арбатов и, по существу, все видные деятели периода гласности и перестройки объявляются евреями. То же делают и с Евтушенко, и с Солженицыным (настоящее имя которого якобы Солженицер), и даже с Аллой Пугачевой — суперзвездой российской поп-музыки.

5. И все же перед глашатаями масонско-еврейской исторической теории остается существенное препятствие, мешающее им добиться полной убедительности. Их аудиторию еще могут гипнотизировать сообщения, что Гарибальди и Мадзини были масонами, но как это соотносится с нынешней ситуацией в России? Если не будет доказано, что большевики тоже участвовали в этом гигантском всемирном заговоре, доводы так и останутся неэффективными. Поскольку пока не удалось доказать, что Ленин, Сталин и Троцкий (или Хрущев, Брежнев, Каганович) принадлежали к «Великому Востоку» или другой подобной ложе, это остается ахиллесовой пятой доктрины. Правда, некоторые идеологи крайней правой уверяют, что по меньшей мере один старый большевик — Скворцов-Степанов, имя которого ныне известно лишь немногим специалистам по истории КПСС, — до 1917 года был членом масонской ложи. Они также утверждают, что соратники Ленина Бухарин и Радек были «косвенно» связаны с ложами; по всей видимости, это означает, что у них могли быть знакомые масоны, но сие, увы, ничего не доказывает.

Короче говоря, логика здесь хромает. Однако это не мешает сторонникам идеи жидомасонства постоянно к ней возвращаться. Они полагают, что всегда найдутся впечатлительные люди, которые будут очаровываться рассказами о «тайной руке» — будь то рука мафии или масонских заговорщиков. На деле же последняя русская масонская ложа в Париже закрылась в начале 70-х годов по причине отсутствия членов, а небольшие новые ложи возникли в России лишь в 1991 году. Тем не менее для крайних правых жидомасонское лобби оставалось теневым правительством Советского Союза, и главной его целью было дискредитировать экономическую и идеологическую систему коммунистов и захватить высшие посты в государственном аппарате[66].

Теории заговора долгое время были частью русской политической психологии; в этом смысле большевикам нечему было учиться у крайней правой. Обвинения против бесчисленных «врагов народа» с 30-х годов до «дела врачей» оставались одними и теми же, да и личность врага была та же (Кун, Леб, Шифф и вообще — Уолл-стрит). Антимасонские писания поощрялись партаппаратом до самого недавнего времени[67]. Главное отличие в позициях коммунистов и крайней правой заключалось в том, что у коммунистов злодеями-жидамасонами могли быть и правые русские эмигранты, вроде генерала Краснова, Бискупского, Скоропадского и Петлюры (последние правили на Украине во времена гражданской войны); некоторые из них впоследствии стали пособниками нацистов.

Истинное положение русского масонства и масштабы его могущества иллюстрируются в эпизоде из автобиографии Романа Гуля «Я унес Россию». Эту книгу стали часто цитировать с наступлением гласности. Гуль, известный эмигрантский писатель, переехал в Париж в 1933 году из Германии — нацисты, только что пришедшие там к власти, подвергли его аресту. Он безуспешно пытался получить вид на жительство во Франции, и друзья посоветовали ему обратиться к Маргулису — главе масонской ложи, который в прошлом какое-то время был министром белого правительства. Маргулис посоветовал ему вступить в ложу, полагая, что тесные связи между русскими и французскими масонами помогут Гулю — человеку без дома и без гражданства. Гуль сухо замечает, что масоны не смогли ему помочь, — могучие ложи, которые мановением пальца совершали революции, оказались совершенно беспомощными и не сумели добыть обыкновенную бумажку для одного из своих членов.

С недавних пор в русский язык вошел термин «масонофобия». Один русский психиатр описал публичное выступление известного актера Николая Бурляева в московской церкви. Бурляев считает, что Лермонтов не был убит на дуэли оскорбленным им офицером (общепринятая версия), а пал жертвой жидомасонского заговора. На этот сюжет Бурляев снял фильм, вызвавший общие насмешки; выступая в церкви, он пытался защищать свою позицию.

Психиатр Михаил Буянов пришел к печальному заключению, что хотя масонофобия — род идеологического сумасшествия, для которого характерны разнообразные страхи и крайняя подозрительность, свойственные делирию или, может быть, паранойе, однако оказание помощи здесь невозможно — это за пределами возможностей медицины. Психический тип, тяготеющий к подобным умственным дефектам, всегда существовал и, вероятно, никогда не исчезнет. Нетрудно высмеять фантазии апологетов жидомасонского заговора, но они — люди веры, рациональные дискуссии с ними бессмысленны: они не воспринимают критический анализ и возражения. Среди интеллигентных людей мало кто воспринимает эти теории, но ведь они, в конечном счете, для интеллигенции и не предназначены.

Глава четвертая

«Изыди, черный сатана!» — православная церковь и правые радикалы

Какую роль сыграла православная церковь в возникновении «черной сотни» и идеологии крайней правой? Большинство христианских церквей (не только в России) на пороге века тяготели к консервативным, правым партиям. Исторические причины этого очевидны: церковь не просто тесно отождествлялась с политическим истеблишментом, но была его частью; интересы и идеология церкви и истеблишмента полностью совпадали. Те, кто бросал вызов существующему строю, были рационалистами, атеистами, врагами церкви и государства. Правда, в каждой стране находились дальновидные церковные деятели, которые понимали, что, если церковь желает сохранить влияние, она должна идти в ногу со временем, а это, ввиду быстрых изменений в обществе и культуре, требовало церковных реформ. Однако в большинстве случаев антиреформистские силы одолевали, и изменения во всех христианских церквях вплоть до конца второй мировой войны шли медленно (исключением были некоторые интеллектуальные круги).

Тождество церкви и государства нигде не провозглашалось столь громко, как в России: православная церковь была служанкой царского режима. Это ограждало ее от конкуренции с другими вероисповеданиями, но цена, которую приходилось платить, была огромной. Подавляющее большинство интеллигенции утратило интерес к религии; во всех классах, даже среди крестьян, росло отвращение к глупости, продажности и низким моральным качествам духовенства. Его уничтожающий образ, созданный Толстым в «Воскресении», гораздо больше соответствовал настроениям в обществе, чем образ старца Зосимы у Достоевского. Немного было таких верных защитников политического строя, как писатель Николай Лесков, но и созданный им в рассказе «Полуношники» (1891) портрет Иоанна Кронштадтского, видного церковного деятеля того времени, тоже был уничтожающим.

Отчуждение между обществом и церковью началось задолго до проникновения радикализма в среду интеллигенции. Пушкин и его современник Серафим Саровский — одна из центральных фигур религиозной жизни того времени, — вероятно, никогда не слышали друг о друге. Начиная с Петра I, ни один из русских царей не проявлял большого интереса к религии. Некоторые, вроде Николая II, горячо верили в религиозных целителей, но от этого до подлинной религиозности было далеко. Православная церковь отличалась крайним формализмом и ригидностью, превыше всего ставились детали литургии и соблюдение обрядности. Церковный ритуал был пышным, но обращение к сердцам верующих не играло столь же важной роли. В возвышенном церковном пении лишь немногие могли понимать тексты, исполнявшиеся на модифицированном церковнославянском языке. Произносились проповеди о христианской любви, самоуничижении и благотворительности, но царили предрассудки, вера в злых духов и даже в самого Сатану. Правда, за последние два столетия появлялись преданные делу и истинно верующие деятели церкви; многие русские в поисках духовного убежища посещали монастыри — например, Оптину пустынь недалеко от Москвы, — чтобы посидеть у ног старцев, облегчить душу и получить духовное наставление. После 1905 года некоторые видные представители интеллигенции вернулись к церкви, были и неуверенные попытки реформ, но к 1917 году серьезных изменений так и не произошло.

Идеология крайней правой в России во многом основывалась на положениях религии. Во-первых, это тезис о единстве государства (нации) и церкви. Эта традиция уходит в глубь веков: Сергий Радонежский, самый известный и популярный из русских святых, более всего почитается не за высокие духовные качества (он не оставил письменных произведений и известен в основном по легендам), а за то, что благословил войско князя Дмитрия Донского в канун Куликовской битвы — великой победы над татарами. Сергий был национальным героем и одним из основателей унии между церковью и государством, столь характерной для русской истории и столь важной для судьбы страны[68].

Другой важный фактор — эсхатологический, или апокалиптический, характер церковного мышления. В середине XIX века священник и религиозный мыслитель Федор Бухарев, пытавшийся толковать Откровение Иоанна Богослова, писал об особой миссии России в мире: в эту миссию, по мнению Бухарева, входило освобождение народов Ближнего Востока от мусульманского ига. Его идеи были отвергнуты церковью того времени, но символы и образы Апокалипсиса — конь бледный, звезда Полынь, четыре зверя, великий дракон и великий змей, война в небесах, печать Зверя, великая сила Сатаны, век которого короток и который поэтому полон гнева, — все это продолжало влиять на религиозное мышление вплоть до революции — как на самых примитивных, так и на самых высших уровнях. Без учета этого апокалиптического элемента трудно понять широкое хождение «Протоколов сионских мудрецов» и других подобных им пропагандистских писаний. Если во времена Бухарева его апокалиптическая идея была, по существу, оптимистична (освободительная миссия России), то к концу века она все более приобретает характер мрачного пророчества. Апокалиптическая тема становится модной в русской литературе, о чем свидетельствуют «Конь бледный» Савинкова, «Апокалипсис нашего времени» Розанова, «Сказание об Антихристе» Соловьева, «Видение грядущего Царства Зверя» Андрея Белого. Трудно определить, происходило ли это под влиянием общих настроений «конца века», ибо тема близкого конца света появляется и в литературе других стран, или в этом было нечто специфически русское. Несомненно, однако, что в России было больше оснований для тревоги, чем где бы то ни было.

Часть духовенства открыто выражала свои мрачные настроения. Иоанн Кронштадтский — самый известный и почитаемый священник того времени — в 1907 году, незадолго до смерти, писал, что царизм близок к крушению. Если дела пойдут так дальше, если безбожники и безответственные анархисты не будут наказаны, если Россия не очистит себя от скверны, она будет разрушена, как и многие царства древности, за безбожие и беззаконие.

Старец Варсонофий из Оптиной пустыни (духовный наставник Нилуса) провозгласил несколькими годами ранее, что наступают страшные времена, что Антихрист уже появился, но мир его не узнал, что из монастыря хорошо различимы дьявольские сети и что вскорости многие алтари будут разрушены. (Здесь историк сталкивается с трудностями. Ни в данном, ни во многих других случаях нет письменных документов, приходится полагаться на такого ненадежного автора, как Нилус. Возможно, Варсонофий и выражал схожие мысли, но уверенности в этом нет: Нилус мог приписать ему свои бредовые идеи[69].)

Еще один пример: черносотенная литература ссылается на авторитет Серафима Саровского, когда утверждает, что для евреев и им подобных грешников нет спасения. Весьма сомнительно, что св. Серафим говорил что-либо подобное. Но точно известно, что он считал евреев святым народом, угодным Богу[70].

Во всех странах и во все времена появлялись похожие предостережения проповедников духовного возрождения, но они помещались как бы на обочине церкви и общества, а в новые времена их влияние было едва ощутимым. В России, наоборот, реакция на такие предостережения была очень сильной; Иоанн Кронштадтский не был юродивым, он был авторитетом в богослужении, образцовым церковным деятелем и thauraaturg'om, целителем-чудотворцем. Он был более широко известен, чем сам патриарх, несмотря на свое низкое положение в церковной иерархии; он принадлежал к «черному» духовенству и был женат, поэтому не мог рассчитывать на продвижение в высшие церковные круги. Чехов, рассказывая в письме другу о путешествии на Сахалин, сообщает, что он видел портрет отца Иоанна в каждом доме. Иоанн Кронштадтский был также почетным членом Союза русского народа и первым освятил его флаги[71]. Он родился в 1829 году в бедной деревне на севере России, в семье, многие поколения которой были связаны с церковью. В детстве ему с трудом давалось учение, но уже тогда он находил утешение в молитве. Высшее образование он получил в Санкт-Петербургской духовной академии, при этом Иоанн был последним в своем классе и окончил академию без всяких отличий. Он решил не постригаться в монахи; получив назначение в Кронштадтский собор, он женился на дочери своего предшественника, но дал обет полового воздержания — к великому огорчению жены, которая даже жаловалась на него начальству.

Кронштадт, военный аванпорт Петербурга, был в то время нелегким местом: здесь жили бедняки, нищие и бродяги, выселенные из Петербурга. Вскоре Иоанн проявил недюжинные способности проповедника, духовного наставника и учителя. Он привлекал бедняков к церкви, дети его боготворили, толпы народа собирались вокруг него на улицах. Он просил и получал у богачей деньги на социальные нужды — на дома для бедняков, школы, странноприимные дома и больницы. Кронштадт стал примером успешной деятельности церкви. Иоанн приобрел также славу целителя, к нему обращались за помощью больные со всей страны. Были дни, когда он получал до шести тысяч писем и телеграмм с просьбой о благословении. Когда он путешествовал, в его распоряжение предоставляли специальные купе в поездах и отдельные речные суда; усиленные наряды полиции охраняли его от толп поклонников. Ни один политический деятель, ни даже сам царь не пользовались в то время такой популярностью. Когда Александр III умирал в Крыму в 1894 году, он вызвал Иоанна к своему смертному одру.

Кое-что из написанного Иоанном было опубликовано. Великий религиозный философ Георгий Федотов называл его гением молитвы и учителем молитвы[72] Иоанн считал, что молитва — постоянное ощущение нашей немощи или духовной нищеты, освящение души, предвкушение будущего благословения, ангельское блаженство, небесный дождь, освежающий полив и удобрение душевной почвы, мощь и сила души и тела, очищение и освежение воздуха мысли, просвещение совести, час духа, золотое звено, соединяющее творение с Творцом… Подобно другим православным проповедникам, Иоанн был особенно озабочен силами тьмы. Он писал, что молодежь и мирские руководители склонны верить, будто дьявол существует где-то там, вдалеке, и его коварство их не касается. Лишь те, кто старше и мудрее, знают, что Сатана — тяжелое бремя, безжалостное и все поражающее.

В писаниях Иоанна нет ничего оригинального; сила его была не в идеях и не в писаном слове, а в его личности. В нем было нечто большее, чем мистический энтузиазм, и некоторые его начальники, включая Победоносцева, не доверяли ему — как оказалось впоследствии, справедливо, ибо уже при жизни Иоанна его ближайшие последователи — иоанниты — провозгласили его божественность. Они считали Иоанна новым Христом и создали новую религиозную секту, а дом, где он жил, стал местом паломничества.

Иоанн осуждал любой интерес к политике, хотя сам активно участвовал в событиях своего времени; его политическое направление было крайне правым. Он был непримиримым врагом всех, кто бросал вызов властям, и не только революционеров (для которых он требовал самых суровых наказаний), но и сторонников умеренных либеральных реформ. Это привело его к конфликту с общественным мнением, и во время матросского восстания в Кронштадте в 1905–1906 годах он был вынужден временно оставить город. Однако происшедшее никак не повлияло на его популярность среди простых людей. Этот наивный человек и религиозный фундаменталист искренне верил, что он — вне политики: союз между церковью и государством был для него проблемой не политической, а религиозной, объектом веры. Когда произошел кишиневский погром (задолго до революции 1905 года), он поначалу подверг сообщение критике, объявив его кровавой клеветой. Однако к нему направили посланца с разъяснениями, и Иоанн оправдал погром и извинился за прежнее неправильное толкование. Можно ли оправдать убийство детей и стариков с позиций христианской любви? Иоанн, очевидно, полагал, что евреи — орудие Сатаны и потому не достойны сострадания. Он был злейшим врагом Толстого, ибо тот критиковал верхушку православной церкви. По мнению Иоанна, для последователей Толстого никакое наказание не могло быть достаточно суровым. Иоанн скончался в 1908 году, но слава его продолжала жить. И хотя русская православная церковь, несмотря на сильное давление, не канонизировала его, Иоанн стал центральной фигурой православной церкви Америки, и издательство этой церкви было названо его именем. Иоанн занимает одно из центральных мест в религиозном возрождении, происходящем ныне в России; его постоянно вспоминают — в особенности крайняя правая. Возможно, кого-то Иоанн привлекает как великий проповедник, но многих притягивают именно его экстремизм и бескомпромиссность; они поклоняются ему и считают святым, для них Иоанн — национальный герой и герой церкви. В любом случае личность Иоанна Кронштадтского представляется нам весьма важной для понимания того, как широкие церковные круги его времени относились к крайней правой.

Церковь как таковая старалась держаться подальше от политики. Николаевский режим играл на религиозных чувствах народа ради «ресакрализации самодержавия и поддержания его законности» (выражение профессора Г. Фриза), но сама церковь с середины XIX века двигалась к большей автономии. Поэтому местным епископам была предоставлена возможность самим решать дела с «черной сотней».

Никто в точности не знает, каковы были политические предпочтения сорока тысяч русских священников. Наверняка не все они были консерваторами. Некоторые ведущие церковные журналы критиковали правительство и с презрением отзывались о «черной сотне». Среди священников — депутатов первой и второй Думы — большинство было либералами или относительно либеральными людьми. Из 49 священников, избранных в третью Думу, более половины принадлежало к крайней правой. В большинстве духовных семинарий происходили беспорядки и забастовки. Доктор Дубровин обвинял митрополита С.-Петербургского и Ладожского Антония (Вадковского) в поощрении опасных радикалов и критиковал его за отказ благословлять собрания «черной сотни». (Антоний заявил: «Я считаю вас террористами…»[73].) Но Антоний отнюдь не был либералом — именно он отлучил Толстого от церкви. Святейший Синод по большей части был осторожно консервативным, и это усилилось после 1906 года. Епископам было приказано подвергать наказанию слишком радикальных священников. Архиепископ Ярославский Яков, который выказал холодность по отношению к СРН, был отправлен в отдаленную епархию. В целом низшее духовенство достаточно критически относилось к политике правительства, тогда как большая часть высших иерархов были консерваторами, а некоторые открыто поддерживали крайне правых. Среди последних были митрополиты Московский — Владимир (Богоявленский) и Киевский — Флавиан, епископ Таврический Алексей и в особенности архиепископы Волынский — Антоний (Храповицкий) и Саратовский — Гермоген.

Именно благодаря поддержке этого крыла церкви «черная сотня» сумела широко развернуться. В ее изданиях, например в «Почасвском листке», выпускавшемся Почаевской лаврой на Волыни, едва ли не в каждом выпуске объявлялось, что реформа — грех, а евреи — заговорщики, пытающиеся ослабить Российское государство, с тем чтобы крупнейшие международные еврейские финансисты поработили русский народ[74]. После белостокского погрома «Почаевский листок» сообщил, что евреи сами устроили кровавую баню, — прием, подхваченный черносотенными авторами в 1990 году. Типичной шапкой этого издания (и ежедневной газеты «Почаевские известия») было: «Евреи — наши поработители и развратители»; там печатались обличительные статьи «Враги рода человеческого», где доказывалось, что евреи стремятся к мировому господству, что им помогают масоны, интеллигенция и революционные партии, пуская в ход тайные интриги, ложь, подлоги, лицемерие и измену[75]. Среди прочего на евреев возлагалась ответственность за поражение русских войск в войне с Японией. Здесь присутствовали, по существу, все основные тезисы черносотенной пропаганды.

Не стоит утомлять читателя более подробным анализом проповедей и выступлений в печати других церковных деятелей. Многие из их речений были не только тенденциозными, но и подстрекательскими, призывавшими к погромам и кровопролитию. Иоанн Кронштадтский в одной из проповедей 1906 года заявил, что евреи сами навлекают на себя погромы, что погромы — рука Господня, наказывающая евреев за тяжкие прегрешения против правительства. «Черная сотня» могла бесчинствовать со спокойной совестью: ведь ее поддерживал не только царь, но и сам Бог, раз они выполняли его волю. В одной из своих работ монах Илиодор описал привидевшуюся ему битву двух станов. По одну сторону было воинство «черной сотни», по другую — множество классов и рас, но евреи занимали ведущие позиции и шли в первых рядах. В конце концов появился Бог и вместе с ангелами и святыми повел «черную сотню» к победе над бандой Сатаны, разгоняя и истребляя ее.

Подобные проповеди и видения, по-видимому, смутили Святейший Синод, и он в специальном постановлении (февраль 1907 года) осудил деятельность Илиодора и его покровителей как недостойную Святой церкви. (Понадобилось, однако, еще пять лет, чтобы утихомирить Илиодора.) Но годом позже, в марте 1908 года, Синод принял и другое постановление, не только разрешающее, но и благословляющее участие духовенства в деятельности СРН[76]. В итоге можно сказать о позиции церкви в те критические годы следующее: большинство деятелей церкви явно склонялось вправо и «черная сотня» так и не была ими осуждена; низшее духовенство было расколото — многие держались нейтрально, но некоторые помогали жертвам правительственных репрессий и преследований «черной сотни». Союз русского народа пользовался поддержкой влиятельных кругов духовенства — без такой поддержки он не смог бы стать сколько-нибудь значительной силой.

Одновременно с этими процессами шло религиозное возрождение, — но происходило оно в основном вне церкви: ни Достоевский, ни Соловьев — наиболее влиятельные мыслители этого возрождения — не были профессиональными богословами. Поляризацию русской религиозной жизни наглядно показал Достоевский в образах старца Зосимы и отца Ферапонта («Братья Карамазовы»). Первый, представитель «черного» духовенства, — само воплощение sophia, святой мудрости всеобъемлющей любви; второй — сторонник формальной, аскетической, устрашенной и устрашающей религии[77]. Примечательно, что Достоевский как религиозный мыслитель явственно симпатизирует Зосиме, а Достоевский — агрессивный националист и комментатор событий — явно предпочитает Ферапонта. Соловьев же, не будучи сентиментальным юдофилом, ведет себя совершенно иначе. Он пишет, что как славянин он ощущает огромную вину в присутствии еврея и хотел бы искупить ее: «Еврейский вопрос — это вопрос правды и справедливости. Справедливость перед лицом еврея оказывается попранной, ибо нет ни малейшего оправдания преследованиям, которым он подвергается; обвинения, выдвигаемые против них антисемитами, не выдерживают ни малейшей критики, это большей частью — злобная ложь»[78]. Неудивительно, что современные правые редко упоминают Соловьева, тогда как к Достоевскому — политическому публицисту, а не религиозному мыслителю — взывают постоянно. Новая религиозная мысль нашла продолжение в «Вехах» — в статьях Бердяева, Сергея Булгакова и других авторов, ныне всемирно известных религиозных философов. Однако они оказали большее влияние на Запад, чем на православную церковь. Для многих православных верующих религиозные реформаторы были подозрительны по целому ряду причин. Они слишком настаивали на личной духовной свободе, что, по мнению критиков, противоречило церковной традиции. Они слишком поддались влиянию Запада и если и оставались русскими националистами, то недостаточно ортодоксальными. Их больше заботили рассуждения о религии, чем отправление обрядов. Но главным их грехом был экуменизм — они слишком хорошо относились к другим христианским конфессиям и не настаивали на исключительной миссии восточного православия. С самого начала и по сей день эти мыслители подвергаются яростным нападкам черносотенных элементов в православной церкви и находятся под подозрением у главных ее руководителей. Один из авторов «Русского знамени» — Булатович — доказывал в 1909 году, что «Вехи» — дело семи русско-еврейских интеллигентов. Булгаков, по мнению Булатовича, был прав, объявив, следом за Достоевским, что легион дьяволов вторгся в гигантское тело России и сотрясает его в конвульсиях, уродуя и мучая. Но он неправильно определил дьяволов, «ибо имя легиона — евреи»[79]. Прямая линия ведет от этого образа мыслей к высказыванию, опубликованному в московском журнале крайней правой в 1991 году: «Надеюсь, что смерть искупила экуменические грехи священника Александра Меня. Ибо, как учил св. Серафим, нет для еврея иного спасения, как разделить мученичество Господа нашего»[80]. (Александр Мень, наполовину еврей по происхождению, был священником, автором многих богословских трудов. Он был убит в 1990 году в подмосковной деревне при невыясненных обстоятельствах — возможно, убийцами из крайней правой.)

Несомненно, эти голоса подают экстремисты, и было бы ошибкой делать общие выводы на основании писаний горстки фанатиков. В дальнейшем мы поговорим о политических позициях современной православной церкви; но уже сейчас можно отметить: есть немало свидетельств, что проблемы, стоявшие перед ней в начале века, не исчезли. Отношения между церковью и крайней правой — по-прежнему законная тема изучения и обсуждения. Перед тем как обратиться к другим вопросам, следует упомянуть еще об одном направлении мысли, характерном для современной русской правой: она озабочена проблемой сатанизма. Поскольку эта проблема имеет протофашистский характер, необходимо хотя бы ненадолго задержаться на ее происхождении и функциях.

Сатана и Антихрист

Самое важное связующее звено между черносотенной доктриной и православной церковью, самый существенный момент для понимания идеологии крайней правой — это идея Сатаны и пришествия Антихриста. Концепция конфликта между силами добра и зла присуща многим религиям; в манихействе она, несомненно, проявляется сильнее, чем где бы то ни было. В иудаизме и христианстве Сатана — зловещая сила, ненавидящая Бога и стремящаяся разрушить все сотворенное Им. В Новом Завете Сатана становится еще коварнее и сильнее, это центральная фигура, воплощающая зло. Согласно раннехристианским авторам, он появится перед вторым пришествием Христа, будет пребывать у власти три с половиной года (1260 или 1290 дней), править железной палицей, а затем Христос победит его. Согласно ранним толкователям, Антихрист должен быть евреем — сыном блудницы из колена Данова. Некоторые авторы считали, что это будет перевоплощение Нерона, а Уиклиф, Гус и Лютер полагали, что папа римский и есть Антихрист.

Подобные идеи играли весьма важную роль в произведениях средневековых православных авторов и в иконографии. Очень часто дьявол изображался в виде змея или дракона, порой — в виде льва, обезьяны, волка или козла[81]. Иногда его рисовали евреем, нередко — чернокожим (как воплощение сил тьмы). Временами он появлялся в виде монаха и даже Христа. По другим источникам, это будет семиглавое чудовище, ведущее войну против верующих и поражающее многих царей. Он не сможет соблазнить лишь некоторых людей — истинно верующих, но его можно определить по «зверинему числу» 666. Незадолго до окончательного поражения он восстановит храм Соломона, разрушенный римлянами.

Материалы черносотенной пропаганды с самого начала и до наших дней полны ссылками на книгу Апокалипсиса и различные апокрифы, описывающие пришествие Антихриста. И действительно, без знакомства с этими источниками трудно понять как иллюстративный материал («чудовище» в различных фантастических видах), так и тексты[82]. В Западной Европе предсказания относили пришествие Антихриста на 1000 год, позднее — на 1184, 1186, 1229, 1345, 1385, 1516 годы и на промежуточные даты[83]. Говорилось, что Антихрист будет ниспровергать христианство террором, чудесами, обманом, ложными учениями, войной против святых. Велись нескончаемые споры о происхождении Антихриста, его природе и способах его поражения (Христом или одним из его посланцев — например, архангелом Михаилом). Главные сторонники Антихриста — евреи; они отвергают Христа и склонны к прельщению больше, чем другие.

Самое позднее в XVI веке тема Антихриста на Западе начинает исчезать; одни богословы стали склоняться к тому, что это скорее понятие, чем личность, другие же полагали, что он никогда не будет окончательно побежден. Догмат о Люцифере всегда признавался католической церковью, да иначе и быть не могло. Но в новые времена им редко пользовались — за последние столетия церковь крайне редко ссылалась на дьявольские козни.

Для гуманистов и некоторых богословов дьявол становится гротескной и комической фигурой (Бен Джонсон «Дьявол — осел»). Но многим русским это представлялось неуместным легкомыслием. Подобно Ставрогину Достоевского, они верили в дьявола как в личность, а не как в аллегорию. Не одобряли они и идею apokatastasis'a, выдвинутую одним из самых влиятельных отцов церкви, Оригеном, — она предполагала, что спасение будет уготовано даже для дьявола и злых духов[84].

Кроме дьявола и Сатаны православная церковь была всерьез озабочена существованием бесчисленных демонов («бесов» — вспомним название знаменитого романа Достоевского). Демоны мучают мужчин и женщин, навлекая на них болезни (в том числе безумие) и воздействуя на их дух. Большинство русских святых, включая Серафима Саровского, сообщали об ужасных страданиях, причинявшихся бесами, — не вдаваясь, впрочем, в подробности. Женщины и монахи были особенно подвержены силам демонов и Сатаны[85]. Время от времени демоны искушают мужчин и женщин — либо возбуждая их похоть, либо действуя как-то иначе, например заставляя их потреблять алкоголь. По не вполне ясным причинам бродячие шуты и музыканты (скоморохи) также нередко считались слугами Сатаны.

Изгнать демонов можно только одним способом — вознеся молитву и воззвав к помощи архангела Михаила. Вера в пришествие Антихриста особенно распространилась в России перед 1492 годом, когда по тогдашнему русскому летосчислению должно было исполниться семь тысяч лет со дня сотворения мира.

Некоторые элементы русской демонологии берут начало в дохристианских временах, другие заимствованы из Византии. Определенное влияние оказали и богомилы[86]. Когда-то вера в Сатану и демонов была распространена по всей христианской Европе, однако в России она сохранялась дольше и была сильнее, чем где бы то ни было, а за последние полтора столетия в ней отчетливо зазвучали политические обертоны.

Небольшие секты, верящие в Сатану или в некую всемогущую «тайную руку», продолжают существовать во многих странах, но нигде они не представляют собой сколько-нибудь значимую политическую силу. Решающим элементом нацизма были не религиозные предрассудки, а псевдонаучная расовая теория; Гитлер и его соратники не страшились всеохватного могущества каких-то враждебных темных сил, идея пришествия Антихриста была для них совершенно чуждой. Верно, что некоторые нацистские и фашистские идеи имели религиозное происхождение, но фашизм далеко вышел за рамки религии, отбросив по пути большинство заповедей и запретов христианства.

В России, по причинам, не поддающимся простому объяснению, средневековая традиция оказалась куда более устойчивой. Может показаться, что немалую часть населения Сатана и бесы занимают так же сильно, как Бог и Его ангелы. При Сталине эта мания охватила массу людей: вездесущие демоны в обличье саботажников, шпионов и прочих врагов вышли на последний безнадежный бой перед окончательной победой социализма. (Сталинскую доктрину обострения классовой борьбы по мере движения к победе социализма можно легко вывести из идеи ожидания последних отчаянных вылазок Сатаны.)

В последние годы многие элементы демонологии и веры в Антихриста воскресают в доктрине русской правой, и не в абстрактной форме, а с указанием конкретных политических противников, которые рисуются коварными силами, представляющими Сатану. Парадоксально, что крушение коммунизма вызвало в этих кругах ту же реакцию, что и в свое время победа коммунизма в 1917 году. В обоих случаях коренные перемены рассматриваются как дело рук дьявола: Сатана привел коммунизм к власти в 1917 году и он же разрушил его в 1991-м. Остается открытым вопрос, является ли это очередным проявлением религиозного фундаментализма (nullus diabolus, nullus redemptor, «нет дьявола — нет Спасителя») или же это, согласно Фрейду и фрейдистам, еще один пример негативной проекции, когда в других видятся те самые отрицательные черты, которые мы отказываемся признавать за собой[87].

ЧАСТЬ ВТОРАЯ КОММУНИЗМ И 1917–1987

Глава пятая Советский патриотизм

Большевистской революцией 1917 года руководили люди, верившие в пролетарский интернационализм. Они считали ее первым звеном в цепи восстаний, которые завершатся мировой революцией. Гимном новой эры стал «Интернационал», написанный французом, — в тексте ни единым словом не упоминается Россия или русский народ, зато провозглашается полный разрыв с прошлым: будущее принадлежит всему человечеству, а не какому-то одному народу. Русский национализм уходит со сцены, герои и символы прежнего режима осмеяны и отброшены, дворянство большей частью истреблено, церковь подвергается преследованиям. Но при всем этом вскоре обнаружилось, что новые правители вовсе не собираются возложить Россию на алтарь мировой революции, которая пока еще не материализовалась. Не было у них также ни малейшего желания ликвидировать Российскую империю. Финляндии, балтийским республикам, Польше удалось получить независимость, но только из-за военной слабости России того времени. С другой стороны, Красная Армия вторглась на Украину, в Грузию, Среднюю Азию и на Дальний Восток, подавляя сепаратистские движения. Многие сотни офицеров старой царской армии воевали в рядах красных не из любви к Ленину и Троцкому, а из смутного ощущения, что в длительной перспективе коммунизм — самый серьезный шанс на возрождение сильной России. Среди эмигрантов 20-х годов росло убеждение, что интернационализм — переходный этап и большевики, хотят они того или нет (согласно знаменитой гегелевской «разумной действительности»), с течением времени станут хорошими русскими патриотами. В действительности эти ожидания, провозглашавшиеся порой весьма экстравагантно, оказались преждевременными: процесс занял намного больше времени, чем предполагалось. Церковь по-прежнему преследовалась, к героям русской истории относились пренебрежительно, а среди ключевых фигур режима оставалось слишком много людей нерусского происхождения. Однако тенденция была угадана безошибочно. Как только Сталин провозгласил идею построения социализма в одной стране, возрождение патриотизма стало неизбежным. Правда, теперь он назывался «советским патриотизмом», но практически это вело к реставрации русских традиций и ценностей. «Нигилистический» (по сути, марксистский) подход к русской истории был осужден, многие культурные традиции были восстановлены, к родине взывали столь же часто, как к социализму. Конечно, отступление от интернационального социализма и движение к социализму национальному нельзя рассматривать в отрыве от подобных движений в других странах Европы, в особенности в Германии. Но каковы бы ни были причины, нерусские люди, которые занимали видные посты в ходе революции и гражданской войны, постепенно исчезли, их заменили Молотов и Ворошилов, а затем Жданов и Маленков. Разумеется, верховный вождь по-прежнему грузин, но в русском патриотизме ему нет равных. Все чаще он выступает с осуждением прежнего негативного отношения к традициям великого русского народа.

Еще до начала второй мировой войны Сталин продвинулся значительно дальше Ленина в реабилитации русского национализма. Ленин провозглашал, что есть две традиции в русской культуре — радикально-демократическая, наследником которой является большевизм, и реакционная, консервативно-монархическая, от которой коммунисты должны отмежеваться. Однако при Сталине был реабилитирован не только великий реформатор Петр Великий, но также и Дмитрий Донской, Иван Калита, Иван Грозный и все те, чьей заслугой было расширение границ России и превращение ее в великую державу. Как заметил один исследователь советского патриотизма, царские историки-патриоты рассматривали Ивана III в чрезмерно объективистском и едва ли не космополитическом духе — то есть относились к нему критически[88], если сравнить с тем вариантом истории, который был принят после 1940 года и был некритически восторженным.

Цари XIX века по-прежнему оставались в черных списках режима, но их военачальники (Суворов, Кутузов) преобразились в героев, достойных подражания. К 1938 году изучение русского языка стало обязательным на всей территории СССР, и, за весьма немногими исключениями, письменность нерусских языков была переведена на кириллицу. Когда в июне 1941 года Гитлер отдал приказ о нападении на Советский Союз и России пришлось сражаться за свое национальное существование, это было названо Великой Отечественной войной, хотя Маркс заявил, что рабочие не имеют отечества. Сталин обратился к русскому народу не как к товарищам, а как к братьям и сестрам и призвал их сопротивляться нашествию, беря пример с Дмитрия Донского, Минина, Пожарского и защитников Святой Руси от Наполеона. Возродилась идея славянской солидарности, и православная церковь стала приветствоваться как союзник в войне с Германией. Когда война с Германией завершилась, Сталин провозгласил, что она была выиграна благодаря отваге и другим благородным качествам русского народа, а после победы над Японией он заявил, что это было отплатой за поражение царской России в 1905 году. Неудивительно, что многие иностранные наблюдатели, в том числе и русские эмигранты, пришли к единому выводу: круг замкнут, Советский Союз полностью вернулся к традициям русского национализма. События, происходившие между 1945 годом и смертью Сталина (1953), казалось, подтверждали эту оценку.

Правда, продвижения к большей свободе, которого многие ожидали, не было, но акцентирование русского национализма стало еще более заметным. Это был период борьбы с «космополитизмом», смертельным грехом которого было объявлено «низкопоклонство перед Западом». Историки и писатели, композиторы и художники, философы и ученые осуждались за то, что не оценили по достоинству ведущую роль русской культуры в прошлом. Провозглашался русский приоритет во многих областях науки и техники, включая изобретение телефона и радио. Говорилось, что русские ученые по традиции почитали иностранщину, тогда как большинство западных ученых, кроме немногих прогрессивных, относились свысока к русской культуре и русскому народу. Запад всегда объявлял (и сейчас объявляет) Россию отсталой страной, стремясь тем самым подорвать патриотический дух русского народа и чувство национальной гордости.

Такова была партийная линия позднесталинской эпохи, пропагандировавшаяся в бесчисленных статьях, книгах, пьесах и фильмах. Разумеется, русский народ, в особенности интеллигенция, не до конца верил этой пропаганде; но все понимали, что такова официальная доктрина и что открытое отклонение от нее не допускается. Жертвами этой ксенофобской камлании стало немало людей, ни одним словом не критиковавших русскую историю и культуру, — причина была в их нерусском происхождении.

Даже крайний русский националист не смог бы обвинить советский коммунизм 1950 года в недостатке патриотического рвения. Каковы бы ни были его теневые стороны, советский патриотизм во всех своих целях и намерениях был патриотизмом русским. Русская патриотическая традиция всячески поощрялась, однако другие народы Советского Союза никакого поощрения (разве что скрепя сердце и на короткие периоды) не получали. Согласно официальной доктрине, они были в долгу перед русским народом, и, даже если их когда-то присоединили насильственно, в конечном счете это было положительным явлением, ибо они стали частью самого прогрессивного объединения наций, возглавляемого великодушным старшим братом, который, как пелось в новом гимне, сплотил навеки «союз нерушимый республик свободных». Не существенно, потеряла Россия или выиграла от этого насильственного объединения. Ей приходилось во многом поддерживать слабых младших братьев: такова цена имперской миссии. Но вера в эту миссию была крепка, и русское руководство с готовностью несло это бремя. Разумеется, среди покоренных народов существовала оппозиция русскому господству; однако установить, насколько сильной она была в те времена, невозможно: тайная полиция следила за тем, чтобы никакое недовольство не проявлялось открыто.

Нерусские республики ощущали двойное иго: они управлялись тираническим и к тому же инонациональным режимом. И все же сепаратистские устремления не были тогда столь распространенными и сильными, как в последние годы, — разве что в ранее независимых прибалтийских республиках. В те времена господствовало ощущение, что принадлежность к престижному клубу имеет определенные преимущества. Более того, в послесталинский период руководству нерусских республик было предоставлено гораздо больше свободы, которую местные вожди часто использовали в личных целях. Симпатии исчезали по мере того, как клуб утрачивал престиж. Подобные перемены происходили и в других частях света: никто не хочет быть членом клуба, у которого нет ни силы, ни влияния, ни престижа и который не приносит выгод.

Оценивая в ретроспективе итоги сталинской эпохи, можно полагать, что русские националисты должны были быть в основном удовлетворены ее достижениями. Для многих так оно и было, но иные по-прежнему оставались недовольны, ибо марксизм-ленинизм продолжал оставаться официальной идеологией и при каждом удобном случае ему полагалось воздавать почести — хотя бы для видимости. Поскольку Маркс был немецким евреем, а Ленин — хотя и русским, но deracine, положение оставалось явно неудовлетворительным. Духовные ценности и идеалы режима все еще не совпадали с ценностями и идеалами России. Отнюдь не все столпы старого режима были восстановлены в правах: монархию по-прежнему осмеивали, а церковь с трудом терпели. Не уделяли никакого внимания памятникам старины и церквам — свидетельствам славы старой России. Прежняя русская деревня — вековой источник русского духа — при коммунистической власти перестала существовать. Молодое поколение воспитывалось в духе материализма, и ценности старой России ее не вдохновляли. Хотя евреи исчезли с ключевых постов в правительстве и партии (и, конечно, в армии и КГБ), в культурной и научной жизни их по-прежнему было слишком много и они оказывали, как считалось, все то же разлагающее влияние.

Короче говоря, хотя большевизм превратился в национальный социализм, компромисс этот во многих отношениях оказался нелегким и не до конца удовлетворительным. Советский режим не желал признавать, что свержение царского режима и большевистская революция были национальным бедствием и что в гражданской войне победила неправая сторона. Неудивительно, что после смерти Сталина — и особенно в 1960-е годы, во времена политической оттепели, — возрождение русского национализма происходило на различных уровнях. Постепенно сложилась русская партия, родилось нечто похожее на новую русскую идеологию.

Возрождение ни в коей мере нельзя назвать единым процессом — оно происходило как внутри государственных институтов и в литературных журналах, так и среди диссидентов и в их самиздате. Некоторые из новых националистов были консерваторами, даже, по существу, монархистами, другие больше тяготели к национал-большевизму — то есть синтезу традиционного русского национализма и ленинизма-сталинизма. Некоторые были христианами, другие приветствовали возрождение неоязычества. Часть националистов видела будущую Россию свободной и демократической — при этом вовсе не обязательно подражать западной модели парламентской демократии. Другие проповедовали безудержный шовинизм, расизм и даже фашизм и презирали демократические идеи и институты. Тех правых диссидентов, кто особенно активно нападал на режим, арестовывали и годами содержали в лагерях, — но, в отличие от диссидентов левого толка, большинство все же оставалось на свободе. Диссидентствующих националистических писателей и художников критиковали, если они слишком отклонялись от партийной линии, однако большинство оставалось в своих профессиональных союзах — их не исключали. Не потому ли, что правонационалистический уклон считался менее опасным, чем либерально-демократический? История Советского Союза с 1935 по 1985 годы показывает, что система могла интегрировать русский национализм без малейшего ущерба для себя. Но сосуществование с идеями диссидентов-демократов было невозможно, поскольку они подрывали устои режима.

Интересно сравнить, как по-разному обходились с академическими учеными Сахаровым и Шафаревичем. Шафаревич написал радикально-критическую работу о социализме, которую, как и другие его эссе подобного толка, опубликовали в Париже в 1970-е годы. Он подписывал различные обращения диссидентов. И тем не менее его оставили в покое, а Сахарова, который исповедовал в то время идеи западной социал-демократии — не отвергавшей социализм per se[89], — многие годы безжалостно преследовали. Сахаров хотел для России свободы; Шафаревич стоял за великую и сильную Россию. Второго можно было использовать; первый был неприемлем.

В отличие от либералов, националисты имели доброжелателей и покровителей среди высшего партийного руководства. То же самое можно сказать и о командовании Советской Армии, особенно об ее Главном политическом управлении. Идеи, пропагандировавшиеся правыми, были близки генералам и маршалам. Эти идеи скорее могли внушить дух патриотизма молодым новобранцам, чем синтетическая ленинская партийная доктрина: ее можно было использовать для государственного ритуала, но эмоциональную привлекательность она утратила полностью. Как уже отмечалось, национальное возрождение имело место и внутри советского истеблишмента, и среди диссидентских групп; основные его составляющие будут рассмотрены дальше.

Религия

Религия традиционно играет центральную роль в русской национальной идеологии. Быть русским, говорил Достоевский, значит быть православным. Не случайно поэтому, что параллельно возрождению национализма в 60–70-е годы происходило возрождение религиозное. Не все церковные деятели склонялись вправо, и не все правые участвовали в религиозном возрождении, но часто это совпадало. Нередко трудно с определенностью установить, являются ли идеи данного лица или патриотической группы изначально религиозными или националистическими.

Новый интерес к религии принимает различные формы. Среди интеллигенции возникает мода коллекционировать иконы и устраивать домашние выставки иконописи, восстанавливаются храмы, публикуются книги о русской религиозной традиции, в которых выражается сожаление о разрушении этой традиции в результате жестокой материалистической антирелигиозной политики.

Возрождение происходило вне официальной церкви, строго контролировавшейся партией и КГБ. Патриархия не предпринимала серьезных попыток получить больше свободы действий, и поэтому, а также из-за ее тесного сотрудничества с властями ее критиковали активисты 60-х годов, такие, как Солженицын и священники Якунин, Дудко и Эшлиман[90].

Значительную роль стали играть диссидентские группы христиан, которые действовали без прикрытия церкви, — такие, как ВСХСОН (Всероссийский социально-христианский союз освобождения народа). В нем насчитывалось около 30 членов, примерно столько же было сочувствующих. В Москве заработала Религиозно-философская семинария, возникли разнообразные мелкие группы правой ориентации — под руководством таких деятелей, например, как Геннадий Шиманов и Леонид Бородин, — впоследствии, в период гласности, они будут играть достаточно серьезную роль. Из журналов наиболее значительный вес приобрел «Вече», главным редактором которого в 70-е годы был Владимир Осипов. Платформа журнала была центристской — она сочетала требования политической свободы с националистическими воззрениями в традициях славянофилов и Достоевского. «Вече» не был журналом единомышленников, в нем предоставлялось место авторам различных убеждений[91]. Одна из статей, появившихся в самиздате, наделала немало шума и вызвала особенно много споров. Она была подписана «В.Горский» и называлась «Русский мессианизм и новое национальное сознание». Статья содержала мощную пророческую критику как популизма (коммунизма), так и русского мессианства. По мнению автора, мессианская идея со временем утратила религиозное содержание и превратилась в идею «великой России», суть которой в том, что русские — единственный богобоязненный народ в целом мире, которому суждено возродить и спасти человечество. Согласно Горскому, «первая и главная задача России — преодолеть национально-мессианское искушение. Россия не сможет избавиться от деспотизма, пока она не избавится от идеи национального величия. Поэтому не «национальное возрождение», а борьба за свободу и духовные ценности должна стать центральной творческой идеей нашего будущего»[92]. Автор предвидел возникновение сепаратистских центробежных сил, которые приведут к падению советской империи: не только страны-сателлиты, но и балтийские республики, Украина, Кавказ, народы Средней Азии — все без исключения потребуют права на отделение и выход из пресловутого «нерушимого союза». Эти удивительно сильные пророческие высказывания были встречены проклятиями со стороны многих христиан-диссидентов — например, Солженицына и Бородина. Они полемизировали с Горским, отвергали обвинение в национальном мессианстве и доказывали, что русская революция произошла главным образом под иностранным влиянием и что среди воинствующих ее проводников самое видное место занимали евреи. По их словам, дело не в русской идеологической традиции — причиной происшедшего был, напротив, уход от национального консерватизма. Если Горский во всем происшедшем обвиняет русскую национальную идею, то он виновен в том самом грехе, который постоянно совершали большевики, — в антинационализме, и это в момент, когда только национализм может духовно возродить Отечество. С этой точки зрения русское мессианство и русофильство в качестве жупела — ложная цель, настоящий враг — безродный космополитизм. Задача истинного патриота — пестовать уважение к русскому национальному наследию, поддерживать восстановление традиционной русской культуры, поощрять любовь к Отечеству и православной церкви.

Иные критики шли еще дальше и выражали сомнение в том, что Горский и другие либеральные христианские авторы — истинно русские по происхождению, коль скоро их взгляды так далеки от чувств подлинного русского патриота. Некоторые правые радикалы пришли к выводу, что советское руководство, со всеми его прегрешениями и антирелигиозностью, идейно ближе им, чем либеральные, прозападные, антирелигиозные диссиденты. (Точно так же католик, верящий в «теологию освобождения», найдет больше общего с коммунистом, чем с собратом-христианином, придерживающимся консервативных взглядов.) Радикалы призывали к сближению церкви и государства, в ходе которого, естественно, больше уступок придется делать правителям, ибо церковь и так находится под нестерпимо жестким контролем.

Нечего и говорить, что Коммунистическая партия никак не реагировала на эти авансы, но все же основа для сближения (которое произошло уже в эпоху Горбачева) была положена — для сближения между предельно далекими по духу лагерями: консервативными националистами и неосталинистами. У них не было ничего общего, кроме общего врага.

Национализм не был единственной темой, занимавшей авторов «Веча» и подобных им людей, размышляющих о возрождении религиозных ценностей. Рассматривалась тема модернизации церкви, которая в той или иной степени имеет значение для всех современных религий. Анализировались чисто политические проблемы — например, проблема «желтой опасности», обсуждался национальный вопрос в целом, но прежде всего — еврейский вопрос. (В настоящем контексте Китай не должен нас занимать: эта тема не имеет религиозного содержания.) Широко дискутировалась проблема отношений к другим христианским церквам, в особенности — к католической. Проблеме национальностей уделялось особое внимание. Редакторы «Веча» заявляли своим читателям-евреям: «Понятие «русский» не всегда обозначает «антисемит». Наоборот, они всегда выражали симпатию еврейскому национальному движению — однако с тремя серьезными оговорками: если «оно не будет стремиться к привилегированному положению в России… не будет проникнуто расизмом и… не будет питать надежд на мировое господство Избранного Народа»[93].

В двух последних поколениях было немало евреев, перешедших в православие, и, хотя ни один не достиг заметного положения в церковной иерархии (в отличие от католической церкви), некоторых из них приняли благожелательно в православном сообществе, и они играли серьезную роль в дискуссиях 60–70-х годов. Большинство крестившихся евреев принадлежали к либеральному и «модернистскому» крылу церкви, что вызывало гнев консерваторов. Если редакция журнала «Вече» приветствовала еврейское национальное движение, то многие в церковных кругах считали «сионизм» чем-то отвратительным — сатанинским делом и величайшей угрозой русскому народу, словом, civitas diaboli[94]. Даже умеренные христианские философы полагали, что, хотя евреи удалены со всех ключевых постов в аппарате, многие из них по-прежнему живут лучше русских. Они признавали, что в историческом плане отношение русских к евреям не было безупречным, однако евреи тоже в серьезном ответе за несчастья, постигшие Россию после 1917 года.

Другие славянские народы в основном считались братьями по духу и судьбе. Христиане-диссиденты надеялись, что эти чувства взаимны и в будущей России славяне останутся вместе. Лишь немногие пессимисты напоминали о принуждении, имевшем место в прошлом, и предупреждали, что это не может не вызывать сильную неприязнь к русским, что объединение славянских народов было навязанным и что ликвидация империи, как это ни печально, скорее всего — единственно возможное решение. К такому выводу пришел и Солженицын, правда, многими годами позже.

К Риму православные всегда относились несколько враждебно; некоторые руководители церкви считали католицизм нежелательным конкурентом — хотя влияния католиков за пределами Украины почти не ощущалось, другие считали католицизм даже более опасным, чем атеизм. Некоторые христиане-диссиденты были готовы поддержать улучшение отношений с Римом, но большинство — православный истеблишмент и фундаменталисты — были против этого. Некоторые считали экуменизм смертным грехом. Католик не может быть истинным сыном Отечества, ибо его лояльность отдана чужестранной власти. Менее подозрительными считались протестанты и староверы. У протестантов нет заграничного центра, с которым они связаны, а староверы — уж конечно, чисто русское явление. Они не представляют опасности, так как за последние десятилетия их влияние сократилось (а их организация насквозь пронизана КГБ). В то же время высказывались предостережения против идеализации староверов в ущерб официальной церкви.

Повторим еще раз: главным для христиан-диссидентов были взаимоотношения с государством, борьба за свободу религии, свободу прививать молодому поколению уважение к христианским и патриотическим ценностям. Каким они видели будущее России? Сколько верующих, столько идей. Несомненно, ВСХСОН и «Вече» стояли за личную свободу, равенство граждан перед законом, свободу собраний и свободу получения информации. Некоторые христиане-диссиденты выступали за монархию, но скорее за идею или монархическую систему, а не за конкретного кандидата в монархи. Они не отстаивали теократию, но принимали отделение церкви от государства, однако, по их программе, верховный орган страны должен иметь право налагать вето на любой закон и любое действие, не соответствующие принципам социально-христианского устройства[95]; треть членов такого органа должны происходить из церковной иерархии. Они были против парламентской системы как непригодной для российских условий; в этом коренное отличие русской христианской партии от германского Христианско-демократического союза или итальянских демохристиан, выступающих за парламентское устройство общества. Взамен парламентаризма русские христиане-диссиденты выдвигали некое корпоративное общество — нечто неопределенное, напоминающее отчасти солидаризм НТС (о котором позже), отчасти — социальное учение католической церкви и доктрины корпоративного государства Муссолини. «Вече» и ВСХСОН критиковали Запад в духе славянофилов и Достоевского: Запад материалистичен, ему недостает русского идеализма и духовности, чувства причастности; русофобия проникла во все слои западного общества.

Как бы то ни было, критика Запада (и западных религий) в этих кругах была сдержанной, в то время как на обочине христианского возрождения высказывались куда более крайние взгляды (Геннадий Шиманов, Евгений Вагин и др.). Их экстремизм проявлялся не столько в религиозном фанатизме, сколько в оголтелом антизападничестве, вере в «сатанизм», всемирный заговор «жидомасонов» и в существование организованной русофобской кампании. Некоторые экстремисты склонялись к национал-большевизму: они надеялись на будущее взаимопонимание между партией, государством и религиозным истеблишментом. Другие (Шиманов) считали, что официальная церковь обанкротилась, подобно прочим партийно-государственным институтам, и религиозное возрождение невозможно без возрождения национализма. Третьи предлагали монархию, более или менее подобную царизму.

Необходимо хотя бы мимоходом упомянуть, что русских религиозных мыслителей XX века — Бердяева, Булгакова и Павла Флоренского (он умер в советском лагере) — на Западе почитают больше, чем в России. Православные фундаменталисты не жалуют этих «модернистов» с их «софийской» ересью, а в глазах консерваторов вне церкви они глубоко подозрительны. Они считают «модернизм» заговором масонских интеллигентов, черпающих вдохновение из нерусских источников — у розенкрейцеров, теософов и даже сатанистов[96].

Сейчас, бросая ретроспективный взгляд, не так легко объяснить относительную слабость христианской мысли в последние десятилетия советской власти. За церковью всегда стояли миллионы верующих, а учитывая разложение коммунистической идеологии, тягу русских к духовным ценностям и традиционно малый интерес к западным политическим идеям, церковь практически обладала духовной монополией. И все же базы для всеобъемлющего христианского возрождения не возникло. Органы безопасности глубоко проникли в церковь. Она не только поставляла властям информацию, но и поддерживала преследование религии коммунистами, как это имело место на процессах христиан-диссидентов. Было, однако, много честных и преданных вере священников, и то, что верхушка пресмыкалась перед властью, еще не объясняет, почему церковь лишилась прежней притягательной силы.

Может быть, в конечном счете религиозное чувство в этом материалистическом обществе не было столь глубоким, как принято считать? Но у многих было подлинное стремление к вере, и православные обряды оставались столь же впечатляющими, как и ранее. Правда, появились конкуренты: теософия русского и западного толка, всякого рода восточные секты, парарелигиозные уклоны — та же мода, что и на Западе в 60–70-е годы. Новыми православными прихожанами, вероятно, двигало любопытство, а не глубокая вера. Что касается патриотов, которые верили в необходимость синтеза национализма и религиозности, то почти невозможно установить, какой из аспектов их вдохновлял больше. Осипов, один из главных деятелей религиозного возрождения, сказал: «Я религиозный человек. Для меня Христос и его религиозное учение в конечном счете предпочтительнее национализма. Но я знаю душу нынешнего русского человека: в настоящее время национальный элемент у него более жизнен и более очевиден, чем религиозный»[97].

Глава шестая

Фашизм и русская эмиграция

Фашизм оказал существенное влияние на русскую эмиграцию в конце 20-х — начале 30-х годов. Фашизм и германский национал-социализм представлялись самой бескомпромиссной антикоммунистической силой; они были динамичны и этим привлекали молодежь. Они обещали активные действия и быстрые результаты; там не было бесконечных дискуссий, характерных для европейских парламентских режимов и неэффективных организаций, что были созданы старшим поколением русских эмигрантов. Русские либералы, социалисты и некоторые христианские мыслители вроде Г.П. Федотова продолжали отстаивать демократию. Однако симпатию к фашистской критике парламентской системы нетрудно было усмотреть не только у глашатаев консерватизма (среди которых наибольшим влиянием пользовался Струве), но и у тех, кто находился в центре политического спектра, как Н. Тимашев. Фашизм представлялся движением будущего, тогда как демократия явно была на пути на пресловутую свалку истории.

Пропаганда консервативно-монархических кругов также приспособилась к новой фашистской доктрине. Правда, русской правой было нелегко освоиться с фашизмом. Союз Сталина и Гитлера был для нее потрясением. Некоторые эмигранты поначалу приветствовали вторжение германских войск на территорию Советского Союза в 1941 году, иные же забеспокоились: действительно ли это просто этап обещанной борьбы за уничтожение коммунизма? Или же заодно (а может быть, главным образом) это война против русского народа, начало германской экспансии на Востоке? Некоторых русских эмигрантов (митрополита Парижского Серафима, графа Граббе, атамана донского казачества, писателей Мережковского и Гиппиус, целый ряд бывших русских генералов, обитавших в Париже) эти вопросы не мучили, они приветствовали нацистское вторжение как «крестовый поход против жидомасонского большевизма» и призывали русских к сотрудничеству с оккупантами, считая, что только нацистская Германия сможет пробудить Россию[98]. Другие, и среди них белый генерал Антон Деникин, в этом сомневались и не советовали соотечественникам добровольно сотрудничать с оккупантами. Многие предпочитали выжидать; кое-кто избрал путь активного сопротивления фашизму. В 20-е годы возникли организации, состоявшие главным образом из молодежи, настроенной воинственно и отчетливо сознающей, что эмиграция старшего поколения никуда не продвинулась в борьбе с большевизмом. Эти группы были особенно падки на фашистские идеи, и три из них следует выделить — отнюдь не из чистого любопытства[99]. Самая маленькая и самая странная группа называлась младороссами, ее возглавлял совсем молодой человек по имени Александр Казем-Бек, потомок аристократической семьи, переселившейся в Россию из Персии в начале XIX века и полностью обрусевшей. В 21 год в Париже Казем-Бек стал главой студенческой группы, пропагандировавшей тоталитарную монархию нового типа, борьбу против масонства и международного капитала и призывавшей к жизни, «полной крови, огня и самопожертвования». Казем-Бек перенял все атрибуты фашизма — униформу, военную дисциплину, поклонение вождю: на сходках последователи приветствовали его поднятием правой руки и выкриками: «Глава!» По Казем-Беку, старый режим не надо восстанавливать — он прогнил, его источили филистерство, буржуазная алчность, «наркотики и сифилис». Поэтому большевики обошлись с ним по заслугам. Апокалипсис 1917 года и гражданская война были катастрофой, но — необходимой катастрофой.

Такие взгляды не были столь еретическими, как можно посчитать с первого взгляда; они находили поддержку у видных эмигрантов. Струве предоставлял младороссам место в своем журнале, главный претендент на престол из династии Романовых Кирилл (он переехал в Париж из Германии) дал им свое благословение, в группу входили два великих князя. При этом у Казем-Бека поклонение Муссолини (а позднее Гитлеру) сочеталось с восхищением Сталиным. При Сталине советский коммунизм сдвинулся от интернационализма к национал-социализму, Сталин и его последователи идут к принятию тех же ценностей, что и младороссы[100]. А если так, почему бы младороссам не вернуться в Советский Союз или, по меньшей мере, не вступить в союз с коммунистами?

Дилемму, возникшую перед русскими крайними правыми националистами после прихода Сталина к власти, лучше всех выразил религиозный мыслитель Г.П.Федотов. В 1935 году он писал следующее. Либералы выступают против советской власти, потому что она подавляет свободу, демократы — потому что коммунисты поработили народ. Социалисты выступают против большевизма, потому что он искажает социалистические идеалы, религиозные люди не могут принять советский режим, потому что атеизм стал новой государственной религией. Наконец, порядочные беспартийные эмигранты не могут принять систему, потому что она создает людей, не обладающих ни порядочностью, ни совестью. Но, писал далее Федотов, у эмигранта-националиста pur sang нет причин ненавидеть большевиков. То, что он продолжает противиться им, — чистое недоразумение, и как только это недоразумение разъяснится, вчерашние антисоветские активисты превратятся в возвращенцев, реэмигрантов[101]. В другом месте Федотов замечает, что если вчера о зарождении русского фашизма можно было говорить лишь в предположительном ключе, то ныне это — свершившийся факт. Точное обозначение советской системы — национал-социалистическая.

Возможно, что Федотов зашел несколько далеко в своих обобщениях и затушевал определенные различия между двумя тоталитарными системами. Однако он указал на вполне реальную проблему, и для того времени его предсказания были несомненно пророческими. Особенно это справедливо в отношении личной судьбы Казем-Бека (о чем мы расскажем дальше).

Казем-Бек отстаивал синтез старого и нового порядка — монархию, возглавляемую великим князем Кириллом и в большой степени опирающуюся на советские институты, то есть большевистскую (или, по крайней мере, «социальную») монархию. Эта идея нашла в 30-е годы и других сторонников — таких, как философа и теолога Ивана Ильина и недавнего эмигранта Ивана Солоневича. Казем-Бек восхищался сталинизмом, он верил, что диктатура, поддерживаемая народом («вождизм»), — идеальная форма правления для России. Однако он считал, что, хотя Сталин проделал отличную разрушительную работу, уничтожив антинациональную старую большевистскую гвардию, он вряд ли справится со строительством нового общества. Для этого нужно новое поколение, новая элита, с новыми идеями, И возглавить ее могут младороссы. Подобно Троцкому, Казем-Бек считал Сталина новым Бонапартом и был убежден, что очередной брюмер не за горами. Доктрина младороссов была полна противоречий, но это их не слишком заботило: к идеологическим теориям и интеллигенции они испытывали только отвращение. Они инстинктивно знали, чего хотят, — национальной революции, великой России, сильной армии. При каждом удобном случае они провозглашали рождение нового стиля и новой морали — однако в подробности не вдавались. Они восхищались Гитлером, и в сентябре 1933 года Казем-Бек отправился в Берлин на конференцию, чтобы обсудить более тесное сотрудничество с Русской нацистской партией в Германии (РОНД). Если в дальнейшем отношения младороссов с нацистами и стали напряженными, то, главным образом, потому, что нацисты не доверяли Казем-Беку из-за его национал-большевистских настроений.

Младороссы исповедовали ксенофобию и расизм («каждый инородец — наш враг»), они верили в превосходство белой расы и, разумеется, в имперскую миссию России. Они отвергали обвинения в антисемитизме, но их программа требовала устранения евреев из русской общественной жизни. У евразийцев младороссы заимствовали идею, что главная миссия русских — в Азии. Однако в то же время Россия должна быть бастионом Запада, встающим на пути «желтой опасности».

К 1939 году дела младороссов пошли на убыль. Вся остальная эмиграция относилась к их напыщенности с пренебрежением, смешанным с подозрительностью, их нередко называли «второй советской партией». Печать больше не оценивала их действия как нечто выдающееся, число сторонников сокращалось. Они по-прежнему восхищались Муссолини, но Гитлер их разочаровал — пакт Гитлер — Сталин вызвал немалый конфуз в их рядах. К 1939 году Казем-Бек даже обнаружил, что у нацистов есть планы территориального переустройства Восточной Европы, которые противоречат русским интересам. Когда началась вторая мировая война, он предложил своим сторонникам поддерживать западные демократии. После войны Казем-Бек перебрался в США, но в 1956 году неожиданно исчез, оставив семью, а через несколько месяцев обнаружился в Москве. Похоже, что он давно был советским агентом, и до сего дня неизвестно, не началась ли эта связь еще до второй мировой войны. В Москве Казем-Бек нашел работу в качестве одного из секретарей патриарха и публиковался в журнале Московской патриархии. Он умер в Москве в 1977 году[102].

Влияние младороссов в основном ограничивалось Парижем и еще несколькими французскими городами. В политике им не удалось достичь чего-либо значительного. Казем-Бек говорил о десятках тысяч своих сторонников; на самом деле их число никогда не превышало двух тысяч. Младороссы в основном интересны как симптом: находясь под сильным влиянием фашизма, они в то же время обнаруживали удивительное сродство со сталинизмом. В ретроспективе судьба Казем-Бека представляется менее удивительной, чем это казалось в его время: он очутился там, где ему надлежало быть. Время от времени в русской эмиграции обнаруживались советские агенты, которые впоследствии возвращались в Советский Союз, но знаменательно, что среди тех, кто вернулся в сталинистскую Россию, тайно прослужив Москве много лет, не было ни единого меньшевика, а из эсеров нашелся только один (Сухомлин). Никто из современников не дал этому лучшего объяснения, чем Федотов, который писал в 1938 году: «Деспотизм и тоталитарное государство оказываются сильным внутренним искушением для многих христианских душ. Гитлер — не просто союзник, а идеал российского вождя. Не только «штабс-капитаны», но и целое собрание епископов (в Карловаце, Югославия. — Прим. авт.) приветствует этого врага христианства и утверждает, что вся православная Россия молится за него. Когда читаешь это, кажется, что жить уже нельзя. Опять, как в дни Октябрьской революции, страдаешь, будучи русским, страдаешь оттого, что большевизм, как проказа, разъедает тело России. Можно ли назвать этот процесс, которым поражена русская эмиграция, иначе чем большевизацией?»[103]

Это сильное обвинительное заключение, и его необходимо прокомментировать. Федотов, разумеется, имел в виду не всю эмиграцию, а тех, кто влиял на общественное мнение и принадлежал к числу самых ярых врагов советской системы. Прежде всего это относилось к Ивану Солоневичу, взгляды которого находили все больше сторонников среди духовенства и в эмигрантской печати. Для этой группы союз с Гитлером был не просто тактическим маневром, а духовным этапом русского возрождения. Если когда-то, отмечал Федотов, белая эмиграция боролась за неделимую Россию, то теперь эмигранты готовы разрезать Россию на куски и отдать ее врагу. Прежде боролись за царя и веру — теперь многие монархисты презирают монархию как пережиток прошлого. О религии же Солоневич как-то сболтнул, что и в ней нет больше надобности. Единственная цель — «бить большевиков». Но эмигранты постепенно начали понимать, что Сталин обесценил их идеологические установки. «За что вы боретесь? Вам нравится фашизм? Но Россия представляет собой самую последовательную форму фашизма, а Сталин провозгласил лозунг о великой могучей России»[104].

Иван Лукьянович Солоневич, который произвел столь сильное впечатление на русскую эмиграцию, начал свою карьеру в царской России — он был чемпионом по борьбе, публиковал статьи в крайне правых журналах. В 1934 году вместе с братом и семьями бежал из России через финскую границу. Братья выпустили две книги — историю их приключений и «Россию в лагерях», которые стали международными бестселлерами. Иван Солоневич публиковал статьи в либеральной и центристской эмигрантской печати, но через два года переметнулся к правым и присоединился к конспиративной организации бывших офицеров царской армии (в основном лейтенантов и капитанов), базировавшейся в Болгарии. Эта организация стремилась засылать своих агентов как в Советскую Россию, так и в различные политические группировки русской эмиграции. Внешне она имела более или менее явную фашистскую ориентацию, а на деле была насквозь «просвечена» советской агентурой. Поскольку эта организация внесла немалый вклад в политическое разложение русской эмиграции, довольно скоро появились подозрения, что Солоневич — советский агент. Но этого так и не удалось доказать, и, возможно, это вообще не соответствовало истине. Он, конечно, брал деньги у немцев и пытался снискать расположение нацистов, но был слишком независим, чтобы они стали продвигать его кандидатуру в вожди, — если нацисты вообще нуждались в лидере для эмиграции. Поэтому мечты Солоневича не осуществились. После войны он оказался в Аргентине, где и умер в 1953 году; его друзья до сего дня публикуют газетку, посвященную его памяти.

Не стоило бы останавливаться на этой фигуре — ее место всего лишь в сноске к истории русской эмиграции, — если бы в период гласности Солоневича не открыли для себя крайне правые и он не стал бы одним из их духовных наставников. Вместе с другими фашистскими, профашистскими и парафашистскими идеологами 30-х годов он вошел в пантеон русской правой[105]. Его биография была соответствующим образом переписана. Так, его «вынудили» (интересно, кто?) переехать из Болгарии в Германию, и он делал все возможное, чтобы противодействовать самоубийственной русофобской пропаганде немцев. Его окончательная канонизация как одного из главных святых новых русских правых была приурочена к его столетнему юбилею в 1991 году[106].

Фашистская партия

Русские фашистские партии существовали в 30-е годы в Германии и Маньчжурии, была также крошечная фашистская группа в США. Наиболее многочисленной была фашистская партия в Харбине (Маньчжурия); ее сторонниками в числе первых стали студенты и выпускники местного юридического факультета. Члены партии публиковали «Протоколы сионских мудрецов», читали лекции о злодеяниях масонов в России и других странах, восхищались деятельностью итальянских и немецких фашистов. Организацию поддержал бывший царский генерал В. Д. Козьмин, дав согласие стать респектабельным формальным лидером. Так началась Русская фашистская организация (РФО), впоследствии ставшая Русской фашистской партией (РФП). Партия выпускала регулярные издания «Наш путь» и «Нация».

Лидером РФП с 1931 года стал прибывший из Советского Союза Константин Родзаевский. Динамичный 24-летний молодой человек отодвинул в сторону генерала и вплоть до 1945 года, до прихода Советской Армии, стоял во главе этого небольшого движения. РФО копировала нацистов во всем — униформа, свастики, перепечатка карикатур из «Штюрмера»[107]. С самого начала они повели главную атаку не на Сталина, а на Кагановича: подобно некоторым нацистским комментаторам, они считали его истинным правителем Советского Союза и, во всяком случае, более подходящим объектом для нападок.

У маньчжурских фашистов были два слабых места. Успех фашизма в Европе в решающей степени объяснялся его способностью мобилизовать миллионные массы. Однако Харбин и город Маньчжоули, два главных населенных пункта Маньчжурии, были стоячим болотом, эмигрантов там насчитывалось очень мало. На митингах и шествиях фашистов собиралось несколько десятков, от силы несколько сотен человек — одни и те же лица. Самое большое, на что мог надеяться Родзаевский, это быстрая победа немцев (или японцев) над Советским Союзом и раздел страны между ними — возможно, по Енисею. Но для русского патриота это было не слишком заманчивой перспективой. Родзаевский полагал также (наивность его была беспредельна), что оккупанты посадят в России «национальное правительство» — с ним во главе.

У РФП было еще одно слабое место. Партия стала послушным орудием японской армии, точнее — разведотдела Квантунской армии, которая в то время являлась подлинным хозяином Маньчжурии. Это не злокозненный навет политических противников, а вывод из официального доклада, подготовленного высокопоставленным офицером СС, видным специалистом по России Отто Бройтигамом. Без политической и финансовой поддержки японцев РФП не могла бы существовать. За такую зависимость партия платила дорого, — например, ей пришлось сотрудничать с поселившимся в Маньчжурии атаманом Семеновым, одной из наиболее зловещих фигур гражданской войны. Семенов принадлежал к крайней правой, но его не вдохновляли нацизм и фашизм: он не видел в них существенного значения для России и больше полагался на казацкую солидарность. Многие его последователи также поселились в Маньчжурии[108]. В сущности, за пределами Харбина группы Семенова обладали куда более сильным влиянием, чем партия Родзаевского, да и японцы, по-видимому, доверяли ему несколько больше, чем РФО.

Семенов и Родзаевский были приговорены к смертной казни на судебном процессе в августе 1946 года. Годом раньше Родзаевский с грустью признал, что его борьба была основана на недоразумении: «Сталинизм — это как раз то, что мы ошибочно называли «русским фашизмом». Это и есть наш русский фашизм, только очищенный от крайностей, иллюзий и ошибок»[109]. Затем он написал письмо Сталину, где сожалел о своих ошибках и выражал надежду, что ему позволят служить отечеству и его вождю. Он хотел создать за границей пятую колонну Советской России из своих бывших соратников-фашистов[110]. Предложение не было принято.

Если другие крайние правые и фашистские эмигрантские группы были впоследствии реабилитированы советской крайней правой, то группе Родзаевского в этом отношении не повезло: она была слишком тесно связана с иностранными хозяевами. Она не создала оригинальных идей — просто копировала стереотипы Берлина и Рима. То же можно без колебаний сказать о Всероссийской фашистской организации (ВФО) Анастасия Вонсяцкого, основанной в 1933 году в округе Уиндем, штат Коннектикут. Вонсяцкий родился в 1898 году в Варшаве, самым большим его достижением можно считать женитьбу на богатой американке Марион Стефенс, урожденной Марион Бакингем Рим (она была на 21 год старше Анастасия). Чикагское семейство Рим создало огромное состояние на торговле зерном и скотом. Вонсяцкий мог до конца дней жить в комфорте, оставаясь коннектикутским землевладельцем, но у него были политические амбиции. Как многие люди его поколения, он верил, что фашизму принадлежит будущее, однако, в отличие от других эмигрантских политиков, Вонсяцкий располагал немалыми деньгами. Впрочем, его политические эскапады напоминали фарс, не более того. Если бы не преувеличенные сообщения американской прессы, что 50 тысяч фашистов обучались на его коннектикутской ферме, он остался бы в безвестности. Он установил связь с германским нацистским «Бундом» и с Родзаевским в Харбине, но в конечном счете его деятельность была еще менее значительной, чем акции маньчжурских фашистов. Он умер в безвестности в Сент-Питерсберге, штат Флорида, в 1965 году. История его рассказана, и нет нужды к ней возвращаться[111].

Гораздо более интересным и влиятельным был НТС, созданный эмигрантской молодежью в Югославии в конце 20-х годов. Из всех русских эмигрантских организаций НТС — единственная, которая существует и поныне; в период гласности ему разрешили открыть отделение в Москве. Здесь мы коснемся лишь раннего периода деятельности НТС. Его противоречивая история после 1945 года была предметом многочисленных дискуссий, но они не имеют значения для нашей работы.

Полное название организации — Национально-трудовой союз нового поколения, и в течение многих лет его члены были более известны как «новопоколенцы». Первый съезд состоялся в 1930 году, председателем был избран донской казак В. М. Байдалаков.

Среди первых членов союза были представители знати, например герцог Лейхтенбергский и князь Волконский, но центральными фигурами с момента основания и в течение многих последующих лет были не столь известные лица — Р. П. Рончевский, В. Д. Поремский, А. С. Казанцев и профессор М. А. Георгиевский; последний был старше остальных, он-то и стал главным идеологом организации в ее ранний период. Главной задачей нового движения было продолжение борьбы за «белую идею», но несколько иными методами, чем у старшего поколения[112]. Как и другие националистические организации, НТС выступал за великую и сильную Россию, за свободу, за вызволение крестьян из колхозной системы. Но те же цели были практически у всех правых группировок в эмиграции, и НТС пришлось в течение многих лет искать свое собственное направление. В отличие от младороссов союз относился к идеологическим задачам серьезно и потому регулярно принимал новые программы (1930, 1931, 1935, 1938, 1940, 1944 годы, не считая послевоенных программ). В ранний период политической доктриной организации был солидаризм. Доктрина эта отнюдь не была тождественна социальному учению католической церкви, имеющему то же название. Согласно идеологам НТС, солидаризм — синтез активизма, идеализма и национализма. Творцы солидаризма прямо противопоставляли его марксизму, подчеркивая важность идеи (и идеализма в целом); особо отмечалось, что нация есть органическая основа всех человеческих устремлений. Акцент на активизме не совсем ясен, вероятно, это было нечто родственное марксистскому единству теории и практики. Солидаризм рассматривался как антитезис классовой борьбы. Отношения между классами должны быть гармоничными, при этом в роли высшего арбитра выступает сильное государство. Это предполагает отказ как от «чрезмерного» либерального индивидуализма, так и от западного плюрализма, В будущей России должна быть свобода, но не безграничная; НТС не предусматривал также капиталистической многопартийной системы. Ключевые отрасли производства должны быть в руках государства. Наконец, в будущем устройстве центральное место занимает религия, причем господствующая роль отводится православной церкви[113].

Впоследствии лидеры НТС утверждали, что на них сильно повлияла хомяковская концепция соборности, игравшая ключевую роль в мышлении славянофилов, ее и по сей день часто поминают русские правые. Этот термин, восходящий к русской политической культуре XVI века, по существу, не поддается переводу и примерно означает «национальное единство и сотрудничество». Другим мыслителем, повлиявшим на НТС на его раннем этапе и, вероятно, первым употребившим термин «солидаризм», был эмигрантский философ Г.Гинс[114]. В политической философии НТС заметны сознательные попытки выйти за пределы контрреволюционного лагеря, подняться над старыми спорами между большевиками и их противниками. Однако здесь НТС не всегда был последователен. Так, в 1935 году он провозгласил себя наследником генерала Корнилова, в июле 1917 года поднявшего мятеж против правительства Керенского и потерпевшего поражение. В последующих программах это положение было опущено[115]. С Другой стороны, в программе, принятой в военное время, появилось немало новых пунктов, и совершенно очевидно, что их включение было прямым следствием притока беженцев из Советского Союза и советских военнопленных. В частности, отмечалось, что НТС намерен для народного блага возродить революционный дух 1917 года. Программа 1944 года содержала также несколько антиеврейских пассажей: все нерусские народы, за исключением евреев, должны стать частью нации; евреи вольны эмигрировать, но имущество в этом случае они должны оставить. Те, кто не пожелает уехать, будут переселены в специально отведенные места[116]. Позднее объяснялось, что эти антиеврейские параграфы были вставлены под давлением нацистов. Однако, как справедливо отметил историк К. Андреев, если НТС заявляет, что в Германии он был вне закона (и некоторые его члены были арестованы), то не совсем понятно, почему подпольная организация должна была подчиняться давлению властей.

Изучение публикаций НТС, вышедших до войны, показывает, что там подчеркивается «еврейский характер» власти большевиков в Советском Союзе, — между тем в то время среди коммунистических руководителей евреев осталось уже очень мало. Марксизм, заявлял НТС, это типичный продукт германского еврейства, а февральская революция 1917 года вполне могла быть результатом «жидомасонского заговора». Правда, НТС, в отличие от других крайне правых групп, считал это второстепенным фактором[117]. В 30-е годы отношение НТС к фашизму было в целом благожелательным. В 1935 году Георгиевский писал: «Мы видим в национал-социализме идею, основанную на служении национальным интересам, а в итальянском фашизме, склоняющемся к солидаризму, — убедительное доказательство того, что наша программа выполнима и наша борьба неизбежно увенчается успехом»[118]. При отступлении демократии по всей Европе было совершенно естественно — как много лет спустя объяснял один видный член НТС, — что союз оказался в одном лагере с фашистами разных видов.

Периодика НТС публиковала хвалы нацизму — равно как и австрийскому корпоративизму, испанскому фалангизму и итальянскому фашизму; особая симпатия выражалась салазаровской Португалии. Фашизм, несомненно, оказал значительное влияние на идеологическую программу НТС. Однако, в отличие от русских фашистов в Харбине, НТС не обезьянничал, имитируя нацизм, и воздерживался от копирования его наиболее жестоких черт; в конечном счете образцом для НТС был скорее авторитаризм, нежели фашистский тоталитаризм.

Это не мешало тесному сотрудничеству НТС с нацистской Германией — новопоколенцы понимали, что это — единственная сила, способная нанести поражение сталинской России. (Столь же тесно они сотрудничали вплоть до августа 1939 года с польским генеральным штабом.) Некоторые ведущие деятели НТС прибыли в Берлин, где германская разведка предоставила им типографию для периодического издания, которое должно было тайно переправляться в Советский Союз. Во время войны сотрудничество стало еще теснее, многие члены НТС (Роман Редлих, Тенсеров и Поремский) прибыли в оккупированную Россию и заняли различные должности по линии розенберговского министерства Восточных территорий. В послевоенных публикациях НТС говорилось, что им приходилось скрывать свое русское происхождение, но в это трудно поверить: немецкие работодатели, разумеется, отлично знали, с кем они имеют дело. Хотя немецкий отдел НТС в 1938 году официально самораспустился, руководство НТС в годы войны переместилось в Берлин и некоторые его ведущие деятели — Поремский, Вергун, Казанцев — вошли в редакцию «Нового слова», официальной берлинской пронацистской газеты. Позднее НТС тесно сотрудничал с власовской армией (РОА). Политическая программа РОА была составлена под влиянием Национально-трудового союза, и в НТС вступило много русских военнопленных. В свете этого трудно согласиться с той версией истории НТС, которая была создана после 1945 года. По этой версии политика союза была политикой третьей силы — не со Сталиным и не с Гитлером, а «со своим народом» — и таким образом НТС был в конфликте с обоими тиранами.

Однако при всей идейной близости между НТС и нацистами солидаристы не стали истинно фашистской партией, и после 1945 года они сочли возможным говорить, что все время держались своей собственной политической линии. Они просто использовали нацистов, как Ленин в 1917 году использовал германское правительство для возвращения в Россию. Хотя НТС отвергал либеральную демократию и хотел для России авторитарного режима, он не практиковал культ Fuhrer'a и не разделял антихристианских идей нацистов. Кроме того, солидаристы пришли к выводу, что образ России, который нацисты предусматривали в рамках своего «нового порядка», коренным образом не совпадает с их собственными представлениями и намерениями. Короче говоря, они начали не без горечи осознавать, что нацисты — не только антикоммунисты, но и русофобы. Одним из основных положений белого движения было то, что после падения большевиков Россия останется единой и неделимой. Но у нацистов в России были совершенно другие замыслы, и в ходе войны они предпочитали иметь дело с украинцами и другими национальными меньшинствами, а не с русскими.

Вероятно, НТС доставил в Советский Союз до, во время и после войны больше пропагандистских материалов, чем любая другая эмигрантская организация. Однако он не оказал сколько-нибудь заметного влияния на советское общество — отчасти вследствие эффективной работы советских органов госбезопасности, но также и потому, что доктрины НТС, разработанные на Западе, были не очень-то привлекательны для русских. Советская действительность не позволяла воспринимать идеи, рожденные в совершенно иных условиях. И даже с началом гласности, когда НТС смог более или менее свободно ввозить в Россию свои журналы и книги, большого отклика не было. Возможно, сработала десятилетиями внушаемая идея, что НТС — орудие вражеских сил, сначала немцев, потом американцев. Правда, время от времени появлялись высказывания, что солидаризм — единственная идея, способная спасти Россию. Нужно проводить бурные забастовки, новый класс предпринимателей должен сказать свое слово, и все должны поверить в силу русской государственности.

В общем и целом, отдельные мыслители, вроде профессора Ивана Ильина, имели больше влияния на русскую правую, чем программы и манифесты НТС. До революции И. Ильин был московским профессором, изучал философию Гегеля и Германа Когена. В 1922 году его вместе с группой видных мыслителей, включавшей Бердяева, выслали за границу. Он участвовал в политической борьбе активней, чем большинство его коллег; издавал журнал «Русский колокол». Хотя Ильин не принадлежал к молодому поколению, он тесно сошелся с НТС. Разногласия у них были только по одному, хотя и важному, вопросу. Ильин был (или стал) убежденным монархистом, тогда как НТС старался не ввязываться в споры — быть России республикой или монархией.

Статьи и книги Ильина перепечатывались русской правой в период гласности шире, чем труды других эмигрантских философов. Понять это нелегко, ибо другие, например П. Б. Струве, тоже ставший монархистом, несомненно были глубже и оригинальней. Возможно, популярность Ильина объясняется его неуемной восторженностью, экстремизмом, пронизывающим все его труды, и тем фактом, что он обращался к менее искушенной аудитории.

Немного можно сказать о содержании его работ. Он писал, что «белая идея» не направлена на восстановление старого строя, что русская культура развивалась на путях, отличных от западных, что России нужна «органическая демократия», а не формальная или механистическая, как на Западе, но и не та, которую проповедуют поколения русской интеллигенции. Что такое «органическая» свобода, Ильин так и не объяснил; он был твердо убежден, что монархия всегда была самым лучшим для России политическим строем. Мятежники, выступающие против власти, всегда не правы, а Ленин — это «Пугачев с университетским дипломом»[119].

В 1926 году разгорелась горячая дискуссия вокруг книги Ильина «О сопротивлении злу насилием» (она была переиздана в 1991 году в Москве). В книге было подобие полемики с толстовской доктриной непротивления злу. Поскольку среди эмигрантов было очень мало толстовцев (если вообще были), книгу поняли как призыв к вооруженной борьбе с большевиками. Призыв был восторженно принят крайней правой и некоторыми видными представителями духовенства, однако его отвергли большинство мыслителей-центристов; среди них были 3. Гиппиус и С. Франк. Бердяев писал по этому поводу, что чекист, действующий во имя Божие, опаснее чекиста, действующего во имя дьявола[120].

В 1935 году Ильин переехал из Германии в Швейцарию, где и умер в 1954 году. Поклонники называют его антифашистом, которым он, конечно, не был: его книги широко публиковались в Германии и после 1933 года.

Но, разумеется, Ильин не был нацистом по духу — он всего лишь консервативный монархист старой школы. Ильин не пытался выступать как популист или быть хоть как-то «современным»; это делает его реанимацию еще более загадочной, особенно в сравнении с относительно слабым откликом на идеи НТС в современной России.

Глава седьмая

«Русская партия» и национал-большевизм

В семидесятые годы на советской интеллектуальной сцене появляется «русская партия». В то время она не имела серьезного политического значения: власть твердо держали коммунисты. Тем не менее появились новые веяния; среди самых заметных и интересных явлений были возникновение школы писателей-«деревенщиков» и дискуссия о славянофильстве. Понятно, что ведущие идеологи «русской партии» 70-х годов должны были играть важную роль в возникновении новой правой после 1985 г.

Советские писатели могли писать о жизни деревни более реалистически, чем о других сторонах жизни общества. Эта школа восходит к очеркам Валентина Овечкина и Ефима Дороша, написанным еще в позднесталинскую эпоху. Среди наиболее одаренных авторов 60–70-х годов можно назвать Федора Абрамова, Василия Шукшина и Валентина Распутина — лисателей-«деревенщиков» Северной России и Сибири. Их произведения, написанные глубоко, страстно и с большим литературным мастерством, рассказывают о судьбах простых людей, живущих далеко от центров культуры и власти. «Пастух и пастушка» Астафьева, «Калина красная» Шукшина, «Прощание с Матерой» и «Пожар» Распутина — есть поразительное сходство в атмосфере и в развязках этих произведений (мы называем только самые известные). Их тема — одиночество человека в российской глубинке перед лицом жизни и смерти. Это не «кровь и почва» (Blut und Boden) в нацистском духе, где приукрашивается прошлое, а настоящее описывается в розовом цвете, — до идиллии здесь безмерно далеко. Деревенские жители в прозе Абрамова в большинстве случаев не слишком доброжелательны друг к другу. Автор отнюдь не пытается скрыть тот факт, что в деревне и маленьком городке в результате разрушения общины и внедрения новой технологии резко ухудшились нравы. Эти произведения написаны в глубоко пессимистическом духе, без всякого шовинизма и ксенофобии — присутствует лишь легкая насмешка над «городскими»[121]. О деревенской жизни старой России, которая сохранилась вплоть до коллективизации, с глубокой любовью писал Василий Белов. Он взволнованно описывает старых ремесленников (со странно звучащими теперь именами — Иван Африканович, например) и нищих прежней России; он пишет о тесной связи с природой, о милых сердцу предрассудках крестьянства, о его своеобразных обычаях, о домовых. Его герои бедны и необразованны, но они мирные люди и живут в гармонии с собой и вселенной. Для Белова, как и для большинства писателей-«деревенщиков», большой город — место враждебное, угрожающее и даже опасное: дома здесь огромны и безымянны, народ холоден и молчалив. Белов родился в деревне близ Вологды, Солоухин — близ Владимира, в подлинной старой России. Солоухинская Россия — страна тысяч церквей и монастырей, престольных праздников, церковного звона, сельских свадеб и похорон, блаженных и юродивых. Солоухин поглощен красотой природы и архитектуры, и он очень много сделал для сохранения икон и старых храмов. Будь у Солоухина любимый западный писатель, это был бы Кнут Гамсун — герои Гамсуна не испорчены цивилизацией, они бегут от бездушия городов, от материализма, индустрии и американского (западного) образа жизни. Сравнение с Гамсуном, увы, кажется зловещим, если вспомнить поведение этого выдающегося писателя в годы немецкой оккупации. И Астафьев, и Распутин родились в Сибири и прожили там всю жизнь. Их мир — это мир тайги, могучих рек и потомков землепроходцев. Романы Распутина проникнуты глубокой меланхолией. Так, в «Пожаре» описывается падение нравов в маленьком городке. Горят склады, но местные жители не гасят пожар, а мародерствуют и даже убивают. У них нет корней, нет привязанностей, они лишь зарабатывают деньги, пьют и воруют. Рассказ ведется от лица милиционера Ивана Петровича, который к концу повести теряет свой дом и решает покинуть город. Но у него мало надежды найти новое пристанище в другом краю России, где у людей еще остались моральные нормы, где они еще заботятся друг о друге, по-прежнему знают разницу между добром и злом. В «Прощании с Матерой», ранней и наиболее известной повести Распутина, люди также теряют свои дома, хотя и по другой причине: это рассказ о последних днях поселения на острове посреди Ангары, который обречен на гибель под натиском прогресса, символизируемого гигантской гидроэлектростанцией. От большинства произведений писателей-«деревенщиков» веет грустью, и причины этого понятны. При советской власти исчез традиционный уклад деревенской жизни, природа систематически уничтожалась, а уровень жизни крестьян, особенно в нечерноземных районах Северной России, был катастрофически низким. Село обезлюдело, из жителей остались в основном слабые и безынициативные. Но «деревенщики» грустят даже по этому уходящему миру. Когда критики насмешливо называют их «мужиковствующими» и вспоминают слова Маркса об «идиотизме деревенской жизни», они отвечают, что идиотизм городской жизни еще ужаснее.

Каковы были политические убеждения писателей-«деревенщиков» до периода гласности. Хотя они откровенно писали о положении дел на селе, партийные цензоры относились к ним в общем и целом терпимо; Солоухина критиковали за слишком рьяное восхваление православной церкви, но реального вреда ему это не принесло: вскоре после критического разноса он получил Ленинскую премию. Писатели-«деревенщики» были патриотами, они крайне болезненно воспринимали невозвратные потери, понесенные русским селом. Они глубоко почитали старые традиции, обычаи и религию (иногда языческую) и полагали, что сто лет назад жизнь была лучше. Они весьма скептически относились к прогрессу, не жаловали городскую интеллигенцию и ненавидели массовую культуру за то, что она заимствуется у Запада и жадно поглощается городской молодежью. Большинство этих писателей не состояли в партии, но никто из них не был в открытой оппозиции к партии. Наоборот, некоторые входили в руководство Союза писателей и при необходимости отдавали должное роли партии в советской истории, хотя действительность, которую они описывали в своих романах, отнюдь этого не подтверждала — ведь именно партия была в ответе за коллективизацию. В общем, эти лояльные граждане стояли вне политики или, по меньшей мере, вне активной политики и хранили свои политические убеждения для себя и ближайших друзей. Некоторые из них публиковались в журналах с консервативной репутацией — например, в «Нашем современнике». Другие — Абрамов, Белов, Шукшин, Яшин, Залыгин — публиковались в «Новом мире». Никто из них не стал диссидентом и не помышлял о публикации своих произведений в самиздате или за границей.

Политизация писателей-«деревенщиков» началась в период гласности и перестройки. С плотников, строящих деревенскую баню, Василий Белов переключился на интеллигенцию грешного города. Действие его нового романа «Все впереди» начинается на площади Пигаль в Париже: героиня, слабая русская женщина, смотрит порнографический фильм. Это неотвратимо приводит ее к моральному падению. Она оставляет своего русского мужа и становится женой негодяя-еврея. Но если Париж грешен, то и Москва не лучше — это кошмарная мешанина металла, стекла, резины, бензинового смрада; сверх всего, здесь масса иностранцев. Происходит нечто дьявольское: русскую душу и тело систематически отравляют алкоголем, наркотиками и свирепой «сексплуатацией» евреи и прочие космополиты — посланцы Сатаны (президент Кеннеди тоже замешан в отравлении русского народа). Белов ставит диагноз: чтобы уничтожить народ не нужна водородная бомба; достаточно его совратить, поссорить детей с родителями, восстановить женщин против мужчин. Это сделать нелегко, но можно. Что спасало Россию в прошлом? Крестьянская изба. Россия гибнет не из-за ракет «Першинг», а из-за исчезновения крестьянской избы. То же раздражение видно и в статьях Белова. Даже в родной Вологде ему приходится наблюдать рок-группы и полуголых стриптизерок, трясущих животами и бедрами.

Если бы речь шла только о талантливом писателе, который оставил свою исконную среду, стал писать о чуждом ему мире и создал гротескную карикатуру, то случай Белова не представлял бы особого интереса. Но это — часть широкого явления, постепенного сдвига вправо и даже к крайней правой целой группы писателей. Некоторые идеи, провозглашавшиеся ими в эпоху гласности, содержались в их произведениях и раньше — вряд ли они изменились за какой-то месяц. И все же этот идеологический сдвиг остается загадкой, его невозможно объяснить узостью мышления или неприязнью горстки провинциалов к столице. Это трудно понять еще и потому, что и Белов в Вологде, и Распутин в Иркутске, и другие писатели-«деревенщики» вряд ли встречали в своем окружении много евреев, масонов, сатанистов, иностранных агентов или космополитов. Модернизм, который они так презирают, московская интеллигенция, которая им столь отвратительна, русофобия, которую они поносят, — вряд ли все это почерпнуто из личного опыта. Они знают об этом, скорее всего, понаслышке.

В Германии, США и других странах писатели и художники, живущие вне больших городов, традиционно относятся с неприязнью к коллегам (и критикам) в центре, ибо те диктуют тематику, предопределяют успех произведений, оказывают влияние на издательства и средства информации. Но — вот что удивительно — советские писатели-«деревенщики» были не обездоленными детьми, а частью элиты. К ним относились с величайшим пиететом, их работы печатали миллионными тиражами, среди них были лауреаты Ленинских и Сталинских премий, Герои Социалистического Труда, депутаты Верховного Совета и так далее. Столь же непонятны политические союзы, в которые они вступили: с ветеранами-коммунистами, военными писателями, не испытывающими никаких восторгов по поводу старых церквей (и деревни вообще), и даже с литературными функционерами, которых в прежние годы они откровенно презирали.

Почему политика Горбачева и писания либералов вызвали столь яростную реакцию? Почему творческая работа многих из этих писателей в 1987 году внезапно оборвалась — по крайней мере, временно? Почему они взамен обращаются к политическим выступлениям, статьям, полемике, воззваниям? Позднее мы вернемся к этим вопросам, но пока справедливость требует признать, что не все пошли в этом направлении.

Когда наступила эпоха гласности, некоторых из ведущих писателей (Абрамова, Яшина, Липатова, Шукшина) уже не было в живых, но, будь иначе, вряд ли все они присоединились бы к Белову и Распутину и встали бы на путь экстремизма[122]. Другие знаменитые писатели (Сергей Залыгин, Виктор Астафьев, Борис Можаев) были по-прежнему активны, но отказались последовать за бывшими товарищами и перейти в стан крайней правой.

Наиболее видная фигура в лагере патриотов-демократов — академик Дмитрий Лихачев, патриарх исследователей древней русской литературы и истории. В конце прошлого века в знаменитом очерке о распаде лагеря славянофилов Милюков назвал философа Владимира Соловьева глашатаем левых славянофилов, противопоставив его правым. Соловьев ответил, что, насколько ему известно, он — единственный представитель левого славянофильства и жаждет подать в отставку с этого поста. Утверждают, что Лихачев находится в том же положении среди патриотов, однако такая параллель не совсем верна. Есть и другие — например, еще один академик, Сергей Аверинцев, исследователь религии, и Сергей Залыгин, который стал главным редактором «Нового мира» и сделал его оплотом просвещенного национализма. Они не разделяют ненавистничества и страха экстремистов и не считают, что военная диктатура — панацея для России. Они с неудовольствием взирают на новое единение правых патриотов со старыми сталинистами и расистами. Некоторые из них продолжают сотрудничать с бывшими товарищами, — к примеру, Залыгин пригласил известных писателей, вроде Белова, писать для «Нового мира». Другие заняли более непримиримую позицию по отношению к шовинизму — Лихачев, скажем, неоднократно заявлял, что есть коренное различие между патриотизмом, любовью к своей стране, и национализмом, ненавистью к другим странам[123]. Лихачев был в первых рядах защитников природы, выступал против поворота сибирских рек, боролся за публикации патриотических работ вроде «Истории России» Николая Карамзина, запрещенной после революции. Но он не желал иметь ничего общего с теми, кто поддерживал обскурантов и шовинистов. В период гласности это привело к открытому конфликту между Всесоюзным фондом культуры, председателем которого был Лихачев, и националистическим Фондом культуры, с Петром Проскуриным во главе[124].

С закатом марксистско-ленинской идеологии можно было вполне ожидать возрождения патриотизма. Предвидим был и раскол между консервативными и либерально-демократическими националистами. Основным полем битвы стали некоторые литературоведческие («Вопросы литературы») и литературные журналы — «Наш современник», «Молодая гвардия», которые и после 1985 года играли ведущую роль в возрождении новой русской правой.

Патриотический дух проявил себя еще ранее — на выставках художника Ильи Глазунова. Он писал религиозные сюжеты (вроде возвращения блудного сына), изображал сцены русской истории (картины о Куликовской битве и о царевиче Дмитрии). Глазунов — отличный ремесленник, в его работах не было никаких модернистских отклонений; это — социалистический реализм наизнанку. Знатоки смеялись над ним, но множество людей стремились посмотреть на его картины; и хотя Глазунова мягко журили партийные критики (а до эпохи гласности некоторые его картины не выставлялись), у него были важные покровители и он не подвергался санкциям. Какое-то время с ним сотрудничал лидер «Памяти» Дмитрий Васильев, но они не смогли ужиться.

В конце 60-х годов диссиденты-националисты и религиозники открыли для себя славянофилов, а вскоре и в официальных литературных журналах появились схожие мотивы — иногда в форме страстных, хотя и примитивных воззваний (Чалмаев), иногда более наукообразные (Лобанов, Кожинов). Их утверждения можно вкратце изложить так: Россия становится духовно опустошенной, американизированной, ее национальными ценностями пренебрегают либо отвергают их вовсе. В результате русское общество становится материалистическим, обывательским, лишенным корней, открытым дурным космополитическим влияниям. Это была «антибуржуазная» критика, напоминавшая «Kultur Kritiker» правого толка на Западе. Новые правые говорили: верно, Россия стала сильней в экономическом и военном отношении. Но при этом утрачено ее внутреннее содержание: национальное наследие, корни, все специфически русское — национальный характер, идеалы и идеализм, крестьянство как колыбель национальной культуры. Без этого Россия — лишь пустая оболочка.

Второй главной идеологемой националистов был тезис о «едином потоке» русской истории и культуры, который, разумеется, полностью противоречил ленинизму. Согласно Ленину (и официальной идеологии), в русской истории и культуре было прогрессивное начало, ставшее путеводной звездой для коммунистов. К прогрессивным деятелям относили Петра Великого (хотя бы отчасти), народных бунтарей, а также литераторов вроде Герцена, Чернышевского и Горького. По другую сторону баррикад находилось большинство царей, угнетатели и эксплуататоры, реакционеры и религиозные обскуранты — и от этой части национального наследия прогрессивные русские должны были отказаться. Большинству неославянофилов приходилось осторожно маневрировать на этом поле: прогрессивная традиция и ее герои, восхваляемые Лениным и Плехановым, для них значили очень мало. В публичных выступлениях они шли на компромисс: прогрессивная традиция прекрасна и отбрасывать ее не надо, но крестьянству, церкви (как воительнице за национальное единство), Достоевскому и славянофилам следует наконец отдать должное.

С такими идеями можно соглашаться или не соглашаться, в любой другой стране они не казались бы столь шокирующими. Однако Советский Союз того периода был по-прежнему тоталитарным обществом, и никакие отклонения от официальной идеологии не допускались. В этих условиях идеи «единого потока» не могли восприниматься просто как определенная дань монархии, церкви и другим врагам революции и социализма — они грозили далеко идущими следствиями. Это могло означать, что в гражданской войне и красные и белые были правы. Если правы и Николай II, и Ленин, то революции могло и не быть, — возможно, установилось бы нечто среднее между большевизмом и монархией. Одна из основных националистических групп — национал-большевики — примерно на этом и строила свою идеологию.

Еретикам надо было дать отпор, но, если учесть масштабы ереси, отпор был мягок и нерешителен; это позволило националистам продолжать борьбу. Они облегчали свое положение, не атакуя большевизм в лоб. Наоборот, они старались — и небезуспешно — подладиться под партийную линию. Например, Кожинов объявил Достоевского критиком буржуазного общества; Лобанов отыскал в «Бесах» ужасный пример американизации души; по Ланщикову (еще один идеолог правой), сам факт большевистской революции — яркая демонстрация особой исторической миссии России. Националисты стремились показать, что они вне политики, что их заботят только вопросы культуры. В поддержку своих доводов они обильно цитировали Маркса, Ленина и Брежнева. Они не касались жестокого убийства царской семьи, гонений на церковь после 1917 года или страшных эксцессов коллективизации. Обширная антисионистская и антимасонская пропаганда не выходила за рамки партийной линии: все преступления совершались Троцким и другими космополитами, но вовсе не Лениным и (почти не) Сталиным. Лояльность националистов советскому государству и марксизму-ленинизму не подлежала сомнению.

Произошли ли коренные перемены в их мировоззрении, скажем, между 1970 и 1990 годами? Сначала они верили (или декларировали, что верили) в бесспорно положительную роль Коммунистической партии. Всегда ли они были заклятыми врагами коммунизма? Может, до эпохи гласности они просто говорили на эзоповом языке, чтобы не вступать в конфликт с цензурой? Почему они не пользовались самиздатом? Если судьба нации была под угрозой, несомненно, некоторые из них могли бы проявить чуть больше смелости.

Нелегко дать уверенный ответ на эти вопросы. Некоторые ведущие деятели «националистической партии» были старыми коммунистами. Сергей Викулов, редактор «Нашего современника», составил себе скромное имя на рассказах из деревенской жизни, отличавшихся явной лакировкой действительности. Анатолий Иванов, редактор «Молодой гвардии», занимался антирелигиозной пропагандой во времена, когда этого уже не требовалось. Но другие видные консерваторы (например, Кожинов), насколько известно, всегда были патриотами и воздавали должное партийной линии лишь по минимуму[125].

То, что националисты не пошли на открытое противостояние своим идеологическим противникам в партийном руководстве, объяснимо — они боялись потерять литературную трибуну. Даже при коммунистической цензуре они могли, в конечном счете, принести пользу своему делу. Поведи они себя, как Солженицын или Бородин, они оказались бы вне России или в тюрьме и не смогли бы публиковаться. Идти на такой риск националисты не хотели.

Цензура обязывала применять эзопов язык. Когда один из националистов захотел выразить неудовольствие войной в Афганистане, ему пришлось говорить об агрессивной стратегии Троцкого, а не называть кошку кошкой. В дискуссиях о славянофилах они должны были все время подчеркивать прогрессивность этих мыслителей (в доказательство приводился, например, тот факт, что славянофилы требовали аграрной реформы) и замалчивали их явно обскурантистские высказывания. Верующие (Солоухин) время от времени должны были возвещать, что в глубине души они атеисты. Когда власти требовали, националисты нападали на Пастернака и Твардовского, но очень редко трогали Сталина и никогда — Ленина. Сокрытие своих чувств стало для них второй натурой. Они были не из того материала, из которого делаются герои и мученики. Иногда эзопов язык становился таким темным, что подлинную мысль автора нельзя было понять. Так, большинство консерваторов постоянно объявляли Куликовскую битву (1380) поворотным пунктом русской истории. Те, кто изучал русскую историю, знают, что на Куликовом поле московский князь Дмитрий Донской разбил монголо-татарское войско, но битва отнюдь не была решающей — монголо-татары вернулись, разорили Москву и властвовали над русскими княжествами еще сто лет. Так вот, утверждалось, что на самом деле русские националисты, обращавшиеся к теме Куликовской битвы, метили не в монголо-татар, а в «коалицию космополитов» — врагов России. Если это так, то подобный путь определения врага слишком уж запутан — невозможно понять, какого из врагов националисты имели в виду, и тут они могли бы высказаться откровенней. Из писаний националистов видно, что при всем их восхищении историческими и культурными традициями России они знали их не так хорошо, как того можно было ожидать. Правда, эта тематика широко не изучалась, и литература была не слишком доступна, но так или иначе — когда один из авторов ссылается на «Нила Саровского», это все равно, как если бы католик упомянул святого Августина Ассизского. Короче говоря, вера националистов была крепка, но похоже, что они лучше разбирались в своих врагах, чем в национальных традициях, ценностях и идеалах. В целом националисты сражались с либералами внутри и вне партийного аппарата довольно успешно. Правда, бывали и неудачи: при Брежневе и Черненко их дела шли лучше, чем при Андропове. Время от времени главных редакторов журналов меняли, но в их кресла садились их же единомышленники. Периодически идеи русского мессианства приглушались, однако в целом националисты удерживали и даже расширяли и укрепляли свои позиции. «Роман-газета» — единственное массовое и очень недорогое литературное периодическое издание — печатала авторов почти исключительно из лагеря националистов.

Их идеологические противники терпели поражения. Александр Яковлев, фактический глава идеологического отдела ЦК, в 1972 году открыл огонь по «антиисторизму русофилов». Он критиковал их культ религии и защищал революционных демократов XIX века. В результате Яковлев был на много лет отправлен послом в Канаду — понадобился приход Горбачева к власти, чтобы вернуть его в Москву. Впоследствии Яковлев стал членом Политбюро и жупелом русофилов, хотя он редко вмешивался в споры между националистами и либеральными демократами. Вероятно, националисты были правы в своей неприязни к нему — это был единственный человек в политическом руководстве, который обладал и знаниями, и твердыми убеждениями: не экстремист, но и не безоглядный западник, русский патриот, но и демократ в традициях русской, интеллигенции XIX века, которая не принимала шовинизма и религиозного обскурантизма. «Наш современник» победил в конфликте с либеральным «Новым миром»: дело закончилось изгнанием Твардовского, главного редактора «Нового мира», и всей его редколлегии. «Новый мир» резко критиковал писания лидеров новой правой; это не было единственной причиной его разгрома, но несомненно явилось одной из главных причин. Было ясно, что, хотя партийное руководство не намеревалось принимать in toto[126] националистическую доктрину в том виде, в каком она преподносилась на страницах «Нашего современника» и «Молодой гвардии», и требовало от правых не переходить известных границ в отношении марксизма-ленинизма, либералов оно считало куда более чуждой и потенциально опасной группой. В 1969–1970 годах «Новый мир» и «Молодая гвардия» подверглись чистке. Но если последний журнал через год преспокойно вернулся к своей прежней редакционной политике, то «Новый мир», по существу, на двадцать лет был обречен на молчание[127]. Важную роль в падении «Нового мира» сыграло «Письмо одиннадцати» — открытое письмо, опубликованное в «Огоньке» в 1969 году, в котором некоторые видные литераторы выступили в защиту взглядов «Молодой гвардии»[128]. Насколько можно судить, все одиннадцать авторов письма занимали хорошее положение в партии. Вряд ли они подписали этот текст без поощрения свыше. Письмо означало, что русский национализм (опять-таки в точно очерченных пределах) получил официальное одобрение и что заложены основы для альянса националистов и коммунистов, который через 20 лет станет политической реальностью.

Солженицын и его сторонники

Одним из тех, кто оказал решающее влияние на формирование советской правой в 60–70-е годы, был Александр Солженицын. До конца 60-х его слава основывалась на произведениях, опубликованных в «Новом мире» и в самиздате. Близкие люди, должно быть, знали его политические взгляды; в чем-то он соглашался с либералом Сахаровым, в чем-то — нет. Решив опубликовать свою первую повесть «Один день Ивана Денисовича» в московском литературном журнале, он, естественно, выбрал «Новый мир» — в этом оплоте либералов его встретили с энтузиазмом. Похоже, ему даже в голову не пришло предложить повесть консервативным изданиям. Позднее у него были споры с «Новым миром», в основном по вопросам стиля и редактуры, но главное — Солженицыну казалось, что «Новый мир» мало сражается с цензурой за публикацию его произведений. (Это было несправедливо: журнал, находившийся в осаде, делал все возможное в тех трудных обстоятельствах.) В какой-то момент Солженицын в знак протеста отнес свои рассказы в правый журнал — там ему кое-что пообещали, но ничего не сделали. Более того, консерваторы и националисты, в том числе видные деятели церкви, были среди самых жестких критиков Солженицына, пока он жил в Советском Союзе, тогда как «образованщина» — интеллигенция, которую он позднее так высмеивал, — была его главным защитником.

Политические взгляды Солженицына впервые четко обозначились в открытом письме советским руководителям «Жить не по лжи» и в сборнике статей «Из-под глыб». Главная тема письма — проблемы свободы, покаяния и морального возрождения советского народа. В сборнике «Из-под глыб» критиковалась интеллигенция, но Солженицын выделял тех, кто верит, что «главная задача России — преодоление национально-мессианских иллюзий». Он нападал также на национал-большевиков, и хотя в сборнике выражались взгляды некоторых консерваторов, в нем были представлены и либеральные националисты — например, Карабанов и Агурский.

«Жить не по лжи» было написано в изгнании, в Цюрихе. Солженицын оценивал ситуацию во всем мире. Сегодня это письмо вызывает недоумение: Запад поставлен на колени (заголовок одного из разделов); война с Китаем, по-видимому, неизбежна (подзаголовок); грядущая мировая опасность — нехватка хлеба. Были и другие предсказания, впоследствии не подтвердившиеся. Но в то же время в письме содержались вполне разумные рассуждения и предложения, — например, высказывалась мысль о необходимости радикальных перемен на селе, ибо деревня, некогда оплот русской цивилизации, стала ее слабым местом. Солженицын отмечал убожество городской жизни, экологические катастрофы и необходимость разрыва с марксистско-ленинской идеологией, которая полностью утратила связь с жизнью. Марксизм-ленинизм порождает постоянные конфликты с внешним миром, подрывает силы России; он воздвиг систему постоянной лжи. Солженицын предложил отменить обязательную воинскую повинность, что вряд ли способствовало его престижу в глазах правых. В чем, по мнению Солженицына, состояла идеологическая альтернатива? В неком просвещенном авторитарном режиме, основанном на Советах, ибо демократия снизу в ближайшем будущем в России недостижима. Солженицын видел в христианстве единственную живую силу, способную повести Россию к духовному исцелению; однако он не хотел для церкви никаких особых привилегий. Он обращался к добросердечию, взывал к любви к своему народу, выступал против гигантомании в политике и экономике, за поощрение морального прогресса русского народа. Позднее выяснилось, что был ранний вариант «Письма» — более критический по отношению к Западу и более хвалебный по отношению к славянофилам. Хотя Солженицын выразил свои взгляды в умеренных тонах, либеральные диссиденты отнюдь их не одобрили. В своем ответе Сахаров, как обычно, отметил величие Солженицына-писателя, однако возразил против его крайних националистических взглядов. Пусть они выражаются не впрямую, но из работы Солженицына вытекает, что в основе всех бед России — западные идеи и что подлинная демократия в России невозможна. Сахаров обнаружил в письме скрытые черты ксенофобии, а также упор на страдания русского народа, тогда как страдания других народов во внимание не принимались[129].

После насильственной высылки Солженицына из Советского Союза его политические выступления — знаменитая «Гарвардская речь», многие интервью и статьи — стали менее умеренными. Была в этом определенная непоследовательность: Солженицын считал, что кризис в России по природе скорее духовный, а не политический, но в то же время продолжал комментировать повседневные политические события. Он сознавал, что его главная задача — литературное творчество (цикл «Красное колесо» готовился полным ходом), однако в первые годы изгнания отвлекался на злободневные политические вопросы. Речи Солженицына становились все более резкими, и все время повторялась мысль о страшной слабости Запада, о том, что Запад еще даже не начал осознавать степень русской опасности. (Мысль, что вряд ли западный человек может понять Россию, была очень распространена в русской эмиграции. Вероятно, она была вызвана некомпетентными публикациями некоторых западных советологов, а также глубокими расхождениями в толковании русской истории.)

В целом можно сказать, что Солженицын и многие другие русские прибыли на Запад без надлежащей интеллектуальной подготовки и потому не смогли понять основные аспекты западной культуры и политики. Дала о себе знать и культурная изоляция, на которую они были прежде обречены. В публикациях Солженицына встречаются зерна истины; иногда их больше, иногда — меньше. Гнев Солженицына, направленный на разлагающийся Запад, и ярость, с которой он нападал на «наших плюралистов» (то есть русских либеральных диссидентов), были спровоцированы теми на Западе, кто возлагал большую или большую часть вины за несчастья России на русскую специфику, а не на большевизм — чуждую (западную) идеологию, импортированную против желания народа. Однако эффект высказываний Солженицына ослаблялся преувеличениями и неуравновешенностью.

То же относится к его художественно-политическим произведениям, в особенности — к «Ленину в Цюрихе». Намерение демифологизировать Ленина достойно похвалы, повесть сильно и хорошо написана, но в историческом смысле она содержит множество огрехов и кое в чем дезориентирует читателя. Борис Суварин, который знает историю вопроса значительно глубже, чем Солженицын (он был антикоммунистом за десятилетия до романиста и лично знал Ленина), справедливо отметил слабые места повести. Поездка Ленина в Россию через Германию в 1917 году и в те времена не была тайной; Парвус-Гельфанд (идеолог «перманентной революции»), изображаемый в роли злого гуру Ленина и даже Свенгали[130], не имел на него реального влияния — на самом деле Ленин презирал его.

Солженицын говорит, что Ленин — русский лишь на четверть. Что из этого? В конце концов в жилах русских царей было еще меньше русской крови, две трети русской аристократии были иностранного происхождения, не говоря уже о Пушкине, Лермонтове и многих других звездах русского небосклона. Солженицын может возразить, что романист имеет право на художественные вольности с историческимим фактами. Но тогда правы и оппоненты Солженицына, когда обвиняют его в создании новой мифологии, далекой от исторической правды.

Некоторые критики Солженицына явно перегнули палку, утверждая в пылу полемики, что он — новый фундаменталистский аятолла, проповедующий православный фашизм. Но, ввязываясь в драку с ожесточением, Солженицын и не мог ожидать, что его политическая философия будет принята без критики. Он никогда не пользовался жаргоном «черной сотни» и не проповедовал теократию. Но он безжалостно нападал на либералов, западников и «антипатриотов», и те, естественно, не оставались в долгу. Он ненавидит большевизм, но при этом сам — продукт советской системы; ему свойственны, как отмечает один из критиков, лучшие и высокие человеческие качества, но заметны и отзвуки войны, концлагеря и тоталитаризма. Метод его полемики с политическими противниками был определен его происхождением и средой, в которой он провел большую часть жизни. Он не был знатоком западной мысли и не попытался изучить ее всерьез, поскольку был занят огромным литературным проектом. Он отгородился от новых влияний. Неудивительно, что долгое пребывание на Западе лишь укрепило его предрассудки — точно так же, как поездка Достоевского в Лондон и знакомство с Хрустальным дворцом утвердили писателя в его предположениях о грядущей победе материальной цивилизации и близости всемирной катастрофы.

Некоторые из прежних друзей и доброжелателей Солженицына в Москве давно отошли от него. Лакшин, член редколлегии «Нового мира», писал, что Солженицын не признаёт равенства в духовных вопросах, что он пишет в традиции житий святых, причем его житие является образцом. Часть бывших товарищей Солженицына по оружию перешла в лагерь крайней правой. Среди них — Игорь Шафаревич, талантливый математик, ставший профессором в 21 год, а затем членом-корреспондентом и действительным членом Академии наук. Политическая публицистика Шафаревича не может равняться с солженицынской. Он пишет довольно тяжеловесно, его «Социализм как явление мировой истории» злоречивые критики сравнили с изобретением велосипеда. На протяжении 384 страниц работы он обрушивает на читателя отрывки из 168 книг по данному вопросу в доказательство того, что социализм всегда был плохой идеей, ведущей к катастрофическим последствиям. Если учесть, что эта работа написана во времена, когда марксизм-ленинизм был в Советском Союзе государственной религией, ее можно считать выдающейся демонстрацией критической мысли. Однако в ней нет ничего такого, чего не знали бы информированные западные читатели. Кроме того, подбор источников и предвзятость оказались несовместимы с научной добросовестностью и объективностью. В книге есть полемические достоинства, но вряд ли ее можно назвать трудом непреходящей ценности.

Настоящую известность принесла Шафаревичу куда меньшая по объему «Русофобия». Написанная примерно в 1980 году и впоследствии дополненная, она стала доступна широкому читателю лишь в 1990 году, после публикации в отрывках в «Нашем современнике» и других периодических изданиях правых вроде мюнхенского «Веча»[131].

Основной тезис Шафаревича таков: есть «малый народ», который на протяжении всей истории пытается манипулировать «большим народом», определять его судьбу, разрушать русские религиозные и национальные ценности. В качестве типичных примеров кампаний, проводимых «малым народом» для того, чтобы отвлечь общественное мнение от действительно важных вещей, Шафаревич приводит протест Вольтера против католической церкви в связи с процессом над ведьмами, дело Дрейфуса и суд над Бейлисом (в ходе которого киевский еврей-портной был обвинен в ритуальном убийстве и впоследствии оправдан). А типичными представителями «малого народа», по Шафаревичу, были Генрих Гейне, главным образом из-за его «грязных нападок на христианство», и писавший на иврите поэт Бялик (известный своей поэмой-плачем о кишиневском погроме). «Малый народ» постоянно клевещет на Россию, приписывает ей рабское мышление, отрицает ее исторические достижения. Его цель — превратить Россию в либеральную демократию западного образца. Это было бы равносильно духовной оккупации России, а может быть, повлекло бы в конечном итоге и физическую оккупацию «малым народом» и Западом.

«Малый народ» состоит в основном (хотя и не только) из еврейских интеллигентов-космополитов — деструктивных элементов, не имеющих корней и настроенных против русских, — словом, из «фермента разложения», как выразился немецкий историк XIX века. Вынашивая идею «малого народа», Шафаревич черпал вдохновение из писаний Опоста Кошена, историка французской революции, погибшего в бою в первой мировой войне. Кошен пытался установить, какие литературно-философские круги заложили при ancien regime[132]. основы для революции.

Не очень ясно, однако, как изучение этих кругов — от Вольтера до энциклопедистов — может пролить свет на ситуацию в России. Вряд ли их можно обвинить в недостатке патриотизма: в конце концов армии Французской революции маршировали под «Марсельезу» — «Вперед, сыны отчизны» Шафаревич в полном законном праве любить монархию и не любить демократию. Но ведь монархи и монархисты не обязательно большие патриоты, чем их оппоненты, поэтому ход рассуждений Шафаревича понять нелегко.[133]

Концепция русофобии восходит к славянофилам и таким авторам, как Тютчев; но в их времена врагами считались британский империализм, католическая церковь и европейские либералы, а не «малый народ», не имевший никакого политического влияния. Верно, конечно, что на протяжении всей истории России многие иностранцы и русские отрицательно отзывались о различных аспектах русской истории и политики. Многие отчеты иностранцев, посетивших Россию, отнюдь не были лестными. Преувеличенно отрицательными были и сообщения балтийских немцев вроде Виктора Хена[134]. Но подобные взгляды высказывали и сыны отчизны, которых вряд ли можно обвинить в антипатриотизме, — от Пушкина, Лермонтова и Чаадаева до Чернышевского и Горького. Немало жестоких слов о русском народе было сказано лидерами крайней правой после революции 1917 года: русские — мерзавцы, потому что они предали царя. Каждый русский школьник знает стихотворение Лермонтова о «немытой России — стране рабов, стране господ», но Шафаревич обрушивается на эмигрантские журналы, о которых вряд ли слышал хотя бы один на тысячу русских. Шафаревич мог бы объявить (правда, он никогда этого не делал): что дозволено Лермонтову и Чаадаеву, то не дозволено евреям и другим безродным «пришельцам». Негодование Шафаревича было направлено весьма избирательно; в результате он приобрел немалую славу в кругах своих единомышленников, но был осмеян либеральной интеллигенцией. Что можно сказать в защиту Шафаревича? На всем протяжении русской истории часть либеральной и радикальной интеллигенции была отчуждена от государства и не считалась носительницей национального духа. Ее обвиняли в деструктивном мышлении, в нигилизме, в желании разрушать, а не создавать. Достоевский пространно писал об отчуждении интеллигенции, этой теме посвящены и знаменитые «Вехи» (1909). Разумеется, с точки зрения патриота, такое отчуждение весьма прискорбно, но неясно, кто в нем виноват. Вряд ли можно утверждать, что царский режим прилагал много стараний вовлечь интеллигенцию (не говоря уже о национальных меньшинствах) в управление государством. Во всяком случае, есть нечто странное, даже патологическое, в крайней чувствительности тех, кто видит смертный грех в любой критике своего народа и вину за все беды России возлагает на «инородцев». В современной истории существовали англофобия, франкофобия, германофобия; сильно распространен антиамериканизм; временами это было оправданно, чаще — выглядело глупо и безвкусно. Однако нормальный англичанин, француз, немец и американец только пожмут плечами и не придадут нападкам особого значения. Как объяснить, почему чувствительность к этому в России — хотя бы в некоторых кругах — острее, чем где бы то ни было? Этот вопрос, несомненно, заслуживает тщательного изучения.

Предварительные итоги

Русские авторы-патриоты, не испытывающие большой симпатии к шовинистам в своей стране, долгое время доказывали, что на Западе склонны преувеличивать роль «черной сотни», ее идеологии и еще больше — ее наследников вроде «Памяти». Они утверждали, что это делалось с целью дискредитировать русских консерваторов и патриотов, да и «русскую идею» в целом.

Такие жалобы заслуживают серьезного рассмотрения, и мы будем возвращаться к ним в дальнейшем. Разумеется, у «черной сотни» и ее наследников нет монополии на русский патриотизм — так же, как у большевиков не было монополии на социализм. До 1917 года (и после 1988 года) существовали социал-демократы, эсеры и различные либеральные группировки, которые играли куда более важную роль в идеологии (а зачастую и в политике). В какой-то степени жалобы умеренных русских националистов оправданны. Много чернил было пролито в 1987–1992 годах по поводу «Памяти» и ожидавшихся еврейских погромов, но произошли совсем другие погромы — направленные против русских, армян и турок-месхетинцев. И тем не менее опыт других стран показывает, что во времена политических и экономических кризисов маргинальные фашистские и профашистские группировки могут внезапно выйти вперед и даже стать решающей политической силой. Именно эта угроза, а не реальная опасность для русской национальной идеи или желание очернить ее привлекает внимание к экстремистским шовинистическим группам. Вряд ли можно утверждать, что в последние годы царизма влияние таких групп было лишь плодом воображения. В конце концов, Николай II и некоторые центральные фигуры его администрации во многом разделяли их программы. Невозможно всерьез отрицать, что к концу жизни Сталин уверовал в заговор евреев против него — отсюда «дело врачей» и кампания против «космополитов» В 70–80-е годы подобные идеи нашли сторонников в Политбюро — иначе не была бы развязана «антисионистская» кампания.

Насколько важную роль играла (и играет) идея жидомасонского заговора в доктринах крайней правой и в какой мере ей верили (и верят)? Почему она возродилась в эпоху гласности. Для безумных маргиналов в России, как и в других странах, теория заговора имеет абсолютно решающее значение, без нее невозможно понять их мышление. Вероятно, в России в нее верят больше, чем в других странах, включая нацистскую Германию. Гитлер, Геббельс, Геринг и им подобные считали евреев расово неполноценными, ненавидели и презирали их, однако они никогда не верили в гигантский заговор.

В это верили некоторые нацисты, но отнюдь не ведущие лица; в масонский заговор верил генерал Людендорф — фигура, политически не значимая, служившая скорее причиной недоразумений. Политические вожди более высокого уровня и в России, и в Германии полагали, что «Протоколы сионских мудрецов» и прочие теории заговора не следует понимать буквально. С другой стороны, даже среди интеллигенции бытовало подозрение, что нет дыма без огня, — может быть, в сенсационных разоблачениях есть доля правды?

Во всяком случае, как орудие пропаганды «Протоколы» свою роль сыграли, однако для серьезных людей они определенно не стали символом веры. Хотя «Протоколы» упоминались нацистской пропагандой и издавались в Третьем рейхе, официально они так и не были признаны. Похоже, что в России после 1917 года и — повторно — в конце 80 — начале 90-х годов их восприняли охотней. Возможно, это было связано с тем, что в политической элите в течение нескольких лет после большевистского переворота было немало евреев и они были легкой целью для нападок. Но среди лидеров 80-х годов евреев не было, и здесь такое объяснение не годится. Несомненно, вера в «Протоколы» связана с катастрофическими событиями 1917 и 1990–1991 годов, в такой обстановке всегда открывается путь множеству притянутых за уши теорий. По тем же причинам наблюдается оживление астрологии и прочих оккультных «наук».

Насколько широко распространена вера в жидомасонство! Если взять русское общественное мнение начала века — было ли там больше шовинизма, антисемитизма и ксенофобии, чем во Франции и Германии того времени? Во Франции в ту эпоху антисемитизм был сильнее, чем в Германии, а в Германии, вероятно, не слабее, чем в России. Правда, в Западной и Центральной Европе не было погромов, но и в России в погромах участвовала малая часть общества, и происходили они вне собственно русских территорий. В 70–80-е годы в Советском Союзе, несмотря на официальный и народный антисемитизм, население было сильно перемешано. Евреи занимали важное место в культурной жизни, и в их среде был высокий процент смешанных браков. Хотя многие евреи покидали страну, лишь в редких случаях это происходило из-за острого антисемитизма. Поэтому, говоря о вере в жидомасонство, следует помнить, что это касалось всего лишь части советского общества.

Кроме того, лидеры и духовные наставники даже самых радикальных групп сознавали, что теория заговора не может быть единственным содержанием доктрины. Ненависть и подозрительность — мощные инстинкты, но их недостаточно; должно быть и нечто позитивное, как это было в нацистской Германии и фашистской Италии. Сюда относятся национальные традиции, которые надлежит возродить: церковь, культ деревни, в которой «русскость» развивалась веками. Сюда относится озабоченность экологической обстановкой, проблемы сохранения естественной среды обитания, восстановления уничтоженных лесов, отравленных озер, старинных зданий, превратившихся в развалины. Сюда же относится исправление бед, широко распространившихся в обществе, — преступности, алкоголизма, распада семьи, отсутствия идеалов у молодого поколения.

Все националистические группировки, и умеренные и крайние, стремятся привить своим согражданам, и прежде всего молодежи, уважение к духовным ценностям. Они отмечают дату Куликовской битвы, напоминают о героических деяниях Минина и Пожарского, Суворова, Кутузова и других военачальников. Они вновь «открывают» Столыпина. Они противятся «проекту века» — повороту сибирских рек; некоторые бескорыстно работают на восстановлении исторических памятников. В России есть огромные запасы доброй воли — общества по сохранению русской природной и культурной среды насчитывают миллионы членов.

Однако, как ни дорога старая русская деревня сердцу патриота, она исчезла, и, вероятно, уже слишком поздно спасать многие реки или Аральское море. Молодежь мало интересуется битвами и военными героями прошлого. Борьба с алкоголизмом потерпела тяжелое поражение, — впрочем, эта борьба, как и многие другие добрые дела, никогда не была специфической монополией правых. Толпы людей собираются на чтения стихов Пушкина и Лермонтова. Однако существует не так уж много стихов, пригодных для патриотических инъекций, в которых столь нуждается крайняя правая: у Пушкина — «Клеветникам России», «Москва… как много в этом звуке..!» и его «Онегин едет; он увидит Святую Русь: ее поля, Пустыни, грады и моря», у Лермонтова — «Бородино», «Святая Русь» Вяземского, немного из Тютчева. Великих русских писателей больше интересовали природа, частная жизнь и вечные вопросы бытия; если они и писали о правительстве и обществе, то чаще горестно и критически. Некоторые были «западниками», пацифистами, а иные — откровенными непатриотами, как Толстой. Даже Достоевский большей частью писал о вере и общечеловеческих вопросах. В таких обстоятельствах возникает сильное искушение пустить в ход теорию заговора и уверять, что Лермонтова убили масоны и евреи[135].

Существует русская школа музыки и живописи, глубоко связанная с духом родины. Но ее великие мастера никоим образом не принадлежат к крайней правой и даже к умеренным националистам. Они — плоть от плоти всей русской культуры и в значительной мере культуры всего человечества.

Хотя идея жидомасонства в основном муссировалась крайними правыми группами, есть признаки ее влияния и на умеренных националистов. Умеренные не верят в «Протоколы» и подобные им грубо сработанные теории заговора, но подозревают, что русофобия есть, что она широко распространена и что ведется организованная кампания по очернению «русской идеи». Формулировка «весь мир против нас» возникала в разных местах и в разные времена, и, вероятно, не было народа, не подверженного фобиям. Но почему русские так яростно реагируют на критику по сравнению с другими народами? Почему — в то время, когда в определенных регионах бывшего Советского Союза русских бьют только за то, что они говорят по-русски, — образованные люди из русской правой должны выкапывать из-под земли забытые стихотворения 20-х годов, содержащие бестактные замечания о некоторых героях русской истории?[136] На этот вопрос нет однозначного ответа.

Глава восьмая Иудаизм без маски

В послевоенный период важной составной частью идеологии крайней правой был антисемитизм. В отличие от других компонентов он развивался прежде всего в правящих кругах, а не среди диссидентов-маргиналов. В Советском Союзе сионизм считался враждебной силой со времен революции 1917 года. В начала 20-х годов последние независимые сионистские (и еврейские) группы были разогнаны, а их активисты арестованы. В течение нескольких последующих десятилетий сионисты и евреи не занимали заметного места в советской политике и пропаганде, что вполне естественно, так как роль сионизма в мировой политике была весьма ограниченной.

Дискриминация евреев имела место в 30-е годы и во время войны; большинство евреев, занимавших видные посты, подверглись чисткам. Но открытых нападок не было, и даже кампания против «космополитов» в конце 40-х годов не велась против евреев per se: в космополитизме обвиняли многих, в том числе и некоторое количество чистокровных русских. Разрушение еврейской (идиш) культуры и уничтожение большинства писателей, писавших на идише, не могли толковаться как антисионистские акции, ибо сионисты не пользовались идишем. Это были, несомненно, антисемитские акции.

Но лишь в последние месяцы жизни Сталина, с арестом еврейских врачей, обвиненных в отравлениях и покушениях на жизнь русских вождей, все преграды рухнули. Сталин намеревался выслать всех евреев из России в Заполярье — по заранее подготовленной «просьбе» некоторых видных евреев. Сразу же после смерти Сталина оставшиеся в живых врачи были освобождены и план высылки положили под сукно.

В 1948 году советское правительство одним из первых признало государство Израиль, и, хотя оно быстро охладело к еврейскому государству, отношения оставались более или менее нормальными вплоть до 1967 года, когда после «шестидневной войны» Москва разорвала дипломатические отношения с Израилем. В 50–60-е годы партийная линия была враждебной к сионизму вообще и к Израилю в частности, но никакие особые акценты — ни в качественном, ни в количественном смысле — не расставлялись. Израиль изображался в весьма неблагоприятном свете, но то же можно сказать, в принципе, и о США, и о большинстве западных стран. Лишь с середины 60-х годов начинает появляться литература нового рода — якобы антисионистская, на деле же нацеленная отнюдь не против мирового сионистского движения или Израиля, а на совершенно иные мишени (специфическая антиизраильская литература продолжала выходить, но она явно адресовалась другому, куда более узкому кругу читателей). «Антисионизм» стал кодовым словом для обозначения нападок на евреев и на иудаизм, а также на людей либерального или социал-демократического направления. Первым выстрелом стала книга Трофима Кичко «Иудаизм без прикрас» (1963); примерно к 1970 году кампания набрала силу. Ежегодно появлялись десятки книг и сотни статей, открыто распространяющих идеи, которые вкратце можно изложить следующим образом. Идеология иудаизма — это идеология мирового фашизма. Ветхий завет — фашистская книга, фашистами были Моисей, царь Соломон и, по существу, все еврейские вожди — с самого начала. Евреи всегда были шовинистами, агрессорами и массовыми убийцами. Они всегда были паразитами, которые не создали ничего нового, оригинального и ценного. Они всегда стремились уничтожить или подчинить себе другие народы, особенно русский. Их цель — достижение мирового господства посредством обмана, материального и духовного растления и массовых убийств. Евреи стояли у истоков капитализма и всех зол в истории; они находятся на переднем крае антикоммунизма и люто ненавидят русскую культуру («русофобия»). Гитлер и другие нацистские вожди попросту были марионетками в их руках, они подстрекали Гитлера к нападению на Советский Союз в 1941 году. Они сотрудничали с Гитлером в уничтожении некоторых групп бедного еврейства в годы второй мировой войны, но число убитых евреев крайне завышено. Цель этой интриги — получить международную санкцию на создание государства Израиль. Но Израиль — только прикрытие, подлинная их цель — мировое господство. Теперь, когда евреи преуспели в своих интригах и заправляют в США и других странах Запада, только Советский Союз мешает окончательной победе сионизма[137].

Время от времени некоторых авторов этих книг критиковали — когда они заходили слишком далеко. Так, книга Кичко была временно изъята после вмешательства некоторых иностранных компартий, которые сочли текст (а еще более — карикатуры в стиле «Штюрмера») неудобным. Однако у «антисионистской» пропаганды были сильные покровители, и она активно продолжалась — периодически ненадолго смягчаясь, но постепенно становясь все более откровенной и радикальной. Вначале еще существовали какие-то табу, но с течением времени большинство из них были отброшены. К началу 80-х годов стали возможными утверждения, что в царской России никогда не было еврейских погромов, а были лишь законные акты самозащиты против еврейских провокаций. Ленин комментировал эти события по-иному, но теперь можно было безбоязненно игнорировать Ленина и риторику «пролетарского интернационализма». Романенко писал в 1986 году, что в Советском Союзе антисемитизма не может быть по определению, следовательно, обличая евреев, можно не стесняться в выражениях. Если сам Гитлер был еврейской марионеткой, нечего удивляться, что фактически все западные политические деятели были евреями, либо имели еврейских предков, либо были под влиянием евреев. Это касается также крупных корпораций, банков, средств информации и вообще всех ключевых институтов повсюду, исключая разве что Японию и Китай.

Таков был общий тон новой литературы о евреях и иудаизме. Он же распространялся и на отдельных людей и определенные группы, которые отнюдь не были еврейскими, например на «Свидетелей Иеговы», — ибо, как полагали эти русские авторы, только сионисты могут добровольно избрать такое название. Кроме того, для публики, не читающей политические трактаты, изготавливалась художественная литература. Типичный пример — романы Ивана Шевцова, бывшего кадрового офицера. В наиболее известном его произведении главный злодей — еврей — убивает свою мать и расчленяет ее труп, чтобы получить наследство, а потом поступает так же с юной русской красавицей, — но прежде соблазняет ее и превращает в наркоманку. Между делом он занимается антисоветской пропагандой, пишет статьи и пьесы[138].

Ясно, что этот поток литературы не был направлен против малой ближневосточной страны, не представляющей особого политического интереса для СССР. Тогда какова цель такого «антисионизма»? Дать удовлетворительный ответ на этот вопрос непросто. Если авторы и их покровители действительно питали столь глубокую и жгучую ненависть к евреям, то они должны были радоваться любой возможности от них избавиться. И тем не менее, явно не желая ассимиляции русского еврейства, которая и дальше будет портить их генофонд, они противились и исходу евреев из Советского Союза.

Действительно ли они верили, что иудаизм и сионизм — явления фашистские и бешено антикоммунистические по самой своей природе? Весьма сомнительно, ибо с началом гласности характер обвинений против евреев сразу изменился: теперь главный тезис обвинения — не в том, что евреи были антикоммунистами, а, наоборот, в том, что до, во время и после революции они играли видную роль в большевистской партии и именно в этой роли принесли неописуемые несчастья русскому народу. Короче, получается, что многие антисемитские авторы все время были антикоммунистами, только им приходилось это скрывать. Впрочем, евреи-антикоммунисты не становились из-за этого для них более привлекательными.

Официальная антисионистская литература до 1986 года не могла быть открыто антимарксистской, хотя тот факт, что Маркс был немецким евреем, ни для кого не был секретом. Наоборот, антисемиты использовали классиков марксизма-ленинизма для подкрепления своих тезисов. Их доводы были на деле черносотенными, однако они не могли открыто называть источник; им приходилось писать о «классовой сущности» иудаизма, хотя имелась в виду еврейская раса. Несомненно, их весьма удручала необходимость пользоваться кодовыми терминами вроде «сионизма», когда истинная цель была совершенно ясна. Антисемитизм — явление иррациональное, и попытки найти для него рациональные объяснения удавались крайне редко.

В 20-е годы, когда непропорционально большое число евреев занимало влиятельное положение в политике, народный антисемитизм не был слишком интенсивным. Троцкого при жизни ненавидели не больше, чем других большевистских вождей (речь идет, конечно, не о сталинистах). Лишь через 50 лет после убийства Троцкого он и другие евреи-коммунисты, вроде Свердлова, превратились в мифических чудовищ. Несомненно, в 20-е годы диктатура не допустила бы открытых проявлений антисемитизма, но одно это не объясняет загадки. Наказания за антисемитизм не были особенно жестокими, и, если бы народная неприязнь к евреям была неодолимой, она так или иначе проявилась бы. Однако это случалось редко. Каковы бы ни были причины, в 80-е годы евреев в одних кругах СССР не жаловали, в других ненавидели, и эти эмоции подогревались влиятельными лицами. Нет оснований полагать, что Хрущев, Брежнев и Андропов были ярыми антисемитами, — вероятно, они не любили евреев, но еврейским вопросом одержимы не были. Если это так, какие же силы постоянно поощряли антиеврейскую кампанию?

Несомненно, одной из главных сил, поддерживающих «антисионизм», было Политуправление Советской Армии, хотя вряд ли можно предполагать, что война с Израилем была приоритетной для советского Генерального штаба. Отдельные руководители в ЦК и КГБ считали, что эффективность официальной советской идеологии явно снижается и необходимо внедрять новый образ врага, в этом отношении евреи были самыми уязвимыми — по разным причинам. Другие считали антисионизм полезным средством в борьбе с либералами, и прежде всего — с диссидентами. Явно не случайно диссидентов, которым позволяли оставить страну, по большинству отпускали только в Израиль, независимо от происхождения. Политический истеблишмент хотел убедить общество в том, что все либералы и евреи в глубине души — сионисты. Кампанию проводили широко, но эффект ее в то время оказался ограниченным. Для большинства регионов России и значительных групп населения она вряд ли что-то значила.

Причиной этого было не юдофильство, а нежелание признать еврейский вопрос особо важным. Даже среди правых диссидентов этот вопрос не всегда был самым главным. Верно, что правые в своих проектах возрождения России оставляли не слишком много места «русскоязычным» (еще одно распространенное кодовое понятие), то есть не этническим русским. Правые более или менее открыто высказывались за эмиграцию русских евреев или, может быть, за создание еврейской автономной республики в пределах Союза, но подальше от сердца России. Однако в идеологических публикациях русской правой еврейский вопрос оставался всего лишь одной из проблем, подлежащих решению. Объяснялось ли это тем, что официальная антисионистская камлания уже себя изжила? Даже Игорь Шафаревич до 1986 года не касался данной проблемы, хотя это было менее рискованно, чем нападать на социализм tout court[139]. И даже главные печатные органы «антисионизма» иногда отводили место для публикации автора-еврея (а некоторые продолжали делать это и в период гласности), чтобы показать, что не расисты же они в конце концов. Оглядываясь назад, можно сказать, что главная историческая задача антисионистской кампании, начатой в середине 60-х годов и продолжавшейся почти четверть века, состояла в том, чтобы сохранить некую непрерывную связь между старым и новым антисемитизмом. С наступлением гласности большинство антисионистских лидеров оказались в лагере крайней правой. Теперь они могли использовать плоды своей черновой работы, проделанной ранее. После 1986 года все ограничения исчезли, и теперь от кодовых слов можно было отказаться, можно было называть кошку кошкой, а не «домашним животным».

Правда, и после 1986 года многие противники евреев отрицают, что они антисемиты, ибо арабы — тоже семиты, а против арабов они ничего не имеют. Однако и этот аргумент не так уж нов: с 1935 года министерство пропаганды нацистской Германии выпускало инструкции, где предписывалось не использовать термин «антисемитизм» как оскорбительный для арабов. Последний выпуск официального «Справочника по еврейскому вопросу» (Handbuch der Judenfrage, 1944) ясно указывал, что термин «антисемитизм» является «неподходящим, поскольку есть другие народы, говорящие на семитских языках, такие, как арабы, которые являются полной противоположностью евреям»[140].

Глава девятая

Неоязычество и миф о Золотом веке

Одним из центральных требований нового русского национализма была полная свобода для православной церкви. Как говорил почти 150 лет назад своим единомышленникам-славянофилам Кошелев, «без православия наша народность — просто чепуха». Немногие националисты признаются, что они неверующие, — чаше всего они просто воздерживаются от разговоров о религии. С другой стороны, не все верующие придерживаются националистических взглядов. Наконец, были и такие, особенно среди крайней правой, кто выступил против христианства и начал пропаганду язычества, которое якобы практиковалось в России в древние времена.

0 дохристианской Руси известно очень мало, но это не останавливает некоторых националистов — они свободно используют мифы, а то и явные подделки. Такая практика известна из истории и других народов. В конце XVIII века по всей Европе распространились «песни Оссиана», на самом деле написанные шотландцем Макферсоном, который доказывал, что эти песни восходят к древним временам Ирландии и Шотландии. У чехов была «Краледворская рукопись» якобы тысячелетней давности, а на самом деле созданная чешским патриотом в XIX веке. Чтобы разоблачить подделку, понадобился авторитет Масарика. В Германии времена нацизма существовал специальный отдел СС, называвшийся «Наследие предков» (Ahnenerbe), который систематически собирал (и подделывал) свидетельства о славном прошлом языческой Германии[141].

Подобные фальшивки вошли в моду и в некоторых кругах русских националистов. Наиболее известна из них «Влесова книга». О существовании этого документа впервые упомянул в 1953 году малоизвестный журнал «Жар-птица» (Сан-Франциско). В нем утверждалось, что в России еще до христианства существовала великая цивилизация, восходящая к 1000 году до нашей эры, а «Влесова книга» — это хроника языческих жрецов, описывающая деяния династий, правивших тогда Русью: Бравлина, Скотеня, Светояра, Олега и Игоря Старого. Они якобы воевали с варягами, византийцами и прежде всего — с хазарами, принявшими иудаизм.

К сожалению, оригинала «Влесовой книги» больше не существует. Он принадлежал некоему полковнику Изенбеку. Друг полковника скопировал документ как раз перед тем, как тот исчез в оккупированной немцами Бельгии в годы второй мировой войны. В 1957 году русский эмигрант, проживавший в Австралии, прислал копию «Книги» (точнее, ее фрагмента) в Москву, в Академию наук. Обстоятельства обнаружения документа были, мягко говоря, подозрительными. Московские специалисты, исследовав оказавшийся в их руках материал, пришли к бесспорному и однозначному заключению: это подделка. По всей видимости, ее изготовил А. И. Сулакидзев, известный мастер фальсификаций, живший в начале XIX века. Кстати, одна из его подделок называлась «Влесова песнь». Другие специалисты предположили, что это совсем недавняя фальсификация, работа некоего Юрия Миролюбова, киевского химика и историка-любителя, который покинул город с отступавшей немецкой армией в 1944 году[142].

Этим дело бы и кончилось, но почти двадцатью годами позже ему снова дал ход некий доктор исторических наук В. Скурлатов. Он опубликовал серию статей, в которых пошел гораздо дальше сообщений, содержавшихся во «Влесовой книге». Согласно его толкованию, русские были потомками ариев (или «ориев»), пришедшими из Индии и Центральной Азии примерно в 1000 году до нашей эры. Таким образом, русские — первый индоевропейский, или индоарийский, народ, от них через финикийцев пошла вся европейская культура. «Влесовой книге» была создана широкая реклама в ведущих советских журналах (правда, лишь в популярных, а не в журналах, где специалисты пишут для специалистов), ее восхваляли как бесценный памятник мировой культуры, вершину творческой мощи русского народа.

За всей этой кампанией стоял один человек, сыгравший важную роль в новейшей истории ультранационалистического лагеря, — Валерий Скурлатов. Его имя впервые прозвучало в 60-х годах, когда среди руководителей и активистов московского комсомола и горкома партии начал циркулировать документ под названием «Устав нравов». Среди прочего «Устав» призывал клеймить и стерилизовать русских женщин, вступивших в половую связь с иностранцами. Скурлатов требовал также подготовки молодого поколения к грядущей «смертельной борьбе», связанной со вселенской миссией России[143]. Он предлагал применять телесные наказания к молодым людям, не подчинявшимся его «Уставу», и мимоходом замечал, что нет более низменного занятия, чем интеллигент, мыслитель. Идеи Скурлатова вызвали небольшой скандал, он был исключен из партии, но его карьера серьезно не пострадала. Через десяток лет он появился перед публикой как доктор исторических наук (степень, присваиваемая в России гораздо реже, чем на Западе) и автор книги «Сионизм и апартеид». Но его главным занятием в те годы была популяризация «Влесовой книги» — он выступал и под своим именем, и под различными псевдонимами. Главной целью этих упражнений было не просто показать, что русская культура существовала за тысячелетия до любой другой подобной цивилизации, — Скурлатов хотел продемонстрировать, что именно русские — настоящие арии, раса суперменов, которые практиковали культ военного дела и в то же время преуспевали, по сути, во всех областях культуры. Они были носителями света, постоянно воюющими с силами тьмы.

Скурлатову не удалось убедить историков, но его проповеди нашли спрос у романистов вроде Чивилихина, чей роман-эссе «Память» был опубликован миллионными тиражами в 70 — начале 80-х годов. Роман повествует об арийском происхождении русского народа. Влиятельные круги постарались как можно шире распространить эту крайне слабую в художественном отношении книгу, способную доставить удовольствие разве что величайшему энтузиасту. Домыслы Скурлатова имели также определенный успех среди писателей, специализирующихся на фантастике — жанре, весьма популярном в России. В 1976–1985 годах были опубликованы десятки рассказов и романов, которые в той или иной форме пропагандировали все те же его идеи[144].

Эта кампания отнюдь не была частной инициативой некоего эксцентричного индивидуума. Скурлатова активно поддержало братство «антисемитологов»; наиболее известный среди них, Корнеев, писал, что только евреи и те, кто находится под их влиянием, могут не верить откровениям «Влесовой книги». Другой «эксперт», Емельянов, в 1974 году заявил, что, хотя Ветхий завет — по существу, фашистское сочинение, Новый завет хотя бы отчасти исправляет это. Емельянов, как и Корнеев и другие «антисионисты», начал свою карьеру в Институте востоковедения АН СССР (он был специалистом по мальгашской литературе). Деятельность Емельянова была прервана на несколько лет после того, как он убил жену и расчленил ее тело (к этому эпизоду его карьеры мы еще вернемся). Выйдя в конце 80-х годов из психиатрической больницы, он стал еще более открыто и радикально отстаивать язычество. Его яростные нападки на христианство в открытом письме главе православной церкви вызвали гнев даже среди его прежних товарищей по оружию.

В 1991 году некоторые органы крайней правой опубликовали отрывки из книги Альфреда Розенберга «Миф XX века» — библии нацистского антихристианства. Подобная прямота достойна похвалы — наконец-то был выплачен ранее не признававшийся интеллектуальный долг. Однако из-за этого неоязычникам пришлось преодолеть множество противоречий: сочетать элементы ленинизма с нацистской идеологией оказалось нелегким делом. Приведем лишь один пример. В 1991 году «Истоки», орган одной из крайних группировок, опубликовали статью В. Прищепенко, известного московского необольшевика, под заголовком «Началась охота на ведьм!»[145]. В 70-е годы Прищепенко приобрел некоторую известность как сторонник Скурлатова: он написал исследование, доказывавшее, что в дохристианской Руси существовали рыцарские ордена, причем задолго до появления средневекового рыцарства на Западе. Однако в душе он остался большевиком и в статье 1991 года сравнивал ельцинскую «охоту за ведьмами» с гитлеровской, последовавшей за поджогом рейхстага в 1933 году. Гитлер, заявлял он, был масоном, лакеем банкира Мендельсона и злейшим врагом русского народа. Однако третья страница этого же номера журнала посвящена речи Геббельса «Теория и практика большевизма» на Нюрнбергском конгрессе нацистской партии 1936 года. Если Гитлер был злейшим врагом русского народа, то Геббельс, вероятно, был лучшим другом… На последней же странице номера даны отрывки из «Влесовой книги»[146].

Появление «Влесовой книги» и других аналогичных фальшивок (выражаясь салонно, мифов) не должно вызывать удивления: это характерно для всей идейной истории крайней правой, начиная с «Протоколов». Насколько сильны такие мифы? Есть основания сомневаться в их могуществе, ибо национальная идея в России тесно связана с христианством и атаковать его в лоб по меньшей мере неумно. Гитлер относился к церкви неприязненно, но обращался с ней весьма осторожно. Муссолини, будучи неверующим, всегда старался сохранять хорошие отношения с Ватиканом. Появление арийского неоязычества показывает, что не все русские националисты — верующие христиане и по меньшей мере некоторые из них черпают свое вдохновение из совершенно других источников.

Зачем понадобился языческий миф? Этот вопрос возвращает нас к спорам об этническом происхождении русских — спорам, которые кипят уже долгое время, и не только среди специалистов по истории средних веков. Согласно хронике Нестора («Повесть временных лет»), славянские племена Киевской Руси пригласили германцев-варягов из Скандинавии быть их князьями: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами».

Если это правда, то, по мнению Карамзина — первого значительного русского историка, это уникальный случаи, не имеющий себе подобных в истории человечества. Некоторые славянофилы объясняли его демократическими устремлениями древних предков русских и отсутствием у них национальных предрассудков. Однако сама идея, что для установления порядка в русском доме понадобилось приглашать иноземцев, не могла быть приятной для русских патриотов. Отсюда долгие споры между сторонниками Нестора и его противниками, отрицающими «непатриотическую» версию древней истории Руси.

Этническое происхождение славян — не просто исторический вопрос, а острая политическая проблема. Некоторые славянофилы были склонны находить славянское влияние во всех эпохах и по всей земле. Достоевский в свои дославянофильские годы писал о славянофиле Хомякове, что тот может неопровержимо доказать, что Адам тоже был славянином и жил в России. Распространение «Влесовой книги» — запоздавшее во времени, гротескное проявление традиции, уходящей корнями в далекое прошлое.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Хоровод бесов посткоммунистическая эпоха

Глава десятая

Идеология новой правой (1)

Русские консерваторы верят, что история их страны всегда шла по иному пути, нежели история Европы. Долгое время Россия была отсталой страной, главным образом, потому, что она служила бастионом против монголо-татарского и других нашествий с Востока. В этих войнах Европа не пришла России на помощь, — наоборот, она изолировала Россию и отгородилась от нее всякого рода барьерами. В оценке радикальных петровских реформ консерваторы расходятся — некоторые по-прежнему их отвергают, но многие считают, что новшества вводить следовало, однако в течение более продолжительного времени и без столь сильных травм. В XVIII–XIX веках Россия продолжала экспансию в Азию и на Кавказ, но при этом она была не империалистическим агрессором, а цивилизующей силой. Мощь России быстро росла. Она стала сильнейшей военной державой на континенте, без нее не удалось бы нанести поражение Наполеону. Были провалы вроде Крымской войны, но они не имели решающего значения. Промышленная революция произошла в России позже, чем на Западе. Однако в результате России удалось избежать ряда тяжелейших последствий промышленной революции и модернизации, поразивших Запад. Освобождение крепостных создало основу для быстрого развития сельского хозяйства. В конце века Россия производила больше зерна, чем все американские государства, взятые вместе; она была житницей Европы. Голодные годы бывали, но они даже отдаленно не походили на то, что случилось при Сталине. При этом прирост промышленного производства в 1885–1914 годах (5,7 % в год) был выше, чем в какой-либо другой стране. Если в 1855 году протяженность железных дорог составляла 1376 километров, то в 1885 году она увеличилась до 27 350 километров, а к 1914 г. — до 77 230 километров. Бремя прямых и косвенных налогов в царской России было значительно меньше, чем на Западе. Хотя в расчете на душу населения страна все еще была бедна, ее социальное законодательство (например, о продолжительности рабочего дня и детском труде) было прогрессивней, чем в других странах мира. В 1913 году рацион питания русского рабочего и крестьянина был лучше, чем в 1991 году. К началу первой мировой войны примерно 70 % населения было грамотным, и, если бы не война и последующий хаос, в 20-е годы неграмотность была бы, вероятно, окончательно ликвидирована. С 1908 года обучение стало обязательным, плата за обучение в высших учебных заведениях была значительно ниже, чем в других странах.

Зная о природных богатствах страны, иностранные наблюдатели предрекали ее бурный рост, а некоторые даже предполагали, что к концу XX века Россия будет ведущей в экономическом отношении державой мира. По оценкам демографов, к 1948 году в царской России должно было жить 348 миллионов человек. Русская культура, по крайней мере в лице ее лучших представителей, достигла мировой славы; такие писатели, как Толстой и Достоевский, не имели себе равных в мире.

В свете этих данных русская история весьма отличается от марксистского видения отсталой, разоренной, невероятно нищей и несчастной страны. Короче говоря, революция и советская власть были не только морально-политической катастрофой, но и повлекли за собой в высшей степени неблагоприятные демографические, экономические и социальные последствия. Однако в приведенном кратком обзоре многое упущено, и картина получается односторонней и неполной. Верно, что Россия вела экспансию в разных направлениях и стала ведущей военной державой. Однако очень мало было сделано для интеграции нерусских народов; правители России противились любым их устремлениям к культурной автономии и даже ограниченному самоуправлению. Темпы экономического роста выглядят внушительно, но в основном потому, что стартовый уровень был очень низким, — таковы «преимущества» отсталости. Кроме того, экономическое развитие было в основном результатом инициативы западников, подобных графу Витте (которого русские националисты ненавидят), его предшественнику Бунте, а также Столыпину (которого националисты уважают больше, однако его социальную политику они по-прежнему отвергают). Евреи и другие «инородцы» играли центральную роль в модернизации России. Но главное, устои режима никак нельзя было назвать прочными. За исключением Александра II, правители страны не отличались государственным умом и предвидением. Они полагали, что народ не готов и, вероятно, никогда не будет готов принять большее участие в управлении страной. Поэтому монархи и их окружение все более отдалялись от народа. «Общество» — то есть интеллигенция, многие представители средних классов и даже отдельные группы дворянства — оказывалось в оппозиции царской власти. В этой расстановке сил церковь занимала гораздо более скромное положение, чем принято считать, она немногим отличалась от правительственного департамента. Были национальные государственные деятели высокого ранга, которые понимали, что страна нуждается в более динамичной политике, однако монархи давали им весьма ограниченную свободу действий, и то неохотно и лишь в периоды кризисов.

Правители ни разу всерьез не попытались добиться большей спаянности и единства общества. Консервативные мыслители много раз выступали с осуждением утопического разрушительного радикализма русской интеллигенции, который прослеживался на протяжении всего XIX века и прямиком вел к революции. Но отчуждение было не случайным: Александр III постоянно говорил о «гнилой интеллигенции», которая пыталась вмешиваться в государственные дела. Поскольку легального выхода для политической энергии интеллигенции и других широких слоев общества не было, то взрыв был неизбежен, этим Россия и отличалась от Запада, где политическая энергия была укрощена и приобрела конструктивный характер.

Еще до 1917 года было немало тревожных сигналов, не принятых во внимание: Крымская война, терроризм, революция 1905 года, поражение в войне с Японией. Может быть, и верно было бы считать, что монархия — лучшая форма правления для России, однако даже убежденным монархистам было все труднее верить, что личности, находящиеся на самом верху общества, обладают необходимой квалификацией для выполнения их миссии. Героями правой стали Столыпин и Николай II, «царь-мученик». Солженицын публикацией своих исторических романов в 70–80-е годы во многом способствовал возрождению славы Столыпина. В годы гласности речи Столыпина были опубликованы в сотнях тысяч экземпляров, появились также его биографии и статьи о нем[147].

Петр Аркадьевич Столыпин (1862–1911) сначала приобрел известность как жесткий, эффективный и неподкупный губернатор (в Гродно, затем в Саратове). В 1906 году он стал министром внутренних дел и председателем Совета министров. Несомненно, он был самым разумным и сильным государственным деятелем России последних лет царизма. Левые ненавидели его за безжалостные преследования революционного движения и разгон Думы. В то же время они сознавали, что если бы начатые им аграрные реформы проводились с той же энергией и после его убийства, а мирное развитие продолжалось еще лет десять — двадцать (на что Столыпин надеялся и о чем молился), то революционное движение утратило бы значительную часть своей энергии: лозунг «земля — крестьянам» перестал бы быть привлекательным и Октябрьская революция, возможно, не произошла бы.

В 1991 году в Москве был проведен круглый стол, на котором обсуждались причины ограниченной привлекательности патриотического движения. Участвовавший в дискуссии Ю.Д.Речкалов предположил, что причина тому — ортодоксальность патриотов и их тенденциозное стремление разглядывать русскую историю через очки мифологии: истинно русские — только православные; рынок и демократия — априорное зло; последний царь упоминается обязательно лишь в сусальных тонах; в Столыпине адепты движения видят фундаменталиста, защитника автократии, который всякую минуту жизни только и ломал голову, как бы укрепить самовластие.

Однако реальный Столыпин, заметил Речкалов, отстаивал просвещенный патриотизм, он в полной мере осознавал преимущества и ценности конституции, ему были нужны двадцать мирных лет не для укрепления и совершенствования полицейской системы, а для насаждения в народе гражданского духа, воспитания в людях уважения к законам и создания таким образом условий для демократизации общества. Консервативные современники Столыпина отлично знали о его долгосрочных планах, и поэтому крайние правые ожесточенно нападали на него за подрыв и даже разрушение царской власти, церкви, коллективистского духа русского народа и так далее[148]. Столыпин был энергичным руководителем и отличным думским оратором, его искренность и верность слову признавали даже его политические противники. Вначале он пользовался доверием царя, но с годами отношение к нему Николая II изменилось из-за постоянного давления, которое Столыпин оказывал на колеблющегося монарха, стремясь побудить его к решительным действиям, а также из-за интриг придворных и царицы, желавшей избавиться от Столыпина. После его убийства Богровым (революционер, ставший полицейским агентом, выходец из семьи крещеного еврея) Александра просила преемника Столыпина не упоминать при ней имени человека, который «затмевал ее мужа».

Некоторые крылатые слова Столыпина снова стати популярными в период гласности: либералам и революционерам были нужны великие потрясения, а ему была нужна великая Россия; «мы должны дать свободу русскому народу, но сначала он должен стать достойным свободы»; «политика должна заботиться об исправных и сильных, а не о пьяницах и слабых». Так распространилась легенда, что, если бы не убийство Столыпина, все было бы хорошо, а погубили его сатанинские силы, ответственные за падение России.

И в самом деле, обстоятельства убийства Столыпина по сей день окончательно не выяснены. Однако нет никаких оснований полагать, что, останься он в живых, судьба России была бы иной. Его противники при дворе непременно добились бы его отставки — это был лишь вопрос времени. Он нажил себе многочисленных врагов, его политическая база была весьма узкой, он уже слишком часто угрожал отставкой, состояние здоровья ухудшилось. Кроме того, его политику никак нельзя назвать успешной и просвещенной; в отношении нерусских народов он проявлял значительно меньше гибкости и готовности к компромиссу, чем в социально-экономической стратегии. Эти народы никогда не разделили бы его идею «великой России». Столыпин не мог добиться примирения. Рано или поздно произошли бы острые конфликты и, вероятно, взрыв. Говоря коротко, упования на Столыпина основываются на плохом знании фактов. Еще более напрасными представляются в ретроспективе надежды на последнего царя. В момент прихода к власти это был обаятельный молодой человек приятной внешности, неагрессивный и стеснительный. Внешне невозмутимый, в душе он был нерешителен и не отличался блестящими способностями. Он обожал жену и любил свою семью. Доведись ему только представительствовать, как некоторым его европейским кузенам, он, вероятно, играл бы свою роль блестяще. Беда в том, что он вступил на трон в эпоху кризиса, а также в том, что он убедил себя (к этому толкала его и царица), будто может играть активную, даже главную роль в российской политике. Для такой роли он был совершенно не пригоден; правление Николая началось с катастрофы и ею же закончилось. Самое лучшее, что можно о нем сказать теперь: он был слабым человеком с благими намерениями, окружившим себя плохими советниками. Страшное убийство царя и его семьи — преступление по любым стандартам. Но Николай был святым (каким он стал в глазах правых) не более, чем любой другой политический лидер[149]. Обстоятельства убийства царской семьи недостаточно выяснены до сего дня. Поскольку они продолжают занимать важное место в аргументации «русской партии», следует хотя бы кратко их изложить.

Сообщения, опубликованные большевиками сразу же после события, были явно лживы: царь казнен в Екатеринбурге 16 июля 1918 года, семья переведена в безопасное место. Более подробные отчеты, опубликованные как белыми следователями (Соколов), так и советскими официальными лицами (Быков), в основном сходятся: вся семья царя, а также некоторые другие лица были убиты в тот день в доме Ипатьева[150]. Однако в подвале дома и поблизости от него не было обнаружено никаких останков, и вскоре распространились слухи, что по меньшей мере один из членов семьи (знаменитая Анастасия), а может быть, и больше чудом избежали гибели. Такие фольклорные мотивы часто возникали в русской истории после смерти императоров. Можно с уверенностью сказать, что бежать не удалось никому. Однако в отчетах были и несоответствия — например, в попытках ответить на вопросы, кто и почему отдал приказ о казни и кто его выполнил.

Похоже, местное советское руководство опасалось, что царя освободит наступающая белая армия. Столь же вероятно, что приказ был отдан Москвой. Но даже если так, не похоже, что он исходил от Свердлова, как гласит версия правых. Дело такой важности было бы согласовано с Лениным, а то и со всем Политбюро. Троцкий, в частности, ответственным быть не мог: он находился на фронтах гражданской войны. Согласно версии правых, приказ шел по линии: Свердлов — Голощекин (глава местной ЧК) — Юровский (командир отряда, который выполнял функции тюремной охраны царской семьи). Все трое были евреями. Впоследствии на стене комнаты было обнаружено неточно воспроизведенное двустишие Гейне: Belsazar ward in selbiger Nacht von seinen Knechten umgebracht[151].

Согласно официальной версии, Юровский, главное действующее лицо драмы, был старым большевиком. Однако дальнейшие исследования показали, что в том же году, в котором он якобы вступил в партию, он обратился в Берлине в христианство, а затем пытался сколотить состояние коммерцией. Это явно не соответствует образу «старого большевика». Столь же серьезные расхождения имеются в сведениях об охранниках[152]. По одним источникам, это были латышские стрелки, по другим — австро-венгерские военнопленные; по одним отчетам, они были эсерами, по другим — беспартийными.

По сообщению Брюса Локкарта, известного британского агента в Москве, в то время народ не проявил никакого интереса к судьбе царя. Однако для крайне правых его убийство остается вопросом решающей важности — не столько актом мести, сколько ритуальным убийством. Эта тема всегда муссировалась эмигрантской прессой, а после 1987 года стала обсуждаться в России.

Если Октябрьская революция была абсолютным бедствием, то как оценить предшествующую ей Февральскую революцию и отречение царя?

Многие монархисты и правые утверждают, что это начало всех зол и именно здесь надо искать тех, кто ответствен за последующие события. Однако в начале 1917 года царский режим был полностью дискредитирован и, по существу, находился в изоляции, по крайней мере, если говорить об общественном мнении. Не только Милюков обрушился на режим в беспрецедентно резкой речи, объявив его предательским, но и Пуришкевич, глашатай крайней правой, столь же беспощадно оценивал состояние дел. Теперь правая вслед за Солженицыным пытается доказать, что Февральской революции не должно было быть, однако это не означает, что бессмысленная, лишенная цели политика верхов могла бы продолжаться и дальше.

Только крайние правые безоговорочно осуждают отречение царя. В годы гласности возник большой интерес к гражданской войне, и многие основные публикации того времени — воспоминания Деникина, романы Краснова, «Архив русской революции» (впервые опубликованный в Берлине в 20-е годы) — были переизданы в Москве. Если национал-большевики стремились к уравновешенному подходу, пытаясь найти и доброе и злое в обоих лагерях гражданской войны, то традиционная правая после устранения коммунистической цензуры полностью отождествила себя с белыми и не находит у красных ничего, кроме ошибок и преступлений.

Ранее они даже намеком не отваживались на подобное. Где же причина — в отмене цензуры или правые после 1985 года воистину переосмыслили события? Мы уже задавались этим вопросом. Многие правые, включая главных редакторов ведущих правых изданий, раньше были членами компартии. Есть основания полагать, что они вступили в нее не только для того, чтобы закамуфлироваться и обеспечить себе карьеру. Иными словами, некоторые, возможно, и впрямь обратились в новую веру или, по меньшей мере, радикально переменили взгляды. Они не отрицают, что белые также проводили террор, однако, по их мнению, в гораздо меньших масштабах, чем большевики, которые первыми начали массовый террор против населения. Почему же белые потерпели поражение в гражданской войне?[153] Потому ли, что коммунисты были более беспощадны и более едины? В какой-то момент в октябре 1919 года казалось, что белые вот-вот победят. Чем же объясняется их внезапное крушение? Очевидный ответ: большинству крестьян было явно не по душе, что крупные помещики вернутся и потребуют обратно розданную крестьянам землю. Не по душе возвращение старого было и нерусским народам, составлявшим около половины населения страны, — их отнюдь не увлекал лозунг «единая и неделимая Россия». Существовали и другие причины, но и этих было вполне достаточно, чтобы весьма затруднить победу белых армий. Позднее белые заявляли, что их целью была не контрреволюция как таковая, а возвращение прежнего порядка вещей. Однако их политические цели никогда не были разъяснены достаточно четко, если не считать враждебности большевизму, и эта неясность резко ограничивала привлекательность белого движения. Керенский и Милюков, соответственно глава и министр иностранных дел Временного правительства, были анафемой для русских монархистов в эмиграции, и после 1987 года положение не изменилось. В этих кругах не симпатизировали партиям центра, всем тем, кто отстаивал парламентскую демократию, не говоря уже о сторонниках социальной демократии. С наступлением гласности русская правая вновь открыла для себя наследие русской эмиграции, в какой-то мере реанимировала его и приняла на вооружение. Эта тенденция начала проявляться примерно десятилетием раньше: с конца 70-х годов в Советском Союзе возобновился интерес к эмиграции и наметилось явное желание реабилитировать хотя бы некоторых политических противников шестидесятилетней давности[154].

Есть поразительные параллели между тем, в каком духе проводили реабилитацию коммунисты до эпохи гласности, и взглядами крайней правой. Ни коммунисты, ни ультраправые не были заинтересованы в реабилитации либералов, левых или этнически нерусских эмигрантов[155]. Их общим знаменателем был русский патриотизм. Не имело значения, что большинство либералов и меньшевиков были последовательными врагами фашизма и сталинизма, а правые, напротив, склонялись то в одну, то в другую сторону. Например, среди тех, кто вернулся в СССР после 1945 года или хотя бы выразил готовность сотрудничать со сталинской Россией, было весьма немного демократов. Важной особенностью «реабилитации», предшествовавшей 1985 году, был преимущественный интерес к первой волне эмиграции — к тем, кто покинул Россию в годы революции и гражданской войны, тогда как лица, сотрудничавшие с Германией во время второй мировой воины или покинувшие страну в этот период, по-прежнему считались предателями, не заслуживающими прощения. В ходе реабилитации при Брежневе расточались комплименты выдающимся деятелям культуры, например Стравинскому, политические взгляды которого были не слишком известны, но убежденные антикоммунисты оставались за чертой признания. Позиция правых после 1987 года оказалась иной. Приветствовались даже крайние антикоммунисты-эмигранты. Среди правых возникли разногласия по поводу таких фигур, как генерал Власов, — для некоторых консерваторов, в особенности ветеранов войны, он оставался предателем. О его роли в истории велись долгие споры, которые не закончились и по сей день[156]. Непоследовательной была и позиция ведущих правых журналов. С одной стороны, они резко осудили повесть Д. Гранина «Зубр», посвященную одному из ведущих генетиков (человеку аполитичному), который в 20-е годы был послан в Германию продолжать свои исследования и решил остаться там при Гитлере, когда оказалось, что большинство его родных погибло в ходе сталинских чисток. (Он был захвачен советскими войсками в 1945 году, ему разрешили продолжить работу в лабораториях ГУЛАГа, а затем полностью реабилитировали.) С другой стороны, те же журналы восхваляли эмигрантских политиков, сотрудничавших с нацистами по свободному выбору, а не по необходимости.

На какое культурное наследие опираются правые?

Подобно большевикам начала века, новая русская правая ставит вопрос: какую часть культурного наследства следует принять, а от чего необходимо отказаться. Более просвещенные правые стремятся закинуть сеть как можно шире, безумные маргиналы стараются отбросить практически всех, кто не принадлежал к «черной сотне».

А поскольку к ней принадлежало не так уж много деятелей культуры, остатки наследия весьма скромны, хотя в него включены кое-какие забытые писатели, вроде Шабельской и Крестовского[157]. Все правые единодушно считают, что Пушкин, Лермонтов и Гоголь — неотъемлемая часть культурного наследия России. Нерусское расовое происхождение Пушкина не принимается во внимание, а некоторые его (и Лермонтова) стихи, кажущиеся непатриотическими, объявляются апокрифами. Величайшим из русских писателей и мыслителей считается Достоевский; все его юбилеи пышно отмечались. Отношение к Толстому нельзя назвать отрицательным, но оно намного холоднее: своими произведениями он подрывал власть царя и церковь, был пацифистом, не обнаруживал никакого интереса к исторической миссии России и проявлял другие нездоровые тенденции.

В основном так же относятся к Тургеневу и Чехову: они не personae non gratae, но они слишком вдохновлялись Западом и мало сделали для воспитания русского народа в духе патриотизма. Когда дело доходит до XX века, положение становится еще хуже. Для многих правых Есенин — настоящий идол. Он выглядит для них особо привлекательно: молодой человек безупречного крестьянского происхождения, в юности — пастух. Обладал большим талантом, а после смерти его подвергли остракизму в Советском Союзе. То, что он критиковал американский образ жизни и предвещал «падение небоскребов», также сближает его с правыми. Он воспевал русскую деревню, жатву, мирные ландшафты, Иисуса и Деву Марию, идущих по полям. Но, с другой стороны, Есенин был «плейбоем» и хулиганом, певцом проституток и пьяных драк, автором кощунственных стихов о Христе.

Есенин приветствовал революцию, однако позднее писал, что чувствует себя чужим в родной стране. Он покончил с собой, как спустя несколько лет Маяковский, и по сей день ходят легенды, что — так же, как и Маяковский, — он был убит или, по крайней мере, его подтолкнули к самоубийству[158]. Как и во многих других случаях, немалая вина приписывается здесь Троцкому, хотя Троцкий ценил талант Есенина и был одним из его доброжелателей среди вождей коммунистов. Подобно тому как большевики молились на рабочий класс, русская правая обожествляет крестьянство. Это единственный подлинный носитель и заступник «русской идеи». Все прочие классы — паразиты или, в лучшем случае, ненадежные союзники. В этом свете культ Есенина в лагере новой русской правой не вызывает удивления: именно таковы были идеи самого Есенина и его наставника Клюева, по преимуществу крестьянских авторов, когда в канун первой мировой войны они штурмом взяли литературный Петербург.

Насколько подлинным был этот style russe? Был ли он порожден деревенской жизнью? Нет, в нем отчетливо видна подделка под сельскую простоту. Как заметил впоследствии Ходасевич, один из величайших русских критиков, этот стиль родился не в березовой роще, а в charnbre separee[159] французского ресторана в Петербурге: «немножко православия, немножко сектантского самобичевания, немножко революции, немножко шовинизма…»[160]

Со стороны крайней правой делались попытки привлечь к своей идеологии и некоторых других великих поэтов XX века. Да, А. Блок писал о Куликовской битве, и в его стихах присутствуют мотивы славянофильства. Он верил в грядущий апокалипсис и по меньшей мере однажды написал, что «ненавидит буржуазию, дьявола и либералов». В том же духе он говорил о старом, умирающем мире западной цивилизации, что еще больше сближает его с «истинными патриотами». Однако, судя по фамилии, он не был чисто русским по происхождению, к тому же страдал от распространенной тогда «мировой скорби» и мизантропии («человек внушает мне отвращение, жизнь страшна»). Кроме того, он симпатизировал эсерам и в одной из своих поэм, публикуемой во всех советских антологиях, выразил симпатию революции.

Андрей Белый, другой ведущий поэт своего времени, писал о возрождении Христа в России, о «России, России, России — Мессии грядущего дня» и отвергал «бездушный материализм». Но при этом он был последователем Рудольфа Штейнера и теософии, которая для правых почти так же предосудительна, как масонские заговоры.

В итоге они остаются с некоторыми неплохими авторами вроде Волошина, Клюева и Хлебникова, которые, однако, не принадлежат к величайшим представителям русской литературы. Клюев (1887–1937), первый крестьянский поэт, несомненно, был националистом, равно как и Хлебников. Но если у первого слишком много эротизма, то у второго — слишком много модернизма, чтобы сделать их совершенно пригодными для патриотической индоктринации. Наиболее известный из оказавшихся в эмиграции писателей — Бунин — широко почитается на всех линиях политического спектра, но он «слишком холоден», он критически отзывался о русском крестьянстве и не любил Достоевского. Бальмонт и Сологуб при всех их достоинствах многие годы принадлежали к школе, называемой русским декадансом. Остаются Иван Шмелев и Игорь Северянин — авторы политически приемлемые, но не высшего класса.

Самое парадоксальное, что остаются также два советских писателя — Михаил Шолохов и Леонид Леонов. Однако Шолохов был прежде всего фигурой из истеблишмента, хотя некоторые его произведения долгое время не публиковались. Он более реалистично, чем многие его современники, описывал коллективизацию, но в конечном счете ее принял и одобрил. Его отношение к диссидентам, например Солженицыну, показывает, что либо ему не доставало характера и мужества, либо он полностью солидаризировался со всеми выходками политического руководства страны. Кроме того, «Тихий Дон» художественно настолько выше других произведений Шолохова, что его авторство оспаривалось, и споры не стихают по сей день.

Лучшие произведения Леонова написаны в 20-е годы, в бытность его «попутчиком» коммунистов, а позже он писал в полном согласии с партийной линией, и, хотя встречаются у него следы влияния Достоевского, леоновский патриотизм полностью соответствует официальной идеологии его времени.

Русская правая предъявляет свои права как на этих авторов (при всех их идейных слабостях), так и на ряд других, демонстрируя при этом определенную разборчивость. Однако их произведения не могут объяснить, что же все-таки представляет собой «русскость", победы какой именно русской культуры желает «русская партия». Верно, в свое время славянофилы писали на эту тему, но их взгляд был обращен в прошлое, высказывания Достоевского на этот счет тоже принадлежат прошлому веку. Некоторые современные русские писатели доказывают, что в давние времена жизнь в России, и в особенности в русской деревне, была более гармоничной, нежели теперь, но и они соглашаются, что мир прошлого невосстановим. Что же может сказать правая нынешнему веку? Парадоксально, но большая часть того, что думано и писано на тему России и русского, исходит не от правых, а из либерально-патриотического лагеря — от Бердяева, Федотова и Лихачева, и по ряду причин все это совершенно неприемлемо для крайней правой. Бердяев писал, что национализм крайней правой вдохновляется варварством и глупостью, язычеством и аморальностью, что он полон восточной дикости и темноты, что это «разгул старорусской распущенности»[161].

Недавние попытки дать определение русского патриотизма не породили ничего, кроме банальностей. По Шафаревичу, патриотизм — осознание особых ценностей и инстинкт сохранения национальной идентификации. Следовательно, умирание патриотизма — самый верный признак начала конца народа, превращения его из живого организма в мертвую машину. По Распутину, «русскость» (подобно германству или французскому духу) — это попросту общее направление, которое нация приобретает с достижением ею зрелости. Такое направление может быть художественным, религиозным или прагматическим. Но сверх всеобщих человеческих ценностей каждый народ имеет нечто свое, особое, и он призван развивать и оплодотворять то особое, к чему у него есть склонность[162]. В этих идеях нет ничего специфически русского — это заимствования из Гегеля и в особенности из Гердера; последний, впрочем, имел в виду не политические, а культурные традиции. Попытки определить, что же такое специфически русское, обречены на провал, ибо в каждый данный момент существует более чем один национальный характер и более чем одна национальная идея, которые к тому же неизбежно меняются со временем. Интересную попытку определить специфически русское сделал Федотов. Он писал о «лишних людях», о скитальцах и строителях, о московском и западном типе русского, о неограниченной вольности и сектантском бунтовщичестве, об унынии и детскости, о религиозности и многих других качествах, для которых невозможно найти общий знаменатель[163].

Почему же так важно определить русскую специфику? Трудно найти хоть сколько-нибудь крупного французского или британского мыслителя, который потратил бы много времени и усилий на подобные размышления о своей нации. Специфически французское очевидно и понимается инстинктивно, оно не нуждается в определениях и разъяснениях. Единственная крупная страна, где время от времени занимались похожими поисками национальной идентификации, — это Германия, да и там результатом были не слишком помогающие делу obfter dicta[164] вроде знаменитой вагнеровской фразы: «Быть немцем — значит делать что-нибудь для самого себя». Столь отчаянные поиски точного определения национальной идентификации (и предназначения) могут быть весьма точным признаком слабости и неуверенности тех наций, которые либо совсем недавно достигли полной независимости, либо по каким-то причинам уверовали в то, что их прошлые выступления на сцене мировой истории не могут сравниться с выступлениями других народов, и которые полагают, правильно ли, ошибочно ли, что их предназначение не сбылось. Такие поиски говорят о неудовлетворенности собственной историей. «Русскость», как отметил один критик, не имеет современного содержания — она связана с тоской по прошлому, нередко весьма далекому[165]. Здесь явно возникает опасность затеряться в мифах давних веков. Пусть у русских нет ничего похожего на Нибелунгов — зато у них хватает рыцарей в сверкающих доспехах, разных Мстиславов и Ростиславов, деяния которых воспеты в эпосах раннего средневековья. Когда француз говорит о своей стране, он обычно называет ее la belle France (прекрасной Францией), англичанин ввернет несколько слов о merry old England (веселой, или доброй, старой Англии), немец начнет рассказывать о чем-нибудь treudeutsch (чисто немецком). И только русский националист станет взывать не к эстетическому, этическому или политическому идеалу, а к идеалу морально-религиозному — «Святая Русь»[166].

Экономические воззрения русского национализма

Русская правая по традиции мало интересуется экономической политикой. Неприязнь к этим вопросам она демонстрирует постоянно, но вряд ли когда в ее идеях можно было найти реальные альтернативы. В известном письме 74 писателей и деятелей культуры (1990 год), одном из основных манифестов русской правой, много говорится о нацизме, сионизме, русофобии, патриотизме и тому подобном, но нет ни единого упоминания о национальной экономике — и это в период ее глубокого кризиса[167].

Это свойственно многим консервативным движениям во всем мире, равно как и фашизму. Но есть и существенные отличия. На Западе консервативное сопротивление индустриализации не было столь мощным, как в России. И проблемы индустриализации там не были настолько острыми, и не приходилось время от времени начинать все сначала. В царской России большинство консерваторов выступало против индустриализации, против возникновения класса промышленников, предпринимателей и банкиров, в котором они не без оснований видели опасность для России в их понимании. Правые, конечно, сознавали, что оплот царизма — это аграрная Россия. Они правильно понимали, что расширение экономической свободы рано или поздно приведет к расширению свободы политической, а этого они и страшились. Если уж Россия должна развиваться и модернизироваться, то управлять процессом обязана бюрократия. Однако у государства нет ни технической компетенции, ни средств для выполнения этой задачи, оно может лишь контролировать развитие, поддерживать его или тормозить. Роль предпринимателя и инвестора оно играть не может. Таким образом, именно буржуазия, а не рабочий класс стала главным врагом консерваторов, призывавших к созданию единого фронта против «капиталистической эксплуатации». Однако в деревне этот призыв не нашел заметного отклика, а в городах — вообще никакого.

Антикапиталистическая позиция русской правой, сформировавшаяся до 1914 года, и по сей день представляет интерес, поскольку лейтмотив и аргументы сохранились практически без изменений: рынок, капитализм не подходят России. Это проповедуется постоянно, с большей или меньшей изощренностью. Геннадий Шиманов, лидер крайне правых до и во время перестройки, утверждает, что капитализм от Ветхого завета до Ротшильда — изобретение евреев, впрочем, как и коммунизм. Их мировое финансовое господство было и остается ключом к мировому господству вообще.

Менее эмоционально доказывается, что Россия не подходит для капитализма хотя бы потому, что русская этика не протестантская, не кальвинистская, не католическая, а православная[168]. В свидетели обвинения призываются Макс Вебер, Зомбарт и даже Арнольд Тойнби. Тот факт, что Япония производит более качественные товары, чем христианский Запад, объясняется психологией выживания и силой национальных традиций в Японии. Поскольку психология и моральные ценности русских радикальным образом отличаются как от западных, так и от восточных, капитализм в России в любом случае обречен на неудачу. Он просто превратит Россию в страну «третьего мира».

Короче говоря, рынок — не панацея от болезней России, а ловушка. Какое же средство предлагают консерваторы для лечения экономики? Напрасны поиски ясного ответа в трудах Михаила Антонова и Сергея Кургиняна, наиболее известных правых публицистов эпохи перестройки.

Антонов стал известен примерно четверть века назад как диссидент-христианин. Он написал работу о социальном учении славянофилов, отстаивал нечто вроде деиндустриализации России и предлагал перевести главные производства в Сибирь (сибиряки встретили эту идею без особого удовольствия).

Антонов был членом компартии, но, по его собственным словам, в середине 60-х годов пришел к выводу, что марксизм — доктрина, глубоко чуждая русскому народу[169]. На деле обращение произошло, по-видимому, несколько позднее, ибо в 60-е годы Антонов еще заявлял, что «сочетание русского православия и ленинизма сможет дать русскому народу мировоззрение, способное синтезировать его вековой опыт как нации»[170]. Оказывается, не только советские либералы, но и многие правые продолжали претендовать на Ленина и ленинизм вплоть до 1988 года и даже позже. Правые противопоставляли хорошего Ленина плохому Троцкому, презиравшему и ненавидевшему русский народ. Антонов побывал в заключении, но в конце 70-х годов был реабилитирован. На заре гласности он опубликовал ряд больших программных, неплохо написанных работ в основных консервативных журналах («Молодая гвардия», «Наш современник»).

В какой-то степени его критика была хорошо аргументированной, например, когда он писал о неисправимом экологическом ущербе, нанесенном форсированной индустриализацией. Но на эти темы много писали и раньше, а когда дело доходит до практических предложений, наш автор явно не знает, что делать. Он утверждает, что России, по всей видимости, не следует стремиться к уровню жизни, сопоставимому с западным или японским. В этом нет особого несчастья, ибо русские идеалы и ценности иные, чем на Западе (или в Японии), — они духовного, а не материального свойства. Русскому сердцу ближе аскетическая жизнь, чем западное общество потребления. Русским рабочим и крестьянам следует внушить эти забытые идеалы, бюрократия должна быть очищена от проникших в нее преступных элементов. В результате производительность труда в стране повысится и уровень жизни возрастет. По мнению Антонова, болезнь экономики — это скорее моральная, нежели хозяйственная проблема.

Антонов весьма почитался правыми. В 1989 году он стал руководителем новой организации, призванной хранить русские культурные традиции. Но его концепция не была принята всерьез даже единомышленниками. Н. Н. Лысенко, председатель Республиканской народной партии, назвал ее «буколически-православно-моральной экономикой» и заметил, что вряд ли в результате патриотической индоктринации русские рабочие с энтузиазмом отнесутся к призывам работать больше и тяжелее или стоять в очередях за плохими товарами[171]. Сергей Кургинян приобрел известность как автор пространных статей, а также как автор-составитель книги «Постперестройка», в которой он обнаружил немалую литературную эрудицию. В одной статье он цитирует не только Шекспира, Гете и Достоевского, но и Шпенглера, Тойнби, Геделя, Сведенборга и Якова Беме. По профессии он актер и продолжает работать режиссером московского экспериментального театра «На досках». Кургинян имеет также ученую степень. В период гласности он возглавил в Москве Экспериментальный творческий центр (нечто вроде политологического «мозгового треста»), который возымел некоторое влияние. Работы Кургиняна цитировал бывший премьер Павлов и другие высокопоставленные коммунистические руководители[172]. Сильная сторона Кургиняна, как и Антонова, критика, в основном направленная против советников Горбачева и Ельцина и их иностранных помощников. Но, как и у Антонова, напрасно искать у Кургиняна подробные конструктивные разработки и альтернативные концепции. Точнее говоря, они имеются в избытке, что может привести читателя в растерянность. В противоположность Антонову, Кургинян называет свой подход неоконсервативным и неотрадиционалистским, и ярлык авторитаризма не пугает его. Кургинян — патриот-технократ; он считает положение крайне плохим и полагает, что народу следует сказать правду об этом. Модернизацию следует проводить, не впадая в зависимость от иностранных кредитов. Разумеется, это можно сделать только в том случае, если государство сохранит решающую роль в хозяйстве страны и если сверху будет насаждаться жесткая дисциплина при условии изрядной идеологической обработки. Но поскольку Кургинян, в отличие от Антонова, не русский, славянофилы не столь привлекательны в его глазах и отстаиваемый им патриотизм — это государственный патриотизм; государство, а не народ является высшим авторитетом.

Кургинян — непревзойденный мастер разработки сценариев, которые свидетельствуют о поразительно изощренном уме и временами об острой наблюдательности автора, однако ни в коей мере — о его логике и последовательности. Он одновременно проповедует модернизацию советского общества, внедрение самой современной техники и — возврат к социальным учениям раннего христианства и ислама. Он предлагает проводить перестройку на основе монастырско-аскетической метарелигии, объединяющей духовный коммунизм, христианство (как традиционного, так и тейардианского толка), русский патриотизм, антизападничество, идею «третьего мира» и таким образом консолидировать все здоровые силы общества. Кургинян находит образцы для подражания в поселениях русской религиозной секты духоборов и в казачьих общинах. В 1990–1991 годах сценарии Кургиняна обрели поклонников среди коммунистов, государственной бюрократии и в органах безопасности. Однако критики высмеивают его как шарлатана, поставляющего фантастическую и абсолютно неудобоваримую смесь технократического прагматизма, коммунизма и шовинизма[173].

Взгляды Кургиняна вызвали резкую критику и в крайне правых кругах. На него нападали как на лжепророка, защитника государственного капитализма, который игнорирует духовный потенциал русского народа и, вообще говоря, проповедует масонско-еврейско-мондиалистские взгляды. В ходе этой полемики противники Кургиняна отстаивали теории нацистской экономической политики.

«Решающим фактором широкой поддержки нацистской идеи было крайнее озлобление немецкого народа, вызванное тотальной сионизацией немецкой печати и разрушением немецкой экономики, к которому привели злобные махинации жидомасонов, коммунистов и социал-демократов всех мастей.

Ошибку Гитлер совершил, когда он поддался влиянию сионистов и решил осуществить свои амбиции путем территориальной экспансии»[174].

Разумеется, из всех голосов, призывавших к преобразованию России, самым влиятельным был голос Солженицына. Существенное отличие Солженицына от Антонова и Кургиняна заключается вот в чем: писатель отдает себе полный отчет, что, не будучи специалистом по экономике, не может дать рецепта перехода от государственной собственности к частному предпринимательству[175]. Солженицын соглашается с другими консервативными авторами, что было бы преступной и опасной ошибкой продавать иностранцам полезные ископаемые России и ее леса. Нельзя также допустить неограниченную концентрацию капитала, что может привести к новой форме монополизма. Столь же пагубным было бы чрезмерное увлечение погоней за прибылью, ибо это отрицательно скажется на духовном здоровье общества. Солженицын выступает против применения иностранных экономических моделей в России, однако он понимает, что семидесятилетнее господство идеи, объявлявшей частную собственность и наемный труд злом, крайне отрицательно сказалось на благосостоянии русского народа. Солженицын высказывается за поощрение малых предприятий; он возлагает надежды на русское трудолюбие, которое проявится с исчезновением правительственного ярма. Если японцы сумели создать сильную экономику, опираясь на высокую трудовую мораль, то и Россия способна преуспеть в этом.

Националисты-экстремисты нападали на Солженицына за то, что в одной из своих ранних книг он поддерживал некий тип «морального социализма», тогда как социализм — дьявольское изобретение, корни которого в зависти, а не в духовных глубинах христианства[176]. Каковы бы ни были воззрения Солженицына двадцатилетней давности, и Антонов, и Кургинян отказались от социалистических штампов куда позже. Антонов еще в 1989 году заявлял, что и его общество будут приниматься только социалистические организации и лица, поддерживающие политику перестройки, проводимую Коммунистической партией[177], а Кургинян выступал за некие формы национального или государственного социализма. Национал-большевики правой шли еще дальше, пытаясь приспособить Ленина (демократа, врага бюрократии и архитектора бесклассового общества) к реконструкции России, как они ее понимали[178].

Как среди либералов, так и среди правых нет единодушия в вопросах экономической политики. Все правые соглашаются, что перестройка потерпела поражение, что только уголовники, спекулянты и прочие деструктивные элементы выиграли от тех возможностей (пусть ограниченных), которые открылись при Горбачеве[179]. В этих кругах слово «кооператор» стало синонимом вора и принимается без доказательств, что хозяйством страны правит мафия. Может быть, такая оценка ситуации не полностью беспочвенна, но она оставляет открытыми главные вопросы, по которым среди правых нет согласия, например, является ли приватизация в принципе ошибкой или же все дело в поспешности и непоследовательности ее проведения?[180]

Вся русская правая согласна в том, что сталинская коллективизация была гигантской катастрофой, приведшей к разрушению традиционной русской деревни. Немалая часть вины приписывается Яковлеву (Эпштейну), партийному лидеру еврейского происхождения, который на самом деле играл второстепенную роль (он даже не был членом Политбюро). Можно было бы предположить, что, как только на селе возродят частную инициативу, это вызовет у правых бурю энтузиазма. Ничего подобного не произошло. Как в 1906 году правые выступали против столыпинских реформ, разрушавших общину, так и в 1990 году они усмотрели в происходящем ту же опасность. Анатолий Салуцкий, правый публицист еврейского происхождения, приобрел печальную известность бесконечной серией статей, в которых обвинял одного из реформаторов, академика Заславскую, в содействии разрушению русской деревни в 70-е годы. Однако, когда на селе открылись новые возможности, среди тех, кто поддержал приватизацию в сельском хозяйстве, Салуцкого не оказалось, и таких, как он, было немало[181].

Весьма поучительно сравнить экономическую доктрину нацизма (и германской «консервативной революции» 1929–1933 годов) с экономическими воззрениями русской правой. И те и другие верят в примат политики над экономикой, и те и другие в какой-то степени антикапиталисты — во всяком случае, если рассматривать их программы. Ранняя нацистская экономическая доктрина, созданная Федором и впоследствии отброшенная, предусматривала смертную казнь для ростовщиков и дельцов черного рынка (параграф 12 нацистской программы) и национализацию всех «трестов» (параграф 13). Сельскому хозяйству отдавалось предпочтение перед промышленностью, а банки рассматривались как нечто подозрительное. Характеристика Василия Белова (роман «Все впереди») традиционной русской деревни как хранительницы национального очага — едва ли не дословное повторение пассажа из гитлеровской «Майн кампф» о том, что здоровая масса мелких землепользователей во все времена была лучшим лекарством от социальных болезней[182].

Это не совсем ошибочная идея, но беда в том, что сельскохозяйственная революция влечет за собой исчезновение традиционной деревни. Ранняя нацистская доктрина базировалась на фантазиях об «уничтожении рабства привилегированных банковских ссуд» и различении «производительного» (промышленного) капитала от «паразитического» (финансового). Эти лозунги были чистой демагогией, и после 1933 года их потихоньку убрали. И нацисты, и германские революционные консерваторы верили в частную инициативу и частную собственность, но в то же время отводили государству большую роль в национальной экономике, чем оно играло ранее. В каком-то смысле это был германский вариант кейнсианства. В канун переворота нацистская экономическая программа преодоления кризиса была вполне реалистичной, она оказалась относительно успешной и позднее дала нацистам немалый политический кредит[183].

Есть, однако, одно коренное отличие. Проблема, стоявшая перед нацистами, заключалась в том, чтобы сдвинуть с места экономику, оказавшуюся в застое. Инфраструктура осталась: заводы, умелая рабочая сила, сеть коммуникаций — все было на месте. Перед русской правой стоит несравненно более трудная проблема — сменить систему, которая доказала свою непригодность. Возвращение к прошлому оказалось в Германии возможным — понадобилась лишь небольшая модификация старой системы. В России возврат к прошлому если и возможен, то как паллиатив и лишь на короткий срок.

Новая Русская правая

В 1990 году в русской печати впервые появились упоминания о «новой русской правой», или русских «неоконсерваторах». Одним из первых применил этот термин писатель Александр Проханов, вслед за ним — упомянутые выше Сергей Кургинян и Александр Дугин. Проханов начал свою литературную карьеру среди либералов. Позднее он стал поклонником армии и написал несколько книг о войне в Афганистане, за что получил прозвище «соловей Генштаба». Человек большой энергии и поразительной литературной плодовитости, он постепенно продвинулся в первые ряды организаторов и распорядителей литературной жизни. При поддержке Главного политического управления армии он начал издавать еженедельник «День» — противовес либеральной «Литературной газете». После поражения путча 1991 года «День» стал выходить с подзаголовком «газета духовной оппозиции». О том, как актер и режиссер Кургинян стал главой московского «мозгового треста», специализирующегося на научной прогностике, мы уже упоминали выше. Дугин, бывший член «Памяти», ныне именует себя «метафизиком и геополитиком»[184]… О русской новой правой писать нелегко: она только зарождается. Когда ее участники употребляют термин «неоконсерватизм», следует помнить, что это не имеет ничего общего с тем пониманием неоконсерватизма, которое повсеместно в ходу в США. С другой стороны, они свободно перенимают идеи французской Nouvelle Droite. Русские новые правые — несомненно, патриоты, выступающие за сильную Россию. Они антилибералы и антидемократы и не испытывают никакой симпатии к тому, что они считают слащавыми словесами о гуманизме и правах человека[185]. Как утверждает Проханов, в десяти заповедях нет ни слова о правах человека. Такое толкование вызовет немало возражений со стороны других читателей того же текста (а как же «не убий»?).

В отличие от старой правой — у которой, они считают, нет будущего, — новые правые меньше интересуются прошлым: они сосредоточивают внимание на проблемах внутренней и внешней политики России. Они видят в диктатуре важный фактор выживания страны; выступают за сильный централизованный государственный аппарат и мощные силы безопасности. Не отбрасывая рынок a priori, новые правые однако склонны считать, что государство еще долгое время будет играть решающую роль в возрождении и преобразовании страны. Они убеждены, что традиционные заботы крайней правой — сатанизм, жидомасонский заговор и тому подобное — плохо соотносятся с современностью, и, хотя на словах новые правые отдают должное церкви, перспективного союзника они в ней не видят. Новым либералам они предпочитают старую партократию и вместе с тем уверены, что на замену марксизму-ленинизму (и русскому национализму старого образца) должны прийти новые идеи, — а стало быть, именно они, новые правые, призваны впрыснуть обществу новые идеи. Дугин и Проханов восхищаются Аленом де Бенуа и французской Nouvelle Droite, которую они рассматривают как западный эквивалент русского почвенничества. Они разделяют увлечение французских правых ранними цивилизациями, Юнгом (в той мере, в какой они его знают), натурфилософией, основанной на мистической религиозности, и некими утонченными формами расизма. Они полагают, что евразийская школа политической мысли, к которой принадлежит русская новая правая, имеет много сходства с французской Nouvelle Droite.

Поскольку за пределами Франции о доктрине Nouvelle Droite известно весьма мало, следует хотя бы вкратце рассказать об ее основных положениях. Бенуа, maitre-penseur[186] группы, подчеркивает, что важнейшую роль должна играть аристократическая элита, состоящая из «героических политических борцов» (это одна из второстепенных идей Джулиуса Эволы). У Конрада Лоренца заимствована концепция агрессии и территориального императива как нормальных человеческих качеств; Nouvelle Droite уделяет также особое внимание иерархической структуре общества. Французская новая правая придерживается неоязычества, считая его более духовным, нежели иудохристианский монотеизм, который привел к подрыву устоев общества, прикрываясь либерализмом, демократией и, в конечном счете, социализмом. Nouvelle Droite почти полностью противопоставляет себя Просвещению и рационализму.

Нацию они считают высшей ценностью; любое перемешивание или интеграцию рас рассматривают как крайнее зло, ибо это ведет к вырождению и «этноциду» (народоубийству; ключевое понятие новой правой во Франции, равно как в России и Германии). Однако французская новая правая отрицает обвинения в расизме, ее девиз — «этноплюрализм». Она ставит политику выше экономических соображений («примат политики»), а инстинкты и мистическое мышление — выше рационального мышления. Новая правая — движение антиинтеллектуалов и антикапиталистов, проповедующих «третий путь» между капитализмом и коммунизмом. Их лозунг — «консервативная революция», что противопоставляется традиционному реставрационному консерватизму. Новая правая настроена прогермански и антиамерикански. Люди, знакомые с западной интеллектуальной мыслью, найдут в идеологии новой правой следы Ницше, Парето, Сореля и вездесущего Эволы, а также правых европейских мыслителей 30-х годов. Правые в Западной Европе возникают постоянно, причем ничего особенно нового каждая волна не приносит, а если новинки и есть, то свежесть их сомнительна. «Этноплюрализм» может быть полезен как умственный аргумент против весьма неприятных обвинений, однако действительно ли новая правая верит в него? Если правая хочет быть политически активной (а в этом ее конечная цель), то ее призывы со всей очевидностью должны обращаться к электорату различных «национальных фронтов», для которых этноплюрализм, конечно же, анафема. Правда, французская новая правая в целом не исповедует классических теорий заговора и сторонится разных каддафи и фарраканов[187] но другие менее утонченные европейские правые, включая русских, обходятся без этих тонкостей и подчеркивают свою близость ко всем радикалам, не принадлежащим к левому крылу. Многое в этой французской смеси неудобоваримо для идеологов русской правой, потому что в России подобной политической традиции никогда не было, но в последние годы они неразборчиво заимствуют все подряд у французов[188]. Между тем во Франции новые правые были в моде всего несколько лет, и ныне их влияние незначительно. Есть ли у «революционных консерваторов»[189] в России будущее? Дугин верит, что время работает на «наших», что доктрина новой правой в ближайшем будущем станет самой популярной и распространенной идеологией и что после победы в России она распространится на другие европейские страны. Он заявляет, что прежняя правая доктрина устарела и возвращение к монархической системе или к славянофильству невозможно без идеологической метанойи[190].

Кроме того, бессмысленная ксенофобия старой правой снижает ее привлекательность. Действительно, среди «наших» (как их видит Дугин) есть не только русские, но и традиционалисты из малых народов, которые признают опасность сепаратизма, с одной стороны, и «мондиализма», с другой[191]. Дугин, может быть, и прав, утверждая, что в России и других европейских странах преобладают консервативные настроения, однако он явно переоценивает привлекательность новой правой как в Западной Европе, так и на Востоке. Гораздо вероятнее, что смещение политического маятника вправо укрепит позиции популистов и ксенофобов, а не геополитических мыслителей новой правой. Размышления на тему традиционной общности идеалов, ценностей и интересов Западной Европы и России по большей части лежат в области фантазии или основаны на невежестве[192]. Кургинян и в особенности Дугин привнесли в доктрину новой правой яростный антиамериканизм, но главный их вклад — концепция «чрезвычайного положения». Кургинян уверяет, что он всегда был идеологом «чрезвычайного положения», то есть недемократических политических решений. Однако и это перепев идей Карла Шмитта, весьма эрудированного, но посредственного немецкого политического философа 20-х годов, который подробно анализировал слабости современной демократии, в особенности перед лицом серьезных проблем и катастроф. Вряд ли Кургинян когда-либо читал раннего Шмитта, но Дугин явно читал: он полностью воспринимает шмиттовскую дихотомию «друг — враг». Во внешнеполитических вопросах Дугин — за континентальную империю от Владивостока до Дублина, которая может быть противовесом Америке и «атлантизму». Америка — это враг par excellence: химерическая, неограниченная, трансплантированная цивилизация, у которой нет священной государственной традиции, нет цивилизованности и которая все же пытается навязать другим континентам свою антиэтническую, антитрадиционалистскую, «вавилонскую» модель[193].

Похоже, Дугин, как и большинство других идеологов крайней правой, не бывал в Америке: это, несомненно, облегчает ему задачу теоретизирования по столь сложным вопросам. Антиамериканские идеи русских новых правых не новы — они подробно изложены немецкой крайней правой в 30-е годы. Русская новая правая часто употребляет такие эпитеты, как «геополитический» и «мондиалистский», хотя их толкование абсолютно неясно. Проханов однажды назвал Америку вечным врагом России, но, подобно Кургиняну, он считает внутренние дела более срочными на нынешнем этапе[194]. Русская новая правая, возможно, когда-нибудь станет влиятельной. Однако в настоящее время это скорее абстракция, чем политическая реальность.

Внешняя политика

Долгое время русские националисты делились на адептов сильной и неделимой России и тех, кто, подобно Солженицыну, считал старую советскую империю невыносимым бременем. Но даже эти последние надеялись, что, пройдя чистилище, будущая Россия сохранит в своем составе Украину, Белоруссию и Казахстан. Они не были готовы к распаду, произошедшему в 1991 году, в результате чего даже существование прежней РСФСР было поставлено под угрозу нарастающими сепаратистскими тенденциями, и они не могли добровольно принять такое положение дел — впрочем, не только они, но и многие из тех, кто в нормальном состоянии не придерживаются консервативного мировоззрения.

Русская правая слишком поздно почувствовала опасность. Пока Кожинов, один из наиболее эрудированных и красноречивых правых авторов, публиковал длинные опусы, доказывая, что хазарское иго было бы более опасным, чем татаро-монгольское, балтийские республики, Молдова и Кавказ ушли из-под власти России. Пока «Молодая гвардия» и «Наш современник» метали громы и молнии по поводу жидомасонского заговора 1917 года, Украина и Средняя Азия провозгласили свою независимость. Это поразительный пример политической слепоты, когда, думая о воображаемых угрозах, люди забывают о реальных (в их понимании) опасностях. Когда-нибудь более вдумчивые мыслители правой, несомненно, попытаются установить, как могли случиться столь роковые ошибки в суждениях? Пока еще рано размышлять о том, как русские националисты будут объяснять катастрофу 1991 года и какова будет их реакция: станут ли они возлагать вину на традиционных злодеев, примут ли новую реальность или же попытаются вернуть хотя бы часть утраченных земель. Потрясение было столь велико и перемены оказались столь глубоки (столетия русской истории прошли впустую), что в настоящее время очень нелегко оценить взгляды правых на внешнюю политику. И видимо, еще долгое время внутренние проблемы будут занимать их куда больше, чем внешнеполитические вопросы.

Правые едины в убеждении, что России нужна сильная армия, которая обеспечит ей надлежащее место в мире, а некоторые ведущие деятели правой годами доказывали, что только с помощью вооруженных сил руководство страны сможет предотвратить сползание в полный хаос. Согласно некоторым идеологам крайней правой, армия — не только щит нации, но и главная культурная сила, носитель народной морали[195]. Правая сопротивляется разоружению и крупным сокращениям военного бюджета. Она защищает вооруженные силы (а нередко и КГБ) от нападок, и эта поддержка оказывается взаимной. По разным причинам правые отвергали горбачевское «новое мышление», они изъявляли глубокое недовольство даже теми изменениями, которые официальная советская военная доктрина претерпела в 1989–1990 годах. По их мнению, контроль над вооружениями работает на пользу Западу. Ценой огромных усилий и жертв Советский Союз обрел весьма сильные стратегические позиции и уступить их — измена родине, отсюда злобные нападки на Арбатова, Примакова, Бурлацкого и других советников Горбачева. Эти люди — ни в коей мере не либералы и уж конечно не радикалы, но они пришли к пониманию, что советская экономика больше не может выдержать военный бюджет таких размеров и что в любом случае новые ассигнования малоэффективны с чисто военной точки зрения. Согласно доктрине правых, ошибочно полагать, что в предстоящей войне ядерное оружие не будет играть решающей роли. В то же время глубокие сокращения ядерного вооружения непременно приведут — скорее рано, чем поздно, — к «мировому правительству», а это не что иное, как американский троянский конь — самое худшее, что может выпасть на долю России: победа Запада без единого выстрела[196].

По той же причине новые правые выступают и против запрета на испытания ядерного оружия (за исключением запретов, установленных договором 1963 года). Тон жалоб по поводу перемен в военной доктрине становится все более горьким. Правые рассматривают своих противников как «пятую колонну», заражающую страну чем-то вроде политического СПИДа. События 1991 года временно привели к прекращению этих дебатов. Однако жалобы и рассуждения о том, что армии воткнули нож в спину, вероятно, будут продолжаться. Если говорить о собственно внешней политике, то правым всегда были присущи подозрительность и неприязнь к США. Эта традиция зародилась задолго до революции.

Горький, который по причинам личного характера получил в пуританской Америке не самый сердечный прием, красноречиво писал о «желтом дьяволе» (мамоне), управляющем Америкой. После 1945 года советская пропаганда долго изображала Америку как самую большую опасность. Правда, существовали и проамериканские настроения — и в народе, и в интеллигентной среде Америкой восхищались, даже чего-то преувеличенно ожидали от нее, однако правой все это было чуждо. Для нее Америка — материалистическое общество, лишенное идеалов и ценностей; искусственная, сборная нация, которая рано или поздно распадется отчасти из-за своего капиталистического характера, отчасти из-за чрезмерного эгалитаризма и отсутствия элиты. Это бесплодная страна, которая никогда не могла создать собственной культуры.

Подобные высказывания многие годы слышались в Западной Европе; среди критиков был и Адольф Гитлер, объявивший, что «в одной симфонии Бетховена больше культуры, чем во всей американской истории». Правые не считают Америку подходящим партнером России во внешней политике. Америка — главный враг, хотя между двумя странами нет ни территориальных споров, ни экономической конкуренции, ни столкновения имперских интересов. Однако, как считает русская правая, Америка систематически и небезуспешно пытается превратить Россию в своего сателлита.

Не очень-то любят правые Китай и Японию. Они отчасти уважают коммунистический Китай, который вроде бы решает свои экономические проблемы несколько лучше, чем Россия, и который к тому же успешно управился с собственными либералами. Но Китай — это также и «желтая опасность», которая всегда угрожала России в Азии, это более чем миллиардная орда, которая в один прекрасный день может выплеснуться на Сибирь. Японией восхищаются из-за ее национальной спаянности и экономических достижений, но культурные различия столь велики, что это препятствует подлинному сближению (не говоря уже о территориальных спорах). В отличие от либералов, правые отчаянно сопротивляются уступке какой-либо части русской территории, даже если она вошла в состав советской империи только после 1945 года, как Курилы[197].

Некоторые правые верят, что есть неплохие перспективы стратегического союза с возникающей мусульманской империей, даже если она будет вдохновляться идеями исламского фундаментализма. Однако мир ислама далек от единения, и многие правые опасаются, что исламские амбиции могут скоро прийти в столкновение с законными интересами России в Азии, а то и в Европе. Во время войны в Персидском заливе русская правая единодушно поддерживала Ирак и осуждала свое правительство за то, что оно не отстранилось от американской и западной агрессии[198]. До начала войны крайние правые предсказывали, что Америка потерпит полное поражение. После разгрома Саддама Хусейна заговорили по-другому — дескать, преимущество Америки было настолько огромным, что было позором для Запада вступать в такую неравную битву. Некоторые правые авторы доказывали, что хорошие отношения с мусульманским миром помогут Москве сдержать сепаратистские тенденции в советских мусульманских республиках. Другие, наоборот, опасались исламизации России, если среднеазиатские республики останутся частью Союза[199]. Эти дебаты прекратились в 1991 году после отделения среднеазиатских республик. В 1990–1991 годах в националистических журналах печатались восторженные статьи о политической преемственности в этих республиках, но годом позже и они прекратились.

Во время кризиса в Персидском заливе среди правых не было полного согласия в том, какая политика была бы правильной. Все сходились, что косвенная поддержка, якобы предоставленная американцам Горбачевым и Шеварднадзе, позорна. Но если Кожинов отстаивал ориентацию на «третий мир» (в соответствии с последними трудами Ленина), то Шафаревич предпочел российский вариант доктрины Монро и политику изоляционизма на то время, пока страна не справится с внутренними трудностями.[200]

Крайне правая сопротивлялась восстановлению дипломатических отношений с Израилем. Она возродила давно бездействовавшее Российское Палестинское общество, сохранившееся со времен царизма (тогда оно занималось религиозной и научно-археологической деятельностью). Однако эта и другие подобные инициативы имели ничтожное значение. Широкая публика вряд ли знала о них. В целом действия правых носили оборонительный характер и ограничивались обвинениями Горбачева и в особенности Шеварднадзе в оптовой сдаче российских позиций, как территориальных, так и военных, а значит — в роковом ослаблении положения России как великой державы. Остается рассмотреть концепции евразийства (к которым мы вернемся позднее) и идею «континентального альянса». Евразийство было и остается туманной идеей как в культурном, так и в политическом смысле. Владимир Соловьев спрашивал своих друзей: когда они обращаются к Востоку, какой Восток они хотят — Христа или Ксеркса? Нынешние евразийцы не желают ни Христа, ни Ксеркса, ни Хомейни, ни Каддафи; они желают чего-то такого, чего не существует и потому не представляет собой реальной альтернативы.

В этом контексте следует хотя бы вкратце упомянуть о теориях Льва Гумилева — сына Анны Ахматовой и поэта Николая Гумилева. Он разработал оригинальные концепции этногенеза в целом и происхождения России в частности. Этнос, по Гумилеву, имеет биологическую природу и основан на пассионарности («инстинкте» или «движущей силе»). Гумилев вплотную подошел к идеям расовой сегрегации.

Его идеи привлекательны для правых, поскольку в какой-то мере совпадают со славянофильством, усматривавшим различия между русским этносом и Европой; кроме того, Гумилев проповедовал что-то вроде евразийства. Некоторые его труды не могли быть опубликованы до 1987 года, а в условиях гласности правые авторы, такие, как Д. Балашов[201], стали широко популяризировать их. Однако правые нападали на Гумилева за то, что он постоянно говорил о тесной связи между Россией и монголо-татарской Золотой Ордой. Он считал, что связи между Россией и ее восточными соседями были намного теснее и сердечнее, чем принято полагать. Такие идеи неизбежно оскорбляли тех, кто верил в чистоту русского этноса[202].

«Континенталисты» более многочисленны. Они стоят за европейский союз на оси Берлин — Москва как противовес США и их могуществу. Доводы в пользу «Рапалло наоборот» — если вспомнить никогда не осуществленный договор 1922 года между Россией и Германией — можно кратко изложить следующим образом. Немцы и русские традиционно были добрыми соседями и близкими партнерами, во многом дополнявшими друг друга. Правда, им случалось воевать между собой (1914–1918, 1941–1945 годы), но это было результатом западных (и жидомасонских) интриг, и в итоге страдали оба великих народа. В 1922 году Германия была слабой стороной в союзе, сегодня в плохой форме Россия[203]. Но в истории народов бывают подъемы и спады. Рано или поздно Россия оправится, и если Россия и Германия объединят свои силы, то станут сильнее всех в Европе или даже во всем мире. Русские правые авторы с удовлетворением отмечают антиамериканские настроения в Германии и указывают на идеологическое сходство двух стран: Россия склоняется скорее к авторитарному правлению, чем к демократии, и Германия так же не слишком всерьез принимает нынешний парламентаризм. Как пишет В. Осипов, Германия, в сущности, консервативная страна, и разложение не затронуло ее в такой степени, как остальную Европу и Америку[204].

Авторы всех этих историософских или «геополитических» фантазий — не специалисты; они мало или вовсе ничего не знают о мире и об интеллектуальной жизни за пределами России. Они рассуждают в шпенглеровском духе о странах и народах, которых никогда не видели. Отсюда постоянная тяга к переоценке американской заинтересованности в Европе и к недооценке перемен, произошедших в Германии после второй мировой войны. Отсутствие глубоких знаний и способности понимать других людей сочетается у них со стремлением везде видеть заговоры. Еженедельник «День» гордо оперирует изобретенным им для этой цели термином «конспиратология» — новой «науке» посвящен постоянный раздел газеты. В XIX веке русские консерваторы — от славянофилов до Победоносцева, — как правило, отлично знали Запад. Одно из печальных последствий изоляции России после 1917 года в том, что даже ярые враги большевизма не понимают окружающего мира. Их теории чаще берут начало в мире фантазий, нежели в реалиях современного мира.

Наш обзор идей крайней правой почти не касался безумных маргиналов этого лагеря. Между тем они существуют, созывают митинги, издают журналы, и границу, отделяющую их от более респектабельных фигур крайней правой, не всегда удается различить невооруженным глазом. Самые крайние издания, вроде «Народного дела» или «Русских ведомостей», обнаруживают огромный интерес к сексуальной тематике. Они доказывают, что белая раса (в отличие от цветных) не подвержена угрозе СПИДа и что русская женщина, хотя бы однажды имевшая сношение с негром или евреем, впредь не сможет родить генетически «чистого» русского ребенка — она будет матерью еврейского или негритянского ребенка[205]. Нечего и говорить, что в подобной периодике широко публикуются Розенберг, Геббельс и Муссолини.

Оккультные источники идеологии крайней правой

Истоки мышления современной русской правой прослеживаются у славянофилов и Достоевского, в православной религии и (в какой-то степени) в неоязычестве. Есть еще один источник, нередко упускаемый из виду, но не менее важный, чем перечисленные выше. Речь идет об эзотерической традиции, оккультных науках, в особенности астрологии, и других формах иррационального, неаналитического мышления, идущих от древнеиндийских источников, Нострадамуса, спиритуализма, парапсихологии и так далее. Как видно из книжных перечней за 1988–1992 годы, книги и альманахи на эти темы и по количеству названий, и по тиражу значительно обгоняют ключевые книги на национальную тему — такие, как «История России» Карамзина. Они не уступают Библии и другим религиозным книгам, а возможно, и опережают их[206].

На Западе, как и на Востоке, этот феномен обычно обходят стороной. Правда, Юнг однажды отметил, что время расцвета астрологии — не средние века, а современность, и что астрология «стучится в двери университетов». Фриц Заксль, историк искусства, тоже писал о феноменальном увлечении астрологией. По его мнению, это отчасти может быть истолковано как возвращение язычества, что в принципе типично для периодов великих потрясений. Заксль пришел к выводу, что ни один исторический период не может быть по-настоящему понят без тщательного изучения присущих ему ненаучных течений. С точки зрения академической науки астрология сошла со сцены еще во времена научной революции XVII века. Но ни в Англии, ни позднее в Америке смерть астрологии так и не наступила. В конце XIX века возрождение оккультизма наблюдалось во Франции; в Германии это происходило до и после первой мировой войны. В России оккультные течения находили благодатную почву в течение длительного времени. Некоторые ключевые фигуры оккультизма были выходцами из России — Блаватская (1831–1891), Гурджиев, Успенский, — хотя большую часть жизни они прожили за границей. Вера в чудесное врачевание всегда была популярна в России. Хорошо известен феномен Распутина, известно и то, что царская семья зависела от этого «святого человека». Но Распутин — лишь самый знаменитый из множества известных врачевателей-чудотворцев. Словом, нет ничего удивительного в том, что это явление возродилось в России в 60-е годы, когда даже члены Политбюро обращались за советом к гадалкам и целителям.

Однако до недавнего времени официальная идеология держалась в стороне от оккультной субкультуры. «Правда» никогда не стала бы публиковать гороскопы (как это делает с 1992 года «Советская Россия»), а «Коммунист» не предоставил бы свои страницы дискуссиям о Сведенборге и Рудольфе Штейнере. Проводились некоторые научные исследования парапсихологических явлений, но это делается и на Западе.

Оккультные науки на первый взгляд аполитичны; они мало привлекают людей, склонных к рациональному Weltanschauung[207]; значительно сильнее их влияние на тех, кто верит, что наука не может ответить на главные вопросы бытия. Невероятное оживление оккультизма в современной России — это в значительной степени реакция на «научные» претензии былой официальной идеологии — марксизма-ленинизма.

Если вернуться к русской правой, то ее вера в Сатану и различных демонов, о которой говорилось ранее, — это именно часть оккультной традиции, ибо вера эта выходит далеко за пределы учения церкви. Есть у крайней правой и другие верования; нескольких примеров достаточно, чтобы уяснить их характер и причины привлекательности.

Вера в прорицания очень распространена среди крайне правых. Половину декабрьского (1991 год) номера «Русского воскресения», органа Русского национально-освободительного движения, занимают пророчества Нострадамуса, согласно которым сатанисты будут окончательно уничтожены в 1999 году. Тексты сопровождаются средневековыми изображениями животных и демонов, а также псевдоматематическими формулами[208].

«Пульс Тушина», ведущая московская антисемитская газета, сообщает, что новосибирская газета «7 дней» информировала о чернобыльской катастрофе за несколько дней до события[209]. Правда, такие верования свойственны не только правым — в одной из публикаций советского МИДа говорится, что астрологи первыми сообщили в газетах и по телевидению о возможности переворота в 1991 или 1992 году, однако от них отмахнулись, а астрологов заклеймили как паникеров[210].

И все-таки нигде не найдешь таких поразительных и далеко идущих откровений, как в периодике крайней правой. Так, летом 1991 года «Истоки» и «Воскресение» опубликовали статьи о таинственных случаях смерти видных русских антисемитов. Статья в «Истоках» называлась «Как они нас убивают», в «Воскресении» — «Загадка смерти еще не раскрыта». Вероятно, обе статьи написаны одним автором: первая подписана «Астролог», вторая — «Шариков-Ризеншнауцер, астролог»[211].

В статьях говорится о самоубийстве Смирнова-Осташвили, лидера «Памяти», и о гибели в дорожной катастрофе Евсеева — видного ее идеолога. Вкратце доводы автора (авторов) таковы. Те, кто занимается черной магией, считают цифры 7 и 8 благоприятными. «Литературная газета» опубликовала статью, в которой Осташвили обвинялся в различных неблаговидных поступках, 7 февраля 1990 года. Катастрофа с Евсеевым произошла 10 февраля, а умер он 15 (7 + 8) февраля 1990 года. Дорожная милиция обнаружила раненого на 78-м (!) километре московской кольцевой автодороги. В тот же день, незадолго до катастрофы, прокурор открыл против Евсеева дело по статье 74 (возбуждение расовой ненависти; опять семерка), которое было вскоре прекращено, ибо «ритуальное убийство уже свершилось». Согласно астрологу, Евсеева либо загипнотизировали с помощью черной магии, либо заманил в ловушку кто-то, кого он считал старым другом, либо его погубил врач, который, делая вид, что спасает пострадавшего, перерезал ему гортань («чтобы он не мог говорить»).

На последней фотографии Осташвили часы показывают десять. Десятый знак Зодиака — Козерог, который, по астрологической традиции, благоприятствует тайным властителям страны — обычно это масоны-педерасты («все масоны в Советском Союзе — педерасты»), ибо их идол — маленький дьявол в козлином облике по имени Вафомет. Автор (авторы) размышляет, не связаны ли эти гнусные деяния с кампанией, начатой в то время против КГБ, но тут же отказывается от этой версии; ритуальное убийство представляется ему более вероятным.

Есть еще более верное свидетельство. Убийство было совершено в 11 часов вечера, то есть, по древнему восточному счету, в «час собаки». Это также соответствующий знак: убийцы Распутина и Николая II избавились и от их собак. Сверх того, «Огонек», ведущий либеральный журнал тех дней, незадолго до гибели Евсеева назвал его и его последователей «детьми Шарикова»[212]. Следующие ключи к разгадке тайны дают знаки Зодиака: Дева обозначает Германию, Лев — Японию, Рыбы — различные островные народы, включая евреев (sic!). To же — с частями тела. Близнецы обозначают бедра, Телец — лицо и шею, Водолей — гортань. Поскольку доктора, проводившие посмертное вскрытие тела Евсеева, перерезали ему гортань, все части сатанинской загадки складываются в ясную картину. Совершенно очевидно, куда ведут кровавые следы убийства двух патриотов — Евсеева и Осташвили.

Это — пример образа мышления и доводов, которые используют астрологи крайней правой. Возникает искушение посчитать этот бред искусной мистификацией — ведь астролог, выбравший себе псевдоним «Шариков-Ризеншнауцер», вряд ли ожидает, что его доводы примут всерьез. Однако чувство юмора не относится к характерным чертам крайней правой, и менее всего — в России.

Среди русской правой нет единства по поводу того, как относиться к различным школам оккультизма. Можно полагать, что наиболее привлекательна для них Блаватская: она русская и одно время добровольно сотрудничала с русской политической полицией. В ее работах масса отсылок к индийской мудрости, свастике и арийской расе. Ее произведения и прежде всего «Тайная доктрина» (1888 год) широко публиковались в России в годы гласности[213]. Однако правые сторонятся Блаватской — хотя бы потому, что она предлагает синкретическую религию, противоречащую учению православной церкви. Еще меньше симпатии вызывает у них теософская школа Рудольфа Штейнера, в основном, без сомнения, из-за еврейского происхождения основателя школы. Столь же решительно отвергаются розенкрейцеры и Сведенборг, шведский инженер XVIII века, первым выдвинувший идею примата сверхчувственного восприятия. Здесь напрашиваются интересные параллели с оккультными источниками национал-социализма. Ариософы Германии и Австрии брали из широкого спектра оккультных течений лишь те, что наилучшим образом соответствовали их политическим устремлениям, все прочие они отбрасывали или игнорировали[214]. Гиммлер и другие вожди нацизма находились под влиянием ариософов, правда, позднее это влияние ослабло. Гитлер же, наоборот, презирал правых сектантов, которых он считал Spinner, юродивыми, не мобилизующими массы, а, напротив, разъединяющими германскую правую своими бесконечными склоками. В какой-то мере перед русской крайней правой стоят те же дилеммы, что стояли перед Гитлером. И здесь, и там Weltanschauung иррационально, утопично, с явно выраженным антизападным и антимодернистским уклоном. Но Гитлер был достаточно реалистичен, чтобы понимать: сильная Германия может существовать, лишь опираясь на сильную армию, которая, в свою очередь, должна опираться на мощную и эффективную промышленность, а не на какие-то оккультные фантазии. В русской правой это понимают государственники и национал-большевики, но для других групп принять подобный взгляд на вещи невероятно трудно.

Глава одиннадцатая

Идеология новой правой (2)

Враги русской правой, действительные и воображаемые, многочисленны. То, что русская правая противостоит марксизму, само собой разумеется; однако полемика с марксизмом не слишком заметна в ее публикациях — хотя бы потому, что эта тема, видимо, не вызывает больше острого интереса. Антимарксизм — явление распространенное, и он вовсе не монополия правых. Маркс был невысокого мнения о событиях русской истории, а те русские, с которыми ему доводилось встречаться, не производили на него впечатления (нескольких знаменитостей можно исключить). В конце концов, царская Россия была традиционным врагом революций, и это соответствующим образом окрашивало взгляды Маркса — в Англии он слыл первостатейным русофобом. Его самые оскорбительные замечания не могли публиковаться в Советском Союзе до эпохи гласности. После 1987 года некоторые правые авторы цитировали их с большим удовольствием[215].

Некоторые аспекты учения Маркса всегда импонировали русской правой — антиеврейская направленность, антилиберализм, антикапитализм. Правда, он презирал русских, — но и немцев, среди которых вырос, тоже не жаловал, да и вообще Маркс был склонен к мизантропии. Однако, с точки зрения русских националистов, атеизм Маркса, пропаганда материализма, интернационализм и проповедь революции перевешивают положительные стороны его учения. Русские правые не склонны принимать марксизм за чистую монету, они трактуют его как еще одну разновидность всемирного заговора: настоящая-де цель Маркса заключалась не в том, чтобы помочь рабочим и другим эксплуатируемым (и, уж конечно, не в том, чтобы осчастливить все человечество), а наоборот, в том, чтобы приумножить несчастья мира — в соответствии с доктриной сатанизма. По этой версии, Маркс только в молодости был христианином, а впоследствии стал сатанистом[216]. Его не причисляют к «сионским мудрецам», его даже не причисляют к масонам, для правых он — человек, одержимый бесами. Труд всей его жизни был направлен на разрушение, на отрицание и уничтожение всех традиционных ценностей. Энгельс, впрочем, осознавал опасность сатанизма, но он занял либерально-теологическую позицию, и это привело его к тесному сотрудничеству с Марксом[217]. Некоторые интеллигенты из современной русской правой, мыслящие не столь примитивно, пытаются толковать феномен Маркса в терминах знаменитого очерка С. Булгакова «Маркс как религиозный тип», написанного в начале века.

Ленин также давно перестал быть главным объектом критики для русской крайней правой. Единственное заметное исключение — длинный очерк В. Солоухина «Читая Ленина», в котором повторяются знакомые слова о том, что Ленин ошибался по всем пунктам и что он виноват во многих преступлениях против русского народа. Так, он установил диктатуру вопреки ясно выраженной воле большинства населения и развязал гражданскую войну, что повлекло за собой голод, неописуемые страдания, разрушения и в конечном счете крах империи[218]. Обо всем этом многократно писала западная и русская эмигрантская литература, но в советском контексте некоторые аспекты солоухинского очерка выглядели новинкой. Демифологизация Ленина в глазах русского читателя началась с «Ленина в Цюрихе» Солженицына. Однако его трактовка Парвуса-Гельфанда как Свенгали Ленина выглядит, если говорить об исторической истине, почти столь же сомнительной, как прежние восхваления Ленина в духе житий святых. Вопрос о немецком золоте, переданном большевикам для финансирования их революционной пропаганды, широко обсуждался на Западе в 50-е годы (и отчасти — в 1917–1918 годах), но для многих русских это также было внове.

Большой шум поднялся в правых журналах по поводу инструкций, выданных Лениным вскоре после революции, — в них шла речь об ограничении влияния православной церкви. Эти документы прежде были закрыты, и их публикация серьезно подпортила традиционный образ Ленина как терпимого человека и великого гуманиста.

И наконец, обнаруживается, что Бланк, дед Ленина по матери, был крещеный еврей[219]. Тоже не Бог весть какая новость, об этом знала писательница Мариэтта Шагинян и многие западные биографы Ленина. Два ленинградских историка в 1964–1965 годах обнаружили тому документальное свидетельство, но оно было закрыто для публикации, да и большим событием в те времена это стать не могло[220]. Даже по нюрнбергским законам нацистской Германии евреи на четверть в большинстве случаев считались полноценными арийцами. Однако для многих русских правых открытие было подтверждением их всегдашних подозрений: настоящий русский не мог бы вести себя, как Ленин.

Несмотря на все эти открытия, русская правая не цеплялась за антиленинскую тематику в своей пропаганде. Она не выступала за закрытие мавзолея на Красной площади и относилась к Ленину вовсе не так скверно, как к Троцкому, Зиновьеву, Свердлову и другим евреям-руководителям, хотя Ленин был бесспорным вождем большевиков. Отношение к Сталину было скорее положительным, чем отрицательным. Самое худшее, что крайние правые могли о нем сказать, — это то, что он полуеврей[221], но, поскольку они приписывали то же самое Гитлеру, Черчиллю, Рузвельту и множеству других и поскольку правые также признавали, что Сталин был антисемитом, обвинение не слишком его порочило.

По понятным причинам общее отношение русских националистов к Сталину не могло быть чрезмерно восторженным, и они предпочитали обходить эту тему. Сталина нельзя было сделать героем русского национального возрождения вроде Сергия Радонежского, Кутузова, Столыпина или Николая II. Однако его портрет украшал обложки националистических изданий[222], и не одни только национал-большевики бросались защищать его от нападок либералов. Доводы правых в защиту Сталина вкратце таковы. Если Ленин ослабил Россию, сверг царизм, подорвал или уничтожил все опоры прежнего российского устройства, то Сталин был в душе русским националистом, он вновь сделал Россию великой державой и даже сверхдержавой. Он восстановил многие, хотя и не все, старые традиции. Он совершил тяжелые ошибки в социальной политике и уничтожил множество русских патриотов. Но он выиграл войну против Гитлера, перебил старую гвардию революции и безжалостно преследовал «космополитов». С нынешней точки зрения его послужной список неоднозначен, но тот факт, что Россия была очень сильна, имела высокий международный престиж и ко времени смерти Сталина внушала страх всему миру, — все это позволяет правым выдвигать множество обстоятельств, смягчающих вину Сталина.

Ничто так не бесило новую правую, как безоглядная антисталинская кампания либералов и их особенное внимание к чисткам 1936–1938 годов. В ходе коллективизации (1928–1931) — утверждают они — русских погибло значительно больше. Отсюда яростные нападки на Анатолия Рыбакова — пионера антисталинской литературы («Дети Арбата»), а также на Трифонова и Евтушенко, которые в молодости писали сталинистские романы и стихи. Это казалось правым вершиной двуличия и ханжества: либералы, говорили они, не имеют никакого морального права осуждать Сталина и сталинизм.

Автору этих строк уже довелось писать об оценке Сталина и сталинизма русской правой после 1987 года[223].

Здесь лишь следует добавить, что вся национал-большевистская правая, от фанатичной коммунистки Нины Андреевой до «Молодой гвардии», горой встали на защиту его доброго имени.

Бывшие крупные чиновники сталинского аппарата, такие, как Бенедиктов, Малахов и даже Молотов, опубликовали статьи, из которых следовало, что Сталин был хотя и жесток, но справедлив, что он давал молодежи проявить себя, что в его время существовали и идеалы и энтузиазм, а моральный уровень людей был несравненно выше[224]. Если он и вынужден был предпринимать жестокие меры против своих врагов, то главным образом потому, что враги эти угрожали России и советскому режиму. Враги народа организовали много заговоров, и любое послабление со стороны Сталина могло привести к катастрофе[225]. Так что некоторые жертвы (не слишком большие) были неизбежны, но и это в основном — из-за дурных советов, которые Сталин получал от таких злокозненных советчиков, как Каганович[226]. Однако в конечном итоге подобные попытки спасти честь Сталина не обеляют его, ибо как высший руководитель он нес ответственность и за то, что подобрал себе столь плохих советников[227]. Довольно о национал-большевиках. Главное направление национализма в России несколько иное. Оно скорее не просталинское, а «анти-антисталинское», ведь вождь, столь проклинаемый либералами, не мог быть особенно плох. Как отмечал Вадим Кожинов, в сталинизме было немало ошибочного, в том числе и культ личности. Однако его ни в коей мере нельзя считать чисто русским феноменом, культ Сталина приобрел всемирный размах — он распространился «от Мадрида до Шанхая», охватил массы и стал мощной политической силой. Более того, и большевизм не был русским явлением: решающую роль в руководстве партии играли инородцы. Эти чужаки не испытывали никакой любви к России; ненавидя и презирая ее, они просто хотели использовать русский народ как пушечное мясо для мировой революции. Русским патриотам нечего скорбеть из-за того, что при Сталине погибло изрядное количество этих чуждых элементов; подлинная трагедия состоит в том, что все величайшие исторические эпохи (эпоха Возрождения, например) — это времена, когда убивают множество людей. Таким образом, достижения при Сталине были результатом героических усилий русского народа, тогда как преступления сталинизма совершались в основном инородцами[228].

Правая отнюдь не восторгалась Хрущевым, Брежневым и их приближенными, которые были верными партийцами и не проявляли никакого интереса к русским национальным традициям. Но эти вожди, по крайней мере, не растрачивали наследия, накопленного их предшественниками в течение столетий: Россия оставалась сверхдержавой вплоть до эпохи перестройки и гласности. В ретроспективе Хрущев и Брежнев выглядят куда лучше, чем Горбачев и Шеварднадзе, не говоря уже об этом отвратительном Яковлеве. Поначалу отношение правых к перестройке и гласности было осторожным и не слишком негативным, хотя в успехе перестройки они сомневались. Даже крайние правые выступили с заявлениями, что они и есть единственные и подлинные борцы за настоящие реформы, что только они могут помочь Горбачеву и прежде всего Лигачеву спасти реформы от махинаций мафии, левых экстремистов и русофобов. Правые явно предпочитали Горбачеву Лигачева. Понятно, что последний был более консервативным и осторожным человеком, он не спешил демонтировать освященные временем структуры, институты и доктрины внутри страны и не слишком жаждал установить более тесные отношения с Западом. Однако, несмотря на свое сибирское прошлое, Лигачев не стал подлинным героем правой. Судя по его послужному списку и образу мышления, он был типичным верноподданным партийным активистом. Если он и критиковал Горбачева, то не за недостаток патриотизма, а за отклонения от марксизма-ленинизма. Лигачев разделял некоторые пристрастия правой — их объединяло, например, стремление к порядку и дисциплине, неприязнь к модернизму в искусстве. Но он не мог, вероятно, примириться с безудержной антимарксистской пропагандой правых и их горячей поддержкой церкви и даже монархии.

Отношение правой к Горбачеву в 1989–1990 годах становится все более враждебным; это достигает крайних пределов — вплоть до почти открытых призывов к введению нового режима — военного или, по крайней мере, авторитарного[229]. Один из таких призывов подписали ведущие деятели партийно-государственного аппарата и КГБ, а также представители правой интеллигенции, включая Распутина и Проханова. В манифесте объявлялось (а в комментариях к нему разъяснялось с максимальной четкостью), что политика Горбачева ведет к полному уничтожению русской государственности, что переход к рынку чреват катастрофой, что подрыв устоев советского общества (то есть армии и КГБ) средствами информации равносилен самоубийству, что «политика правительства страшнее Чернобыля» — это «инъекция духовного СПИДа в тело русского общества»[230]. Если главные силы правой атаковали Горбачева по принципиальным и политическим вопросам, то крайние позволяли себе личные нападки: например, сообщалось, что обнаружена старая турчанка, заявляющая, будто Горбачев — ее сын. И уж во всяком случае, всем было совершенно очевидно, что жена Горбачева не чисто русская по происхождению. У правых с самого начала возникли проблемы с гласностью. Они не могли атаковать ее в лоб — ведь гласность была девизом некоторых видных славянофилов. Кроме того, именно благодаря гласности правые наконец-то смогли изложить свои истинные взгляды — после долгих лет намеков и недомолвок. Однако гласность означала также, что свободу слова получат не только они, но и их заклятые враги — те, кто выступает за либеральную и демократическую Россию, которая в какой-то мере будет строиться по западным образцам. Это была победа плюралистов — «образованщины», как назвал их Солженицын. Нерусскому человеку (а может быть, и многим русским) трудно понять ту глубокую подозрительность, которую испытывает русская правая к собственной, русской интеллигенции[231]. По ее мнению, интеллигенция — типичное русское явление, ее можно найти только в России (что верно лишь отчасти). Интеллигенция, по мнению правых, почти целиком антипатриотична, за исключением ее величайших представителей: Пушкина, Достоевского, Толстого и некоторых других, — которые были русскими гениями, а не сомнительными интеллигентами.

Чем объяснить, что русские правые так страшатся «ужасной интеллигенции» (Невзоров)? К примеру, они заявляют, что интеллигенция ныне полностью контролирует все средства массовой информации[232]. В действительности Союз писателей Российской республики и ряд крупнейших московских издательств — в частности, «Советский писатель», «Современник» сохранили свое прежнее направление. Профессиональные объединения композиторов и художников в общем остались в тех же руках, что и прежде. Есть литературные журналы, например «Октябрь», «Знамя», которые выражают взгляды либералов, но «Молодая гвардия» и «Наш современник» стоят на правонационалистических позициях, а «Новый мир» занимает место где-то посередине. Многие литературные журналы вне Москвы («Север», «Кубань», «Дон») принадлежат националистам. И если некоторые теле- и радиопрограммы склоняются влево, то другие работают на центристов или правых.

Ужас правых перед интеллигенцией необъясним. Может быть, националисты боятся, что они утратят влияние на молодежь, если либералам будет позволено свободно выражать свои взгляды? Может быть, правые не уверены в собственной аргументации и приписывают левой интеллигенции магнетические свойства, которых не хватает патриотам? Или это отзвук древней религиозной установки, что искушение злом слишком сильно и требует постоянного сопротивления? Многие правые считают своих противников не политическими оппонентами, а исчадиями Сатаны. Русская правая, подобно правым в других странах, считает священным долгом интеллектуалов укреплять национальный дух, славить историю своего народа, защищать его от врагов, проповедовать верность традиционным ценностям. Любая самокритика считается деструктивной, граничащей с изменой. Правые не испытывают ни симпатии к интеллектуалам, ни хоть сколько-нибудь заметного желания понять радикальную интеллигенцию, которая видит свою роль в том, чтобы быть профессиональным критиком и даже совестью нации. Известно, что бывают времена, когда часть интеллигенции встает в оппозицию государству и обществу и демонстрирует последовательное отрицание национальных традиций и всей политики истеблишмента. Это периодически случалось на Западе, например в США и Германии, причем в гораздо более резкой форме, чем в России, однако не вызывало кризисов космических масштабов. Мы уже упоминали об особой чувствительности русской правой к проявлениям (или мнимым проявлениям) русофобии. Русофобию (к этой теме мы еще вернемся) можно в целом сравнить с антиамериканизмом. Русские, переехавшие в Америку — например, Солженицын и Аксенов, — были изумлены и шокированы, столкнувшись с неприязнью и даже ненавистью к США[233]. Однако американцы, в отличие от мнительных русских правых, такие явления игнорируют или даже высмеивают. Вероятно, главная проблема русской правой в том, что, желая в общем и целом демонтировать коммунистический аппарат, она противится исчезновению всех старых общественных структур и замене их новым либерально-капиталистическим строем, который ей нравится еще меньше. Правая стремится к переменам, но к ограниченным, контролируемым и постепенным переменам. Она за стабильность и преемственность. Ибо иначе, как ей кажется, последует дальнейшая утрата традиций, анархия, а то и гражданская война. Помня, как много национальных ценностей было утрачено при коммунистах, правые опасаются, что, если откроется ящик Пандоры, последние устои общества — семья, общественная мораль, патриотизм, государственная дисциплина — будут подорваны.

Как обеспечить переход к нормальному, в понимании правых, обществу, кульминацией которого должно стать русское национальное возрождение? Очевидно, не путем демократизации — во всяком случае, не такой демократизации, какую проповедуют и практикуют на Западе. Крайняя правая в своих публикациях доказывает, что демократия — жидомасонское изобретение, направленное на разрушение России. Правая газета «Земщина» часто обращается к такому лозунгу: демократия правит в аду, тогда как монархия — на небесах.

Умеренные консерваторы заявляют, что, хотя демократия в принципе прекрасна, каждая страна должна со временем найти структуры, соответствующие ее истории и традициям. В России нет традиций гражданского общества, и понадобится немало времени, чтобы создать соответствующие институты; возможно, придется начать с демократии на местном уровне, как предлагал Солженицын.

Русская правая доказывает, что непосредственный переход от тоталитарного (нигилистического) режима к полной демократии невозможен и приведет к катастрофе. Идеальное решение — установление авторитарно-патриотического режима, который обеспечит стабильность и создаст условия для постепенных перемен[234]. Трагедией для русской правой (и для всей России) было то, что события, последовавшие после 1988 года, не имели исторических прецедентов — не было ни параллелей, ни теоретических схем, и политические компасы отказали. К концу 1990 года значительная часть общества и консерваторы-центристы (такие, как парламентская фракция «Союз») считали, что единственный выход из тупика — авторитаризм: «И пусть нас не пугает это слово. Авторитаризм авторитаризму рознь»[235]. Сингапур, Тайвань и Южная Корея — процветающие страны, явно не демократические, но и не диктатуры гитлеровско-сталинского типа.

Полковники Алкснис и Петрушенко ссылаются на опыт Чили. Когда власть захватил генерал Пиночет, страна была на грани гражданской войны; когда же он сложил полномочия, политический, экономический и общественный климат в стране был намного лучше. Пример не лишен пикантности, так как долгие годы Пиночет был одним из самых черных персонажей советской пропаганды; впрочем, это не влияло на его популярность в некоторых кругах. Алексей Кива, специалист по развивающимся странам, объясняет, почему пример Пиночета вряд ли приложим к России[236]. Среди перечисленных им факторов отметим лишь один: решающим условием излечения экономики в Чили было резкое сокращение военного бюджета. Между тем советские военные постоянно жаловались, что военная мощь страны сильно ослаблена и потому военные расходы необходимо увеличить.

Крайняя правая публиковала произведения Гитлера, Геббельса и Розенберга, но это было частным явлением и не имело серьезных последствий[237]. Кургинян рекламировал «мягкий фашизм» (его собственный термин) братьев Штрассер, имевших разногласия с Гитлером[238]. Дугин расхваливал идеи Карла Хаусхофера, основоположника (прогрессивной) немецкой геополитики, и противопоставлял его Макиндеру — врагу России и одному из первых «атлантистов»[239]. Среди русской правой нашлись поклонники генерала Франко, считавшие, что в 1936–1939 годах он и верные ему части испанской армии спасли Испанию от страшной судьбы[240].

Однако эти идолы из иных стран и далеких времен очень плохо соотносились с посткоммунистической ситуаций в России. Старая и новая эмиграция тоже начала давать советы. Михаил Назаров, специалист по масонам, живущий в Мюнхене, предостерег русское общество от американских интриг: кто как не американцы скрывались за августовским путчем 1991 года?[241] Более общий характер имели выступления Александра Зиновьева и Эдуарда Лимонова. Первый, выдающийся специалист по математической логике, в 80-е годы опубликовал несколько интересных, хотя и противоречивых книг. Его идея состояла в том, что сталинизм вечен и что в любом случае этот образ жизни лучше всего подходит для Советского Союза. Когда выяснилось, что эти предсказания не оправдались — к тому же большинство русских не согласилось с его мнением, — Зиновьев разгневался и в серии статей призвал соотечественников поскорее вернуться к старой системе, которая, при всех ее недостатках, предпочтительнее «катастройки» (термин, изобретенный Зиновьевым). «Если бы руководители Запада назначили своего человека главой советского правительства, даже он не нанес бы стране такого вреда, как Горбачев». Если революция 1917 года была национальной катастрофой, то не меньшей катастрофой была и победа Ельцина над путчистами и создание им «Гулага с человеческим лицом»[242].

Лимонов моложе Зиновьева. Он получил известность, выпустив откровенно сексуальную, отчасти автобиографическую повесть о нравах молодого поколения. Лимонов призывает соотечественников проявлять больше патриотизма, резко нападает на предателей внутри страны и за границей, которые хотят погубить отчизну[243].

Прожив много лет на Западе, Лимонов пришел к выводу, что Россия, с ее византийским наследием, — неподходящая почва для капитализма, уходящего корнями в кальвинизм[244]. Преображение сексуально откровенного молодого романиста, отвергнувшего родную страну, было вполне оправданным, равно как и вполне оправданными были выражаемые им патриотические взгляды. Менее понятно было — и московские критики это отметили, — почему патриоты с таким суровым отношением к предательству, так зорко видящие угрозы, нависшие над страной, должны отстаивать свои взгляды в Париже, Цюрихе и Мюнхене, а не возвращаться домой. По тем или иным причинам Кассандры предпочитаю! жить на Западе — как бы ни был он гнусен, ничтожен и лишен духовных ценностей.

Тяжелые чувства правых критиков разделяли многие либералы, особенно после распада Советского Союза, последовавшего за августовским путчем. Как писал Денис Драгунский, Россия выиграла битву с социализмом ценой потери самой себя. Александр Ципко, который раньше и красноречивей других предостерегал от опасности полного распада Союза, доказывал, что без Украины и Белоруссии Россия не выживет, как не выживут и отделившиеся республики: «Мы стерли наше государство с лица земли… Мы уничтожили все наши государственные структуры»[245].

Существенное различие между либералами и правой состояло в том, что последние возлагали всю вину на Горбачева и Ельцина, а не на путчистов, вызвавших катастрофу. Более того, правые полагали, что прежнюю империю, или же большую часть ее, можно восстановить и удерживать единственно лишь с помощью военной силы.

Быстрое ухудшение положения в России в 1991–1992 годах не способствовало трезвому, объективному анализу причин зла и путей спасения страны. Напротив, когда Шафаревич десять лет спустя перечитал свой очерк о русофобии, он не нашел никаких ошибок ни в своем анализе, ни в предсказаниях, сделанных в 1982 году[246]. Русофобия, по Шафаревичу, стала идеологией определенного общественного слоя, меньшинства, нагло позволяющего себе говорить от имени всего народа и пытающегося внушить ему, что русские всегда пресмыкались перед сильным правителем. Известна также причина большей части, а то и всех бед России: если бы Синявский не написал своих очерков о Пушкине и Гоголе и если бы Гроссман не опубликовал «Жизнь и судьбу», то русская история повернулась бы по-иному. Настоящим виновником был вовсе не культ личности Сталина: сталинизм, по Кожинову, — явление глобальное, за которое в ответе не Россия, а Гроссман и прочие мелкие гроссманы. Не важно, что виднейшие русские писатели и мыслители, включая Пушкина, Лермонтова, Полежаева (писавшего, что «народ любит кнут»), Вяземского (создавшего термин «квасной патриотизм»), говорили о русской истории куда резче. Их либо неточно цитируют, либо приписывают им какие-то слова и неизвестно, писали они это или нет, либо их высказывания объявляют частью «загадочного Weltanschauung» (как в случае Чаадаева). Quod licet Jovi, non licet bovi[247] — когда Гроссман излагает те же взгляды, это надругательство и предательство.

При желании можно в известной мере согласиться с Шафаревичем, утверждающим, что изрядная часть русских считает евреев, даже живущих в России много поколений, всего лишь гостями (оставим пока в стороне, справедливо это или нет) и поэтому они должны вести себя тактично; однако с позиций логики и минимального здравого смысла трудно принять утверждение, что «бестактное» поведение евреев вызвало национальную катастрофу.

Почему «Русофобия» Шафаревича так часто цитируется и горячо обсуждается? Акцент следует сделать на фамилию Шафаревич, здесь и таится разгадка, но этот очевидный ответ, по-видимому, ему самому в голову не приходит. Если бы его книга была написана лидерами «Памяти» Васильевым или Емельяновым, ею бы пренебрегли; пожалуй, ее посчитали бы всего-навсего сдержанным изложением определенных националистических сетований на интеллигенцию. Она привлекла столько внимания лишь потому, что ее написал член-корреспондент Академии наук.

Одним из главных объектов нападок Шафаревича и многих других глашатаев правой был историк и публицист Александр Янов, который в 70-е годы эмигрировал из России в США и опубликовал там несколько статей и книг о новой русской правой[248]. Янов один из немногих авторов на Западе, обративших внимание (возможно, несколько чрезмерное) на антидемократический и агрессивный характер некоторых взглядов, пропагандировавшихся в Советском Союзе — как в самиздате, так и в официальных публикациях, — начиная с 60-х годов. Главный вывод Янова был такой: если Запад активно и массированно не поддержит демократические элементы в Советском Союзе, победа крайней правой почти неизбежна. Такая победа, по Янову, чревата смертельной опасностью и для Запада. Хотя факты, приводимые Яновым, были достоверными и вызывали у русских правых замешательство, они часто преподносились как бы впопыхах и несколько сенсационно. Его интеллектуальный подход к истории страдал одномерностью, а политические рекомендации зачастую были непрактичны. Он совершенно верно замечал, что некоторые высказывания русских правых были откровенно антисемитскими и, по сути, близкими к фашистским; однако его критике порой не доставало нюансировки, он не показывал, что правые в других странах тоже выступали с такими заявлениями. Наконец, Янов не пояснял, говорит ли тот или иной автор от своего лица и от лица кучки приятелей или выражает настроения и мнения десятков миллионов. В результате Янов стал удобным объектом нападок для Шафаревича и Кожинова — он якобы призывает Запад оккупировать Россию, чтобы перевоспитать ее, как это сделал Макартур с Японией. Если бы Янова не было, «антирусофобам» следовало его выдумать. При отсутствии подлинно новой русской националистической идеологии, поспевающей за стремительным развитием событий, многие глашатаи правой рано или поздно должны были вернуться к нападкам на евреев. Конечно, время от времени наиболее просвещенным правым это надоедало: ведь все подобные доводы уже приводились раньше. Действительно ли евреи ответственны за все несчастья России? И кто займет их место, когда они уедут? Насколько важен еврейский вопрос для правых экстремистов в условиях гласности. Среди лидеров крайних правых всегда находились такие, которые утверждали, что безоглядный «зоологический» антисемитизм не только неразумен, но и политически неэффективен. Николая Лескова, выдающегося русского писателя прошлого века, нельзя обвинить ни в недостатке патриотизма, ни в юдофильстве, однако в 1883 году он написал большую статью, в которой доказывал, что многие традиционные обвинения против русских евреев на самом деле несправедливы. Одно из таких обвинений заключалось в том, что евреи систематически отравляли русский народ, организовав водочную торговлю. Если это верно, то чем объяснить, что пьянство и связанные с ним преступления были больше распространены там, где евреи не жили, то есть вне черты оседлости?[249]

Однако русская правая 90-х годов, в общем почитающая Лескова, в этом вопросе игнорирует его мнение. Она предпочитает ему знаменитого лексикографа Владимира Даля. Отец Даля был датчанином, мать — немкой, но сам он был убежденным русским патриотом.

Однажды он даже напечатал в газетах опровержение клеветническим слухам, будто он — не русского происхождения. Ныне Даль больше известен своим четырехтомным словарем русского языка, сохранившим ценность и по сей день, нежели литературными опусами. Даль поставил свою подпись под большой статьей о том, что евреи систематически совершают ритуальные убийства; он не писал ее, но, должно быть, верил в достоверность приводимых там сведений[250]. (Мимоходом следует отметить, что за всю историю не было случая, чтобы русский суд счел хотя бы одного еврея виновным в ритуальном убийстве.) Статья Даля стала дежурным блюдом некоторых правых журналов: «Земщина» цитирует ее чуть ли не в каждом выпуске[251]. В минуты слабости правые взывают к авторитету Льва Тихомирова, террориста-народника, ставшего монархистом, который говорил, что ритуальные убийства, возможно, совершает малая еврейская секта — хасиды, а большинство евреев даже не знает об этом. В 30-е годы в эмиграции не было более радикального и бескомпромиссного голоса, чем голос Ивана Солоневича, который незадолго до того оставил Россию и знал советскую действительность лучше, чем многие его товарищи по первой эмиграции. Солоневич называл идею жидомасонского заговора глупой и вредной. Неверно, что евреи хотели коммунистической революции и нуждались в ней — они получили полное равенство после февральской революции 1917 года. Поскольку большинство из них были торговцами и ремесленниками, они были обречены на страдания при коммунистической власти. В девятнадцатом веке русская аристократия и интеллигенция сыграли более важную роль в подготовке почвы для революции, чем евреи. Американский еврей Шифф якобы давал деньги большевикам. Но даже если это так, то русский миллионер Савва Морозов, не говоря уже о германском правительстве, давали значительно больше. Верно, сначала в советском аппарате было много евреев, потому что русские не жаловали эту работу или были неспособны ее выполнять, но Сталин убрал почти всех евреев. Не русские, а евреи — Фанни Каплан и Леонид Канегиссер — стреляли в Ленина и Урицкого. Солоневич высмеивал и другие аргументы идеологов-антисемитов, но без заметного успеха. Преступления евреев были важной частью идеологии правой, и Солоневичу ставили в вину, что он плохо знает классику антисемитской литературы[252].

Даже теперь крайний антисемитизм не является общим правилом для современной русской правой. Как бы ни критиковали Солженицына, ни один здравомыслящий человек не скажет, что он принимает доктрину «черной сотни». В писаниях видных представителей новой правой и неоконсерваторов, таких, как Проханов и Кургинян, относительно редки упоминания о евреях и антисемитизме. Даже Вадим Кожинов, который в течение трех лет непрерывно публиковал статистические данные о евреях, состоявших в ЦК до 1926 года, и поднимал другие столь же маловажные исторические проблемы, вдруг заявил в интервью на Би-би-си в 1991 году, что евреи напрасно так остро воспринимают нападки на них: еврейский вопрос — не самая важная проблема, стоящая перед Россией.

Виктор Якушев, бывший член «Памяти» и лидер одной из самых крайних фашистских группировок в Москве, заявил в интервью в 1991 году, что его идеалы в политике — спартанец Ликург, Чингисхан и Адольф Гитлер. При всем этом он «не знает ничего более безумного и отвратительного», чем антимасонская и антисемитская пропаганда так называемых патриотов. Еврейский вопрос утратил свое значение; евреи, еще оставшиеся в России, — всего лишь сторонние наблюдатели. Его группа отвергает антисемитизм и одобряет сионизм[253]. Даже в некоторых публикациях «Памяти» и родственных ей группировок заметен спад интереса к антиеврейским материалам. Тем не менее вплоть до распада Советского Союза евреи бесспорно оставались для правой главным врагом России, и вряд ли это положение изменится в обозримом будущем. Выше отмечались некоторые очевидные перемены в антиеврейской пропаганде после 1987 года. До этого евреи (сионизм) подвергались нападкам за антикоммунистическую, проимпериалисгическую деятельность; после 1987 года, наоборот, доказывается, что коммунизм — еврейское изобретение, что все или почти все коммунисты были евреями, еврейками, полуевреями или состояли с евреями (еврейками) в браке. Даже Сталин и Берия стали в итоге евреями или полуевреями. Сталин будто бы женился на еврейке Розе Каганович (такой личности никогда не существовало).

Согласно публикациям в «Молодой гвардии», в 20-е годы 77 процентов всех высших должностей в правительственном аппарате занимали евреи, плюс 76 процентов в военном ведомстве и 81 процент в Наркоминделе[254]. Эти и похожие статистические материалы регулярно публиковались во всех правых журналах и брошюрах. Один автор доказывал, что в результате жидобольшевистского правления погибло 67 558 000 русских[255]. В других публикациях назывались вдвое большие цифры — к жертвам ГУЛАГа были приплюсованы жертвы второй мировой войны, хотя никто не считает, что эта война велась сионистами против русского народа.

Цифры, демонстрирующие, что коммунисты — креатура мирового еврейства, заимствовались в основном из двух книг, опубликованных в нацистской Германии: «Большевизм и еврейство» Германа Феста (1934) и «Евреи за спиной Сталина» Рудольфа Коммоса (1938 и 1944)[256]. Факты, приводимые в книге Феста, в основном правильны, хотя нередко толкуются тенденциозно. Книга Коммоса — чистая пропаганда, и основной ее тезис ложен: не было никаких «евреев за спиной Сталина». В Политбюро был только один еврей, Каганович, и его влияние постоянно снижалось. Ныне русские антисемиты идут дальше нацистских авторов, давая полную волю фантазии и доказывая еврейское происхождение видных коммунистов и некоммунистов (например, Керенского), у которых на самом деле не было никаких предков-евреев. В русском революционном движении начала века было много евреев — причем среди меньшевиков и эсэров больше, чем среди большевиков[257]. Этот факт хорошо известен, как известно и то, что в первое десятилетие после 1917 года доля евреев в партийном и государственном руководстве значительно превышала их долю в населении. Весьма много евреев было на высших постах в Красной Армии и в тайной полиции — ГПУ-НКВД. Еще больше их было в наркоматах иностранных дел и внешней торговли — предполагалось, что евреи лучше русских знают иностранные языки и лучше чувствуют себя в чуждом окружении. Нередко евреи выступали в роли комиссаров — представителей советской власти — в тех местах, где евреев раньше видели редко. Поэтому их отождествляли с глубоко непопулярной политикой нового режима. Евреи как таковые не решали, развязывать ли красный террор, начинать ли гражданскую войну и тем более коллективизацию. Но они часто были исполнителями такой политики. Неизвестно, имела ли место специфическая антиеврейская реакция в России после 1920 года. Однако было очевидно, что русские жертвы коммунистической политики не забудут о деяниях этих dera-cines, «нееврейских» евреев. Достаточно сложно было обвинять русских и даже грузинских коммунистов, тогда как евреи — цель очевидная. В те времена еврейские эмигрантские авторы предостерегали, что час расплаты близок. Но их слова были оставлены без внимания, и конечно, вполне возможно, что евреев обвинили бы в любом случае, даже если бы их не было так много в коммунистическом руководстве. Причины, по которым среди советского руководства было так много воинствующих революционеров еврейского происхождения, очевидны и не нуждаются в подробном обсуждении. До 1917 года евреев всячески угнетали: они были бесправны, не могли жить, где хотели, выбирать профессии по душе, большинство не могло получить образования. Сама ситуация делала из молодых людей революционеров. Если они и попадали на влиятельные посты, то не для того, чтобы мстить, как утверждала впоследствии антисемитская пропаганда, а чтобы построить новое общество, в котором, как они ошибочно полагали, все будут свободны и равны. Для них не было ничего более чуждого, чем идея «еврейского господства».

Между 1930 и 1940 годами евреев вытеснила новая, «коренная» интеллигенция; тех, кто занимал высокие посты, «вычистил» Сталин, который им не доверял и ненавидел их. Ни одного еврея не осталось в высших эшелонах власти: в правительстве, КГБ, министерствах внутренних и иностранных дел, в партийном руководстве. Не стало больше евреев-послов, секретарей обкомов и райкомов (кроме как, может быть, в Биробиджане). Это создавало определенные проблемы для антисемитской пропаганды. Нетрудно было говорить о неслыханных преступлениях Троцкого, однако он был лишен власти в 1924 году, выслан из СССР в 1929-м и убит по приказу Сталина в 1940-м.

Правда, оставался еще Лазарь Каганович, который числился в вождях до 1957 года и прожил после этой даты еще 33 года, — одинокий человек, забытый всеми, кроме антисемитов. В писаниях русской правой Каганович стал персонажем демонической силы, более могущественным, чем сам Сталин, злым гением вождя. По мнению правых, не сталинизм создал и сформировал советскую Россию, а «кагановичизм». Но этот тезис довольно трудно отстаивать. Те, кто помнят «железного Лазаря» (так его называли в бытность первым секретарем Московского горкома партии в 30-е годы), помнят также, что он был популярен не более, чем другие вожди. Никто не думал о нем как о еврее, он был просто одним из клевретов Сталина — как Ворошилов, Молотов и другие. Русские младшего поколения не интересовались Кагановичем. Во всяком случае, он был последним вождем еврейского происхождения — после него уже не было никого. Еврей как воплощение зла по-прежнему фигурирует в исторических романах — пропагандистском жанре, который не следует недооценивать. Но для массовой пропаганды нужно что-нибудь более живое, прямо связанное со жгучими проблемами, стоящими перед Россией сегодня. Нападать на евреев в 1992 году — в каком-то смысле то же самое, что винить татар за трагедию России: можно, конечно, но сегодня это не слишком убедительно.

Антисемиты прибегают еще к одному приему. Пусть в политике видных евреев сейчас нет, однако их много в науке и культуре — доля евреев там куда больше их доли в населении. Воздействие евреев на культуру чрезвычайно вредно для духовных ценностей русского народа. Правые считают, что евреи систематически разлагают и развращают русских людей. В смысле статистики правые вполне корректны. Доля евреев среди студентов всегда была высока, несмотря на любые ограничения. Евреев непропорционально много в Академии наук, в университетах (в особенности на естественных факультетах и в медицине), кинематографе, литературе, музыке, юриспруденции, средствах информации. В некоторых специальных областях, вроде шахмат и игры на скрипке, количество евреев особенно поражает. Крайняя правая требует, чтобы доля евреев в этих занятиях была ограничена их долей во всем населении (0,69 %, согласно публикациям «Памяти»). Русский писатель по фамилии Сорокин оповестил, что он не хочет, чтобы грузины, башкиры или евреи писали стихи по-русски[258], — не хочет, потому что не доверяет: они не могут правильно передать мелодию языка — на это способен только русский. Башкир должен писать для других башкир, еврей — для других евреев. Известный русский критик заявляет, что произведения Исаака Бабеля могут быть значительным явлением еврейской литературы, но в русской литературе им нет места. То же относится к картинам Шагала[259].

И в других странах шли когда-то горячие споры по этому поводу. Немецкие профессора объявили Гейне «не-немецким» поэтом задолго до Гитлера, а после 1933 года был запрещен даже Мендельсон. О вкусах не спорят, и нет сомнений, что убеждения Сорокина искренни и глубоки. Но большинство его соотечественников так не думают: стихи Пастернака и Мандельштама, и тем более песни Высоцкого и Галича, читают и помнят гораздо больше, чем стихи и песни самых знаменитых из политических друзей Сорокина. В многонациональном обществе, подобном российскому, где так интенсивно перемешивались расы и национальности, нелегко оперировать расистскими аргументами. Изучение русской аристократии показывает, что большинство самых древних и знаменитых родов были смешанной крови, многие — вообще нерусского происхождения: монголо-татарского, польского, немецкого и так далее. Я взял более или менее наугад пятьдесят фамилий видных представителей русской правой прошлого и настоящего. Ни одной из них нет в образцовой работе по русским фамилиям Бориса Унбегауна. Правда, и этот справочник не полон: фамилии Ельцина, например, в нем также нет. «Всякая кровь нечиста», — писал сто лет назад Константин Леонтьев. Тщательные обследования расовой чистоты в нацистской Германии были делом рискованным, а в нынешней России их и вовсе следовало бы запретить. Несколько вдумчивых писателей-националистов выделили ряд еврейских писателей, композиторов, художников, философов (вроде Рубинштейна, Левитана, Шестова, Франка) и включили их в число тех, кто способен по-настоящему понять и раскрыть русскую душу. (Все они, кроме Левитана, были крещеными евреями.) Но большинство евреев, заявляют эти писатели, не хотят и не могут достигнуть надлежащего слияния с русским духом из-за их врожденного космополитизма, беспокойства, отсутствия корней и постоянной тяги к модернизму. Литературные критики «Нашего современника» и «Молодой гвардии» доказывают, что это относится и к тем, кто воевал за Россию (Борис Слуцкий) и даже отдал за нее жизнь (Павел Коган, Михаил Кульчицкий, Иосиф Уткин): в их произведениях есть нечто преувеличенное, фанатическое и нет гармонии — в отличие от произведений истинно русских поэтов.

Возможно, в этих суждениях есть доля истины: даже такого разнопланового литератора, как Илья Эренбург, трудно вообразить певцом сибирских лесов, тайги или казацкой станицы. Однако любую национальную литературу образует множество тем, настроений, стилей. Для подавляющего большинства русских детские стихи Самуила Маршака были и остаются такой же частью национальной традиции, как популярные песни сталинской эпохи, написанные Исааком Дунаевским.

В любом случае культурный антисемитизм проявляют лишь некоторые группы интеллигенции. Пропаганда была бы куда эффективнее, если бы антисемиты могли доказать, что во времена жестокого дефицита «евреи живут лучше», чем остальное население. Но этим аргументом пользуются редко: доля евреев в номенклатуре и среди других получателей высоких доходов не так уж велика. Правда, немало евреев занялось предпринимательством, а гнев правых как раз обращен против мафии — по их словам, она мертвой хваткой вцепилась в русскую экономику и загребает (или крадет) миллиарды рублей (или долларов). Но эта мафия, насколько можно судить, состоит из русских (включая бывших партийных бонз) и из представителей южных кланов — кавказцев, жителей Средней Азии. Евреи здесь не выделяются и вряд ли могут быть очевидной мишенью.

С исходом евреев из бывшего Советского Союза и постоянным уменьшением их значения во всех сферах жизни объективные основы антисемитизма, то есть политические и социальные условия, порождающие антиеврейские настроения, разрушаются. Правда, прямой связи между уровнем антисемитизма и «объективными условиями» не существует: в Германии начала 30-х годов еврейский вопрос объективно был не самым главным, что не помешало нацистской партии набрать силу, стоя на идейной платформе, в которой антисемитизм был очень важным элементом. Очень возможно, что в будущем антисемитизм станет мене» нужен русской правой, но вряд ли он исчезнет совсем.

В определенных группах населения сохраняется глубинная ксенофобия — страх и ненависть к инородцам. Этим людям необходимо иметь врага. Метафизический, абстрактный еврей еще послужит антисемитам для объяснения великих бед России. Молодежи, возможно, это уже не так интересно, но старшее поколение — те, кому за пятьдесят, — реагирует на пропаганду весьма остро, особенно в период больших эмоциональных потрясении и душевных травм.

Неославянофилы и евразийцы

Необходимо упомянуть о двух других составляющих современной русской идеологии, хотя они не новы и не слишком перспективны. В 1990–1991 годах наблюдалось некоторое возрождение панславизма: славянские фестивали прошли не только в Москве, но и в Рязани и Смоленске; создавались культурные фонды, проводились политические конференции с участием иностранных гостей[260]. Однако эти мероприятия не вызвали большого энтузиазма, возможно, из-за общего ощущения, что славянские братья внутри и вне прежнего Советского Союза не проявляют особого интереса к тесным связям с Россией. Каковы же могут быть мотивы организаторов нового движения славянской солидарности при таком слабом отклике общественности? Вероятно, они надеются, что со временем возникнут некие общие интересы — если не с правительствами западных славянских стран, то с группами, которые в равной степени отвергают капитализм, либерализм и западный образ жизни в целом. Более интересно в интеллектуальном смысле возрождение евразийства. Первыми евразийцами была небольшая группа молодых эмигрантов-интеллигентов, живших преимущественно в Праге. В 1922 году они опубликовали сборник статей «Исход к востоку», который и стал их манифестом. Членов группы объединяла идея, что если в прошлом для России была важна западная культура, то будущее России — на Востоке.

Вера и азиатскую миссию России не нова, в XIX веке ее разделяли поэты, философы, военные. Они считали, что Россия во многом отличается от Запада, поэтому ей следует не копировать европейские институты, а обратить свою энергию на Восток, где она может сыграть важную положительную роль. Евразийцы восприняли некоторые идеи славянофилов, некоторые — отвергли, осознав, что славянская солидарность, к которой столь часто взывают, в большой степени лишена реального содержания. Они восприняли некоторые коммунистические идеи (точнее, им импонировал динамизм нового режима), но полагали, что в конечном счете большевизм не сможет предложить ничего положительного и, когда это обнаружится, евразийство займет его место как ведущая идеология России.

Эти идеи не были и специфически русскими. Евразийцы широко заимствовали их у новой науки — геополитики, а что касается концепции, рассматривающей Запад как старый, истощенный организм, которому противостоят молодые и динамичные народы Востока, то она впервые появилась в Германии.

Расцвет евразийства продолжался около десятилетия — к 1933 году пар из него вышел, движение раскололось, и его участники пошли разумными путями. В свое время евразийцев заметили, ибо их лидеры обладали литературными талантами и определенной свежестью мысли. Как признал теолог Флоровский, один из ранних евразийцев, много вопросов они поставили правильно, но большинство их ответов были ошибочными или вовсе не относились к делу[261]. Евразийцы так и не разъяснили, что они имели в виду — реально существующий Восток или умственную абстракцию; не дали понять, хотели ли они синтеза Европы и Азии или отвергали и ту, и другую; являлась ли их приверженность к православной религии более глубокой, чем их восхищение исламом и буддизмом. В ретроспективе евразийство напоминает моду на «третий мир», возникшую на Западе в 50–60-е годы и плохо соотносившуюся с реалиями «третьего мира», — в большой степени эта мода отражала наивные надежды некоторых кругов на предполагаемый культурный, политический и экономический потенциал «третьего мира»[262].

Если евразийство не стало значимой политической и культурной альтернативой в 20-е годы и умерло естественной смертью — что же вызвало его возрождение семьдесят лет спустя? Ответ найти нелегко. Отчасти дело в давнишнем стремлении оторвать Россию от Запада. Но Азия 90-х годов — еще менее благоприятная почва для российских геополитиков, чем Азия 20-х. Ни японцы, ни китайцы, ни афганцы, ни иранцы и уж конечно не казахи или узбеки не хотят никаких русских в качестве Kulturtrager и не считают Россию спасительным мостом на Запад, родной душой или близким политическим союзником.

Вне всякого сомнения, у России есть традиционные интересы в Азии и на Тихом океане, равно как и в Европе. Бывшее советское министерство иностранных дел старалось развивать культурные отношения со странами Азии. «Евгений Онегин» был переведен на китайский язык. Азиатский конкурс песни проходил в Алма-Ате. Советские этнографы наладили сотрудничество с институтами на Гавайских островах, в Австралии и даже на Тонга[263]. Но все это не поднимается до масштабов «преображения» или новой геополитической ориентации. Фантазии такого рода исходят из посылок, принятых в давно прошедшие времена, когда еще не были изобретены самолеты и «сухопутные мосты» сохраняли определенное значение.

Некогда существовала русская интеллектуальная традиция, в чем-то сходная с геополитикой. Она восходит к Дмитрию Менделееву (1834–1907), знаменитому химику, который был также политическим философом-любителем. Он заявлял, что центр тяжести Российской империи в будущем разместится где-нибудь в районе Омска, в Сибири. Много лет спустя его идеи вновь появляются у романиста Александра Проханова, геополитика-самоучки. Проханов писал, что «враг готовит удар против отчизны со всех концов света», поэтому система обороны России также должна быть глобальной — этим он оправдывал интервенцию в Афганистане. У геополитики Проханова появились и сторонники, и критики[264]. Но дебаты были прерваны: Советы ушли из Афганистана, республики Средней Азии отделились, так что вряд ли центр тяжести России будет располагаться где-то около Омска.

Итак, евразийская геополитика была использована некоторыми правыми в эпоху экспансий; пригодится ли она в эпоху сокращения вооружений и распада империи? Возрождение евразийского мифа насторожило не только русских демократов, но и либеральных националистов. С точки зрения истории и культуры евразийские тезисы несостоятельны, ибо решающую роль в возникновении русского государства и русской культуры сыграли Скандинавия и Византия, а не Восток. До XVI века невозможно обнаружить никакого азиатского влияния в русской культуре, да и после этого оно не было особенно заметным. Евразийство сегодня, как отмечает Лихачев, служит для прокладывания пути к «политике сильной руки» и для оправдания такой политики. Другие видят в старом и новом евразийстве специфическую российскую форму изоляционизма, либо один из возможных сценариев будущего, обсуждаемых правой, — его не следует принимать всерьез, как и другие столь же сомнительные и взаимоисключающие сценарии вроде «оси Берлин — Москва» и неопанславизма.

Исследователи русского консерватизма отмечают его явно утопический и метафизический характер: вероятно, нигде больше правые не демонстрировали такого пренебрежения прагматизмом и здравым смыслом[265]. Но самая большая слабость политики и мышления русской правой (и сегодня еще больше, чем в прошлом) — это ее параноидальный стиль. Непременная вера в заговоры — не монополия русских: в своей знаменитой статье Рихард Хофштедтер называет ее «старой и возвращающейся модой в нашей жизни»[266]. За антимасонской модой 20–30-х годов прошлого века последовала волна антикатолицизма, и параноидальная традиция в той или иной форме живет до сего дня; недавний пример — фантазии на тему убийства президента Кеннеди.

Параноидальный стиль — неотъемлемая часть ближневосточной, особенно арабской политики[267]. Его можно обнаружить во Франции, Италии, Японии — у крайних правых и левых. Типичный портрет параноика нарисовать нетрудно: он верит во всемогущество врага, с которым невозможен никакой компромисс и которого надо уничтожить как можно скорее, ибо время уходит и до апокалипсиса рукой подать. Все на земле находится под контролем врага. Чтобы его победить, надо поставить под подозрение каждого.

Параноик может нагромоздить массу фактов, в особенности насчет жестокостей и садизма. Некоторые из них могут быть даже правдивыми, но внезапно происходит абсолютно иррациональный квантовый прыжок от одной группы фактов к другой — дух захватывает. Приведем только один пример. Параноик сообщает совершенно точные факты о юных годах автора настоящей книги, проведенных в Германии. Затем следует точное изложение истории нацистской партии. Потом — скачок: Л. жил первые семнадцать лет своей жизни в Германии — значит, он наверняка был видным нацистским лидером. Вариант — нацистские лидеры были евреями.

Верно, однако, что такие фантазии в основном муссируются сектами крайней правой или левой, тогда как большинство граждан, независимо от их политических взглядов, не доверяют явно абсурдным идеям.

В России значительные группы правой (не только безумные маргиналы) упрямо сопротивляются восприятию политической реальности. Ими владеет идея поисков скрытой сатанинской руки, — та же идея, которая многие десятилетия формировала мышление большевиков. Известно, что встреча с четкой и реальной опасностью может произвести отрезвляющий эффект — и на отдельного человека, и на целый народ. Опасность излечивает (во всяком случае, на время) от маний такого рода. Можно полагать, что утопающий понимает: реальная угроза, нависшая над ним, — отнюдь не львы, преследующие его в пустыне. В какой мере российский кризис отрезвляюще подействовал на мышление правой? Факты не слишком обнадеживают. Приведем несколько выбранных наугад примеров. Вера в заговор маршалов против Сталина в 1936–1937 годах сохраняется, хотя для нее нет никаких оснований. Свидетельства, приводимые в пользу этой гипотезы, или выдуманы, или нелепы. Главный источник сведений о «заговоре маршалов» — «немецкий историк Пауль Карелль (Шмидт)», автор нескольких популярных книг по истории второй мировой войны[268]. В книгах Карелля (Шмидта), опубликованных почти 30 лет назад, нет никаких серьезных фактических свидетельств о заговоре Тухачевского. Другой источник — Исаак Дойчер, который в своей биографии Сталина (1949), наряду с другими странными и ошибочными идеями, допускает возможность такого заговора. Доказательств у него также не было, и из последующих изданий книги он, хотя и неохотно, убрал эту идею. Подобным же образом русская крайняя правая продолжает верить и в «заговор врачей» 1952 года.

Еще одно распространенное проявление мании преследования — вера в то, что практически все умершие деятели крайней правой были на самом деле убиты сатанинскими силами. Уже упоминались предположения, что Лермонтова и Есенина убили политические враги. Когда в 1991 году умерли два видных антисемита — Бегун и Евсеев, а третий, Смирнов-Осташвили, повесился в тюрьме, правые не сомневались, что их убили либералы. То же, открыто или намеками, говорилось о менее видных фигурах — Селезневе, Цыкунове (Кузьмиче) и Олеге Шестакове («…Он умер от удара, или от внутреннего кровоизлияния, или от сердечной недостаточности. Знаем мы, что это означает…»). Каждый раз правые начинали громко и упорно требовать расследования и поимки подлинных убийц.

В последний день 1991 года в Санкт-Петербурге повесился воинствующий деятель правой Николай Кислов. Правая московская газета («Пульс Тушина». 1992. № 26) немедленно объявила, что он был убит, и потребовала специального расследования. Основание — очки Кислова не были найдены на месте самоубийства.

Барда правой Игоря Талькова застрелили в Санкт-Петербурге 6 октября 1991 года. Тридцатипятилетний певец был весьма популярен в правых кругах. Незадолго до смерти он сказал в интервью, что, хотя он и не член «Памяти», взгляды этой организации ему близки[269]. Талькова застрелили в театре, во время концерта, свидетелями тому было много людей. В деле была замешана женщина (другая звезда поп-музыки по имени Азиза), или деньги, или и то и другое. Но в объяснении, которое дала этому случаю правая в десятках статей, заявлений и речей, утверждалось, что Тальков убит не из-за Азизы, а потому, что он был патриот, монархист и добрый христианин. «Как долго еще будут сатанинские силы открыто охотиться на наших лучших людей, цвет нации?» Раздавались горькие жалобы на то, что власти не обнаруживают никакого интереса к раскрытию подлинных убийц, а, наоборот, изо всех сил стараются уничтожить улики.

Генерал Виктор Филатов и писатель Дмитрий Балашов — известные функционеры правого лагеря. Филатов был главным редактором «Военно-исторического журнала», когда там печатались отрывки из «Майн кампф» (по словам Филатова, при моральной поддержке маршала Язова и Генерального штаба)[270]. Публикация, как доказывал Филатов, была осуществлена из чисто академического интереса и преследовала очень простую цель — дать русскому читателю более полную возможность понять интеллектуальную историю нашего времени. Еще любопытнее другое заявление Филатова. Якобы, следуя приказам сионистов, Конгресс США (sic!) избрал некоторых советских руководителей — Горбачева, Яковлева, Шеварднадзе — исполнителями своего решения — уничтожить Советский Союз: «Необходимо было поставить во главе государства человека, целую новую команду, которая могла бы разрушить все то, что было успешно построено». Сходные обвинения выдвигал Сергей Бабурин — юрист и видный член парламента, отнюдь не экстремист, лидер Русского национального собора и других заметных организаций того же типа.

Балашов в своих публикациях демонстрирует определенный скептицизм и терпимость. Он признает, что теория «жидомасонского заговора» в ее буквальном понимании слишком упрощена и не может быть принята в современном мире, а идея «мирового господства» евреев безумна и не имеет практического смысла[271]. Однако после нескольких уступок здравому смыслу Балашов вновь уходит в прежний мир заговоров — убийство Столыпина, немецко-американско-еврейское золото, уплаченное Ленину, Ахад Гаам как тайный правитель земного шара и «Протоколы».

Коллега Балашова, критик Михаил Лобанов, высоко ценимый правыми, назвал заговор демократов тысячеголовой гидрой, запрограммированной на «подчинение всех нас сатанинскому масонскому мировому правительству». А известный поэт Т. Глушкова пишет «о тщательно скоординированном антинациональном заговоре».

В подоплеке таких взглядов лежит убеждение, что подлинная правда о событиях в мире — не та, что публикуется средствами массовой информации, обсуждается политическими лидерами Востока и Запада или описывается политологами и академическими историками. Истина тщательно скрывается и доступна лишь немногим избранным. Только эти избранные способны определить действительные силы, формирующие исторические события, выявить интересы и планы, которые скрываются за мнимым миром, принимаемым большинством людей за реальный.

Последний пример. Только простаки верят, что германское экономическое чудо было результатом плана Маршалла, валютной реформы, наличия квалифицированных и трудолюбивых рабочих, инициативы, политического и хозяйственного руководства, сотрудничества между профсоюзами и большим бизнесом. Подлинное объяснение следует искать глубже: при Гитлере триллионы (sic!) долларов были вывезены за пределы Германии, главным образом — в Латинскую Америку. Там они были вложены в торговлю наркотиками, и из прибылей от нее финансировалось германское экономическое чудо[272]. Принимая теории заговора, группы русской правой отказываются от реальности и здравого смысла. Невозможно винить в этом травму 1991 года, ибо многие фантазии существовали задолго до того. Трудно не посочувствовать русским патриотам, живущим в мире без единого луча надежды. Законный вопрос — почему русский народ должен подвергаться таким ужасным испытаниям? Можно подумать, что, подобно некоему коллективному Иову, Россия неотвратимо обречена на страдания. Однако никакие удары судьбы не оправдывают того безумия, которое стало неотделимой составляющей доктрины крайней правой. Теории заговора — опиум для правых экстремистов, и чем глубже укореняется дурная привычка, тем труднее и болезненнее избавляться от нее[273].

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Борьба за власть после 1987 года

Глава двенадцатая

Цари и казаки монархисты

В 50-е годы, в аргентинском изгнании, Ивана Солоневича спросили (это было незадолго до его смерти), как он оценивает шансы восстановления монархии в России. Солоневич ответил без колебаний: «Почти на сто процентов». В то время все, кроме горстки сторонников Романовых — в основном 70–80-летних стариков, считали такую оценку смешной. После кончины коммунизма реставрация монархии в России все еще представляется весьма маловероятной, но ее уже не отвергают как совершенно невозможную[274]. После убийства Николая II и его семьи в 1918 году бесспорных кандидатов на трон Романовых не осталось. Брат царя Михаил, которого Николай II назначил своим наследником после отречения от престола, был также убит в 1918 году. Мария Федоровна, мать Николая, принцесса Датская, вернулась на родину, где ее встретили не слишком сердечно. В общем, европейские монархи не выказали ни чувства солидарности, ни особого желания помочь двоюродным и троюродным братьям и сестрам русского царя, бежавшим на Запад. В то время у русской монархии осталось мало сторонников как в самой стране, так и за ее пределами.

Царская власть была дискредитирована множеством скандалов, очевидной некомпетентностью и явным нежеланием откликнуться на требования времени. Антибольшевистские силы белого движения не слишком высоко вздымали знамя монархии — этот символ не пользовался популярностью.

В Советском Союзе о Романовых постепенно забыли. Даже в эмиграции, где было немало монархистов, великий князь Кирилл Владимирович (1876–1938) только в августе 1924 года объявил, что он, как старейший из выживших членов династии, является единственным законным наследником русского престола. (Кирилл был правнуком Николая I и двоюродным братом Николая II.) Семейный совет Романовых и Высший монархический совет в Берлине сочли эти притязания сомнительными, ибо великие князья Дмитрий Павлович (1891–1942) и Николай Николаевич (1856–1929) также могли претендовать на трон, а сторонников у них было больше. Основную поддержку Кириллу оказала немецкая крайняя правая, в том числе баварское окружение Гитлера. В защиту Кирилла следует сказать, что он, вероятно, даже не сам предложил себя в цари: его интерес к политике сильно уступал страсти к спортивным автомобилям. Кирилла подталкивали политические амбиции его жены Виктории Федоровны, дочери герцога Саксен-Кобург-Готского. По иронии судьбы, Виктория была неприемлема для многих русских монархистов, ибо имела за плечами развод (прежде она была замужем за принцем Гессенским) и не приняла православия. Что еще хуже, мать самого Кирилла, тоже датская принцесса, приняла православие лишь после его рождения, поэтому претензии Кирилла на трон считались сомнительными.

После 1924 года монархисты разделились. Одни оказывали предпочтение Кириллу, обосновавшемуся в Кобурге (Бавария); другие — Николаю, жившему в Париже. Затем Николай умер, и Кирилл переселился во Францию. Но ко времени смерти Кирилла (1938) его поддерживала лишь малая часть русских монархистов, и в течение десяти лет после его смерти на русский престол претендентов не было. Николай Николаевич детей не имел, а сын Кирилла Владимир (он родился в Финляндии в 1917 году) в то время претензий не предъявлял.

В России до эпохи гласности открыто выступать за монархизм было невозможно. Вышли в свет несколько исторических романов, в которых последние Романовы изображались не так враждебно, как полагалось ранее; в некоторых правых кругах, как диссидентских, так и ортодоксальных, возникла мода на монархические сувениры — вроде моды на коллекционирование икон[275]. Публикация солженицынского «Красного колеса» вновь подогрела интерес к монархии. Только в эпоху гласности на передний план выдвинулось несколько группировок, открыто поддерживающих монархию. Вероятно, из первых глашатаев монархизма наиболее известен Алексей Брумель, брат бывшего рекордсмена мира по прыжкам в высоту. Однако за ним никто не стоял, и до сих пор неясно, затеял ли он все это в шутку или ради саморекламы. Несколько более серьезной была Православно-монархическая конституционная партия во главе с Сергеем Юрковым-Энгельгардтом, впервые заявившая о себе в ноябре 1989 года. В следующем году возникло еще около семидесяти монархических группировок, не говоря уже о переходе к монархизму большинства фракций «Памяти». Несколько известных деятелей культуры и популярных фигур тоже заявили о своих монархических симпатиях, среди них — писатель Солоухин, кинорежиссер Гелий Рябов, телевизионный комментатор Невзоров (позже его монархические восторги несколько поостыли), певец Андрей Барановский. В правых изданиях широко печатались работы довоенных идеологов монархизма — прежде всего Ильина и Солоневича. По сути, их труды получили куда большую известность, чем работы любых других правых мыслителей и писателей эмиграции.

Поскольку ни одна из этих семидесяти с лишним групп не была многочисленной, а иные просуществовали весьма недолго (слияния, расколы, перемена названий), нет нужды описывать их подробно — расскажем лишь о самых важных[276]. Союз христианского возрождения возглавил уже упоминавшийся Владимир Осипов. В 60-е годы он был диссидентом, его дважды арестовывали и приговаривали к длительным срокам заключения. Вначале он был борцом за права человека, но в тюрьме обратился к религии и национализму и пришел к выводу, что спасение отчизны важнее прав личности. Он был одним из редакторов религиозного самиздатского журнала «Вече», принадлежавшего к умеренному направлению русского национализма. Несмотря на идейные расхождения с Сахаровым и либералами, Осипов уважительно относился к их движению. С приходом гласности он стал все чаще участвовать в различных инициативах, направленных на «духовное и биологическое спасение русского народа», и наконец поздней весной 1990 года создал Патриотическое христианско-монархическое движение.

Далее пошли обычные расколы. Пока Осипов был за границей, его заместитель Евгений Пашин попытался его сместить, обвинив Осипова — среди прочих смертных грехов — в просионистской деятельности[277]. Однако Осипов и его сторонники удержали власть и в сотрудничестве с другими группировками (Земский собор, Братство во имя царя-мученика Николая II) продолжили борьбу за распространение идеи монархизма в России.

В монархическом лагере по одним важным проблемам царит полное согласие, по другим — ведутся споры.

Лагерь единодушно считает, что монархия — наиболее подходящая для России форма правления и что церковь должна быть главной ее опорой. До августа 1991 года большинство монархистов полагало, что Российская империя должна быть сильной и неделимой. Они расходятся во мнениях, какой быть монархии — самодержавной (как до 1905 года) или конституционной. Спорят и о личности монарха — должен ли это быть отпрыск Романовых или это будет фигура, которую изберет национальный собор, а если так, то каков должен быть порядок избрания?

Самые крайние монархисты принадлежат к «Земщине» — небольшой группе, продолжающей традиции Маркова 2-го, печально известного политического персонажа начала века. «Земщина» бескомпромиссно выступает против демократии и отказывает в праве на существование всем остальным партиям, национальным меньшинствам и другим религиям[278]. Количественный анализ публикуемых «Земщиной» материалов показывает, что ритуальным убийствам, Талмуду, хасидам, «Протоколам сионских мудрецов» и прочим подобным темам там уделяется гораздо больше места, чем монархической идее и персоналиям русских царей. Даже на патриарха Алексия II они нападают за чрезмерный либерализм[279]. Чуть ли не каждый выпуск их печатного органа содержит сообщения о пришествии Антихриста. Согласно «Земщине», монархия должна быть абсолютной: «Без царя Россия — вдова, а народ ее — сироты»[280]. «Земщина» толкует «народность» (составляющую известной триады XIX века: «православие, самодержавие, народность» в самом консервативном духе: царь не обязан советоваться с народом; «народность» означает, что люди должны относиться к правителю смиренно, подобострастно и слепо ему повиноваться. Такая концепция монархии никак не соответствует идеям славянофилов о «внутренней свободе» и даже представлениям Ильина и Солоневича о будущей монархии. Славянофилы отводили значительное место народной инициативе, народному духу и инстинкту; они верили, что Россия создает царей, а не цари — Россию.

Автор одной из статей о преимуществах монархии перед демократической республикой отмечает, что треть стран Европы — монархии, включая Люксембург, Лихтенштейн и Монако. Правда, это монархии конституционные, то есть не совершенные. «Только Россия явила миру наиболее совершенный государственный строй — абсолютную монархию, освященную православной церковью». Автор называет еще один блестящий образец абсолютной монархии — Францию времен «Трех мушкетеров»[281]. (С тем же успехом автор мог указать на Саудовскую Аравию нашего времени, хотя ее правители черпают вдохновение из другой религии. Кроме того, исследователи абсолютных монархий хорошо знают, что монархии эти, по сути, никогда не были воистину абсолютными: тот, кто читал «Трех мушкетеров», помнит, что у кардинала Ришелье власти было не меньше, чем у короля.) Итак, фундаменталисты рассматривают народ как подданных, рожденных для покорности, а не как свободных граждан, имеющих права и обязанности. По мнению монархистов, конституционные свободы, возможно, и пригодны для Европы, но совершенно неуместны в России, ибо русские люди в душе своей анархисты. Конституционные свободы неизбежно ведут к плюрализму, то есть к раздорам, и таким образом подрывают, а в конечном счете — сокрушают власть.

Грядущая монархия будет истинно русской — не капиталистической, не социалистической, не тоталитарной и не демократической, а православной, и правой рукой царя будет патриарх. России нужна не идеология, а вера, не политика, а духовные ценности, не демократия, а соборность, не союз республик, а статус великой державы. В ней будет совещательный орган (или органы) и государственный совет, но у них не будет права принимать законы[282]. В целом, это концепция монархии, существовавшей до Петра Великого[283], и большинство монархистов с ней согласно; тщетно искать у них новые идеи. Даже конституционные монархисты отвергают парламент; они ратуют за Standestaat[284] в русском стиле и предлагают восстановить табель о рангах, впервые введенную в начале XVIII века. Выдающиеся деятели армии, полиции и администрации должны, в признание их заслуг, наделяться поместьями. Такая система не многим отличалась бы от той, что неофициально существовала и в советскую эпоху, от Сталина до Брежнева, когда члены номенклатуры наделялись дачами. Патерналистское общество такого типа противоположно обществу гражданских свобод: в нем нет места личным свободам в западном понимании. Центральную роль играет не общество, а государство. Задача монарха — заботиться об отправлении правосудия и соблюдении законов. Но что, если царь или его слуги творят несправедливости, правят как тираны, нарушают Божьи заповеди? В средние века эта проблема весьма беспокоила католическую церковь, и она предлагала различные способы ее решения, вплоть до убийства тирана. Русские мыслители монархического направления предпочитают не рассматривать такую возможность. Народная воля, как ее понимают монархисты, должна выражаться не напрямую и не через парламент, а через сильную центральную власть, опирающуюся на объективные ценности и собственную компетентность[285].

Большинство вопросов, связанных с социально-экономическим устройством будущей монархии, остаются открытыми, однако сторонники монархии выражают твердую уверенность, что с ее установлением все экономические проблемы России будут немедленно разрешены[286].. В. Осипов — один из тех немногих мыслящих монархистов, которые хоть немного задумывались над вопросами экономики. Осипов благожелательно относится к рыночной экономике и праву частной собственности — при том условии, что рынок будет вводиться постепенно и возникнет «нравственная инфраструктура». Он стоит за третью — христианскую — систему как альтернативу и капитализму, и социализму[287]. Классический капитализм противоречит духу христианской религии, чего нельзя сказать о «народном капитализме». Этот модифицированный капитализм предусматривает, например, участие рабочих в прибылях. Монархисты — за частную инициативу, но и за государственное регулирование.

Христианским (и исламским) мыслителям так и не удалось сформулировать специфически религиозную социально-экономическую программу для современного мира; теоретики других религий даже не пытались это сделать. Православные монархисты тоже не выдвинули новых идей — если не считать нескольких банальностей. Им ближе сельское хозяйство, нежели промышленность и банки, не говоря уже о постиндустриальном обществе. Они желают, чтобы на селе выросло здоровое и процветающее крестьянство, подобное американским фермерам[288]. Монархисты предлагают вернуться к фискальной системе, существовавшей до 1917 года, выступают за умеренное прогрессивное налогообложение и требуют восстановления стоимости рубля, так чтобы он вновь обрел авторитет, какой имел до национальной катастрофы 1917 года. Они выступают также за возвращение к социальному законодательству, введенному при последних царях: помощь молодым семьям и 24-дневный ежегодный оплачиваемый отпуск. Они требуют улучшений в охране окружающей среды, запрета на порнографию и сексуальную свободу, настаивают на борьбе против алкоголизма и курения[289]. Все монархисты считают, что в будущем государстве русский народ должен занимать господствующее положение — при том, что к нерусским народностям следует относиться терпимо. Программы разных монархических группировок не слишком подробно разъясняют эту проблему, равно как и проблему отношений церкви и государства. Все вероисповедания будут иметь равные права, но православная церковь должна быть sui generis[290]. Антирелигиозная пропаганда запрещается, церковь должна иметь свои каналы массовой информации, включая телевидение. Коммунистических комиссаров в армии должны сменить военные капелланы. Воспитание при монархическом строе будет строго патриотическим. У монархистов есть расхождения по поводу личности будущего царя. Споры обострились, когда претендент на престол Владимир Кириллович (1917–1992) с семьей посетил Санкт-Петербург и был принят мэром города. Его отец, великий князь Кирилл, умер в 1938 году, оставив троих детей: Марию, которая вышла замуж за немецкого принца, Киру, которая вышла замуж за прусского принца Луи-Фердинанда, и Владимира. Владимир тихо жил в семейном поместье на западе Франции, а затем в Испании и не предъявлял претензий на престол, пока не женился в Мадриде в 1948 году на Леониде Георгиевне Багратион-Мухранской[291]. (Чем старше становился Владимир, тем поразительнее было его сходство с британским королем Георгом VI — столь же поразительно последний царь был похож на Георга V.) Среди эмигрантов-монархистов, небольшие группы которых еще оставались в обеих Америках и Австралии, большинство, вероятно, поддерживало Владимира, но отнюдь не все.

Почему русские и другие монархисты предубеждены против Владимира? Причины весьма сложны; они связаны с российским законом о престолонаследии, который на протяжении последних 170 лет несколько раз менялся или модифицировался. Противники Владимира доказывают, что статус его отца как главного претендента оспаривался другими членами семьи Романовых. Кроме того, по их мнению, Кирилл дисквалифицировал себя как наследник престола, разведясь с первой женой и женившись на своей кузине Виктории, которая, кроме всего прочего, была английской принцессой. Согласно семейным правилам Романовых (и законам русской церкви), браки между кузенами признавались законными только с разрешения самого царя. Кирилл же по каким-то причинам не озаботился получением разрешения[292]. Правда, в 1907 году царь простил своего кузена, но не полностью, поэтому дети Кирилла должны были титуловаться «его (или ее) высочество князь (или княгиня)» и не считались полноправными великими князьями. Положение осложняется еще и тем, что Владимир, как утверждают, венчался со своей грузинской невестой втайне. Что касается Марии, то по слухам, ходящим среди монархистов-фундаменталистов, девичья фамилия ее матери — Золотницкая, а это, по их утверждениям, еврейская фамилия. Хуже того, первым мужем Марии был американец по фамилии Кирби, умерший во время войны, — тоже якобы еврей. Против Владимира выдвигался еще добрый десяток обвинений. Как доказывают фундаменталисты, его отец в феврале 1917 года, когда Николай был принужден к отречению, вел себя не слишком лояльно (впрочем, тогда никто не вел себя лояльно). Сообщают также, что Владимир посетил эмигрантский лагерь бойскаутов и приветствовал их возгласом «Всегда готов!», — а это, по мнению фундаменталистов, известная масонская формула[293]. Согласно тому же источнику (Л. Болотин), дальняя родственница жены Владимира, вероятно, была одно время замужем за Лаврентием Берией. Изобретательность монархистов в генеалогических разысканиях поразительна; можно лишь пожелать, чтобы они приберегли ее хоть в какой-то мере для своих политических и социально-экономических программ. Одни монархические группы, например Православно-монархическая конституционная партия и Дворянское собрание, признают претензии линии Кирилла (он соглашался на конституционную монархию), другие — нет. Однако непризнание этой линии создает новые трудности. Если Кирилл был неподходящим кандидатом на престол, то кто же тогда подходящий? Поскольку старшие сыновья Николая I женились на неправославных женах, то наследников следует искать среди потомков младших сыновей[294]. Но все это происходило три-четыре поколения назад, и, хотя появление еще нескольких претендентов вполне возможно, более чем сомнительно, что кто-нибудь из них выдержит тщательную проверку брачных союзов, деловых связей и общественных контактов, не говоря уже о членстве в таких организациях, как бойскауты. Великий князь Владимир умер в апреле 1992 года в Майами; роль главы русской императорской фамилии перешла по наследству к его дочери Марии, которая еще в 1976 году вышла замуж за прусского принца. Но из письма в лондонскую «Таймс» от представителя императорской фамилии по связям с общественностью явствует, что семья не признала прусского принца и не признает претензий его отпрыска. В итоге русские монархические группы считают, что избрать и возвести на престол нового царя должен земский собор, подобно тому, как это было сделано в 1613 году, когда избрали царем первого Романова.

Для подготовки собора в мае 1991 года в Москве собралась конференция монархистов. К организации присоединилось около десятка региональных групп, среди них по две от Крыма, Челябинска и Санкт-Петербурга. Было решено создать новую опричнину — во имя Отца и Сына и Святого Духа[295]. Судя по всему, такое решение должно было озадачить не только большинство русских, но и многих монархистов, которые могли счесть его смешным и святотатственным. Опричники были преторианской гвардией Ивана Грозного. Введенная в 1565 году, опричнина стала режимом террора против аристократии и церкви; в признание заслуг опричники наделялись землей. В других отношениях опричнина оказалась неэффективной, она не смогла предотвратить вторжение крымских татар, разоривших Москву в 1571 году, и вскоре после этого была упразднена.

Опричнина служила Ивану Грозному и никакого отношения к выборам царя не имела. Что же заставило монархистов спустя четыреста лет попытаться восстановить элитарное террористическое формирование? В своем манифесте монархисты заявили, что царя нельзя избирать всенародным демократическим голосованием — это противоречит русской традиции. Его могут избрать лишь «лучшие люди страны» (термин, изобретенный Сталиным и часто им употреблявшийся). Монархисты имели в виду священников, офицеров армии и полиции и другие ключевые фигуры общества — тех из них, которые сами являются монархистами и полностью принимают программу движения. Это и будут новые опричники, которые составят собор. На следующей встрече в Москве в октябре 1991 года было объявлено, что решение о личности будущего царя собор примет тогда, когда количество его членов достигнет семи тысяч[296]. Иногда русские монархисты указывают на восстановление монархии в послефранкистской Испании, как на полезный для России прецедент. Однако огромные различия в исторических и политических обстоятельствах заставляют усомниться в справедливости такого сравнения. В то время в Испании не было сильных промонархических настроений, и многие испанцы вынесли свой вердикт в пользу Хуана Карлоса, что называется, за недостаточностью улик. Он был во многих отношениях привлекательным кандидатом, и он занял свой высокий пост не как лидер крайней правой, обещающий возвратить страну ко временам Филиппа II. Напротив, его преданность конституции и демократии была подлинной, и он стал символом единства Испании, что было очень важно для процесса плавного перехода к демократии.

В России монархизм с самого начала поддерживается крайней правой, а это резко убавляет его притягательную силу. И если антидемократические настроения и тоска по сильной руке станут массовыми, военная или иная диктатура, возможно, привлечет больше сторонников, чем монархия. Многие монархисты — не исключено, даже большинство — не желают царя-прогрессиста, им нужен правитель, который вернет страну в далекое и не слишком привлекательное прошлое. Опыт других стран показал, что в нынешние времена политический успех правой, и a fortiori крайней правой, невозможен без применения современных политических методов. Муссолини и Гитлер учли этот урок и создали массовые движения; они ни за что не пришли бы к власти, если бы полагались на соборы и опричнину. Весьма маловероятно, что Россия будет исключением из этого правила.

Монархический строй — хоть, и под другим названием — был возможен в некоторых коммунистических странах, например в Румынии или Северной Корее, но в посткоммунистической России для такого варианта не существует ни психологических, ни социальных условий. Россия, вероятно, нуждается в сильном правительстве. Бэджет[297] некогда писал, что монархия была сильным правлением потому, что была понятной. Но это происходило в другой стране и в другом веке. В России монархическая идея, по-видимому, скорее останется сектантской мечтой, чем превратится в реальную альтернативу.

Возрождение казачества

Одним из многих неожиданных событий конца 80-х годов было возрождение казачества, которое, как считалось, давно исчезло. Казацкая мифология сохранилась и даже получила распространение. Но мало кто в России, и тем более вне ее, ожидал вновь увидеть легендарных кавалеристов — ныне большей частью пеших — на улицах Ростова, Краснодара или Ставрополя, да еще с атаманом в зеленом «мерседесе» впереди. Они маршируют в традиционной казачьей форме, с кинжалами и, конечно, нагайками, — совсем как в прежние времена. Необходим краткий исторический экскурс, чтобы понять, как могло возродиться казачество, — ведь много лет назад историки объявили, что эти «рыцари пограничья» с их освященными временем традициями исчезли навсегда[298].

Традиционный романтический образ казака таков: невероятно искусный и отважный степной наездник, гордый своей свободой и стоящий на страже границ России. Вначале среди казаков было много беглых крепостных и преступников, но со временем казачество превратилось в стойкого защитника царя и православной веры. Именно казаки — под предводительством Ермака и Строгановых — были теми передовыми отрядами, которые раздвигали границы России в Сибири — вплоть до Тихого океана.

Казакам весьма повезло в мировой литературе. Немного найдется таких популярных героев, как отважный Тарас Бульба, с его верой, что только жизнь воина — единственно достойная жизнь. И совсем немного в литературе сцен такой же трагической силы, как та, где Тарас, спрятавшись в возу с кирпичом, с риском для жизни приезжает в Варшаву, чтобы увидеть, как сын Остап принимает пытки и казнь.

«Казаки» Толстого — повесть о любви, действие происходит на Кавказе в 50-е годы прошлого века. Оленин, молодой русский офицер, дворянин, влюбляется в казачку Марьяну. Она отвергает его, инстинктивно чувствуя, что различия в культуре, образе жизни и происхождении слишком велики и преодолеть их невозможно. Толстой где-то писал — конечно, весьма преувеличивая, — что вся история России сделана казаками.

Повествование о Григории Мелихове («Тихий Дон» Шолохова) — более поздний эпос о войне (в частности, гражданской) и любви (главным образом, беззаветной). Эти и другие знаменитые произведения создали притягательный образ казака — всадника с пикой и саблей, галопом летящего по залитой солнцем степи, — который сохранился по сей день, хотя сами воины, казалось, давно ушли в прошлое.

В этой военной касте было нечто глубоко русское, некая подлинная русская сущность, и на данное обстоятельство нередко ссылаются нынешние лидеры казацкого возрождения. Однако миф и реальность качества отнюдь не тождественны. Многие казаки — возможно большинство — были не русского, а татарского происхождения, или же принадлежали к другим многочисленным тюркоязычным или монгольским народам. Они учиняли набеги в основном ради разбоя и грабежей, и обычно они предлагали свои услуги тому, кто больше платил. Они воевали с Москвой против поляков, с поляками — против России и так далее. Правильнее всего сравнить их с ландскнехтами Центральной Европы XVI века. Большая часть их доходов поступала от грабежа торговых караванов, шедших с востока на запад и с севера на юг, и на каждого мирного казака, занимавшегося, например, рыбачеством, приходился, вероятно, как минимум один речной разбойник.

Правда, существовали большие различия между «реестровыми» (признанными властями) и «нереестровыми» казаками; Между теми, кто поселился в бассейне Дона, и украинскими казаками, которые служили полякам и литовцам. Была острая вражда между украинскими казаками и запорожцами (к которым принадлежал легендарный Тарас Бульба), хотя они были близкими соседями. В русской гражданской войне начала XVII века («смута») казаки были деструктивной силой — они часто переходили с одной стороны на другую и тем затягивали войну. Как отмечал великий русский историк Ключевский, у них не было никаких моральных и этических устоев. Поскольку казаки нередко поддерживали врагов России, вплоть до шведского короля Карла XII, Москва не доверяла им до конца, и недоверие сохранилось даже тогда, когда казаки перешли под власть России и стали получать от нее денежные ассигнования.

Постепенно первоначальная функция казачества — охрана российской границы и походы против врагов России — сошла на нет. К середине прошлого века казаки расселились по разным регионам империи и имели определенные экономические привилегии. Они четыре года находились на срочной службе в российской армии и восемь лет — в резерве.

А К началу XX века в России жило около четырех миллионов казаков — в основном на Дону и Кубани, а также на Кавказе, Урале, Дальнем Востоке (Уссури) и в Средней Азии (Семиречье). Однако нигде, даже на Дону, они не составляли большинства. Казаки делились на 11 армий (войск); с началом войны 1914 года 300 тысяч были призваны в армию.

Став оседлыми, казаки утратили часть своих боевых качеств. Хотя каждому было не занимать личной отваги, военные действия их больших соединений оставляли желать лучшего, и даже как кавалеристы они больше не оценивались высоко ни друзьями, ни врагами. В XIX веке казаков не привлекали к активным военным операциям — за исключением покорения Кавказа; правительство использовало их для «наведения порядка» среди национальных меньшинств, например поляков и евреев, для разгона рабочих демонстраций. Они стали надежнейшими слугами государства, приближенными к царю и предметом ненависти всех врагов монархии.

Однако такой образ казачества был не вполне верен. Многие казаки считали себя обиженными и полагали, что их услуги государству недостаточно вознаграждаются. Назначенные правительством руководители — из офицеров российской армии и чиновников — не были казаками. На первых всеобщих выборах после 1905 года казацкие депутаты Думы больше поддерживали левоцентристов, чем правые партии. Отречение царя в 1917 году казаки в основном встретили с одобрением: вместе с большинством народа они считали, что монархия провалилась. В послереволюционные месяцы и в годы гражданской войны казаки стремились вернуть себе автономию, которой они обладали до эпохи Петра Великого, на Дону и Кубани, где жила половина казачества. Они даже создали Общероссийский казачий союз.

Как часто бывало в прошлом, вновь вспыхнули старые болезни казачества — бесконечные споры, с одной стороны, и нежелание удаляться от родных поселений — с другой. У них были способные руководители: Корнилов, Каледин, Мамонтов, Краснов. Но между ними существовали расхождения. Краснов придерживался германской ориентации, Каледин — французской. Их сотрудничество с белыми армиями отнюдь не было тесным, ибо они больше руководствовались своими интересами и идеей независимости казаков-, нежели «белым делом».

Неказацкое население тех областей, где жили казаки, не поддерживало их, да и среди самих казаков возникали серьезные разногласия: рядовые, возвращавшиеся с фронта, или были заражены революционной пропагандой, или устали от войны и жаждали любой ценой вернуться в родные станицы. Перешедшие в наступление большевики провозгласили Донскую советскую республику, а Краснов, ставший атаманом Войска Донского после самоубийства Каледина, создал Временное донское правительство, которое рисовалось ему независимым от России. Правительство претендовало на огромную территорию, что было совершенно нереально. На первом этапе войны донские казаки побеждали красных, но потом были разбиты, а в 1919–1920 годах та же участь постигла и казаков Кубани. Десятки тысяч казаков бежали через турецкую границу. Те, кто был на Дальнем Востоке, бежали в Маньчжурию и селились там. С установлением коммунистического режима казаки подверглись массовым преследованиям. Верно, что при Краснове было повешено и расстреляно около 45 тысяч красных казаков, но коммунистические правители уничтожали казацкую элиту и богатое крестьянство (то есть всех, кто имел хотя бы одну корову) в куда как более широких масштабах. По некоторым данным, погибло около миллиона казаков. В последующие годы политика «расказачивания» была осуждена даже в официальных коммунистических работах по истории.

Как обычно, русская правая и в этом контексте искала еврейских злодеев: разве у евреев не было причин для особой ненависти к казакам из-за их участия в еврейских погромах? Троцкого обвинить было трудно: он не проявлял особого интереса к этому участку войны, Сталин и Ворошилов стояли к нему гораздо ближе. Был обнаружен декрет, подписанный Свердловым, из которого якобы вытекало, что Свердлов больше других повинен в акциях против казаков. Но Свердлов умер в марте 1919 года — задолго до того, как красные вновь отвоевали Дон и Кубань. Казаки были действительно весьма непопулярны среди демократических и радикальных партий — им не могли простить ту роль, которую они играли в подавлении этих движений до 1917 года. Казаки утратили остатки автономии, многие были убиты и сосланы, а те, кто остались, были отныне всего лишь жителями Ростовской области или Ставропольского края. Даже пение казацких песен не одобрялось, а казацкая форма была запрещена. (Однако, по-видимому, немало одежды было спрятано, потому что в 1990 году, когда казаки вышли из подполья, мундиров и регалий оказалось предостаточно.)

Следующий удар обрушила на казачество коллективизация 1929–1930 годов. Она не была направлена именно против казаков, но они пострадали не меньше, чем их соседи, а от казацкого образа жизни почти ничего не осталось. Поэтому неудивительно, что после вторжения немцев в 1941 году среди казаков нашлись люди, готовые сотрудничать с ними. Будь немцы более активны в мобилизации казаков, они смогли бы сформировать не одну (под командованием фон Паннвица), а несколько добровольческих частей. Казаки даже назначили Адольфа Гитлера «верховным диктатором казацкой нации»[299]. Однако Гитлер и Розенберг казаков тоже считали Untermenschen[300], хотя и несколько лучшей породы, чем русские. Они настаивали, чтобы казацкими частями командовали немецкие офицеры, а выдвинутый генералом Красновым проект «Великой Казакии», простирающейся от Центральной Украины до Волги, так и не получил у них полной поддержки.

Все это завершилось еще одной трагедией казачества. Генералы Краснов, Шкуро, несколько других командаров и тысячи рядовых были переданы союзниками Советам; командиры были казнены в 1947 году. Впоследствии некоторые западные авторы осудили поведение союзников, расценив его как ужасное предательство. Но тогда Черчилль спросил своих генералов: воевали ли эти люди против нас? Получив утвердительный ответ, он действовал дальше беспощадно. Во время войны Сталин разрешил в скромных пределах возродить казацкие традиции. Однако, когда война завершилась, наступил конец и возрождению, а с ним — мечтам об автономии, пусть даже и скромным.

Новое возрождение казачества началось весной 1990 года митингом в Ростове, на котором юрист по фамилии Самсонов был избран первым местным атаманом. В ноябре того же года состоялся первый съезд более широкого собрания — Круга Войска Донского, атаманом которого был избран Михаил Михайлович Шолохов. Шолохов-младший, сын знаменитого писателя, по образованию философ, преподавал в школе милиции и имел звание полковника. Он пользовался большим авторитетом и, подобно большинству казачьих активистов, был членом партии (следует отметить, что сам Шолохов — не казачьего рода и лишь носил звание почетного казака).

Прежде всего казаки потребовали от высшего руководства России своей реабилитации. 9 декабря 1991 года Ельцин опубликовал указ о создании комиссии для рассмотрения этого вопроса[301].

Тем временем еще один перестроившийся философ-ленинист, Валерий Жуков, назначил себя атаманом уральских (яицких) казаков. Но его не признало местное (коммунистическое) казацкое руководство, у которого был свой кандидат в атаманы — Мартынов. В дальнейшем Мартынов возглавил Союз атаманов, а некто В. У. Наумов стал атаманом кубанских казаков. За один год возникла казацкая организация, простершаяся «от Днестра до Сахалина, от Душанбе до Чукотки», то есть от края до края России[302].

Впрочем, на бумаге этот размах выглядел более внушительным, чем в действительности. Вновь проявились всегдашние беды казацкой политики: постоянные раздоры, бесконечные обсуждения и дефицит дела. Еще в 1918 году Краснов предупреждал своих братьев казаков «Мы много шумим, но мало делаем». Сын Шолохова, пытавшийся придерживаться умеренной линии, был смещен в октябре 1991 года на съезде в Новочеркасске, одном из традиционных центров казачества. Затем убили местного атамана Александра Подколзина во время территориального спора в районе реки Сунжи (Ингушетия). Среди чеченцев и ингушей было немало казаков; вместе с донскими и кубанскими казаками — их товарищами по оружию — они участвовали во многих сражениях XIX века. Но когда возобладали сепаратистские настроения, ингуши забыли прежние узы и «чужаки»-казаки были изгнаны. Они жаловались на нарушение прав человека и угрожали ответными мерами. Атаман Мещеряков, сменивший Шолохова, представлял более воинственную часть казаков, но в прошлом он тоже был партийным боссом.

Когда эйфория первых дней прошла, в рядах казаков началось дезертирство — многие потеряли интерес к делу. На Урале и Дальнем Востоке с самого начала реакция была более чем умеренной, и к движению присоединились немногие. В Уральске, городе с населением в четверть миллиона, главном центре уральского казачества, присоединились лишь три тысячи из шестидесяти тысяч казаков. Рядовых было мало, зато желающих стать генералами — особенно среди тех, кто проиграл выборы, — хватало с избытком. Местный атаман Ю. Галушкин, один из наиболее крайних, игнорировал Союз атаманов. Г. В. Кокунко и А. А. Озеров также смотрели на Союз неблагожелательно; они объявили, что старые: формы казацкой организации себя изжили — нужны новые. Даже на Дону не было единства. Так, делегация из Черкесска вместе с Кокунко и самозваным сибирским атаманом Дороховым отправилась в Москву лоббировать правительство и Верховный Совет, не согласовав свои действия с Союзом атаманов. Они насмехались над руководством Союза и унижали его достоинство. Проявилось немало других признаков извечной казацкой анархии[303]. Требования казаков о реабилитации были справедливы. Но как только начали выдвигаться другие, более конкретные требования, стало ясно, что многие из них нереальны или задевают права других групп населения. Казаки требуют возвращения всех земель, лесов, рек и природных богатств, некогда принадлежавших им; все соответствующие акты, пришлые после 1917 года, должны быть отменены. Однако до 1917 года средний казак имел больше земли, чем средний русский крестьянин. Вопрос о том, какие именно земли и природные богатства принадлежали казакам, сам по себе довольно сложен, но ведь надо еще учитывать, что за последние семьдесят пять лет произошли массовые перемещения населения. На этих землях были построены заводы, аэропорты, электростанции, целые города. Абсурдно требование казаков передать им управление Ростовом, городом с населением в 1,1 миллиона человек, — что раньше, что теперь казаки там составляют меньшинство, как, впрочем, и в городах поменьше, Краснодаре и Ставрополе. Некоторые казацкие активисты требовали «репатриации» (то есть изгнания) всех нерусских, например армян и грузин. Но «кавказцы» были только малой частью новых поселенцев, и как только казаки задели права русских (или некоторых малых народностей Кавказа), они были обречены на враждебное отношение и месть. За пределами Дона и Кубани требования казаков выглядели еще менее реалистическими. Казацкое руководство посылало жалобы и требования президентам Киргизии, Молдавии и Казахстана, но те не торопились с ответами. Казаки протестовали и против возвращения Японии Курильских островов, ссылаясь на то, что среди их открывателей были казаки. Они требовали проведения референдума в Биробиджане о будущем Еврейской автономной области, ибо эта область, по их мнению, была незаконно создана на казачьих землях шестьдесят лет назад[304]. В этом их поддержали сионистские лидеры, которые никогда не испытывали восторга по поводу еврейской автономии на Дальнем Востоке. Но более чем сомнительно, что русское большинство в Биробиджане намерено стать частью казачьего автономного района.

Одним из первых актов казачьего круга в 1991 году было решение о создании собственных банка и биржи для финансирования своей деятельности. Впрочем, это решение вряд ли привлекло особое внимание, чего не скажешь о сепаратистских лозунгах. Выдвигая их, казаки с одной стороны, клялись в вечной преданности России и готовности защищать ее от любых врагов, с другой — требовали собственной автономии и даже республики на Дону, ссылаясь при этом на закон от 26 апреля 1991 года о реабилитации народов, пострадавших от репрессий. Таким образом, казаки считали себя народом, отличным от русских, и выступали одновременно и как русские патриоты, и как сепаратисты[305]. Они требовали более сильного руководства в Москве и в то же время угрожали блокировать поставки продовольствия с Дона и Кубани в Москву и Санкт-Петербург.

Чтобы придать больше веса своим требованиям, донское казачье руководство призвало всех казаков записываться в военные формирования. Политические противники, такие, как Н. Передистый, редактор газеты «Демократический Дон», подверглись нападкам и избиениям[306]. Казацкие отряды отправились на рынки и железнодорожные станции в качестве «народных мстителей», дабы навести порядок и восстановить законность. Двое из шести арестованных за эти действия имели преступное прошлое: один сидел за изнасилование, другой — за спекуляцию. На станциях казаки вскрывали багаж пассажиров и отнимали мясо, масло и другие продукты. На рынке они потребовали, чтобы торговец снизил цену на лук и мандарины с 20 до 15 рублей, а получив отказ, забрали товар и раздали его нескольким детским домам и школам[307]. Перед походом казаки явились в церковь за благословением; священник, который дал его, вероятно, не знал об их намерениях. Куда бы они ни приходили, они кричали: «Долой инородцев!» Игра в робин гудов не всегда была невинна: в Новочеркасске группа молодых казаков забила человека насмерть только потому, что он был похож на армянина или грузина. Однако даже если помыслы казаков оставались в целом чистыми, то попытки создать альтернативные структуры и бросить вызов властям путем насилия и террора были совершенно неприемлемы. Это создавало проблемы даже для русской правой, которая рада была видеть в казаках штурмовиков, но не могла позволить себе потерять поддержку русских, к которым казаки предъявляли чрезмерные требования как в Ростове, так и в Москве.

Казацкое руководство пыталось лоббировать Министерство обороны и командование сухопутных войск, предлагая, как встарь, свои услуги по защите границ России. Они предлагали создать танковые и моторизованные части, укомплектованные одними казаками. Но армия не могла им помочь. По экономическим причинам командованию пришлось уволить в запас сотни тысяч кадровых солдат и офицеров, и создавать новые формирования оно было не в состоянии. Некоторые казацкие руководители грозили, что, если не дать занятия молодым казакам, они найдут другой выход своей воинственности. Среди них уже стала популярной романтика белой армии, и в Ростове появились подразделения, носящие имена Корнилова и Шкуро[308].

Некоторые лидеры казачества, вероятно, не одобряли этот поворот к крайней правой. Среди них были не только бывшие коммунисты, ненавидящие имя Корнилова. Более сведущие знали, что отношения между казаками и белыми никогда не были особенно тесными. Они полагали политически неразумным строить свою идеологию на экстремистском фундаменте. Однако на деле возрождение казачества приняло за основу определенные традиции, которые были заложены идеологами казачьей эмиграции вроде Ивана Родионова, профашистского автора, распространявшего из Берлина ярую черносотенную пропаганду. Эту традицию продолжил литературный журнал «Кубань» — наиболее последовательный из крайних правых литературно-политических ежемесячников и самый малотиражный (в 1992 году — 20 тысяч экземпляров). Когда новое казачье руководство попыталось продемонстрировать свою силу на крестном ходе в честь св. Серафима Саровского в Дивееве, туда прибыло менее двух сотен человек, в основном с Кубани. Однако, как это всегда бывает, экстремисты шумели больше всех и привлекли к себе максимум внимания. Именно они формируют образ казачества в общественном сознании.

Возрождение казачьих организаций в 1990 году было в какой-то степени естественным, если вспомнить о кризисе центральной власти. Конфликты между казаками и различными народностями Кавказа также возникли не на пустом месте. То, что казачье самосознание и традиции выжили, было неожиданностью только в одном смысле: оказалось, что эффективность советского воспитания и идеологической обработки не настолько высока, как можно было вообразить. Искоренить некоторые старые традиции не удалось. Требования казаков реабилитировать их как группу населения справедливы. Однако требования политической автономии нереальны, ибо казаки ни в одном регионе не составляют большинства. Кроме того, экономические, социальные и демографические перемены последних семидесяти лет необратимы. Борьба казаков за свои права — какими они их видят — неизбежно порождает политические и силовые конфликты не только с местными нерусскими народностями, но и с русскими. Казаки были правы, сопротивляясь давлению чеченцев, которые желали изгнать их из мест, где они поколениями возделывали землю. Однако подобные конфликты могут быть разрешены только путем переговоров. В то же время нельзя отрицать права казаков на культурную автономию: собственные школы, «казацкий факультет» в Кубанском университете, производство фильмов о казаках и даже Казачью энциклопедию[309].

Весьма сомнительно, что поддержка московской крайней правой пойдет на пользу казачьему делу. В своих заявлениях атаманы были в общем-то весьма осторожны; они были поглощены собственными внутренними и внешними конфликтами и не увлекались атимасонскими и антиеврейскими кампаниями[310]. Врагами казаков в Новочеркасске и на Северном Кавказе были не масоны и не сионисты. Более того, их лидерам следовало первым делом разобраться с фундаментальными разногласиями среди казаков — например, сельское хозяйство на Дону и Кубани: быть ему частным или коллективным, как того хотят бывшие коммунисты? Что касается идеологических наставников казаков, то они желали большего, чем возрождение фольклора: по их мнению, казаки должны твердо занять крайние правые позиции в политическом спектре. Идеологи пытались убедить своих последователей, что московские демократы и политические реформаторы вроде Яковлева — посланцы Антихриста и что хороший казак должен читать только антимасонские и антиеврейские писания, словно это самое главное в деле казацкого возрождения[311]. Если идеологи из «Кубани» добьются своего, события 1918–1919 годов могут повториться, а то, что они завершились катастрофой, это идеологов, по-видимому, не пугает. Однако возрождение казачества отнюдь не монополия крайней правой. Если в вопросе о том, является ли казачество социальной прослойкой, этносом или субэтносом, единодушия пока нет, то по поводу руководства разногласия еще резче. Большинство новых атаманов — бывшие партаппаратчики или директора колхозов и совхозов, вырядившиеся в причудливые мундиры. Они хотели бы сохранить как можно больше социально-экономических черт советского режима. Они противятся, например, деколлективизации сельского хозяйства и полагают, что возрождение казачества должно быть национальным и фольклорным по форме, но советским по содержанию. Возрождение казачества — отражение национал-большевистского ренессанса. Но среди казаков есть и другие силы — они поддерживают правительство России, а не «патриотическую оппозицию»; они понимают, что появилась неповторимая возможность создать новый казацкий средний класс и что в наше время чековая книжка — более сильное оружие, чем шашка и даже танк[312].

Вскоре после своего политического возрождения казачество пережило несколько расколов, разногласия были и внутри регионов (соперничество между Радой и Войском на Кубани). Донские казаки поддержали абхазов (мусульман) в борьбе с грузинами, другие казаки оказались на стороне грузин (христиан). Мещерякова, «красного атамана», сменил «белый» — Альберт Ветров. Однако различия между красными и белыми не всегда видны невооруженным глазом. И те и другие хотят изгнать армян и других «инородцев» с Северного Кавказа. И те и другие против приватизации сельского хозяйства. И те и другие сотрудничают с русской правой: одни с более умеренным крылом, другие — с экстремистами.

Коммунизм был par excellence врагом казаков в течение многих десятилетий. В 20–30-е годы он поставил казачество на грань уничтожения. И вот в постсоветскую эпоху казаки оказались в одном лагере со своими злейшими врагами — коалиция на первый взгляд странная, однако в этом есть своя логика. Сотрудничество между правой и большевиками — всеобщее явление, но оно нашло особенно яркое выражение в случае с казачеством[313].

Глава тринадцатая «ПАМЯТЬ»

«Память» — общее наименование группировок крайней правой, возникших в Москве, Ленинграде (Санкт-Петербурге) я других городах России в 80-е годы. Несмотря на примитивность идеологии и организации, «Память» устроила себе невероятную рекламу с самых первых дней своей политической деятельности в начале гласности: вероятно, на каждого члена «Памяти» приходится по статье в русской и западной печати[314]. Кроме того, множество телевизионных программ освещали акции «Памяти». Если предположить, что главной целью «Памяти» было привлечение максимального внимания средств массовой информации, то движение добилось поразительных успехов[315].

Точные сведения о происхождении «Памяти» отсутствуют. Согласно достаточно надежным источникам, в конце 70-х годов возникло большое количество патриотических групп, занимавшихся на добровольных началах культурной деятельностью, например реставрацией церквей и памятников в Москве и ее окрестностях. Существовал также «клуб любителей книги», который устраивал встречи с такими поэтами, как Куняев, Чуев, Сорокин, Ноздреев, и прозаиками вроде Шевцова, Дмитрия Жукова и Чивилихина. Там читали и классиков (Тютчева). Устраивались митинги в годовщины Куликовской и Бородинской битв, памяти Шаляпина и Циолковского. В то время эти группы действовали под эгидой официальных учреждений — например, Министерства гражданской авиации, музея Островского. С 1983 года центрами «Памяти» становятся дворцы культуры Метростроя и имени Горбунова. Среди первых членов были некоторые художники, скульпторы, композиторы, — но также и рабочие; большинство были членами партии. Деятельность этих групп мало освещалась печатью и была, безусловно, конструктивной[316]. Название «Память» появилось в 1983 году — оно было дано по одноименному роману Чивилихина, опубликованному годом ранее.

Дмитрий Васильев, фотограф, до того учившийся на актера, присоединился к «Памяти» в 1984 году. Он активно функционировал на задворках патриотических кругов, был способным шоуменом и ярким оратором-демагогом. Проработав несколько лет помощником известного и модного художника Ильи Глазунова, он приобрел обширные связи в правых кругах. Васильев оказался самой динамичной фигурой в «Памяти», и под его руководством движение стало стремительно политизироваться. Оно было зарегистрировано как историко-патриотическое объединение. Поначалу главной темой его пропагандистских выступлений была борьба с алкоголизмом, но вскоре все захлестнула антиеврейская кампания, связанная в первую очередь с разрушением национальных памятников в Москве, что приписывалось еврейским архитекторам. В пропаганде «Памяти» наиболее часто цитируемым документом стали «Протоколы сионских мудрецов». Когда на одного из руководителей «Памяти» — Е. Бехтереву — на московской улице напали грабители и ранили ее, широкая общественность была тут же оповещена о нападении сионистов, хотя пойманный грабитель оказался профессиональным преступником чисто «арийского» происхождения. Политизация изменила характер «Памяти». Некоторые прежние сторонники покинули движение, некоторые умерли; иные, разделяя в целом взгляды Васильева, не сработались с ним по причинам личного характера: Васильев явно стремился стать единоличным лидером. Разногласия в основном касались стиля деятельности. «Память» с самого начала было движением активистов-патриотов, и Васильевский радикализм не был здесь в новинку. До 1985 года был необходим акцент именно на культурной деятельности, так как монополия партии в области политики была безусловной и не Могла даже обсуждаться. Но после 1985 года политизация «Памяти» стала неизбежной — это случилось бы и без Васильева.

Отцов основателей «Памяти» беспокоили дешевые театральные эффекты Васильева: он мог появиться на митинге с накладной бородой, заявляя, что маскировка ему нужна, чтобы спасаться от охотящихся за ним гангстеров-сионистов, и что в любом случае жизнь его в смертельной опасности. Назойливость, преувеличения и наглая ложь коробили многих его прежних товарищей. Кроме того, Васильев не мог ужиться с людьми, имевшими собственные представления о стратегии и тактике движения. Он чувствовал себя в ударе, когда шествовал во главе своей преторианской гвардии — молодых людей в черной форме.

Однако, в отличие от непрактичных интеллигентов, поначалу возглавлявших «Память», Васильев добивался нужных результатов. В какой-то степени эта история похожа на ситуацию в лагере крайней правой в Мюнхене в 1921 году после появления Гитлера, изменившего всю политическую обстановку. Обращения «Памяти» распространялись за пределами Москвы в магнитофонных записях, время от времени Васильев сам выезжал с выступлениями. Митинги, на которых он присутствовал лично, привлекали гораздо больше слушателей. Происходили уличные демонстрации — чаще всего на Манежной площади в Москве и в Ленинграде. А однажды Ельцин, тогда — секретарь Московского горкома партии, принял делегацию «Памяти». Общество организовало протесты против строительства мемориала Победы на Поклонной горе, в Ленинграде проходили демонстрации против сноса знаменитой гостиницы «Англетер», где покончил с собой Есенин. В этих акциях протеста участвовали также и те, кто не разделял политической программы «Памяти». В Ленинграде местная организация по охране памятников «Спасение» была, может быть, даже сильнее «Памяти», но главным направлением деятельности движения была все же политическая пропаганда, и именно в этой области «Память» обрела столь широкую известность после 1987 года.

Летом 1987 года несколько руководителей «Памяти» были исключены из КПСС, среди них и президент общества Ким Андреев (должность, впрочем, была в основном представительской). Примерно в то же время несколько советских газет (но не «Правда», не «Труд» и не «Красная звезда») опубликовали большие статьи с критикой деятельности движения[317]. Авторы статей указывали на вещи очевидные: пропаганда «Памяти» на деле не антисионистская, а антиеврейская; доводы ее не новы, а взяты из арсенала «черной сотни» и нацистов; квасной патриотизм «Памяти» подозрителен, а ее фантастические домыслы наносят огромный урон международному престижу страны и дезориентируют советское общество. Эти критические статьи вызвали поток читательских писем с восхвалениями и осуждениями «Памяти» и дали повод к новым статьям. Позиция центральных органов партии в этот период была неоднозначной. «Память» поддерживали высокопоставленные лица из ЦК, КГБ и армии, на местах поддержка была еще более серьезной. «Память» считали важным (пусть даже она несколько заблуждалась) противовесом либералам, в особенности радикальным диссидентам — именно в это время они начали беспокоить власти. У «Памяти» были и противники — в партийном руководстве, средствах массовой информации, даже В КГБ. Однако Горбачев и его приближенные, включая Ельцина, предпочитали замалчивать эту тему и никаких оценок не делали — либо не считали ее достаточно важной, либо не желали открывать новый фронт в период нарастающих политических трудностей. Даже когда деятельность «Памяти» обернулась международным скандалом, партийное руководство продолжало воздерживаться от комментариев. Типичное собрание «Памяти» открывалось звоном церковных колоколов и исполнением патриотических маршей. Затем читали отрывки из произведений патриотических авторов прошлого и настоящего; иногда демонстрировались фильмы о национальных памятниках или красотах русского Севера и Сибири. Далее произносились краткие речи о систематическом разрушении национальных памятников, прежде всего — в Москве, при этом ответственность возлагалась на «сионистских» архитекторов, которые действуют в тесном контакте с чужеродными масонскими врагами матушки-России. Так создавался антураж для появления на сцене Васильева — он мог говорить и час, и два, но порой речь затягивалась на три часа и более. Речи были стандартные, хотя и не без модификаций — в зависимости от текущих событий[318].

Васильев всегда подчеркивал ужасное внутреннее положение страны, но распространялся не столько об экономических бедах, сколько об упадке нравственности: росте преступности, увлечении молодежи рок-музыкой, распаде семейных устоев, алкоголизме; сожалел, что школы и средства массовой информации пренебрегают национальными традициями. Все это не случайно, объяснял он, и причина не в том, что русский народ якобы забыл о своем патриотическом долге, — это результат тщательно и детально разработанного плана международного еврейства и масонства. Каждый русский патриот, настаивал Васильев, должен изучать «Протоколы сионских мудрецов», ибо все, что там предсказано, исполняется. «Протоколы» обнаружены в личной библиотеке Ленина, и если вождь мирового пролетариата считал книгу жизненно важной, то и каждый советский гражданин должен ознакомиться с этим документом, содержащим ключ ко всем мировым событиям.

Речи Васильева были наполнены самыми фантастическими домыслами и обвинениями в адрес евреев и масонов.

Об уничтожении немцами евреев Васильев изрек:

— Кем был Эйхман? Представителем еврейского народа.

О сатанизме: Если взять пластинку рок-музыки и проигрывать ее от конца к началу на скорости не 33 оборота в минуту, а 7–14 оборотов, то можно услышать заклятие Сатаны на английском языке. Мы теряем нашу молодежь, которая тонет в этой американской сионистской антикультуре. Только в одном Ленинграде 2500 дискотек. В магазине на Невском проспекте выставлена картина Сажина, где главный персонаж — дьявол. В магазине часов «Омега», также на Невском, выставлено множество часов с золотой звездой Давида. О йоге: Они хотят заставить нас вдохновляться йогой. Что у нее общего с богатейшей исторической традицией нашего народа? Это просто еще одна уловка, чтобы внедрить у нас суррогаты западной культуры.

Васильев был предельно осторожен, когда высказывался о коммунистической партии. Он называл себя «беспартийным большевиком» и воздавал хвалы Ленину, Сталину, советской армии, КГБ и партийному руководству. Примером благожелательного отношения коммунистического руководства к русской национальной традиции Васильев считал декрет Ленина от 17 мая 1918 года о восстановлении Владимирских ворот Кремля и всего Кремля в целом. В беседе с Луначарским Ленин говорил: жизненно важно, чтобы основы нашей культуры не рухнули. А Сталин в своей знаменитой радиоречи в июле 1941 года назвал всех русских братьями и сестрами и воззвал к образам Александра Невского, Суворова, Кутузова и других военных героев русского прошлого[319].

«Память» объявила, что поддерживает Горбачева и Политбюро в их борьбе за реформы.

Церковь в выступлениях «Памяти» почти не упоминалась, хотя иногда проскальзывали фразы о ее патриотической роли в прошлом, а о монархии вообще не говорилось ни слова. Перемены наступили в 1989–1990 годах. Васильевская «Память» постепенно отошла от партийной идеологии и с большим энтузиазмом подхватила идеологию монархизма и православной церкви. Антисемитизм остался основой ее доктрины, но, поскольку «Протоколы» перестали быть монополией «Памяти» и к тому времени все крайние правые их уже прочитали, «Памяти» пришлось искать новые идеи.

Борьба с алкоголизмом, еще недавно бывшая предметом активной пропаганды, фактически прекратилась. Партийному руководству тоже пришлось отказаться от этой непопулярной идеи.

Однако главная угроза единству «Памяти» пришла не извне, а изнутри. В 1987 году двое давних и ведущих членов объединения, братья Вячеслав и Евгений Поповы, были исключены «за деятельность, направленную на подрыв единства «Памяти». Раскол проявился в канун годовщины Куликовской битвы в Радонеже (ныне Городок). Во время демонстрации, в которой участвовало около пятисот человек, члены объединения попытались установить памятник — работу скульптора-патриота, этому воспрепятствовала милиция. Васильев был против демонстрации силы, но с ним, вероятно, не согласились. Радонежскую акцию возглавил Игорь Сычев, один из главных соперников Васильева. Тот же Сычев, в сопровождении нескольких сот членов «Памяти», возложил венок у памятника Минину и Пожарскому в Москве и организовал демонстрацию на Красной площади, объявил Васильева самозванцем.

Васильев сделал неожиданный дипломатический ход: он предложил левым неформалам выступить с совместным осуждением советской и западной прессы за клевету в адрес правых и левых диссидентов — и одновременно осудить антисемитизм, сионизм и фашизм. Однако демократы не проявили интереса к Васильевской инициативе[320].

Одновременно Васильев мобилизовал нескольких лидеров «Памяти» на подписание большого манифеста под названием «Очищение». Манифест начинался обычными заклинаниями: международный сионистский капитал всеми силами пытается превратить русский народ в рабов сионистских негодяев и алчных спекулянтов; однако благодаря действиям «Памяти», поднявшейся из глубин русского народа, теперь появилась сила, способная сорвать эти злобные планы. Далее говорилось о всякого рода презренных личностях в рядах «Памяти», которые, к прискорбию, пытаются расколоть движение, тем самым сознательно или невольно работая на сионизм.

Список таких личностей был длинным. Он включал не только братьев Поповых, но и Липатникова из Свердловска, провозгласившего себя лидером сибирского движения. Особенно опасными соперниками считались Риверов и Лысенко, руководители ленинградской группировки «Память-3», которые преуспели в организации массовых демонстраций в Румянцевском саду. (На самом деле, Риверов хотел только одного — изучать в Париже кинодело — и мечтал прибыть во французскую столицу знаменитостью, а не безвестным гостем.) Далее в списке упоминалась сычевская фракция «Память-2». С помощью нескольких ветеранов «Памяти», таких, как Г. Фрыгин, Сычев создал в Москве более умеренную и приемлемую для властей группировку. Их главным деянием была попытка уговорить сына Федора Шаляпина, прибывшего в Москву с кратким визитом, стать почетным членом «Памяти-2»[321].

Манифест «Очищение» имеет определенный исторический интерес. Хотя сторонники Васильева продолжали активно действовать в разных сочетаниях, выпуск манифеста был едва ли не последней совместной акцией группы. Больше Васильеву не удалось поднять на одно дело своих боевиков и интеллектуалов, и в дальнейшем их пути разошлись. Александр Дугин и Гейдар Джемаль вынырнули в газетах «День» и «Политика» как самостоятельные идеологи новой правой; Баркашов основал свою политическую партию и стал публиковать собственные произведения[322]. Проследить все расколы и слияния внутри крайней правой почти невозможно: они были столь же часты, как и у левых. Расколы происходили как по личным, так и по идеологическим причинам, а что касается крупных слияний, то на политическом горизонте 1988–1989 годов не появилось ни Гитлера, ни Муссолини, способных объединить различные секты.

Среди лидеров правой были экзотические фигуры, но никто не мог сравниться с Валерием Емельяновым, востоковедом по образованию. Его ВАСАМФ (Всеобщий антисионистский и антимасонский фронт) возник раньше «Памяти» — первое упоминание о нем появилось в книге Емельянова «Десионизация», опубликованной в Париже в 1979 году (книга также вышла на арабском языке в Дамаске большим тиражом). Емельянов внес нечто новое: христианство, оказывается, — это сионистская секта, Иисус Христос был масоном, а креститель России князь Владимир — сыном еврейки и внуком раввина.

В 1980 году Емельянов был арестован по обвинению в убийстве жены Тамары. Емельянов расчленил ее тело, а затем попросил своего приятеля Бакирова помочь ему сжечь огромный мешок, содержавший, как он объяснил, сионистскую литературу. Избавиться от трупа оказалось труднее, чем предполагал Емельянов: уже на следующий день останки были обнаружены и Емельянова арестовали. В сентябре 1980 года дело поступило на слушание в московский суд. На процессе Емельянов пытался доказать, что жену убили сионисты, но даже его адвокат не принял этой версии. Мать Тамары, простая женщина, спрашивала: «Почему сионисты убили ее, а не его?» В ходе слушания дело не прояснилось, главного свидетеля Бакирова найти не удалось. Позднее стало известно, что он был сотрудником КГБ.

У Емельянова оказались могущественные покровители. Хотя прокурор требовал приговора по статье об убийстве при отягчающих обстоятельствах, суд вынес определение о помещении Емельянова в психиатрическую больницу — знаменитый институт им. Сербского. Через несколько лет он оказался на свободе, причем как это произошло, не знали ни в институте, ни в Министерстве здравоохранения[323].

Почти сразу же после своего освобождения в 1987 году Емельянов присоединился к «Памяти» и стал ведущим оратором на ее собраниях. Однако ветераны объединения, в том числе Васильев, отвергли претензии Емельянова на руководство, а его языческие идеи пришли в противоречие с новой ориентацией «Памяти» — на православие. Емельянов оказался слишком крайним даже для неоязычников, в 1990 году его исключили и из их группировки.

В 1991 году емельяновская группа «Памяти» насчитывала несколько десятков членов, они создали в Москве военно-спортивный клуб, но активности проявляли мало. Несколько лет в помощниках Емельянова ходил А. Добровольский. Он начал свою политическую карьеру в группе диссидентов-демократов Галанскова и Гинзбурга и, как стало ясно на суде по делу группы, был агентом КГБ — либо с самого начала, либо согласился на сотрудничество уже в тюрьме. Показания Добровольского помогли отправить его товарищей в тюрьму на длительные сроки. После освобождения Добровольский перешел к крайне правым и написал несколько статей — «Жертвы темных сил», «Алхимия духа», «Арома-йога», — получивших широкое хождение в самиздате[324].

Некоторые обозреватели крайней правой полагают, что ВАСАМФ, строго говоря, не был русским движением, ибо он боролся за освобождение всего человечества от «еврейского ярма» и в его программе арабам (особенно ООП) уделялось больше внимания, чем русским. Не исключено, что ВАСАМФ, да и другие группы, могли формироваться с учетом зарубежных политических интересов и подпитываться зарубежными финансами.

Очень трудно говорить о «Памяти» как о едином целом — отчасти по причине множества расколов, но главное в другом: «Память» стремится быть движением, а не политической партией со своей особой, детально разработанной программой. Васильев однажды писал, что народное движение не должно иметь политической программы, ибо духовное возрождение по самому своему характеру не политический процесс[325]. Он мог бы добавить, что конкретная социально-политическая платформа непременно снижает привлекательность такого движения для масс. Яростных нападок на евреев и масонов было достаточно, чтобы обеспечить «Памяти» специфику и приток сторонников. К этому можно добавить озабоченность «Памяти» экологическими проблемами — в объединении нет человека, который не выступал бы за чистый воздух и чистую воду, или, по крайней мере, не делал бы вид, что это его волнует. Вдобавок ко всему «Память» брала на вооружение имена выдающихся русских деятелей прошлого — от Александра Невского до Столыпина, выступала против «американизации» русской культуры и прочих «чуждых влияний». Но эта терминология была общей для всей русской правой.

Особенностью «Памяти» была ее оппозиция войне в Афганистане, которую она называла «преступной»[326]. Впрочем, в декабре 1987 года для этого не нужно было особой смелости — все знали, что война крайне непопулярна, что руководство страны отчаянно старается выбраться из афганской авантюры и окончание войны — лишь вопрос времени.

Нарочитая расплывчатость идеологии «Памяти» была заметна на всем пути объединения, начиная с его благосклонного отношения к советскому строю и коммунистической партии. Это нейтрализовало власти и обеспечивало поддержку хотя бы некоторых видных интеллигентов.

Когда известных писателей — Распутина, Проскурина, Белова — спрашивали об их отношении к «Памяти», те отвечали, что, хотя они не являются ее членами, не разделяют все ее взгляды и не одобряют все ее действия, они верят, что деятельность «Памяти» в целом положительна и ее не следует отвергать как фашистскую, чисто негативную силу, что бы ни говорили либералы[327].

Либералы требовали, чтобы «Память» судили по 74 статье Уголовного кодекса («возбуждение расовой ненависти»). Но самой серьезной санкцией, которую применили к Васильевской «Памяти», было предупреждение КГБ (от 28 мая 1988 года) о недопустимости «антиобщественных действий, могущих привести к национальной розни»[328]. На какое-то время после этого «Память», вспомнив старые традиции, погрузилась в культурную деятельность — занялась восстановлением московских монастырей: Свято-Донского, Свято-Данилова и прочих. Тогда же несколько членов «Памяти» организовали где-то в Ярославской области кооператив по выращиванию свиней и экологически чистых овощей[329]. Впоследствии пошли слухи, что деятельность московской «Памяти» финансируется из доходов кооператива, но этому не слишком верили.

Интерес иностранных корреспондентов к «Памяти» не ослабевал, при том что внутри объединения продолжался раскол. Для умеренных русских националистов Васильев был слишком радикален, для безумных маргиналов — слишком осторожен. За разрывом с ленинградским отделением последовали расколы в Москве. Группа воинствующих членов организации во главе с врачом Филимоновым в октябре 1989 года исключила Васильева из «Памяти» за «моральное разложение, финансовые махинации и идеологические отклонения». «Идеологические» обвинения были связаны с семинаром, который Дугин и Джемаль («негодяи и сатанисты») проводили, не затрагивая религиозных вопросов. Программа семинара, как утверждалось, оскорбляла чувства верующих. За спиной Филимонова стояла загадочная личность по имени Виктор Антонов, он был астрологом, а в прошлом — личным консультантом Васильева[330].

Для васильевцев наступили трудные времена. Интеллигенты покинули «Память». Джемаль понял, хотя и с запозданием, что мусульманину нет места в движении, которое становилось все более православным по духу. Он стал активистом мусульманской общины и апологетом Саддама Хусейна. Его коллега Дугин, как уже упоминалось, открыл для себя интеллектуальные богатства французской Nouvelle Droite.

Группа Васильева сократилась до нескольких десятков человек. Было похоже, что настали дни филимоновцев. В январе 1989 года они опубликовали в самиздате социо-политико-экономический манифест, по духу мало отличавшийся от идеологии «Памяти-1», но более подробный, чем все написанное Васильевым. Возник, однако, конфуз, когда два советских специалиста обнаружили, что большие куски манифеста заимствованы из программы Германской национал-социалистической рабочей партии[331]. Согласно некоторым источникам, автором манифеста был молодой человек по имени Виктор Якушев. Его имя уже упоминалось выше, правда, в другом контексте. Позднее, осенью 1990 года, он стал во главе откровенно нацистской группировки в Москве — Национал-социалистического союза[332]. Необходимо отметить еще одну раскольническую группу, которая, несмотря на свою малочисленность, вызвала крупный скандал, повлиявший на деятельность всей русской правой. Заводской бригадир Константин Смирнов-Осташвили покинул «Память-1» в конце 1987 года. Он жаловался, что группа ничего не делает, Васильев много болтает, призывает своих сторонников выжидать, а сам пока что становится миллионером[333].

Смирнов-Осташвили жаждал действий; вместе с небольшой группой своих последователей он основал «Союз за национально-пропорциональное представительство — Память». Программа его вкратце сводилась к следующему: поскольку евреи составляют 0,69 % населения России, процент евреев во всех областях занятий не должен превышать этой доли[334]. Далее, все полуевреи должны считаться евреями[335]. Группа Смирнова-Осташвили угрожала евреям гигантским погромом и требовала немедленно прекратить еврейскую эмиграцию, чтобы евреи не ушли от справедливого суда. (Иногда группа заявляла, что готова согласиться на исход евреев, но при условии, что мировое еврейство заплатит по 100 тысяч рублей за каждого эмигранта.) Далее манифест требовал увеличения бюджета КГБ и реабилитации Емельянова, несправедливо осужденного за убийство жены. Емельянов был весьма благодарен за поддержку, он остался верным сторонником Смирнова-Осташвили и во время суда лад ним, когда прочие лидеры крайней правой уже давно со Смирновым-Осташвили разошлись.

Известность пришла к Смирнову-Осташвили после акции 18 января 1990 года, когда его сторонники пытались сорвать собрание либеральной писательской труппы «Апрель» в Центральном доме литераторов. Примерно тридцать — сорок хулиганов ворвались в зал, некоторое время терроризировали присутствующих, угрожая жуткими последствиями, и ушли, объявив, что они еще вернутся. У одного пожилого литератора разбили очки. Милиция, как обычно в таких случаях, прибыла с большим опозданием. Некоторых из нападавших впоследствии задержали, но после установления личности отпустили.

Об инциденте много писали, и вскоре обнаружилось, что это был не спонтанный взрыв чувств, а тщательно подготовленная акция. Писатели подали официальную жалобу, однако представитель КГБ по связям с прессой генерал Карабанов ответил, что не считает дело достойным рассмотрения в суде. Это еще более разгневало либеральных писателей, которые продолжали настаивать на разоблачении идеологических интриганов, стоявших за спиной Смирнова-Осташвили.

Со своей стороны, правые посмеивались над инцидентом: зачем-де создавать из мухи слона? В конце концов Смирнов-Осташвили — человек психически неустойчивый, ничего особенного, не произошло, никто не пострадал, другое дело — конфликты в Средней Азии и на Кавказе, где гибнут десятки людей. Распространялись даже слухи, что «Апрель» сам инсценировал инцидент. Либералы отвечали, что это проявление «обыкновенного русского фашизма» (Старовойтова) и если с самого начала не оказать ему сопротивления, он поднимет голову. Все фашистские движения начинали с «малых дел», говорили либералы, а не с «похода на Рим».

Собственный журнал Смирнова-Осташвили описью вал события так. Голодный рабочий (Смирнов-Осташвили) случайно зашел в ЦДЛ и страшно разгневался, увидев на столах горы деликатесов, которых нигде больше нельзя достать[336]. Позднее Смирнов-Осташвили приводил и другие объяснения; и вообще, он-де один из лучших московских полемистов и он еще покажет либералам — даже Евтушенко не сможет противостоять ему в споре больше трех минут. Наконец 24 июля 1990 года началось слушание дела Смирнова-Осташвили в московском суде. Процесс продолжался десять недель. Обвиняемый вел себя как человек самоуверенный, но весьма ограниченного интеллекта. Сначала он потребовал себе адвоката из Германии (любого адвоката, лишь бы из Германии!); затем начал утверждать, что только Курт Вальдхайм может понять его и Вальдхайма надлежит пригласить на заседание суда. Затем Смирнов-Осташвили бежал и через две недели был арестован в парикмахерской. Когда был оглашен приговор, он отказался признать его, заявив, что «Советский Союз — оккупированная страна»[337]. Процесс широко освещался в иностранной печати, так как оппоненты Смирнова-Осташвили, в том числе несколько писателей, почти ежедневно посещали зал суда, а его сторонники устраивали перед зданием суда демонстрации и раздавали свои издания. Это было идеальным местом для знакомства со взглядами крайней правой. На самом деле процесс не открыл ничего нового тем, кто изучал маргинальные группировки. Смирнов-Осташвили разъяснил свою позицию еще до начала процесса в нескольких длинных интервью: Васильев — марионетка и мошенник; время для дискуссий с либералами закончилось; его группа не собирается устраивать еврейские погромы, а только призывает отдать евреев под суд за преступления против русского народа[338].

Крайняя правая называла процесс фарсом, но не особенно поддерживала обвиняемого. Лишь одна из групп, отколовшаяся от «Памяти» (руководимая Александром Кулаковым и Свешниковым), послала к суду демонстрантов, выряженных в мундиры. Другие руководители крайней правой вели себя сдержанно: Смирнов-Осташвили стал явно неудобной фигурой. Как отмечала одна московская газета, не только лидеры «патриотов», но и рядовые члены «Памяти» чурались его, как «дьявола, попахивающего серой»[339]. Друзья Смирнова-Осташвили жаловались, что только газета «Памяти» в Новосибирске, а также «Ситуация», «Воскресение» и национал-большевики из «Молодой гвардии» поддержали его — прочая «патриотическая» пресса хранила молчание. Некоторые газеты («Ветеран, «Московский литератор») даже высказывали предположение, что он провокатор и, возможно, еврейского происхождения[340]. (Бабка Смирнова-Осташвили была Штолътенберг — эта фамилия немецкая, а не еврейская.) Два года заключения — такой приговор вынес суд 12 октября 1990 года. Смирнов-Осташвили был отправлен в лагерь; все думали, он выйдет на свободу через девять — двенадцать месяцев. Сам он хвастался, что под его влиянием весь лагерь, включая администрацию, через полгода обратится в «патриотизм». Однако 26 апреля 1991 года Смирнов-Осташвили повесился. Одни утверждали, что причина самоубийства — общая депрессия или же издевательства солагерников по поводу его якобы еврейского происхождения. Другие, как и предполагалось, доказывали, что это типичный случай «сионистского ритуального убийства», а убийцы — писатели из группы «Апрель»[341]. Ведь не случайно он умер в апреле… Сторонники Смирнова-Осташвили требовали от властей расследования. Оно было проведено, но результаты его не появились в печати. Таким образом, деятельность Смирнова-Осташвили, как и прочих активистов «Памяти», остается во многом загадкой. Смирнов-Осташвили нередко хвастал тесными связями с КГБ, но то же делали и другие руководители правых группировок; возможно, что он-то как раз блефовал. Если Смирнов-Осташвили и в самом деле был убит, вряд ли здесь замешана политика: этот неустойчивый человек явно принес своему делу больше вреда, чем пользы. Он был не козырной картой, а бременем для крайней правой. Следует наконец упомянуть еще об одной фракции «Памяти». В 1987 году, когда Смирнов-Осташвили с отвращением покинул группу Васильева, от нее откололся также художник Игорь Сычев с несколькими сторонниками. Вероятно, группа Сычева была более серьезным конкурентом васильевцам. Если другие фракции в основном печатали листовки, а васильевцы давали интервью, то сычевцы в 1988–1990 годах выходили на улицы Москвы. Они возложили венки на могилу генерала Брусилова — военачальника времен первой мировой войны, добровольно работали на восстановлении нескольких кладбищ, сорвали предвыборный митинг главного редактора «Огонька» Виталия Коротича и несколько раз устраивали демонстрации перед телецентром в Останкино — советское телевидение они называли «тель-авидение»[342]. Всего они участвовали примерно в 90 акциях вроде митинга памяти последнего царя или митингов протеста против антирусских настроений в Прибалтике.

Идеология сычевцев, мягко говоря, электична. Они устраивают демонстрации как в память последнего царя, так и в память Сталина. Их нападки направлены скорее против «красного сионизма» (то есть марксизма), чем против «жидомасонских заговорщиков»[343]. Постепенно Сычев (как и Васильев) отошел от национал-большевизма и воодушевился идеями «народной монархии». Некоторые партийные круги явно предпочитали сычевцев другим фракциям «Памяти» — статьи об этом появлялись в печати[344].

Осенью 1990 года Сычев неожиданно появился на приеме, организованном еврейской общиной Москвы, и заявил, что его группа — не фашистская и не антисемитская и против евреев ничего не имеет[345]. В интервью популярному еженедельнику «КоммерсантЪ» он заявил: «Теперь мы начинаем понимать, что главная цель сионизма — создание еврейского государства в Израиле», а раз так, его группа никоим образом не противится этому. Кроме того, неправильно считать, что евреи виноваты во всех преступлениях, например в убийстве царской семьи или геноциде против русского народа. Ведь и в белом движении было много евреев и сионистов. Это был неожиданный и поразительный сдвиг, но — кратковременный: уже в следующем году антиеврейские демонстрации группы возобновились. Неизменной оставалась вражда между Сычевым и Васильевым. Васильев не только приписывал своему сопернику еврейских дедушек и бабушек, но и доказывал, что Сычев состоит в родстве с Троцким. Для Сычева же Васильев — агент-провокатор, а не искренний воинствующий патриот.

После кризиса 1989 года, когда группа Васильева едва не исчезла со сцены, неожиданно быстро возродилась «Память-1», тогда как некоторые ее соперники прекратили существование. После смерти Смирнова-Осташвили его группа исчезла; Александр Кулаков, твердо поддерживавший Смирнова-Осташвили, сначала решил исключить слово «память» из названия своей группы, а затем (возможно, временно) перешел в буддизм. Филимонов некоторое время работал в монастырях и на кладбищах, а затем основал недолго просуществовавший правый журнал «Положение дел».

Поле битвы осталось за Васильевым и в меньшей степени — за Сычевым; обе группы склонялись к идеям монархии и церкви. Трудно судить, было ли их обращение к монархизму искренним, однако ясно, что сближение с церковью было тактическим маневром, ибо ни тот, ни другой не были набожными христианами. Васильевцы надеялись, что церковь окажет им хоть какое-то покровительство и что там — это еще важнее — они найдут новых сторонников. Даже те церковные руководители, которые колебались в отношении «Памяти» или отвергали ее, не осуждали открыто этих новообращенных, весьма далеких от православной истовости, но зато всегда готовых предоставить молодых людей в черной форме для охраны церковных шествий. Черное, говорил Васильев, в России — цвет траура, здесь он не имеет ничего общего с чернорубашечниками Муссолини, эсэсовцами или британскими фашистами Мосли. Правда, васильевцы украшали себя всякого рода значками, носили ремни и высокие сапоги, а это уж вовсе не траурные атрибуты.

Новый журнал объединения — все с тем же названием «Память» — начал выходить в 1990 году. Он отражал новую идеологию и внешним оформлением, и содержанием[346]. Оформление было весьма необычным: этот журнал, единственный в России, применял старую орфографию, отмененную в 1918 году. Как объясняла «Память», согласно учению православной церкви, только старая орфография является правильной. На деле, церковь в своих официальных публикациях пользовалась новой орфографией и даже в условиях гласности не собиралась возвращаться к старой, так что объяснение выглядело не слишком убедительным[347].

В новом журнале «Памяти» постоянно упоминаются церковные праздники, святые, публикуются материалы на религиозные темы. Часто встречается имя царя-мученика Николая II, подчеркивается связь «Памяти» с идеей монархии. Нового русского монарха должен назначить собор, подобный боярскому собору 1613 года, выдвинувшему Михаила Романова. Поскольку «Память» в принципе отвергает демократию, журнал по возможности избегает слова «выборы». «Память» не называет имени своего кандидата, но откровенно отвергает претензии Владимира Кирилловича на трон. Царем должен быть некто, достойный этого высокого положения, — возможно, кто-то вроде Дмитрия Васильева.

Одновременно продолжается борьба с всемирным жидомасонским заговором, но она отходит на второй план, главное — новое, «положительное» содержание идеологии «Памяти»[348]. Кроме того, появляются новые враги, которых следует обозначить и разоблачить: грузинские и прочие сепаратисты[349].

В общем и целом новый журнал производит впечатление очень старомодного издания — и внешне, и по содержанию. Возникает мысль, что у редакторов не хватает материала, чтобы заполнить имеющиеся в их распоряжении шестнадцать полос, поэтому они печатают речи и статьи многолетней давности и помещают всякого рода символические рисунки. В 1991 году «Память» имела не только печатный орган, но и небольшую радиостанцию, которая 30 сентября начала транслировать часовую вечернюю программу. Как финансировалась эта деятельность и насколько она повысила привлекательность «Памяти»? На первый вопрос ответа нет. Согласно официальной версии, памятниковский «кибуц» в Ярославской области ежегодно перечислял в бюджет объединения полмиллиона рублей, но даже если это и правда, вряд ли этой суммы было достаточно для содержания радиостанции и покрытия прочих расходов. Отношение «Памяти» к армии и КГБ всегда было благожелательным: «Мы не должны их разрушать». Более чем вероятно, что хотя бы часть поддержки шла из этих источников[350].

Несмотря на развитие пропагандистского аппарата «Памяти», влияние объединения не увеличилось. В 1987–1988 годах оно занимало почти монопольное положение в кругах крайней правой, ее демонстрации одни считали дерзкими, другие — скандальными и шокирующими. Но к 1991 году внутри крайней правой возникла сильнейшая конкуренция, и прежняя магия названия «Память» перестала действовать. Интерес средств массовой информации к «Памяти» тоже спал. Однако Васильев не сдался. В феврале 1992 года он со своими сторонниками ворвался без приглашения на Съезд гражданских и патриотических организаций, проходивший в Москве, и заставил организаторов предоставить ему слово[351]. Впрочем, речь Васильева ничем не отличалась от выступлений других ораторов: положение-де плохое и продолжает ухудшаться; чтобы вывести страну из кризиса, нужна сильная рука. Когда дело дошло до столкновения между «Памятью» и некоторыми ее бывшими членами, присутствовавшими на съезде, казакам, наблюдавшим за порядком в зале, пришлось вмешаться — орудуя нагайками, они разделили враждующие группировки. «Память» не только утратила монополию, ее обошли с фланга. 21 декабря 1991 года Емельянов, старый соперник Васильева, назначил себя главой «всемирного российского правительства» и выразил готовность сотрудничать с Президентом России и его администрацией, «не стесняясь при этом» вступать с ними в конфронтацию[352]. Понятно, что Емельянова нельзя было считать серьезным соперником, однако на влияние в мире правой и соответствующие блага стали претендовать и другие новые патриотические организации. Емельянов был не единственным, кто выдвинул себя на роль альтернативного правителя. «Русская партия» обошла его и объявила о формировании русского правительства с участием генерала Филатова и Фомичева — редактора «Пульса Тушина»[353]. Приверженцы «Памяти», конечно, были обижены, что их исторические заслуги не получили должной оценки. Но в политике нет благодарности, и, вместо того чтобы найти Васильеву и его объединению почетное место, патриотические организации «новой волны» сочли «Память» политическим конфузом и предложили даже снять само название — дабы оно не вызывало отрицательных эмоций. Они по-прежнему защищают «Память» от нападок либералов — по принципу «справа врагов нет», — однако предпочитают держаться от нее на расстоянии.

В историческом ракурсе «Память» можно назвать предтечей. Она первой вышла на арену — теперь там целая толпа. У этого движения был запас сил, были многочисленные сторонники, но «Память» не смогла использовать свой потенциал[354]. Те хорошо известные приемы, которые на первых порах привлекали к Васильеву внимание, впоследствии создали ему лишь печальную известность, ибо он не сумел воспитать в себе серьезного руководителя, а из своих сторонников сделать приемлемое для многих политическое движение. На это у него не хватило ни способностей, ни политического кругозора. «Память» заимствовала из черносотенной традиции много такого, что могло бы принести успех в стране, где царит едва ли не поголовная политическая безграмотность; в политической изощренности просто не было нужды. Как показывает феномен Жириновского, примитивная клоунада и апелляция к низменным инстинктам могут дать несомненный политический эффект. Провал «Памяти» говорит о том, что посткоммунистические группировки крайней правой нуждаются в обновлении стиля и содержания[355]. Реанимация лозунгов «черной сотни» и «Протоколов» способна принести лишь ограниченный успех, Гитлер и Муссолини не могут служить наставниками в этой совершенно новой ситуации. Общая обстановка в посткоммунистической России благоприятствует появлению сильного популистского движения, тяготеющего к крайней правой. Однако у «Памяти» не оказалось достаточно творческих сил, чтобы оседлать эту волну.

Глава четырнадцатая

Возрождение православной церкви

Согласно опросу общественного мнения, проведенному в Советском Союзе в июне 1991 года, Русской православной церкви доверяли 63 процента опрошенных, а коммунистической партии — всего 18. Спустя несколько месяцев разрыв в пользу православной церкви стал еще больше. Но был и второй вопрос: верующий ли вы? Положительный ответ на него дали всего лишь от 8 до 12 процентов опрошенных[356].

В этих двух группах цифр — вся дилемма религиозной ситуации в России. С одной стороны, существует твердое убеждение в том, что после банкротства коммунистической идеологии необходим новый источник веры и моральных ценностей, чтобы заполнить духовный вакуум и сохранить целостность общества. Однако подавляющему большинству русских по-прежнему трудно принять православную веру и церковь в ее нынешней форме. Большинство граждан сознают опасность моральной опустошенности, из истории страны они знают, что в эпоху феодальной раздробленности церковь отстаивала единство нации и призывала к сопротивлению иноземным захватчикам. Но то была другая церковь, другие времена и другие люди. Многое написано и сказано о глубокой религиозности русского народа, но никто не писал об этом с такой силой и столь часто, как Достоевский. Он считал, что нравственная идея воплощена в Христе, точнее, в православном христианстве, ибо Запад исказил и принизил Христа. По Достоевскому, тяжкая ошибка русской интеллигенции в том, что она не признала в русском народе богоносца[357]. Но никто и не писал с большей выразительностью о трудности веры — и Достоевский также отмечал, что русские отличались великой склонностью к отрицанию Бога с религиозной страстностью.

Когда началась эпоха реформ, многие верили, что Русская православная церковь заполнит вакуум, порожденный крахом коммунизма. Но ожидавшие этого не учли огромных культурных и социальных перемен, происшедших при коммунистическом режиме. Да и церковь не была готова использовать внезапно открывшиеся возможности. Ей был оказан большой почет патриарха пригласили на похороны жертв августовского путча 1991 года и на церемонию вступления Ельцина в должность Президента России. Возник огромный интеллектуальный интерес к церкви; в 1990–1991 годах были изданы сотни тысяч экземпляров Библии, молитвенников и другой религиозной литературы. За два года — 1989 и 1990 — было открыто (и восстановлено) две тысячи церквей, но для них не хватало священников. Кроме того, возникали сомнения — если не сказать сильнее — в компетентности, силе веры и репутации части высшего и низшего духовенства, окончившего семинарии при коммунистическом режиме. Неспособность церкви привлечь массы и стать решающим фактором русской жизни можно объяснить различными причинами. Одна из них — непреклонность церкви, ее приверженность к мельчайшим деталям ритуала. Еще задолго до революции это останавливало многих потенциальных верующих. Обрядовость была важнее таинства; тем, кто искал утешения и душевного отдохновения, в службах не хватало сердечности. Правда, в начале века были представители духовенства, которые пытались идти новыми путями — искали софию (божественную мудрость), увлекались мистицизмом.

Церковь с большим предубеждением относилась к идеям этих нонконформистов. Бердяева от отлучения спасла только революция, а Булгаков уже в 20-е годы был отлучен Карловацким синодом. Некоторые утверждают, что только благодаря непреклонности и сопротивлению модернистским влияниям церковь выжила при коммунизме, и возможно, в этих доводах есть доля правды. Но верно и то, что образ действий, имеющий свои достоинства в годы преследований, теряет их, когда преследования кончаются. Для тех же, кто всю жизнь сопротивлялся модернизму, было трудно, а то и невозможно приспособиться к новым условиям.

Немало других факторов препятствовало православию вступить в новую эру. Семьдесят с лишним лет советской власти крайне ослабили церковь. Менее десяти процентов прежних храмов оставались действующими, из монастырей сохранились единицы, число священников коммунистические правители удерживали на минимальном уровне. Они заботились о том, чтобы среди священников не появились выдающиеся, харизматические, личности. Церковь выжила, но ей пришлось заплатить за это громадную цену: она обрекла себя на постоянные уступки властям, доносительство, политическое сотрудничество и измену всему, что было для нее самым святым.

Можно спорить, что иначе выжить было невозможно и что негоже наблюдателям из свободного общества критиковать тех, кто жил под постоянным, безжалостным и враждебным давлением. Но нас занимают не столько мотивы и смягчающие вину обстоятельства, каковых немало, сколько их последствия. И нет никакого сомнения в том, что православная церковь была глубоко скомпрометирована. Вспомним некоторые вехи недавней истории церкви. В 1922 году был арестован патриарх Тихон, тысячи священников были убиты и сосланы, церкви и монастыри разрушены и закрыты, церковное имущество конфисковано. После смерти Тихона митрополит Сергий, который стал впоследствии его преемником, пытался «нормализовать» отношения между церковью и государством. Он обещал, что церковь будет лояльна к Советам и признает Советский Союз «гражданской родиной»: «ее счастье и успехи будут нашим счастьем, а беды — нашими бедами»[358]. Другое течение — «живая церковь» — пошло еще дальше в поисках примирения с коммунистами. Юлиус Хекер писал: «Если и существует возможность религиозного возрождения интеллигенции Советской России, то оно будет вдохновлено пророками, которые выйдут из рядов советских людей, неся послание о чаяниях советской культуры»[359]. Обновленцы не смогли привлечь значительного числа верующих. Некоторые обновленцы стали пропагандистами атеизма, другие, включая Хекера, погибли в чистках. Один из их духовных вождей, митрополит Николай Платонов, начал свою карьеру воинствующим черносотенцем, затем присоединился к «живой церкви», впоследствии стал атеистом, однако на смертном одре вернулся в лоно православия.

Исторический компромисс Сергия, известный как Декларация митрополита Сергия, с точки зрения церкви, был катастрофой. Но это не было фактом личного падения отдельного церковного руководителя. Сам Сергий, несомненно, был искренен, однако есть основания полагать, что уже в 20-е годы некоторые священники из его окружения были агентами тайных служб. Преследование религии в 30-е годы продолжалось с еще большей энергией, и лишь военные поражения 1941–1942 годов убеждали Сталина в необходимости пойти на некоторые поблажки церкви. Сергий стал патриархом (этот пост оставался незанятым чуть ли не двадцать лет), открылись некоторые церкви, патриархии было даже разрешено печатать бюллетень. Сергия и нескольких митрополитов пригласили на личную встречу со Сталиным и Молотовым. Несомненно, советских руководителей обеспокоили сообщения, что под эгидой нацистов на оккупированных территориях происходит религиозное возрождение.

Что было с православной церковью за пределами России? В Сремски Карловцы (Югославия) синод епископов-эмигрантов во главе с архиепископом Харьковским Антонием (Храповицким) провозгласил себя высшей церковной властью. Он оставался там до конца второй мировой войны и проводил крайне правую линию — в частности, отлучил за «либеральную ересь» протоиерея Сергея Булгакова, главу Парижской теологической семинарии (там развивалась новая богословская мысль). Таким образом, в русской церкви в Западной Европе произошел раскол — здесь признали авторитет архиепископа Волынского Евлогия (Георгиевского), а не епископа Лубенского Серафима (Соболева)[360]. Можно было предвидеть, какую позицию займет Карловацкий синод после прихода к власти нацизма: он призвал полностью поддержать Гитлера в его стремлении разрушить жидомасонский режим в Советском Союзе. Временами епископы выказывали чрезмерное рвение: на втором соборе 1938 года они объявили, что мировое еврейство подрывает христианский мир, организуя торговлю наркотиками. Синод также обвинил католическую церковь в сближении с иудаизмом, а немецкую католическую церковь (!) — в том, что она защищает евреев от Гитлера и протестует против антисемитизма[361].

После войны большинство членов синода бежали в Западную Европу и Америку и там продолжали Карловацкие традиции. Некоторые наиболее видные коллаборационисты вроде митрополита Парижского Серафима помирились с Москвой, получили прощение и вернулись в Советский Союз. Когда это было политически выгодно, Советы обнаруживали поистине поразительную готовность к прощению.

После войны на церковь в Советском Союзе обрушилась новая волна преследований, несмотря на демонстрацию ею полной покорности и хвалебные молебны в годовщины Октябрьской революции и дни рождения Сталина. Патриарх Алексий (Симанский) советовал священникам держаться потише, чтобы не навлекать на себя новые нападки. И все-таки в начале 60-х годов, при Хрущеве, началась новая широкая кампания против церкви. Многие храмы закрылись, милиция арестовывала и избивала священников и верующих, была запрещена даже продажа свечей в церквях. Если бы не желание Политбюро использовать церковь на частых конгрессах «в защиту мира», преследования, вероятно, зашли бы еще дальше.

После смещения Хрущева гонений стало меньше, но руководители русской церкви даже не попытались воспользоваться послаблениями, как это сделали, например, грузинская и армянская церкви.

Патриарх Алексий умер в 1970 году в возрасте 92 лет, в это время церковными делами, по-видимому, целиком заправлял его слуга Даниил Останов. Новым патриархом был избран Пимен (Извеков). Он побывал в заключении, прошел военную службу — был майором Красной Армии; поговаривали, что у него есть семья (незаконная). Он казался наиболее приемлемым из всех кандидатов, однако даже его сторонники и доброжелатели считали, что он страдает чрезмерным страхом перед властями[362]. Иначе трудно объяснить восхваления в адрес «любимого миротворца» Брежнева, особенно после вторжения в Афганистан. (Следует отметить, что некоторыс епископы временами занимали более независимую позицию без всякого вреда для себя.) После смерти Пимена наступило междуцарствие, но в том же 1990 году патриархом был избран Алексий II.

Коммунистическое руководство, несомненно, хотело, чтобы православная церковь исчезла, — впрочем, оно полагало, что рано или поздно будут ликвидированы все религиозные сообщества. Однако спешить было некуда: с точки зрения сохранения партийной власти над обществом церковь не представляла никакой опасности. Количество церквей и священников постоянно сокращалось, среди прихожан стариков было больше, чем молодых, женщин — больше, чем мужчин, и вообще костяк общества был представлен слабее, чем маргиналы. Если бы правительство приняло более жесткие меры, это могло бы загнать церковь в подполье и затруднить контроль над ней. Церковь использовалась также (хотя и в ограниченных масштабах) в качестве инструмента советской внешней политики: она была необходима как витрина, демонстрирующая, что Советский Союз — демократическое государство, где свобода совести, в соответствии с Конституцией (статья 52 Конституции 1977 года), осуществляется на практике.

В контексте настоящей книги нам важна не столько судьба православной церкви при коммунистической власти, сколько ее роль как объединяющей национальной силы и ее отношения с патриотическим движением. До перестройки русские националисты в общем и целом не слишком интересовались религией. Правда, верующие были и среди правых диссидентов, и среди официальных политиков. Даже неверующие националисты не принижали и не отрицали роли православной церкви в истории. Но если они, к примеру, протестовали против разрушения церкви, то заботились больше об историческом памятнике, чем о доме Божьем. Большинство националистов из авторов «Нашего современника» склонялись скорее к национал-большевизму, нежели к духовному идеалу православия. Возможно, они полагали, что избыток патриотизма в глазах властей простительнее, чем религиозно-националистический уклон. За немногими исключениями (Солженицын, Шафаревич, Солоухин, Осипов), националистический лагерь вновь увидел в церкви союзника лишь после 1987 года.

С другой стороны, власти строго ограничивали деятельность церкви, сводя ее к минимуму функций. Церкви не только нельзя было заниматься миссионерством, проповедовать слово Божье, заботиться о нуждающихся — ей не дозволялось иметь политическую позицию, даже если она полностью или частично совпадала с политикой коммунистов. Несомненно, православные священники в какой-то степени симпатизировали националистам и консерваторам и, возможно, тайно надеялись на национальное возрождение, которое в один прекрасный день даст им больше свобод. Но проявлять инициативу им категорически запрещалось.

Таково было в общих чертах положение церкви в канун эпохи реформ, открывшей перед церковью совершенно новые перспективы, но и поставившей ее перед лицом непредвиденных опасностей.

Раскол?

Как и все прочие религии, русское православие переживало расколы, и неудивительно, что в эпоху гласности они начались тоже. В 1989 году заявила о своей автономии украинская православная церковь, а годом позже в Суздале была основана первая община, объявившая о своей принадлежности к Русской православной церкви за границей. В дальнейшем такие же общины возникли и в других городах европейской и азиатской России, а организация, объединившая их, получила название Свободной православной церкви. Эти события вызвали серьезную озабоченность у руководства Русской православной церкви (РПЦ) и видных религиозных мирян. Патриарх Алексий II заявил в интервью, что раскол — самая серьезная проблема, стоящая перед церковью[363].

Несколько известных авторов, включая Белова, Распутина и Шафаревича, опубликовали манифест, в котором говорилось, что, хотя у них нет намерений вмешиваться в церковные дела, они не могут хранить молчание по поводу трагических и, возможно, необратимых событий. Различия между церквами вполне преодолимы: у них одна и та же литургия, один и тот же обряд причащения, всех ожидает неизбежный Судный день. Однако, если церковь за границей будет упорно противостоять Московской патриархии и запрещать московским прихожанам получать причастие, конфликт может привести к взаимным обвинениям и отлучениям[364].

Архимандрит Лебедев, представитель Свободной православной церкви, ответил, что единства нельзя добиться силой, ценой отказа от истины. Критики не чувствуют Божественной правды: им не следует протестовать против Свободной церкви — они должны требовать, чтобы весь московский епископат ушел в отставку[365].

Несмотря на призывы к примирению, раскол продолжался и даже углублялся. Соперники захватывали друг у друга церковные здания и имущество, срывали церковные службы, иногда споры доходили до физической расправы и судебных разбирательств[366]. Священника Глеба Якунина обозвали проклятым «жидомасоном» (еженедельник «День» даже провозгласил его «тайным хасидом») и предложили ему (как агенту ЦРУ) перенести свою деятельность в Израиль. Других православных священников обвиняли в работе на КГБ. Первое известное столкновение произошло в Кашире, районном центре неподалеку от Москвы. Здесь районные власти, после вмешательства митрополита Ювеналия, видного деятеля Русской православной церкви, отказали раскольникам в их требованиях. В Суздале Свободная православная церковь действовала более успешно и удержала свой храм, несмотря на отделение от Московской патриархии[367]. К концу 1991 года возникло около 40 общин Свободной православной церкви — от Санкт-Петербурга на западе до Барнаула на востоке. Несколько священников-раскольников были даже избраны в Верховный Совет.

Что же было причиной раздоров между двумя церквами? Некоторые разногласия были не слишком важными. В 1981 году Русская православная церковь за границей причислила Николая II и его семью к лику святых. Разумеется, при коммунистическом режиме в России такое было невозможно. Зато десятью годами позже Русская православная церковь была уже полностью готова последовать этому примеру, хотя с канонической точки зрения такой шаг представлялся весьма сомнительным: царь не погиб как мученик за веру и не совершал чудес. Так или иначе, на соборе в апреле 1992 года Русская православная церковь постановила начать процесс канонизации царя и его семьи.

Некоторые обвинения Свободной церкви против РПЦ были демагогическими и несправедливыми. Так, последняя обвинялась в сотрудничестве со Всемирным советом церквей с целью «объединить все ереси и религии», а стало быть, — в отступничестве от своих главных принципов[368].

«Экуменизм» — одна из серьезнейших ересей в глазах православных фундаменталистов, а недостаточный антикатолицизм и антипротестантизм всегда считались тяжкими грехами.

Другие обвинения против Московской патриархии были более обоснованными. Например, «сергианство» — политика сотрудничества с коммунистическими властями, начатая в 1927 году митрополитом Сергием. Русская православная церковь утверждала, что Сергий, находясь под угрозой насилия, поступал по завету: отдавать кесарево кесарю, а Божие Богу (Мат. 22, 21, Map. 12, 17). Они указывали также, что из 150 епископов, бывших тогда в России, лишь 35 не согласились с митрополитом Сергием, который был тогда заместителем патриарха и с 1925 года фактически управлял РПЦ.

Далее они напоминали, что и другие православные церкви вели себя точно так же — например, при нацистах. Но это было самое уязвимое место в аргументации Русской православной церкви, ибо при тоталитарных режимах воздаяние «кесарю кесаревого» заходит несравненно дальше, чем при любых других.

Свободная православная церковь пользовалась определенными симпатиями верующих в ее борьбе с Русской православной церковью, которая отказывалась удалить из своих рядов даже явных коллаборационистов; однако позиции СПЦ подрывало поведение одного из ее руководителей — архиепископа Лазаря. До провозглашения самого себя главой «истинной русской церкви» — Катакомбной — и архиепископом Московским и Каширским, Лазарь был священником Константином Васильевым. В начале 1992 года Лазарь нанес «официальный визит» в редакцию еженедельника «День», в ходе которого не раз поминались «Протоколы сионских мудрецов», масоны и сионисты. Лазарь заявил, что, хотя он вышел из семьи неверующих интеллигентов и закончил университет, он не алкоголик, в отличие от большинства священников Московского патриархата — горьких пьяниц[369]. Они еще и коррумпированы, как вся русская интеллигенция и все общество в целом.

Взывая к имени Христову, Лазарь порой ссылался на учение индуизма о карме. Он производил впечатление человека психически неуравновешенного. Это отмечалось в открытом письме группы известных православных мирян, опять с участием Распутина и неизменного Шафаревича. Оказалось, что их меньше заботят черносотенные взгляды архиепископа, чем его яростные нападки на Русскую православную церковь[370]. С какой стати, вопрошали они, Лазарь выступает от имени Катакомбной (истиной) церкви?[371] До 1986 года существовала лишь горстка «беспаспортных христиан» — христиан-диссидентов: одни были в лагерях, другие на свободе, но нет никаких оснований полагать, что «архиепископ» Лазарь был среди них — в отличие, например, от священников Дудко и Якунина, которые провели в лагерях долгие годы. Некоторые считали Лазаря мошенником, но другие предполагали, что за ним стоят (пользуясь жаргоном правой) «темные силы»[372].

Затем архиепископ Лазарь устроил спектакль на учредительном собрании «Отчизны», одной из воинствующих национал-большевистских группировок, которые в то время росли, как грибы. «Сколько здесь у нас умных людей! — провозгласил он. — Неужели мы не можем взять власть?» Раздались бурные аплодисменты. Далее священник обрушился на армейскую газету «Красная звезда», которая отнюдь не славилась юдофильством. Разве это не отвратительно, что типография «Красной звезды» — среди множества других периодических изданий — печатает также и «Еврейскую газету», орган московской еврейской общины?[373] Короче говоря, «архиепископ» призвал к путчу и гражданской войне, что вызвало сильное раздражение у организаторов собрания; они полагали, что такие мысли по меньшей мере несвоевременны, всячески выражали свою верность Конституции и постарались отмежеваться от чрезмерно эмоционального «катакомбного священника». И все же различные глашатаи правой предпочитают Московской патриархии Русскую православную церковь за границей из-за ее фундаментализма и откровенного национализма[374].

Коллаборационизм

Самая печальная глава в истории Русской православной церкви — тесное сотрудничество церковных иерархов с руководством партии и КГБ. Разумеется, с ними сотрудничала не только православная церковь: вряд ли была какая-либо религиозная община, кроме, может быть, самых малых, в которые не проник бы КГБ и которыми он не манипулировал бы. Нельзя также сказать, что сотрудничество церкви с властями — чисто русское явление: такое было и в нацистской Германии, и в фашистской Италии, разве что Гитлер и Муссолини занимали не столь враждебные идеологические позиции по отношению к католицизму и протестантству. Пока эти церкви были лояльны к властям, они могли действовать сравнительно свободно. В коммунистических странах Восточной Европы повседневный контроль властей над делами церкви был несравненно сильнее, а слежка — намного тщательнее. Если в Польше авторитет церкви давал ей относительную свободу маневра, то в ГДР протестантская церковь находилась под строгим наблюдением почти до самого падения режима Хонеккера. Католическая церковь в ГДР контролировалась меньше — она была немногочисленна и не так интересовала власти.

Разоблачения 1991–1992 годов показали, что в России почти невозможно провести четкую границу между церковью и КГБ: «различие было просто в том, что одни носили рясы, а другие — мундиры и погоны»[375]. Патриарх Алексий II признал, что ни одного священнослужителя, ни одно должностное лицо выше определенного уровня нельзя было назначить без разрешения партии и КГБ («Не знаю, что заставило КГБ сделать меня архиепископом Вильнюсским…»). В этом смысле между назначениями в церкви, в правительственном аппарате или в армии особых различий не было. То же самое ранее отмечал К. Харчев, бывший председатель Совета по делам религий.

Явились ли эти разоблачения сюрпризом? Пожалуй, нет: тесное сотрудничество церковных иерархов и партии никогда не было тайной. Прежние патриархи — Сергий (Страгородский) и Алексий I (Симанский) — превозносили Сталина до небес, грубо ему льстили, называли «богоизбранным», «спасителем отечества и церкви», «мудрым строителем счастья людей»; нет оснований полагать, что они лгали, — они искренне верили в него, в того, кто сделал их патриархами[376]. Более того, в отличие от партии, церковь так и не выразила сожаления в связи с культом Сталина. Когда в 60–70-е годы несколько отважных священнослужителей попытались критиковать сотрудничество церкви с врагами религии, церковь обрушилась на диссидентов, лишила их приходов и пальцем не пошевелила, чтобы защитить от преследований властей, пока некоторые из них не покаялись. Лояльность к руководству партии всегда была главной заботой церкви, и ее высшие сановники поддерживали любую инициативу партии и государства во внешней и внутренней политике.

Можно было бы привести аргумент и в защиту коллаборационизма: в любой стране церковь лояльна к светской власти и молится за здоровье и успехи руководителей страны. Однако советский режим отличался от «любой страны»: он был враждебен к религии и желал одного — чтобы она попросту исчезла. Но главная забота церкви — не о политике, а о сфере духа и сохранении веры. Поэтому церковь должна мыслить в масштабах веков, а не ближней перспективы. Если и приходится делать болезненные уступки, то всегда сохраняется надежда, что политические лидеры однажды изменят свои взгляды или их сменят другие, менее враждебные религии, как это и произошло в Советском Союзе. Что выиграла бы православная церковь, избери она путь мученичества? Что, если бы из-за этого закрыли еще больше храмов и на церковь легли бы еще более тяжкие ограничения?

Доводы в пользу приспособленчества звучали бы убедительней, если бы власти вознаградили церковь за лояльность. Однако две трети из 22 тысяч храмов, еще действовавших к моменту смерти Сталина, в дальнейшем были закрыты, так что к 1975 году их осталось самое большое 7500. Кроме того, согласно положениям, введенным при Хрущеве, священники, по существу, утратили власть в общинах, им теперь даже не разрешалось посещать на дому больных и умирающих прихожан. Они не могли совершать соборований. Запрещалось допускать в церковь детей.

Некоторые рядовые священнослужители протестовали, но руководители церкви хранили молчание. Каковы бы ни были практические соображения, сомнительно, чтобы церковь, проповедующая послушание Богу и верховенство Христа («И Он есть прежде всего, и все Им стоит», Кол. 1, 17), была вправе идти на уступки, лишающие ее морального авторитета. В Новом Завете сказано: «…Церковь повинуется Христу…» (Еф. 5, 24) Эти и многие другие положения Писания никак не согласуются с практикой пресмыкания церкви перед властями.

Давно высказывались предположения, что у КГБ имеются агенты в руководстве церкви. Но есть большая разница между предположениями и точными сведениями; не было также известно, насколько тесны эти связи. Первыми пролили свет на проблему сотрудничества бывшие руководители Совета по делам религий — учреждения, которое в течение многих лет управляло делами церкви.

Когда открылся доступ к секретным архивам КГБ, были обнаружены дела, касающиеся деятельности ряда членов Святейшего Синода — верховного учреждения Русской православной церкви. Тринадцати церковным иерархам были присвоены клички: Аббат, Кузнецов, Аптекарь и другие[377]. Большинство рапортов было подписано Тимошевским, тогдашним начальником Четвертого отдела Пятого управления КГБ, ведавшего церковными делами. Хотя были приняты меры предосторожности для сокрытия подлинных имен агентов, отчеты об их делах поступали регулярно и не составило большого труда установить их личности. Так, например, сообщалось, что агенты Антонов, Островский и Адамант участвовали в церковных встречах в Будапеште и Женеве, а в 1989 году ездили в Рим для переговоров с папой. В каждом случае делегации были малочисленными, и список их членов можно было установить по «Журналу Московской патриархии» и «Информационному бюллетеню» патриархии. Нескольких часов работы оказалось достаточно, чтобы установить: агент Антонов был не кто иной, как митрополит Украинский и Галичский Филарет[378]. Священник Глеб Якунин, член комиссии Верховного Совета по изучению архивов КГБ, сообщил в 1992 году, что использование агентов продолжалось до самого недавнего времени, и есть вероятность, что оно продолжается по сей день[379]. Разного рода обвинения были выдвинуты против митрополитов Питирима, Ювеналия, Кирилла и даже против самого патриарха. Согласно архивам КГБ, кличка Ювеналия была Адамант. Однако у него, как и у других церковных руководителей, нашлись защитники. Андрей Кураев напомнил общественности, что священник Александр Мень — один из крупнейших либеральных богословов последних десятилетий — служил в епархии Ювеналия и митрополит явно покровительствовал священнику, который отнюдь не был любимцем КГБ и широко печатался за границей[380].

Разумеется, роль агентов была различной: одни были «чекистами в рясах», у других статус был не столь высоким. Так, если КГБ сообщал, что в 1982 году состоялось 1809 встреч с церковными деятелями (письменные доносы в отчет не включались), то нет оснований предполагать, что все эти люди были штатными агентами: некоторые могли даже не знать, что дают материал для тайных служб. Рассказ одного священника о методах вербовки агентов представляется достаточно типичным. Через два дня после подачи документов для поступления в духовную семинарию этого человека посетил капитан КГБ, который по-отечески предостерег его и посоветовал избрать другую карьеру: местный архимандрит якобы соблазняет и насилует молодых людей[381]. Юноша стоял на своем, и к нему опять пришел тот же гость — на этот раз с сообщением, что кто-то против его приема в семинарию. Впрочем, КГБ поможет открыть нужные двери, если абитуриент докажет, что он честный человек и не антисоветчик. Капитан всего лишь хотел, чтобы молодой человек позвонил ему через несколько дней, что тот и сделал. Телефонный разговор был заурядный: как себя чувствует будущий священник, хватает ли ему на еду. Это было все… пока. При необходимости КГБ свяжется с новобранцем. Согласно этому источнику, до 1985 года практически с каждым, кто хотел поступить в духовную семинарию, секретные службы вступали в контакт подобным образом. Позднее КГБ ограничил вербовку только перспективными кандидатами — обычно людьми с высшим образованием, у которых было больше шансов на продвижение в церковной иерархии: «На нашем курсе мы не скрывали друг от друга этих контактов. Наоборот, мы предупреждали друг друга: «Меня вызывают в такое-то место. Если что-то случится, будешь знать, где меня арестовали». Возвратившись с этих встреч, мы сообщали друг другу, о чем шла речь, какие задавались вопросы, и предупреждали тех, кому могла угрожать опасность»[382]. Первые контакты с КГБ были, как правило, вполне невинного свойства: они хотели знать о подозрительных иностранцах, — а какой достойный гражданин откажется выполнить свой патриотический долг? Вопросы о внутренних церковных делах, о коллегах и прихожанах задавались позднее. Однако такой подход был пригоден для Москвы, но не для провинции, где иностранцев никто в глаза не видел и не имел с ними связей.

Когда священник, которого вербовал капитан КГБ, не поддался, его послали к «неверным» — в Румынию Чаушеску. Последняя попытка вербовки была сделана за десять дней до неудавшегося августовского путча 1991 года. По мнению этого священника, чуть ли не каждый второй русский православный священнослужитель сотрудничал с КГБ. Якунин приводил гораздо меньшую цифру (15–20 %), но он, по-видимому, имел в виду агентов, а не всех, с кем вступали в контакты. Бакатин, который несколько месяцев после путча возглавлял КГБ и имел уникальную возможность познакомиться с секретными архивами, сообщал, что лишь немногие из тех, с кем КГБ вступал в контакт, категорически отказывались от сотрудничества.

Лишь одну группу не шокировали разоблачения священников, сотрудничавших с КГБ, — крайних правых. Напротив, полагали они, осуждать следовало «эдельштейнов» с их нападками на «чекистов в рясах». До революции церковь решительно не допускала в свои ряды «эдельштейнов». Да и КГБ был очищен от евреев стараниями Сталина и генерала Рюмина, которому за это причитаются посмертные почести (Рюмин был главным организатором «дела врачей»; после смерти Сталина казнен). Нападки на агентов и коллаборационистов — «явная антихристианская пропаганда»[383]. Но и среди демократов не было единодушного мнения, как относиться к агентам и коллаборационистам. Некоторые, вроде священника-реформиста В. Полосина (депутата Верховного Совета), считали, что сама по себе служба в качестве информатора властей не является нарушением канонического закона per se[384]. Либерал Шушарин писал, что система засылки агентов в церковь отвратительна и бессмысленна одновременно, ибо есть другие способы регулировать церковную жизнь, если церковь это позволяет. Подобные выступления подверглись яростной атаке со стороны Зои Крахмальниковой, которая протестовала против преуменьшения масштабов «индустрии предательства», — ибо «худые сообщества развращают добрые нравы» (1 Кор. 15, ЗУ)[385]. Патриарх заявил, что грешно обвинять невинных, а самиздатский журнал сообщил, что кличка патриарха в КГБ была Дроздов. Возможно, засылка агентов КГБ в церковные круги и была бессмысленным делом, но в Восточной Германии и других странах она, несомненно, подрывала мораль и порождала взаимную подозрительность, которая сохранялась долгое время после крушения самой системы.

Правда, тирания секретной полиции смягчалась ее коррумпированностью. С одной стороны, КГБ глубоко проник в церковные институты, но, с другой стороны, церковные сановники научились искусству завоевывать расположение КГБ с помощью небольших (а иногда и больших) подношений, пирушек и тому подобного[386].

Высшие церковные иерархи, которые не были прямыми агентами, сами вызывались помогать и вели себя в полном соответствии с пожеланиями партии и правительства. Их не нужно было инструктировать: опыт и инстинкт подсказывали им, чего от них ждут. Менее чем за год до августовского путча патриарх Алексий II заявил в интервью «Правде»: он молится за то, чтобы разногласия внутри партии не углубились и не привели к катастрофе, — молитва, на которую Бог, очевидно, не обратил внимания. В 1989 году митрополит Питирим посетил Высшую партийную школу и на вопрос, как он себя чувствует в этом странном месте, ответил: «Естественно и легко»[387]. У церкви и у партии, заметил митрополит, одни и те же проблемы: мир во всем мире, культура, моральное состояние общества — так что есть широкое поле для сотрудничества.

Примерно в то же время в издательстве «Прогресс» вышла пропагандистская брошюра Питирима. По мнению «министра иностранных дел» Русской православной церкви, между церковью и государством существуют и всегда существовали отличные отношения. Если советская власть и наказывала некоторых священников, то лишь из-за политической враждебности к режиму.

Однако духовенство постепенно поняло, что оно потеряет паству, если будет настаивать на своей оппозиции правительству, которое пользуется поддержкой большинства народа. В настоящее время в церкви нет диссидентов. Якунин, например, в 1966 году был лишен сана и осужден вовсе не за христианскую деятельность, а за спекуляцию иконами на черном рынке. Очень жаль, что введенные в заблуждение зарубежные священнослужители поддерживают таких недостойных людей.

Подобные выступления были правилом, а не исключением, и церковные издания были переполнены ими. И хотя эти изъявления лояльности были, мягко говоря, несколько преувеличенными, во всяком случае, они повторялись так долго, что, вероятно, стали второй натурой.

В июне 1990 года Алексий, митрополит Ленинградский и Новгородский, был избран пятнадцатым патриархом Русской православной церкви. В то время многие интересовались, станет ли он пятым советским патриархом или пятнадцатым русским. Его политические заявления после избрания звучали умиротворяюще, от них веяло новым духом независимости. Он нашел добрые слова для патриарха Тихона, который был противником советской власти в начале 20-х годов. Алексий II постепенно отмежевался от «сергианства» — политики подчинения партии. Позднее он сказал, что трагедия Сергия была в том, что он пытался честно договориться с преступниками, узурпировавшими власть[388]. На вопрос о том, удручали ли его гонения коммунистов на церковь, патриарх ответил словами Максимилиана Волошина: «В пытках мы выучились верить и молиться за палачей»[389].

Хотя либералы считают, что часть патриархата стремится к новому политическому альянсу — между фундаменталистами, патриотами и коммунистами, сам Алексий II не поддерживает такие устремления. Он говорит, что у него нет никакой политической программы кроме Евангелия. Когда видный правый парламентарий Блохин заявил, что пытался добиться поддержки патриарха в создании режима по типу франкистской Испании, Алексий II опубликовал заявление, что он никогда не обсуждал подобных тем[390]. Когда правые предложили патриарху вторично лишить Якунина сана, так как его парламентская деятельность носит «антихристианский» характер, Алексий II ответил, что не в обычае Русской православной церкви предпринимать такие шаги по политическим соображениям[391]. Когда «Литературная Россия» опубликовала воззвание национал-коммунистических писателей и общественных деятелей, подпись патриарха, оказавшаяся среди их подписей, была тут же снята.

Патриарх никогда не претендовал на непогрешимость, он не раз просил свою паству простить его и молиться за него[392]. Наиболее откровенным и трогательным свидетельством личного покаяния было его интервью в «Известиях». Здесь он говорил о навязанной пассивности, о лояльности властям, об умолчаниях — своих собственных и других руководителей церкви, — которые причинили страдания Богу и людям; он просил о прощении, понимании и молитве. Интеллигенция не слишком доверяет патриарху: в дни августовского путча 1991 года он медлил с осуждением путчистов; правда, это все-таки было сделано, — но с опозданием. Вместе с Ельциным в Белом доме были священники-диссиденты вроде Якунина. Поведение церкви в эти критические дни стало объектом тщательного расследования, которое выходит за рамки настоящей книги. Здесь достаточно сказать, что патриархат явно не торопился с выражением своей позиции. Одно из обвинений, выдвигаемых против патриарха, — «культ» Алексия II: окружение превозносит его как «орудие Святого духа». Такой культ, «идеологизированный и пропагандистский», отмечают одни критики, — в духе прежней советской, а не православной традиции. Другие, например Сергей Аверинцев, чья принадлежность к либеральным кругам несомненна, защищают патриарха: ведь именно он осудил кровопролитие в Вильнюсе. Один православный интеллигент заявил, что предполагаемый флирт между патриархом и «патриотическими силами» носит односторонний характер и что интеллигенция, усиленно критикуя церковь, повторяет свою классическую ошибку: она огульно осуждает религию и церковь, что было типично для эпохи до 1917 года и порицалось еще авторами сборника «Вехи»[393].

Однако доброжелатели патриарха в демократическом лагере отмечают, что он — единственный иерарх, который «публично и безоговорочно» покаялся в прежних компромиссах с партийной идеологией. Намекали, что во время путча произошел раскол: патриарх хотел выступить на стороне демократов, но двенадцать членов Святейшего Синода не согласились (в Синоде патриарх имеет два голоса, шесть членов Синода — постоянные и шесть — временные). Некоторые сравнивают положение Алексия II в Синоде с положением Горбачева в Политбюро в начале перестройки, когда у нового Генерального секретаря не было нужного большинства для проведения его политики[394].

Святейший правительствующий Синод был учрежден в 1721 году Петром I после ликвидации патриаршества. Нынешний состав Синода подвергается суровой критике. Отмечают присутствие в нем митрополита Киевского, бывшего агентом КГБ. Отмечают и то, что Ювеналий не может быть членом Синода: церковный закон запрещает членство в нем епископов, не имеющих своей епархии. Кирилл, глава Отдела внешних сношений, тоже привлекает всеобщее внимание: он — выученик митрополита Никодима, одного из теоретиков «богоблагословенности» коммунизма. Из архивов КГБ стало известно, что на выборах патриарха в 1970 году Алексий поддерживал кандидатуру Никодима (выбран был Пимен). Но, учитывая «византийский» характер отношений между церковью и КГБ, можно рассудить и так: в то время Алексий считал, что его поддержка сделает Никодима нежелательным для секретных служб.

Отмечались и другие аномалии. Чем можно объяснить, что Отдел внешних сношений патриархии имеет сто сотрудников — в основном агентов КГБ, тогда как в других отделах, включая личный штат патриарха, служат по десять человек? Главный составитель речей патриарха Кураев доказывал в своей обширной статье, что православие и либерализм несовместимы, что христианские ценности нельзя отождествлять с демократической идеологией и потому, заявил он, «я — не демократ»[395]. Все это указывает на разногласия в руководстве церкви по многим вопросам и серьезную ограниченность власти патриарха. Подобно славянофилам, Алексий II верит в особую судьбу России, отличную от судьбы других народов. Он стоит за возрождение Святой Руси и лучших российских традиций. Но в то же время он говорит, что было бы утопией мечтать о восстановлении того, что было семьдесят или триста лет назад. Русское православие — не просто национальная идеология, это стремление к жизни в Боге, и с этой точки зрения все политические и национальные факторы отходят на второй план.

Крайней правой импонирует, что патриарх настаивает на уникальности духовной традиции России, но ей не может нравиться его заявление, что православие никогда не было шовинистическим и не занимало антисемитских позиций[396].

К монархии патриарх относится нейтрально. Великий князь Владимир Кириллович посетил патриарха в его резиденции и сказал, что готов служить России на любом посту. Однако патриарх заявил, что вопрос о восстановлении монархии в России весьма сложен[397]. Пока патриарх разъяснял свои позиции по различным вопросам, некоторые священники активно участвовали в политической жизни. Они посещали «патриотические» митинги — кроме, конечно, тех, которые созывались антихристианскими группировками. Некоторые отказывались принимать слова патриарха о нешовинистическом и неантисемитском характере Русской православной церкви и в своих писаниях энергично продолжали черносотенные традиции[398]. Другие отстаивали более либеральную линию.

Русская православная церковь старалась не втягиваться в политику, в особенности на уровне злобы дня, — позиция, понятная в свете горького опыта недавнего прошлого. У православных мирян таких сомнений и угрызений совести было меньше. Так, в апреле 1990 года в Москве состоялся учредительный Собор Российского христианского демократического движения. Согласно его первой программе, движение поставило своей целью перейти от политики разрушения и острую реакцию не только крайней правой, но и фундаменталистов внутри церкви вроде «Союза православных братств» и его журнала «Вестник». Эти круги доказывали, что даже война между сербами и хорватами была развязана тайным «талмудистским руководством». В своих публичных выступлениях они были несколько осторожнее, заявляя, что выступают не против евреев как нации, а против «талмудического иудаизма» ненависти к идеалам созидания и солидарности. Новая партия желала создать общество, в котором царили бы идеалы духовной свободы, милосердия и соборности и которое отвергло бы применение насилия во внутренней и внешней политике.

Такая программа помещала партию в лагерь демократии — она должна была стать христианским демократическим движением западноевропейского образца, поддерживающим гласность и перестройку. Его духовным отцом был священник Дмитрий Дудко, сопредседателями стали Виктор Аксючиц и Глеб Анищенко, а число членов (по данным самого движения) составило 15 тысяч человек. Оно состояло в блоке «Демократическая Россия», поддерживавшем Ельцина, и в дни августовского путча Аксючиц находился среди защитников Белого дома. Новая партия имела тесные связи с НТС в Германии, который, как говорили, помог ей технически создать свой центр в Москве.

Однако через несколько месяцев после основания РХДД начало смещаться вправо. Его лидеры по-прежнему считали национал-большевизм главной опасностью, но все чаще и чаще стали выступать против «космополитизма» христианской левой, которая, по их словам, заявляла, что христианин не имеет права быть патриотом[399]. Это было не совсем точным изложением аргументации левых христиан. Но они действительно утверждали, что, если христианские политики будут слишком упирать на национальный фактор, интерес к духовным ценностям, столь ярко проявлявшийся у них вначале, спадет, а то и вовсе исчезнет.

Предсказания оправдались быстрее, чем этого можно было ожидать. Перед путчем 1991 года РХДЦ по своим внешним признакам не отличалось от других умеренных партий, и его взгляды на будущее Советского Союза напоминали солженицынские. Движение не одобряло выхода республик из СССР, но и не считало нужным чинить им препятствия[400]. Однако вопрос о российской государственности занимал их все больше и больше, ибо совершенно ясно, что Россия вовсе не тождественна прежней РСФСР — то было искусственное формирование, вне которого жили миллионы русских.

Была ли на самом деле подлинная нужда в христианской партии в России? 6 конце концов, до 1917 года такой партии не существовало. По мнению лидеров РХДД, именно ее отсутствие было одной из причин катастрофы 1917 года. Лишь христианство может стать противовесом атеистическому коммунизму, одурманивающему головы людей. И в нынешней ситуации оно может больше сделать для морального и духовного возрождения, чем любая другая сила. Идеологической основой РХДЦ было философское наследие религиозных мыслителей начала века[401].

После августовского путча и последовавшего за ним распада Советского Союза РХДД резко сместилось вправо. Движение стало одним из инициаторов съезда гражданских и патриотических организаций, состоявшегося в Москве в феврале 1992 года. Аксючицу, председательствовавшему на съезде, пришлось слушать речи лидера «Памяти» Васильева (в июне 1992 года Аксючица на посту председателя «Русского собрания» сменил Илья Константинов). На съезде возобладали шовинистические силы, и организаторы его оказались в роли ученика чародея, бессильного перед вызванными им бесами. Когда Анищенко заявил, что национал-большевизм по-прежнему остается главным врагом и не следует искать негодяев лишь в рядах «темных сил» (то есть среди евреев или масонов), он был согнан с трибуны под крики «Иуда!» и «Иди повесься!» (это еще самые сдержанные возгласы). В фойе продавались «Протоколы», а делегаты бахвалились, что вскоре начнутся «военные действия»[402].

Лидеры РХДД искали союза с «патриотическими» силами, не только потому что искренне беспокоились о судьбе России, но еще и потому, что они испытывали страх — оставлять патриотизм в руках фашиствующих экстремистов было опасно. Однако они недооценили другую опасность — того, что, не выдержав конкуренции с «черной сотней» и теми, кто кричит громче всех, умеренные группировки будут вытеснены со сцены. Это предсказывал и Лезов: духовные ценности христианства могут быть отвергнуты «патриотами» как чуждый, полуеврейский элемент, ибо образ христианства для «патриотов» — «черная сотня», а не Бердяев с Булгаковым и не Лихачев с Аверинцевым.

Русская православная церковь традиционно считала католицизм опасным врагом и соперником. Эпоха реформ мало что изменила, и на этом фронте борьбы православная церковь и «патриотические силы» нашли много общего. Для русской правой католицизм всегда был враждебной силой, почти столь же опасной, как масоны и «сионисты»[403]. Причины враждебности отчасти носят исторический характер: они восходят ко временам церковных расколов, Византии и польского нашествия в XVII веке. Для русских националистов католицизм — синоним проникновения западных идей. Некоторые русские обращались в католицизм, но вряд ли был хоть один случай обращения католика в православие. Яблоком раздора всегда была униатская церковь Западной Украины, и в эпоху реформ соперники с новой силой стали сражаться за храмы и церковное имущество. Подозрительность Русской православной церкви усилило то, что Ватикан в последние годы развернул знамя экуменизма и приложил немало усилий к сближению различных вероисповеданий. Назначение двух католических епископов в Россию (в Москву и Новосибирск) было истолковано как еще один знак католической агрессии; отсюда лозунг: агентам Ватикана — ни одной церкви, не позволять католикам открыть духовную семинарию.

Католики действовали в России предельно осторожно. Так, они предложили создать в Москве, в сотрудничестве с православной церковью, Христианский университет[404], но идея оказалась неприемлемой для РПЦ.

Чем можно объяснить этот чуть ли не патологический страх перед католиками? В какой-то степени он коренится в комплексе неполноценности. Русская православная церковь полагает, что ее священники вполне могут сравниться с католическими, хотя те получают гораздо более длительную и глубокую богословскую подготовку. Кроме того, в распоряжении Ватикана намного больше финансов. Патриарх Алексий II более примирительно настроен в отношении католиков, чем другие руководители церкви: в начале 1992 года он пригласил к себе архиепископа Кондруцевича, представителя Ватикана в Москве, и вел с ним продолжительные беседы о возможном будущем сотрудничестве. Однако и среди православных фундаменталистов, и среди католических консерваторов сохраняется глубокая взаимная подозрительность, и похоже, что отношения между двумя вероисповеданиями останутся прохладными, хотя в реальности им не из-за чего особенно опасаться друг друга.

Православная церковь в новое время

Мы уже говорили немного о том, почему Русская православная церковь не слишком преуспела в новых условиях. Каковы ее перспективы и возможен ли единый религиозно-националистический фронт? Большинство священников чувствуют себя уютнее среди националистов, чем среди либералов. Националисты не будут постоянно напоминать им о былом сотрудничестве с коммунистическим режимом и не потребуют чистки в руководстве церкви. Либеральная интеллигенция весьма интересуется религией, однако руководители церкви полагают (и тут они, вероятно, правы), что им не удастся держать в узде эти беспокойные умы: они не будут подчиняться церковным правилам и дисциплине, а потребуют — и это в лучшем случае — сомнительных модернистских перемен внутри церкви. Как уже отмечалось, большинство правых вновь открыло для себя религию лишь недавно, и подлинность их веры в христианские догматы сомнительна. Подобно «немецким христианам» в нацистской Германии, они не видят надобности в Ветхом завете, ибо он «слишком еврейский». Им не нужны такие «богословы», как Бердяев, Булгаков и даже Павел Флоренский, погибший в советских лагерях. В конечном счете интересы нации и государства для правых всегда будут куда важнее, чем духовное возрождение. Но в отличие от демократов правые всегда будут прославлять и почитать церковь хотя бы напоказ; они не потребуют нововведений и не причинят никакого беспокойства.

Бывшие коммунисты также флиртуют с православной церковью, обещая ей в будущем статус государственной религии[405]. Для церковных иерархов искушение сотрудничать с правой может быть сильным, даже непреодолимым. Большинство из них принадлежит к до-реформистской эпохе, и они не испытывают симпатии к демократическим идеям. Другие, правда, могут вспомнить слова св. Павла из Второго Послания к Коринфянам: «Не преклоняйтесь под чужое ярмо с неверными. Ибо какое общение праведности с беззаконием? Что общего у света со тьмою?» (2 Кор. 6, 14), «Какая совместность храма Божия с идолами?» (2 Кор. 6, 16). Оставляя в стороне чисто религиозные соображения, руководители церкви могут вполне естественно руководствоваться здравым смыслом. Русское православие тяжело пострадало из-за своего тесного сотрудничества сначала с царизмом, а потом с коммунизмом. Элементарное благоразумие подсказывает, что церкви лучше держаться вне активной политики, во всяком случае, пока ситуация в России не станет устойчивей. Но это, скорее всего, дело отдаленного будущего. Квиетизм — не героическая позиция, и некоторые могут обвинить церковь в недостатке патриотизма. Но это та форма поведения, которая, скорее всего, поможет церкви возродиться и выстоять. В XX веке Русская православная церковь потеряла грузинскую церковь, русские церкви в республиках Балтии, а совсем недавно — и украинскую церковь, ставшую автокефальной. Дальнейшие отпадения низведут Русскую православную церковь со статуса мировой религии на уровень провинциальной конфессии. Хотя церковь не стремится — или, во всяком случае, не должна стремиться — к власти, дальнейшее падение авторитета русской церкви, несомненно, повлияет на ее положение и на ее способность выполнять свою миссию.

И все же, если у религии в России и есть будущее, оно завоевывается не силой и не блеском светской политики. У церкви вновь возникает искушение — добиться власти и влияния, идеологически и политически объединившись с государством. Именно это имеют в виду лидеры русской правой, призывая церковь занять ведущую роль в патриотическом возрождении. Такая традиция в русской истории существовала, но она же и была, по-видимому, одной из причин катастрофы 1917 года. Была и иная традиция, ведущая к иным целям — христианской любви, построению христианской общины, свободной от ненависти и страха, — традиция «нестяжательства» в богословском смысле. Православная церковь должна сделать выбор между этими двумя традициями. Она не может и не должна полностью отрешиться от общественных дел, но церковь — не политическая партия, и она должна прежде всего блюсти свое религиозное предназначение. Эта дилемма свойственна всем другим религиям, но нигде она не достигает такой остроты, как в случае Русской православной церкви.

Глава пятнадцатая

Новый националистический истеблишмент: Литературные манифесты и политические инициативы

Как только гласность ослабила политический контроль, возникло множество организаций националистического толка, созданных в основном по профессиональному или региональному принципу. Все они были невелики, и лишь год-два им удавалось сохранить свою первоначальную форму. Толчком к их возникновению послужило общее политическое брожение в стране, а также растущее влияние либерально-демократических сил, деятельность которых националисты весьма не одобряли. Одними из первых забили в набат, призывая к объединению правых, известные писатели, такие, как Юрий Бондарев и Василий Белов; их главными трибунами были ежедневная газета «Советская Россия» и еженедельник «Литературная Россия», орган Союза писателей России. В страстной речи 1988 года Бондарев сравнил внутреннее положение страны с 1941 годом, когда немецкие армии вторглись в Советский Союз и угрожали России и ее народу истреблением. Кто же эти новые варвары? Те, кто хотят парализовать сопротивление русского народа врагам, лишить его духовных ценностей, морально разоружить. Чтобы отвести Россию от края пропасти, необходимо усилие, подобное Сталинградской битве.

Одной из самых первых «патриотических» организаций было Товарищество русских художников, основанное в ноябре 1988 года. Следует также упомянуть «Русский центр» в Союзе писателей СССР и различные объединения историков и экологов. В марте 1989 года были созданы Фонд славянской литературы и культуры и Союз духовного возрождения Отечества (СДВО). В мае 1989 года под эгидой Московского городского Совета была основана организация «Отечество», объявившая своей целью распространение русской культуры. Ее председателем стал Аполлон Кузьмин, о нем см. ниже, заместителем председателя — ветеран войны в Афганистане полковник Руцкой, впоследствии вице-президент России. Появились также различные группировки, названия которых содержали слова «собор», «соборность», «Россия», «единение», «единство». Был создан и Фонд восстановления храма Христа Спасителя.

Среди членов и руководителей этих группировок нередко попадались одни и те же люди, они подписывались под манифестами и воззваниями разных групп и пытались координировать антилиберальную кампанию, проводимую их журналами и издательствами. Однако особенного эффекта это не давало, и отличить одну группировку от другой было зачастую весьма трудно. Они очень хотели «что-то сделать», однако ни одна группировка не могла добиться руководящей роли. Сталкивались амбиции «патриотических» лидеров; экстремистские лозунги, нередко крикливые и даже истеричные, не содержали ничего положительного и конструктивного, и, по большому счету, они мало привлекали интеллигенцию. Не было и тесного сотрудничества между организациями Москвы, Ленинграда и других районов страны. Все группировки патриотического лагеря жаловались на отсутствие координации.

В последние месяцы 1989 года в «Советской России» было опубликовано несколько воззваний, но отклик на них был слабый. Значительно большую известность приобрели воззвания русских писателей, появившиеся в «Литературной России» в феврале-марте 1990 года, и в особенности «Письмо 74-х»[406]. Они были прямо адресованы Верховному Совету и ЦК партии — видимо, в надежде на то, что этот призыв к борьбе со смертельной угрозой отечеству, побудит власти к политическим мерам.

Угроза, как было объявлено, заключалась в следующем. Прежде всего — в распространении мифа этой клеветнической пропаганды врагов России — уничтожить патриотические силы, дестабилизировать общество и, возможно, захватить власть. Фашизм действительно завезен в Россию, но виновны в этом еврейские фашисты и сионисты, систематически распространяющие ложь о том, что в дореволюционной России имели место погромы. На самом деле это еврейские нацисты ответственны за Холокост — катастрофу европейского еврейства: они организовали Освенцим и Дахау, гетто Львова и Вильнюса, чтобы «отсечь сухие ветви еврейского народа». Используя средства массовой информации, русофобы подстрекают к вражде между народами, подрывая тем самым обороноспособность страны[407]. Более того, сионистские нацисты организовали в России штурмовые отряды, называемые «Бейтар». Авторы «Письма 74-х» были убеждены, что их манифест имел огромное значение; как заявил один из них, идеологические противники были потрясены и утратили дар речи; они не смогли ни словом возразить на обвинения патриотов[408]. На самом же деле письмо имело лишь succes de scandale[409], а политического значения оно не имело. Валентина Распутина, подписавшего письмо, назначили членом нового Президентского совета при Горбачеве, но совет бездействовал и вскоре был распущен, а Распутин вышел из него еще до этого. Манифест интересен тем, что он отразил определенное состояние умов.

Что же заставило значительную группу писателей, в том числе, несомненно, талантливых, подписать документ, в котором горстка еврейской молодежи, никак не интересующейся российской политикой, объявлена смертельной угрозой для страны? Как подметил один комментатор, манифест отражает ощущение, что русский народ семьдесят два года подвергался чудовищной дискриминации, что против русских патриотов был направлен «моральный террор, расистский по своему характеру»[410]. Патриоты были также разгневаны «домыслами» либеральной прессы, что они инициировали акцию Смирнова-Осташвили против писателей группы «Апрель» в январе 1990 года. Скорее всего, Смирнов-Осташвили не получал оперативных заданий от националистического истеблишмента. Однако это не объясняет абсолютно иррациональную реакцию некоторых патриотов на обвинения либералов. Возвращаясь к письму, можно сказать, что оно, мягко говоря, не слишком заинтересовало широкую общественность, да и политическое руководство страны его проигнорировало. Следующей попыткой патриотической интеллигенции повлиять на советскую политику стала «Программа действий — 90». Ее автор, Валерий Скурлатов, был в брежневскую эпоху одним из воинствующих националистов, и мы упоминали о нем выше как о главном популяризаторе «Влесовой книги»[411]. «Программа», названная также «Манифест белого большевизма», на короткое время стала сенсацией. Либеральная пресса ожесточенно атаковала ее как программу правого переворота. Волнение стихло, когда выяснилось, что за «Программой» стоит всего лишь один человек и что впечатление о поддержке ее значительной частью партийного руководства и общества было совершенно ошибочным[412].

Гораздо весомей было «Слово к народу» (июль 1991 года), которое многие наблюдатели расценили как идеологическую подготовку августовского путча. Его подписали двенадцать человек: писатели Бондарев, Проханов и Распутин, публицист Эдуард Володин, скульптор Вячеслав Клыков, певица Людмила Зыкина, генералы Борис Громов и Валентин Варенников, глава консервативной парламентской фракции «Союз» Юрий Блохин, генеральный секретарь Российской коммунистической партии Геннадий Зюганов, крупные хозяйственные руководители Стародубцев и Тизяков[413]. Они возвещали, что власть в Советском Союзе захватили «жадные и богатые стяжатели, умные и хитрые отступники», враги России, предатели, раболепствующие перед заатлантическими покровителями. Необходимо создать народное патриотическое движение, необходимо отодвинуть в сторону все, что разделяет народ, и предотвратить гражданскую войну и разрушение государства. Согласно манифесту, есть «среди россиян государственные мужи, которые могут привести страну в неунизительное суверенное будущее».

Трое из подписавших «Слово к народу» приняли активное участие в путче; тем не менее неясно, сыграл ли манифест существенную роль в подготовке заговора. Антиреформистские силы уже давно обсуждали возможность переворота. Шеварднадзе предупреждал о нем в декабре 1990 года, были и другие предостережения. Руководители хунты совершенно бездарно организовали заговор, они даже не подготовили массовую поддержку своему делу. Они не предупредили заранее своих союзников в правой — решение, вероятно, было принято наспех, без тщательной подготовки, поскольку Горбачев вот-вот должен был вернуться из отпуска в Крыму. Похоже, что для националистического истеблишмента путч оказался сюрпризом. Национал-большевики из группы «Единение» приветствовали его и обещали полную поддержку. Александр Проханов, выступая по московскому телевидению, назвал путч «благословением для России» (хотя позднее он намекал, что заговор мог быть провокацией[414]). Поскольку дело завершилось весьма быстро, многие руководители правой не успели высказать свое отношение к нему, что, как оказалось потом, обернулось для них благом.

«Союз»

Перейдем от литературных манифестов, имевших целью координацию усилий и объединение патриотического лагеря, к политическим инициативам 1988–1992 годов. Наиболее значительной группировкой, возникшей в советском парламенте, стал «Союз». Он был создан как антисепаратистское лобби русских меньшинств в Прибалтике и Молдове, и возглавили его руководители этих меньшинств — полковник Виктор Алкснис из Латвии, Евгений Коган из Эстонии и Юрий Блохин из Молдовы. «Союз» заявил о себе как о парламентской фракции в феврале 1990 года; его официальный учредительный съезд прошел в декабре того же года. «Союз» объединял более чем 500 депутатов и был в то время самой значительной силой в Верховном Совете[415].

Лидеры «Союза» пытались (без сомнения, намеренно) привлечь как можно больше сторонников и из националистического, и из коммунистического лагеря. Программа «Союза», датированная апрелем 1991 года, содержала попытки ублаготворить и коммунистов и антикоммунистов, отодвигая раздоры вокруг «социалистического выбора» на второй план. «Союз» выступил за «третий путь» — между капитализмом и коммунизмом, — на котором должно быть «воспринято все ценное из опыта мировой цивилизации и международной социал-демократии»[416]. Третий путь не должен быть чем-то эклектическим — это поиски «новых подходов к разрешению политических и национальных конфликтов», но без экстремизма и с учетом всего положительного и рационального, что предлагают мировая практика и здравый смысл. Лидеры «Союза» не хотели обострять отношения с руководством партии (Горбачев), но, с другой стороны, они все же хотели держаться от него подальше. «Союз» выступал за переход к рынку, но за такой, от которого выиграло бы большинство населения, а не только дельцы черного рынка[417]. Однако их энтузиазм по поводу реальной рыночной экономики был, по-видимому, достаточно умеренным. В программных документах «Союза» не обсуждались вопросы приватизации крупных предприятий, банков и тому подобное. Алкснис и его коллега Николай Петрушенко (тоже полковник) часто говорили о необходимости сильной власти, приводя в качестве примера Чили времен Пиночета. Впрочем, в других обстоятельствах они подтверждали свою приверженность конституционным и гражданским правам и требовали, чтобы политическая борьба велась мирно и цивилизованно. Такой широкой, удовлетворяющей всех программой «Союз» надеялся привлечь к себе коммунистов-консерваторов, включая Лигачева, а также некоммунистов, — при этом постоянно говорилось о преданности патриотическим идеалам и сильной центральной власти. «Союз» пользовался поддержкой мощного военно-промышленного комплекса, части офицерства, а также «наших» — русских, преследовавшихся в нерусских республиках и вынужденных бежать в Россию или готовых к бегству[418].

После распада Советского Союза члены «Союза» могли, вероятно, утверждать, что оправдались их самые мрачные опасения: СССР перестал существовать, перестройка потерпела неудачу. Однако фракция не извлекла из этих несчастий ощутимых выгод для себя. «Союз» был сильнейшей оппозиционной группой в Верховном Совете, но он не сумел завоевать достаточного доверия и утвердить себя как альтернативу администрациям Горбачева и Ельцина.

В течение лета 1991 года «Союз» пытался преобразоваться из парламентской фракции в общенациональное движение, но для этого ему не хватило ни решительности, ни политического умения. Лидеры «Союза» прежде не занимались политикой. Алкснис, например, происходил из семьи старых большевиков, его дед был одной из знаменитых жертв репрессий 1937 года, но сам он пошел по военно-инженерной линии. Лидеры выносили резолюции, в которых «Союз» претендовал на роль главной консервативной оппозиционной партии, но массовой опоры у них не было. Им удалось организовать лишь несколько митингов и демонстраций, а тираж их журнала не превысил 25 тысяч экземпляров. «Союзу» не хватало свежих идей (среди его лидеров было мало идеологов), и поэтому философы «новой правой» вроде Дугина свободно публиковались в изданиях фракции. Они нападали на масонов и время от времени одобрительно отзывались о положительной (но не ведущей) роли церкви в новой России. Фракция по большей части воздерживалась от острых проявлений антисемитизма, типичных для крайней правой. «Союз» как движение находился в зачаточном состоянии, и многие его члены одновременно принадлежали к другим патриотическим группам.

Лидеры «Союза» были нарасхват в средствах массовой информации[419]. Но их не пригласили участвовать в августовском путче — то ли потому, что заговорщики считали их возможными соперниками, то ли потому, что они невысоко ставили политические возможности «Союза». Алкснис и Петрушенко не были талантливыми демагогами-краснобаями, подобно Жириновскому, и не могли делать шокирующие и безответственные заявления в его духе. Однако их нельзя считать умеренными: в конце концов, они обвиняли политическое руководство в распродаже страны и требовали, чтобы Бакатин (который, по словам Алксниса, развалил и Министерство внутренних дел, и КГБ) и Горбачев не ушли от возмездия за свои преступления[420]. Слабость положения «Союза» была в том, что, несмотря на националистический уклон, в общественном сознании фракция отождествлялась со старой коммунистической партией, с различными неокоммунистическими группировками вроде Объединенного фронта трудящихся (ОФТ), Марксистской рабочей партии, компартии РСФСР и многими другими подобными организациями, стремившимися завоевать поддержку общественности[421].

Нина Андреева

Б трудные времена на передний план нередко выходят дотоле неизвестные политические вожди. В русской истории таких людей называют самозванцами. Не все они обязательно политические мошенники; просто политические гении и в спокойные времена встречаются редко, а при сломе политической системы на поверхность всплывают люди с обочин общества, которые при нормальных обстоятельствах едва ли преуспели бы. Некоторые могут оказаться демагогами или шарлатанами, другие — людьми сильными, целеустремленными, полагающими, что они призваны спасти страну, и случайно оказавшимися в центре внимания общества. Одни такие политические кометы недолговечны, другие способны продержаться довольно долго. Первой среди новых претендентов стала ленинградка Нина Андреева, которая попыталась возродить партию большевиков на национал-коммунистической основе. Ее «Не могу поступиться принципами», опубликованное в «Советской России» (март 1988 года), сразу стало сенсацией. Три недели все верили, что этот манифест антиреформистских сил стал новой программой партии, но затем Горбачев вернулся из очередного отпуска, «Правда» опубликовала строгую отповедь по всем пунктам статьи Андреевой, другие газеты подхватили, — и бедная г-жа Андреева из-за такой неприятной известности вынуждена была временно покинуть свою квартиру. Однако она решила остаться на политической сцене и в мае 1989 года основала новую национал-коммунистическую организацию «Единство». Андреева родилась в Ленинграде, куда семья ее родителей переехала из окрестностей Твери (Калинина). Они были крестьянами (причем верующими). Отец работал грузчиком в Ленинградском порту, мать — монтажницей на Кировском заводе. Отец и старшая сестра погибли во время блокады Ленинграда, брат погиб на фронте. Андреева с отличием окончила школу, изучала химию, вышла замуж за преподавателя марксизма-ленинизма. В 1966 году она вступила в партию[422]. Как говорят, имела официальный выговор за поведение, несовместимое с членством в партии.

Андреева, сталинистка-фундаменталистка, считала, что «реформистское» руководство Горбачева предало дело коммунизма. Однако в ее манифесте и последующих выступлениях присутствовали и националистические мотивы, что было отклонением от марксизма-ленинизма. Поэтому об Андреевой уместно говорить в обзоре правых сил в современной России. Она извлекла из работ Энгельса идею о «реакционных нациях» и поставила ее с ног на голову. Если для Маркса и Энгельса реакционными были большинство славянских народов, и прежде всего — русский, то для Нины Андреевой к этой категории принадлежат все враги России и все русофобы, то есть большинство наций Запада, сепаратисты внутри Советского Союза и, разумеется, евреи. Что касается горбачевского руководства, то оно ориентировано на ревизионизм, капитулянтство и реставрацию капитализма. Оно уже не большевистское — оно перешло в лагерь меньшевиков. Решение ввести рыночную экономику — катастрофа, ибо за пять лет перестройки Советский Союз потерял больше, чем за вторую мировую войну. Он превращается в полуколонию, в поставщика сырья для империалистических грабителей. Столь же катастрофична советская внешняя политика: с поглощением ГДР Западной Германией начинается отсчет времени перед подготовкой новой войны в Европе. Андреева в принципе не против многопартийной системы в России — при условии, что все партии будут иметь социалистическую ориентацию. Нину Андрееву не радовал ярлык неосталинистки, однако она считала своим долгом защищать Сталина: он был мудрым государственным деятелем и исключительной личностью, которой пришлось действовать в труднейших исторических обстоятельствах. Отсталую страну он превратил в сверхдержаву. Что касается евреев, то она знает, что не все они сионисты — ей самой рекомендацию в партию дал еврей, он воевал на фронте и служил в КГБ («для меня он был как родной отец»). Однако сионисты — русофобы, они клевещут на Россию и призывают русских евреев покинуть свою страну.

Итак, Нина Андреева желала видеть Советский Союз неделимой коммунистической сверхдержавой. Она поддержала создание Российской компартии во главе с Иваном Полозковым и Борисом Гидасповым. Но эта инициатива осуществлялась не так, как ей хотелось бы, да и российские коммунисты не желали Нину Андрееву в своих рядах.

Так было основано «Единство». По словам Андреевой, оно имело шестьдесят групп за пределами Ленинграда. Андреева стала желанной гостьей на национал-коммунистических митингах в Минске и других городах. Она нападала на Горбачева, Яковлева и Шеварднадзе за реставрацию капитализма и предоставление независимости прибалтийским республикам. Впоследствии она еще резче нападала на Ельцина и называла его «политическим самозванцем», цитируя Гэса Холла, генерального секретаря компартии США. Она выражала сожаление, что в школах больше не изучают ленинизм.

За Андреевой стояли восторженные последователи, но их было немного. «Неискаженные» ленинизм и сталинизм больше не были в моде, а по части националистических призывов и лозунгов она встретила большую конкуренцию. У Андреевой не было ни журнала для распространения своих идей, ни организаторского таланта, и поэтому (а также по ряду других причин) ее группа не добилась большого политического успеха. К 1992 году она была практически забыта.

Жириновский

Значительно более колоритная фигура, нежели «русская железная леди» Нина Андреева, — москвич Владимир Вольфович Жириновский. Он появился на русской политической сцене внезапно, как и Андреева, но преуспел гораздо больше. Он очутился в центре внимания — почти как Горбачев и Ельцин. После поразительного успеха на президентских выборах (он собрал около шести миллионов голосов; по его собственным словам — почти столько же, сколько населения в Швейцарии) не проходило дня без того, чтобы в средствах массовой информации не появилось по меньшей мере одно длинное интервью Жириновского. Он родился в 1946 году в Алма-Ате, в семье, где было шестеро детей; его мать была белоруска, отец — вероятно, еврей. До войны семья жила во Львове. Молодой Жириновский учился на отделении восточных языков МГУ и какое-то время изучал право. Он служил офицером Советской Армии на Кавказе. Политическая карьера Жириновского началась относительно поздно: в 1987 году он стал членом «Факела», одной из множества московских «неформальных групп». Позднее он присоединился к Демократическому союзу, в декабре 1989 года вышел оттуда с несколькими другими членами с тем, чтобы основать новую Либерально-демократическую партию. Его политические идолы, как он заявил однажды, — Бисмарк, Де Голль, Пиночет и Столыпин[423]. В 1983–1990 годах он возглавлял юридический отдел издательства «Мир».

Человек сорока с лишним лет должен иметь друзей (или врагов) и коллег, которым известны прежние этапы его карьеры. Однако о ранних годах Жириновского известно на удивление мало. По его собственным словам, он «молод, энергичен, хорошо образован». Когда кто-то сравнил его с Гитлером, он ответил, что Гитлер был глупцом, простым унтер-офицером и вообще ничтожеством — в отличие от него, Жириновского. Сообщают, что он был некогда активистом ВААДа, центральной организации евреев в России; еще говорят, что во время командировки в Турцию у него были там неприятности[424].

В марте 1990 года Жириновский вместе с неким Владимиром Ворониным, личностью в политике неизвестной, основал Либерально-демократическую партию (ЛДП). Сначала партию представили как кружок друзей и последователей Андрея Сахарова, незадолго до того скончавшегося. Однако ни вдова Сахарова, ни те, кто был к нему действительно близок, никогда не слышали о Жириновском, и его появление вызвало недоверие и подозрения. Программа ЛДП, по собственным словам Жириновского, была «либерально-центристской»: партия выступала за соблюдение законов и прав человека, многопартийность, деидеологизацию страны и сильную президентскую власть.

Ко времени второго съезда ДДП (октябрь 1990 года) партия дала крен вправо: права человека, равно как и многопартийная система, более не упоминались — упор теперь делался на закон и порядок. В апреле 1991 года партия была официально зарегистрирована. Для регистрации, по советскому закону того времени, партия должна была представить список не менее 500 человек, представляющих не менее восьми республик. У Жириновского возникли немалые трудности с выполнением этих условий; в конечном счете он представил список, где фигурировали 108 москвичей и 1120 человек из Абхазии. Список содержал только фамилии подписавшихся — без имен и адресов, однако власти приняли его к регистрации. После того как на президентских выборах Жириновский собрал шесть миллионов голосов, никто уже не вспоминал о мелких юридических казусах при регистрации партии. Вскоре Жириновский поссорился со своими соратниками Ворониным, Кривоносовым и Богачевым. Либеральная пресса оценивала Жириновского как шута, но это не мешало его, судя по всему, беспрепятственному восхождению на политическом небосклоне. Были и другие претенденты на руководство правым лагерем, например Скурлатов. Но только Жириновский сумел привлечь миллионы голосов. Как он добился этого? Скорее всего, он очень быстро понял, что даже самая скверная реклама лучше, чем ее отсутствие. Отсюда его возмутительные, нелепые заявления на импровизированных пресс-конференциях, шутовство, грандиозные обещания и угрозы, от которых кровь застывала в жилах. Все понимали, что это нельзя даже наполовину принимать всерьез, но зато Жириновский постоянно давал средствам массовой информации хороший материал. Некоторые бывшие соратники Жириновского, например Богачев, уверяли, что он — агент КГБ; другие, такие, как Алимов, утверждали, что по своему характеру он не годится для работы в КГБ (и это, скорее всего, верно) — просто ведет политическую игру, показывая КГБ, что он — свой и ждет за это помощи[425]. Третьи сравнивали его с попом Талоном, заметным персонажем революции 1905 года и креатурой царской охранки, который одновременно вел и свою собственную игру, так что в конце концов никто — и он сам — толком не знал, на кого он работает. Четвертые сравнивали Жириновского с жандармским полковником Зубатовым, начальником Московского охранного отделения и Особого отдела департамента полиции, который в период революции 1905 года создал профсоюзы — наполовину независимые, наполовину под контролем правительства. Язык Жириновского совсем не похож на язык интеллигентного руководителя. Для него ленинский период был временем изнасилования, сталинский — годами гомосексуализма, хрущевский — онанизма, брежневский — группового секса, горбачевский — политической и экономической импотенции[426]. Он обещал публике сильно снизить цену на водку (до семи рублей), нарушая этим одно из табу правых. Заметим, что антиалкогольные лозунги всегда непопулярны. Жириновский отстаивал экономический либерализм в сочетании с политической централизацией. Все политические партии, включая его собственную, должны быть распущены, и понадобится по меньшей мере двухлетний период правления железной руки, чтобы Россия могла выжить.

Самые провокационные заявления Жириновский делал насчет границ России и судьбы нерусских народов. Россия должна вернуться к границам сентября 1917 года; Литва, Латвия и Эстония — стать административными районами под управлением полковника Алксниса. В интервью литовской газете Жириновский заявил, что он захоронил бы ядерные отходы на границах России с балтийскими республиками, чтобы жители этих республик вымерли от лучевой болезни и голода. Ядерные испытания должны быть перенесены из Семипалатинской области в балтийские республики. В интервью финской газете Жириновский как бы иронически обсуждал возможность нового включения Финляндии в состав Российской империи[427]. Когда он придет к власти, он намерен пересажать забастовщиков, а спекулянтов — изгнать из страны.

В другой же раз он заявил, что его партия выступает за строгое соблюдение законов и не намерена идти к власти по трупам. Он нападал на постоянно критиковавших его еврейских журналистов, но при этом заявил арабскому журналисту, что проблема палестинцев должна быть решена в Иордании (которую он назвал «искусственным государством»); следует напомнить, что такое решение предлагал генерал Ариэль Шарон[428]. Он приветствовал «Слово к народу» (июль 1991 года), в котором правые требовали военной диктатуры для спасения нации. После августовского путча Жириновский объявил, что заговорщики потерпели поражение потому, что его с ними не было.

Перед президентскими выборами Жириновский предрекал, что победит Ельцина, хотя и с небольшим преимуществом. После того как результаты выборов были обнародованы, он заявил, что время работает на него и на следующих выборах победит он. Все это время он сохранял тесные связи с коммунистической партией, хотя и атаковал ее идеологию. Издания его партии печатались в типографиях компартии. Предвыборную кампанию Жириновского финансировал предприниматель Андрей Завидия, бывший ранее важным лицом в советском руководстве, — он же баллотировался на пост вице-президента при Жириновском. В сентябре 1991 года Завидия купил газету «Советская Россия» — главный рупор правой[429]. Откуда взялись миллионы Завидия? После путча в архивах ЦК КПСС нашли документ, согласно которому Завидия был выдан заем в размере трех миллионов рублей[430]. ЦК обычно не занимался банковскими операциями, но, когда речь заходила о политических интересах, об этом правиле забывали.

Отношение правой и крайней правой к Жириновскому было двойственным. Крайняя правая пыталась игнорировать его или нападала на него как на полуеврея[431]. Более умеренная, респектабельная правая старалась держаться от него подальше. «День», «Литературная Россия» и «Политика» время от времени публиковали интервью с ним, однако на съезды и демонстрации его чаще всего не приглашали — главным образом потому, что устроители боялись его необузданной демагогии, которая могла переключить внимание на него самого. В то же время они не могли совсем его игнорировать, ибо он лучше всех правых умел возбудить толпу. Главная слабость партии Жириновского в том, что все там держится, по-видимому, лишь на личности лидера.

Социальная база русской правой

Какова социальная база феномена Жириновского? Во многих отношениях его партия по составу ничем не отличается от других группировок русской правой. Там не слишком много интеллигентов или «классово сознательных» рабочих; большинство — из низшего звена партийной и государственной администрации и органов правопорядка, люди, у которых было, может быть, скромное, но все же положение при прежнем режиме и которые либо лишились его, либо боялись лишиться.

Партия Жириновского возникла скорее как радикально-центристская, нежели правая группировка. К национализму она повернулась лишь в 1991 году, ранее среди приоритетов партии одно из первых мест занимало требование отмены всех видов дискриминации по национальному признаку. Когда кто-то назвал партию буржуазной, Жириновский ответил, что ему хотелось бы этого, но в советских условиях такого быть не может. С ухудшением экономического положения в 1992 году у многих россиян существенно сократились доходы и снизился уровень жизни, появился страх перед безработицей. Военная опасность уменьшилась, поэтому вооруженные силы сокращались, многие военные производства снизили выпуск продукции или были приостановлены, часть внутренних войск стала излишней. Эти меры коснулись (с учетом членов семей) десяти миллионов человек. Тут-то и всплыли старые марксистские понятия люмпена и люмпенизации. Во всех слоях населения появились отверженные, которые утратили свое место в обществе. По данным опроса, общественного мнения, проведенного в начале 1992 года, примерно 60–80 процентов москвичей были недовольны своей судьбой, примерно 73 процента страдали от острого стресса и 53 процента — от того, что они называли «неопределенностью»[432]. Можно, конечно, сразу сказать, что в любом обществе и в любые времена значительная часть людей страдает от этих бед современной жизни (и недовольна условиями существования). Но столь же несомненно, что в период брожения число страдающих в России увеличилось. Экономическое, политическое и социальное недовольство улучшило шансы радикальных партий. А поскольку левое крыло было дискредитировано, крен вправо казался почти предопределенным.

Однако было бы ошибкой недооценивать психологический фактор. Участниками антидемократических митингов были не только те, кто сильно пострадал от реформ. Среди недовольных очень высок процент так называемых «серых пантер» — агрессивных пожилых мужчин и фанатичных старух, вынужденных жить на жалкую пенсию по старости и еле-еле сводить концы с концами. Весьма важен психологический портрет этих пожилых людей и стариков; они — порождение позднесталинской или послесталинской эпохи. Они не такие уж приверженцы ленинских идей, просто они предпочитают определенность прежних времен неопределенности эпохи Горбачева и Ельцина. Для многих из них свобода слова и многопартийная система значат весьма мало. При Сталине, Хрущеве и Брежневе Россия была сверхдержавой, которую уважал или, по крайней мере, боялся весь мир. Нарушения закона или порядка, национальные конфликты были немыслимы. Неудивительно, что движения, отстаивающие «твердую власть», пользуются массовой поддержкой. Весьма возможно, что идея «сильной руки» была бы привлекательней, чем национализм per se, однако эти идеи нередко сопутствуют друг другу. Опросы общественного мнения, проведенные в различных районах России, показывают, что в 1991–1992 годах произошел поразительный рост числа «государственников» — сторонников сильной центральной власти[433]. С другой стороны, те же опросы показывают удивительно безразличное отношение людей к понятию национальной гордости[434]. Было бы, однако, ошибкой делать поспешные выводы на основе таких опросов: они могли быть нерепрезентативными. По утверждению некоторых русских авторов, национальная солидарность в России, возможно, так же сильна, как и в других странах[435].

После путча

Русская правая пережила путч без особых потерь. Правда, те, кто подписал «Слово к народу», опубликованное месяцем ранее, оказались под огнем либеральной печати; Жириновского толкали на улицах Москвы и плевали на него; некоторые правые газеты неделю-две не выходили. Но к началу сентября дела у русской правой шли, как прежде. Никого не арестовали, никого даже не вызвали в следственные органы. Распутин и Бондарев объявили, что «Слово» просто выражало боль за Россию, переживающую беспримерную трагедию, и никто из подписавших его не участвовал в путче. Проханов дал понять, что он вновь охотно подписал бы манифест[436].

После второй мировой войны выдающиеся интеллектуалы, сотрудничавшие с нацистами, от Шарля Морраса до Кнута Гамсуна, были арестованы, некоторых даже казнили. Как можно объяснить полное отсутствие возмездия в такой стране, как Россия, где в недавнем прошлом репрессии в подобных случаях были незыблемым правилом? Отчасти причина в том, что путч подавили очень быстро и у правых просто не хватило времени выразить ему поддержку. А может, сыграло свою роль великодушие победителей? Не исключено, что Ельцин и его команда хотели показать: времена репрессии и насилия прошли. Возможно, они не принимали своих противников из среды творческой интеллигенции всерьез. Только время покажет, пошла ли на пользу подлинным интересам русской демократии такая терпимость к тем интеллигентам, кто делал черновую работу для путча. Нет сомнений, что в августе 1991 года националисты пережили тревожные дни, ожидая удара; однако все обошлось. Некоторое время они вели себя тихо, но как только им показалось, что непосредственная опасность миновала, некоторые из них организовали комиссии для сбора свидетельств о том, что Горбачева надо отдать под суд за государственную измену. Отношение правых к Ельцину было менее однозначным. Инстинктивно чувствуя, что он не из их среды, некоторые националисты осенью 1991 года прикидывали, не оказать ли Ельцину «критическую поддержку». Может быть, именно ему, а не другим политическим деятелям, доверить проведение «русской патриотической политики»? Впрочем, расположение к Ельцину не было ни глубоким, ни продолжительным, и вскоре симпатии правых были отданы его заместителю, полковнику Руцкому, открыто враждовавшему со своим шефом. Распад Советского Союза, последовавший за путчем, стал тяжелейшим ударом для русской правой и, в сущности, для всех русских патриотов; это было время отчаяния и скорби. Но в то же время глашатаи правых заявляли, что за весь послереволюционный период для «патриотов» не было столь благоприятного времени, как после провала путча[437].

Существовало весьма распространенное мнение — ранее его особенно горячо отстаивал Солженицын, — что большинство республик — лишь жернова на шее России и родине без этого бремени будет легче и в финансовом, и в политическом, и даже в духовном смысле. Однако на другой чаше весов была горечь тех, кто верил в державу: малая, урезанная со всех сторон Россия не могла быть знаменосцем исторической русской идеи, как они ее понимали. Чем можно объяснить эту парадоксальную реакцию на распад Союза? Политики и идеологи крайней правой строили свой оптимизм на том, что компартия (включая национал-большевистскую Российскую компартию) прекратила существование. Следовательно, для реставрационных иллюзий, господствовавших в части правых группировок до путча, не осталось места. Расстановка политических сил значительно упростилась: у демократов и либералов остался лишь один серьезный соперник в борьбе за власть — правый «патриотический» лагерь. А поскольку демократы уже и так у власти и у них практически нет шансов на успех, значит, время начало работать на правых[438]. Правда, некоторые лидеры националистов признавали, что им пока не удалось разработать серьезную социально-экономическую программу, которая могла бы стать альтернативой политике демократов. Но поскольку, полагали они, экономические реформы команды Гайдара были столь болезненны и непопулярны, то, может быть, призыв к формированию нового руководства возымеет действие, даже если никто не будет в точности знать, что именно предлагают правые. Так, в начале 1992 года, с трех сторон началась атака правых на руководство страны: его критиковали, во-первых, за беспомощность в отношении сепаратистов (например, татар), во-вторых, за недостаточную поддержку русского населения бывших советских республик (например, Молдовы) и, наконец, — за некомпетентную экономическую политику.

В ту зиму различные правые группировки продемонстрировали готовность к более тесному сотрудничеству. Но не все планы были хорошо продуманы и не все инициативы привлекали широкую публику. В антиельцинской демонстрации на Красной площади в марте 1992 года участвовали в основном пожилые люди, а попытка собрать в Воронове под Москвой прежний Верховный Совет СССР, уже распущенный, обернулась фарсом. Литературный вечер, на котором читали стихи Анатолия Лукьянова (бывшего главы советского парламента и поэта-дилетанта), тоже не смог мобилизовать массы[439]. Лукьянов был близким другом Горбачева, но предал его и присоединился к путчистам.

Больший политический интерес вызывали учредительные собрания различных политических групп. Первым было собрание Российского общенародного союза (РОС) в Колонном зале Дома союзов 21 декабря 1991 года (зал был получен бесплатно). Главными ораторами были представители правого истеблишмента (Алкснис, Володин, Шафаревич), и их тезисы не содержали ничего неожиданного. РОС был против возвращения Японии Курильских островов, выступал за организованную борьбу с мафией и за то, чтобы торговые сделки с отделившимися республиками осуществлялись только по мировым ценам. Было, впрочем, одно оригинальное предложение — создать «теневой кабинет» (с московским и региональным представительством), который в любой момент сможет взять на себя управление страной. Шафаревич призывал всех забыть межгрупповые разногласия, но экстремистские и консервативные группы продолжали обмениваться взаимными обвинениями. Президентом новой организации был избран Сергей Бабурин, молодой номенклатурщик из Сибири, юрист по образованию. Бабурин стал известен по работе в Верховном Совете еще при Горбачеве. В парламент он прошел как демократ, но затем все более склонялся вправо и теперь нередко упоминался как будущий лидер правой.

В январе 1992 года состоялся третий съезд «Славянской ассамблеи». На нем присутствовали главным образом экстремисты вроде «архиепископа» Лазаря, Александра Баркашова — лидера Русского национального единства (РНЕ)[440], известного антисемита и организатора групп карате, и Александра Стерлигова — бывшего генерала КГБ, который вначале избрал службу в администрации Ельцина, а затем переметнулся в бизнес и политику. На митинге присутствовали несколько эксцентричных правых из Польши и Болгарии. Один из них, болгарский философ, спросил: «Как вы можете терпеть правительство, члены которого не могут правильно произнести букву «р»?» Этот вопрос широко обсуждался московской печатью.

Наиболее серьезной попыткой консолидации правых сил был съезд гражданских и патриотических организаций в феврале 1992 года. Он состоялся в московском Доме кино, на нем присутствовало две с половиной тысячи делегатов. Инициатива созыва исходила от групп бывших центристов, сместившихся вправо, — христианских демократов во главе с Аксючицем и конституционных демократов. На съезде выступил вице-президент Александр Руцкой — умеренные правые хотели бы видеть его на месте Ельцина[441]. Собранию пришлось выслушать также главу «Памяти» Васильева, который не был приглашен, но прорвался на конгресс и заставил председателя и аудиторию внимать своим излияниям, пока казаки в традиционных мундирах и с нагайками в руках обеспечивали порядок. Целью съезда патриотических сил было, по словам Аксючица, объединение миллионов людей, «потерявших дорогу», и спасение русского государства. Здесь присутствовали многочисленные делегации из различных районов бывшего СССР, представители восьми казачьих войск, все правые парламентские фракции и десятки прочих организаций, включая «Христианских предпринимателей», «Купеческую гильдию», «Дворянское собрание», различные офицерские группы, две монархические организации и так далее. Съезд финансировала одна из недавно созданных бирж. Речь Руцкого слушали внимательно, но не всегда восторженно: он упомянул, между прочим, о нежелательности черных мундиров «Памяти». Не вызвали всеобщей овации и выступления Аксючица и других бывших центристов: в своих речах они чересчур упирали на демократию, власть закона и «патриотизм без врагов». Один из националистических лидеров (Евгений Коган) назвал бывших центристов людьми вчерашнего истеблишмента, «Советская Россия» сочла общую тональность митинга чрезмерно антикоммунистической, а для рьяных экстремистов правой съезд был слишком чинным и респектабельным. Им не нравились демократические формулировки и не хватало заклинаний против традиционных врагов. Наконец 9 февраля 1992 года съезд проголосовал (отнюдь не единодушно) за создание Российского народного собрания (РНС) на базе трех группировок: христианских демократов, кадетов и бабуринского РОС.

Главные пункты программы Собрания: предотвращение распада исторического Российского государства, прекращение политического и хозяйственного хаоса, снижение преступности. Для этого РСФСР должна быть объявлена правопреемницей Российской империи и СССР. Все договоры и соглашения, приведшие к распаду страны, должны быть признаны антиконституционными (сюда относили, например, передачу Крыма Украине в 1954 году и упразднение Юго-Осетинской автономной области). Вооруженные силы должны быть объединенными и остаться под юрисдикцией РСФСР, а русским, живущим в других республиках, должна быть предоставлена защита. Идеологическую и политическую деятельность российского (ельцинского) правительства Собрание сочло противоречащей интересам России и воле нации, отсюда — необходимость замены правительства Ельцина подлинно патриотическим правительством[442]. Однако в манифесте упоминались демократия и права человека, что вызвало протест со стороны крайних националистов — они посчитали это не чем иным, как «выражением поддержки Ельцину справа». После всех этих собраний 11 марта 1992 года лидеры примерно двадцати правых патриотических групп подписали декларацию о создании «объединенной оппозиции». В ней делался упор на неделимость и неприкосновенность России, утверждалось, что к духовным традициям на всех этапах истории России нужно относиться терпимо — это воспрепятствует новому столкновению «красных» и «белых». Декларация резко осуждала экономические реформы и «предательство национальных интересов России в угоду международным реакционным силам» — главным виновникам распада СССР. В то же время «объединенная оппозиция» подчеркивала свою приверженность политической борьбе конституционными средствами и идее гражданского общества. Среди подписавших Декларацию были Русское народное собрание, четыре русских компартии, Русская партия национального возрождения. Различные фракции «Памяти» и движение Жириновского были оставлены за бортом[443]. Консолидация правой продолжалась в течение всего года. На съезде Собрания, состоявшемся в июне 1992 года, присутствовали 1100 делегатов. Встречи проходили в самых престижных залах столицы, крайних сектантов отодвинули в тень, и состав правого альянса стал ясен: в него вошли правоцентристские силы, прежняя компартия и прежние профсоюзы, новые капиталисты во главе с председателем Нижегородской биржи. Вошли также люди, прежде считавшиеся независимыми: тяжелоатлет Юрий Власов и известный кинорежиссер Станислав Говорухин, только что выпустивший сильный, но гнетуще тяжелый документальный фильм «Россия, которую мы потеряли», прославляющий времена царизма. Собрание создало «теневой кабинет»; по словам одного наблюдателя, эмоций на этом съезде было меньше, а организация лучше, чем на прежних собраниях такого рода[444].

Итак, прошло некоторое время после того, как Россия вернулась к свободе политической деятельности, и наконец наметились общие тенденции развития русской правой. Ранние годы гласности принадлежали сектантам и экстремистам. Они первыми появились на политической арене, они, несомненно, кричали визгливее и громче всех. Но их идеи были слишком причудливыми, а деятельность слишком экстравагантной, чтобы их воспринимали всерьез. Надо сказать, они и дальше продолжали действовать, а их публикации умножились, но из-за внутренних раздоров, нежелания ни с кем сотрудничать и отсутствия сильного популярного лидера они не могли претендовать на власть. Политическая инициатива перешла к «респектабельной» правой — коалиции «вчерашних людей» из компартии, Госплана и сил безопасности, новых группировок, а также отдельных фигур, впервые появившихся в годы Горбачева — Ельцина.

Это не означает, что экстремистов следует списать со счетов. Их час еще может прийти в момент политической и экономической катастрофы. Они были штурмовыми отрядами правой и проводниками ее идей. И наконец, экстремисты и «респектабельная правая» вовсе не разделены жесткой границей, различия между ними — это скорее вопрос образа действий и расстановки акцентов, нежели принципов и убеждений. Когда Стерлигов, генерал КГБ, превратившийся в лидера правой, призывал к «жестким и решительным мерам», он вероятно, имел в виду те же меры, которые отстаивала крайняя правая[445]. Если экстремистская литература 1989–1991 годов предназначалась для малограмотной публики, то еженедельник «День», возникший в 1991 году и взявший на себя роль флагмана «духовной оппозиции», поначалу претендовал на средний (а то и высокий) литературный и политический уровень. Но прошло несколько месяцев, и «День» покатился вниз — стал публиковать отрывки из Гитлера, «Протоколов» и смехотворные опусы о «конспирологии». Язык еженедельника был лучше, чем язык сектантских листков, но невнятицы и безумия было не меньше.

Что можно сказать положительного о тех, кто пытается осовременить и сделать более приличным русский национализм? Кургинян, пользуясь преимуществом научной подготовки, признает важность технологии для будущего развития России; он пытается скомбинировать нечто из «государственной демократии» (назовем это «голлизмом с плюсом»), цивилизованного прагматического патриотизма и «белого коммунизма» (наиболее приемлемые достижения советского периода)[446]. Но дело не только в том, что в этих попытках отсутствует последовательность — искусственна сама эта отчаянная попытка создать неоконсервативную доктрину в русском стиле. Кургинян понимал, что необходимо новое всеохватывающее «откровение», нечто похожее на новую религию. Но религии (даже светские, даже метарелигии) вырастают органично, они не рождаются в «мозговых трестах». Экстравагантные обвинения Кургиняна в адрес русских демократов (он называет их «мафией») — мол, они работают на фашизацию России, а это приведет к фашизации всего мира — навлекают на него насмешки: ведь Кургинян отнюдь не числится в списке ведущих антифашистов мира. Кроме того, крайняя правая не доверяет ему из-за его связей с лидерами компартии в последний год ее существования и из-за его происхождения. Им также не нравится русский национализм, обращенный в будущее, а не в прошлое[447].

Обратимся к Дугину. Здесь мы должны покинуть квазирационализм и погрузиться в глубины иррационализма. Правда, Дугин тоже ушел вперед и больше не относится к старомодной крайней правой. Он обнаружил, что враги — не масоны, а парамасоны, и не евреи per se и даже не евреи, живущие в Израиле, а евреи диаспоры. Он отвергает социализм, поскольку это составная часть мондиализма (вот кто враг par excellence), и это привело его к конфликту с национал-большевиками. Другим крайним правым он подозрителен из-за прохладного отношения к Русской православной церкви. Дугин — создатель науки «конспирологии», он считает необходимым переписать всю мировую историю. Вечный конфликт между атлантистами и евразийцами начался еще в Древнем Египте и привел к борьбе между добром (евразийцами) и злом (атлантистами). Среди нацистов евразийцами были Мартин Борман и Хаусхофер, в современной русской политике — Анатолий Лукьянов, бывший председатель Верховного Совета[448]. Во всяком случае, идеи Дугина выходят далеко за пределы традиционного русского национализма (хотя он далек от того, чтобы в этом признаться), их можно определить как своего рода европейский ультраконсерватизм. С распадом Советского Союза «патриотический» лагерь начал перетягивать к себе демократов. Блок «Демократическая Россия», который на первых порах был опорой Ельцина, раскололся, а христианские демократы и ряд других группировок сдвинулись вправо. Но это было только начало. Один депутат Верховного Совета, в прошлом демократ и сторонник Ельцина, выразил это так: «Я — россиянин до мозга костей. Поэтому единая Россия для меня важнее России демократической»[449]. Сам Ельцин также не считает, что Россия когда-либо была империей в обычном смысле, ибо русские освоили свои огромные восточные территории мирным путем. Они всегда с должным уважением относились к своим соседям[450]. Если некоторые демократы сдвинулись к патриотизму, то иные националисты попятились к национал-социализму и. даже большевизму (из которого они и вышли). Интересный пример в этом смысле — известный правый публицист Михаил Антонов, не раз упоминавшийся выше. Он проанализировал неудачи патриотов в 1992 году (при том что либералы совершали тяжелейшие ошибки) и возложил вину за это на правых с их идеологическими трюками. Антонов считает, что правые зашли слишком далеко в своем антикоммунизме: неверно, что социализм был просто-напросто стремлением миллионов людей к самоубийству, как утверждают Шафаревич и другие. Можно ли всерьез отрицать, что именно после второй мировой войны, при Сталине, Советский Союз был на вершине своего могущества, построив при этом лучшую в мире систему общественного здравоохранения и просвещения?[451] Бешеные атаки на коммунизм, постоянные крики о «геноциде» против русского народа и о главенстве чужаков в построении и сохранении режима ставят яростных национал-патриотов на правый фланг «разрушителей России». Отсюда Антонов делает вывод: чтобы сохранить независимость России от посягательств Запада и от попыток превращения ее в источник дешевого сырья для эксплуататоров, страна должна вновь стать великой державой. Но это невозможно без великой мессианской идеи, охватывающей всю историю России, включая большевизм и сталинизм. И поскольку вернуть дореволюционное время невозможно, то методом исключения мы получаем только одну систему, к которой следует вернуться, — а именно ту, что при всех ее несовершенствах делала Россию в течение семидесяти лет сильной державой[452]. Мы уже упоминали главных глашатаев правой, заявивших о себе в 60-е и 70-е годы: Игоря Шафаревича, Валерия Скурлатова, Михаила Антонова, духовных наставников из «Нашего современника». За ними пришли «черные полковники» — Алкснис и Петрушенко, появившиеся в Верховном Совете при Горбачеве. Одно время наиболее подходящими претендентами на власть казались Андреева и Жириновский, но после них пришло новое поколение идеологов, таких, как Проханов и Дугин, а также «организаторы», которые ныне, вероятно, находятся в самом начале своей политической карьеры. Наиболее известен из них, по-видимому, Сергей Бабурин, также упоминавшийся выше. Однако полем деятельности Бабурина до сих пор был парламент, в качестве народного лидера — не говоря уже о национальном — он еще себя не проявил.

Есть и другие фигуры — например, ленинградец Илья Константинов, который дебютировал в Русском христианском движении и сумел привлечь в лагерь правой некоторых забастовщиков с сибирских угольных шахт[453]. Михаил Астафьев, Николай Травкин и Николай Павлов создали себе известность, возглавив различные центристские группировки, со временем сдвинувшиеся вправо. Подобно Бабурину, все они до 1985 года были членами партии, а Травкин — еще и Героем Социалистического Труда, одним из «показательных рабочих» эпохи Брежнева.

Близок к прежней компартии Виктор Анпилов, уроженец Кубани, глава Российской коммунистической рабочей партии, который заявлял, что его привлекают многие идеи «Памяти». Анпилов был журналистом, работал в Никарагуа. Николай Лысенко, родом из Иркутска, лидер национально-республиканской народной партии России, был активистом «Памяти». Но он быстро понял, что это не идеальный старт для молодого политика с амбициями. Бабурину, Анпилову и Лысенко всего по тридцать с небольшим, и, согласно Конституции, они еще слишком молоды, чтобы баллотироваться в президенты России. В лагере крайней правой сделал себе имя Александр Баркашов, также выходец из «Памяти». Он основал Российское национальное единство, активно участвовал в созыве различных славянских конгрессов, известен как инструктор карате и автор разоблачительных работ о евреях и масонах на старый лад[454]. Больше похож на государственного деятеля В. Федоров, человек постарше, который был назначен губернатором Сахалина при Горбачеве, но позднее присоединился к правой.

Немногие из новых лидеров обладают ораторскими способностями и излучают обаяние подлинного политического вождя. Зато эксцентричных личностей среди них достаточно. Например, Александр Невзоров, весьма талантливый тележурналист. Почти постоянно его имя связано с авантюрными приключениями: то кто-то пытается его убить, то в него влюбляется шотландская герцогиня. Впоследствии все эти слухи оказывались изрядно преувеличенными.

Из всех русских националистов нового призыва Невзоров, несомненно, наиболее известен, наиболее популярен и в то же время наиболее презираем. Его программу «600 секунд» на петербургском телевидении смотрели 70 миллионов зрителей. Сначала это была местная хроника, в основном о преступлениях. Невзоров изображал себя отважной личностью, стоящей вне политики и истеблишмента, — он прислушивается к голосам простых людей, атакует коммунистическую бюрократию и «мафию» (то есть дельцов и спекулянтов, вздувающих цены). Однако за какой-нибудь год программа сильно политизировалась, начала отстаивать сильную и неделимую Россию и интересы русских вне ее. Невзоров отошел от своего прежнего монархизма и оголтелого антикоммунизма и стал передвигаться к национал-большевикам. Однако парадоксальным образом его необузданные нападки на врагов часто имели противоположный эффект. Эти нападки, возможно, обеспечили победу демократическому мэру Ленинграда Собчаку. Как раз в то время, когда в балтийских республиках явно нарушались гражданские права, Невзоров своими предвзятыми репортажами из Риги пробудил у русской интеллигенции уважение к балтийским правительствам. Невзоров дискредитировал Крючкова, последнего председателя КГБ, предав гласности его секретный доклад в советском парламенте. На самом деле Невзоров хотел помочь Крючкову, но доклад об интригах Америки и ЦРУ настолько подорвал доверие к председателю КГБ, что эффект оказался обратным. В результате всего этого многие русские, по-видимому, сделали вывод, что, если уж знаменитый телерепортер чернит кого-то, значит, этот человек не так уж плох. И все же Невзоров продолжает пользоваться влиянием — не потому, что предлагает новые и оригинальные идеи, а потому, что играет активную роль в формировании политической повестки дня.

Еще одна эксцентричная фигура — Карем Раш, по национальности курд, по профессии учитель, личность весьма популярная среди военных. Он написал множество статей, доказывая, что Советская Армия не только отважна и высокопрофессиональна, но и воплощает в себе все моральные и культурные ценности.

Мир правой политики преимущественно мужской, но есть немногие исключения — Нина Андреева, некоторые поэтессы и публицистки, а прежде всего — эффектная Сажи Умалатова, чьи необузданные выпады в Верховном Совете против Горбачева, а затем Ельцина снискали ей многочисленных поклонников.

Какие меры принимали власти против лидеров профашистских группировок? Согласно Российской Конституции и Уголовному кодексу, разжигание расовой ненависти — наказуемое преступление, равно как незаконное ношение оружия и физическое насилие. Однако правоохранительные органы и милиция в таких случаях неохотно прибегают к строгим мерам. Прецедентов, по существу, нет — никогда в советской истории не возбуждались дела о разжигании расовой ненависти.

Лишь летом 1992 года был арестован Алексей Батогов, редактор «Русского воскресения», журнала, подобного «Штюрмеру». Однако друзья и коллеги бросились на его защиту: арест несправедлив, потому что Батогов инвалид; неверно обвинять его в расизме, потому что он работал на Московском радио, в вещании на Южную Африку; неуместно обвинять его в фашизме, потому что его мать в годы второй мировой войны работала в советской военной разведке. Через несколько дней Батогов был освобожден, и его журнал продолжает выходить[455]. В сентябре 1992 года в Санкт-Петербурге был арестован Алексей Андреев, главарь группы штурмовиков нацистского типа; однако это произошло лишь после нескольких актов насилия, в одном из которых был убит торговец-азербайджанец. Петербург — один из оплотов крайней правой, здесь она имеет сторонников и среди местной милиции. Среди лидеров правой был капитан милиции Юрий Беляев. Его начальники объясняли, что не их дело — проверять, чем офицер милиции занимается в свободное время. Россия поистине стала страной свободы, иными словами, хаос торжествует[456].

Что помешало русской правой, несмотря на благоприятные политические условия, добиться больших успехов? В какой-то степени вопрос преждевременен. Вероятно, экономический и политический кризис продлится в России еще долго, а значит, у правой есть определенные перспективы. Думается, что на ранних этапах развития националистического движения после 1987 года сыграли свою роль два обстоятельства. Первое — это отсутствие если не гениального, то хотя бы по-настоящему талантливого лидера, способного мобилизовать массы так, как это сделали Гитлер и Муссолини. Но еще существенней были гигантские разногласия среди «патриотов», о чем говорилось выше. Они спорили о будущей политической и экономической системе, о сохранении элементов большевистской идеологии и практики, о границах новой России и по многим другим проблемам. Новую правую сплачивает лишь полное отрицание реформ. Все это делает маловероятным продолжительное сотрудничество между различными группами русской правой, но создание единого фронта на короткое время не исключено. Наличие общего врага и желание свергнуть правительство реформ могут усадить в одно седло довольно неожиданных партнеров, как показало создание Фронта национального спасения. Он был основан в сентябре 1992 года, а месяцем позже состоялся его первый съезд[457].

Эти и подобные инициативы говорят о том, что провозглашать полное и окончательное поражение коммунизма — и в России, и в других республиках бывшего Советского Союза — несколько преждевременно. У национал-большевизма долгая и запутанная история, и почти всегда он был явлением более интеллектуальным, чем политическим. Иными словами, он был политически неэффективен, как показал пример веймарской Германии. Если в России он окажется более эффективным, чем в других странах, то благодаря третьей силе — государственникам, тем, кто верит в необходимость крепкой центральной власти. Это не обязательно сторонники экстремизма, они не отбрасывают с порога экономические и социальные реформы — при условии, что они не слишком кардинальны и проводятся не слишком быстро. Государственники могут обеспечить финансовую и организационную поддержку национал-коммунистической коалиции и даже придать ей оттенок респектабельности. Но это требует хотя бы некоторой дисциплины, что явно не по нутру экстремистам. Государственники прежде всего хотят порядка в стране и нормальных отношений с крупными государствами. Они хотят авторитарного режима без эксцессов, что не оставляет особого простора для национал-большевистской утопии. Ее адепты непременно почувствуют себя преданными. Разве для того они вышли драться за славную контрреволюцию, чтобы все оставалось по-прежнему?

Глава шестнадцатая

Заключение: русский национализм сегодня и завтра

I

Вряд ли кто говорил о природном и национальном разнообразии, без которого мир был бы скучным и серым, красноречивей, чем академик Дмитрий Лихачев, патриарх русской историографии и литературы. Он убедительно доказывал, что подлинный патриотизм духовно обогащает и отдельную личность, и целый народ и является благороднейшим из чувств: «Это даже не чувство, это важнейшая сторона личной и общественной культуры духа, когда человек и весь народ поднимаются над самими собой и ставят себе сверхличные цели»[458]. Лихачев четко разделяет патриотизм и национализм — «самое тяжелое из несчастий человеческого рода…». «Как и всякое зло, оно скрывается, живет во тьме и только делает вид, что порождено любовью к своей стране. А порождено оно на самом деле злобой, ненавистью к другим народам и той части своего народа, которая не разделяет националистических взглядов».

Лихачев считает, что национализм как чувство произрастает из неуверенности и неполноценности. Это проявление слабости, а не силы нации. Как правило, лишь слабые народы поражены национализмом, они пытаются найти опору в националистических страстях и идеях.

Большую часть своей истории, говорит Лихачев, русские жили в мире с соседями; он вспоминает слова великого историка Сергея Соловьева (отца Владимира Соловьева), сказавшего, что русские не могут увлечься неуемным восхвалением своей национальности, и Достоевского, который писал, что узкий национализм — не в русском духе[459]. Отсюда Лихачев приходит к выводу, что «сознательная любовь к своему народу не может сочетаться с ненавистью к другим народам». «…Любя свой народ и свою семью, скорее будешь любить другие народы и другие семьи. В каждом человеке существует общая настроенность на ненависть или на любовь… Поэтому ненависть к другим народам (шовинизм) рано или поздно переходит и на часть своего народа…» В своих высших формах патриотизм всегда миролюбив, активно миролюбив, а не просто безразличен к другим нациям.

Для многих русских Лихачев — совесть нации, ее высший моральный авторитет. Но опираются ли его воззрения на исторические факты или это — категорический императив? Некоторые его наблюдения, несомненно, подкреплены историческим опытом. Те, кто сегодня больше всех афишируют свою набожность, молятся громче всех прихожан, сильнее всех бьют себя в грудь и кладут самые низкие поклоны во время службы, зачастую проявляют больше рвения в борьбе с тем, что они считают злом, нежели в исполнении заповеди о христианской любви. Забота о спасении и любовь к ближнему — не для них; не для них и притча о добром самаритянине и Нагорная проповедь. Их главная забота — дьявол, а не Бог. Сатана привлекает их больше, чем Христос, и борьбу с дьяволом и его слугами они предпочитают всем десяти заповедям. В фанатиках больше всего поражает отсутствие любви, возможно, они просто не способны любить.

Один критик отметил, что в литературе крайней правой почти нет лирики и любовной поэзии[460]. Женщины, в особенности молодые (которые считаются идеологически ненадежными), — чаще всего отрицательные персонажи. Единственный род романтической любви в этой литературе — любовь сыновняя: рыцарь в сияющих доспехах защищает родину-мать.

Насколько широка поддержка Лихачева в массах? Он не политик, не глава партии. Однако значительная часть образованного русского общества, лагерь национал-либералов, горячо симпатизирует хотя бы некоторым его взглядам. Их объединяет подчеркнутый патриотизм, многие (хотя и не все) разделяют религиозные воззрения Лихачева. Они хотят жить в свободной России (необязательно устроенной по образцу западной демократии), и их глубоко печалит утрата обширных территорий, населенных преимущественно русскими. Назовем несколько имен: Сергей Аверинцев, выдающийся историк-медиевист и богослов; Александр Ципко, политолог, получивший известность в эпоху гласности, некоторые члены редколлегии литературного журнала «Новый мир»; литературные критики Игорь Виноградов и Алла Латынина. Но прежде всего — Солженицын и его окружение[461]. Наконец, сюда можно отнести политических лидеров от Ельцина до Собчака, которые после распада Советского Союза все чаще и настойчивее говорят о заботах и интересах России. Вероятно, проще всего определить мировоззрение национал-либералов, сравнив их со взглядами радикальных демократов, следующих в основном традициям Сахарова.

Главная задача радикалов — создание демократических институтов, ибо их отсутствие — главная причина бед России в прошлом. Радикалы боятся, что, пока такие институты не утвердятся, свобода в стране будет в опасности. Они вовсе не желают рабски следовать Западу, но нет у них и внутреннего побуждения проводить специфически русскую социально-экономическую политику. Они не находят какой-либо особой русской традиции, которая могла бы ныне служить «путеводителем колеблющихся»[462].

Большинство радикальных демократов — люди неверующие. Для них утрата традиционных русских территорий — несчастье, но они не видят возможности исправить дело, во всяком случае, в обозримом будущем. У них нет согласованной экономической программы. Одни придерживаются классических рыночных теорий (школа Фридриха фон Хайека и Милтона Фридмена), другие предпочитают смешанную экономику. Радикальные демократы — твердые сторонники многопартийности и видят главную угрозу в крайней правой: захватив власть, она приведет Россию к тирании, войне и всеобщей катастрофе. Они любят культуру своей страны. По существу, они более русские — в традициях интеллигенции XIX века, — чем сами это осознают. Однако они безжалостно критикуют темные стороны российской истории. Радикальные демократы открыты западным влияниям, и их ностальгия по старой России не столь сильна, как у национал-либералов. Они, возможно, согласились бы со словами Эрнеста Ренана из его знаменитого эссе, написанного более ста лет назад: «Нации основаны на согласии; существование нации — ежедневный плебисцит. Нации не вечны: у них было начало, у них будет конец»[463].

В широком смысле они — либеральные демократы европейского толка, тогда как российские умеренные националисты — консерваторы, которые в принципе не враждебны идее политической демократии в России. Но, учитывая прошлое России и огромные грядущие трудности, националисты полагают, что, скорее всего, авторитарный (просвещенный) режим в стране более или менее предопределен. Они надеются, что в будущем религия сыграет решающую роль. Они склонны идеализировать Россию до 1917 года и видят будущее социально-политическое устройство страны подобным тогдашнему — разумеется, без его недостатков, но все же вполне в духе старой русской традиции. Большинство из них считают, что цена, которую пришлось заплатить за свободу, слишком высока. Какое будущее может быть у России, лишенной Украины, Белоруссии, Крыма и населенного в основном русскими Северного Казахстана? Это краеугольный камень мировоззрения умеренных националистов, и в определенной степени с их доводами соглашаются и либералы, и радикальные демократы. Балканизация бывшего Советского Союза — трагедия; она, несомненно, сильно затруднит демократизацию страны. Парадокс истории — в то время, когда в Западной и Центральной Европе рушатся границы, на Востоке наблюдается тенденция к отделению и сепаратизму. Теоретически каждый народ, даже самый малый, имеет право на суверенитет, однако объективные факторы — не в последнюю очередь, смешивание народов и рас в современном мире — порой не позволяют его обрести. Не существует морального императива, понуждающего нации силой добиваться этого абстрактного права. Шотландия находится в составе Соединенного Королевства примерно столько же времени, сколько Украина была в составе Российского государства. В Шотландии не меньше недовольства (властью метрополии), чем на Украине. Но большинство шотландцев понимают, что никто не выиграет, если Шотландия станет полностью независимым суверенным государством. Недостаток многих русских в том, что они не проявляют достаточной чуткости к национальным меньшинствам, — например, существует стойкое убеждение, что украинцев не объединяет ничего, кроме языка или даже просто (как считают иные) диалекта[464].

Советский режим в некотором отношении (главным образом это касается культуры) был менее репрессивным по отношению к нерусским народам, чем царский, но советский эксперимент по слиянию народов не удался, ибо он был навязан сверху. Недовольство Москвой росло постоянно, и, как только исчез политический контроль, ничто не могло удержать нации и народы от отделения — любой ценой. В Советском Союзе (а еще раньше в царской России) принадлежность к многонациональному государству давала определенные преимущества — как членство в престижном клубе. Но когда репутация клуба резко падает, этот мотив исчезает. Если бы Россия попробовала смириться с украинским национализмом, отделения, вероятно, не произошло бы. Но всерьез никто не пытался создать подлинную федерацию, основанную на самоуправлении, и, когда большинство украинцев проголосовало за полную независимость, новое руководство России ничего не смогло поделать: Союз распался. В более отдаленном будущем, когда надежды, связанные с суверенитетом, развеются, могут возникнуть более тесные отношения между Россией и Украиной. Но до той поры русские патриоты, лишенные Киева — колыбели русской культуры и государственности, — будут ощущать лишь бессилие и безысходность. Единственная альтернатива, с точки зрения русских «патриотов», — вторжение на Украину, что вряд ли можно считать здравой идеей. Некоторые республиканцы в Америке до сих пор считают, что Рузвельт и Трумэн «потеряли Китай» в 1938–1948 годах. Русские националисты сегодня обвиняют в потере Украины Горбачева и Ельцина, а не тех, кто правил предыдущие двести лет.

II

Распад Советского Союза — главное событие, формирующее русский национализм и определяющее русскую политику в обозримом будущем. Его можно сравнить с влиянием Версальского договора (1919) на послевоенную Германию или потери Северной Африки на политику Франции в 50–60-е годы. Версаль — и связанное с ним чувство национального унижения — был одним из главных факторов возвышения национал-социализма, а отступление из Северной Африки едва не ввергло Францию в пучину гражданской войны. Сейчас очевидно, что утраты Германии и Франции отнюдь не были смертельными. Германия потеряла маловажные колонии и некоторые провинции — Эльзас-Лотарингию, Познань и часть Верхней Силезии, чье население неохотно признавало себя немцами. Потеря Магриба вызвала исход оттуда нескольких сотен тысяч французов. С другой стороны, в новой России проживает не больше половины населения прежнего Советского Союза, а многие миллионы этнических русских живут ныне за пределами России; они стали национальными меньшинствами, отданными на милость новых, не слишком терпимых правителей. Через десять лет после утраты Северной Африки Франция жила лучше и в большем мире с собой, чем когда-либо раньше. Через семьдесят пять лет после Версаля и спустя почти полвека после еще одной проигранной войны Германия сейчас сильнейшее европейское государство.

Шок, пережитый Россией, был более жестоким. Верно — империя распалась не в результате военного поражения. Верно — некоторые русские националисты долгое время доказывали, что стране будет лучше без среднеазиатских республик, а может быть, и без Кавказа. Нерусские республики, утверждали они, эксплуатируют и в какой-то мере подрывают Россию. Иные глашатаи национализма, вроде Валентина Распутина, задолго до августа 1991 года предлагали, чтобы Россия взяла инициативу в свои руки и вышла из Союза. Но имперские амбиции и ощущение исторической миссии были еще весьма сильны — во всяком случае, никто не ожидал, что славянские республики также решат отделиться. Всю глубину травмы Россия постигла не сразу. Как и в Германии после 1918 года, здесь нашлось немало людей, готовых воспринять любые теории в духе «нож в спину»: несчастье вызвали не кто иные, как заклятые враги России в стране и за рубежом. Росло недовольство неблагодарными прибалтийскими республиками, Украиной, Молдовой и Кавказом, который в конечном счете немало выиграл от помощи России и от ее зашиты. Нарастал гнев, вызванный отношением к русским вне России; раздавались требования вернуть России Крым и крупные русские анклавы на Украине, в Казахстане и других местах. Разве не долг русского правительства — защищать русские интересы за пределами бывшей РСФСР, разве любая уважающая себя страна на протяжении всей истории не была готова охранять жизни и интересы своих граждан, попавших в трудное положение? Подобные настроения усиливались, и для русских демократов было бы самоубийством оставить правым монополию на патриотизм и защиту национальных интересов. Как в Германии после Версаля, это было бы равносильно сдаче страны экстремистам. Притязания демократов на свою роль в восстановлении мощи России и защите ее интересов были не только оправданны, но и жизненно необходимы. Существовала серьезная опасность, что отделившиеся республики, опьяненные национализмом, проявят упорство и не пожелают уступить законным интересам России. Это, в свою очередь, усилило бы недовольство и враждебность русских, и в результате могли возникнуть совсем уж трудноразрешимые конфликты. Призывов к разуму в таких случая не слышат, и поведением начинают управлять худшие инстинкты — именно этот урок можно извлечь из всего, что случилось в Германии после Версаля. Зато Франция дает нам другой урок: когда страна оказалась в трудном положении, понадобилось правое патриотическое руководство, которое заставило страну смириться с потерей Северной Африки, приспособиться к новому положению и отступить от края бездны. Приложимы ли эти уроки к России? Каждая историческая ситуация неповторима, но приведенные примеры из недавней истории ближе всего подходят к ситуации в России.

Ill

Иногда говорят, что по истории и географическому положению Россия обречена быть великой державой. Но что, если силы сцепления слабее, чем принято думать? Что, если за распадом Советского Союза последует распад России и возникнет несколько независимых или полунезависимых единиц вроде Татарстана, Сибири, Якутии и прочих? Такая возможность обсуждалась еще до того, как Советский Союз перестал существовать, а теперь ее и подавно нельзя исключить[465]. Доводы приводятся приблизительно следующие. Легко представить себе Россию либо как великую державу, либо как множество небольших государственных формирований. Любое промежуточное состояние нестабильно и вряд ли просуществует долго. Несомненно, есть силы, сопротивляющиеся дальнейшему распаду, но насколько они мощны? С одной стороны, это русские националисты и старые коммунисты, с другой — Запад. Запад желает «нового мирового порядка», в котором будут господствовать мир и покой, чтобы каждый мог спокойно возделывать свой сад. Объединенная Россия (при условии, что она не будет слишком сильной) лучше послужит интересам Запада, нежели хаос, который создаст новые политические и экономические проблемы (не исключен поток беженцев) и вообще может привести к образованию огромной опасной зоны, простирающейся от Санкт-Петербурга до Владивостока.

Следующий аргумент: рано или поздно империи возникают вновь, в уменьшенном виде, подобно тому как древняя Римская империя перевоплотилась в современную Италию. Приспособление к новому положению может быть болезненным (Великобритания и Франция не без труда нашли свое новое место в мире), но все обычно приходит в норму, старые имперские мечты забываются, ощущение судьбоносности исчезает, и начинает течь новая повседневная жизнь. Возможна ли такая нормализация? Никто не знает доподлинно, какова мощь националистических сил и долго ли они просуществуют[466]. Тем не менее можно полагать, что, если и начнется смута, она не будет долгой и в итоге приведет к некоему новому порядку. Сравнение с Францией после потери Магриба не очень правомерно, ведь Россия лишилась территорий несравненно более обширных, да и русских, оставшихся вне России, несравненно больше. Если бы Франция в 60-е годы распалась на десяток провинций, у нас был бы исторический прецедент. Но Франция не распалась. Хотя и малое может быть в чем-то прекрасным, однако на территории бывшей Российской Федерации люди не обязательно будут сосуществовать более мирно или более благополучно, если вместо одного государственного организма их возникнет десять или сто. Напротив, центробежные тенденции на территории России скорее усилят русский национализм, нежели ослабят его.

Они могут дать новый импульс к объединению (вынужденно навязанному свыше), — импульс, которого еще недавно не было вовсе.

Нет гарантии, что политическая ситуация в России нормализуется в результате успехов экономической реформы. Быстрое улучшение экономического положения маловероятно, да и не хлебом единым жив человек. Ему нужна духовная вера, нужны мифы и символы, и в некоторых странах, таких, как Россия, они нужны особенно. Человеческое существование — не финансовый баланс, не сводная таблица прибылей, убытков, капиталовложений и сметных затрат. Посткоммунистическая Россия в этом смысле подобна пустыне. И коммунизм, и национализм утратили ориентиры, поэтому они, не исключено, сочтут возможным объединиться на какой-то общей основе. Похоже, что и у церкви нет ни евангелий, ни апостолов, способных заряжать людей энергией, энтузиазмом и готовностью к жертвам, — а это понадобится в ближайшие годы. Подобный вакуум открывает дорогу всякого рода безумствам. После второй мировой войны Германия и Япония сумели построить процветающие и цивилизованные общества без какой-либо особой немецкой или же японской идеи или веры. Но они были разгромлены в войне, и потому им легче было начать с чистой страницы и отбросить отжившие убеждения. Если бы немцы, итальянцы или японцы отказались смириться с судьбой, это было бы самоубийством; они должны были смириться, чтобы выжить. Однако русские не потерпели военного поражения, напротив, поколение за поколением воспитывались в убеждении, что их страна непобедима ни в военном, ни в любом другом отношении. В таких обстоятельствах начать с самого начала психологически намного труднее.

IV

В эпоху глубокого кризиса сильнее выпячиваются дурные черты российского прошлого — тирания, невежество, раболепство, — нежели признаки красоты и гармонии. Однако всегда существовала та Россия, которая была источником гордости для своих сынов и дочерей, тот русский народ, который умел «сохранять бодрость в пучине отчаяния и быть весьма приятным и радостным»[467]. Иностранцы, которые язвительно писали о психологическом воздействии деспотизма, отмечали также гостеприимство, доброту к совершенно чужим людям, милосердие к калекам и слепым, широкую натуру русского человека. Они много писали о скромности простых людей, о великих талантах и культурных достижениях России, о литературе с более давними традициями, чем английская, французская и немецкая, — литературе, которая, по словам Соловьева, просвещала и преобразовывала весь человеческий мир. О богатом языке и фольклоре, о народных песнях, чувствительных, печальных и радостных, таких трогательных и прекрасных, как никакие другие в мире. Они отмечали также открытость России новым веяниям, — открытость, возможно, большую, чем у какой-либо иной страны. Природа — бесконечные открытые просторы, леса, величественные реки — сыграла важнейшую роль в формировании русского характера. Ни один народ не был ближе к природе, чем русские, и никто не изображал ее с такой любовью, как русские писатели. Лихачев называет православие «счастливейшим христианством, верой огромной чувственной красоты»: «Заметьте, что даже католические соборы пусты в своей грандиозности. Но посмотрите, как русская церковь, благодаря своему освещению, яркому сияющему иконостасу, благодаря гуманистической организации пространства, своей космической природе и золотым огням, как она просто прекрасна, как она сияет». Православие — не пустая помпезность и не только обрядность. Хельмут Карл Мольтке (Старший), великий стратег прошлого века, не был впечатлителен и склонен к преувеличениям — и, конечно, не был православным. Но на коронации Александра II в Кремле он был глубоко тронут великолепной торжественной процессией, чудесными церковными мелодиями и величественностью происходящего. Русский любит свою страну «сильно, пламенно и нежно» (Лермонтов), русские воевали с иноземными захватчиками и побеждали их, даже когда сопротивление казалось безнадежным.

Нетрудно сочинить длинную оду красотам России, благородному характеру и великим достижениям многих ее сыновей и дочерей. Какой еще народ сумел бы пережить те тяжелые испытания, которые история уготовила России? Правда, многое из сказанного относится скорее к былой, навсегда ушедшей крестьянской России. Ностальгия русской правой — чисто руссоистского толка (хотя правые, вероятно, никогда не читали женевского мудреца). Руссо писал, что сельская община — единственный залог свободы и счастья, а от капитала исходит «постоянная зараза, которая подтачивает и в конце концов разрушает всю нацию». Трудно представить более подходящее заключение к роману «Все впереди» Василия Белова (1986). Но золотой и серебряный века русской культуры вышли все же не из сельской общины, и если в недалеком будущем, как полагают Лихачев и другие, грядет новое возрождение культуры, оно снова начнется в городах[468].

Величие России никогда не оспаривалось, и как раз на фоне ее достижений особенно сильно ощущается боль после семидесяти лет разрухи и разорения. Умеренные националисты (и, a fortiori, крайние националисты) ошибаются, полагая, что только они ощущают эту боль, а радикальные демократы — не более чем «культурные нигилисты», которые отрицают и презирают все русское. Слова «культурный нигилизм» нельзя в полной мере отнести и к советской эпохе. Действительно, при Ленине, Сталине и их преемниках были разрушены многие памятники и нанесен другой страшный ущерб, восполнить который невозможно; но верно и то, что русской классики было напечатано гораздо больше (и гораздо больше пьес поставлено в театрах, и больше произведений искусства выставлено в музеях), чем за семьдесят лет перед революцией. При советском режиме полное неприятие традиционной русской культуры продолжалось всего несколько лет и лишь в немногих ее областях.

Обвинять либералов в «нигилистическом» отношении к русской истории и культуре несправедливо, если не считать, что истинный патриот должен восхищаться и прославлять все содеянное и все созданное до 1917 года, даже если это было злом, безобразием или глупостью, — «права она или нет, это моя страна».

Русская правая обвиняет демократов в «культурном нигилизме» и «космополитизме»; это обманный ход, но есть одно исключение — спор о роли православной церкви в будущем русском обществе. Не все правые религиозны, и не все левые — атеисты. Однако большинство демократов стоят за светское общество, тогда как правые, в том числе умеренные русофилы, хотели бы предоставить православной церкви центральную роль в политической жизни страны. Не так давно русофилы вновь открыли для себя русских религиозных философов первой половины XX века и оказались под влиянием наиболее консервативных из них[469]. Все эти философы считали, что христианство должно внести свой вклад в политическое переустройство России, но взгляды их существенно расходились. Георгий Федотов был демократом, Иван Ильин (см. выше) отвергал многопартийную систему и отстаивал некое сочетание диктатуры и теократии. Антон Карташев предлагал промежуточный вариант: христианское, но не полностью теократическое государство[470]. Крайняя правая с распростертыми объятиями восприняла Ильина, но его политические статьи она перепечатывает часто, а теологические — чрезвычайно редко. По мнению правых, заповедь «люби ближнего своего» применима лишь к единоверцу-христианину. Умеренных русофилов, включая Солженицына, больше привлекает Карташев. Демократы, при всем уважении к церкви, придерживаются идеи современного светского государства и отделения церкви от государства. Таким образом, идеологическая граница между демократами и умеренными русофилами — не в том, что одни меньше, а другие больше привязаны к прошлому и культуре России, настоящий водораздел проходит через концепцию абсолютной и вечной ценности нации и политической роли церкви в будущей России. Но даже и эта граница несколько искусственна, потому что многие консерваторы не религиозны и потому что церковь не желает слишком активно участвовать в политической жизни. В конечном счете подлинные различия между демократами и умеренными националистами, видимо, не интеллектуального свойства: их корни — в эмоциях и инстинктах, что делает эти различия не менее, а более реальными.

Насколько справедливо различие между патриотизмом и национализмом, отмеченное Лихачевым? Его суждение, несомненно, находит сторонников во всем мире. Что мы понимаем под патриотизмом? — спрашивает французский философ Клод Казакова. Очевидно, что это слово происходит от латинского patria — «страна отцов»; ее не выбирают, она достается нам волей случая, по рождению. Однако в европейском сознании с древних времен отечество — не просто страна, в которой человек живет, но страна, которую он любит, с которой связан многими нитями традиций и культуры, которую он принимает и которая принимает его. Националист же превращает отечество в фетиш, субъект исключительного культа. Его любовь к отечеству неизмеримо выше, чем любая другая любовь к любому другому отечеству; его отечество коренным образом отличается от всех прочих и предпочтительнее всех прочих. Его национальный долг важнее всех остальных обязанностей: «Националисты — чрезмерные и исключительные патриоты, их патриотизм ограничивает их гуманизм»[471].

Но русские националисты из крайней правой яростно возражают против такой дифференциации. Самые примитивные из них ставят знак равенства между патриотизмом, национализмом и шовинизмом и утверждают, что до большевистской революции слово «черносотенец» был синонимом слова «патриот»[472]. Более образованные правые избегают столь вопиющих заявлений, даже «Память», не говоря уже о менее экстремистских группировках, предпочитает термин «патриот» термину «шовинист». Оправдывая задним числом «черную сотню», они в большинстве своем (кроме разве что ультраправых сектантов) избегают самого этого термина, так как он чересчур одиозен. Но в душе своей и в политической практике крайние правые не слишком различают патриотизм и национализм. Для них национализм — самое святое в жизни, только в принадлежности к нации (или народу) жизнь личности обретает духовный смысл; различия между нациями носят фундаментальный характер, и преданность своей нации стоит выше всех прочих обязанностей человека. Таковы, в общих словах, взгляды большинства русских националистов. В этом контексте несущественно, считают ли они свою нацию выше других: одни считают, другие — нет. Кто принадлежит к нации? Только этнические русские, к тому же православные. Католики, мусульмане, протестанты, евреи могут быть российскими подданными, их можно терпеть, им можно предоставлять свободу вероисповедания и даже некоторые гражданские права. Но поскольку «Святая Русь» для них ничего не значит, они не могут быть настоящими русскими. Некоторые просвещенные правые согласны на уступки: кое-кто из не русских по крови могут стать настоящими русскими патриотами и полностью слиться с Россией — ценой огромных усилий и готовности к жертвам во имя отечества. Но таких всегда будет очень немного. Крайние правые не делают никаких исключений: «Жид крещеный — вор прощеный», — говорит русская пословица.

Такого рода аргументация ввергает русскую правую в бездну проблем и противоречий, которые, по-видимому, неразрешимы. Проверять религиозность русской нации в посткоммунистическую эпоху — бессмысленно, ибо, как уже отмечалось, даже по самым благоприятным опросам менее половины населения России относят себя к верующим, а соблюдают православный ритуал и того меньше[473]. Заменить религиозный тест расовым вряд ли возможно, ибо для всех, кроме ультраправых сектантов, такой вид проверки абсолютно неприемлем — отчасти из-за памяти о нацизме. В любом случае расовый критерий неприменим в стране, пережившей столь бурное смешение рас и народов. Было бы интересно как-нибудь провести в России генетическое исследование; результаты его, вероятно, удивили и поразили бы многих националистов. Они пришли бы к заключению, что (перефразируя Кодекс Наполеона) «la recherche de l'origine est interdite»[474].

И все же разница между патриотизмом (добром) и национализмом (злом) остается открытым вопросом по многим причинам, в том числе и историческим. Патриотизм не всегда пользовался таким уважением, как ныне. Не только Сэмюэл Джонсон[475] говорил, что патриотизм — последнее прибежище негодяя, и не один Драйден[476] мог сказать: «Дураком довелось бывать, но патриотом — никогда». Лессинг писал другу, что он не знает, что такое «любовь к родине» — в лучшем случае это «героическая слабость», которой он был бы рад избежать. Шиллер, которым восхищались и которого цитировали в России, может быть, не меньше, чем на родине, писал другу в год Французской революции, что «патриотические интересы важны только для незрелых наций», а писать лишь для одного народа — ничтожная и банальная цель. Гете до конца жизни придерживался того же мнения, а Пушкин жаловался на несчастье быть рожденным в России. Шафаревич, самый неутомимый охотник за русофобами, особенно выделил и заклеймил Гейне за неуважение к национальным идеалам. Гейне был евреем, его обвинить легче всего, но каждый, кто знаком с историей европейской культуры, знает, что и в век Просвещения, и в следующую за ним эпоху царило полное безразличие к патриотизму. Люди того времени были космополитами, они верили в Humanitas и прогресс всего человечества, в системе их ценностей ни патриотизм, ни национализм не занимали высокого места.

Хотя некоторыми корнями национализм уходит в XVIII век, можно считать, что он был изобретен в Европе (как сказал Э. Кедури) лишь в эпоху наполеоновских войн — и с этого времени начинается его победоносное шествие по миру. С тех пор не прекращаются споры: национализм — это добро или зло? Либералы (и марксисты) себе на беду традиционно недооценивали его политическое значение. Несомненно, европейский национализм XIX века нередко (но не всегда) был положительной, объединяющей силой (подобно тому, как семья и клан — или империя — объединяли людей в более ранние исторические периоды), союзником демократии. Но в XX веке он чаще был союзником (или орудием) агрессивных, тиранических режимов, приводил к постоянным конфликтам, репрессиям, порождал нетерпимость и лишь разделял людей. Есть и другое мнение: сам по себе национализм — не хорош и не плох, это естественное явление, а разрушительные войны бывали задолго до его возникновения. Но поскольку средства уничтожения стали гораздо более смертоносными, а войны — гораздо более разорительными, чем прежде, то и побудительные мотивы, такие, как национализм, также стали намного опаснее. Между идеями Гердера или демократическим национализмом Мадзини и Гарибальди и межнациональными конфликтами в Восточной Европе наших дней нет ничего общего. И националистов вдохновляют отнюдь не идеалистические концепции. Льюис Намир[477] в одной из своих работ высказал такое суждение: на определенном этапе истории в странах Центральной и Восточной Европы стала престижной государственная служба, соответственно вопрос о языке приобрел величайшее значение, а из споров о языке возник национализм.

Это наблюдение относится к XIX веку. Но оно справедливо и для современной Восточной Европы, и, a fortiori, для большинства республик бывшего Советского Союза. Главной объединяющей силой стала ксенофобия, а идеологические претензии ксенофобов в области истории и культуры чаще всего лживы: среди исторических лиц, возведенных в «герои», негодяев обычно столько же, сколько святых. Агрессивный национализм, с его насущной потребностью иметь врагов, помогает демагогам властвовать над толпой, он отвлекает общество от подлинно важных проблем, стоящих перед ним, — экономических, политических, экологических. Короче говоря, национализм такого рода — верный путь к катастрофе. Ранние идеологи национализма — виднейший из них Гердер — были гуманистами. Их занимали вопросы национальной принадлежности и групповой культуры, они считали, что все культуры (как и все народы) равны перед Богом. Они жили в традициях Просвещения. Вот тут мы подходим к коренному различию между современным правым национализмом в России (и в любой другой стране) и его первоисточником: суть — в анти-Просвещении. Для крайних правых националистов философия Просвещения — дело дьявола. Космополитическая идея «гражданина мира», концепция общечеловеческих ценностей презренны, они прямо противоположны ценностям и идеалам подлинного патриота. Так было не всегда. Когда в своей знаменитой «Пушкинской речи» Достоевский провозгласил, что судьба России — это, бесспорно, судьба общеевропейская («западная», говоря современным языком) и универсальная, когда он говорил об общечеловеческом гении Пушкина и утверждал, что быть подлинно русским — значит быть братом всех людей и вселенским человеком (курсив оригинала), — он, возможно, был слишком возбужден и изъяснялся не вполне связно, но, несомненно, был искренен. Сегодня нельзя представить себе оратора русской правой с такими настроениями. Распалась связь времен — произошло восстание против здравого смысла, и идеи свободы и общечеловеческих ценностей были отброшены.

Прошло более двухсот лет, и сейчас мы слишком хорошо осознаем наивность людей Просвещения. Они оценивали человеческую личность и человечество в целом чрезмерно оптимистично. Спустя пятьдесят лет после поражения фашизма все более остро ощущается необходимость в противовесе этой идеологии. Просвещение вновь выходит на сцену как защитник свободы и справедливости против сил тьмы и варварства. Между ними проходит линия фронта и в современной России.

На этом этапе дискуссии русские «либеральные консерваторы»[478] склонны цитировать Екклесиаста: «Всему свое время и время всякой вещи под небом»; «время разбрасывать камни, и время собирать камни» (Еккл. 3, 1; 3, 5). После столь долгой борьбы не пришло ли время всем мужчинам и женщинам доброй воли убрать баррикады и объединить силы для перестройки и исцеления?[479] Страна, которая видела так много конфликтов, очень нуждается в мирном сотрудничестве. Но для сотрудничества необходим фундамент. Сможет ли русская правая — с ее упором на русскую исключительность, на русофобию, с ее глубокой ненавистью к космополитам и «культурным нигилистам», с ее психологической потребностью иметь врагов — хотя бы вообразить, что она разбирает баррикады? Может быть, они нужны ей так же, как Хонеккеру была нужна Берлинская стена?

Различаются ли (благотворный) патриотизм и (злокачественный) национализм лишь степенью любви к родине, как это видит Лихачев? Каждый любит или должен любить свое отечество, но опасен тот, кто приносит в жертву этой любви все остальные человеческие связи, ценности и обязательства.

А может быть, патриотизм и национализм: — это лишь две стороны одной медали, или, точнее, две разные страницы в географическом атласе? Часто отмечают фундаментальную разницу между либеральным западным и авторитарным восточным национализмом[480]. Национализм на Западе возник в странах этнически относительно однородных или, по крайней мере, с точно определенными границами; у них были высоко развиты экономика и культура. Национализм в Восточной Европе (и в «третьем мире») возник — или был изобретен — в совершенно иных условиях. Отсюда его антилиберализм, подавление меньшинств, частые конфликты и войны с соседями и вообще разрушительный характер. Разумеется, и национализм на Западе не всегда соответствовал высоким стандартам. Но после горьких уроков двух мировых войн западный национализм в целом утратил агрессивность.

В последние годы националистические политики и группировки растут как грибы по всей Восточной Европе и в республиках бывшего Советского Союза. Поскольку они склоняются либо к сепаратизму, либо к экспансии (либо к тому и другому вместе), постоянно существует огромная потенциальная опасность новых конфликтов и дестабилизации. Нельзя рассчитывать, что умеренный национализм возьмет верх над агрессивным. И совершенно не важно, почему люди становятся националистами, — потому ли, что они фанатики (негодяи, романтики, невротики), потому ли, что такова цена модернизации, или по объективной, практической необходимости[481]. Похоже, что национализм становится существенным условием человеческой жизни на современном этапе истории, даже если он основан всего лишь на воображаемых связях.

VI

Что внес Солженицын в мировоззрение умеренных русских националистов? Во многом именно его мысли были главным источником их вдохновения. Можно вспомнить, что многие предсказания Солженицына (о слабости Запада, о китайской угрозе и прочие) оказались неверными. В 70-е годы он пришел к пессимистическому выводу о том, что половина человечества катится под откос и еще пятнадцать процентов балансируют на грани падения («Наши плюралисты»). В 70–80-х годах он жаловался, что Запад постоянно отступает перед советской агрессией. Однако в оценке российской ситуации он чаще оказывался прав. В отличие от крайней правой, он не винил одних инородцев во всех несчастьях России; центральная тема его размышлений — необходимость в покаянии и моральном перерождении. В отличие от крайней правой, он в принципе не отвергает и демократическую систему. Но он считает, что в обозримом будущем Россия не будет к ней готова. Нуждам России больше всего соответствует авторитарное правление с человеческим лицом, считает Солженицын. Он расходится с либералами по самым основным вопросам. Как и у славянофилов, центральное место в мировоззрении Солженицына занимает концепция внутренней свободы; по его мнению, западный плюрализм, капитализм и политическая демократия породили материалистическое общество, лишенное духовных ценностей. Для России он провидит иное будущее; он человек глубоко верующий, гуманизм и общечеловеческие ценности для него значат немного. Его взгляд на возможность совершенствования человеческой природы — взгляд консерватора. Доктрину Солженицына называют «нео-неославянофильской», но термин «русофильская» был бы более точным. Он не сторонник русского империализма и не государственник, хотя его, без сомнения, крайне огорчает утрата многих русских территорий. Наконец, в отличие от демократов, он считает, что царский режим, существовавший до 1917 года, хотя и не был идеален, все же являл собой наименьшее зло во всей русской истории. Поэтому февральская революция 1917 года была актом высшего безумия, который неотвратимо привел к победе большевизма. Многие тома «Красного колеса», которое он пишет более двух десятилетий, — попытка доказать это с помощью документального романа[482].

Авторитет Солженицына весьма высок в националистических и правых кругах, лишь крайние экстремисты обвиняют его в измене, в доносительстве на солагерников и прочих преступлениях. Даже критики слева восхищаются его отвагой во времена публикации «Одного дня Ивана Денисовича» и в целом признают, что «Архипелаг ГУЛАГ» имел историческое значение для либерализации советского общества. На Западе творчество и идеология Солженицына 80-х годов в общем оцениваются отрицательно — в отличие от раннего творчества. Дело вовсе не в том, что его критика Запада была совершенно некомпетентной и что он не понял и даже не попытался понять основы западной мысли и образа жизни. Его политическая философия была дилетантской; она неоригинальна и содержит идеи уже известные, не раз обсуждавшиеся, давно принятые или отвергнутые. Один выбирает гуманизм, либеральную демократию и интернационализм, другой — религию, консерватизм и доктрину «Россия прежде всего»; это личный выбор, и его нельзя одобрять или порицать, оправдывать или осуждать. Во многом различие между Солженицыным и Сахаровым — это различие между консервативным и либеральным утопизмом.

Многих да Западе раздражали притязания Солженицына на роль, первопроходца антикоммунизма. Он, по-видимому, искренне верит, что до него практически никто ничего не знал о ГУЛАГе. Хотя его книга, вероятно, самая большая на эту тему, существует целая библиотека других работ, известных широкой публике. Еще громче кричит об этом Игорь Шафаревич, солженицынский Санчо Панса. Шафаревич уверяет, что западный либеральный истеблишмент оправдывал и защищал сталинизм от начала и до конца[483]. На деле, западные либеральные антисталинисты были наиболее осведомленной и мощной оппозицией сталинизму задолго до того, как Солженицын и Шафаревич появились на сцене. И их отрицание сталинизма было безоговорочным.

Заслуга Солженицына в том, что он (в отличие от крайней правой) понял: в современной России нет места русской идее старого образца — с главным акцентом на имперскую миссию. Нынешняя задача русских патриотов — перестроить общество и страну, а не править другими народами. Русская идея, как ее понимали славянофилы, была во многом мессианской: предполагалось, что в конечном счете Россия должна обрести духовное спасение и принести его Западу. Уверенность в моральном вырождении и плоском материализме Запада так же глубоко укоренилась в русском националистическом мышлении, как и в немецком. Нет сомнения — западное общество во многом несовершенно. Но из этого отнюдь не следует, что в обозримом будущем именно Россия сможет предложить Западу средство от его болезней. Здесь уместней был бы девиз: «Мессия, исцелися сам!» — или что-то в этом роде. Может быть, на исходе нынешнего чистилища Россия и сообщит миру что-то важное и универсальное. Однако нет никакой уверенности, что нечто подобное вообще произойдет. Во всяком случае, до этого еще очень далеко.

VII

В XX веке правый национализм во Франции распространился от де Рояля До «Аксьон франсез» и далее — до фашистских партий. В Великобритании — от Черчилля до Освальда Мосли. Спектр русской правой столь же широк. Де Голль и Черчилль отличались от фашистов их стран не только тем, что не желали жить под оккупацией и подчиняться иностранному агрессору, вознамерившемуся покорить их страны. Они приняли демократические правила игры, а позднее, не теряя веры в исключительные достоинства своих стран, пошли на деколонизацию и стали вместе с соседями устраивать новый демократический порядок в Европе. Они терпимо относились к своим противникам внутри страны. Когда во время войны в Алжире де Голлю предложили арестовать Сартра (тот призывал французских солдат к дезертирству), он с порога отклонил предложение, заявив: «Сартр — тоже часть Франции». Столетием раньше Бисмарк, твердокаменный автократ, принял парламентаризм, хотя и испытывал при этом сильное внутреннее сопротивление. Готова ли к такому поведению русская правая? Конечно, некоторые правые и без того призывают к покаянию и терпимости, и им нечему учиться у западных демократов. Однако настоящая книга в основном о тех, кто еще не дорос до этого, а может быть, не дорастет никогда. Когда-то европейская правая также отвергала идею свободы и к современной демократии пришла лишь постепенно. «Дойч-национален» и «Аксьон франсез» были ярыми противниками демократии. В 90-е годы прошлого века интеллектуалы Западной Европы были настроены антилиберально. Главными врагами были капитализм, парламентская демократия, либеральное буржуазное общество и его культура. Это был бунт против разума и позитивизма; иррационализм, насилие, кровь и почва, расизм и различные volkisch доктрины стали завоевывать умы. Все это сыграло на подготовку двух мировых войн. Россия не восприняла этой интеллектуальной моды, лишь «Вехи» выступили против материализма, — но не против демократии. Однако русское общество никогда не принимало либерализма: российской реакцией на радикализм стала «черная сотня», которую породили революционные события 1905 года; она была и антилиберальной, и антикапиталистической. «Черная сотня», как и «Аксьон франсез», стояла на полпути к фашизму — со своим популизмом, антикапиталистическими настроениями, ксенофобией, агрессивным национализмом и еще неразработанным (или, если так можно выразиться, «ненаучным») расизмом[484]. К тому же «черная сотня» была тесно связана со столпами старого режима — монархией и церковью. Ей было трудно приспособиться к современному, постоянно меняющемуся миру. Она не смогла выделить из своей среды лидера и создать хорошо организованную централизованную партию. Черносотенная пропаганда потерпела поражение среди большей части населения.

В других странах Европы также возникли полуфашистские движения вроде бельгийских «рексистов» и румынской «Железной гвардии», в которых отчетливо проявился религиозный элемент[485]. В каждом случае были свои причины для возникновения подобных гибридов. За девяносто лет своего существования русская правая никуда не продвинулась. Она не пришла к демократии и не стала полностью фашистской. Но кое-какие перемены все же произошли: панславизм прошлого века в современном мире утратил свое значение и сменился русофильством. Некоторые московские интеллигенты многое заимствуют у неофашистской Nouvelle Droite. Подаются под новым соусом геополитика и евразийство, теория «жидомасонского заговора», переиначенная под «мондиализм», германская метафизическая философия, приправленная неоязычеством, но маловероятно, что они станут чем-то большим, нежели салонными играми горстки интеллигентов. Итак, русская правая не ушла далеко от «черной сотни», и тому есть исторические причины. Пока коммунизм был у власти и существовал Советский Союз, открытая проповедь расизма была невозможна. Даже во времена сталинизма она не совмещалась с марксизмом-ленинизмом. С точки зрения антикоммунизма это было бы самоубийством, ибо белые в конечном счете стояли за единую и неделимую Россию. Но вот коммунизм обанкротился, Советский Союз развалился, и возник политический вакуум. Не верится, однако, что его заполнят идеи русского фашистского движения. Советские руководители ограждали народ от избыточной информации о нацизме и итальянском фашизме: за полвека на эти темы было опубликовано всего несколько не очень внятных книг, а многие аспекты фашизма запрещено было даже упоминать. Но и самый неосведомленный русский знает, что Гитлер был плохим человеком, что нацисты считали русских (не только коммунистов) недочеловеками, убивали их миллионами и нанесли стране колоссальный ущерб. Все это укоренилось в народной памяти слишком глубоко, чтобы ныне можно было допустить возрождение нацизма. Самое большее, на что можно решиться (и это делается), — протащить национал-социализм через заднюю дверь, избегая всяких упоминаний о Гитлере, Муссолини и истории фашизма.

Есть еще один фактор, затрудняющий проповедь чистокровного фашизма в сегодняшней России, и это, парадоксальным образом, — его сходство со сталинизмом. Русские ультраправые стоят за авторитарный режим, но культ личности, типа гитлеровского или сталинского, не может сегодня пропагандироваться в России — разве что среди самых отсталых слоев общества. То же самое, mutatis mutandis[486], относится и к «центральной роли» государственной партии — важной установке фашизма. У русских, во всяком случае на некоторое время, выработался иммунитет против «руководящей роли партии», под каким бы соусом она не подавалась. Дофашистские политические группы, подобные «черной сотне», существовали в разных странах, и у всех этих групп много общего. Уже упоминались их антилиберализм и антикапитализм. Они, как правило, военизированы и считают, что армии должна быть отведена центральная роль во внутренних и внешних делах. Другие типичные черты — миф об упадке и национальном возрождении, вера в органическое иерархическое государство, в исторический «особый путь» и историческую миссию.

Однако у русской правой есть и свои особенности — по меньшей мере, в расстановке акцентов. Это прежде всего сатанизм, вера в жидомасонский заговор и русофобию. Мы уже говорили, что всем фашистским, парафашистским и протофашистским движениям в той или иной мере была свойственна вера в заговоры; ни одна подобная группа не благоволила к евреям, масонам и отступникам от своей истории и культуры. Однако ни в какой другой стране, кроме России, ультраправые патриоты не были так загипнотизированы интригами и кознями врагов — обычно абсолютно мнимыми или, во всяком случае, преувеличенными. Что было причиной — атавистические страхи, ощущение неполноценности и несостоятельности перед лицом дьявольской враждебной силы или же особый, присущий русским, фанатизм? Но если бы такой фанатизм существовал, он проявлялся бы и еще как-то, а этого не было. Впрочем, в других странах тоже известны проявления ультранационализма в области культуры, сравнимые с нынешними российскими[487]. И все же нигде вера в заговоры не проявлялась столь выразительно.

Во Франции и Англии драматические события 1789–1793 годов породили в умах некоторых современников веру в гигантский заговор, составленный энциклопедистами, иллюминатами, масонами, иезуитами и различными космополитическими группировками. В Германии этот феномен проявился несколькими десятилетиями ранее; он сыграл важную роль в развитии немецкого консерватизма[488]. Однако самое позднее к середине XIX века западный консерватизм перерос эти фантазии. У них есть тенденция время от времени возвращаться, но не слишком надолго, и выживают они лишь на обочинах политической жизни. Фашизм находился под влиянием множества мифов, однако параноидальный страх перед заговорами никогда не занимал центрального места в его идеологий. Лишь в России эта тема приобрела (и продолжает сохранять) важнейшее значение.

Пожалуй, было бы нечестно обвинять русских ультранационалистов в недостаточной оригинальности. Ведь по-настоящему новых идей не так уж много — как в правом, так и левом лагере. Все элементы идеологии крайних правых движений — консервативных, фашистских и парафашистских — в том или ином виде уже когда-либо использовались в прошлом. Что касается фашизма, то поистине ничто не ново под луной — разве что в России он имеет посткоммунистический характер. Будущее покажет, чем все это обернется на практике, — возможно, лишь тем, что при всей ненависти к коммунизму правая с неизбежностью унаследует некоторые существенные его черты.

VIII

Историки XX века немало размышляли о том, что определяет развитие и успехи фашизма. Теперь уже общеизвестно: для объяснения феномена фашизма, как и коммунизма, недостаточно такой категории, как «объективные условия». Часто бывает, что «объективные условия» имеют место — экономический кризис, распад или отсутствие демократических институтов. Но пока нет фюрера или дуче, которые вместе с единомышленниками поднимают динамичное массовое движение, эти условия могут остаться неиспользованными. Из опыта истории не следует, что, раз уж объективные условия сложились, лидер непременно обнаружится. Его появление — историческая случайность, и поэтому предсказывать вероятность захвата власти фашистами достаточно рискованно. В случае России такой вариант исключить нельзя, но все же он маловероятен — хотя бы из-за раздробленности русской крайней правой, и раздробленность эта (как сказал бы Маркс) не случайна: она — результат большого разброса интересов, влияний и чаяний в этих кругах.

Нетрудно перечислить причины, которые, по-видимому, способствовали развитию крайних правых националистических движений. Это чувство национального унижения вследствие распада Советского Союза; необходимость проводить твердую политику с бывшими союзными республиками, чтобы защитить интересы России и миллионов русских, оставшихся за ее пределами; тяжелое экономическое положение и необходимость проведения непопулярных реформ; бессилие властей перед нарушителями закона и правопорядка; отсутствие устоявшихся демократических институтов в России; традиционное психологическое тяготение к сильной руке; старая веймарская дилемма — как вводить демократию, не имея достаточного числа демократов; глубокие расхождения среди левых. Может показаться, что все эти (а также другие) факторы доказывают правоту тех в русской правой, кто говорит, что время работает на них. Действительно, как полагают некоторые наблюдатели, в 1932 году у нацизма в Германии было меньше шансов, чем в России сегодня, — хотя бы потому, что, когда в Германии наступил кризис, демократические силы находились у власти уже более десятилетия[489]. Разве не верно также, что посткоммунистическая Россия повторяет ошибку Веймара, предоставляя абсолютную свободу врагам демократии?

Однако по различным причинам, о которых не раз говорилось в настоящем исследовании, полная победа фашизма в России все же кажется маловероятной — хотя бы потому, что, вопреки распространенному убеждению, история никогда не повторяется. Более вероятна авторитарная система на платформе, скажем так, национализма и популизма. Схема такого национал-социализма разработана уже довольно давно; это русская национальная идея (как ее толкуют в крайней правой), опирающаяся на «союз труда и капитала», широкое политическое движение и силы безопасности, взявшие на себя функции общественного контроля[490].

Такой национал-социализм вдохновляется идеями ушедшей эпохи. Это все тот же коммунизм, только очищенный от марксистского интернационализма, — антизападный, антидемократический, твердо верящий в особые русские духовные ценности и особую политическую культуру России. Недаром среди лидеров правой так много бывших видных партийных функционеров, генералов армии и КГБ. Поразительна живучесть старых идей. Как Генрих IV решил, что Париж стоит мессы, — так и некоторые функционеры способны поверить, что Москва стоит нескольких коленопреклонений в православном соборе. Правда, кое-кто мог обратиться к «русской идее» (в их толковании) вполне искренне. Что общего у тридцати девяти видных представителей общественности, подписавших манифест Фронта национального спасения в сентябре 1992 года?[491] На первый взгляд — немного: среди них есть и «неперестроившиеся» марксисты (Р. Косолапов), и национал-социалисты (Лысенко), и монархисты, и ярые противники любой формы социализма (Шафаревич). Но когда Илья Константинов, главный организатор Фронта, уверяет, что между «левой» и «правой» националистической оппозицией существуют лишь чисто внешние отличия, он не слишком далек от истины. Их объединяет ненависть к общему врагу и некая общая вера в созданный ими образ будущей России. Итак, по иронии судьбы, при всем давнем отвращении к коммунизму, при всех проклятиях в адрес безбожного большевизма, при всех анафемах космополитам и марксистам-антипатриотам, при всех ругательствах, изрыгаемых на «могильщиков России», националисты из крайней правой оказались в едином строю со вчерашней партийной и государственной номенклатурой. И никто не может с уверенностью предсказать, насколько эта коалиция прочна и как долго она продержится.

IX

Истинный русский, говорят, должен всегда помнить о доблестных деяниях славных предков. Это и есть источник патриотического вдохновения, особенно в периоды духовных и политических кризисов. Тоталитарная революция и либеральные реформы потерпели неудачу. Ни международный пролетариат, ни братья славяне, ни другие народы бывшего Советского Союза не горят желанием связать свои судьбы с судьбой русских. В таких обстоятельствах отход на позицию национализма представляется логичной и единственно возможной реакцией. Другие народы в периоды кризисов вели себя подобным же образом. Термин «наши» — эквивалент названия «Шин фейн»[492] — означает «мы сами», а для французского националиста не было понятия, более дорогого сердцу, чем «только Франция». В сравнении с шовинистической риторикой в республиках бывшего СССР и странах Восточной Европы, русский национализм (за исключением самых крайних его проявлений) кажется чуть ли не умеренным.

Доблестные деяния славных предков, золотой век, потерянный рай, который надлежит вернуть, — все это, разумеется, только мифы, ибо никакого золотого века не было. Но мифы можно использовать, и, если все трещит по швам, стоит ли пренебрегать призывами к национализму? Это может подвигнуть народ на колоссальные усилия, а они необходимы, чтобы вытащить страну из трясины и построить новый фундамент существования. Искушение национализмом действительно огромно, но сомнений в эффективности этих призывов еще больше. Ницше некогда писал, что быть хорошим немцем — значит «дегерманизироваться». То же самое можно сказать и о русских в их нынешнем трудном положении. Конечно же, Ницше не имел в виду рабское копирование чужеземных моделей и отказ от старых традиций только ради того, чтобы порвать с прошлым. Такие попытки делались в России со времен Петра Великого и не слишком удавались. На самом деле Ницше подразумевал, что если нация развивается и растет, она должна сорвать националистические шоры. Ни славное прошлое, ни доблестные предки не могут обеспечить то, в чем ныне нуждается Россия, — создание новой экономики и нового общества. Национализм необходим, когда нужно мобилизовать все ресурсы народа на борьбу с внешними врагами. Но сейчас России никто извне не угрожает. В перестройку страны национализм per se решающего вклада внести не может. Он может апеллировать к историческим и культурным узам, объединяющим людей, к их общим ценностям и идеалам. Но он не в состоянии предложить никаких особых идей, извлеченных из прошлого России[493]. Все сказанное относится к умеренному национализму; идеи же крайней правой не только безумны, но и порочны. Создавая образ несуществующего врага, они отвлекают энергию нации от преодоления реальных опасностей, от того, в чем действительно больше всего нуждается народ, — огромной работы по перестройке. Если идеи ультраправых возьмут верх, произойдет то, чего не смогли добиться ни Гитлер, ни Сталин, ни наследники Сталина, — полное разорение страны. Хочется думать, что этого все же не случится: русский народ — не невежественное стадо. Кто же тогда поможет России в ее нынешних бедах? Парадоксально, но ответ содержится в стихотворении Эжена Потье, которое до 1943 года было официальным гимном Советского Союза, а с 1944 стало партийным гимном: «Никто не даст нам избавленья: ни Бог, ни царь и ни герой». Избавленье дадут только собственные усилия русского народа, его добрая воля, его способность стойко переносить превратности судьбы.

В истории народов Запада вряд ли можно найти какие-либо рецепты, ибо российская ситуация достаточно уникальна. На пользу пойдет, скорее, отрицательный урок: какие идеи и методы не следует применять. Русские правые старательно пытались добыть за рубежом неизвестные ранее источники вдохновения. Все, что они недавно обнаружили, — это весьма многообещающие, но совершенно непригодные к употреблению идеи, которые достигли пика популярности в Германии в начале 30-х годов (до прихода к власти нацистов): кружок «Свершение», корпоративные школы, теории Карла Шмитта об авторитарной демократии и чрезвычайном положении, некоторые разновидности национал-большевизма. При этом следует помнить: в Германии 1930–1933 годов очень немногие ожидали, что спасение придет от церкви.

Различаются ли патриотизм и национализм лишь степенью любви к родине? Каждый любит или должен любить свое отечество, но опасен тот, кто приносит в жертву этой любви все остальные человеческие связи, ценности и обязательства.

Идеи крайней правой не только безумны, но и порочны. Создавая образ несуществующего врага, они отвлекают энергию нации от преодоления реальных опасностей, от того, в чем действительно больше всего нуждается народ, — огромной работы по перестройке. Если идеи ультраправых возьмут верх, произойдет то, чего не смогли добиться ни Гитлер, ни Сталин, ни наследники Сталина, — полное разорение страны.

Хочется думать, что этого все же не случится: русский народ — не невежественное стадо.

Примечания

1

Мой непосредственный отклик на результаты выборов см.: Гениальный лжец долго не протянет//Известия. 1993. № 243. 18 декабря (Здесь и далее, если не оговорено особо, примечания автора.

2

Глушкова Т. Труден путь к большому народу//Молодая гвардия. 1993. № 9

3

Глушкова Т. Вычеркнутая нация, или Чему учат нас присяжные «русоведы»//Молодая гвардия. 1993. № 10.

4

Дугин был главным редактором нескольких журналов (Милый ангел: Эзотерическое ревю. М., 1991 Выл. 1, Элементы: Евразийское обозрение. М., 1992. Вып. 1, 2) и опубликовал множество статей в газете «День» и других периодических изданиях. Изложение его теории см… Дугин А. Конспирология (наука о заговорах, тайных обществах и оккультной войне). М., 1993. Дугин также возглавляет центр «Специальные метастратегические исследования»

5

Булычев Ю. В поисках государственной идеи: Размышления над исканиями новых правых//Москва. 1993. № 5

6

Я отметил в этой книге, что в России мало литературы о фашизме. Недавно было издано несколько биографий Гитлера, но фашизм в чистом виде остается «терра инкогнита». Положение «черной сотни» и подобных движений в этом смысле лучше. Из вышедших в последнее время книг см., напр… Степанов С. А. Черная сотня в России (1905–1914). М, 1992; Национальная правая прежде и теперь: Историко-социологические очерки: СПб., 1992. Ч. 1 (среди авторов — Р.Ш. Ганелин и др.).

7

Здесь и далее курсивом выделены русские слава, встречающиеся в авторском тексте. — Прим. ред.

8

«Западники» — неточный термин, используемый политическими противниками либералов. Нынешних русских западников нельзя считать ни некритическими поклонниками Запада, ни западниками образца XIX века.

9

В чистом виде (фр.). — Прим. ред.

10

Laqueur W. Russia and Germany: Hitler's Mentors. N.J., 1963; N.Y., 1987. Русский перевод: Лакер У. Россия и Германия: Наставники Гитлера. Вашингтон, 1991

11

Герцен Л. И. ПСС. М., 1956. Т. 9. С. 170. — Прим. ред. 22

12

Hussong F. Цит. по книге: Laqueur W. Weimar. A Cultural History. N. Y., 1974. Ch. 3. Passim.

13

Его собственное и еще Франция (фр.). — Прим. ред.

14

И опять немецкой кровью

Можно миру дать здоровье.

(Пер. В. Бабенко) — Прим. Ред

15

Один из моих предков был среди врачей, подписавших свидетельство о смерти Александра I в Таганроге в 1825 году. Тем не менее и сегодня многие русские верят, что царь не умер, а жил в отшельничестве на Урале.

16

Тем более (лат.). — Прим. ред.

17

Соловьев Вл. Собр. соч. СПб., 1902–1907. Т. 5. С. 430–431. Цитируемый очерк написан в 1892 году. — Прим. ред.

18

Ortega у Gasset J. Meditations on Quixote 1914.

19

Франк С. Нравственный водораздел в русской революции. Пг., 1917. С. 10–11.

20

Оригинальный, самостоятельный (лат.). — Прим. ред.

21

Тютчев Ф. И. Лирика. М., 1965. Т 2. С. 118. — Пр. ред. 36

22

Литература по славянофильству огромна. Из недавних наиболее авторитетных трудов см., напр.: Walicki A. The Slavophile Controversy Oxford, 1975

23

Однако в рамках общего возрождения славянофильства в 90-е годы его не забыли. В 1991 году, к столетию со дня смерти, статьи о Леонтьеве опубликовало несколько консервативных изданий. См., напр.: Наш современник. 1991. № 12; Русский вестник. 1991. № 31.

24

После 1917 года книга Н. Данилевского «Россия и Европа» была запрещена, в последние годы неоднократно переиздавалась в Москве.

25

См. воен. Е Л. Штакеншнейдер в кн… Ф М. Достоевский в воспоминаниях современников М., 1964 Т 2. С. 307–308.

26

Dowlcr W Dostoyevsky, Grigorev and Native Soil Conservatism. Toronto, 1982 P 80

27

Frank J. Through the Russian Prism. Princeton, 1990. P 153

28

Беглыми замечаниями (лат.)

29

Беглыми замечаниями (лит.).

30

Rogger H. The Formation of the Russian Right 1906–1909//Californian Slavic Studies. 1964. Vol. 3. P. 66 ff

31

«Аксьон франсез» (LpAction franaise) — монархическая организация во Франции, основанная в 1899 г. — Прим. ред.

32

Markov N. DerKampfderdunklen Machte. Erfurt, 1935. S. 4. Депутат царской Думы, известный как Марков 2-й, после прихода Гитлера к власти сотрудничал с нацистами.

33

Союз русского народа был возрожден на митинге в Доме Советской Армии в Москве 1 августа 1990 года; его новая программа под названием «Программа русской партии» была опубликована в печати См.: Русские ведомости. 1991. № 4.

34

Острецов В. Ложь «Перестройки» и правда о «Возрождении»//Положение дел. 1991. № 3. («Положение дел» — двухнедельная газета военно-патриотического центра «Патриот» Попечительского фонда Казанской Божьей матери, издававшаяся в 1991 году в Москве — Прим, ред.) В поддержку идеи выступал и «высоколобый» глашатай крайней правой Вадим Кожинов. До этого правые в общем отвергали ярлык «черной сотни», ибо в течение многих лет этот термин вызывал отрицательные эмоции.

35

О Грингмуте см.: Домострой. 1991. № 31. О Меньшикове см… Слово. 1991. № 9; Русский вестник. 1991. № I; Кубань. 1989. № 9; его дневники см.: Российский архив. М., 1992; Третий Рим. 1991. № 7.

36

Эти идеи по большей части взяты у Хьюстона Стюарта Чемберлена, которого Меньшиков обильно цитировал. Типичный случай слепоты у теоретиков подобного рода: Чемберлен, будучи расистом, невысоко оценивал негерманские расы..

37

Альянс (Alliance Israelite Universelle, Всемирный еврейский союз) — первая международная еврейская организация для помощи евреям во всем мире (Париж, 1860). В настоящее время Альянс занимается в основном вопросами образования. — Прим. перев.

38

История СРН еще не написана. Важную роль играют работы Г. Роггера; интересный материал содержат монография X. Лёве (см.: Lowe H. D. Antisemitismus und reaktionare Utopie. Hamburg, 1978), диссертации Роберта Эдельмана (Колумбийский ун-т, 1974) и Дона Роусона (Вашингтонский ун-т, 1971). Большинство материалов на русском языке можно найти лишь в газетах и другой периодике того времени. Первой серьезной попыткой анализа была работа В. Левицкого. См.: Левицкий В. Правые партии//Общественные движения в России в начале XX века. СПб., 1913. Т. 3. В период гласности были переизданы многие документы, относящиеся к программе СРН, опубликована также его краткая история. См.: Острецов В. М. Черная сотня и красная сотня: Правда о Союзе русского народа. М., 1991. В 1990 году Воениздат опубликовал эту панегирическую брошюру миллионным тиражом. Более подробная работа того же автора была анонсирована, но публикацию отложили в связи с судебным иском о возбуждении расовой ненависти.

39

См.: Майков А. А. Революционеры и черносотенцы. СПб., 1907

40

Согласно параграфу 15 устава Союза. См… Острецов В. М Черная сотня и красная сотня. С. 30. 2 Там же. С. 30–31

41

Глубокое исследование причин и обстоятельств погромов 1905 и 1919 годов см.: Klier J. D. and Lambroza S., eds. Pogroms: Anti-Jewish Violence in Modem Russian History. Cambridge, Mass., 1992.

42

Острецов В. М. Указ. соч. С. 22–23.

43

Там же. С. 24.

44

См… Любош С. Б. Русский фашист Владимир Пуришкевич. Л., 1925.

45

На деле немало функционеров и сторонников «черной сотни», а также лиц, выступавших в печати в ее поддержку, было нерусского происхождения: Пуришкевич, Грингмут, Бутби де Кацман (посвятивший СРН свое издание «Протоколов сионских мудрецов»), Крушеван (депутат Думы и редактор газеты «Бессарабец»), генерал Каульбарс, Левендаль, Энгельгардт, Плеве, Пеликан, генерал Ранд, Рихтер-Шванебах и другие. Среди продолжателей черносотенной традиции в эмиграции после 1917 года выделяются такие заметные фигуры, как Финберг и герцог Лейхтенбергский.

46

Бурцев Вл. Протоколы сионских мудрецов: Доказанный подлог. Париж, 1938. С. 106–107. Книга неоднократно переиздавалась.

47

Союз русского народа. М., 1929. С. 164. 64

48

См.: Лакер У. Россия и Германия: Наставники Гитлера. Вашингтон, 1991. Гл. 4–6.

49

Наиболее авторитетной работой остается книга Нормана Кона. См.: Cohn N. Warrant for Genocide. London, 1967. (Издана в русском переводе в Москве в 1991 году.) См. также: Лакср У. Указ. соч. Гл. 5–6. Наиболее полная и обновленная библиография о Сергее Нилус — ключевой фигуре в распространении «Протоколов» — имеется в статье: Hagemcistcr M. Wer war Sergei Nilus?//Ostkirchlichc Studicn. 1991. Marz. Среди современных русских правых авторов следует упомянуть Л. Стришева (Царь-колокол. 1990. № 6; Московский литератор. 1990. № 32–33; Вече. Мюнхен, 1989. № 36). Собрание сочинений Сергея Нилуса переиздано в Москве в 1991–1992 годах. Большинство его сочинений написано на темы, не связанные с «Протоколами».

50

Сионские протоколы//Кубань. 1991. № 2. См. также: Назаров М. Мир, в котором оказалась эмиграция, или Чего боятся правые//Наш современник. 1991. № 12.

51

Животворное начало, душа (лат.). — Прим. ред.

52

Schwartz-Bostunich G. Judischer Imperialismus. P. 359. Этот русский, уроженец Киева, стал офицером СС высокого ранга, доверенным лицом Гитлера и одним из главных авторитетов нацистов по Талмуду, ритуальным убийствам и франкмасонству. См.: Лакср У. Россия и Германия. С. 163–166.

53

См.: Финберг Ф. Крестный путь. Мюнхен, 1921. С. 240–265. О Финберге см.: Burbank J. Intelligentsia and Revolution. New York. 1986. P. 171–177: Лакер У. Россия и Германия. С. 154–158. Сходные взгляды высказывались в сочинениях Маркова 2-го, Шварца-Бостунича, Н. Д. Жеваховл, U. Бранта и других авторов-эмигрантов.

54

Сочинения Шабельского-Борка были посмертно опубликованы издательством православной церкви в США.

55

Трехсторонняя комиссия — неформальное объединение представителей политических, деловых и научных кругов западных стран; создана в 1973 году в Нью-Йорке в целях содействия сотрудничеству между США, Западной Европой и Японией. — Прим. ред.

56

Бильдербсргский клуб — неформальное объединение политических деятелей западных стран, представителей военных кругов, банкиров, промышленников, профсоюзов; основам в 1952 голу. Организационное заседание клуба состоялось в 1954 году в голландском городе Остербек, в отеле «Бильдерберг». — Прим. ред.

57

Дугин А. Анатомия мондиалиэма//День. 1991. № 16. Дугин, в прошлом видный деятель «Памяти», в дальнейшем стал идеологом крайней правой; он пишет о неоконсерватизме, неоязычестве, сексе и радикалах, нередко вдохновляясь трудами Джулиуса Эволы — итальянского фашистского идеолога. В сентябре 1992 года вышел первый номер собственного журнапа Дугина — «Элементы», посвященного распространению его политических теорий и борьбе с мондиализмом. Такое же название имел теоретический орган французской «новой правой».

58

До 1972 года, согласно каноническому праву, масоны были отлучены от церкви.

59

Вырванный с корнем, лишенный корней — Прим. ред.

60

Определенный вклад в эти «изыскания» внесли иностранцы, например чешский священник Рудольф Прба. См.: Vrba R. Die Revolution in Russland. Prague, 1907–1905. Эти идеи были охотно восприняты в России.

61

См.: Аронсон Г. Россия накануне революции. Нью-Йорк. 1962; Берберова Н. Люди и ложи. Нью-Йорк. 1986; Kalkov G. Russia 1917. London, 1969.

62

См Яковлев Н. Н. 1 августа 1914. М., 1974; Старцев В. И. Революция и власть. М… 1975: Старцев В. И. Внутренняя политика Временного правительства. Л… 1990. В дальнейшем Яковлев привел в немалое замешательство русскую правую своей книгой «ЦРУ против СССР» Этот памфлет был явно заказан кем-то из верхов; он вызвал скандал длинными пассажами против таких «иностранных агентов и предателей», как Синявский, Галансков, Гинзбург и прежде всего Солженицын. Яковлев подробно описал свои беседы с Андроповым и работу на К.ГБ. См Яковлев Н. Н. Мечтатель с Лубянки//Молодая гвардия 1992 № 8

63

Аврех А.Я. Масоны и революция. М., 1990. С. 342.

64

Ничтожное количество (фр.). — Прим. ред.

65

О негативной роли масонства современными русскими ультраправыми написано немало. Практически в каждом номере «Нашего современника» и «Молодой гвардии» после 1987 года есть по меньшей мере одна статья на эту тему, не считая менее значительных по объему публикаций. В данном случае некоторые суждения приводятся по статье: Ланин П. Тайные пружины истории (Масонство в его прошлом и настоящему/Молодая гвардия. 1991. № 7, 8.

66

См. напр.: Перестройка храма Соломона//Русское дело. Петроград, 1991. № 2.

67

См., напр.: Замойский Л. За фасадом масонского храма. М., 1990. Легко вообразить эту книгу (с легкими изменениями) напечатанной 20–30 годами ранее.

68

В 1992 году 600-летие со дня смерти Сергия Радонежского стало поводом для многочисленных празднеств церкви и русской правой.

69

Варсонофий (Павел Плаченков), в прошлом — дворянин, казачий полковник. Речь идет о его деятельности в Оптиной пустыни в 1906–1912 годах. См.: Stanton L. J. Optina Pustyn in the Russian Literary Imagination. New York, 1992. P. 21.

70

Это не помешало церкви в 1991 году пригласить черносотенцев Москвы и Нижнего Новгорода для почетного караула при новом освящении гробницы св. Серафима в Дивееве. См.: Нежный А. Послесловие к паломничеству//Огонек. 1991. № 45.

71

Об Иоанне (мирская фамилия — Сергеев) существует обширная литература. См… Семенов-Тян-Шанский А. Отец Иоанн Кронштадтский. Нью-Йорк, 1955; Сурский И. К. Отец Иоанн Кронштадтский Т. 1, 2. Белград, 1938–1941, Selawry A. Johannes von Kronstadt, Starez Russlands. Basel, 1981

72

Fedotov G A Treasury of Russian Spirituality New York, 1948 P 346

73

Цит. по: Curtiss J. S. Church and State in Russia: The Last Yeais of the Empire, 1990–1917. New York, 1940. P. 210.

74

Их главным вдохновителем был монах Илиодор (Труфанов). Донской казак по происхождению, он вначале был близок к Распутину, затем рассорился с ним и опубликовал острый памфлет на него под заголовком «Святой черт». Илиодор был выслан в Царицын, где стал объектом истерического поклонения, в особенности среди женщин. Он был лишен сана и эмигрировал в Америку, где умер в 1958 году.

75

Много других примеров см.: Curtiss J. S. Op. cit. P. 254 ff.

76

Ibid. P. 272–273.

77

О поляризации см.: Zeniov N. The Religious Renaissance of the Twentieth Century. London, 1963. Обзор соответствующей литературы см.: tinner, S. Starets Zosima. Stockholm, 1973.

78

См.: Соловьев В. Статьи по еврейскому вопросу. Берлин, 1925. С. 48.

79

См.: Reed С. Religion, Revolution and the Russian Intelligentsia 1990–1912. London, 1979. Примеры грубых нападок на Бердяева со стороны современных единомышленников Булатовича см.: Климов Г. Князь мира сего (главы из романа)//Слово. 1991. № 9. С. 72.

80

Удалов А.//Русское воскресение. 1991. № 4 (12). На той же странице журнала напечатано следующее заявление: «Говоря, что красота спасет мир, Достоевский, несомненно, имел в виду красоту русского оружия» (И.Кобрин).

81

Рязановский Т. А. Демонология в древнерусской литературе. М., 1915. С. 47 и далее.

82

Один из ультраправых публицистов сообщает, что на обложке номера «Огонька», вышедшего сразу после августовского путча, напечатано число 666, а это — сигнал для посвященных. См.: Филимонов Н. Как звать нового Голема//Положение дел. 1991. № 3. Все недавние выпуски периодических изданий крайней правой — «Пульс Тушина», «Наши», «Память» — полны рисунков в духе Иерониш Босха, Брейгеля, Доре («Интронизация Сатаны в аду») и других подобных художников прежних времен, — увы, мастерство, с которым они выполнены, оставляет желать много лучшего.

83

Emerson R. К. Antichrist in the Middle Ages. Seattle, 1981. P. 54.

84

Это учение было запрещено церковными соборами VI века. См.: Russel J.B. Satan. Ithaca, N. Y., 1981. P. 144 ff. Четырехтомный труд Рассела — наиболее авторитетный из опубликованных в последние годы. К сожалению, о восточных конфессиях в нем говорится лишь мимоходом.

85

Рязановский Т. А. Указ. соч. С. 61 и далее. О языческих демонах см.: Mansikka V. Die Religion der Ostslaven. Helsinki, 1922.

86

Богомилы верили, что сотворение мира было поручено Богом Сатане. Все сотворенное — изначальное зло, за исключением духовного начала.

87

По Юнгу (он и здесь высказал особое мнение), современный человек отмахивается от дьявола просто потому, что страшится столкновения с реальностью зла.

88

См.: Barghoorn F. Soviet Russian Nationalism. New York, 1956. P. 216.

89

Как таковой, в чистом виде (лат.). — Прим. ред.

90

Ради справедливости следует отметить попытку протеста митрополита Николая против ужесточения партийного контроля над церковью в 1960 году. Его без всяких церемоний сместили и заменили более покладистым священником. Общий исторический обзор периода см.: Ellis J. The Russian Orthodox Church: A Contemporary History. London, 1986.

91

Достойны упоминания также «Вестник РХЦ» и «Многая лета» — сборники статей под редакцией Шиманова. «Вестник» печатался в Париже, но в нем публиковались статьи авторов из России. То же относится к мюнхенскому «Вече» 80-х годов — это издание было правее самиздатского журнала под тем же названием.

92

См.: Вестник РХД. № 97. Сначала статья была напечатана в самиздатовском сборнике «Метанойя 2». Английский перевод см.: Meerson-Aksenov M. and Shragin В. The Political, Social and Religious Thought of Russian Samizdat. Belmont, Mass., 1977. P. 353–393.

93

Цит. по: Dunlop J. Faces of Contemporary Russian Nationalism. Princeton, N.J., 1983. P. 152.

94

Общество дьявола (лат.). — Прим. ред

95

Об уставе Всесоюзного Христианско-социалыюго союза (Париж, 1975) см.: Yanov A. The Russian ChaUenge. Oxford, 1986. P 92.

96

Пример такого полностью отрицательного отношения см.: Смирнов И. Философия смуты//Наш современник. 1991. № 11 117

97

После 1987 года Осипов стал лидером монархической группы «Возрождение».

98

Политическая история русской эмиграции еще не написана. О сотрудничестве русских эмигрантов во Франции с нацистами см., напр.: Johnston R. J. New Месса, New Babylon. Kingston, 1988. P. 165–170.

99

О сотрудничестве русской эмиграции в Германии с нацизмом после 1933 года см., напр.: Williams R. С. Culture in Exile. Ithaca, N.Y., 1972. P. 332–352.

100

О политической карьере Казем-Бека см.: Hayes N. Kazem Bek and the Young Russians' Revolution//Slavic Review. 1980. June. P. 265–268. См. также: Варшавский В. С. Незамеченное поколение. Нью-Йорк, 1956; Johnston R. J. Ibid.

101

Федотов Г. П. Новый идол//Современные записки. Париж, 1935. № 57. См. также: Федотов Г. П. Тяжба о России. Париж, 1982. С. 182–198.

102

Hayes N. Op. cit. P. 268.

103

Федотов Г. П. Наш позор//Новая Россия. 1938. 15 ноября. См. также: Федотов Г. П. Защита России. Нью-Йорк, 1988. С. 20 и далее. Термин «штабс-капитаны» относится к Ивану Солоневичу и его партии (см. ниже). Карловацкий синод был одним из двух духовных центров русской эмигрантской церкви.

104

Там же. С. 205.

105

Его работы широко перепечатываются. См. напр.: Солоневич И. Дух народа//Наш современник. 1990. № 5; Только монархиях/Положение дел. 1991. № 3; Начало Москвы//Политика. 1991. № 14; Мы остаемся на своем посту//Русский вестник. 1991. № 18.

106

См.: статью И. Дьякова: Дело, которое больше нас. К 100-летию со дня рождения И. Солоневича//Наш современник. 1991. № 11.

107

Мельников Ю. Русские фашисты в Маньчжурии/Проблемы Дальнего Востока. 1991. № 2–3. См. также: Stephan J. J. The Russian Fascists. New York, 1978.

108

Stephan J. J. Op. cit. P. L60–161.

109

Балукшин П. Финал в Китае. Сан-Франциско, 1959. Т. 2. С. 129.

110

Там же. С. 133.

111

Stephan. Op. cit.

112

Наиболее важный источник по истории НТС этого периода — его собственное периодическое издание «За Россию». См. также: Пряничников Б. Новопоколенцы: Автобиография. Силвер-Спринг, 1986.

113

Добросовестное и краткое изложение ранней доктрины НТС, основанное на анализе его различных программ, см.: Андреев К. Власов и русское освободительное движение.

114

Ветераны НТС А. Артемов, Е. Трушнович и Р. Редлих опубликовали свои воспоминания об идеях и политике движения в «Посеве» (1990–1991 гг.). Они интересны, но в них заметно желание обойти стороной события и акции, которые ныне могли бы показаться вызывающими.

115

Андреев К. Указ. соч.

116

См.: Схема национального трудового союза. Берлин, 1944. С. 43 и далее.

117

Послужной список НТС был предметом многих полемических схваток после 1945 года. См.; напр.: Против течения I: Сборник статей. Нью-Йорк. Б. г. (19 537); The Russian Solidarist Movement//Extemal Research Paper Series 3. Washington, D.C., 1951. № 76.

118

См.: Пряничников Б. Указ. соч. С. 41. После войны предпринимались различные попытки переписать предвоенную историю НТС, но мы не будем их здесь рассматривать.

119

Работы И. Ильина широко перепечатывались всеми консервативными, а также крайними правыми органами печати. См., напр.: Третий Рим. 1991. № 5; Русский вестник. 1991. № 18–27; Русское товарищество. 1991. № 3.

120

Итоги дискуссии приводятся в книге: Полторацкий Н. Иван Александрович Ильин. Тенафлай (штат Нью-Джерси), 1985. С. 129–137. Книга «О сопротивлении…» публиковалась в России в отрывках. См.: Слово. 1991. № 5–8.

121

Один из предшественников писателей-«деревнщиков» Ефим Дорош был евреем.

122

В молодости Абрамов рьяно выступил против космополитизма, но известно, что впоследствии он сожалел об этом.

123

Лихачев Д. О русском. М., 1989. Впервые это эссе было опубликовано в «Новом мире» десятью годами ранее.

124

Проскурин — автор эпопеи о русской жизни в годы последней войны и после нее. Сталин описан в ней в достаточно благожелательном свете, ощутимо заметен и элемент ксенофобии. В своих путевых заметках Проскурин, в частности, пишет, что средний англичанин не может позволить себе пользоваться уличным телефоном-автоматом.

125

Хотя и этот минимум был достаточно велик. Так, Кожинов опубликовал в «Нашем современнике» пространную одобрительную статью о ленинской концепции национальной культуры.

126

В целом (лат.). — Прим. ред.

127

Dunlop J. The Faces of Contemporary Russian Nationalism. Princeton, N.J., 1983. P. 221–241.

128

Это письмо сыграло важную роль и в идеологической полемике 1989–1990 годов.

129

Существует обширная литература об эволюции взглядов Солженицына. Наиболее авторитетный и взвешенный обзор см. в подробной биографии Солженицына: Scammel M. New York, 1984. См. также: Штурма! Д. Городу и миру. Париж — Нью-Йорк, 1988.

130

Персонаж знаменитого романа «Трильби» английского писателя Джорджа Дю Морье (1834–1896) — злой гений музыки Свенгали, который гипнотически подчиняет себе героиню. — Прим. ред.

131

Существует несколько версий. книги, некоторые из них очищены от «неудобных» пассажей. Последнее издание см.: Шафаревич И. Есть ли у России будущее? М., 1991.

132

Старый режим (фр.). — Прим. ред.

133

Оригинальный поворот идеям Шафаревича дал Евгений Вагин, монархист, который, проведя несколько лет в мордовских лагерях, покинул Советский Союз и поселился в Италии. Для определения идеологии и политических целей «малого народа» Вагин предложил термин «мондиализм» (См.: Мондиализм России//Слово. 1991. № 10; Охотин Л. Угроза мондиализма//День. 1991. № 7). Под мондиализмом следует понимать усилия, направленные на создание антинационального и антирелигиозного мирового правительства плутократов, в духе концепций Бильдербергского клуба и федералистов; в сущности, это дополненная и усовершенствованная версия «Протоколов сионских мудрецов». Вагин был лидером ВСХСОН; эмигрировав, он стал главным редактором мюнхенского «Веча» — органа крайней правой. Само слово «мондиализм» было, по-видимому, впервые введено в оборот французской Nouvelle Droite.

134

См.: Helm V. De moribus Ruthenorum. Stuttgart, 1892; Лакер У. Россия и Германия. С. 58–60.

135

На этом основан фильм Н. Бурляева «Лермонтов», осмеянный знатоками и буквально всеми критиками, но ставший предметом поклонения правой. 162

136

Имеются в виду, в частности, стихотворения поэтов 20–30-х годов Павла Когана и Джека Алтаузена. Коган донес на своего доброго знакомого, знаменитого физика Льва Ландау, который мог лишиться жизни, если бы не вмешательство Капицы. Коган погиб в годы второй мировой войны. В то время осмеяние русских героев было модным, но главными застрельщиками этой кампании были не Коган и Алтаузен, а чисто русские по происхождению Покровский и Демьян Бедный.

137

Среди выдающихся в этом потоке литературы сочинений следует назвать публикации В. Бегуна, Л. Корнеева, В.Большакова, Е. Евсеева, В. Емельянова, Ю.Иванова, В. Киселева и, наконец, А. Романенко. См.: Романенко А. 3. О классовой сущности сионизма. Л., 1986.

138

В различных советских публикациях эти книги были осуждены, даже газета «Правда» называла их «идеологически вредными и художественно слабыми». Но на рубеже 80–90-х годов Воениздат по-прежнему издавал их сотнями тысяч экземпляров.

139

Как таковой (фр.). — Прим. ред.

140

Об употреблении термина «антисемитизм» в XIX–XX вв. см.: Zimmerman M., Marr W. The Patriarch of Antisemitism. New York, 1986. P. 114–115.

141

Критический обзор этой деятельности см.: Kater M. Ahneneibe. Stuttgart, 1974. Гитлера работа отдела не слишком интересовала, зато ее активно поддерживал Гиммлер. Муссолини еще меньше интересовало мифотворчество, ибо Италия с ее историей Древнего Рима могла легко обойтись фактическим материалом. Однако фашистские движения в малых странах Европы, например в Румынии, отчаянно искали доказательств славного прошлого.

142

Сложную детективную историю происхождения «Влесовой книги» и ее дальнейшую судьбу тщательно прослеживает Майя Каганская. См.: Kaganska M. The Book of Vlas: The Saga of a Forgery//Jews and Jewish Topics in Soviet and East European Publications. 1986. № 4. P. 3–27. В работе содержится также полная библиография всех публикаций за и против «Книги» до 1986 года. См. также публикацию Л. Полякова: Континент. 1987. Ноябрь.

143

Английский перевод этого документа см.: Yanov A. The New Russian Right. Berkeley, Calif., 1978. В 1990-е годы Скурлатов вновь выступает как центральная фигура различных партий и «комитетов национального спасения». Размышления о мотивах его деятельности и о тех, кто стоит за его спиной, см.: Архив самиздата 6589.1991.28 июня. (Радио «Свободная Европа» — Радио «Свобода»).

144

Аннотированный список этих произведений см.: Каганская М. Указ. соч. С. 21–24.

145

Имеется в виду арест главарей путча в августе 1991 года. См.: Истоки. 1991. № 5.

146

Влияние «Влесовой книги» распространилось и на те круги крайней правой, которые отвергали емельяновское неоязычество («псевдо-язычество» на их языке) и высмеивали познания Емельянова в истории: у него была ученая степень не по истории, а по экономике. См.: Родные просторы. Л., 1990. С. 6.

147

См., напр.: Воля России. Екатеринбург, 1991. № 2; Наше время. 1991 № 6.

148

См.: Просвещенный патриотизм…//Москва. 1991. № 5. С. 9182

149

Уничтожающую оценку личности и умственных способностей Николая II содержат дневники М. Меньшикова, крайне консервативного автора того времени. Соответствующая запись была сделана в апреле 1918 года, после ложного известия об убийстве царя. Меньшиков полагал, что на месте царя едва ли не любой человек, обладавший хоть малой дозой здравого смысла и пользовавшийся уважением, мог спасти страну. См.: Русский вестник. 1991. № 20.

150

Какое-то время правые требовали, чтобы этот дом был провозглашен национальной святыней, и яростно нападали на Бориса Ельцина за то, что он, в бытность свою партийным секретарем в Екатеринбурге (Свердловске), подчинился приказу Брежнева и распорядился снести дом. См.: Русское знамя. 1991. № 1. «Русское знамя» в 1906 году было центральным органом черносотенцев, и новый журнал считает себя его законным наследником.

151

У Гейне: Belsazar ward aber in selbiger Nacht

152

Von semen Knechten umgebracht. («Но в ту же ночь Валтасар был убит своими рабами»). — Прим. ред. 2 Согласно одной из последних теорий, столь же вероятной (или невероятной), как и предыдущие, настоящее имя Юровского было Станислав Уншлихт, и он был видным старым большевиком, а по происхождению — польским дворянином. Партийная кличка Уншлихта была Юровский, и в последующие годы он был одним из руководителей ЧК. См.: Страна и мир. 1991 № 6. С. 106–129

153

М. Бернстам (Станфорд, Калифорния) в своей статье, которую перепечатала «Молодая гвардия» (1992. № 5–6), доказывает, что красных поддерживали иностранные силы — например, латышские стрелки. Но справедливости ради надо отметить, что белых поддерживали западные союзники и Япония.

154

См.: Шкаренков Л. К. Агония белой эмиграции. М., 1986; Афанасьев А. Л. Полынь в чужих полях. Минск, 1985.

155

Большинство русских эмигрантов не были великими князьями и не принадлежали к крайней правой. Ведущие ежедневные газеты эмиграции «Последние новости» (Париж, 1920–1940) и «Новое русское слово» (Нью-Йорк), равно как и некоторые другие известные периодические издания — «Современные записки (Париж) и «Воля России» (Прага), — находились левее центра. Их издатели и авторы не реабилитированы до сих пор. Русская правая не интересуется такими людьми, как Павел Милюков, Виктор Чернов, Александр Керенский или Марк Вишняк, для них они по сей день остаются врагами и предателями России.

156

Против Власова выступил, например, генерал М. Гареев. См.: Гареев М. О мифах…//Военно-исторический журнал. 1991. № 4.

157

Шабельская, русская актриса и «роковая женщина», была автором романа «Сатанисты XX века». Ее сын в 1922 году в Берлине застрелил отца писателя Владимира Набокова. Крестовский был русским Эженом Сю, писавшим о петербургских трущобах; позднее он стал интересоваться еврейским преступным миром.

158

Отрицательные замечания Бухарина о Есенине, часто цитируемые в этом контексте, появились лишь через два года после смерти поэта, но мнение, что Есенин был убит, живет. См.: Убийство Есенина/ТВ блокнот патриота. Л., 1990. № 1. «Московский литератор» (1992. № 2) объявил о создании комиссии «по выяснению обстоятельств смерти С. А. Есенина». Недавно было высказано предположение, что Александр Блок также был убит (отравлен) видными большевистскими интеллектуалами См.: Солоухин В.//Литературная Россия. 1992. № 4 Доказательства абсолютно нелепы.

159

Отдельная комната (фр.). — Прим. ред.

160

См.: Ходасевич В. Есенин//Современные записки. 1926. Т 27. См. также: Merau, F. Sergei Jessenin. Leipzig, 1992. S. 66–71. Для идола русской правой Есенин небезупречен. Одному другу (А. Мариенгофу) он писал, что в России его ценят только молодые еврейки, а другому (В. Наседкину) он говорил осенью 1925 года, что Троцкий — идеал, самое совершенное человеческое существо.

161

Бердяев Н. О русском национальном//Слово. 1908. 7 декабря.

162

См.: Шафаревич И.//Политика. 1991. Март. См. также: Стреляный А. Песни западных славян//Литературная газета. 1991. 8 августа.

163

См.: Федотов Г.П. Русский человек//Русские записки. 1938. № 3.

164

Сказанное мимоходом (лат.). — Прим. ред.

165

См.: Хлесткий В. Камо грядеши//Общественные науки. 1989. N» 3.

166

См.: Соловьев В. Полное собрание сочинений. Т. 3. С. 50.

167

Это письмо, первоначально опубликованное в «Литературной России» (1990. № 9), было затем перепечатано «Нашим современником» (1990. № 4) и другими изданиями.

168

См.: Бородай Ю. Почему православным не годится протестантский капитализм//Наш современник. 1990. № 10.

169

См.: Воскресенье. 1990. Август.

170

См.: Alexeyeva L. Soviet Dissent. Middletown, 1985.

171

В целях преодоления кризиса Лысенко предлагал создать крупное государственное кредитное учреждение для поддержки и поощрения всякого рода малых предприятий. См.: Наше время. 1991. № 7/8.

172

Первые статьи Кургиняна были опубликованы в «Литературной России» (1989. № 26, 27, 28, 35,); затем его работы стали появляться в газетах «День», «Московская правда» (см.: Кургинян С. Политическая кадриль, или Пакт с черным пуделем//Московская правда. 1991. 8 июня), а также в «Москве» (1991. № 9) и многих других журналах. См. также: Правая альтернатива/Постфактум. 1991. № 1/2. С. 10–12.

173

См.: Независимая газета. 1991. 19 февраля; Yasman V. Elite Think Tank Prepares Post-Perestroika Strategy//Report on the USSR. 1991. May 24.

174

См.: Горячев Н.П.//Отечество. 1991. Декабрь.

175

См.: Солженицын А. Как нам обустроить Россию? Париж, 1990. С. 18.

176

См.: Криворотое В.//Кубань. 1990. № 1. С. 80. Речь идет о «Раковом корпусе» Солженицына.

177

См.: На позициях социализма//Московский литератор. 1989. 24 марта.

178

См.: Литов В. С Лениным побеждать//Молодая гвардия. 1990. № 4, 5.

179

См.: Сергеев А. Энциклопедия криминальной буржуазии//Наш современник. 1990. № 4.

180

См.: Кузьмич А. Катастрофа России: миф или реальность?//Воскресение. 1991. № 6, 7.

181

См.: Открытое письмо академику Заславской//Московский литератор. 1989. 14 апреля. 203

182

См.: Hitler A. Mein Kampf. Mttnchcn, 1930. S. 151.

183

См.: Barkai A. Das Wirtschaftssystem des National Sozialistmis. Frankfurt, 1988; Hock W. Deutscher Antikapitalismus. Frankfurt, 1960.

184

См.: День. 1992.10 января. На термин «новая правая» претендуют также некоторые социал-христианские диссиденты 60-х годов, см.: Вагин Е. Бердяевский соблазн//Наш современник. 1992. № 4.

185

См.: Проханов А. Новой правой еще предстоит вывести танки на улицы//Век XX и мир. 1991. № 11. С. 21–26.

186

Ведущий идеолог (фр.). — Прим. ред.

187

Луи Фарракан — лидер американской националистической организации «Народы Ислама», отколовшейся от «Черных мусульман».

188

Для ознакомления со взглядами новой правой следует обратиться к работам Бенуа, а также периодическим изданиям и другим публикациям издательства «Коперник». См.: Gress-Jasclike-Schonke. Neue Rec-lite und Rechtsextremismus in Europa. Opladen, 1990; Kowalsky W. Kultur-revolution. Opladen, 1991.

189

Согласно Дугину, этот термин впервые применил славянофил Юрий Самарин, позднее — Достоевский и Константин Леонтьев.

190

Метанойя — теологический термин, обозначающий полное духовное покаяние в ожидании пришествия Царства Божия и спасения.

191

Время работает на наших//Политика. 1991. Сентябрь. «Политика» опубликовала также длинные интервью с Аленом Бенуа, Робертом Стойкерсом и другими идеологами западной новой правой.

192

Приведем хотя бы такой пример: Дугин включает Освальда Шпенглера, Отмара Шпанна, Вернера Зомбарта и Карла Шмитта в число видных мыслителей германской консервативной революции и называет их преданными русофилами (Политика. 1991. Сентябрь). Нет ничего более далекого от их подлинных убеждений.

193

Уже отмечалось увлечение Дугина Джулиусом Эволой: он цитирует его весьма обильно. Д. Эвола (1898–1974) сначала был дадаистом, а затем видным идеологом фашизма и неофашизма, последователем Альфреда Розенберга и сторонником германской крайней правой. После свержения Муссолини он бежал в Германию, был тяжело ранен и разбит параличом при бомбардировке Вены в 1945 году, но продолжал печататься. Некоторые его антидемократические и антимодернистские работы оказали большое влияние на европейскую новую правую.

194

«День», однако, подчеркивает, что это не местное русское явление, а часть общей континентальной (европейской ft азиатской) тенденции, к которой принадлежат сам «День», бельгийский журнал «Вулюар», а также новая правая (и крайняя правая) в Англии, Германии, Индии и других странах. См.: День. 1991. 28 декабря.

195

Раш К. Армия и культура//Военно-исторический журнал. 1989. № 9. С. 9.

Катасонов Ю. Разгром без сражений//Наш современник. 199). № 10. С. 155–163.

196

Шанин И. Троянский конь мирового правительства/ С. 152–155. 2Анисимов А. Е. Синдром политического иммунодефицита/Там же. С. 148–152.

197

Об антияпонской позиции русской правой см. статьи: Хорин В. О чем умолчал Кунадзе//Русский вестник. 1991. № 28/29; Сергеев В. Курилы и военная стратегия Японии/Там же.

198

Примером может служить статья Ушара А.: Агрессия против Ирака продолжается//Положение дел. 1991. Май. Проиракских статей было такое множество и поддержка была столь горячей, что возникли слухи о небесплатности этой кампании.

199

См.: Забродский Ю. Г. Система национальной безопасности России: какой ей быть//Москва. 1991. № 7. С. 3–16. См. также: Малашенко А. Ислам и национал-коммунизм//Независимая газета. 1992. 12 марта.

200

См.: Литературная Россия. 1991. № 2215

201

См.: Литературная Россия. 1989. 24 февраля.

202

См.: Кузьмич А. Грабеж и геноцид россиян//Молодая гвардия. 1991. № 9. Ответ Гумилева см.: День. 1992. № 1. См. также: Гумилев Л: Меня называют евразийцем//Наш современник. 1991. № 1. Ожесточенные нападки Гусева, который обвиняет Гумилева в фальсификации истории России и «распространении клеветы на наших предков» см.: Русский вестник. 1991. № 27; Русский вестник. 1992. № 15.

203

См., напр.: Александров М. По наихудшему варианту//Литературная Россия. 1990. № 26; Володин Э. Конец сверхдержавы//Литературная Россия. 1990. № 28; Тверской А. Россия и Германия: Нам нужен вечный германо-русский альянс//Голос России. 1991. № 1. Термин «ось Москва — Берлин» использовал А. Фоменко. См.: Литературная Россия. 1990. № 34. С. 19.

204

См.: Москва. 1991. № 7.

205

См.: Народное дело. 1992. № 1.

206

Приведем лишь один пример. В «Книжном обозрении» (1992. № 3) объявлено о выходе 21 книги в разделе «Философские науки. Социология. Психология. Религия». Одиннадцать из них посвящены оккультным наукам. Если средний тираж книг, не связанных с оккультизмом, составил 10–20 тысяч экземпляров, то для книг по астрологии и подобным ей предметам он составлял 50–100 тысяч экземпляров. 2Saxl F. Lectures. London, 1957. Vol. 1. P. 73.

207

Взгляд на мир, мировоззрение (нем.). — Прим. ред.

208

Воскресение. 1991. Т. 5. № 13. Впрочем, предсказания Нострадамуса обсуждаются и в научно-популярных журналах. См., напр.: Знание — сила. 1991. № 11. Там нет предсказаний о России, но есть пророчества, касающиеся страны Аквилон, которую последователи Нострадамуса и считают Россией.

209

Пульс Тушина. 1990. № 14. Автор статьи позднее повесился. Нет нужды говорить, что «Пульс Тушина» посчитал это убийством.

210

Величко Ф. Астрология и политиках / Международная жизнь. 1991. Ноябрь. С. 96. Автор замечает также, что в июле шансы заговорщиков были несколько выше. Справедливости ради надо заметить, что многие западные советологи, не говоря уже о Шеварднадзе, Яковлеве и других, также ожидали путча.

211

См.: Истоки. 1991. Май; Воскресение. 1991. № 7. 2 См.: Воскресение: 1991. № 7.

212

Намек на повесть М. Булгакова «Собачье сердце».

213

По случаю столетия со дня смерти Блаватской «Наука и религия», некогда ведущий атеистический журнал, опубликовал пять статей, посвященных ее памяти (сентябрь 1991). В 1991 году в Москве было основано новое Теософское общество.

214

См.: Goodwick-Clarke N. The Occult Roots of Nazism. Wellingborough, 1985. Passim; Mossc G. The-Crisis of German Ideology. London, 1966. Ch. 2; Webb J. The Occult Establishment. London, 1976.

215

См., напр.: Бондаренко В. История России по Марксу//Слово. 1991. № 2. С. 9–14.

216

См.: Марченко Г. Карл Маркс//Кубань. 1991. № 1.

217

См.: Марченко Г. Карл Маркс//Кубань. 1991. № 1.

218

См.: Солоухин В. Читая Ленина//Родина. 1989. № 10. С. 66–70.

219

См.: Штейн М. Генеалогия рода Ульяновых//Литератор. Л., 1990. № 38; Малознакомый Ленин//Слово. 1991. № 11. С. 76–87; Цаплин В. О жизни семьи Бланк в Староконстантинове и Житомире//Отечественные архивы. 1992. № 2. С. 38–46.

220

См. ответ историков Г. Бордюгова, В. Козлова и В. Логинова писателю В. Солоухину: История и конъюнктура- М., 1992. С. 267 и далее.

221

См.: Климов Г. Протоколы красных мудрецов//Глобус. 1988. С. 226.

222

См.: Русский вестник. 1991. № 28, 29.

223

См.: Laqueur W. Stalin: The Glasnost Revelations. N.Y., 1990. P. 243 ff.

224

Бенедиктов И. А. О Сталине и Хрущеве//Молодая гвардия. 1989. № 4; Малахов М. И. Письмо ветерана КПСС//Молодая гвардия. 1988. № 4. Беседы Феликса Чуева с Молотовым были опубликованы в 1990 году.

225

См.: Положение дел. 1991. № 3.

226

В 1990 году Каганович — последний из сталинской «внутренней партии» — еще был жив, и он стал для правых главным «мальчиком для битья». До 1937 года Каганович был видным руководителем, но затем последовало падение, и он выпал из ближайшего окружения Сталина. Он умер в 1991 году в возрасте 96 лет. За год до смерти в правой печати появилось несколько поддельных интервью с ним.

227

Баркашов А. Эра России. Самиздат. 1991. Здесь имеется длинный список «ответственных за кровавые события народных комиссаров-«инородцев».

228

См.: Кожинов В. Правда и истина//Наш современник. 1988. № 4. За этой публикацией последовало множество похожих статей А. Ланщикова, В. Бондаренко, М. Лобанова, С. Куняева и других в том же журнале, а также в «Молодой гвардии» за 1989–1990 годы. Публикации крайней правой, а также «Военно-исторического журнала» шли еще дальше: там утверждалось, что маршалы и генералы и в самом деле составляли заговоры против Сталина и Ворошилова, а потому уничтожение верхушки Красной Армии было в большой степени оправданной мерой.

229

Бондарев Ю… Блохин Ю., Варенников В., Володин Э., Громов Б., Зюганов Г., Зыкина Л., Клыков В., Проханов А… Распутин В., Стародубцев В., Тизяков А. «Слово к народу» было опубликовано 23 июля 1991 года одновременно в «Советской России» и «Московской правде».

230

См.: Поздняков Н. Страшнее Чернобыля//Советская Россия. 1991. 30 июля.

231

См., напр.: Распутин В. Интеллигенция и патриотизм//Москва. 1991. № 2; или (пониже уровнем): Невзоров А. Есть такое ужасное понятие — интеллигенция//Народная правда. 1991. № 2. Ноябрь.

232

Невзоров А. Указ. соч.

233

См.: Hollander P. Anti-Americanism. New York, 1992. P. 336 234

234

Мысли о невозможности быстрого перехода России от тоталитаризма к демократии излагали в 1989 году и либералы — например, А. Мигранян и И. Клямкин.

235

См.: Кроткое Б. Птица-тройка и переворот//Рабочая трибуна. 1991. 31 января. Говорилось также, что военная диктатура вот-вот будет установлена. См.: Положение дел. 1991. Июль.

236

См.: Независимая газета (на англ. яз.). 1991. Апрель. Однако большинство правых полагают, что восторги по поводу Пиночета неуместны — в основном это объясняется проамериканскими симпатиями генерала. См.: День. 1992. 26 января.

237

Напомним, что «Истоки» (1991. № 5) опубликовали на первой странице статью С. И. Прищепенко, одного из видных московских необольшевиков, а на других страницах — речь Геббельса на Нюрнбергском съезде нацистской партии 1936 года о «теории и практике большевизма».

238

См.: Народная правда. 1991. Ноябрь.

239

См.: День. 1992.26 января. Дугин напоминает читателям, что перед второй мировой войной Хаусхофер встречался в Праге с русскими эмигрантами-евразийцами.

240

См.: Крюков В.//Народное дело. 1991. № 1.

241

См.: Назаров М. Ложь и правда Августа 1991//Литературная Россия. 1991. № 43. Многие русские правые (и некоторые левые) верили, что августовский путч 1991 года был инсценирован горбачевскими либералами в провокационных целях. Некоторые сравнивали его с поджогом рейхстага в феврале 1933 года. См.: Афонина В. Поджог Рейхстага//Русский вестник. 1991. № 20.

242

См.: Зиновьев А. Историческая трагедия//Политика. 1991. № 13. Сентябрь. Зиновьев даже призывал к свержению властей «всеми возможными средствами» — см.: Народная правда. 1992. Февраль.

243

См.: Лимонов Э. Стукачество//Советская Россия. 1991. 3 августа. С. 5.

244

См.: Собеседник. 1990. № 45.

245

См.: Комсомольская правда. 1992. 14 января. С. 3; Независимая газета. 1992. 9 января.

246

См.: Наш современник. 1991. № 12. В 1990 и 1991 годах были опубликованы многие интервью Шафаревича. См., напр.: Политика. 1991. № 7.

247

Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку (лат.). — Прим. ред.

248

См.: Yanov A. The Russian Idea and the Year 2000. Oxford, 1987.

249

См.: Лесков Н. Евреи в России. М., 1990. С. 12–13.

250

«Разыскания об убиении евреями христианских младенцев…» Книга была впервые опубликована в 50-е годы прошлого века; ее по-прежнему продают на митингах поклонников «Земщины» на Ваганьковском кладбище в Москве. Одно время она считалась весьма редкой, и я благодарен доктору Хагемайстеру, подарившему мне экземпляр.

251

«Земщина» — так называлось периодическое издание, которое публиковал до 1914 года Марков 2-й, один из лидеров русской крайней правой, впоследствии ставший сторонником Гитлера. С 1990 года в России стало выходить периодическое издание крайней правой с тем же названием.

252

Очерки Солоневича печатались в шести частях на протяжении 1936 года в его журнале «Голос России» (София). На обвинения в плохом знании антисемитской литературы он отвечал, что Шмаков, один из известных антисемитских писателей девятнадцатого века, был дядей его жены.

253

См. интервью с В. Прибыловским: Панорама. 1991. Июль. Политический портрет Якушева см.: Россия. 1992. № 25. Июнь.

254

См.: Королев С.//Молодая гвардия. 1989. № 6; Савельев И.//Молодая гвардия. 1990. № 6. И. Савельев — бывший полковник КГБ, специалист по «этнопсихологии».

255

Списки палачей России. М, 1991. Самиздат.

256

Книга Коммоса была переиздана в Германии в 1989 году. Была также третья книга, написанная на русском языке А.Диким и опубликованная в США. Некоторая черновая работа в этой области была проделана Генри Фордом (или по его заказу). Его публикации о международном еврействе и большевизме также были переведены на русский язык (Берлин, 1925 и 1941).

257

В настоящее время наиболее достоверная работа об этническом составе большевистской партии в 1917–1921 годах — невероятно подробное, но еще не завершенное исследование Я. Менакера. Менакер Я. Заговорщики. Иерусалим, 1990.

258

См.: Наш современник. 1988. № 8.

259

В Витебске, родном городе Шагала, правые выступали против увековечения его памяти. Но, по крайней мере, один правый критик встал на сторону Шагала, заявив, что его картины по характеру более русские (или белорусские), чем произведения русских конструктивистов.

260

O деятельности различных «неославянских организаций сообщалось в «Славянском вестнике» (1990–1991). В шестом номере за 1991 год появился заголовок-лозунг «Славянам владеть (Дальним) Востоком!», который вряд ли сочетается с евразийскими лозунгами (см… ниже).

261

См.: Современные записки. 1928. № 34 252

262

«Наш современник» тоже заново открыл евразийство, хотя и с некоторой задержкой. Кожинов доказывал, что, хотя евразийцы не всегда были правы, они все же — духовные наследники Пушкина и Толстого. См.: Кожинов В. Историософия евразийцев//Наш современник. 1992. № 2. Статьи выдающихся авторов-евразийцев Г. Вернадского, Н. Трубецкого, П. Савицкого и других были перепечатаны во втором и третьем номерах журнала за тот же год. Правый Союз российских писателей в 1992 году также глубоко проникся евразийской модой в ущерб своим литературным обязанностям. См.: Якович Е. А был ли съезд?//Литературная газета. 1992. 10 июня.

263

См.: Шевелев Г. Преображение духа//Международные отношения. 1991. Декабрь.

264

О дискуссии см.: Hauner M. Op. cit. P 221–25.

265

См.: Славный Б. Гражданское общество или гражданская война//Знамя. 1992. № 2.

266

См.: Hofstadter R. The Paranoid Style in American Politics. Chicago, 1966. P. b; Shils E. The Torment of Secrecy. Glencoe, 111., 1956.

267

См.: Pipes D. Dealing with Middle Eastern Conspiracy Theories//Orbis. 1992. Winter.

268

См.: Емельянов Ю. Был ли заговор Тухачевского?//Слово. 1991. № 12. Карелль работал на нацистское министерство пропаганды. Автор пугает его с другим Шмидтом — переводчиком Гитлера.

269

См.: Русский вестник. 1991. № 26. Специальное приложение.

270

См.: День. 1992. № 4.

271

См.: Балашов Д. Еще раз о. Великой России (5)//День. 1992. 26 января. О взглядах Балашова см. также: Славянский вестник. 1991: № 6. Апрель.

272

См.: Кургинян С. Россия не может остаться в стороне от борьбы за мировое господство//Народная правда. 1991. Ноябрь (№ 2).

273

Официальную националистическую доктрину сравнивал с наркотиком Петр Струве (Патристика. СПб., 1911), а еще ранее — Соловьев.

274

Согласно опросу общественного мнения, весной 1992 года 5–6 процентов опрошенных высказались за монархию в принципе; идею конституционной монархии одобрили 34 процента русских моложе 25 лет (Литературная газета. 1992. 3 июня).

275

Проявления монархических чувств в Советском Союзе и в эмиграции подробно описаны в работе: Dunlop J. В. The New Russian Nationalism. New York, 1985. Ch. 5. Passim.

276

Краткое описание и перечисление источников см.: Соловей В. Встанет Третий Рим — православные монархисты сегодня. М., 1992. С. 3 и далее.

277

Осипова никак нельзя назвать юдофилом, но в отличие от других лидеров крайней правой он предпочел не акцентировать еврейский вопрос в своей программе. Однако «Земщину» (см. ниже) издает крайняя фракция осиповского «Христианского возрождения», возглавляемая В. Деминым.

278

В 1990–1991 годах вышло около 60 двухголосных выпусков еженедельника «Земщина». Он набирается микроскопическим шрифтом и содержит главным образом перепечатки статей, опубликованных до 1917 года или в эмигрантских журналах 20–30-х годов. О «Земщине» см. в родственном ей правом журнале: Домострой. 1991. № 16.

279

См.: Страха ради иудейского//Земщина. 1991. № 59. Имеется в виду тон речей патриарха во время его визита в США в 1991 году, а также осуждение им нападок на отца Александра Меня, священника еврейского происхождения, убитого в 1990 году.

280

См.: Манифест Союза «Христианское возрождение»//Земщина. 1990. № 1.

281

См.: Юрьев Ф.//Русский вестник. 1992. № 2. Приложение. А. Дюма — один из наиболее читаемых авторов в России.

282

Программа Всероссийской партии монархического центра, принятая в Петербурге 1 декабря 1991 года, предусматривает сложный законодательный процесс, в котором участвуют монарх и два назначенных им совещательных органа.

283

См.: Земщина. 1991. № 1; Соловей В. Указ. соч. С. 15–16.

284

Сословное государство (нем.). — Прим. ред.

285

См.: Булычев Ю. Ю. О необходимости твердой власти и возможности монархического возрождения России//Русский вестник. 1992. № 2. г

286

Там же.

287

См.: Осипов В. Христианство и собственность//Наш современник. 1990. № 12.

288

См.: Домострой. 1991. № 17.

289

Устав Российского освободительного союза (1990); программа Христианского патриотического союза (1988); программные принципы Всероссийской партии монархическою центра (ВПМЦ) (январь 1992).

290

Здесь: на особом положении (лат.). — Прим. ред.

291

В 1953 году у них родилась дочь Мария. Сын Марии Георгий, которому в 1992 году исполнилось 11 лет, по словам деда, считает себя будущим правителем России (в июне 1993 года он вместе с матерью и бабушкой побывал в России).

292

См.: Тальберг Н. Мысли старого монархиста//Земщина. 1991. № 28 (46); Широпаев А. Будет короноваться как царь//Русский вестник. 1991. № 28, 29; Болотин Л.//Царь-колокол. 1991. № 1, 10; Верховский А.// Воля России. 1991. № 3. Авторы перечисленных статей в основном переписывали сведения из более подробных старых статей и книг — см., напр.: Зазыкин М. Царская власть… София, 1924; Веймарн К. Истинное возрождение и реставрация. Б. м. 1984.

293

См.: Русский вестник. 1991. № 28, 29.

294

См.: Тальберг Н.//Земщина. 1991 № 28 (45).

295

См.: Земщина. 1991. № 17 (34).

296

См.: Земщина. 1991. № 53 274

297

Бэджет Уолтер (1826–1877) — видный английский экономист, политолог, социолог, литературный критик. — Прим. перев.

298

Казачество привлекало многих западных историков, и об этом аспекте истории России на Западе опубликовано большое количество блестящих исследований. См., напр.: Longwonh D. The Cossacs. New York. 1969; McNeal R. H. Tsar and Cossac 1855–1914. London, 1987; Seaton A. The Horsemen of the Steppes. London, 1985; Kenez P. Civil War in South Russia. Berkeley, Calif., 1977; Stokl G. Die Entstehung des Kosakenturns. Munchen, 1953; KarmannR. Der Freiheitskampf der Kosaken. Pucliheim, 1985.

299

См.: Nationale Kosakenbewegung, Die Kosakenfrage. Prague, 1943. S. 11. См. также: Gehrmann U. Das Kosakentum in Russland zu Beginn der 90er Jahre. КШп, 1992. S. 23.

300

Недочеловеками (нем.). — Прим. ред.

301

См.: Казачья воля. 1992. № 1. Доклад комиссии был утвержден Ельциным и стал законом в июне 1992 года.

302

Сообщение Мартынова см… Казачьи ведомости. 1991. № 4. Декабрь. Утверждают, что накануне выборов Мартынов, бывший член партии и директор московского завода, стал прихожанином православной церкви. Владимир Наумов, первый заместитель Мартынова, был также номенклатурным работником и занимал видный пост в Моссовете.

303

Главные источники информации о казачьем возрождении — «Казачьи ведомости», ежемесячное приложение к «Русскому вестнику», и «Казачья воля», выходящая в Черкесске, на Северном Кавказе. Имеются около 40 казачьих листков, выходящих нерегулярно. Более полный список местных казачьих публикаций см. также в работе: Gehnnann U. Das Kosakentum in Russland… Ежемесячный литературно-политический журнал «Кубань» отдает свои страницы главным образом историческим дискуссиям, а также аитиеврейской и антимасонской пропаганде. Текущие казачьи дела он не освещает.

304

См.: Казачьи ведомости. 1991. № 4; Российский обзор. 1992. № 1, 2. Согласно последнему источнику около 350 тысяч потомков казаков вступили в новые казачьи организации в 1991 году. Цифра представляется преувеличенной.

305

См.: Комсомольская правда. 1991. 26 октября.

306

См.: Комсомольская правда. 1992.15 января.

307

См.: Труд. 1992. 4 февраля; Рабочая трибуна. 1992. 23 января. Некоторые издания выступили в защиту действий казаков на Дону и в Молдавии — см.: Домострой. 1992. № 14.

308

См.: Сын отечества. 1992. № 6. Февраль. В начале 1992 года казачьи части появились в Приднестровье, чтобы защитить местных русских от молдавских властей, и тем открыли новый фронт военных действий. См.: Казачьи ведомости. 1992. № 2.

309

См.: Казачьи ведомости. 1991. № 4. В своей программе казаки называют себя то народом, то «самобытной этнической формацией», а это две совершенно разные концепции. См.: Народная правда. 1992. Январь.

310

Интервью Мартынова с Эдуардом Володиным см.: День. 1991. № 17.

311

Цит. по: Дайджест Московских новостей. 1992.18 января.

312

См.: Аверин И. Казаки: этнос или сословие? Современное российское казачество: политический портрету/Независимая газета. 1992. 19 мая.

313

См., напр.: Литературная газета. 1992.7 октября; Мегаполис-экспресс. 1992. № 35; Независимая газета. 1992.14 октября; Московские новости. 1992.18 октября.

314

Диапазон оценок численности «Памяти» очень широк: от нескольких сотен до десяти миллионов (Емельянов). Самый многочисленный митинг имел место в 1990 году по случаю начала выпуска журнала «Память»: на нем присутствовало] 500 человек.

315

Впрочем, антисионистской литературы выходило куда больше: за двадцать лет, с 1965 по 1985 годы, было напечатано около десяти миллионов экземпляров такой литературы — то есть по пять экземпляров на каждого советского еврея.

316

О ранней истории «Памяти» см.: Прибыловский В.//Панорама (Москва). 1990. № 8, 9, 10, 14; Русская мысль. Париж, 1987. 30 июля; Собеседник. 1990. № 49. См. также: Соловей В. «Память»: история, идеология, политическая практика. М., 1991; Дадиани Л. Общество «Память»//Советише геймлацц (идиш). 1990. № 11; Koenen G. «Рату-at»//Osteuropa. 1990. № 3.

317

Прежде всего следует отметить статьи Лосото Е. (Комсомольская правда. 1987.22 мая), Алимова Г. и Линева Р. (Известия. 1987.2 июня), Гутионтова П. (Советская Россия. 1987.17 июля), Черкизова А. (Советская культура. 1987.18 июня).

318

Речи расходились в самиздате, некоторые из них опубликованы в «Архиве Самиздата» (Радио «Свобода»), а одна — в «Континенте» (1986. № 50).

319

Речь 1986 года в Ленинграде. См.: Резник С. Красное и коричневое. Вашингтон, 1992. С. 199 и далее.

320

См.: Прибыловский В. Указ. соч. С. 7296

321

См.: Вечерняя Москва. 1988. 9 апреля; Московская правда. 1988. 17 апреля.

322

См.: Русский вестник. 1991. № 10. Баркашов является автором памфлета «Эра России» (Самиздат. 1991).

323

С. Резник, присутствовавший на суде, подробно описывает обстоятельства дела. См.: Резник С. Указ. соч. С. 47–82.

324

См.: Прибыловский В. Указ. соч. С. 48; Соловей В. Указ соч. С. 24.

325

См. интервью Васильева: Знамя коммунизма. 1988. 9 сентября.

326

См.: Архив Самиздата. Мюнхен. Радио «Свобода». AC G138.

327

См.: Кожинов В.//Наш современник. 1987. № 10.

328

См.: Аргументы и факты. 1988. № 28.

329

См.: Соловей В. Указ. соч. С. 42.

330

См.: Соловей В. Указ. соч. С. 51.

331

См.: Прошечкин Э., Тодрес В.//Советский цирк. 1989. № 29.

332

См.: Соловей В. Указ. соч. С. 57.

333

Из стенограммы пресс-конференции. См.: Дейч М., Журавлев Л. «Память» как она есть. М., 1991. С. 95

334

Текст манифеста см.: Русское воскресение. 1990. № 2.

335

Как можно судить но фамилии, Смирнов-Осташвили был не совсем русского происхождения. То же можно сказать и о Васильеве, который всегда отказывался сообщить свое настоящее отчество, «так как семья его отца пережила очень жестокие преследования» (см. интервью с С. Чавчавадзе: Васильев Д. Все наши должники//Кавкасиони. 1990. № 2).

336

См.: Русское воскресение. 1990. № 5304

337

Подробнее о процессе см.: Дейч М., Журавлев Л. Указ. соч.

338

См.: Мегаполис-экспресс. 1990. 24 июля.

339

См.: Вечерняя Москва. 1990. 12 октября.

340

См.: Богачев С. Опасный прецедент//Ветеран. 1990. № 38; Александров М. «Апрель» — убийца К. В. Осташвили//Истоки. 1991. № 4. Июль.

341

См.: Истоки. 1991. № 4. Июль.

342

См.: Соловей В. Указ. соч. С. 72; Резник С. Указ. соч. С. 152–89; Неделя. 1990. № 12.

343

Официальное название сычевцев — Русский народно-демократический фронт — движение «Память» (РНДФ).

344

Либералы по-прежнему относились к «Памяти» как к единому целому. См.: Столица. 1991. № 38.

345

См.: Рэдышевский Д. «Память» приходит в синагогу//Московские новости. 1990. № 42. 2 См.: КоммерсантЪ. 1991. № 18.

346

В 1990 году вышли четыре самиздатовских выпуска «Памяти», за ними последовали два зарегистрированных. Тираж в 1991 году составлял якобы 100 тысяч экземпляров; есть основания полагать, что значительная часть тиража (если не весь) раздавалась бесплатно.

347

См.: К вопросу о старой и новой орфографии//Память. 1991. № 1.

348

Отрывки из «Протоколов» и антисемитские карикатуры см.: Память. 1991. № 2.

349

См.: Память. 1991. № 1. С. 13.

350

По сообщению полковника КГБ, ведавшего делами о «сионизме», большинство руководителей «Памяти» было завербовано его организацией.

351

См.: Новое русское слово. 1992. 14 февраля. Появившийся на съезде вице-президент России Руцкой был встречен бурными аплодисментами. Сообщалось, что организацию съезда финансировала Российская товарно-сырьевая биржа. См. также: Яхлакова Т. Куда ведет «особый луть»//Московские новости. 1992. № 26 (июнь). С. 6. 2 Для того, вероятно, чтобы обойти своего старого соперника, Васильев призвал к насильственным действиям против правительства (См.: Руга В. Память встает с дивана//Вечерняя Москва. 1992.20 марта). При удобных случаях он пытался создать впечатление, что «Память» состоит из умеренных монархистов и богобоязненных прихожан, а все прочие оценки беспочвенны или «безграмотны» (см.: День. 1992. № 11).

352

См.: Новое русское слово. 1992. 14 февраля. Появившийся на съезде вице-президент России Руцкой был встречен бурными аплодисментами. Сообщалось, что организацию съезда финансировала Российская товарно-сырьевая биржа. См. также: Яхлакова Т. Куда ведет «особый луть»//Московские новости. 1992. № 26 (июнь). С. 6. 2 Для того, вероятно, чтобы обойти своего старого соперника, Васильев призвал к насильственным действиям против правительства (См.: Руга В. Память встает с дивана//Вечерняя Москва. 1992.20 марта). При удобных случаях он пытался создать впечатление, что «Память» состоит из умеренных монархистов и богобоязненных прихожан, а все прочие оценки беспочвенны или «безграмотны» (см.: День. 1992. № 11).

353

См.: Русские ведомости. 1992. № 5.

354

Все кандидаты на выборах 1989–1990 годов, которых поддерживала «Память», потерпели поражение.

355

«Респектабельная правая» деликатно не допускала «Память» к участию в своих главных политических инициативах вроде «Слова к народу», путча 1991 года и «Фронта национального спасения» 1992 года. В ответ «Память» провоцирует мелкие скандалы — примером может служить вторжение в редакцию газеты «Московский комсомолец». В октябре 1992 года она создала новую «фронтовую» организацию, куда вошли несколько сектантов-монархистов, а также Аверьянов — священник зарубежной православной церкви. Никакого политического значения эта организация не имеет.

356

См.: Hampel A. Nach dem Martyrium der Luge//Frankfurter Allgemeine Zeitung. 1991. Dec. 21

357

См.: Mochulsky К. М. Dostoevsky. Princeton, N.J., 1971. P. 429 314

358

См.: Pospelovsky D. The Russian Church Under the Soviet Regime, 1917–1982. Gestwood, 1984. Vol. 1.P. 105; Ellis J. The Russian Orthodox Church. Bloomington, 1986.

359

См.: Hecker J. Religion and Communism. London, 1933. P. 154.

360

См.: Raeff M. Russia Abroad. New York, 1990. P. 123 ff.

361

См.: Pospelovsky D. Op. cit. Vol. 2. P. 266. Об истории русской православной церкви за границей см.: Seide G. Geschichte der Russischen Ortliodoxen Kirche im Ausland. Wiesbaden, 1983. В этой книге заметно стремление автора обойти стороной темные страницы истории.

362

См.: Pospelovsky D. Op. cit. Vol. 2. P. 391.

363

См.: Русский вестник. 1991. № 31.

364

См.: Не допустить раскола//Москва. 1991. № 3.

365

См.: Писатели, что вы пишете?//Православная Русь. 1991. № 14.

366

См.: Бабасян Р.//Новое русское слово. 1992. 2 января.

367

О каширских событиях см.: Крахмальникова 3. Драма в Кашире//Московские новости. 1990. № 50; о Суздале см.: Нежный А. О чем забыл епископ Евлогий//Московские новости. 1991. № 22; см. также: «Православная Русь» за 1991 год.

368

О реакции РПЦ см.: Наш современник. 1990. № 12. Тот же текст см.: Воззвание Архиерейского собора к архипастырям, пастырям и всем верным чадам Русской православной церкви//Журнал Московской патриархии. 1991. № 2. Весьма странно, что столь важный для РПЦ текст сначала был опубликован в мирском журнале и только потом — в официальном органе Московской патриархии. Это был ответ на послание Русской православной церкви за границей, подписанное митрополитом Нью-Йоркским Виталием, а также архиепископами Лос-Анджелеса и Сан-Франциско и епископом Берлина и Германии.

369

См.: День. 1992. № 5. В пастырском послании на 1992 год Лазарь прямо становится на сторону борцов с «жидомасонским заговором». См.: Русский стяг. 1992. № 1.

370

См.: День. 1992. № 8.

371

Высказывалось предположение, что в 1989–1991 годах КГБ поддерживал Свободную православную церковь, дабы содействовать расколу в религиозных кругах. См.: Поспеловский Д.//Вестник РХД. 1990. № 159.

372

Катакомбная (истинная) церковь не тождественна Русской православной церкви. Одно время ожидалось слияние или, во всяком случае, образование единого фронта церквей. Однако Русская православная церковь за границей отказалась признать многих епископов Истинной церкви, которые, как показывает пример Лазаря, могли оказаться людьми сомнительного происхождения, характера и взглядов.

373

См.: Красная звезда. 1992. 25 февраля; Независимая газета. 1992. 25 февраля.

374

См.: Русский вестник. 1992. № 10. С. 12. По-видимому, это можно сказать и о «Памяти», но архиепископ Берлина и Германии Марк отмежевался от «Памяти» из-за ее призывов к насилию. См.: Независимая газета. 1992. 8 апреля.

375

См.: Лукьянченко П. Чекисты в рясах (интервью со священником Г. Эдельштейном)//Аргументы и факты. 1991. № 36. Точно такими же словами охарактеризовал проникновение КГБ на все уровни церковной иерархии священник Андрей Рыбин, который в течение шести лет работал в отделе внешних сношений Московской патриархии. См.: Русская мысль. 1992. 28 февраля.

376

См.: Крахмальникова 3.//Русская мысль. 1991. 20 декабря.

377

См.: Аргументы и факты. 1992. № 1. Главный агент у буддистов носил кличку Саяна. Кличками также были наделены и жертвы. Отец Александр Мень был Миссионер, Сахаров — Аскет, его жена Елена Боннер — Лиса, Солженицын — Паук.

378

См.: Нежный А.//Огонек. 1992. № 4. В июне 1992 года Филарет был смещен, но не за работу на службу безопасности.

379

См.: Поздняев М.//Столица. 1991. № 26; Поздняев М.//Независимая газета. 1991. 17 сентября; Лезов С.//Страна и мир. 1990. № 6; Смирнов М.//Столица. 1991. № 43; Смирнов М.//Россия. 1991. 22 марта. Отклики со стороны церкви время от времени появлялись в «Московском церковном вестнике» (например, в январе 1992 года), но патриархату не хватало ярких публицистов.

380

См.: Московские новости. 1992. № 10.

381

См.: Собеседник. 1992. № 8.

382

См.: Собеседник. 1992. № 8. Это происходило в 1987–1988 годах. 330

383

См.: Русское воскресение. 1991. № 4 (12). Среди священников-диссидентов после 1953 года можно найти немало людей с нерусскими фамилиями. Большинство из них (например, Эшлиман) не были евреями. Между прочим, фамилия нового патриарха — Ридигер, а одного из митрополитов — Вендланд. Еще один пример выступления в защиту сотрудничества между церковью и КГБ — см.: Русский вестник. 1992. № 9, 10. 2 См.: Мегаполис-экспресс. 1992. 3 января.

384

См.: Шушарин Д.//Независимая газета. 1992. 31 января;

385

Крахмальникова/Новое русское слово. 1992. 3 марта.

386

Эделъштейн описывает, как новый монах получил прописку в Свято-Духовом монастыре в Вильнюсе. Милиция прописки не давала, но через КГБ все устроилось — после пьянки и получения надлежащих «даров». См.: Аргументы и факты. 1991. № 36.

387

См.: Московские новости. 1989. № 11.

388

См.: Известия. 1991. 7 августа.

389

См.: Литературная газета. 1990. 28 ноября.

390

См.: Известия. 1991. 26 апреля.

391

См.: Курасв А. Патриарх и политиках/Московский церковный вестник. 1991. № 10. С. 24–79.

392

См.: Великолепное слово Патриарха Московского и всея Руси Алексия П//Российская газета. 1991. 19 февраля.

393

Об этой дискуссии см., напр.: Демократическая Россия. 1991. 22 марта. № 1(7). См. также: Патриарх и политика//Московский церковный вестник. 1991; Крахмальникова 3. Подпись патриарха// Русская мысль. 1991. 20 декабря.

394

См.: Франков М. Загадки Святейшего Синода//Московские новости. 1992. № б.

395

См.: Кураев А. Права человека и православие: Более всего покушается на свободу сынов божиих невидимая ЧК//Независимая газета. 1992. 5 марта.

396

Интервью на Би-би-си см.: Нестеров О. Легко критиковать из-за рубежа. (Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II считает, что четыре условия РЗЦ неприемлемы//Панорама. 1990. № 14. Декабрь. Эти заявления вызвали

397

См.: Отчет о пресс-конференции в Москве//Новое русское слово. 1991. 17 ноября.

398

См., например, статью Георгия Федотова и Александра Нестеровича из Псково-Печорского монастыря: Веруем: Россия не погибнет//Молодая гвардия. 1991. № 8.

399

См.: Лёзов С. Национальная идея и христианство: Опыт в 2-х частях//Окгябрь. 1990. № 10. См. также ответ М. Антонова: Горе от многоумия, или Крестовый поход около христиан против православия// День. 1991. № 21.

400

См. интервью с Анищенко: Столица. 1991. № 13.

401

См.: Аксючиц В.//Московский церковный вестник. 1991. Январь. См. также дискуссию «Религия и политика» в журнале «Вопросы философии» (1992. № 7).

402

См.: Перевозкина М.//Русская мысль. 1992. 14 февраля.

403

См.: Диакон Герман Иванов-Тринадцатый. Осторожно — Ватикан//Москва. 1991. № 6.

404

См.: Шевелев И.//Новое русское слово. 1992. 6 февраля.

405

Речь в этом духе произнес в феврале 1991 года на патриотическом митинге Иван Полозков. См.: Смирнов М.//Россия. 1991. 15 марта.

406

O русском фашизме, якобы саботирующем реформы. Цель Литературная Россия. 1990. 2 февраля, 2 марта.

407

Согласно манифесту, патриотическая пресса доходила лишь до полутора миллионов читателей, «русофобская» имела аудиторию в 60 миллионов.

408

См.: Глушкова ту/Московский литератор. 1990. № 17–18.

409

Успех, обусловленный скандалом, поднятым вокруг произведения (фр.). — Прим. ред.

410

См.: Глушкова Т. Указ. соч.

411

О В. Скурлатове см.: Российское возрождение. 1990. № 1. После завершения своей комсомольской карьеры В. Скурлатов стал заведующим кафедрой Дипломатической академии Министерства иностранных дел. В годы реформ он вновь появился на политической арене в качестве основателя различных политических группировок вроде Русского национального фронта (РНФ).

412

См.: Рабочая трибуна. 1990. 3 октября; Правда. 1990. 15 октября.

413

См.: Московская правда. 1991. 23 июля. Громов, заместитель министра внутренних дел, впоследствии снял свою подпись, а Зыкина заявила, что ей не показали полного текста документа. 2 См.: Советская Россия. 1991. 20 августа; Российская газета. 1991. 4 сентября.

414

См.: Комсомольская правда. 1991. 3 сентября.

415

См.: Митрохин С.//Панорама. 1991. Сентябрь.

416

См.: Политика. 1991. № 5. Май.

417

См.: Политика. 1991. № 5. Май. В 1992 году журнал «Союза» сменил название на «Обозрение».

418

По словам Алксниса, и генералы и младшие офицеры были убеждены, что создавшееся политическое устройство долго не продержится. Однако они были осторожны и не хотели преждевременными действиями поставить себя под удар. См.: Литературная Россия. 1992. № 7. Критическая оценка политических сил, поддерживающих «Союз», содержится в статье А. Кивы: Известия. 1991. 11 мая.

419

Заявления руководителей «Союза» публиковались в «Политике» в течение всего 1991 года. Алкснис, Блохин, Петрушенко и другие давали бесчисленные интервью печати и телевидению. См., напр.: Алкснис В.// День. 1991. № 5; Советская Россия. 1990. 21 ноября; Советская Россия. 1991. 24 января; Петрушенко Н.//Аврора. 1991. № 12.

420

См.: Литературная Россия. 1992. № 7.

421

В 1991 году подобных организаций было примерно девяносто, включая такие, как «Женщины за социалистическое будущее наших детей», «Русская академия», «Русский университет», «Ассоциация по комплексному изучению русской нации». Их полный аннотированный список см.: Антонович И. И.//Известия ЦК КПСС. 1991. Июль. См. также: Прибыловский В. Указ. соч.

422

См. интервью Н. Андреевой: Собеседник. 1990. Июнь; Союз. 1990. Июль; Аргументы и факты. 1990. № 22; Мегаполис- экспресс. 1991. 17 октября; Знамя юности. Минск, 1991. Февраль. См. также беседу с израильским дипломатом Иосифом Бен-Дором: Час пик. 1991.26 июля. Статьи и речи Н. Андреевой см., напр.: Интердвижение. 1990. Декабрь; Военно- исторический журнал. 1990. № 6.

423

См.: Юридическая газета. 1991. № 9, 15.

424

О Жириновском см.: Митрохин С.//Свободное слово. 1991. № 16; Александров Н.//Жизнь. 1990. № 7; Бачев В., Горбачевский М. Комитетчики. Первая часть работы В. Бачева и М. Горбаневского появилась в «Посеве» (1991. № 1), вторая — в «АрЗйше Самиздата» (Радио «Свобода». 1991. 28 июня. АС 6580). О финансировании деятельности Жириновского см.: Куранты. 1991. 16 апреля; Огонек. 1992. № 2. Интервью с прежним помощником Жириновского Леонидом Алимовым см.: Столица. 1991. № 27; Новый взгляд. 1992. № 38. См. также: Тарасов А.//Известия. 1992. 12 февраля.

425

См.: Мешков А//Столица. 1992. № 27.

426

См.: Либерал. 1991.№ 1.

427

Некоторые интервью и статьи Жириновского см.: Советская Россия. 1991. 30 июля; Голос Армении. 1991. 25 октября; Диалог. 1991. № 10; Независимая газета. 1991. 25 июля; Сельская жизнь. 1991.4 июня; Деловая жизнь. 1991. № 24; Час пик. 1991. 27 мая.

428

Генерал запаса Ариэль Шарон (блок «Ликуд») — один из лидеров правого лагеря в Израиле. — Прим, пер.

429

Интервью с Завидия см.: Комсомольская правда. 1991.28 сентября. Завидия стал также владельцем «Литературной России» и других правых изданий.

430

См.: Огонек. 1992. № 2.

431

См.: Русское дело. Санкт-Петербург,1992. № 1. Как-то раз, выступая перед студентами-историками в 1992 году, Жириновский был прижат к стене вопросами о национальности его предков. Он ответил, что его деды и бабки умерли до его рождения, но, насколько ему известно, они были русскими. Однако если окажется, что в нем есть нерусская кровь, он будет только рад, ибо вполне естественно, чтобы Россией — страной, где смешалось много культур, — правил человек смешанного происхождения.

432

См.: Известия. 1992. 27 января, 27 февраля.

433

См.: Вызов Л., Львов Н.//Век XX и мир. 1989. № 3.

434

См.: Васильцов С.//Родина. 1989. № 5. Согласно этому исследованию, только 3,6 % опрошенных гордятся достижениями русской культуры.

435

См.: Дробышева Л.М. Этническое самопознание русских…//Советская этнография. 1991. № 1; Соловей В. Указ. соч.

436

См.: Бондарев Ю.//Литературная Россия. 1991. № 35; Распутин В.// Русский вестник. 1991. 25 декабря; Проханов А.//Литературная Россия. 1991. № 40.

437

См.: Антонов М.//Литературная Россия. 1991. № 40.

438

Мнения, схожие с антоновскими, выразили А. Проханов (День. 1991. № 21), Э. Володин (Советская Россия. 1992. 28 сентября) и И. Шафаревич (Правда. 1991. 1 ноября).

439

Чтения проводились в кинотеатре «Горизонт» 26 марта 1992 года. Несколько «звезд» правого лагеря заявили, что они готовы поменяться местами с Лукьяновым в камере, дабы он мог приехать в кинотеатр и лично прочитать свои стихи. Идея, однако, была отвергнута властями.

440

Эту группу во многом отождествляли с Русским национальным собором, основанным в Нижнем Новгороде и возглавляемым Распутиным, Стерлиговым и В. П. Федоровым, губернатором Сахалина.

441

О заседаниях см.: Правда. 1992. 10 февраля; Советская Россия. 1992.11 февраля; Независимая газета. 1992.10 и 11 февраля. Резолюции были опубликованы в специальном 32-страничном приложении к «Обозревателю» (1992. Февраль).

442

См.: Постфактум. 1992. 9 февраля. 368

443

См.: Советская Россия. 1992.10 марта. Один из лозунгов листовки, которая распространялась в апреле 1992 года Русским собранием, гласил: «Без марксизма-ленинизма, без национального экстремизма».

444

См.: Независимая газета. 1992. 16 июня. Однако нельзя сказать, что эмоции полностью отсутствовали. «День», как обычно, называл правительство «изменниками» и «оккупантами», а демократов — проповедниками американского шовинизма, культурного расизма и бесчеловечной рыночной доктрины. См.: День. 1992. № 22.

445

См.: Независимая газета. 1992.16 июня.

446

Кургиняну в его публицистике и в деятельности его «постперестроечного клуба» много помогали экономист Геннадий Аврех (род. 1941) и Владимир Овчииский (род. 1955), специалист по праву и теневой экономике («мафии»). Среди основных произведений Кургиняна следует упомянуть «Россию и мир» и «Метафизику государственности» (изданы в Москве в 1992 году).

447

В дополнение к его регулярным публикациям в «Дне» см. также: Юридическая газета. 1991. № 14,15; Юридическая газета. 1992. № 1; Гласность. 1991. № 50.

448

См.: День. 1992. № 7. Его «Введение в конспирологию» публиковалось в периодических изданиях. См.: День. 1991. № 14–18; Политика. 1991. Ноябрь.

449

См.: Медведев А.//Новое время. 1992. № 17.

450

См.: Литературная газета. 1992. 22 апреля; Русская мысль. 1992. 10 апреля.

451

См.: Антонов М. На узкой дороге секгантства//Литературная Россия. 1992. 15 мая.

452

См.: Антонов М. На узкой дороге секгантства//Литературная Россия. 1992. 15 мая. Похоже, однако, что видные деятели крайней правой остались глухи к призыву. Так, поэтесса Татьяна Глушкова во взвинченном тоне обвиняла международных преступников (руководителей большевистской партии) в том, что они «учинили беспрецедентное избиение славянства» — см.: Молодая гвардия. 1992. № 5–6. Именно это было образцом той визгливой риторики, которую отвергали Антонов и его сторонники, полагая, что она может привести к поражению патриотических сил.

453

См. интервью И. Константинова: Московский литератор. 1992. Май.

454

Почти все лидеры новой правой принадлежат к одной возрастной группе, это уроженцы 40–50-х годов, причем Бабурин и Константинов — самые молодые из них. Большинство получило высшее образование: например, Николай Павлов — биолог, Анищенко (Христианская партия) — специалист по русской литературе. У Аксючица диплома нет, но он в течение пяти лет изучал философию. То же относится к казачьему руководству: Мартынов (род. 1942) имеет диплом экономиста, его заместитель Владимир Наумов (род. в Москве в 1951 г.) закончил военную академию. Атаман Петр Федоров получил диплом геофизика. Единственное исключение — Баркашов (род. в Москве в 1953 г.), который недоучился в средней школе. В 1992 году издательство «Палея» выпустило серию брошюр с биографиями лидеров русской правой: Бабурина, Стерлигова, Лимонова, Проханова и других, — озаглавленную «Жизнь замечательных россиян».

455

См.: Литературная Россия. 1992. 18 сентября.

456

См.: Известия. 1992.18 сентября

457

На первом съезде ФНС (см.: Русская мысль. 1992. 30 октября) были представлены два десятка патриотических группировок правой и левой ориентации. Только «Славянский собор» генерала КГБ Стерлигова и Коммунистическая партия Анпилова бойкотировали съезд. Жириновский и «Память» не были приглашены

458

См.: Лихачев Д. Избранные работы. Т. 1–3. Л., 1987. Т. 2. С. 46S. См. также: Лихачев Д. Заметки и наблюдения. М., 1991

459

Достоевский продолжает: «Народ наш с беспощадной силой выставляет на вид свои недостатки и перед целым светом готов толковать о своих язвах, беспощадно бичевать самого себя». (Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений в 30 тт. М., 1980. Т. 20. С. 22.) Справедливости ради следует добавить, что в других случаях Достоевский писал о русском национализме иначе.

460

См.: Иванова Н. Русский вопрос//Знамя. 1992. № 1. С. 200. Существовала, впрочем, женоненавистническая традиция и у коммунистов; характерный пример — «Литература и революция» Л. Троцкого (1923). Еще один пример — замечания Сталина и Жданова об Анне Ахматовой.

461

Разумеется, убеждения меняются. Если некоторые либералы, как Г. Померанц, защищают Солженицына от демократов, то иные бывшие христианские демократы (А. Гулыга, Ю. Кублановский, В. Аксючиц) перешли в лагерь националистов.

462

Здесь: руководством к действию. В оригинале автор почти точно воспроизводит («guide for the perplexed» вместо «Guide to the Perplexed») название одного из основных трудов знаменитого еврейского философа Моисея Маймонида (Моше бен Маймона, 1135–1204) «Путеводитель колеблющихся». Это сочинение, в котором сделана попытка соединить еврейскую теологию и философию Аристотеля, оказало заметное влияние на западную культуру. — Прим. ред.

463

Секция «Что такое нация?» в Сорбонне (Париж, 11 марта 1882 года). Penan добавляет: «Вероятно, их заменит европейская федерация. Но это — не для века, в котором мы живем». В последующие годы он рассматривал эту речь как свое кредо и надеялся, что о ней вспомнят в будущем, когда современная цивилизация погрязнет в смертельной путанице национализма и расовых проблем.

464

В период с 1863 по 1905 годы было запрещено (за некоторыми исключениями) печатать книги на украинском языке. До недавнего времени среди культурной элиты Украины господствовала тенденция к двуязычию. Украинский национальный поэт Шевченко писал на русском языке больше, чем на украинском. Гоголь и Короленко писали только по-русски. Русские историки горько упрекали своих украинских коллег — от Грушевского и Дорошенко до современников — за чрезмерное внимание к вопросам корней, независимого украинского самосознания, государственности, культуры и, разумеется, границ Украины. Критика не всегда была несправедливой, но неплохо было бы и русским оглянуться на себя.

465

Наиболее убедительным проповедником этой идеи был Денис Драгунский. См. серию его статей в «Веке XX и мир» и «Дружбе народов». См. также: Столица. 1992. № 19.

466

По-видимому, русское общество в оценке этой ситуации делится на две примерно равные группы. Согласно опросу общественного мнения, проведенному в начале 1992 года, 44 процента опрошенных считают весьма вероятным, что национал- патриоты наберут еще больше сил и даже придут к власти, тогда как 45 процентов считают это маловероятным. См.: Грушин Б. А.//Московская правда. 1992. 5 марта.

467

См.: Kolil J.G. Russia. London, 1S42. P. 66 390

468

См.: Лихачев Д.//Московские новости. 1992. 22 марта. 392

469

Так, «Новый мир» в 1990–1991 годах уделял больше места религиозным дискуссиям, чем общественно- политическим.

470

См.: Карташев А. Воссоздание святой Руси. Париж, 1956. См. также: Petro N. N. Christianity and Russian Culture in Soviet Society. Boulder, 1990.

471

См.: Casanova J. C.//Commentaire. 1992. № 1. P. 5.

472

См.: Справочник патриота-черносотенца//Русский трактир. 1992. № 1.

473

Согласно исследованию службы «Бокс попули», проведенному в сентябре 1991 года, 51 процент опрошенных женщин и 27 процентов мужчин назвали себя верующими, но необязательно православными.

474

Исследовать происхождение запрещено (фр.). — Прим. ред.

475

Джонсон Сэмюэл (1709–1784) — английский писатель и лексикограф. — Прим, перев.

476

Драйден Джон (1631–1700) — английский поэт, драматург и критик. — Прим, перев.

477

Намир Льюис Б. (1888–1960) — видный английский историк. — Прим. перев.

478

Первым этот термин применил, по-видимому, С. Франк.

479

См.: Латынина А., Латынина Ю. Время разбирать баррикады//Новый мир. 1992. № 1.

480

См.: Plamenatz J. Two Types of Nationalisin//Kamenka E. Nationalism, the Nature and Evolution of an Idea. London, 1973. Джон Пламенац — исследователь марксизма и национализма, уроженец Черногории.

481

Такие версии обсуждались в дискуссиях последних лет о происхождении наций и национализме. См., напр.: Gellner E. Nations and Nationalism. Oxford, UK, 1983; Smith A. D. The Ethnic Origins of Nations. Oxford, UK, 1986; Smith A. D. Theories of Nationalism. London, 1983; Anderson B. Imagined Communities. London, 1983. О восточноевропейском национализме последнего времени см.: Glenny M. The Rebirth of History. London, 1990.

482

Политическую философию Солженицына подробно (порой излишне подробно) прокомментировала Дора Штурман. См.: Штурман Д. Городу и миру. Сдержанную критику философии Солженицына см.: Воздвиженский В. Солженицын — который?//Огонек. 1991. № 47, 48. Следует упомянуть обмен мнениями между Александром Агеевым и Андреем Немзером — см.: Независимая газета. 1992. 4 июня.

483

См.: Шафаревич И. Две дороги к одному обрыву//Новый мир. 1989. № 7.

484

Вряд ли следует напоминать об основном различии между двумя движениями: одно апеллировало к среднему классу и сильно упирало на респектабельность, второе — к люмпенам.

485

Покровитель «Железной гвардии» архангел Михаил был также покровителем «черной сотни».

486

С известными оговорками (лат.). — Прм. ред.

487

Можно вспомнить пророков «культурного пессимизма» в Германии (конец 80 — начало 90-х годов прошлого века), а также кружок Джованни Папини в Италии в начале нашего столетия.

488

См.: von Goedthausen E. Enthullung des Systems der Weltburger Republik. Leipzig, 1786. См. также: Epstein K. The Genesis of German Conservatism. Princeton, N.J., 1966.

489

См.: Гинцберг Л. Грозит ли нам фашизм?//Независимая газета. 1992. 28 апреля.

490

См.: Ядов В. Российский национал-социализм объявляет манифесту/Известия. 1992. 9 апреля.

491

См.: Советская Россия. 1992. 22 сентября. Комментарии И. Константинова см.: Мегаполис-экспресс. 1992.14 октября.

492

Шин фейн — ирландское националистическое движение. — Прим. перев.

493

Nietzsche F. W. Menschliches-Allzumenschliches. Gesammelte Werice. В. 4. S. 159.

Content

Уолтер Лакер
Черная сотня. Происхождение русского фашизма

Предисловие к русскому изданию

ВВЕДЕНИЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ДО РЕВОЛЮЦИИ

Глава первая Русская идея — ее историческая неизбежность

Глава вторая «Черная сотня» и возникновение русской правой

Глава третья Появление «Протоколов» и идеи «Великого масонского заговора»

Глава четвертая «Изыди, черный сатана!» — православная церковь и правые радикалы

ЧАСТЬ ВТОРАЯ КОММУНИЗМ И 1917–1987

Глава пятая Советский патриотизм

Глава шестая Фашизм и русская эмиграция

Глава седьмая «Русская партия» и национал-большевизм

Глава восьмая Иудаизм без маски

Глава девятая Неоязычество и миф о Золотом веке

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Хоровод бесов посткоммунистическая эпоха

Глава десятая Идеология новой правой (1)

Глава одиннадцатая Идеология новой правой (2)

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Борьба за власть после 1987 года

Глава двенадцатая Цари и казаки монархисты

Глава тринадцатая «ПАМЯТЬ»

Глава четырнадцатая Возрождение православной церкви

Глава пятнадцатая Новый националистический истеблишмент: Литературные манифесты и политические инициативы

Глава шестнадцатая Заключение: русский национализм сегодня и завтра

Примечания