А. Гельман

Последнее будущее

ОЙ, Я СТАРЫЙ,

ОЙ, НЕМОЛОДОЙ,

ЕДУ С БАЗАРА -

ТОРГОВАЛ ДУШОЙ.

СЛАВА БОГУ,

НЕ ВСЮ КУПИЛИ,

НЕ СОВСЕМ БУДЕТ СТЫДНО

ЛЕЖАТЬ В МОГИЛЕ.

Борис Жутовский. Александр Гельман, 2008.

Бумага, черный карандаш. 57х76

I

* * *

Кто летчик моей души,

кто летает на ней,

кто сажает ее в болото?

Я летчик моей души,

и летаю на ней,

я сажаю ее в болото.

Я и моя душа,

мы плохо знаем друг друга,

я забываю, что она у меня есть,

она забывает, что я у нее есть.

Я и моя душа,

мы учимся жить друг у друга,

но больше я у нее,

чем она у меня.

Я и моя душа,

нам скоро предстоит разлука,

я не хочу ее потерять,

она не хочет меня оставлять,

но выхода нет.

Кто летчик моей души,

кто летает на ней,

кто сажает ее в болото?

Я летчик моей души,

я летаю на ней,

я сажаю ее в болото.

* * *

Вот сижу себе тихо,

слегка поддавши,

ни о чем не думаю,

ничего меня не гложет,

в голове что-то круглое,

как ноль, как колесо,

которое никуда не катится,

хотя когда-то куда-то катилось.

Голова настолько пустая, порожняя,

что даже не возникает вопроса,

куда подевалось ее содержимое.

Голова без вопросов -

боже, какое это чудо,

какая радость, какое блаженство!

О, голова без вопросов,

ноги без дороги,

конец без начала...

* * *

Как белесый вялый туман,

вползает в грудную клетку Скука,

по второму, четвертому, десятому разу

приходит, что уже приходило,

уходит, что уже уходило,

начинается, что уже начиналось,

кончается, что уже кончалось.

Повторения повторений обвивают меня,

копии копий обнимают меня.

Скука – мой поводырь, мой Сусанин,

которого никто уже в плен не берет,

а самому укокошить ее бревном

сил уже не хватает.

* * *

Я стараюсь не видеть

тех, кто меня не любит,

никогда не хожу в гости

к тем, кто меня не любит,

не хожу даже к тем, у кого могут случайно оказаться

те, кто меня не любит,

не интересуюсь, что говорят про меня

те, кто меня не любит,

не хочу знать, за что, почему, из-за чего

меня не любят,

до какой степени меня не любят

те, кто меня не любит.

Забываю о них, будто их нет, и никогда не было,

и никогда не будет на свете.

А было время, когда я обожал посмотреть в глаза

тем, кто меня не любит,

а было время, когда мне доставляло удовольствие

появиться там, где можно было встретить

тех, кто меня не любит,

а было время, когда меня интересовало,

насколько, до какой степени меня не любят

те, кто меня не любит,

а было время, когда я страстно хотел,

чтобы те, кто меня не любит,

еще больше, еще сильнее, еще ярче меня не любили.

Но прошло это время, улетело,

теперь стараюсь не знать, не слышать, не помнить

о тех, кто меня не любит,

теперь я не люблю, когда меня не любят.

О, тогда!

О, теперь...

* * *

Глуп я был беспредельно до середины жизни,

долго, не понимая себя,

пытался понять все на свете.

Боже, сколько раз я себя обманывал,

жизни не хватит, чтобы закончить этот подсчет.

Если когда-нибудь мне откроется

вся нелепость всех моих лет,

страшно подумать, что может случиться со мной.

Рос я в диком лесу,

к вымени дикого мира губы мои присосались -

чудом я выполз из леса,

чудом стал человеком.

* * *

Годы выпили мое сердце,

выпили, запьянели,

разбрелись, шатаясь, по всей моей жизни,

не могу их собрать до кучи,

выстроить по ранжиру.

Если вдруг, после моей смерти,

с бодуна проснется

какой-нибудь девяносто первый,

или шестьдесят восьмой,

или вот этот, две тысячи третий -

погладите, люди добрые,

заблудившиеся мои годочки,

не кляните, не матюгайтесь,

проводите их до моей могилы.

* * *

«Всё» – это что?

Всё, что вижу, всё, что слышу?

Всё, о чем думаю?

«Всё» – это Бог?

«Всё» – это смерть?

«Всё» – ты хоть само понимаешь,

что ты означаешь?

Какое чужое слово!

Отвратительный, мерзкий образ,

издевка речи над говорящим.

Кто умер, тот не скажет «вот и всё»,

а это единственный случай,

когда слово-ублюдок

было бы уместным.

* * *

Я не знал, что я родился,

я видел, не понимая, что вижу,

я слышал, не понимая, что слышу,

только теперь, оглядываясь назад,

не раз испытав на себе, что значит

не быть, не понимая, что тебя нет,

я сознаю, какое это счастье

быть, не понимая, что ты есть...

* * *

Обожаю, когда внешне ничего не меняется,

чтобы стол не сдвигался, тем более диван,

чтобы веши носились до достойной изношенности,

никуда не переезжать, ничего не переставлять,

пусть лежит, как лежало,

стоит, как стояло,

пусть крутится, как крутилось,

пусть не крутится, как не крутилось,

никаких перемен, замри все вокруг!

А в это время в душе происходит революция:

все ломается, выворачивается наизнанку, рушится -

ты уже совершенно другой человек,

но об этом никто не догадывается:

походка та же, усмешка та же,

по-прежнему внимательно рассматриваешь дам,

по-прежнему всегда готов принять сто грамм, -

моя любимая хитрость,

мой любимый обман.

* * *

Плечи – свинцовые погоны,

ногти растут быстрей, чем мысли,

брови вымахали, как крылья,

будто нос улететь собрался.

Не улетай, нос мой, носик,

лицо мое к тебе привыкло,

как я привык к имени Саша,

без тебя два моих глаза сольются,

утону я в этом бездонном море.

* * *

Устал.

Каждый вдох, каждый выдох

запоминаются,

шея не держит свинцовую голову,

выгибается,

сейчас отломится голова от плеч

и покатится.

Устал.

Ничего не хочу,

настолько ничего не хочу,

будто никогда ничего не хотел.

Волнуется море Несделанного,

я устал раньше, чем успел.

* * *

Время спит и видит во сне,

как я плаваю на спине,

не обнимали меня никогда,

как обнимает меня вода,

я боюсь только одного:

время проснется – я рухну на дно.

* * *

Дайте душе спокойно сосредоточиться

на пустяках, на ерунде, на семечках,

из маленького, из самого крошечного

пусть вырастет что-то большое,

как когда-то из поворота мысли,

одного поворота в одной голове,

выросла революция, выросла бомба.

Достаточно одной яркой вспышки,

и каждое сердце наполнится радостью

или смертью.

Поставьте у выхода из моей головы охрану.

* * *

Человек может жить без Бога,

пока смерть ему кажется игрушкой в его руках,

пока он видит себя стоящим на лестнице,

устремленной ввысь.

Но когда обнаружится,

что лестница парит в облаках

без опор, без креплений,

в любую минуту может опрокинуться, перевернуться,

он падает перед Всевышним, распластавшись,

как сраженный пулей бегемот.

О, как много нас, припавших к божьим стопам

обессиленными, больными, старыми,

промотавшими душу и годы,

зачеркнувшими не только большие,

но и самые крошечные надежды.

Господи, смилуйся над вспомнившими тебя

на исходе жизни,

в двух-трех шагах от лезвия бритвы,

отчленяющей душу от плоти

по краю последнего вздоха

Запоздалой, недолгой была их вера,

отпусти им грех этот тяжкий.

* * *

Дети должны приносить отцу огорчения,

иначе какие они дети, чьи они дети?

Осла? Верблюда?

Отец должен перманентно приходить в ярость,

покрываться холодным потом,

его должен охватывать ужас.

Иначе какой он отец, чей он отец?

Манекенов? Кукол?

Дети должны быть такими, чтобы отец

каждый вечер, ложась спать,

молил Всевышнего

не дать ему утром проснуться.

Тогда это дети, тогда это отец,

тогда понятно, почему

Бога мы зовем Отцом

* * *

Памяти Анатолия Соснина

Когда я думаю о тебе, я не все понимаю

в твоих несуразных, запредельных поступках,

но всем своим существом ощущаю

красоту сочувствия, милости,

красоту равнодушия

к вознаграждениям суеты.

Какой-то негромкий,

но пронзительный упрек

исходит из твоей завершившейся жизни.

Ты оставил после себя

чистую, белую тень,

расстилающуюся перед нами,

как свиток Писания,

как приглашение или обязанность

начертать некое знамение,

способное успокоить

разгоряченный своей глупостью мир.

Я смутно догадываюсь,

каким должен быть этот знак,

только вряд ли достанет нам сил

отыскать его или придумать.

Твой призыв,

как примерзшая бабочка,

бьется свободным крылышком

о ледяное стекло окна,

выходящего в петербургский

замурованный двор твоего дома.

ШЕСТИДЕСЯТНИКИ

Мы дышали свободой,

которой не было,

она врывалась в нашу грудь

из глубин своего отсутствия,

завораживала,

мы никогда не забудем ее,

недосягаемую,

неистребимую.

Зло творило добро,

другого добра мы не знали,

кто вышел из этого пекла живым,

глядит на себя и плачет.

* * *

Капитан Крестьянинов,

ротный,

убежденный холостяк,

высокий, длинный, как расстояние

от Севастополя до Камчатки.

Как хорошо было с тобой выпивать,

такой от тебя шел простор, такой аромат,

будто выпивали за одним столом

со всеми народами СССР.

Улыбка твоя – как открытая дверь

в теплый, гостеприимный дом,

рукопожатие – клятва в вечной дружбе.

Где ты, друг мой? Живой?

Помнишь ли ты меня?

Тебе нравилась моя застенчивость,

я внимал твоим отеческим наставлениям -

никогда не забуду святые твои слова:

«Учись у меня, Сашок, только одному -

как выпивать каждый день и не стать алкашом,

это великое искусство!»

Я был молоденьким лейтенантом,

шел пятьдесят шестой год,

Хрущев размазал по стенке Сталина,

а у нас в роте половина солдат – грузины.

С утра до вечера они задавали один и тот же вопрос:

«Почему Хрущев молчал, когда Сталин был жив?»

«Почему Хрущев молчал, когда Сталин был жив?»

«Почему Хрущев молчал, когда Сталин был жив?»

Капитан Крестьянинов построил роту и ответил:

«Потому что он боялся, что Сталин его убьет».

«А почему он не признается, что боялся?»

«Почему не признается, что боялся?»

«Почему...»

«Потому, что это и так понятно.

Кому не понятно, прошу выйти из строя».

Никто не вышел.

Когда мы покинули казарму,

ты закурил и сказал:

«Сталин, конечно, палач,

но Хрущев тоже большая сука».

ЧЕЧНЯ

На снегу

четыре отрубленные головы,

четыре красные пуговицы

на застегнутом

белоснежном имперском мундире

России.

* * *

Что угодно принимает облик человека,

что угодно надевает на себя два глаза, два уха,

что угодно издает членораздельные звуки,

что угодно составляет половину человечества.

ЕЩЕ

Я так много в последние месяцы думал о смерти,

готовил душу к излету,

что сегодня, вдруг в зеркале себя увидав,

искренне удивился:

о, да я еще жив!

Какое открытие!

Я люблю вас, три замечательных слова:

Я ЕЩЕ ЖИВ.

Особенно обожаю ЕЩЕ -

еще поглядим,

еще погуляем,

еще выпьем водочки, черт возьми.

Еще что-то намазюкаем, напишем,

еще что-то скажем такое,

чего, может быть, до нас никто не сказал.

А почему бы и нет!

О, как мне любо это слово ЕЩЕ!

Я глажу каждую из трех его буковок,

этот красавец Щ,

трехтрубный пароход, трехголовый гигант,

и эти две евицы-девицы по бокам,

куда, интересно, этот щеголь Щ

ведет двух евочек под руку?

Известно куда – на бал,

который этой ночью дает Саша Гельман

в честь того, что он ЕЩЕ тут,

а не там.

* * *

Небеса, небеса

поднимают меня

неизвестно куда

А я беспечен,

как царь на пенсии -

какая мне разница,

куда

несут меня облака.

Мне все равно -

совсем уж худо

нигде-никогда мне не будет,

я – царь на пенсии.

«А почему пенсия такая маленькая,

если ты царь?» -

спрашивают пролетающие птицы.

А я им не отвечаю,

я не обязан отвечать каждой вороне

на глупые вопросы -

я царь на пенсии!

«А кто тебе сказал, что ты царь на пенсии,

может, тебя обманули?»

А я отвечаю:

«Как меня могли обмануть,

если я царь на пенсии,

кто посмеет?»

А кто-то, я слышу, говорит кому-то:

«Да он сумасшедший, свихнулся от недоедания».

А я делаю вид, что не слышу. И вообще:

откуда им знать, как питаются

цари на пенсии,

это военная тайна!

Небеса поднимают меня

неизвестно куда,

а я беспечен,

как царь на пенсии -

какая мне разница,

куда

несут меня облака...

* * *

О лень моя, Лень Исааковна,

в обнимку с тобой, моя славная,

я боле-мене пристойно

прошел через всю мою жизнь.

Люди думали: надо же,

еврей, а не марается,

с начальством огрызается,

а я тебе подчинялся,

моему генерал-ЛЕНЬтенанту,

доверял тебе руки, ноги,

слушался беспрекословно.

Ты меня научила

уклоняться от предложений

из щедрых казенных зданий,

удерживала от посещений

бесстыдных собраний,

учила не спешить, опаздывать,

дела на завтра откладывать,

умножать потом на потом.

Без тебя меня б совратили!

Это ты из меня сотворила

достойного гражданина

Сегодня, на старости лет,

подводя черту под судьбой,

до касания лбом земли

сгибаюсь перед тобой,

сестра моя, ленушка,

учитель мой, Лень Исааковна,

спасительница моя.

* * *

Боже,

как ты меня оберегал,

я не могу себе объяснить,

почему, за какие заслуги?

Поступки, не делающие мне чести,

никто не заметил,

слова, из-за которых

я буду переворачиваться в гробу,

никто не расслышал,

о моей чудовищной лени,

благодаря которой /только благодаря ей/

я избежал участия в неприглядных сценах,

никто не знает,

мои колебания, истерики,

перед тем как сделать

те несколько достойных шагов в моей жизни,

за которые я вправе себя уважать,

остались в тени.

Боже, как ты меня щадил!

За что мне такая честь, такой респект,

чем я должен ответить, как отблагодарить?

* * *

Я отпустил свое имя,

оно улетело, как птица,

и вот я сижу безымянный,

никак меня не зовут.

Никто меня больше не ищет,

никому я больше не нужен,

теперь я круглые сутки

принадлежу себе одному.

Без имени больше свободы,

без имени меньше лукавства,

я стал гораздо мудрее

с тех пор, как никак не зовусь.

Иногда пытаюсь вспомнить,

как меня звали раньше,

на звуки какого слова

оборачивалась голова

Увы, я забыл это слово

и, честно сказать, не жалею -

я пришел сюда безымянным,

безымянным отсюда уйду.

* * *

Нога поднимается,

ненадолго задерживается в воздухе

и опускается,

другая нога поднимается,

ненадолго задерживается в воздухе

и опускается.

Какое это счастье,

какая это радость – шагать, ходить,

прогуливаться,

поворачивать направо,

поворачивать налево,

пойти вдруг обратно, назад,

совсем в другую сторону.

Ходить, ходить, пока не находишься,

пока не надоест, пока не устанешь,

пока не захочешь присесть.

Какая это радость,

какое это счастье – сидеть, посиживать,

привольно распластать ягодицы

на скамейке в скверике.

Сидеть и смотреть.

Смотреть направо, смотреть налево,

смотреть на небо, смотреть на людей,

на каждого, кто проходит:

«Ах, какой!», «Ах, какая!»

Сидеть и смотреть,

пока не насидишься, не насмотришься,

пока не захочется встать.

Какое это счастье,

какая это радость – подняться,

встать, ощутить себя на отдохнувших,

помолодевших ногах

и опять двинуться в путь,

пойти, зашагать.

Нога поднимается,

ненадолго задерживается в воздухе

и опускается,

другая нога поднимается,

ненадолго задерживается в воздухе

и опускается.

Господи, как я тебе благодарен,

что побывал на этом свете,

стоял на этих ногах,

сидел на этой заднице,

смотрел этими глазами,

думал этой головой...

* * *

Листьям наплевать на корни -

на распростертых ветках,

зеленые, счастливые,

они сверкают под солнцем -

что им корни, зарытые в почву,

куда закапывают трупы птиц, людей,

где всегда сыро, тесно,

шастают голодные черви...

Листьям наплевать на корни,

они никогда не видели друг друга,

только изредка, очень редко,

ночью листьям снятся корни,

они не знают, что это, кто это,

утром они просыпаются,

покрытые капельками росы.

* * *

Щемящее сожаление выросло в груди -

теперь ты будешь жить с ним

оставшиеся дни.

Может быть, пришел не туда, куда шел,

может быть, бежал, а надо было ползти,

не ищи первопоследних причин,

смотри, сколько нитей,

а узел один.

* * *

Окутанная, опутанная

собственной судьбой,

обвязанная рукавами, штанинами

недугов и надежд,

душа моя мечется внутри себя,

как в охваченной пламенем комнате

без дверей:

длиннее размаха рук моих

цепь на моих руках.

* * *

Эй, эй! Откуда-нибудь!

Придите, явитесь, проснитесь!

Звать – вечная наша работа

Зовем засвидетельствовать,

вспомнить, забыть, оглянуться,

зовем Бога, зовем черта,

зовем все время, без передышки -

близких, далеких, кого попало,

на свадьбу, на войну, на выборы,

в постель, в космос,

отовсюду сюда, ниоткуда никуда,

когда уже поздно зовем,

когда еще рано зовем,

звать – вечная наша работа.

Дышать значит звать,

звать значит жить,

мертвые не зовут,

живые не дозовутся.

* * *

Не хочу вникать ни во что,

пусть все проплывает, пролетает,

обходит, объезжает, обгоняет,

мимо, мимо,

пусть ничто не прикасается, не прислоняется

ни сзади, ни сбоку,

не хочу вникать ни во что.

Не хочу всматриваться,

не хочу вслушиваться, вдумываться, втягиваться,

пусть катится все, что способно катиться,

все квадратное, все круглое,

все, что имеет колеса, шестеренки,

мерзости, милости,

пусть все пролетает мимо,

вперед, дальше, шагом марш, бегом -

не хочу вникать ни во что!

Хочу в тишине дойти до угла,

которого никто не минет.

* * *

Ничего не осталось

от того, чего не было -

от всего, что мерещилось,

что обещалось,

от неслучившегося,

неполучившегося,

о чем я мечтал,

на что уповал.

Ничего не осталось.

Сгорели надежды.

Из горсточки пепла

сложены буквы

этих тринадцати строк.

ВАСЯ

Он меня узнает с трудом,

когда встречает не там, где обычно -

в рюмочной у театра Маяковского.

Я старше его лет на тридцать,

в этой рюмочной я перестану появляться

гораздо раньше, чем Вася.

Интересно, обратит он внимание,

что давно что-то меня не видать?

Как ни во что другое верую:

если в рюмочной у театра Маяковского

Вася душу мою грешную помянет,

Всеблагой проявит снисхождение

и меня, недостойного, в рай определит.

* * *

Кто-то смотрит вперед, когда я смотрю назад,

когда я смотрю вниз, кто-то смотрит вверх,

поэтому давайте держаться друг за друга,

только вместе мы всё увидим.

Кто-то помнит то, что у меня вылетело из головы,

у кого-то вылетело из головы то, что я помню,

поэтому давайте держаться друг за друга -

только вместе ничего не забудем.

Кто-то сказал правду, когда я соврал,

кто-то соврал, когда я сказал правду,

поэтому давайте держаться друг за друга -

только вместе ничего не утаим

Кто-то будет жить, когда меня уже не будет,

как я теперь живу, когда многих уже нет,

поэтому давайте держаться друг за друга -

только вместе будем жить долго.

* * *

Смириться с тем,

что получилось:

с тем, что вышло,

с тем, что не вышло.

Смириться с тем,

что лучше уже не получится -

или так же, или хуже,

смириться – и не плакать, а радоваться,

что хоть что-то получилось,

могло ничего не получиться,

сама жизнь могла оборваться

в любую минуту.

Смириться и гордиться

тем, что смирился.

ДЕТСКОЕ

Что у нас есть?

Хорошо или плохо.

Что еще у нас есть?

Высоко или низко,

но это опять-таки

хорошо или плохо.

Что у нас еще есть?

Далеко или близко,

но это опять-таки

хорошо или плохо.

Еще что у нас есть?

Придет – не придет,

вспомнит – забудет,

даст – не даст,

убьет – пожалеет.

Все, что у нас есть,

сводится к одному -

хорошо или плохо.

Правда, еще бывает

ни хорошо, ни плохо,

а еще бывает -

и хорошо, и плохо,

а больше никак не бывает.

II

СТРАШНЫЙ СОН

Мне приснился поезд,

в этом поезде ночью куда-то уехал

весь русский народ,

включая одного еврея, меня.

Огромная территория безлюдна, ни одной живой души,

рельсы блестят, семафоры открыты,

длинный-предлинный поезд мчится,

вагонов столько – неизвестно сколько,

куда держим путь, никто не знает.

Куда-то.

А когда русский народ отправляется неизвестно куда,

население других стран начинает беспокоиться:

«Может, они едут к нам, собираются у нас поселиться?»

Надо, думаю, остановить поезд пока не поздно,

успокоить человечество.

Но остановить не могу,

дергаю стоп-краны – один, другой,

не останавливается.

Представляете мое положение:

русский народ едет неизвестно куда,

весь мир охватила паника,

а я не могу остановить поезд.

А над Россией в это время

идут густые тяжелые дожди,

страна превращается в болото, потом в море,

поезд превращается в корабль,

и вот мы плывем по морю «Россия»,

и не знаем, что делать, куда пристать,

и во всем этом виноват я -

единственный еврей на этом корабле,

Гельман Александр Исаакович.

* * *

Евреи убивают,

чтобы не быть убитыми,

а люди от нас ожидают

совсем другую мораль.

Мол, столько мы пережили

и столько нас убивали,

что впору бы нам вскричать:

«Лучше быть убитыми,

чем убивать!»

Люди за нас решили,

что мы нашу смерть

должны любить больше,

чем нашу жизнь.

* * *

Мы – дети слов,

возделаны словами,

словам препоручил Господь

приглядывать за нами:

обороты речи определили

повороты наших судеб,

буквами мы скованы, как цепью -

изнутри наружу

и снаружи внутрь.

* * *

Утром Всевышний заходит на склад,

где лежат штабелями

миллионы срезанных крыльев, -

интересно, эти крылья,

которыми уже никто не машет,

на какую его наводят мысль?

Зачем он приходит сюда каждое утро?

Интересно, если бы я оказался

в этом вселенском крылохранилище,

удалось бы отыскать мои крылышки,

которые Он срезал 25.10.1933?

В ту ночь я упал в огород

моего отца Исаака Давидовича

на севере Бессарабии,

где моя мама, выбежав утречком

нарвать лучку и укропа,

нашла меня под яблоней,

завернутого в горнюю пеленку.

АНОНС

Марату

Открывается выставка

колен и коленок

мужчин и женщин,

старых и молодых,

колени всей моей жизни,

частная коллекция,

впервые в мире!

Сначала вы увидите мои колени, уж извините,

бугристые, волосатые,

две китайские мордочки, если присмотреться.

Распухшие, старые колени моей бабушки Цюпы,

боль из них простреливала

все ее тело до самых корней волос.

Отца моего Исаака – исхудавшие, высохшие,

почти обнаженная кость.

Пухленькие, как подушечки,

коленочки моей внучки Евы.

Почерневшие, отмороженные колени

моего брата Шаюни, /зима 42-го,

Бершадское гетто, Украина/.

Колени-маски,

колен и-кулаки,

большие, круглые, мягкие, как груди,

вздрагивающие от страха,

опущенные на землю колени униженных,

кающихся, присягающих на верность,

сжимающие, как клещи, хищную мужскую руку,

и рядом – призывно разведенные колени женщины,

открывающие с ума сводящее место,

пьяные колени немолодой продавщицы,

которым все равно, в каком они положении.

Вы увидите целый народ,

поставленный на колени

перед другим народом,

глаза этих народов,

в одних – спесивое самодовольство,

в других – затаенная жажда мести.

Господи, не дай мне дожить до тех дней,

когда спрятанное выйдет наружу...

О, колени – локти ног, локти судьбы!

Заходите на выставку колен всей моей жизни,

разрешается щупать, фотографировать,

за небольшую плату

можете выставить собственные колени

на всеобщее обозрение.

Впервые в мире!

Колени всей моей жизни!

Частная коллекция!

Вход бесплатный!

* * *

Мама приснилась,

сказала «а я тебе здесь братика родила

вместо погибшего в сорок втором Шаюни»,

сказала «так что не бойся там умереть,

тебя ждет здесь брат»,

сказала «он растет, как я захочу -

то быстрей, то медленней,

когда бы ты ни прилетел к нам,

ему будет ровно двадцать,

ты будешь старый, он – молодой»,

сказала «я ему о тебе рассказываю все, что помню,

нарисовала твое лицо на ладони его правой руки,

чтобы ангелы, с которыми он здоровается по утрам,

почувствовали, какой ты у меня красивый»,

сказала: «не тяни, прилетай, вся семья будет в сборе,

одного тебя не хватает».

ПАУЛЬ ЦЕЛАН

Он соединял смыслы,

которые никогда не находились бы рядом,

он соединял слова,

будто это люди,

стреляющие друг в друга,

он любил Мандельштама

больше, чем себя.

Он надеялся, верил,

что из всего, из чего ничего не выходит,

когда-нибудь что-нибудь выйдет.

Чтобы не убедиться в обратном,

прыгнул с высокого моста в бездну,

пятидесяти лет от роду,

в Париже.

Стихи он писал по-немецки -

на языке,

который убил его маму,

поколебал его веру в Бога

* * *

А сверх всего

эта еврейская тоска

ожидание смерти

не от Бога,

от соседа

А сверх всего

эта еврейская надежда,

голая, как новорожденный,

хватающий ротиком воздух,

в котором нет ничего.

А сверх всего

эта еврейская мудрость,

иссохшая, вечная,

исток возрождения-гибели,

колыбель трагического бессмертия.

А рядом с моим домом, в баре,

пока еще не убившие

выпивают с пока еще не убитыми,

обмениваются любезностями,

рассказывают анекдоты.

ДУША В ДУШЕ

Душа еврея в моей душе

неумолима, неукротима,

она не спит никогда -

поэтому я могу спать каждую ночь,

она не верит никому,

поэтому мне позволено

забываться, обманываться,

она не боится смерти,

поэтому меня угнетает

предстоящее исчезновение.

Верующая душа еврея

в безбожной душе атеиста -

Господи, только ты мог создать подобное!

* * *

Ночью,

спасаясь от смерти,

я сбежал в чей-то сон

на другом конце города

Утром, за завтраком,

незнакомый мне человек,

рассказывал жене:

«Представляешь, первый раз в жизни

приснился еврей,

влетел, запыхавшись,

дышит, как паровоз,

небритый, немолодой,

испуганный,

к чему бы это?»

«Не знаю, не знаю, -

озабоченно отвечала жена, -

никогда не слышала,

чтоб кому-нибудь из наших знакомых

снились евреи».

* * *

То забываю, то вспоминаю,

что скоро умру.

Забываю легко, незаметно,

день-другой живу, как бессмертный,

смерть, однако, дремлет недолго,

просыпается резко,

и меня, старикашку,

властно ставит на место.

Я подчиняюсь -

пишу завещание,

что делать с вещами,

усердно читаю Тору,

грехи заношу на листочек

для предъявления Богу,

когда посещу синагогу.

Но вдруг в голове смещается нечто

и снова-опять начинается вечность.

Вот так и живу,

то забывая, то вспоминая,

что скоро умру.

* * *

Я лишь крыло

отпиленное от туловища птицы

без названия.

А люди думают,

и сам я полагал,

что я есть что-то целое

и цельное,

с началом, серединой и концом

Увы... только крыло,

отторгнутое от безымянной птицы...

* * *

Как диктатор боится

восстания народа,

так я боюсь

восстания воспоминаний -

сомнут меня, истерзают,

останется от меня пшик.

* * *

Видит нас Бог или не видит,

мы не знаем.

Как посчитаем,

так и будет считаться,

все равно не дознаться нам,

не разобраться,

как на самом деле:

видит нас Бог

или не видит.

* * *

Скользко,

Боже, как скользко,

передвигаться опасно,

лучше застыть на месте,

превратиться в дерево,

в камень.

Скользко,

Боже, как скользко,

боюсь не донести

остаточек моих дней

до твоего порога

Скользко,

Боже, как скользко.

* * *

Ах, какие пышные похороны

устрою я моей смерти,

в шикарный гроб положу ее,

Пинхас Гольдшмидт, главный раввин Москвы,

прочитает молитву,

проникновенные речи о моей близости с покойной

произнесут, один за другим, мужи именитые,

будет много венков, в том числе

«Моей смерти от меня».

Поминки продлятся всю ночь,

а утром

на моей любимой старой кушетке

в квартире на Малой Бронной

я тихо проснусь,

к зеркалу подойду

взглянуть, как выглядит человек,

похоронивший смерть.

* * *

Вчера не умер – сегодня праздник,

сегодня не отдам концы – завтра с утра гуляем,

а там суббота – еврею смерти нет,

на воскресенье в лес поеду -

как Нахман из Браслава,

вместе с деревьями буду молиться Богу,

буду просить еще недельки две.

* * *

Хочу посмеяться, смеяться хочу,

куда подевался мой смех?

Губы не складываются в улыбку,

глаза – холодные пуговицы,

куда подевался мой смех?

Не могу исторгнуть его ниоткуда,

не могу нащупать его нигде.

* * *

Пей, не пей -

Все равно еврей.

* * *

Когда я умру, сказал рабби Нахман,

в ту ночь

исцеляющий дождь пронесется над Уманью,

вы должны выйти на улицу,

постоять под дождем,

промокнуть до ниточки -

это благословение Всевышнего

тем, кто поверил, что моими устами

не я, а Он обращался к вам.

Беременные еврейки, высунувшие свои животы

под небесные воды в ту ночь,

принесут Израилю великих цадиков

нового поколения.

* * *

Надорвались вечные вопросы,

от бесчисленных повторов

из поколения в поколение

сникли, выдохлись.

Затасканные, затоптанные,

не услышанные, не отвеченные,

валяются на чердаках, на книжных развалах,

в архивах спецслужб.

Умирают вечные вопросы,

осталось несколько, последних,

но и они уже дышат на ладан.

* * *

Это не звезды сверкают на небе -

это мигают золотые осколки

от начертаний святого завета -

когда Моисей, голову запрокинув,

Божьи слова зачитывал евреям

с распростертой небесной страницы.

От миллионов греховных взоров

горние наказы скорежились, стерлись,

только точечки светящиеся остались -

мигают, сигналят, не теряют надежды

пробудить огонь первозданной веры.

III

* * *

Татьяне Калецкой

От макушки до пяточек

люблю тебя, моя старушенька,

всеми своими годами обнимаю тебя,

даже теми, когда я тебя не знал.

Теперь, когда я получил от Бога

полное право распоряжаться мешком любви

всей моей жизни,

я перед тобой его высыпаю,

пританцовывая, как заправский хасид.

* * *

Ой Татьяна, ой жена моя,

лучше тебя нет,

хуже тебя нет,

с тобой в аду будет иногда рай,

без тебя в раю будет сплошной ад.

Годы, будто ветры,

выдули из нас раздоры, измены,

ничего не осталось -

только ты да я,

и чудо нежданное -

любовь.

Я тебя люблю не громко, не безумно,

с остановками, с перерывами,

как песню, которую,

когда я пьян – запеваю,

когда я трезв – забываю.

Ой Татьяна, ой жена моя,

лучше тебя нет,

хуже тебя нет,

с тобой в аду будет иногда рай,

без тебя в раю будет сплошной ад.

IV

* * *

Чудо случилось – два слова сошлись,

которые никогда не встречались:

обнимаются, сияют счастливые,

кричат: «Мы самим Всевышним

были созданы друг для друга!»

Ах, какая была свадьба!

Весь русский язык примчался,

вся русская речь кричала:

«Горько! Горько!»,

грамматика визжала от восторга.

А меня эти два недоумка -

ведь это я догадался,

что они подходят друг другу -

даже на свадьбу не пригласили,

всю ночь просидел в шалмане,

матерился, гордился, плакал,

слезы в водку ронял.

* * *

Ты можешь из меня сделать поэта, Господи,

только ты и можешь,

поэтому тебя и прошу -

окажи милость.

Складывать стихи на старости лет

для моей бедной, растерянной души

большая отрада:

по строчкам стихотворений,

как по тихой безлюдной лестнице,

душа поднимется, я спущусь

куда положено.

* * *

Слова, как люди, любят свободу

совокуплений,

чтобы достичь, меняя партнеров,

новых значений.

Если слова не хотят,

стихи не напишутся.

* * *

Чем точнее, чем тоньше

особенности свои обрисуешь,

тем чаще «это про меня, это про меня»

от других услышишь,

то, что нас отличает друг от друга,

на поверхности,

в глубине глубин мы одинаковые.

* * *

Вопросов больше, слава Богу, чем ответов,

когда ответов станет больше, чем вопросов,

не дай Бог, не дай Бог,

в гладкие камушки на берегу океана

превратятся люди.

* * *

Эти заскоки, заезды общего в единичное,

в мелькнувшее и пропавшее,

блестяще с этим справлялся

Райнер Мария Рильке.

'Взаимозависимости, взаимообмены

со всеми, с некоторыми,

с напрочь забытым,

всплывающим в памяти в эту минуту,

и все это на ходу, в движении, одновременно,

и только из-за необходимости

обозначать словами -

в растяжку, помедлив.

Дивно колотится сердце,

предощущая открытие.

* * *

Я мечтаю о длинном, длинном стихотворении,

строк на восемьсот, не меньше,

чтобы мысли и чувства бежали наперегонки,

спутываясь, сплетаясь.

Я мечтаю о длинном, длинном стихотворении,

чтобы, как в глубокую бочку,

все, чем я владею, уложить, утрамбовать,

чтобы не надо было больше

ничего-никуда-никогда

относить, отсылать.

Я мечтаю о длинном, длинном стихотворении,

чтобы после того, как удастся его написать,

нечем было больше дышать,

сил не хватило его дочитать.

Я мечтаю о длинном, длинном стихотворении,

которым я укроюсь, как одеялом,

когда на рассвете, поставив последнюю точку,

до предела уставши, не раздеваясь, улягусь спать.

* * *

Сегодня вечером

буквы сбежали из дурдома,

я слышу, как они квакают, галдят,

уродливые звукоскопления

загромождают улицы Москвы.

Все говорят, орут. Пожары речевые

на каждом углу. Безумие

растворено в словах.

Схожу с ума и я -

запах гари чудится повсюду,

стихотворенье пахнет керосином.

* * *

Я слова загоняю в строчки,

скрепляю дыханием, заговариваю изнутри,

а они разбегаются, расползаются

в разные стороны,

как муравьи.

Я их снова укладываю, сколачиваю,

пропитываю соками земли,

а они все равно разбегаются, расползаются

в разные стороны,

как муравьи.

* * *

В небе над головой,

в небе внутри головы

муть всплывает.

Внутренности рыбы на ниточках висят,

из забытого на полочке курносого носа

сопли загубленной жизни

стекают на волосатый живот.

В небе над головой,

в небе внутри головы

муть всплывает.

* * *

Я забывает, откуда оно родом,

будто ниоткуда, из ничего,

от никого, от Самого.

Летает, сверкает, выдумывает -

свободная птица в свободном полете.

Но вдруг обнаруживаются цепи,

веревки, уключины, гвозди:

гордое самовлюбленное Я

оказывается прикованным.

Я выламывает себе крылья,

рыдает от негодования:

какой насмешкой оказалась свобода.

* * *

То, что я не могу изменить,

прячется от меня,

да я и сам не жажду встречи

с тем, что мне неподвластно.

А то, что я не изменил в моей жизни,

хотя и была такая возможность,

так и останется,

окаменеет памятником

человеку,

который даже то, что мог изменить,

не изменил.

* * *

Вялость,

откуда ты взялась?

Пока выбирается из кармана рука,

может начаться и кончиться

небольшая война,

пока ищешь подходящее слово,

можно умереть и родиться снова

Вялость,

откуда ты взялась?

* * *

Сижу, вырезаю из своей жизни

серые, скучные куски -

работаю монтажером:

уплотняю, ужимаю, укорачиваю:

что было стоящим,

вмещается в четверть срока.

* * *

Как вспомнишь, как ты мал, как ты сух,

как неровно трудится твое воображенье,

как то открываешь, то закрываешь глаза

на скромность твоих природных задатков,

как эти расследования вдруг обрываются

и долго, долго не возобновляются...

Успокойся! Эту задачу ты не в силах решить,

но ты ее будешь помнить до смерти,

что она перед тобой стояла

Вот за эту память,

за то, что ты не забываешь, что все время забываешь,

сколько ты весишь на горних весах,

за эту память

поблагодари свою, какую ни есть, совесть,

бывает и хуже,

бывает, что нет никакой.

* * *

Скоро исчезнет, изживет себя

тщеславие, глупости продукт,

люди будут наслаждаться

все более утонченным пониманием обреченности,

понятия уродства, красоты сойдут на нет,

и, вместо глаз, затылки станут зеркалом души.

* * *

Я помню то дивное стихотворение,

которое не удалось написать,

я помню, чем оно хотело

стать в моей жизни и не стало,

я помню, что стесняло мой дух,

затолкало обратно в бутылку

вспыхнувшее вдохновение.

Огромный камень преградил мне путь -

кто выкатил его на дорогу,

когда, задыхаясь,

я догонял убегающее стихотворение?

Камень встал на пути. Камень.

Кто это сделал?

Потом он внезапно исчез,

я прощупал глазами

каждый сантиметр пространства до горизонта -

пропало стихотворение.

Господи, как горько оказаться поэтом,

от которого сбегают – строчка за строчкой -

готовые ненаписанные стихи.

* * *

Когда стихотворение еще не имеет формы,

когда оно клубится в груди, как сизый дым,

когда оно еще не уверено в том, что состоится,

когда еще не понятно, зависит оно от тебя или от Бога,

молись, чтобы оно родилось по Его воле, не по твоей,

не мешай Всевышнему делать твою работу,

не обижайся, если Он передумает.

V

* * *

Я смотрел на нее, она – на меня,

две куклы в вагоне метро -

китаянка и старый еврей.

Она видела, что я подумал:

«Какая милая китаянка»,

и я видел, что она подумала:

«Какой забавный старик».

Конечно, я мог на следующей не выйти,

поехать с ней дальше,

хотя меня ждал человек.

И она могла, увидев, что я выхожу,

быстро подняться и выйти вслед,

хотя ей нужно было в другое место.

Но я вышел,

но она не вышла,

что делать – мы были две куклы

из разных кукольных театров.

* * *

Глаза твои берут меня в кавычки -

и я уже не я, а как бы я,

увы, сомнение имеет основания:

я притворяюсь тем,

кем я хотел бы быть.

Однако

это лицедейство

не потому ли так легко мне удается,

что сам Господь

хотел меня создать таким,

каким я представляюсь?

Возможно,

когда я был зачат, в тот миг

Его кто-то окликнул, Он отвлекся, -

мне выпала случайная судьба.

А роль уж больно хороша,

какое счастье – играть ее всю жизнь.

* * *

Я прикинулся твоим пальто,

когда ты целовалась с ним в соседней комнате,

я висел на вешалке рядом с его шинелью

в его прихожей.

Пока вы занимались любовью,

я воротником отпиливал рукава

его длиннополой шинели,

будто это были его руки -

чтоб нечем было тебя обнимать...

Когда ты надела меня, чтобы вернуться домой,

он тебя обхватил,

прижался грудью,

никогда не забуду

запах коньяка изо рта,

когда он благодарно поцеловал тебя на прощанье

в губы.

Пальто показалось тебе непривычно тяжелым,

это камни моей боли

лежали в карманах, тянули.

То пальто ты носила много лет,

оно всегда висело на нашей старенькой вешалке,

мы были бедны,

я считал твою верность

моим богатством.

* * *

Какие дивные ночи

выстроились в затылок,

одна за другой, одна за другой,

ждут своей очереди.

Во сне я кричал, я требовал:

«Покажите ту ночь, которая

после смерти моей наступит,

я хочу переспать с ней, вы слышите,

переспать с ней хочу, пока жив!»

О, первая ночь без меня, сиротка,

зареванный небосвод,

мокрые звезды...

* * *

Эх, опоздать бы, опоздать бы

на последний поезд,

прибежал, а он уже ту-ту,

какое счастье – опоздать на последний поезд,

завалиться в привокзальный буфет,

выпивать всю ночь. На рассвете

объяснять большегрудой буфетчице,

какая радость – опоздать на последний поезд,

спьяну надеясь, что поездов больше не будет никогда.

* * *

Хожу по Москве

с ногами моей жены под мышкой.

Она ночью, видите ли, собралась

уйти от меня навсегда,

а я – хоп! – и вывинтил ноги из задницы.

Сейчас пойду на Красную площадь,

привинчу ноги моей женушки мавзолею,

пусть уносят Владимира Ильича,

если уж так им приспичило кого-нибудь уносить.

* * *

Под столом таинственное место:

торчат ноги в ботинках, туфельках,

колени, края юбок,

закатившаяся игрушка.

Под столом рискованное место,

там таится скрытная возможность

дотронуться одной ногой другой ноги -

сидящего напротив или сбоку.

А это, чтоб вы знали,

может быть сигнал чего угодно -

от тайного свидания любовников

до начала мировой войны.

Под столом коварнейшее место -

мужьям и генералам

туда лучше не заглядывать.

* * *

В моем теле жизнь не моя,

моими глазами вижу не я,

моими руками водит другой,

кто-то мыслит моей головой.

Двойник родился внутри, а не вне,

и потому опасен вдвойне:

не будучи мной, вылитый я,

его не убьешь, не убив себя.

* * *

Когда тебе откроется правда,

будь спокоен, не выходи из себя,

есть еще большая правда, чем эта,

о которой ты пока ничего не знаешь,

а самая большая, последняя правда -

держись от нее подальше.

* * *

Все, что рвется от тебя, вырывается,

тянется к другому, к другим, – отпусти,

все, чему с тобой неудобно,

неловко, некстати, – отпусти,

все, чем Бог тебя одарил сверх меры, – отпусти,

ничего не удерживай, ничему не мешай уйти, сбежать,

не бойся, что останешься ни с чем,

то, чем действительно стоит дорожить,

уйдет только вместе с тобой.

* * *

Во сне я глотал людей как пилюли,

кто-то подсказывал: вот этого проглоти,

еще вот этого, и вот этого обязательно.

* * *

Всегда глаза твои говорят о другом,

не о том,

о чем идет речь,

нездешнее тебя беспокоит.

Ты смотришь оттуда, где тебя нет,

сюда, где лучше бы тебя не было.

Боже, какая это мука,

когда глаза все время говорят о другом,

не о том,

о чем идет речь.

* * *

В этом огромном мире,

где миллионы мужчин и женщин

ни разу в своей жизни

о вас не подумают,

любите всех, кого знаете,

любите всех, кто вас знает, -

эту маленькую горсточку людей.

В этом огромном мире,

где у миллионов мужчин и женщин

ни одна клеточка не дрогнет,

когда вы уйдете из жизни,

любите всех, кого знаете,

любите всех, кто вас знает, -

эту маленькую горсточку людей.

* * *

Давно не гулял на свадьбах,

всё похороны, юбилеи,

надоели старые рожи,

похожие на мою.

Позовите меня на свадьбу

веселую, шальную,

с подружками невесты

всю ночь хочу танцевать.

VI

* * *

Ой, боюсь признаться,

боюсь презрения вашего,

но и скрывать не могу:

я заржавел.

С некоторых пор, смотрите,

/поднимает рубашку/

я покрываюсь ржавчиной.

* * *

Когда будущее заканчивается,

прошлое обессмысливается -

торчишь, как пень, забытый собой.

* * *

Вешаться поздно – уже я подвешен

на веревке прожитых лет,

просто Господь еще не дунул

на табурет под моими ногами.

* * *

Даже во сне

никогда не видел свои лопатки,

вспоминаю папины – выпуклые, волосатые,

друга моего – округлые,

как два столика в летнем кафе.

О, лопаточки одной девочки!

Имя ее забыл,

а эти крылышки помню, боже мой!

Положите меня в гроб вниз лицом,

без рубашки,

чтобы все видели мои лопатки.

* * *

После ночи удушающего жара,

отвратительной тесноты в груди,

просыпаюсь намазанный остывающим потом

в недрах тела, там,

откуда произрастают корни моей природы,

едва занимается, восходит, как солнышко,

блаженное выздоровление.

Ощущение легкости, невесомости:

дунул бы кто-то снизу,

и я бы взлетел,

улетел бы к тебе, Господи,

с букетом рецептов в зубах.

* * *

С жизнью своей в обнимку,

как с девчонкой,

гуляю по Москве.

Господи, как хорошо нам

чувствовать близость друг друга

перед разлукой.

* * *

Как все нелепо:

стоит очередь к смерти,

несут ей цветы, веночки,

музыка Моцарта плачет.

Живые выходят на сцену

объясниться в любви покойнику,

родня ловит каждое слово,

словно он утром проснется

и они ему дружно доложат,

как прошла по нему панихида,

какие звучали речи.

* * *

Книги, которые я читал,

сохранят мой взор,

луч, который исходил из моих глаз,

когда я листал страницы, испещренные буковками.

Книги, которые я читал,

когда их будут читать другие,

передадут мои восторги, мою нежность,

мою благодарность тем, кто их написал.

Книги, которые я читал,

зашелестят страницами вслед,

когда меня унесут из этого мира,

в котором книги я любил больше, чем людей.

* * *

Когда до пропасти осталось три прыжка,

не хлопочи, не надо ничего -

смотри в окно последнее кино.

* * *

Из-под-над себя

выкарабкалась луна -

круглое зеркало

для небритого лица

моей жизни.

Из-под-над всего

выкатилось ничего,

как и ожидалось.

* * *

Там вдали – моя жизнь,

далеко, уже почти не видать,

расстояние между нами

с каждым днем раздвигается.

Там вдали – моя жизнь,

все время оглядываясь, уходит,

ей жалко меня оставлять одного

под леденеющими небесами...

* * *

Далеко, высоко, выше выси

проживают Никто, Никогда и Нигде,

они давно зовут меня в гости,

хотят прислать за мной самолет.

Я вчера им отбил телеграмму:

«Никакого самолета не надо,

я скоро сам взлечу, как ракета,

меня везут уже на взлетную площадку».

* * *

Когда уже нельзя не помнить,

что скоро забудешь себя навсегда,

остается одна забота:

не дать себе сойти с ума

перед тем, как сойдешь в могилу.

* * *

И не будут больше хоронить людей на Земле,

каждого покойника отвезут на Луну,

отчужденную под кладбище

Правителем околоземного пространства.

А когда на Луне не останется места,

отведут другую планету.

И так будет до тех пор,

пока могилы не подступят вплотную

к престолу Всевышнего.

И скажет тогда Всевышний:

«Хватит, пусть больше не умирают».

Его спросят: «Мертвых тоже будем воскрешать,

или касается только ныне живущих?»

Господь задумается, заплачет,

сквозь горючие слезы произнесет с болью:

«Только живущих».

«Но ведь было обещано всем», – напомнят ему.

Ответ не последует. Только слезы

еще обильнее, еще горячее

польются из всевидящих глаз.

* * *

Крест безбожной гордыни

не посмею взвалить на себя -

кто я такой, чтобы быть уверенным,

что после смерти меня ничего не ждет?

Старость смягчает грани,

растворяет годы, как сахар,

жидкое время, волны растаявших лет

обволакивают противоположный берег.

Память помалкивает,

приготовилась превратиться в камень.

* * *

Смерть Ивановна,

пожалей Александра Исааковича,

выйди замуж пока за другого,

дозволь похолостяковать еще немного.

Ах, Смерть Ивановна,

невестушка моя незабвенная,

мы с тобой такую свадьбу закатим,

последние деньги потратим,

последнюю водку выпьем,

пьяные на тот свет выйдем.

Только зачем торопиться,

я ж не могу на тебе не жениться.

* * *

Я открою вам тайну:

смерть боится матерных выражений,

как рявкну на нее трехэтажным -

пулей вылетает из тела,

потом месяц не может опомниться,

не разберет, где находится.

Раза три это повторялось,

к моему изумлению.

Но я боюсь,

когда буду спать, ночью,

она может влететь через ухо,

присосавшись к любому звуку

с Тверского бульвара,

оттуда круглые сутки доносятся рыки машин,

а у меня форточка открыта всю ночь.

Сука!

* * *

Последнее будущее

согрело корни

моих голых замерзших слов,

все трудней удается из будущей смерти

отлучиться сюда, где я еще жив,

судьба уже стоит позади,

как дом, из которого я только что вышел, -

жизнь – моя родина,

смерть – моя муза.

* * *

Я иду никуда,

всю мою жизнь бегу туда,

запыхавшись.

И я, конечно, дойду,

уж куда-куда, а никуда попаду,

эту цель не достичь

невозможно.

На могиле моей пусть напишут друзья:

«Никто ушел Никуда»

* * *

Когда-нибудь,

когда меня уже не будет,

я приеду к вам в гости

верхом на слове «самовар».

Мы будем пить чай

с моим любимым вареньем

из белой черешни,

я буду рассказывать,

как весело неживут на том свете

ваши знакомые.

Вы будете слушать меня

внимательно, внимательно,

как никогда не слушали прежде.

Будет много вопросов,

я буду отвечать, отвечать,

а под утро, безмерно уставший,

скажу: «Мне пора, я буду вас ждать,

приезжайте, у нас хорошо»

и галопом умчусь обратно

верхом на слове «самовар».

А вы,

с благодарно машущими руками,

будете стоять на балконе,

пока я

и мой семибуквенный конь

не растаем в тумане.

* * *

У смерти нет закона,

она закон сама,

она – как палец Бога,

направленный в меня.

Я жду прикосновенья,

я приготовил грудь,

душе почистил крылья,

собрал в далекий путь.

Душа взлетит и тут же

забудет, чьей была,

она не мне служила,

когда со мной жила.

* * *

Когда я был только словом в устах матери и отца,

когда я снова стану только словом в устах моих близких,

о, какие счастливые времена!

* * *

Грехи мои уснули,

будить не буду,

налегке уйду.

* * *

Проснуться утром,

очнуться,

узнать себя – это же я, я,

тот самый, что вчера свалился

полумертвый, пьяный.

Опять живой!

Могу моргнуть, присвистнуть,

пошевелить рукой, ногой,

взглянуть на потолок,

затылок почесать,

беспечно лежать под одеялом,

зная, что мигом поднимусь, когда решу подняться,

пусть не вскочу, как прежде,

но встану, буду стоять на собственных ногах,

а не лежать навытяжку по команде смирно,

которую Начальник уже не отменит никогда

Какое чудо – быть живым!

Даже если думаешь о смерти,

даже если помнишь, что она близка,

пока ты жив – смерть всего лишь сказка,

мы вечны – пока живы!

VII

ЧЕТЫРЕ ГОЛОСА ВЕЧНОЙ ПАМЯТИ

В начале Второго века до нашей эры еврейское государство оказалось под властью одного из самых жестоких, безжалостных правителей в истории человечества – это был царь Антиох Четвертый Эпифан. Он издал указ, согласно которому были запрещены соблюдения субботы, обряд обрезания, изучение Торы. Фактически еврею было запрещено быть евреем.

Монолог

АНТИОХА ЧЕТВЕРТОГО ЭПИФАНА

Кто наказал мои глаза -

почему я должен видеть мерзкую улыбку иудея?

Их надо бить по зубам,

чтобы губы не могли складываться в улыбку,

окровавленный рот не улыбается.

Я уничтожу их веру внутри их души.

Не они должны возвещать миру о Едином Боге, не они!

Им никто эту роль не поручал,

они сами себя выбрали,

нарекли себя народом Всевышнего,

главным народом мира сего,

возомнили себя сидящими у Его ног, лицом к лицу.

Он повернется к ним задницей, их Всевышний.

В самых страшных снах никому не снилось,

что я сделаю с этим народом.

Я их буду содержать в таком голоде,

что они сожрут всех свиней Вселенной,

но даже свинину я им буду давать только по субботам.

Я убью всех мальчиков, которым они сделают обрезание.

Он повернется к ним задницей, их Всевышний.

Они забудут слова своей речи,

будут лаять друг на друга, как собаки,

собственными руками в собственном храме

сожгут свои священные свитки.

Принесут в свой храм наших богов -

будут нести осторожно, бережно,

чтобы не споткнуться, не уронить священные образы.

Самые смелые из них

будут вздрагивать от звука моего имени,

самые гордые – станут слугами наших слуг,

самые набожные будут молиться моему слону, как ангелу,

самые красивые их женщины

будут вытворять с нашими необрезанными предметами

невиданные чудеса

Он повернется к ним задницей, их Всевышний.

И тогда их священники запоют псалмы ненависти.

Им просто ничего не останется,

как возненавидеть Того, кого они любят сильнее себя.

Мои уши станут свидетелями вопля отречения

самого верующего народа от самого божественного Бога!

В народной памяти сохранилось предание о матери и семи ее сыновьях, которых лично Антиох принуждал принять новую веру, но все семеро предпочли смерть отступничеству.

Монолог

МАТЕРИ, ПОТЕРЯВШЕЙ СЫНОВЕЙ

Господи, вот я стою перед Тобой -

уже без моих мальчиков, налегке.

Семеро моих сыновей, как Ты того пожелал,

один за другим, на глазах у всего Израиля

сложили головы с Твоим именем на устах.

Спасибо Тебе, Господи, что ты помог им выдержать

назначенное Тобой испытание.

Кажется, я догадываюсь о замысле Твоем -

оставить грядущим поколениям

достойный пример мужества

Спасибо тебе, Всеблагой,

что выбор Твой пал на нашу семью.

Меньшенький так хотел жить,

жуткий страх сверкал в его глазах,

он боялся смерти больше, чем Тебя, Господи,

прости ему этот грех,

когда душа его предстанет перед Тобой.

Он прижался к моему животу,

будто хотел обратно втиснуться туда.

Шестеро старших ушли из жизни, как настоящие герои -

ни у одного не задрожала ни одна жилочка,

а младшенького убила я, Всеблагой.

Если бы я не сказала «Сын мой...»

и не развела вот так руками,

он смирился бы перед Антиохом,

отрекся бы от субботы,

поклонился бы идолам,

откусил бы обгорелое свиное ухо,

которое ему совал в рот начальник язычников, -

он был готов ради жизни на все.

Я его остановила,

в моих глазах он прочитал Твой приговор.

Он был целиком в моей власти,

он подчинился мне,

как сухой листочек подчиняется ветру,

как я подчиняюсь Тебе, Господи.

Те шестеро пошли на смерть, как на свадьбу,

даже если бы я их удерживала,

они бы не изменили решение,

а этого я убила.

Держи его душу возле себя, Всевышний,

пусть он найдет в этом утешение,

ему его жизнь была дороже Тебя, но не дороже меня,

я была между вами.

Господи, смилуйся над Израилем,

не заставляй больше матерей совершать подобное.

Целые еврейские поселенияушли в горы. В 167 году произошло одно из самых крупных сражений в военной истории Израиля. Еврейские отряды возглавлял Иегуда Маккавей.

Монолог

ИЕГУДЫ МАККАВЕЯ

Братья, воины Израиля.

Мужья и женихи самых прекрасных женщин в мире.

Через несколько часов нам предстоит

тяжелая мужская работа -

Уничтожать врагов нашей веры,

коварных, озверелых, не считающих нас людьми,

многократно превосходящих нас

количеством и вооружением:

на каждого из нас их приходится больше,

чем у каждого из нас имеется рук и ног.

Они пойдут на нас, как слон на козу.

Но мы не козы, мы евреи,

нас всегда было и всегда будет меньше,

чем наших врагов.

Это наша судьба – побеждать не числом, а умом,

побеждать мощью нашей любви к Всеблагому.

В стане врага уже ожидают нашего поражения

купцы, торгующие рабами,

мы им обещаны задешево – продавать будут оптом,

по сто, по двести человек в одни руки.

Наше поражение с ликованием встретят

не только язычники,

но и тысячи наших бывших единоверцев,

изменивших Завету.

Неужели мы утешим подлое отступничество?

Неужели возрадуем предавших Всевышнего?

Все они ждут нашего поражения,

чтобы убедить себя, что Всеблагой – наша выдумка,

что мы – сошедший с ума народ, народ-выродок,

уничтожить который под корень – великое благо.

Братья!

Любовь не бывает общей – каждый любит в отдельности,

только я знаю, как я люблю Господа,

только ты знаешь, как ты любишь Господа,

в душе нет свидетелей,

свидетелем станет наша победа или наше поражение,

завтра утром может наступить конец Израилю.

Как мы не можем не дышать,

так мы не можем не победить завтра,

как мы не можем не думать о наших семьях,

так мы не можем не победить завтра,

как мы не можем не мечтать о времени,

когда Иерусалим будет свободен

и в Храме Соломона снова зазвучат наши молитвы,

так мы не можем не победить завтра

Пусть наша победа накроет продажные души

черной волной тоски, которая сведет их со света,

пусть наша победа вознесется в утреннее небо,

как благодарственная песнь Всеблагому.

Берегите себя в бою.

Даже погибнуть каждый из нас имеет право

только после того, как уверится,

что мы побеждаем,

умереть раньше – все равно что сдаться в плен,

мертвый воин – предатель.

Братья, бойцы Израиля.

Не забудьте пописать перед боем,

чтобы ничего не сдерживало вашу ярость.

С Богом.

Немногочисленная, но сильная духом армия Иегуды Маккавея нанесла войскам Антиоха сокрушительный удар. Бойцы Маккавея освободили Иерусалимский храм.

Монолог

СВИДЕТЕЛЯ ЧУДА

Посмотрите на меня, люди и коровы,

деревья и разбитые стены Иерусалима,

перед вами самый счастливый еврей на свете.

Всеблагой на моих глазах сотворил неслыханное:

только что это произошло – я еще не могу опомниться,

душа еще дрожит от радости и страха

В Доме Соломона разлитый по лампадам Меноры елей,

которого не могло хватить даже на одну ночь,

горел непрерывно восемь суток.

Он не сгорал. Он начал сгорать только час назад,

когда принесли первый кувшин

с новым освященным маслом.

Эта жидкость, будто имела разум,

ждала восемь дней и ночей.

О, эти великие дни и ночи,

незабываемые восемь суток

после вызволения Храма из плена язычников!

Я был в том отряде,

который первым вошел в святилище:

увидев, что сотворили там варвары,

мы превратились в каменные столбики от ужаса.

Храм был разграблен, загажен,

сотни солдат в течение трех с половиной лет

испражнялись внутри и снаружи,

самое благоуханное место Израиля

источало зловоние.

Сам Иегуда Маккавей,

чье сердце казалось стальным, не выдержал -

опустился на колени среди развалин и заплакал:

крупные желтые слезы катились из глаз,

вся борода была мокрой.

Это он распорядился очистить святилище,

зажечь Менору.

Увы, мы нашли только один небольшой кувшинчик

с неоскверненным маслом,

Иегуда велел священникам

залить, сколько есть, зажечь,

а нам приказал к полуночи хоть под землей

отыскать еще кувшины с елеем.

Мы искали весь день,

молились и искали, искали и молились,

но Бог не помог нам.

Когда мы, понуро опустив головы,

вернулись с пустыми руками,

ожидая увидеть мрак черноты,

мы увидели чудо:

огни Меноры вовсю пылали,

а вокруг пели, плясали, веселились евреи.

«Смотрите, смотрите!» – кричали нам,

и мы заплакали от счастья.

Когда я раньше читал Тору – как море расступилось,

чтобы евреи могли уйти из египетского рабства,

я говорил себе: «Ой, это неправда -

как могут воды стоять стеной, образовать проход?»

Я боялся признаться, но в глубине души не верил.

«Ну как это может быть, – кричала душа, – ну как, как?»

Теперь я знаю как: ты просто стоишь и смотришь,

а в это время происходит то, чего быть не может.

Быть не может, а происходит.

Не может быть, а есть.

О, Всевышний мой, Родненький,

какая это радость – доверять Тебе полностью,

не сомневаться, что Ты можешь творить невероятное!

Какой камень свалился с души моей!

Теперь совсем другое дело, совсем другая жизнь.

Я не верил – и уверовал,

я не мог себе представить,

теперь буду всю жизнь об этом рассказывать.

О, Всеблагой, отныне я буду твердить

на каждом углу Иерусалима:

«Никогда не будет свободен тот,

кто не верит в способность Всевышнего

творить чудеса».

Content

А. Гельман
Последнее будущее

I

II

III

IV

V

VI

VII ЧЕТЫРЕ ГОЛОСА ВЕЧНОЙ ПАМЯТИ