Эдуард Тополь

Кремлевская жена

День первый

Пятница, 9 сентября 1988 года

1

15.40

Она откинула вуаль шляпки, сняла темные очки и спросила:

– Вы меня знаете?

«Идиотка какая-то, – подумала я, – ну кто в наше время носит шляпки с вуалью!»

Но странная узнаваемость ее по-татарски округлого лица уже поразила меня, словно я сотни раз видела эти бледно-серые глаза, этот курносый нос и короткий рыжий перманент прически… Где же? Когда?..

– Меня зовут Лариса Максимовна Горячева. Вы разрешите войти?

Наверное, от изумления у меня отвисла челюсть, как у врожденной дебилки. Лариса Горячева – ко мне?!

Грязная половая тряпка в руках, заткнутый за пояс подол юбки, мокрые босые ноги и идиотское выражение моего лица все-таки задержали Горячеву на пороге, она спросила:

– Вы Анна Ковина, не так ли?

Я тупо кивнула:

– Да… я…

Тяжелая капля упала с тряпки мне на колено, и я всей кожей ощутила, как она катится по ноге и как гостья следит за ней. Затем Горячева с некоторым сомнением осмотрела меня снизу вверх и перевела взгляд на комнату, если, конечно, можно назвать комнатой мою чердачную клетушку с косыми балками, подпирающими низкий и плохо побеленный потолок. Но что можно снять за сорок рублей в месяц у этих полтавских куркулей? К тому же сегодня у меня как раз отгул за два ночных дежурства по угро, и я затеяла уборку. Слава Богу, хоть лежак, который стоит на кирпичиках, накрыт красивым покрывалом, сшитым из заячьих и лисьих лапок, – моя память о работе на Крайнем Севере[1]. И на этом покрывале, возле подушки, сидит большой плюшевый медвежонок, которого я таскаю повсюду со студенческих лет… Но остальное – тумбочка, стул, табурет, гладильная доска и кривой торшер с рыжим абажуром – все сдвинуто в угол, к комоду. А больше никакой мебели у меня нет, три вешалки с юбками и блузками да парадный китель с погонами старшего лейтенанта милиции просто висят на гвоздях, вбитых в потолочные балки. Да в углу – два ящика из-под пива покрыты куском листового железа, и на этом железе стоит электроплитка – вот и вся моя кухня…

Наверное, именно милицейский китель да пистолетная кобура, лежавшая на комоде рядом с лифчиком, убедили Горячеву в том, что я – это я, Анна Ковина, старший следователь Полтавского городского уголовного розыска. Она чуть пригнула голову в низкой двери и вошла, а я очумело метнулась по недомытому полу к комоду, выдернула верхний ящик и одним жестом мокрого локтя ссыпала в него все, что на этом комоде лежало, – лифчик, кобуру с пистолетом, тушь для век и еще какую-то косметику. Затем – через «Извините!» – быстро – поспешный шаг к стоящему посреди комнаты ведру с грязной водой, хватаю его за дужку, выношу из комнаты на лестницу и только там оправляю на себе юбку, слышу снизу, из квартиры хозяйки, бубнящий «Голос Америки», утираю плечом какую-то паутину со щеки и на всякий случай быстро трясу головой из стороны в сторону – уж не померещилась ли мне эта Горячева?

Но, вернувшись в комнату, убеждаюсь – не померещилась. Больше того, она уже освоилась тут, подвинула табуреточку от комода к окну и села, расстегивая верхние пуговки серого летнего плаща, который был ей явно велик. При этом взгляд ее – быстро и настороженно – за окно, вниз, на улицу…

Я тоже выглянула в окно. Неужели она пришла пешком?!

Наша тихая и сонная улица была пуста, только поодаль, на углу Карла Либкнехта, в теплой пыли спала, нажравшись свежеопавших каштанов, худющая, как собака, свинья моей хозяйки Розка. А по мостовой шла чья-то гусыня, покачиваясь и покряхтывая, как старая еврейка, – вела свой выводок в заросли крапивы. За этими зарослями был обрыв с видом на яблоневые садики, тихую речку Ворсклу и белую беседку, в которой когда-то сидел перед Полтавской битвой не то Петр Первый, не то Карл Девятый. Но сейчас и беседка заросла бурьяном, и все выглядело непотревоженным и сонным, как обычно. Даже соседские собаки лениво дремали в тени своих будок, не обращая внимания на назойливых жирных мух. А ведь если бы здесь появилась машина (тем более – полагающийся Горячевой правительственный лимузин!), то не только я услыхала бы мотор, но и вся улица высыпала бы из своих беленных известкой хат, не говоря уж о собаках…

Лишь теперь я взглянула на туфли Ларисы и мысленно выругала себя маточком. Следователь называется! Светлые туфли-лодочки Горячевой в таком густом налете пыли, что можно и не смотреть на улицу! Конечно, она пришла пешком, причем не из-за угла, где могла оставить машину, а издалека. Черт возьми, неужто она шла пешком от центра – из обкома партии? Но почему?!

Я мысленно представила, как она идет по полтавским улицам в этом слишком длиннополом плаще, в шляпке с вуалью, в темных очках и в белых на каблучках лодочках – по сухой жаре, смешанной с пылью мостовых, кое-где развороченных из-за вечного ремонта. Мимо остервенелых очередей возле каждого магазина… Мимо шпаны, шляющейся по улицам от безделья или кайфующей от наркотиков и самогонки… Только полное отупение наших полтавчан могло позволить Горячевой пройти неузнанной. И даже не отупение, а, если быть точной, дофенизм – новое словечко, произведенное от слов «до фени». Этим летом пустынные магазинные полки и уже полный и повсеместный хозяйственный бардак в стране выпарили в народе последние надежды на перестройку, и теперь людям настолько все стало до фени, что они ходят по улицам от одной очереди к другой, как сомнамбулы, – не видя друг друга, а запоминая лишь приметы того, за кем они заняли очередь: тут – за маслом, там – за зубной пастой, в третьем месте – за помидорами. Даже на Ларису Горячеву никто не обратил внимания! Хотя она – именно она, больше, чем сам Горячев, – уже давно стала эпицентром всех анекдотов и всеобщей ненависти!

Все еще глядя на запыленные туфли своей нежданной гостьи, я пыталась собраться с мыслями. Разве было сообщение о приезде Горячевых на Украину? Нет, иначе нас, милицию, подняли бы по тревоге еще как минимум за неделю до их появления, и мы стремительно и без церемоний чистили бы улицы от алкашей, наркоманов, рэкетиров, бродяг, бомжей, спекулянтов, хиппарей и фарцовщиков, запихивая их в КПЗ, колонии и прочие ИТУ – исправительно-трудовые учреждения. И в магазинах появился бы кое-какой дефицит как свидетельство заботы местного начальства о нуждах трудящихся, и на мясные талоны стали бы продавать не только кости, но даже мясо, а уж воду-то наверняка дали бы в водопровод не раз в неделю, а каждый день, чтобы к приезду правительства население не воняло недельным потом…

Между тем Горячева с неловкой улыбкой сняла с ног туфли и, нагнувшись, потерла ступни. Для ее возраста у нее были замечательные ноги, ну просто кегельные! Но на ступнях, возле больших пальцев выпирают косточки. «Отложение солей – болезнь стариков и солдат», – почти механически подумала я и мысленно поздравила себя с тем, что возвращаюсь к логическому мышлению. Именно эти косточки на ногах Горячевой почему-то сразу сняли с меня чувство неловкости за свою комнату и свой затрапезный вид. Я даже вспомнила, что в «Тканях» на углу Фрунзе и Шевченко завмаг отложила для меня шесть пакетов болгарских ниток «мохер», но если через полчаса я не приду за ними, то она будет вынуждена продать их, чтобы ее не прихватил ОБХСС или народный контроль. Но уйдет ли эта Горячева через полчаса?

– Извините, – сказала она. – Вы не дадите попить что-нибудь? – И опять с сомнением оглядела мою комнатушку: холодильника у меня не было, водопроводного крана – тоже.

– Конечно! Минуточку!.. – Я метнулась к тумбочке, достала чашку и бегом спустилась во двор – там у нас водопроводная колонка. Если в колонке есть вода, загадала я, то, значит, это я, дура, каким-то образом прошляпила сообщение о приезде Горячевых. Или мой шеф майор Тимощук не захотел отрывать меня от охоты за ворами автомобильных покрышек – три дня назад эти гады свистнули все четыре колеса с «Волги» самого председателя Полтавского горисполкома!

Конечно, воды в колонке не было, хотя я старательно покачала ручку. А из-за тына, из открытых окон соседней хаты старика Гринько доносился голос киевского радиодиктора:

«В Москве Военная коллегия Верховного суда СССР закончила оглашение обвинительного заключения по уголовному делу в отношении бывшего заместителя министра внутренних дел СССР Юрия Чурбанова и еще восьми генералов узбекского министерства…»

Я усмехнулась: всего три года назад молодой, грудастый генерал Чурбанов, зять Брежнева, приезжал в Воронеж инспектировать нашу милицейскую академию, и, Боже мой, как ходили перед ним на «цырлах» даже старые милицейские зубры-профессора и начальники кафедр! А теперь этот самый Чурбанов – на скамье подсудимых…

А в голове билось: «Господи, Горячева! Ко мне! Зачем? А тут даже воды нет!»

Тут я принюхалась – вместе с голосом украинского диктора из окон соседней хаты выплывал прогоркловато-приторно-кислый запах. Конечно! Опять этот старый Гринько гонит картофельный самогон! Сталинский живоглот! Я уже шесть раз его предупреждала! Но знает, сука, что я не стану стучать на соседа, и вот – наглеет. Тем более что у него старший сын – майор воюет в Афганистане и старик в любой день может получить похоронку…

Я еще покачала ручку водопроводной колонки, но – без толку. Я ринулась к Лидии, хозяйке моей хаты. Этой прохиндейки, конечно, дома нет – она целыми днями ошивается в очередях за импортным дефицитом, чтобы прокормить четверых детей, прижитых по дружбе народов от курсантов местного летного училища. Но дети всегда дома и сами себя обслуживают. Вот и сейчас два младших сына Лидии – близнецы-палестинцы Василь и Русланчик – голяком сидели на кухне на горшках, а десятилетняя египтянка Маруська жарила им картошку на свином сале, и раскаленная сковородка шипела и швыряла вокруг себя горячие брызги.

– Маруська, я за водой! – сказала я, пробегая через кухню к ванной-туалету. Вообще по детям Лидии можно судить о развитии наших международных отношений: пятнадцать лет назад в Полтавском летном училище учились одни кубинцы, в результате старшая дочь Лидии Оксана родилась смуглой и большеглазой и уже сейчас с успехом заменяет свою мать на танцплощадке того же училища и в кустах вокруг него. После Оксаны у Лидии родился мелкокалиберный вьетнамец Степан (в прошлом году она спихнула его в суворовское училище), затем египтянка Маруся, а три года назад мои любимчики – близнецы Василь и Русланчик. Правда, нынешнее потепление советско-израильских отношений приводит Лидию в беспокойство, и она периодически орет Оксане: «Имей в виду, если сюда жиды приедут учиться, я тебе дырку сразу зашью!» Но пока израильские летчики учатся неизвестно где, Оксана и без них сделала уже два аборта и теперь, отходя от последнего, валяясь на диване в гостиной, смотрела киевское телевидение и одновременно слушала «голоса из-за бугра»:

«Проживающий в США, штат Вермонт, лауреат Нобелевской премии Александр Солженицын получил телеграмму от советского комитета „Мемориал“ с приглашением войти в состав общественного совета по руководству созданием мемориального комплекса жертвам сталинских беззаконий и репрессий…»

В туалете прямо в ванне стояли два ведра, корыто и стеклянные банки с запасенной впрок водой. Зеленые мухи влетали в открытое окно и спешили на кухню, на запах жареного.

Маруська крикнула мне из кухни:

– Мать за маслом стоит. Ты масло возьмешь за мохер?

– Не знаю! – крикнула я в ответ, в сомнении осматривая черпак, лежащий на прикрытом фанеркой ведре. И снова крикнула: – У вас черпак мухами засиженный!

Маруська не ответила, а я зачерпнула воду из ведра своей чашкой, сполоснула ее, вылила в ванну и набрала снова – теперь уже полную чашку.

«– Станет ли Киев безалкогольным городом? – по-украински сказал телевизор в гостиной, заглушая уплывший куда-то по волне „голос“. – Слухи о том, что с нового года в Киеве прекратится продажа спиртных напитков и табачных изделий, можно сейчас услышать везде: в магазинах, на рынках, в общественном транспорте…»

Осторожно неся через кухню полную чашку воды, я спросила у Маруськи про Василя и Руслана, которые тужились на горшках и от напряжения выпучили на меня свои и без того выпуклые глаза:

– А их отец мусульманин или христианин?

– А хто знае! А шо? – сказала Маруська, размешивая картошку в сковородке и отскакивая от брызг горячего свиного сала.

– А мусульмане сало не едят…

Шмель полз по бронзовому плечу Русланчика, и Василь что есть силы шлепнул его ладонью – аж расплющил. И захохотал победно. А Русланчик заплакал…

– То жиды сало не идят, – сказала мне Маруська. – А нам можно…

Мне было некогда спорить с ней, я поднялась по лестнице к себе на чердак, стараясь не расплескать воду.

– Спасибо, – сказала Горячева. – Извините, я не знала, что так далеко…

– Ничего… – сказала я. – Пожалуйста…

Она внимательно осмотрела чашку, но воду выпила с жаждой, утерла кулачком края губ и впервые улыбнулась:

– Спасибо… Вы, конечно, гадаете – с чего это я свалилась на вашу голову?.. Садитесь, пожалуйста…

Я села на стул.

– Вы читаете по-английски? – спросила она.

– Ну… – замялась я. – В общем, да…

Год назад я с отличием окончила Воронежскую милицейскую академию, и, конечно, по английскому в моем дипломе тоже стоит пятерка – на экзамене я без словаря переводила «Тома Сойера». Но это вовсе не значит, что я могу в подлиннике читать Шекспира.

Горячева расстегнула свой плащ и достала из внутреннего кармана чистый плотный конверт, протянула мне:

– Почитайте…

Конверт был без адреса и без марки, незапечатанный, внутри лежала аккуратно сложенная газетная страница на английском языке. «ENGLEWOOD WEEKLY NEWS» – прочла я название газеты и вопросительно поглядела на Горячеву.

– Разверните… читайте… – сказала она.

Я развернула газетный лист, он был размера «Московских новостей» или «Недели», но выглядел совершенно иначе, чем наши газеты. Половину страницы занимал гигантский заголовок:

PREDICTIONS FOR 1988

OUR LOCAL PSYCHIC PEERS INTO NEXT YEAR – MONTH BY MONTH[2]

И затем шли предсказания, которые я медленно переводила сама себе:

«ФЕВРАЛЬ: Восстания в Израиле и Тибете; гигантский взрыв на Кипре.

МАРТ: «Мисс Америкой» станет брюнетка из Техаса; суд над крупным чиновником из Белого дома; в Европе арестуют советских шпионов; на Кавказе и в Израиле – кровь, смерть, восстания.

АПРЕЛЬ: На праймериз победят Буш и Дукакис…»

Я взглянула на дату в газете «December 24, 1987» – значилось под газетным заголовком. Черт возьми, если это не фальшивка, то этот прорицатель просто гений: кажется, в феврале действительно началось восстание палестинцев в Израиле, а в марте – это я уж помню точно! – в марте на Кавказе, в Сумгаите, азербайджанцы резали армян, потому что армяне потребовали вернуть Армении Нагорный Карабах, который Сталин подарил Азербайджану в двадцатые годы. А в апреле в США определились претенденты на Белый дом – Буш и Дукакис, мы это недавно прорабатывали на политчасе…

– Прочтите на другой стороне, – сказала Горячева, пристально следившая за моим лицом.

Я перевернула газетную страницу. Здесь под гигантским заголовком:

ENGLEWOOD PSYCHIC GIVES YOU —

MONTH BY MONTH —

WINDOW ON THE FUTURE![3]

шло подробное, по месяцам, изложение предсказаний. И первое, что бросалось в глаза, – предсказания на август и сентябрь, обведенные красным фломастером:

«АВГУСТ:

Крупные забастовки в Польше.

Генерал Ярузельский вступит в переговоры с Валенсой.

В США произойдет скандал вокруг кандидатуры на пост вице-президента.

В авиакатастрофе погибнет глава мусульманского государства.

СЕНТЯБРЬ:

В Москве будут судить генерала, родственника бывшего советского лидера.

Черный король бокса попадет в автомобильную аварию.

Ужасный ураган разрушит восточное побережье Мексики.

Израиль выведет в космос спутник.

В Москве произойдет покушение на Михаила и Ларису Горячевых…»

Последние строки были подчеркнуты трижды.

Я подняла глаза на Горячеву: сегодня 9 сентября, уж не собирается ли Горячева прятаться на моем чердаке от этого покушения?

– Вы все поняли? – сказала она.

– Что именно? – спросила я на всякий случай.

– Ну… – Она нервно дернула головой. – После того как вы прочли предсказания на прошлые месяцы, вы поверили этому предсказанию?

Нужно сказать, что я действительно не усомнилась в нем, хотя обычно ко всяким гаданиям и пророчествам отношусь с презрением. Однако в ряду уже сбывшихся пророчеств – восстание палестинцев в Израиле, волнения в Польше и Армении, скандал вокруг избранника Буша на пост вице-президента, суд над Чурбановым – в ряду этих пророчеств, сбывшихся точно по расписанию, предсказание покушения на Горячевых вовсе не выглядело дешевой газетной фантастикой. Честно говоря, в запуск израильского спутника я меньше поверила, чем в это покушение.

Но я сказала уклончиво:

– Ну… нужно все-таки подождать – запустят ли израильтяне спутник…

– Запустят, – хмуро сказала Лариса и встала. Под плащом на ней был какой-то зеленый сарафан в косую желтую полоску – некрасивый и с явно завышенной талией. – Наша разведка точно знает: ровно через неделю израильтяне запускают первый спутник… – Она нервно прошла по комнате. – А поскольку мы идем сразу после этого пуска, то… У нас есть только неделя…

«Как бы она не наткнулась головой на косую потолочную балку», – подумала я, но тут Горячева круто повернулась и буквально выстрелила в меня вопросом:

– Только неделя – вы понимаете?! Вам когда-нибудь приходилось жить под дулом пистолета?

– Ну чтобы жить – нет… – сказала я. – Но пару раз в меня стреляли…

Она продолжала пристально смотреть на меня, я объяснила:

– Ну, один раз в Сибири во время ненецкого восстания… А второй – здесь, на Украине, при аресте банды рэкетиров…

– Да, я знаю, – сказала Горячева и опять пошла по комнате. – Но это не то. Вы были в деле, в операции, вы знали своих противников… А здесь… – И вдруг резко оборвала себя, спросила в упор: – Скажите, вы за нас или нет?

Кажется, в этот день я все-таки плохо соображала – я спросила:

– За кого – «за нас»?

Она поморщилась от моей тупости:

– Ну вы за Горячева или против? Сейчас вся страна разделилась на тех, кто за нас, за перестройку, и кто – против. Вы где? Только честно!

Ее серые глаза сузились, отчего широкие подглазные дуги обозначились еще шире, и она еще больше стала похожа на татарку. А я разозлилась. Мне не нравилось, что она вот так запросто говорит «мы», «нас», «нам», словно она член Политбюро и секретарь ЦК. А кроме того, лично нам, милиции, вся эта горячевская перестройка не принесла ничего хорошего. Мало нам было при Брежневе обычной преступности – грабежей, жулья, наркоманов, изнасилований и диссидентов, так теперь Горячев добавил – самогонщики, рэкет кооперативов, уличные демонстрации. И все нам орут: «Принять меры! Обеспечить порядок!» Но стоит действительно «принять меры», как тут же вопли в обнаглевшей прессе, даже местной: «А на каком основании? А по закону ли?»… Но скажите: а вести одновременно шестнадцать уголовных дел при зарплате 190 рублей в месяц (и это с погонами!) – по закону? А талоны на 1,5 килограмма мясных изделий в месяц – по закону? Интересно, как я могу ловить банды рэкетиров, автомобильных воров и самогонщиков, если в день мне положено только 50 граммов мяса, да и то – не мяса (если бы мяса!), а так называемых мясных изделий: лярд, потроха, обрезки и еще неизвестно чего, что на мясокомбинате добавляют в котлетный фарш. А попробуй теперь, как раньше бывало, сунься, пользуясь своей милицейской формой, без очереди в магазин – публика тебя обложит! Нет, нам, милиции, вся эта горячевская перестройка ни к чему…

Но я сдержала себя, спросила с улыбкой:

– Вы всех опрашиваете таким явочным порядком?

Горячева не смягчилась, продолжала глядеть пытливо:

– Все-таки я хотела бы услышать…

– Ну, я за перестройку, конечно… – ответила я принужденно.

– Но!.. – продолжила она за меня. – Это «но» есть у каждого. Одним не нравится, что мы трясем Сталина и Брежнева, другим – что мы трясем всю систему… Ладно, сейчас не время для дискуссий. Нам нужна ваша помощь. Потому что если нас убьют, то, согласитесь, никакой перестройки не будет – ни с вашим «но», ни без.

Моя помощь?! У Горячева есть армия, КГБ, личная охрана, войска спецназа… Неужели при такой мощи еще нужна я – провинциальный милицейский следователь? И вообще – как я могу им помочь?

Конечно, даже если эти вопросы не были написаны крупным шрифтом на моей физиономии, их можно было легко предвидеть. Но Горячева не стала отвечать на них, она сказала:

– Посмотрите в левый нижний угол этой газеты.

Я посмотрела. В левом углу газеты была фотография молодой – не старше тридцати – брюнетки и подпись: «Psychic Stephany Grill the maior events of 1988»[4]. Так вот как выглядит этот гениальный предсказатель! Не старше меня…

– Теперь слушайте, – сказала Лариса. – Там, в Америке, все давно забыли о предсказаниях этой мелкой газетенки. Но не я. Я эту страничку храню с января. И вы понимаете: по мере того как сбывались эти предсказания, я теряла сон. Хотя я марксистка-материалистка, но любой на моем месте потерял бы голову, не так ли? Короче, месяц назад я поручила одному человеку найти в Америке эту Стефанию Грилл. Я хотела, чтобы она описала, когда и как конкретно произойдет это покушение. За любые деньги, как вы понимаете. Ну, он нашел ее во Флориде, это флоридская газета… Но она сказала, что на таком большом расстоянии она только чувствует событие, но не может увидеть подробностей. Конечно, мы тут же предложили ей приехать в Москву. Инкогнито, чтобы пресса ничего не разнюхала. Ведь наша пресса сейчас тоже способна на любые трюки. Короче, три дня назад она прилетела – кружным путем, через Сидней и Токио. Я оставила мужа в Крыму – он сейчас в отпуске, вы знаете? – и сама встретила ее в Москве и отвезла в гостиницу. Но она так устала от полета, что никакого разговора по делу у нас не было. Она лишь сказала, что, как только увидела меня, ее ощущение опасности вокруг меня возросло в десятки раз. И тут же легла спать, чтобы наутро на свежую голову заняться работой. Но наутро ее уже не было в гостинице! Исчезла! При этом дежурная по этажу клянется, что никто к ней в номер не входил и никто из номера не выходил, но она – исчезла! И главное, я сама выбрала этот «Пекин» – вы знаете, эта гостиница в центре Москвы самая тихая, даже без проституток! И номер на пятом этаже – не могла же она вылететь в окно! Хотя черт ее знает? Короче, я подняла на ноги всех – КГБ, МВД! Но… Прошло уже двое суток, а у них никаких следов! И мне это не нравится. Чтобы КГБ и МВД не могли найти в Москве человека?! Они просто дурят мне голову! А муж в Крыму, он не хочет понять, насколько это серьезно… Поэтому я приехала к вам. На Западе существуют частные детективы, у нас до этого еще не дошли, вы будете первая. Вы согласны?

Я с трудом успевала следить за этим потоком слов, чтобы выделить суть: американская гадалка, предсказавшая покушение на Горячевых, прилетела по приглашению Ларисы в Москву и на следующий же день исчезла из гостиницы. Ни КГБ, ни МВД не могут ее найти уже двое суток. И Горячева хочет, чтобы я…

– Но почему я?! Как вы вообще обо мне узнали?

– О, это просто! – Лариса пренебрежительно повела головой. – Мне нужна неприметная личность, про которую и подумать невозможно, что она будет конкурировать с КГБ и МВД. Я запросила в МВД списки выпускников милицейских академий за последние пять лет, прочла характеристики на восемнадцать женщин-отличниц и остановилась на вас…

– Я самая неприметная? – усмехнулась я.

– Нет, – сказала она серьезно. – Вы самая молодая и, судя по характеристике, самая талантливая. Кроме того, у вас нет ни мужа, ни детей, то есть никто не будет интересоваться, куда вы исчезли на неделю или на две.

Прямо скажем, это тоже был сомнительный комплимент. Но что правда, то правда – в Полтаве у меня нет ни друзей, ни любовника. Но я сказала:

– А как же на работе в угро?

– Значит, вы согласны? – тут же спросила Лариса.

Я отметила про себя ее хватку. Эта женщина ничего не пропускает. Она может терпеливо объяснять вам самые простые вещи, но при первой же возможности срезает путь и прорывается к сути – к тому, что задумала. Но как же мне быть? Конечно, это шикарно – стать личным сыщиком Ларисы Горячевой! Даже если еще полчаса назад я относилась к ней, как все вокруг – без приязни. Но – конкурировать с КГБ и МВД!

Теперь уже я, а не она прошлась по комнате.

– Я знаю, о чем вы думаете, Аня, – мягко сказала Горячева, впервые назвав меня по имени. – Это дело действительно непростое и опасное. Миша может считать, что это мои женские причуды, и дай Бог, чтобы так и оказалось, но… Эту гадалку мог похитить только тот, кто планирует убить нас. И если КГБ и милиция морочат мне голову… Вы понимаете? Они и вам станут мешать! Но что же мне делать? Вы должны найти эту американку до того, как меня и Горячева прикончат. Потому что пока мы живы – мы вам, конечно, гарантируем защиту и протекцию. Но если нас убьют, то сами понимаете…

Я обратила внимание, что все эти слова «прикончат», «убьют» она произносила так буднично, словно уже привыкла к мысли о неизбежности этого рокового события.

– Подождите, не так все трагично… – сказала я. – В конце концов что она предсказала? Что будет покушение. Но покушение – это еще не убийство. Я никакой не медиум, но если допустить, что эта американка может каким-то образом принимать сигналы из будущего, то – подумайте сами – сигнал смерти, убийства должен быть сильней сигнала просто покушения. И значит, эта гадалка предсказала бы убийство, а не просто покушение. Верно?

– Вы так думаете?.. – озадаченно произнесла Горячева. – Понимаете, дело в том, что вы, как и я, пытаетесь объяснить феномен этих предсказаний с позиций материализма. Мол, медиум принимает сигнал из будущего. Чем сильней этот сигнал – тем полней информация о предстоящем событии. То есть предсказать ураган легче, чем простой ветер. Поэтому прорицатели предсказывают чаще всего именно катастрофы – ловят сигналы массовой смерти. Следовательно, если медиум уловил в будущем лишь слабый сигнал, то… Но все это чушь! – Она встала и нервно огляделась по сторонам. – У вас нет закурить?

Я беспомощно развела руками: я не курила и не держала у себя курева.

– Все это чушь! – еще ожесточенней проговорила Горячева. – Если событие еще не случилось, то как же оно может издавать какой-то сигнал?! А?! – Горячева повернулась ко мне, посмотрела в упор, а затем подошла вплотную: – Хотите знать мое мнение? Эта гадалка предсказала покушение, а не убийство потому, что судьба еще не решила, чем это покушение кончится! – И она сделала паузу, давая мне время осмыслить эту идею. – Понимаете? Значит, если мы найдем эту американку и она укажет, кто собирается совершить покушение, мы можем их арестовать…

– Но тогда не будет покушения, – сказала я. – Лариса Максимовна, будем логичны. Если вы верите в то, что покушение неизбежно, то какая разница: найдем мы эту американку или нет? Она это покушение отменить не может, а я – тем более, даже если бы я была Джеймс Бонд. Я не могу играть против рока.

– Хорошо, допустим, – сказала она, не сдаваясь. – Но если, например, мы найдем эту американку и она скажет нам, в каком месте будет покушение, – ведь мы можем подстроить так, чтобы никто, ни одна душа не знала, что в этот момент нас в этом месте не будет! Да, будет покушение на Горячева и на меня – скажем, нападение на наш лимузин. Но вместо нас там могут быть загримированные манекены!..

Я смотрела ей в лицо. Только теперь, на этом – меньше шага – расстоянии я разглядела глубокий лихорадочный огонь, который горел в ее глазах. Не нужно быть медиумом, чтобы, увидев это болезненное пламя, сказать, что вокруг этой женщины сгущаются тучи смертельной опасности. Хотя тут, скорей, обратная связь: смертельная опасность, предсказанная медиумом, выжигает душу этой женщины страхом за себя и за мужа.

– Чем это пахнет? – вдруг сказала она и нервно огляделась по сторонам. Я принюхалась. Хата самогонщика Гринько была позади нашего дома – так неужели Горячева даже здесь, на таком расстоянии почувствовала этот специфический, кисловато-прогорклый запах сивухи? Впрочем, когда у человека все чувства обострены до такой степени…

«А ведь она на грани помешательства, – вдруг подумала я. – Конечно, она умеет держать себя в руках – до определенного предела, как почти любой душевнобольной. Но подводить ее к этому пределу опасно, а вот попытаться ослабить пружину…»

– Лариса Максимовна, – сказала я, трогая ее за руку. – Вы очень сильная женщина. Честное слово, это не лесть, поверьте. Я просто не знаю, как бы я выдержала в вашей ситуации…

У нее дрогнули губы. Ее глаза еще смотрели на меня недоверчиво, с подозрением – не прикидываюсь ли я, но губы уже двинулись и расслабились безвольно. Я даже не ожидала, что мне удастся добиться этого так быстро. Я поспешила дожать ее:

– Восемь месяцев жить под этим! Видеть, что все предсказания исполняются одно за другим и что сентябрь приближается неотвратимо, как… – Я не могла подобрать сравнения, хотя в таких случаях чем банальней, тем лучше.

Но Горячева уже перебила меня.

– Да… да, Аня… – прошептала она с полными слез глазами и вдруг ничком рухнула на мою низкую кровать – лежак, стоявший на кирпичиках и укрытый ненецким паласом из заячьих и лисьих лап. – Да, Аня, да! – еще зажато, но уже в потоке отпускающих душу слез восклицала Горячева. – Уже восемь месяцев живу с этим. Это ужасно!.. Это ужасно! Вы не представляете!.. И никому нельзя сказать! Ни детям, ни мужу!..

Я села рядом с ней и стала осторожно гладить ее по вздрагивающим плечам. Пусть выплачется, пусть, ей сейчас это нужно. В конце концов они там, в Кремле, тоже, оказывается, люди…

Тут Горячева повернулась вдруг на спину и, уже не стесняясь своих слез, катившихся по размытой косметике, сказала, держа меня за руку:

– Ну как… как я могла ему сказать?! Ему и без этих предсказаний… Боже, вы себе не представляете, через что нам приходится проходить!.. Каждый день!.. – И она покачала из стороны в сторону головой: – Вы себе не представляете!.. И я держала это в себе, вот здесь… – Она положила левую руку на грудь. – Господи, Анечка, это так трудно!.. А муж ничего не знал. Но теперь, когда погиб в катастрофе этот пакистанский президент, точно как она предсказала… Вы понимаете?! Теперь – наша очередь…

Я смотрела на нее. Количество портретов этой женщины, опубликованное в западной прессе, равно количеству анекдотов, созданных о ней в России. И если бы час назад кто-нибудь сказал мне, что она, Лариса Горячева, будет рыдать на моей кровати, я приняла бы его за психа! Но теперь передо мной вся в слезах лежала уже не первая леди нашей страны, не жена главы государства, а простая баба с истерзанной страхами душой и сеточкой морщин на потерявшем косметику лице. Эта женщина в возрасте моей матери держала меня за руку, называла Анечкой и просила о помощи. Мольба и истерический страх были в ее глазах.

Я спросила:

– Неужели вы собираетесь ввести в стране сухой закон?

– Мы?! – Она оглянулась на меня изумленно. – Нет, конечно! А почему вы спрашиваете?

– Только что по украинскому радио передали: Киев станет безалкогольным городом…

Она страдающе покачала головой из стороны в сторону:

– Какой ужас!.. И вот так во всем, во всем, я же вам говорила!.. Только что начнешь, все доводят до идиотизма! Нарочно, конечно – чтобы выставить Мишу идиотом и настроить народ против нас. Какой ужас! Анечка! – Она резко повернулась ко мне: – Вы поможете нам? Ну, пожалуйста…

2

Продолжение

– Лариса Максимовна, прежде чем принять решение, я должна вас допросить. Но это не формальный допрос, не подумайте! У нас это называется «снять свидетельские показания»… Понимаете, даже если я вам всем сердцем сочувствую, дело есть дело, и оно требует профессионализма, а не эмоций. Ведь и врач, перед тем как лечить больного, должен сделать анализы…

Конечно, последнюю фразу я сказала как бы шутя, чтобы смягчить свою идею насчет допроса, но Горячева уже вставала с кровати и насухо вытирала глаза.

– Я готова, – сказала она и оглянулась в сомнении: – Будете допрашивать здесь?

– Ну, не вести же вас в милицию. Сейчас я наведу тут порядок… – Я выдвинула из комода средний ящик и покрыла его гладильной доской – стол для ведения протокола был готов. – Но прежде чем мы начнем, скажите: почему вы думаете, что эта американка еще жива?

Горячева усмехнулась:

– Потому что если бы ее хотели просто убрать, то ее убили бы прямо в гостиничном номере. Нет, Аня, таких источников информации, как эта гадалка, не убивают…

– Что ж, тогда начнем, – сказала я, доставая из ящика комода портативный магнитофон «Юность», стопку чистой бумаги и шариковую ручку. Хотела еще надеть свой китель, но передумала – Горячева уже и так настроилась на деловую ноту, эти переходы были в ней мгновенны…

СВИДЕТЕЛЬСКИЕ ПОКАЗАНИЯ

гражданки Горячевой Л.М.

по делу исчезновения Стефании Грилл, гражданки США

Протокол допроса от 9 сентября 1988 г., г. Полтава, УССР

ВОПРОС СЛЕДОВАТЕЛЯ: Как и когда вы получили газету «Englewood Weekly News»?

ГОРЯЧЕВА: В самом начале этого года. Точную дату не помню, но помню, что в начале января. Газету мне принес Георгий Арбатов, директор Института США и Канады. У него в институте есть спецотдел, который читает все американские газеты и журналы…

ВОПРОС СЛЕДОВАТЕЛЯ: Все газеты?!

ГОРЯЧЕВА: Конечно. Что тут удивительного? Газеты постоянно выбалтывают массу ценной информации, даже наши. Пентагон и CIA подписаны на все наши газеты, а у нас есть несколько закрытых институтов, которые анализируют западную прессу – американскую, английскую, японскую и прочие. Технические новинки, адреса фирм и даже схемы водопроводных коммуникаций – все это когда-нибудь пригодится… Вот… Ну а у Арбатова в институте человек семьдесят читают американскую прессу, составляют картотеку перспективных политических деятелей и всех сплетен на их счет. И когда этим переводчикам попадается что-то смешное про СССР или про нас с мужем, Арбатов приносит это мне просто так, для фана.

ВОПРОС: А что смешного увидел Арбатов в этом предсказании?

ГОРЯЧЕВА: Нет, он в этот день принес мне не только эту газету, а целую пачку таких предсказаний – сотню газет на двадцати, наверное, языках. Дело в том, что на Западе такая мода – накануне Нового года каждая газета печатает предсказания на будущий год. Вы не представляете, чего они только не предсказывают – и войну с инопланетянами, и любовные романы кинозвезд, и падения правительств, и черт-те что! А про нас с мужем – буквально в каждой газете! То у него будет роман со шведской стюардессой, то обнаружатся его внебрачные дети, эмигрировавшие на Запад как евреи… Ну и так далее… Каждый пророчит свое, но никто ничего хорошего…

ВОПРОС: И вы хранили все газеты и сверяли их предсказания с жизнью?

ГОРЯЧЕВА: А вы бы их выбросили? Конечно, сверяла! Даже по теории вероятности из тысячи предсказаний хотя бы пара могла сбыться. Поэтому еще тогда, в январе, я из всех предсказаний, даже самых бредовых, составила такой, знаете, сводный календарь. Ну, сначала ради смеха. Например, на февраль было восемнадцать предсказаний любовных романов мужа. Со шведской стюардессой, с индийской журналисткой, с поварихой на нашей даче в Крыму, с ленинградской диссиденткой и так далее. Конечно, ни одно из них не сбылось. Но зато сбылось предсказание этой Стефании Грилл насчет взрыва на Кипре: израильтяне взорвали там палестинское судно «Сол фрине». Но я, конечно, не обратила на это внимания. Кого интересует какой-то Кипр?! Но все-таки все эти предсказания меня давили, и в марте я на всякий случай отменила нашу поездку в Швецию. Потому что на март опять было предсказание любовного романа мужа со шведской стюардессой, причем не одно предсказание, а восемь! В восьми газетах в разных концах света как сговорились – шведская стюардесса! Ага. Ну а мы вместо Швеции поехали в Югославию – про Югославию не было никаких предсказаний. Так что видите: можно играть против рока, можно!.. Ну вот… А когда мы вернулись из Югославии и я заглянула в свой календарь, я вдруг увидела, что эта Стефания предсказала события в Нагорном Карабахе…

* * *

Я представила себе жизнь Горячевой и мысленно усмехнулась: оказывается, за все надо платить! Она ездит в Лондон, Вашингтон, Париж и Белград, она купается в роскоши и славе, но при этом дрожит как лист от страха и угроз. И я вдруг поймала себя на том, что почти сочувствую ей. Я вспомнила, как наша пресса издевалась над женой Рейгана за то, что та ходит к какой-то гадалке. Но когда все пророки и прорицатели мира год за годом публикуют предсказания на ваш счет, то, даже если только пара этих предсказаний случайно совпадет с действительностью, вы поневоле станете суеверной, не так ли? А если, как в деле Ларисы Горячевой, предсказания какой-то флоридской гадалки начнут сбываться с точностью движения курьерского поезда, то вообще чокнуться можно! Подумать только: именно в феврале началось палестинское восстание в Израиле – как и предсказано этой Стефанией Грилл! В марте – американский конгресс судит этого антикоммуниста Оливера Норта, а потом резня в Сумгаите и восстание в Нагорном Карабахе – словно запланировано. В апреле – победа Буша у республиканцев и Дукакиса у демократов. В мае…

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

Л.М. Горячевой (продолжение)

ГОРЯЧЕВА: Знаете, как я себя чувствовала в это время? Ужас, поверьте мне, неотвратимый ужас… Как у Анны Карениной перед летящим на нее паровозом… Да… Особенно когда сбылись все предсказания этой Стефании на май, июнь и июль. За предсказаниями остальных газет я уже не следила – мне было плевать на все: на эти выдумки насчет романов мужа со стюардессами, войны с Китаем, нападения инопланетян и прочую галиматью! Но предсказания этой Стефании – они меня убивали. Я не могла уже просто сидеть и ждать своей смерти! Я должна была что-то сделать! Хотя бы выяснить у этой Стефании подробности покушения…

ВОПРОС: Когда и через кого вы с ней связались? Пожалуйста, расскажите подробно, это крайне важно.

ГОРЯЧЕВА: Ну, я не могла поручить это нашему послу в Америке, сами понимаете, я должна была сделать все тихо, без лишних глаз и ушей. Вы понимаете, кого я имею в виду?

ВОПРОС: Думаю, КГБ. Да?

ГОРЯЧЕВА: Верно. Ни для кого не секрет, что большая часть сотрудников нашего посольства в Америке – это гэбня. Но я не хотела их вмешивать в это дело – не хватало еще, чтобы Чебриков поднял меня на смех! Короче, я взяла эту газету и пришла к Добрынину. Он двадцать лет был нашим послом в США и, конечно, хорошо знает, кто там в нашем посольстве сотрудник КГБ, а кто нет. И должна вам сказать, что Добрынин очень серьезно отнесся к этому делу. Я боялась, что он будет смеяться надо мной, а он – нет. Но он сказал, что никому из посольских доверять нельзя. Потому что даже если сотрудник посольства не кадровый гэбэшник, он все равно пишет в КГБ доносы и рапорты, без этого его за границу теперь на работу не пускают. А кроме того, поездка любого сотрудника нашего посольства во Флориду не может пройти незамеченной, ее засекут сразу с двух сторон – и шеф нашей резидентуры, и агенты FBI. Так сказал мне Добрынин. «Ну, хорошо, – сказала я. – А может быть, в нашей миссии в ООН или в торговом консульстве есть чистые люди, то есть не связанные с КГБ?» «Может быть, – сказал он. – Но я таких не знаю…» «Что же мне делать?» – спросила я. И он сказал: «Если вы не хотите ввязывать в это дело КГБ, то у вас остается только одна возможность выйти на эту гадалку – с помощью евреев-эмигрантов…»

ВОПРОС: И вы выбрали этот путь?

ГОРЯЧЕВА: Да. Хотя, конечно, мне было сложно на это решиться. Вы понимаете, я не антисемитка и муж тоже. Мы выше этого. Но все-таки…

ВОПРОС: Извините, Лариса Максимовна, что я вас перебиваю. Прежде чем перейти к евреям, я хочу уточнить: почему вы отвергли первый путь? У вас есть какие-нибудь основания подозревать КГБ в подготовке покушения?

ГОРЯЧЕВА: У нас есть основания подозревать всех! Потому что когда мы начинали перестройку, мы даже не подозревали, на что наткнемся! Вы думаете, мы знали, насколько ужасно положение страны буквально во всем?! Никто не знал, уверяю вас! Могу я встать, походить? Я, когда хожу, лучше соображаю… Понимаете, Аня, Сталин, Хрущев и Брежнев создали такую колоссальную машину обмана населения всякими победными звонами, что эта машина уже работает сама и обманывает даже ее хозяев! Причем буквально во всем, честное слово! Например, сорок лет назад эта машина придумала такую инструкцию: если в детском садике или в школе возникает холера или еще какая-нибудь эпидемия, то пока число жертв не достигло десяти человек, сведения об этих заболеваниях не передавать в Министерство здравоохранения, а сами смерти квалифицировать по иным, случайным причинам! Понимаете? Тиф, чума и холера гуляли по стране, дети умирали, а официально, по данным, которые Министерство здравоохранения передавало в ООН и в Политбюро, – у нас нет никакой детской смертности и вообще – никаких эпидемий! Стерильная чистота от Балтики до Камчатки! Дети болеют только насморком, да и то очень редко… И так во всем – в промышленности, в науке… И Хрущев этому верил, и Брежнев, да и мы с мужем! «Наша система имеет отдельные недостатки, но все равно она самая лучшая в мире! Социализм и коммунизм – высшая ступень развития человечества!» Ну и так далее… Я, Михаил, вы – мы выросли на этом, это у нас в крови. Поэтому мы начинали перестройку, имея в виду перестроить кое-что, отдельные недостатки – центральное планирование, например. Но когда мы дали газетам гласность и они ринулись освещать реальное положение дел во всем – в экологии, медицине и даже в армии, – Господи, ведь волосы дыбом! Это как у хирурга, который собрался вырезать больному аппендицит, а когда вскрыл ему живот – ахнул: у больного рак по всему телу!.. К чему я это говорю?

Она остановилась посреди комнаты и взглянула на меня строго и чуть исподлобья – так лектор проверяет, слушают ли его студенты. Я вспомнила, что «голоса из-за бугра» передавали: Горячева тридцать лет была преподавателем марксизма-ленинизма, из них последние семь лет – даже профессором в МГУ. Почему-то в наших газетах при всей нашей гласности о Ларисе Максимовне Горячевой еще не было напечатано ни слова, хотя на Западе про нее пишут почти каждый день. Так, во всяком случае, говорят все «вражеские голоса», а с их слов – вся наша страна, которая любой слух молниеносно разносит от Балтики до Камчатки с помощью обмена сплетнями в ежедневных очередях… Не знаю, слушали ли лекции Горячевой ее студенты в МГУ, но я ее сейчас слушала. Больше того, я следила за каждым ее шагом по моей комнатухе, стараясь по быстроте ее речи, жестикуляции и резкости походки определить степень ее психоза. Что с ней – просто душевная истерика человека, измученного манией преследования, или что-то серьезней? Конечно, я не врач-психиатр, но и мы, следователи, по курсу «Судебная психиатрия» изучали разные отклонения в психике человека…

ВОПРОС: И все-таки, Лариса Максимовна, имеете ли вы какие-нибудь конкретные данные, чтобы подозревать КГБ в подготовке покушения на вас и товарища Горячева?

ГОРЯЧЕВА: Ах да – мы говорили по поводу КГБ! Помните, когда я спросила, как вы относитесь к перестройке, даже вы сделали недовольное лицо? Мол, вы за перестройку, но… А теперь представьте себе КГБ – всех его полковников, генералов, Чебрикова. Они считают, что только благодаря им мы пришли к власти. Мол, они выдвинули Горячева еще при Андропове и еще тогда, при Андропове, они же разработали всю программу перестройки. И должна вам честно сказать – частично это правда. Первые реформы были действительно намечены Андроповым и его аппаратом. Но любой процесс имеет свои законы развития! Мы дали людям свободу демонстраций, а они стали выходить на улицы с плакатами «Долой КГБ!». То есть перестройка стала наезжать на ее авторов. Но кого стали винить гэбэшники? Конечно, Горячева! А потом началось – Польша, Армения, Прибалтика! КГБ теряет контроль над событиями! И снова – кто виноват? Горячев! Нарушил принципы социального баланса! Понимаете, они придумали эту перестройку и даже само слово «перестройка» первым употребил Чебриков, а теперь они же ищут как бы снова завернуть гайки! А мы им мешаем, понимаете?

ВОПРОС: И это все? Я имею в виду: кроме этих рассуждений, у вас есть какие-нибудь конкретные данные о намерении КГБ устранить товарища Горячева?

ГОРЯЧЕВА: А это разве не конкретно? А кто распускает по стране слухи, что перестройка подрывает основы социализма? А кто вдруг начал афишировать честность Лигачева? А кто выбрасывает на черный рынок видеокассеты про то, что я хожу в бриллиантах, дружу с Кристианом Диором, построила уже пять дач и покупаю вещи за границей на государственную валюту? Да они с самого начала плели козни против меня, чтобы шантажировать этим мужа! Нет, Анечка, куда-куда, а идти в КГБ с этим предсказанием я не могла, поверьте! Уж лучше к евреям! Конечно, идти к евреям, да еще к отказникам мне, Горячевой, не очень ловко было…

ВОПРОС: А разве вы не могли обратиться просто к туристам?

ГОРЯЧЕВА: Ни в коем случае! Ни туристы, ни наши бизнесмены, ни даже обычные евреи-эмигранты не годились! Потому что любой турист может быть стукачом. Или трусом. Если КГБ что-то пронюхает, то расколоть нашего туриста – это для них раз плюнуть. И то же самое – простого эмигранта. Поставят ультиматум: не выедешь из страны, пока не скажешь, о чем с тобой говорила Лариса Горячева! И все – любой может выдать. И только с отказниками – иной коленкор. Чем дольше какой-нибудь еврей сидел в отказе, тем злее он на КГБ и тем подготовленней к их допросам. У них даже есть один тип, который написал специальную книгу «Как защищать себя на допросах», представляете! Короче, когда передо мной встал вопрос срочно найти порядочного человека, я поняла, что отказники – моя единственная надежда. К тому же все остальные туристы, эмигранты – где мне взять их адреса? Спрашивать в ОВИРе или в КГБ? Смешно! А списки отказников мужу вручают каждый месяц – то посол какой-нибудь, а то и сам Рейган, Миттеран, Тэтчер. И в этих списках – и адреса, и телефоны, и даже данные о состоянии здоровья этих отказников – у кого язва, у кого два инфаркта, ну и так далее… Ну вот, остальное понятно. Я выбрала из этого списка несколько кандидатур, но начала с самого ярого антисоветчика – с Виктора Бутмана. По двум причинам – во-первых, он знает английский язык, во-вторых, он специалист по дельфинам.

Собственно, из-за этих дельфинов он и сидел в отказе четырнадцать лет: он был первым, кто стал тренировать дельфинов для армии. А я подумала, что если мы выпустим его на Запад, то его поездка во Флориду ни у кого не вызовет подозрений – там полно дельфинариев. Но, конечно, идти к нему было не очень приятно. Этот еврей доставил нам столько хлопот! Не было ни одной еврейской акции в Москве, в которой бы он не принимал участия! Честное слово! Демонстрации, голодовки, сидячие забастовки в приемной Верховного Совета, тайные школы иврита, обращения в ООН – ну просто какой-то оголтелый еврей, честное слово! Правильно про них в Библии сказано – «евреи – народ жестоковатый». Но я поняла, что именно такой и не продаст меня в КГБ. И я пошла к нему! Представьте себе: он – доктор биологических наук, специалист по дельфинам – работал простым кочегаром в Кунцево, и я пошла к нему в кочегарку ночью, вы представляете?!

Теперь даже я почувствовала, как осенний ветер заносит в окно резкий запах сивухи, к которому еще прибавилось тарахтение мотоцикла и какого-то грузовика. Я поняла, что дальше так продолжаться не может: Горячева от этого запаха и шума становится нервной, да и я начинаю вертеть головой.

– Извините, Лариса Максимовна, – сказала я.

Прямо поверх платья я накинула свой повседневный милицейский китель и вышла из комнаты. Бегом пробегаю двенадцать ступенек вниз по лестнице, толкаю дверь и – густая волна самогона аж шибает в лицо. Так вот в чем дело! Оказывается, этот старпер Гринько вынес во двор, в беседку, свой самогонный аппарат и в уютной тени старой яблони-антоновки, закусывая яичницей с жареными помидорами, под аккомпанемент вещающей по-украински радиостанции «Свободная Европа» торгует этим самогоном открыто в розлив. У калитки его двора мотоцикл с коляской тарахтит невыключенным мотором, рядом – полуторка с полным кузовом какого-то мусора, а водитель грузовика и хозяин мотоцикла во дворе отовариваются в зеленые бутылки из-под «Игристого»…

Я почти без разбега ухватилась руками за верхушку тына и косым отмахом перебросила себя в соседский двор. Клиентура старика Гринько – шофер, мотоциклист и два подростка с пол-литровыми бутылками, увидев мой милицейский китель, прыснули в разные стороны – кто через калитку, а кто через огород, мимо дощатого скворечника-сортира. В беседке на столе «Спидола» сообщала о том, что «советская делегация во главе с членом Политбюро и председателем КГБ Виктором Чебриковым прибыла в Китай на празднование годовщины китайской революции», а рядом со «Спидолой» и большой чугунной сковородкой с яичницей стояли самогонный аппарат, полбутыли сизо-мутного самогона и прочие вещдоки преступного промысла – лейка и мерная колба с отметками по сто граммов. Мухи кружили под яблоней и пикировали на сковородку с остатками яичницы…

Оглянувшись на меня, старик Гринько, маленький, как сморчок, в выгоревшем офицерском кителе без погон, но с орденскими колодками на груди, прикрыл самогонный аппарат и бутыль с самогоном своей спиной и левой рукой. Правой руки у него не было, лет двадцать назад отрезало на заводе.

– Я вас сколько раз предупреждала? – сухо сказала я старику.

– Нэ пидходь! – озлобился он, чувствуя, что на этот раз я не ограничусь словами.

– Я вас шесть раз предупреждала! Мало того, что вражеские голоса на всю улицу, так еще…

– Я нэ разумiю по-кацапски! Пишла ты у жопу!

– Зараз врозумиишь! – сказала я по-украински, легко оттолкнула старика в сторону и протянула руку к бутыли.

И вдруг услышала сзади жуткий крик:

– Ах ты, курва! Кацапка! Убью!..

Даже не оглядываясь, я рывком откинулась в сторону и – просто чудо спасло меня от страшного удара топором, который вонзился острием в дубовую скамейку беседки буквально в нескольких сантиметрах от моего бедра. И тут же рослая, здоровенная, молодая Катюха, сноха старика Гринько – жена его сына Василия, пьяная и беременная, легко выдернула топор из дубовой лавки.

– Падлюка лягавая! Б…ь! – Орала она мокрым ртом и с силой замахнулась на меня снова. Только замах этот получился чуть больше, чем нужно для точного удара – вес топора отнес ее пьяную руку дальше, чем она того хотела.

Это и была моя доля секунды.

Я прыгнула на нее всем телом, думая, что одним ударом выбью, как учили в академии, топор из ее руки. Но не тут-то было! Эта Катюха была раза в два тяжелей меня и в три раза сильней. Хотя мне и удалось сбить ее с ног, но топор она не выпустила, и мы покатились по земле в обнимку, одной рукой я держала Катюхину руку с топором, другой схватила ее за волосы, а она пыталась укусить меня и схватить за горло. Конечно, одного удара коленом по печени или в область матки было бы достаточно, чтобы отключить эту стерву, но при всей моей милицейской выучке я не могла на это пойти – эта сука была беременна, ее круглый живот выпирал из нее, как спелый арбуз. И при этой шести– или даже семимесячной беременности эта стерва была пьяна, сивуха так и разила из ее рта, и еще к этому запаху примешивался какой-то странно-знакомый запах спермы, как в первые минуты после полового акта. «Но ведь Васька уже полгода в Афганистане, – подумала я. И вдруг до меня дошло: – Черт возьми, эта Катюха спит со своим свекром!»

Впрочем, все эти мысли были где-то на окраине сознания или, возможно, оформились словами значительно позже, а в эти секунды я только каталась с Катюхой по пыльному двору, дышала ее дыханием, потным запахом сивухи и спермы и с трудом удержала свое колено от рефлекторного движения садануть Катюху под ее круглое брюхо…

Наконец, вывернувшись из-под этой туши, я оседлала ее спину, а руку с топором дернула на себя болевым приемом. Катюха задохнулась от боли, даже не вскрикнула, а только захрипела, но топор все не выпускала, сука. Ее платье задралось, заголив голую без трусов задницу… А радио в беседке продолжало вещать по-украински:

«– В понедельник, 5 сентября, в Ереване, на центральной площади, состоялся стотысячный митинг ереванцев, требовавших присоединения Нагорного Карабаха к Армении. Собравшиеся несли национальные армянские флаги и скандировали: „Карабах“ и „Независимость“…

Но уже не Катька и, конечно, не «голос из-за бугра» занимали сейчас мое внимание, а этот божий одуванчик Гринько. Под хрипы эфира и мягкий баритон зарубежного диктора старик подкрадывался ко мне с тыла и своей единственной рукой заносил надо мной тяжелую чугунную сковороду. Я резко вскинула к нему лицо, понимая, что, если я уклонюсь сейчас от удара, Катюха вырвется из-под меня.

Старик наткнулся на мой взгляд, как натыкаются на кобру. И – замер. И – это был миг, который решал все.

– Я сломаю ей руку, – сказала я спокойно, зная, что успею это сделать, даже если он опустит мне на голову эту сковороду.

Наверное, именно то, что у него не было одной руки и он знал, что это такое – жить без руки, удержало его. Я увидела по его глазам, что он струсил…

– Отпусти топор, дура, ведь руку сломаю! – сказала я Катюхе и в запарке нажала чуть сильнее, чем хотела – так, что раздался сухой треск сухожилий.

– А-а-а! – завопила она.

Я выхватила у нее топор и вскочила с ним, держа его двумя руками. Теперь они оба уже ничего не стоили – Катька, сидя голым задом на земле, раскачивалась и верещала, что я сломала ей руку и что Васька меня убьет, а старик Гринько так и стоял с поднятой над головой сковородой.

Радио продолжало вещать – теперь что-то насчет развала нашей экономики. Сквозь щели тына и поверх него на нас смотрел интернационал детей моей хозяйки, а с улицы заглядывали в калитку любопытные лица окрестных пацанов и соседей. Но, конечно, ни грузовика, ни мотоцикла с коляской там уже не было…

Несколько секунд я стояла с поднятым топором и не знала, что мне теперь делать. Потом сообразила, подошла к беседке и наотмашь рубанула топором по бутыли с самогоном, которая стояла на столе. Бутыль разлетелась вдребезги, сивуха потекла по столу на землю.

Голопузые палестинцы Василь и Руслан засмеялись от восторга за тыном. Катюха, все еще сидя на земле и нянча свою руку, смотрела на меня с ненавистью, старик Гринько тихо заплакал, а я от его этих слез завелась еще больше. Я знала это чувство и раньше, но только по описаниям подследственных. Чем больше крушишь, ломаешь, бьешь, говорили они, тем больше сатанеешь от того, что кто-то вынудил тебя быть разрушителем, и – крушишь еще больше! Теперь это было со мной: Гринько и Катюха продолжали смотреть на меня, и после бутыли я, к радости Василя и Русланчика, рубанула топором самогонный аппарат – довольно громоздкое сооружение с двумя металлическими бачками и витым латунным змеевиком.

– Не-ет! – словно от боли застонал старик Гринько и закачался, но мне его страдания были «до фонаря»…

Змеевик аппарата, брызнув сивушным соком, раскололся с первого удара, а все остальные части – с третьего или с пятого, уж не помню. Еще одним ударом я смела со стола и лейку, и мерную колбу, а потом бить уже было нечего, разве что «Спидолу», которая от тряски брякнулась на бок, перескочила с мюнхенской волны на киевскую и продолжала вещать по-украински:

– «Ми вже звикли до термiна „нове мислення в мiжнародних справах“ i бачимо реальнi плоди зовнiшньоi полiтiки, яку проводить нинiшне керiвництво Радянського Союзу. Сьогоднi у Кремлi Голова Ради Мiнiстрiв Радянського Союзу товарищ Миколай Рижков прийняв Голову керiвництва компанii „Оксiдентал петролiум“ Армана Хаммера…»

Сумасшедший дом!

Я тряхнула головой, постепенно приходя в себя и остывая. Хотела отшвырнуть топор и уйти, но черт эту Катьку знает – психическая, схватит топор и запустит в голову. Потому сквозь зуд зеленых мух я прошла через двор к дощатому скворечнику-сортиру. Этот Гринько жидится потратить деньги на канализацию и держит во дворе выгребную яму – рассадник антисанитарии! Я толкнула дверцу сортира и швырнула топор в очко. В густом дерьме он утонул, не булькнув. После этого, отряхивая с кителя пыль, я направилась к калитке. Пацаны, торчавшие на улице за калиткой, прыснули в разные стороны при моем приближении. Киев продолжал сообщать новости дня: Громыко принял председателя Европейского парламента, «Фобос-1» продолжает полет к Марсу, советский космонавт Владимир Ляхов и афганский космонавт Абдул Ахат Моманд награждены за совместный полет. Все хорошо, прекрасная маркиза!..

Старик Гринько стоял у беседки и горестно раскачивался из стороны в сторону, наблюдая, как быстро впитывает земля его сивуху.

– Васька вернется с Афгана – пристрелит тебя, – по-русски сказала мне Катька в спину.

– Я вас шесть раз предупреждала, – ответила я уже в калитке и не удержалась, добавила: – Ты своему Ваське кого рожать будешь – сына или брата?

Катька, туго соображая, захлопала глазами, пыталась понять, что я ей сказала. А я дала подзатыльник вертящемуся у меня в ногах Русланчику и ушла домой под его обиженный рев.

ДОПРОС

Л.М. Горячевой (продолжение)

ВОПРОС: Извините, Лариса Максимовна, я отвлеклась. Но теперь нам никто не будет мешать… Да… Так вот, я бы не хотела пропустить один момент, он очень важен. У вас, как у жены главы правительства, есть личная охрана, а при ваших отношениях с КГБ я думаю, что за вами есть еще и негласная слежка. Верно?

ГОРЯЧЕВА: Еще бы! И гласная, и негласная – какая хотите! Они же меня тайно на видео снимают – особенно если я кольцо надену, кулон какой-нибудь или браслетик…

ВОПРОС: Как же вам удалось уйти от этой слежки и, как вы сказали, тайно добраться до Кунцево, где живет этот еврей-отказник? Или сейчас, ко мне?

ГОРЯЧЕВА: Ну, во-первых, телохранителей у меня уже нет, я от них отказалась. Потому что как раз телохранители чаще всего и совершают покушения на тех, кого охраняют. Вспомните Индиру Ганди! А во-вторых, мне нужна свобода действий, и я сказала, что это недемократично – чтобы жена главы правительства всюду таскала за собой полдюжины жеребцов с ряшками боксеров! Ведь у меня масса общественной работы – я член правлений Детского и Культурного фондов, член комитета защиты мира, член Художественного совета Центрального Дома моделей, член Комиссии Виктора Курлацкого и так далее… Вот… Ну и я сказала, что эта охрана меня компрометирует. Конечно, негласную слежку за мной они оставили. Но торчать на всех наших заседаниях они уже не могут, а дежурят снаружи, на улице. Поэтому уйти от них можно. В тот раз я отпустила своего водителя, сказала, что после заседания Комиссии поеду в машине Курлацкого на его день рождения. Ну и поздно вечером, во время застолья по случаю дня рождения Курлацкого, я взяла у его жены ключи от ее машины, надела ее пальто и шляпку и тихо сбежала, якобы просто покататься по ночной Москве. А мои стражи остались возле дома Курлацкого в своем так называемом ремонтном пикапе. Но я все равно час каталась по Москве, пока не убедилась, что за мной нет хвоста. А тогда уж дунула в Кунцево… Кстати, и к вам вырвалась с помощью такого же трюка…

ВОПРОС: И вы уверены, что никто не знал о вашем визите к этому еврейскому отказнику?

ГОРЯЧЕВА: Абсолютно! Я оставила машину в пяти кварталах от кочегарки Бутмана и все эти пять кварталов шла пешком – одна по ночному Кунцево! Вы представляете? Но зато я видела – за мной нет ни души…

ВОПРОС: Когда это было? Вы помните дату, время?

ГОРЯЧЕВА: Это было в ночь с 7 на 8 июля.

ВОПРОС: И вы застали этого Бутмана в кочегарке?

ГОРЯЧЕВА: Да, конечно.

ВОПРОС: Он был один?

ГОРЯЧЕВА: Да. Представьте себе, в три часа ночи, в кочегарке он зубрил японские глаголы!

ВОПРОС: Японские?! Зачем?

ГОРЯЧЕВА: Я тоже удивилась. Но оказалось, что английский и немецкий он выучил еще в школе, французский – в институте, итальянский – в аспирантуре, иврит – в отказе, а японский начал учить в Лефортовской тюрьме и – увлекся…

ВОПРОС: А он не удивился вашему визиту?

ГОРЯЧЕВА: Еще как удивился! У вас, когда я вошла, было, извините, лицо идиотки, а у него и вовсе – столбняк. Три часа ночи все-таки… Но он быстро взял себя в руки – что правда, то правда… И тут же вышел из кочегарки, весь квартал обошел – проверил, нет ли за мной хвоста. Но все было чисто, и мы с ним хорошо поговорили. Собственно, разговор был короткий: я показала ему эту газету, и он тут же все понял. «Вы меня отпустите на Запад, если я тайно свяжусь с этой гадалкой, верно?» – сказал он. И мы тут же обо всем договорились. И уже через неделю он выехал в Вену, а оттуда – в США…

ВОПРОС: Один или с семьей? Сколько ему лет?

ГОРЯЧЕВА: Ему сорок шесть лет, у него жена и трехлетняя дочка.

ВОПРОС: Как вы устроили ему разрешение на выезд?

ГОРЯЧЕВА: Вы, Анечка, молодец, ничего не пропускаете. Но и я тоже, наверное, могла бы быть следователем – я учла все, что вы имеете в виду. Конечно, если бы Михаил Сергеевич вдруг дал указание отпустить одного Бутмана, это могло бы насторожить КГБ. Поэтому мой муж просто передал Чебрикову весь список отказников, который накануне прислал ему канадский премьер, и сказал: «Выпустите первые десять человек». А Бутман был в этой десятке…

ВОПРОС: Значит, к этому времени ваш муж уже был в курсе этих предсказаний?

ГОРЯЧЕВА: И да, и нет… То есть я сказала ему, что пара предсказаний флоридской гадалки совпала с событиями в Армении и на Кипре, и я хочу с ней связаться, но неофициально…

ВОПРОС: И как он к этому отнесся?

ГОРЯЧЕВА: Ну как! Конечно, назвал меня второй Нэнси Рейган. Но в эти дни все равно нужно было сделать какой-то жест для канадского премьера – черт, все время забываю его фамилию!

ВОПРОС: Малруни?

ГОРЯЧЕВА: Правильно! Малруни! Мы же пробуем отколоть Канаду от Штатов, поэтому мы им все время делаем маленькие уступки. Так и с этим списком отказников…

ВОПРОС: Итак, этот Бутман с семьей выехал в Вену – какого это было числа?

ГОРЯЧЕВА: Пятнадцатого июля. А уже 18-го он был в США, в Белом доме по личному приглашению Рейгана! Эта Нэнси любит устраивать такие спектакли для прессы. То Щаранского они приглашали, то этого пианиста Фельдмана, а теперь вот Бутмана…

ВОПРОС: А вы не думали, что этот Бутман может рассказать о вашем поручении тому же Рейгану или в ЦРУ?

ГОРЯЧЕВА: Конечно, думала! Но у него здесь остались мать и сын от первого брака. И я его предупредила, что они получат разрешение на выезд, только если я буду жива после сентября. Как вы думаете, мог он продать меня ЦРУ или Рейгану при таких условиях?

ВОПРОС: Не знаю. Но – вряд ли… Итак, он поехал во Флориду, нашел эту гадалку. А она сказала, что на таком большом расстоянии от места будущего покушения никаких подробностей увидеть не может. Но как она могла тайно выехать из Америки в СССР, если она такая известная предсказательница? Ведь за ней, наверное, каждый день журналисты бегают. Да и ЦРУ, я думаю…

ГОРЯЧЕВА: Во-первых, она никакая не известная гадалка, а простая воспитательница в детском саду. Перед Новым годом, когда у них все газеты печатают всякие идиотские предсказания, она, курнув марихуаны, ради шутки составила список своих пророчеств и послала в местную газету. А там, тоже ради шутки, напечатали. Может, они тоже накуренные были, не знаю. Но назавтра, конечно, все об этих пророчествах забыли, даже сама Стефания. Потому что ни до, ни после этого она никакими предсказаниями не занималась. И только когда Бутман к ней явился и показал ей газету с ее же предсказаниями – ну, вы представляете, как она испугалась! Она решила, что он из FBI…

ВОПРОС: Откуда вы знаете эти подробности? Как Бутман сообщил вам все это?

ГОРЯЧЕВА: По телефону – но эзоповым языком, конечно! И звонил он, как вы понимаете, не мне! А своей маме. А я в это время была у нее, так мы с ним договорились: каждый понедельник с 9 до 10 вечера. И я в эти дни полдня тратила, чтобы сбежать от охраны и слежки…

ВОПРОС: Значит, Бутман сказал вам по телефону, что гадалка не видит подробностей будущего на таком расстоянии от России, и вы приказали отправить ее сюда…

ГОРЯЧЕВА: Я не приказала. Как я могла приказать, что вы! Я умоляла. Ведь было уже 22 августа – пять дней после гибели пакистанского президента. Помните, она предсказала, что в августе в авиакатастрофе погибнет глава мусульманской страны? И пожалуйста, семнадцатого августа разбился этот пакистанец, как его… Зия! А следующие на очереди – мы! Я и муж! Да, я обещала любые деньги, лишь бы эта гадалка скорей сюда прилетела…

ВОПРОС: Но зачем она летела через Австралию и Токио?

ГОРЯЧЕВА: О, это не ради маскировки от КГБ! Это ради маскировки от FBI! Она не хотела, чтобы кто-нибудь в Америке знал о ее поездке в Россию. С чего это какая-то воспитательница детского сада вдруг поехала в Москву? На какие деньги? Там, знаете, хоть и свобода, а налоговое управление сравнивает твои доходы и расходы и спрашивает, откуда лишние деньги. Поэтому она полетела в Австралию, якобы ее бывший любовник прислал ей билет. А уже оттуда – через Токио – в Москву.

ВОПРОС: Когда она прилетела? Какой авиакомпанией?

ГОРЯЧЕВА: Она прилетела из Токио в Москву 6 сентября в девять вечера самолетом компании «Бритиш Аэрвей».

ВОПРОС: И вам удалось уйти от охраны и тайно встретить ее в аэропорту?

ГОРЯЧЕВА: О нет! Такое было бы невозможно, что вы! Я встречала ее открыто и официально. Дело в том, что она прилетела не как простая туристка, а якобы представитель международной Лиги женской моды. Ведь всюду считают, что я безумная модница и дружу со всеми модельерами мира – от Кардена до Зайцева! Вот я и воспользовалась этим. Оставила мужа в Крыму, он там в отпуске, я вам говорила? А сама прилетела и встретила эту Грилл…

ВОПРОС: Кто был при том, когда она сказала вам о своем ощущении опасности вокруг вас?

ГОРЯЧЕВА: Абсолютно никого. В том-то и дело! Никто не мог это услышать, потому что она не говорила об этом вслух. Она написала это в своем блокноте по дороге из аэропорта в гостиницу, когда мы говорили с ней о новых модах. Эту бумажку я у нее взяла и тут же сожгла.

ВОПРОС: Разве она говорит по-русски?

ГОРЯЧЕВА: Нет. Но я уже год учу английский по болгарскому методу. «Погружение» называется, может, слышали?

ВОПРОС: Кто еще был с вами в машине, когда вы ехали с ней из аэропорта?

ГОРЯЧЕВА: Кроме шофера – никого. Но он сидел впереди, а мы сзади, и он не мог нас видеть – это правительственный лимузин, между сиденьем шофера и нами – перегородка, толстое затемненное стекло…

ВОПРОС: Насколько точно вы знаете дату запуска израильтянами их спутника?

ГОРЯЧЕВА: Совершенно точно. Насчет этого урагана в Мексиканском заливе у нас нет, конечно, разведданных. А вот по израильским космическим разработкам… Они запустят свой спутник ровно через неделю. А покушение на нас стоит в газете сразу после этого. Значит, в нашем распоряжении только семь дней!..

ВОПРОС: Последний вопрос, Лариса Максимовна. Этот плащ на вас – он ваш или нет?

ОТВЕТ: Конечно, нет! Я же не идиотка носить такое! Нет, это вещи жены Курлацкого: и плащ, и сарафан, и шляпа, и даже очки. Я на ее машине смылась в аэропорт и по ее паспорту купила себе билет до Полтавы. Только туфли тут мои, у нее нога на три номера больше…

Я выключила магнитофон и откинулась на стуле. Рука устала писать протокол, а голова отказывалась верить тому, что я только что записала. Жена главы государства легко уходит от своей охраны, тайно посещает диссидента и его мать, а теперь – меня…

Но все выглядело правдоподобно – во всяком случае, она так думала. Я взглянула на нее.

Поняв, что допрос окончен, она расслабилась на стуле, вытянула вперед ноги с красивыми ляжками и снова сняла запыленные туфли-лодочки, давая отдых своим подагрическим косточкам.

Я встала, включила электроплитку и заварила в джезве ячменный кофе. Кофе я обожаю, но достать в Полтаве настоящий кофе просто невозможно. А ячменный кофе – это почти помои, одно название. Но если я возьмусь за дело, которое предлагает мне Горячева…

– Ну? Что вы думаете? – нетерпеливо сказала Лариса.

– Хотите кофе? – спросила я. – Правда, это ячменный эрзац, но…

Я сняла с электроплитки джезву, пошла с ней к своему импровизированному письменному столу и по дороге… По дороге, посреди комнаты я как бы случайно споткнулась и опрокинула джезву с горячим кофе прямо на туфли Горячевой. Она успела рефлекторно поджать ноги, чтобы уберечься от брызг, но ее туфли, ее красивые туфли-лодочки были залиты кофе. А я воскликнула в притворном ужасе:

– Ой! Что я наделала! Простите!..

Схватив эти туфли, я отошла к окну, к свету и стала вытирать их посудной тряпкой, громко ругая себя без остановки:

– Господи! Как же я споткнулась на ровном месте, идиотка такая! Но я вам другие куплю, честное слово!.. Черт, не оттирается! – Тут я что есть сил нажала на каблук – якобы для того, чтобы стереть с него кофейное пятно.

Каблук отошел от подошвы, точнее выдвинулся с негромким скрипом, словно сидел в потайных пазах. Конечно, этот каблук был пустотелый, как я и подозревала. А в нем… В нем была маленькая пластмассовая капсула-радиомикрофон, и я тут же «закрыла» каблук, задвинула его на место. При этом я все время говорила громко, не останавливаясь:

– Господи, какая я неумеха! Этот ячменный кофе не оттирается! «Made in Italy» – такие туфли я вам, конечно, нигде не достану, но деньгами…

– Да бросьте! – сказала Горячева. – У меня таких туфель!..

«Интересно, сколько же у нее таких туфель? – подумала я. – Ведь она, как жена главы правительства, не может каждый день ходить в одной и той же обуви вроде нас, смертных. Она должна менять туфли даже по нескольку раз в день: утром, для деловых встреч, – одни, вечером, для концерта или дипломатического приема, – другие. И в каждую пару туфель кто-то вставил по микрофону? Но кто? КГБ? Милиция? Кремлевская охрана? Кто бы они ни были, они слышат сейчас каждое ее слово…»

Все эти мысли мигом пронеслись у меня в голове, но их тут же сменила другая: как же быть? Принимать предложение Горячевой или отказаться? Впрочем, я ведь уже в игре. В их игре. В радиусе не больше километра от моего чердака находится сейчас кто-то, кто слышал, как Горячева рассказала мне про будущее покушение и как я «случайно» оступилась, вылила кофе на туфли и выдвинула каблук. Скрип этого каблука в скрытых пазах подошвы должен был отозваться в наушниках слухача с десятикратной силой…

Так как же быть?

Пока речь шла об американской гадалке, ее предсказаниях и таинственном исчезновении из гостиницы «Пекин», я могла считать это Ларисиной паранойей. Даже ее муж, Михаил Горячев, не принимал эти предсказания всерьез. Но микрофон в каблуке меняет дело! Если кто-то следит за каждым шагом Ларисы, то этот «кто-то» был, конечно, и при ее встрече с американкой. И если американка исчезла в первый же вечер, то похитить ее мог тоже только этот «кто-то». Значит, американка и вправду могла сорвать задуманное покушение. Но в таком случае – покушение реально!

И вдруг впервые за все это время я подумала: да, покушение возможно! Почему-то не страстные заклинания Ларисы Горячевой и даже не предсказания американской гадалки, опубликованные в газете еще восемь месяцев назад, а именно мини-микрофон в каблуке убедил меня в этом…

– Так что вы решили? – нетерпеливо спросила Горячева.

Я подошла к своему комоду, встала на колени, выдвинула нижний ящик и достала из него картонную коробку. В коробке, тщательно завернутые в чистую бумагу, лежали мои единственные выходные туфли – финские, 110 рублей пара! Я вытащила их, развернула, потом передвинулась на коленках к Ларисе и стала надевать туфли ей на ноги. Как я и думала, у нас с ней оказался один размер…

– Вот поносите пока мои… – говорила я. – У нас с вами один размер. А то я ваши так уделала кофе… Завтра по дороге на работу я занесу их в химчистку, может, они отчистят…

Это была поклевка, брошенная наобум. Тот, кто нас слушал, должен был понять, что ее туфли останутся у меня…

– Да при чем тут туфли! – нетерпеливо отмахнулась Горячева. – Я спрашиваю: вы принимаете мое предложение или нет? – И не выдержала, крикнула мне в лицо: – Да или нет?

– Я хочу подумать до завтра, – ответила я буднично, словно речь все еще шла о туфлях, а не о жизни ее и мужа. – Не сердитесь, Лариса Максимовна. Понимаете, это все так неожиданно, что…

Но Горячева уже вскочила и шагнула к двери.

– Дура! – крикнула она мне с порога. – Я тебе, как родной дочери, доверилась! А ты… Дура! Все вы так! Сволочи! Трусы! – И, яростно хлопнув дверью, вышла.

Ее, а точнее, мои каблуки громко процокали по лестнице, а затем – под моим окном. Я высунулась в окно, чтобы окинуть взглядом окрестность. Лариса быстро шагала по тротуару. Братья-палестинцы Василь и Руслан мирно играли на тротуаре – резали на части мохнатую гусеницу. Лариса переступила через них и пошла дальше. На углу Карла Либкнехта стояла худющая, как собака, свинья Розка и, загораживая Ларисе дорогу, с громким чавканьем жевала опавшие каштаны. Но Горячева и тут не свернула с пути. Даже не замедлив шага, она так пнула свинью ногой, что Розка, трусливо хрюкнув, отскочила в сторону…

А я еще раз оглядела сверху свою тихую улицу. В тени желтеющих тополей и каштанов стояли белые, мазанные известкой хаты с дворами – огородами и яблоневыми садами. Где-то за этой рыже-осенней зеленью прятались те, кому я сейчас очень нужна. Я не видела их, но поздравила себя. По моим подсчетам, у меня было не так уж много времени для того, чтобы приготовиться к очередному стуку в дверь.

3

17.12

Они пришли через двадцать семь минут. Честно говоря, я ждала их раньше, но, наверное, у них были осложнения на пути Ларисы к аэропорту. Не исключено, что по дороге туда она пнула ногой не только свинью Розку…

Однако и я не теряла времени зря! За эти двадцать семь минут я не только спешно расставила по местам свою нехитрую мебель, но и, быстро умывшись, переоделась в свой парадный милицейский мундир, подпоясалась ремнем с кобурой, в которой лежал мой «ПМ» – пистолет Макарова, и самым тщательным образом навела марафет на лице – даже польские тени для век употребила, что делаю только в исключительных случаях, французская и финская косметика исчезли из продажи уже лет восемь назад, а теперь и польские тени для век стали появляться все реже – наверное, из-за «Солидарности».

Конечно, я понимала, что, занимаясь марафетом, я окончательно теряю нитки «мохер», но черт с ними, с этими нитками. Мне теперь не до мохера! Ни за что ни про что, вдруг, как подарок с неба, как выигрышный лотерейный билет, я получила редкий, да что там редкий – единственный в жизни шанс выскочить из этой украинской провинции, из ежедневной рутины разбора пьяных драк в очередях, охоты за подпольными абортами, самогонщиками, проститутками, наперсточниками, жуликами-кооперативщиками и прочим быдлом. А кроме этого шанса…

«Господи, Анька, только не загадывай!» – твердила я себе, лихорадочно вертясь перед маленьким зеркальцем, стоявшим на комоде. Но в глубине души я, конечно, загадывала и не меньше как на молодого московского принца с погонами полковника КГБ. Почему я считала, что за Ларисой следит именно КГБ – не знаю. Наверное, потому, что она сама назвала их своими врагами номер один. «Что ж, – думала я, – при любом раскладе – раз они разрешили Ларисе приехать ко мне и не мешали ей исповедаться в моей комнатухе, значит, у них будет какое-то предложение, и я могу себе представить какое… Но уж я поторгуюсь, уж я не продам себя задешево! А может быть, и вообще не продам – это мы еще посмотрим по обстоятельствам!»

Конечно, горячевская перестройка не прибавила мне зарплаты, а гласность нам, милиции, вообще поперек горла. Но, с другой стороны, если сорвать покушение и получить за это работу и квартиру в Москве, то я с удовольствием буду за перестройку – перестраивать других очень приятно, нет разве?..

Во всех случаях – я не упущу свой шанс! Где ты, мой принц с погонами полковника? Это Лариса поймала свой шанс и выжала из него все – даже покупает себе в Париже бриллианты за государственный счет! А теперь и я не упущу свой шанс, и никаких, пожалуйста, сантиментов, старлей Ковина! Первым делом – вырваться из этой украинской дыры! Там, в Москве, кипит жизнь, там мужчины, фестивали, театры и рестораны, а здесь – тоска! Сонное свиное царство, хлебающее самогон. Что касается мужчин, то с тех пор, как Петр Первый разбил здесь шведов, настоящие мужчины в Полтаве не появлялись – ну разве что африканцы и палестинцы в летном училище. Но меня эти арабы не интересуют, хотя я, конечно, за дружбу народов. Просто мне не понятно, почему мы все время выбираем в друзья не французов или красавцев шведов, а каких-то чучмеков. Короче, откровенно сказать, в постели я, наверное, расистка. Но и братья-славяне, то есть местные полтавские мужики – Господи! Выжрать бутыль самогона и закусить чесночной колбасой с галушками – вот романтические мечтания нынешнего полтавского мужчины. Так можно ли встретить отца своего ребенка среди этого сорта мужчин!..

Короче, ожидание резкого поворота личной судьбы кипятило мне кровь и красило горизонт золотой перспективой…

А сквозь окно, черт знает откуда – снизу от Оксаны, сбоку от Гринько или от соседей напротив, – влетал радиоголос:

«В еженедельнике „Московские новости“ историк Рой Медведев рассказывает, что в январе 1976 года кремлевским врачам с большим трудом удалось вывести Брежнева из состояния клинической смерти и с тех пор генсек постоянно находился в сенильном состоянии, с трудом осознавая происходящее вокруг. В еженедельнике „Аргументы и факты“ сообщается о дефиците советского государственного бюджета и о том, что 20 процентов советского населения живут ниже уровня бедности…»

Рехнуться можно, честное слово! С тех пор как началась гласность и наши перестали глушить «голоса из-за бугра», все слушают всё и все говорят про всё, и уже не поймешь, где «вражеские голоса», а где Московское радио… Но звук притормаживающей машины за углом я выдержала геройски, как Зоя Космодемьянская, – даже не сделала шага к окну. Пусть они не думают, что я жду их с таким уж трепетом!

Вот хлопнула дверца машины – интересно, это «Волга» или «Чайка»?

А вот и мужские шаги по лестнице. Легкие, быстрые шаги…

Я села на стул.

Кто-то быстро (но не бегом) поднялся по лестнице, остановился у моей двери и, даже не потратив секунды на то, чтобы прислушаться, постучал…

– Открыто! – крикнула я чуть громче, чем собиралась. И встала, хотя задумала встретить Его сидя.

Он толкнул дверь.

Господи, почему мы всегда получаем крайнюю противоположность того, о чем мечтаем?! Ну, я понимаю, что выполнить все наши мечтания не может даже Всемогущий, но не нужно все! Хотя бы частично…

На пороге стоял маленький сутулый человечек с сигаретой во рту, в потертом летнем кримпленовом пиджаке стального цвета, в мятых и обсыпанных пеплом брюках и с таким носом-рубильником, что вопрос о возрасте и воинском звании этого «принца» меня уже не интересовал. Он мог быть даже генералом, но при таком носе это уже не имело значения. Я не могу сказать про себя, что я такая ярая антисемитка, как моя хозяйка Лидия, но просто – зачем мне еврей? Хотя последние пару лет каждое детское личико приводит меня в какое-то сентиментально-страдальческое состояние (все-таки мне 29 – пора рожать, пора), но даже в жутком сне я не могу представить себе, что смогла бы растить сына, сопливого, носатого и гнусавого, как все жидинята…

– Здравствуйте! – энергично сказал этот еврей. – Это хорошо, что вы нас ждете. У нас мало времени: последний рейс через двадцать минут, да и то через Харьков. Где ваш чемодан? – И он с недоумением огляделся по сторонам.

– Какой… чемодан? – спросила я врастяжку и с явным недоброжелательством к этому типу. Еще минуту назад я думала, что они будут меня уговаривать, а я, поломавшись, соглашусь, поставив ряд условий. И вдруг вместо приятной дипломатии с красавцем полковником – этот нахальный крохотный еврей, который даже не смотрит в мою сторону, а собирается взять меня, как какую-то вещь. – Какой рейс? – Я даже села. – Кто вы такой?

– Вы прекрасно знаете, кто я такой, вы же крикнули мне «открыто!» – усмехнулся он, глянув мне прямо в глаза своими карими глазками. И затянулся сигаретой. – Я начальник личной охраны семьи Горячевых, моя фамилия Гольдин. Через двадцать минут мы вылетаем в Москву, завтра утром там с вами поговорит кое-кто повыше меня, но я думаю, что вам и так ясно: вы завтра же примете предложение Ларисы Максимовны и станете ее персональным следователем. Ну, где ваш чемодан?! – вдруг сказал он раздраженно. – Какого черта вы сидите? Вы летите с чемоданом или без?

Это уже взбесило меня. Жиденек чертов!

– Извините, я никуда не лечу… – сказала я холодно.

Он взглянул на меня как-то иначе – по-птичьи скосив не только глаза, но и всю голову. Так смотрят на неожиданно возникшее препятствие, думая, как с ним быть: перепрыгнуть, обойти или разрушить? Я постаралась не отвести взгляда.

– Гм… – Он оглядел комнату, пройдя взглядом по Ларисиным туфлям так вскользь, словно они его и не интересовали. Загасил окурок о свой каблук, выбросил его в открытое окно и тут же вытащил из кармана пиджака пачку «Opal», выбил сигарету и чиркнул зажигалкой, закуривая. – И телефона у вас, конечно, нет? Ну, хорошо. Все равно я старше вас по званию, я майор. – Тут он сунул руку в задний карман брюк и достал помятые, словно изжеванные «корочки» – милицейское удостоверение. – Старший лейтенант Ковина, встать!

Мне пришлось подчиниться, хотя сделала я это с демонстративной небрежностью. Однако кое-что я все-таки выяснила: Горячеву ведут не гэбэшники, а мои коллеги – милиция. Но лучше это для меня или хуже?

– А теперь – шагом марш вниз, в машину!

– Приказывать мне может только мой начальник…

– Он и прикажет! Внизу, по телефону! Возьмите туфли Ларисы…

Внизу, у калитки, стояла не «Волга» и не «Чайка», а простой «козел» – задрипанный «газик»-пикап. И конечно, возле него уже крутились братья-палестинцы Василь и Руслан, а из открытых окон всех соседних домов под аккомпанемент московских, киевских, мюнхенских и вашингтонских дикторов на меня зырились соседи – Катька Гринько и прочие.

Я быстро села в машину. Внутри «газика» половину салона занимала какая-то обшарпанная радиоаппаратура, перед ней сидел оператор с наушниками на голове.

– Ну? – нетерпеливо спросил у него Гольдин, одной затяжкой выкурив чуть не треть сигареты.

– Все нормально, – доложил оператор. – Она уже летит в Москву прямым рейсом, и с ней все наши. Только Трофимов остался, держит нам харьковский рейс.

– Вызови министерство, дежурного. – Гольдин сел за руль, завел мотор. Затем взял у меня из рук левую Ларисину туфлю, сдвинул каблук, вытащил из него черную капсулу радиомикрофона и небрежным жестом сунул ее себе в карман.

Между тем оператор пощелкал какими-то рычажками, потом сказал в микрофон: «Ленуся, дай мне дежурного по конторе», – и еще через пару секунд Гольдин уже коротко сообщал этому дежурному по Министерству внутренних дел СССР о том, что ему нужна полтавский следователь Анна Ковина. После этого оператор тут же соединил того дежурного с домашним телефоном майора Тимощука, начальника следственного отдела Полтавской городской милиции. Не вдаваясь ни в какие разговоры, московский генерал сказал моему полтавскому боссу:

– Товарищ майор, с этой минуты следователь Ковина поступает в распоряжение майора Гольдина. Все. – И отключился.

Гольдин высунулся из кабины, шуганул от колес Василя и Русланчика, а потом отпустил сцепление и дал газ. Машина рванула с места на такой скорости, что меня откинуло в жестком сиденье. Но Гольдин, конечно, не извинился. Держа в зубах сигарету, он погнал так, что сонные полтавские гуси едва успевали выскакивать из-под колес, заполошенно крича и хлопая крыльями.

День второй

Суббота, 10 сентября 1988 года

4

09.15

С генералом Власовым я была знакома заочно и еще до того, как он стал министром внутренних дел СССР. Четыре года назад поиски группы подпольных спекулянтов сибирским золотом привели меня в Ростов, и я застала там полный разгром местной милиции: новый первый секретарь Ростовского обкома партии Александр Власов разогнал буквально весь ростовский милицейский аппарат, по уши купленный местной мафией. Именно это позволило мне тогда довольно быстро найти конец «золотой цепочки», которая тянулась из Сибири на юг России, в карманы ростовских, краснодарских и ставропольских «лимонщиков» – на короткое время эти киты подпольного бизнеса остались без милицейского прикрытия. А еще через два года бывший сосед Власова – секретарь Ставропольского обкома партии Михаил Горячев – став Генсеком, забрал Власова в Москву, сделал его сразу генералом и министром внутренних дел, чтобы Власов вычистил из милиции брежневскую коррупцию – Чурбанова, Федорчука и прочих… Безусловно, этот Власов должен был хорошо понимать, что усидит в министерском кресле ровно столько, сколько Горячев в своем кремлевском – ни минуты больше. Поэтому, с точки зрения Горячева, было вполне логично доверить личную охрану своей семьи именно Власову, а не Чебрикову. Но интересно, как это произошло, ведь охрана кремлевских вождей – прерогатива КГБ, и только КГБ…

Помощник министра открыл наконец дверь в министерский кабинет, я пересекла приемную и, шагнув через порог, вытянулась по стойке «смирно», вскинула правую руку к виску:

– Товарищ генерал, старший лейтенант Ковина явилась по вашему приказанию!

Я думала, что он сразу же скажет «вольно» и сухо перейдет к делу, как это происходит всегда в высоких начальственных кабинетах. Тем более что, пока я ждала этого приема, я ясно ощутила лихорадочную нервозность во всем здании министерства. В коридорах хлопали тяжелые, обитые кожей двери и стучали быстрые шаги подкованных офицерских сапог, в кабинетах звенели телефоны, а за окнами, на улице Огарева, то и дело причаливали к министерскому зданию черные и синие служебные «волги»… А ведь сегодня суббота! И это министерство, а не оперативная часть – по субботам в министерстве должен сидеть дежурный, ну, пусть пять дежурных, а все остальные отдыхают. А тут народу полно, как в будни, даже министр на работе, спешка, лихорадочность. Значит – ЧП, и у министра нет и не может быть времени на какую-то Ковину, провинциального полтавского следователя…

Но не тут-то было! Эти двое – министр Александр Власов, крупный пятидесятишестилетний брюнет с комсомольским чубом, пробитым проседью, и с лицом, округлившимся от министерского питания, и уже знакомый мне пигмей Гольдин – сидели в креслах в глубине кабинета и разглядывали меня издали долгим, изучающим и, могу поклясться, мужским взглядом. Этот особый мужской взгляд я всегда чую сразу, всем телом, и главное, животом и грудью. Живот в таких случаях мгновенно подбирается, а грудь твердеет и даже выпячивается сосками.

Но тут я и так стояла, максимально вобрав живот и выпятив грудь, как положено по стойке «смирно», так что больше выпячивать было нечего.

«Наглые твари, – выругалась я мысленно, продолжая стоять перед ними навытяжку в этой явно затянувшейся паузе. – Наглые твари!» Откровенно, в упор, как кобылу на ярмарке, щупают меня глазами – шею, грудь, ноги…

Большой белый телефонный аппарат слева от Власова не зазвенел, а издал какие-то низко-вальяжные короткие гудки.

– Опять! – Власов выразительно поглядел на Гольдина, сокрушенно вздохнул и снял трубку. – Слушаю… Нет, к сожалению, пока ничего… Безусловно!.. Можете мне поверить, Лариса Максимовна, люди работают без перерыва. Даже я, как видите… Непременно… Я сам контролирую… Алло?

Похоже, на том конце бросили трубку, но Власов еще послушал свою и осторожно положил ее на рычаг. Только после этого поднял на меня глаза и увидел, что я все стою по стойке «смирно».

– Вольно, вольно… – спохватился он и показал на кресло у своего стола. – Присаживайтесь…

Это «присаживайтесь» показало, что Власов, при всех его генеральских погонах, все-таки был человек гражданский. Кадровый сказал бы формально-уставное «садитесь».

Я подошла к огромному письменному столу министра. Ножкой от буквы «Т» к нему был приставлен стол для заседаний. По одну сторону этой «ножки» майор Гольдин утопал в высоком кожаном кресле – не знаю, доставал ли он ногами до пола. Я села в кресло напротив него и только тут обратила внимание на стены кабинета. Обитые светлыми деревянными панелями, они были совершенно пусты, без единого портрета, даже Ленина не было. А за широким окном, поверх крыш старых домов, был виден Кремль и над ним – низкое небо, набухающее осенним дождем…

– Ленина на стенке ищете? – усмехнулся Власов, словно прочитав мои мысли.

Я промолчала.

– Владимира Ильича мы чтим, не волнуйтесь, – продолжал Власов, все разглядывая меня. – Но портрет его я в кабинете не вешаю после одной истории… – Он откинулся в своем кресле. – Хотите расскажу?

Кто может запретить министру рассказывать истории? Даже если сама Горячева названивает ему, а все в министерстве бегают, как в лихорадке…

– Н-да, смешной случай… – сказал Власов, расстегивая верхний крючок кителя. Ему было явно тесно в генеральском кителе, и вообще от сидячей работы все они в этих креслах становятся шире своих мундиров. – Дело было двадцать лет назад, еще в Иркутске, – продолжал Власов, – я там был вторым секретарем обкома партии. И чуть не каждую неделю к нам приходила одна старуха – требовала жилье. Ну, с жильем у нас и до сих пор плохо, а тогда, сами понимаете, очереди на семь лет вперед. А она ходит и ходит – из одного кабинета в другой, везде орет, что пострадала за советскую власть. Мол, лично Деникин ударил ее прикладом по голове! И вот приходит она ко мне на прием, я тоже спокойно объясняю ей про очереди, про то, что многодетные рабочие семьи у нас еще в халупах живут, и нет у нее никаких привилегий раньше их получить квартиру. А она увидела на стене портрет Ленина и вдруг как закричит: «Ленин, ты видишь, что они с нами делают?! Ленин, ты видишь?!»… Ну и пришлось дать ей комнату, – закончил Власов под хохот Гольдина. – А портреты я с тех пор не держу в своем кабинете, никакие… Да, ну что ж, поговорим о Ларисе Максимовне. – Власов кашлянул, вытащил из ящика стола пачку «Мальборо» и спросил у меня: – Курите?

– Никак нет, товарищ генерал, – ответила я по уставу, хотя и рассказанная им история, и предложение закурить были явно рассчитаны на установление, так сказать, неуставных отношений. Гольдин огорченно вздохнул – видимо, сам закурить в кабинете министра не решался, а вот со мной за компанию… Но, черт возьми, не на ту напали – сначала разглядывали меня, как кобылу на ярмарке, а теперь… Нет, я им не шлюха из валютного бара – плевать на анекдоты и импортные сигареты.

Похоже, Власов понял меня и на этот раз. Сказал сухо:

– Хорошо. К делу. Вы, Ковина, попали в это дело случайно – не я вас выбрал и не Гольдин. Вас выбрала сама Горячева – без всякого нашего участия, поверьте. Но обратного хода для вас я не вижу, потому что теперь вы посвящены в личную жизнь главы государства. Больше того: в ту часть его жизни, которая является тайной. Вы понимаете, о чем я говорю? Жена товарища Горячева нездорова. Я не хочу сейчас обсуждать, есть у нее основания для паники в связи с предсказаниями этой американки или нет таких оснований. Факт есть факт: на почве мании преследования она может стать психопаткой. Вы думаете, почему я сейчас тут сижу, а все министерство ходуном ходит? Вот из-за этих ее звонков… Конечно, такая психопатия лечится. Элениум, психоанализ, гипноз… Но она категорически не желает видеть врачей, ей всюду чудится заговор. И даже мне не доверяет – мне, который усидит в этом кресле ровно столько, сколько Михаил Сергеевич – в своем. Вы видите, я с вами совершенно откровенен. Вы же знаете положение в стране: бюрократия саботирует перестройку. Они гноят на складах даже те продукты, которые есть, чтобы народ обвинил в голоде Горячева и перестройку. Поэтому сегодня каждый должен сделать свой выбор. Лично мы с Гольдиным сделали свой выбор два года назад. Может быть, по разным причинам, но… Мы будем с Горячевым до конца! А вот у вас случай особый. Совершенно случайно вы вдруг оказались в центре личной драмы главы государства. Конечно, у нас есть возможность вас изолировать. Например, отправить следователем на Таймыр или на Диксон. Но одно обстоятельство удерживает меня от этого. Лариса Максимовна вам доверилась – сразу, с первого взгляда! А она очень замкнутая женщина, уж поверьте мне! А перед вами – даже расплакалась! Поэтому вы для нас просто находка, я не скрываю. Так пусть она считает вас своим детективом, личным Шерлоком Холмсом – пусть! А мы через вас попробуем ее лечить. То есть вы будете иметь все: постоянную связь с лучшими психиатрами, прямой контакт со мной и, может быть, даже с самим Михаилом Сергеевичем. Подчеркиваю, он очень озабочен состоянием жены, и если она выбрала вас… И вообще почему вам не помочь ей? Просто по-человечески помочь…

Я поняла. Либо ссылка на Таймыр, либо – стать шпионкой Власова при Горячевой. В одной этой строке весь смысл его длинной речи. А все остальное вплоть до перестройки и человечности – пена. Но елки-палки, Анька! Что происходит? Неужели Горячев хочет избавиться от Ларисы, объявив ее психопаткой?! А я-то думала – КГБ, заговор…

– Товарищ генерал, могу я задать один вопрос?

– Да хоть сотню, Анна Александровна!

Опять это стремление навязать равные, панибратские отношения! Как с профурсеткой, которую вербуют не то в стукачки, не то в любовницы, а то и на обе роли вместе! А ведь куда проще отдать приказ: «Старший лейтенант Ковина, вам поручается то-то и то-то. Можете идти!» Но они меня уговаривают, и именно это заставляло меня быть настороже. Когда мужчина (а тем более в милицейских погонах и в ранге министра!) при первой же встрече говорит, что он с вами совершенно откровенен – только дуры клюют на это, поверьте мне, следователю!

Я посмотрела Власову в глаза:

– Зачем вы похитили эту американку?

Власов быстро глянул на Гольдина. В этом взгляде была растерянность, как при допросе свидетеля, пойманного в ловушку. И в этот миг снова прозвучал низкий телефонный гудок.

– Видите? – Власов показал мне на белый телефонный аппарат. – Опять Лариса – шестой раз за утро… – Он снял трубку. – Слушаю… – И тут же изменил тон, даже выпрямился в кресле: – О, Михаил Сергеевич! Доброе утро!.. Да, мне тоже – сегодня уже пять раз… Я понимаю… Вот у меня как раз сидит товарищ Ковина. Вчера Лариса Максимовна летала к ней в Полтаву… Да, конечно… Вы все-таки решили прилететь?.. Обещаю, что к вашему приезду… – Власов не договорил, положил трубку и еще подержал руку на аппарате, словно ожидая, не зазвонит ли тот снова.

«Так, – подумала я, – если Горячев решил прилететь из отпуска, то, похоже, игра вступает в решительную фазу».

Оторвав наконец взгляд от телефона, Власов посмотрел на меня и на Гольдина:

– Слыхали? Она все же сорвала его из отпуска! Завтра он будет в Москве… – И не удержался, выругался в сердцах: – Вот черт!.. – И требовательно посмотрел на меня: – Так. Что вы решили?

– Товарищ генерал, – сказала я как можно мягче, – вы разрешили мне задать вопрос…

– Да, верно, – нетерпеливо ответил Власов, думая о чем-то своем. И приказал Гольдину: – Объясни ей!

Но Гольдин сказал:

– Мы, Аня, ответим на все ваши вопросы. Но только после того, как вы скажете, что вы решили.

Уже по тому тону, каким он это сказал, даже не взглянув на Власова, я поняла, что этот жид хотя и не рискует курить в кабинете, но пользуется здесь большим весом. Что мне оставалось делать! Отказаться работать на них и укатить на Таймыр?

– Я согласна, – сказала я.

– Замечательно! – тут же обрадовался Гольдин. – Значит, так. Сейчас мы отправимся в ГУМ, вас нужно переодеть в гражданское. Александр Владимирович даст приказ в ХОЗУ выдать вам командировочные…

– Извините, товарищ майор, – сухо перебила я. – Товарищ генерал приказал вам ответить на мой вопрос.

Гольдин покачал головой:

– Въедливая вы баба, Ковина. Ладно, слушайте. Во-первых, мы здесь не такие уж круглые атеисты, чтобы с ходу отмести предсказание этой гадалки. Тем более что многие ее пророчества действительно сбылись. Но вы помните, что сказано в предсказании? «В Москве состоится покушение на Горячевых». В Москве! Поэтому пока Михаил Сергеевич был в Крыму, мы были более-менее спокойны и сами занимались поисками заговора. А все эти Ларисины закидоны-звонки и даже полет к вам в Полтаву – с этим мы как-то справлялись. Но если завтра Горячев прилетит в Москву, то… Ситуация резко меняется. Мы не можем рисковать Горячевым. Если его убьют – все, катастрофа, в стране начнется гражданская война. Нам нужно, чтобы он уехал – не важно куда. И вам придется внушить это Ларисе, вам это будет сделать легче, чем нам… – Тут Гольдин повернулся к Власову и не то объяснил ему, не то спросил одобрения: – Если Горячевы уедут, у нас будет еще несколько дней, чтобы найти эту американку…

Власов согласно кивнул головой, а я вперилась в них глазами – и уже ничего не понимала:

– То есть как? Разве… Разве не вы ее похитили?

Гольдин отрицательно покачал головой.

– А кто же?! – тупо спросила я, понимая, что все мои предположения рушатся. Или… или они и со мной играют в какую-то игру?

Гольдин беспомощно развел руками.

– Мы не знаем, кто ее похитил. И в этом, Аня, вся загвоздка.

5

11.44

В Доме моделей на проспекте Мира шла фотосессия для очередного номера советского варианта западногерманского журнала «Мода». Выпуск «Моды» в СССР стал возможен только благодаря личной поддержке Ларисы Горячевой, да и то очень малым тиражом 5 из-за сильной нехватки бумаги в стране. Даже такие соловьи перестройки, как про-про-прогорячевские «Московские новости» и «Огонек», не смогли в этом году увеличить свой тираж, хотя люди расхватывали их уже в шесть часов утра. А очереди за ними выстраивались еще раньше…

Ну а «Мода» с первого же номера стала еще одним, стотысячным, наверное, предметом спекуляции на черном рынке. Еще бы! Яркие фото роскошных девочек в еще более роскошных нарядах! Глянцевая бумага! Реклама супермодных вечерних платьев, ожерелий, духов, купальных костюмов, сумок, туфель, норковых шуб, легковых автомобилей, косметики, бюстгальтеров, колготок, массажных машинок, домашних саун и так далее, и так далее – всего, что у нас достать совершенно невозможно, разве в валютных магазинах «Березка», но кто пустит в эти магазины простую советскую женщину? Так хоть посмотреть! Хоть увидеть, как нормальные люди живут! Даже полтавские бабы платили спекулянтам за «Моду» по десять рублей при ее официальной цене 75 копеек.

Но уже после появления первых номеров журнала в стране возник ропот: эта «Мода», мол, только дразнит наших женщин, только развращает наших дочерей, которые видят теперь, как ужасно они одеты, обуты и накрашены. А кто виноват в этом? Лариса Горячева! Мало того, что сама шляется по заграницам, так еще в этой «Моде» показывает нашим бабам, как живут бабы на Западе – например, в той же разгромленной нами Германии! А на хера? На кой черт нам это показывать, если у нас в магазинах такой одежды нет и никогда не будет?

Редакция советского издания «Моды» срочно переориентировалась. Теперь наши и немецкие манекенщицы щеголяли на журнальных фотографиях в нарядах из советских Домов моделей, из наших экспериментальных пошивочных фабрик хозрасчета и кооперативных ателье мод. Причем повсюду, под каждой фотографией, крупным текстом было написано, какая из наших пошивочных фабрик выпускает или собирается выпускать это изделие и по какой цене… Конечно, популярность и цена журнала на черном рынке тотчас упали от этой метаморфозы – кому нужна эта советская мода?! Да еще по таким жутким ценам – 300 рублей за меховую шапку, 500 – за платье, 770 – за пальто…

Но редакция продолжала свою работу, и сейчас в Доме моделей все были заняты подготовкой очередного номера именно такого, советского варианта «Моды». Легендарный Слава Зайцев, то есть наш советский Пьер Карден, – сорокапятилетний, высокий, круглолицый, короткостриженый и одетый в темно-вишневый приталенный костюм и бледно-голубую рубашку с высоким воротником – женственно-быстрой походкой шел вдоль длинного ряда вешалок с платьями а-ля советская деловая женщина. За ним двигалась группа ассистенток. Зайцев приказывал взять это, это и это платье или костюм. Очередная ассистентка снимала указанное вместе с вешалкой и уносила в сторону, к большому зеркалу, возле которого толклись, наверно, двадцать манекенщиц, надевая то, что выбрал Зайцев, и подбирая к этому наряду туфли, сумочки, зонты…

Рядом с ними на стоящих вразброс стульях расположились редакторы «Моды», тут же стояли их фотографы – крутя головами, причмокивая, цокая или тоскливо вздыхая, все они по-русски и по-немецки оценивали предлагаемые Зайцевым туалеты, выбирали то, что казалось им соответствующим советскому стилю, приказывали манекенщицам заменить туфли или сумки, повернуться под светом ярких юпитеров, встать в профиль, поднять колено, отвести локоть, сесть в деловое кресло…

Отобранные модели подходили на утверждение к главному редактору советского издания – толстой молодой немке фрау Шитке и к Ларисе Горячевой, которая принимала участие во всей этой работе как внештатный, но полноправный член редколлегии журнала. Шитке, у которой над верхней губой явно пробивались усы, и Горячева сидели в креслах, перед ними на пюпитре были гранки страниц будущего номера журнала с пустыми пятнами для фотографий, рекламные проспекты западных фирм, прочие бумаги. Проглядывая их и одновременно оценивая крутящихся перед ними манекенщиц, Горячева и Шитке, почти не споря, утверждали или браковали предлагаемые Зайцевым модели и через весь зал переговаривались с ним по поводу фона, на котором эти модели нужно фотографировать.

– Только не церкви и не березки, Слава, я тебя умоляю! – почти на чистом русском языке и почти мужским басом говорила толстуха фрау Шитке.

– Хорошо, на фоне Мавзолея! – довольно дерзко отшутился Зайцев.

– Просто на Солянке, в толпе… – предложила Горячева.

– Тогда сначала нужно одеть толпу, – сказал Зайцев.

Как я поняла из этих разговоров, сразу после утверждения Горячевой и Шитке новых моделей пять немецких фотографов помчат манекенщиц в разные концы Москвы снимать их на Новом Арбате, Ленинских горах, набережной Москвы-реки, Пушкинской площади, Речном вокзале и прочих историко-архитектурных фонах. Но только не на фоне толпы! Если этих голенастых «деловых» манекенщиц в стильных костюмах пустить в нашу уличную толпу, они будут выглядеть инопланетянками…

Я стояла при входе в зал, в полутьме и издали наблюдала за Горячевой. Ее лицо не выдавало ни внутренней истерики, ни терзающих ее страхов, ни вообще каких-либо признаков душевной болезни. Деловая, уверенная в себе дама, со вкусом одетая, с короткой рыжей стрижкой. Во всем этом зале только я одна знала, что сейчас происходит в ее душе.

Собственно, потому я и торчала здесь, подпирая плечом дверной косяк. И конечно, я тоже была одета по-деловому – но не так стильно, как эти манекенщицы, а так, как два часа назад успела одеться в ГУМе на сорок рублей, выданных мне в Хозуправлении МВД по записке Власова. «Извините, – смущенно сказал мне Власов, подписывая направление в ХОЗУ, – больше четырех рублей в сутки я не имею права вам выписать…»

– Я же говорил: возьми с собой чемодан с вещами, – терзал меня Гольдин, когда мы вышли из МВД. Конечно, в зубах у него уже опять дымила сигарета.

– Да у меня в Полтаве и нет ничего. Пара юбок… – Сидя в его милицейской «Волге», я ошалело вертела головой, потому что на улице Горького происходило то, о чем в Полтаве мы знали только из газет да по «Голосу Америки». Здесь, у Центрального телеграфа, бурлила большая толпа крымских татар с плакатами «Прекратите геноцид!» и «Пустите нас в Крым!». Они запрудили всю мостовую на выезде с Огарева на Горького, шумели, что-то выкрикивали и пытались прорваться сквозь милицейский заслон вниз по Горького – скорей всего к Красной площади. Милиция суетливо перекрывала улицу полосатыми барьерами, а снизу, из проезда Ермоловского театра и с улицы Белинского, выкатывали на Горького крытые армейские грузовики и автобусы – явный признак предстоящих арестов. В просвете меж этими грузовиками мне бросилась в глаза театральная афиша: «Второй год свободы». «Вот уж действительно, – подумала я, – второй год свободы: на улице первого русского демократа Огарева – МВД, на улице просветителя России Белинского – милицейские грузовики. Парадокс истории!»

Тем временем Гольдин, совершенно не обращая внимания на происходящее вокруг, буквально въехал в толпу.

– Стойте, вы же задавите женщину!

– Если сейчас пережидать все демонстрации – лучше дома сидеть, – ответил он и продолжил наш спор: – А сколько тебе надо юбок?! Ты в служебной командировке!..

– А сколько юбок у вашей жены?

– А хрен ее знает! Я с ней еще не знаком!

Так, переругиваясь, мы выбрались из татарской толпы и доехали до ГУМа, причем Гольдин все время внушал мне, что я не должна покупать ничего лишнего, а только то, что могла бы взять с собой из Полтавы, если бы приехала в Москву сама, в одиночку…

– Как будто на ваши сорок рублей вообще можно хоть что-то купить! – язвила я.

– Остальное тебе купит Лариса, вот увидишь! Главное, чтобы ты явилась к ней естественно – как с самолета. То есть помятая…

Вчера в полтавском аэропорту при посадке в самолет нас действительно помяли изрядно – пассажиры сейчас, в конце летнего сезона, штурмуют самолеты так, словно в них дают апельсины. Потом мы час двадцать просидели в самолете, не взлетая, и даже Гольдин не смог выяснить почему. Потом была еще давка при пересадке в Харькове… Короче, в Москву мы попали только к ночи, измятые и измочаленные, как помидоры в государственном магазине.

– А какие у вас особые причины быть за Горячева? – приставала я к Гольдину по дороге в ГУМ.

– Есть причины, не все тебе знать, – сказал он и выматерил очередную выбоину на мостовой, на которой нас здорово тряхнуло: – Ну и дороги стали! Центр города!

Действительно, пять лет назад, когда я была в Москве последний раз, мостовые здесь не были так разбиты, да и фасады домов выглядели почище. Впрочем, не это меня сейчас интересовало.

– Неужели вы раньше не могли вмешаться в эту историю с гадалкой? – сказала я Гольдину. – Чтобы лечить Горячеву с самого начала?

– Раньше! – усмехнулся он, сворачивая на Манежную площадь. – Раньше мы считали, что вот-вот не сбудется очередное предсказание этой гадалки и все страхи Ларисы лопнут сами собой. Поэтому мы не мешали ей пойти к этому Бутману и даже выпустили его в эмиграцию… Ты это… Ты купи себе только какой-нибудь дешевый чемоданчик, зубную щетку, ну и какие-нибудь тряпки…

– А косметику?

– Ну и косметику…

– А вы хоть имеете представление, сколько стоит косметика?

– Да тебе вообще положено суточных 2 рубля 68 копеек в день! – разозлился он. – Скажи спасибо, что тебя по спецфонду оформили! А то – «Я никуда не поеду! Кто вы такой?» Вот и прилетела без ничего!

– Лучше расскажите, как вы проворонили эту американку!

– Не мы, а я, я! – сразу поник Гольдин. И выругал себя: – Полный дурак!!! – Он в сердцах швырнул за окно окурок и тут же достал из кармана пачку сигарет и зажигалку. – Но кто мог подумать, что ее нужно охранять?! Кому она нужна?! Мы даже поселили ее в номер без подслушивающей аппаратуры! Все равно Лариса собиралась быть с ней все время!..

– Значит – КГБ? – полуспросила я.

Он закрутил головой:

– Невозможно!

– Почему?

Он посмотрел на меня оценивающе, потом вздохнул:

– Придется тебя посвящать. Коротко ситуация такая: Лариса уже давно ищет повод, чтобы снять Чебрикова. Она на него зуб имеет за эти видеокассеты – ну, она тебе говорила, я слышал. Так вот, именно поэтому Чебриков ни за что бы не тронул эту гадалку – чтобы не связываться с Ларисой! Ельцин, как ты знаешь, сгорел на конфликте с ней…

– Значит, это не сплетни? Я слышала, что она вмешивалась в работу Ельцина. Значит, это не сплетни?

Борис Ельцин был секретарем Московского горкома партии и сторонником перестройки, но, по слухам, Лариса так доставала его своими телефонными звонками, что он сказал об этом на Пленуме ЦК.

И – слетел с должности.

– Не сплетни, не сплетни, – подтвердил Гольдин, нервно нажимая на сигнал, поскольку мы застряли в пробке на улице имени 25 октября. – Ты же видела, как она Власова достает! А Чебриков даже в Китай удрал от ее звонков! Поэтому я считаю: КГБ эту гадалку похитить не мог, ведь первое подозрение – на них! К тому же, если бы они готовили покушение на Горячевых, они бы просто не пустили эту гадалку в страну! Затянули бы с визой, задержали на таможне… Ну поехали, поехали, мать вашу!.. Ты подумай: какой смысл гэбэ дать Ларисе встретиться с гадалкой, а только потом ее убрать?

– Но кто же мог ее похитить? Или вы, или они. Третьей силы у нас нет. А может, армия?

– Не смеши меня! Откуда в армии могут знать, что к Ларисе прилетает какая-то гадалка? А кроме того, Вязов, министр обороны, – это человек Горячева, как Власов.

– Но кто же тогда?! Не могла же эта американка сама исчезнуть!

– В том-то и загадка!

– Но вы ее ищете?

– Я – нет. Я охраняю Горячеву. Но все министерство на ногах, МУР третьи сутки не спит! А Власов берет на себя все Ларисины звонки, чтобы люди могли спокойно работать. Иначе она всех замордует – просто редкий мастер настраивать против себя людей. Всех! Но приходится терпеть – ради Михаила Сергеевича! Он нам нужен…

– Ну, я и влипла! А может, ее выкрало ЦРУ?

Затянувшись уже крошечным у фильтра остатком сигареты, Гольдин посмотрел на меня с интересом. Так смотрят на идиотов, которые утверждают, что они Спинозы. Тем не менее он сказал:

– Теоретически все возможно… – И остановил «Волгу» в переулке Сапунова возле тыльного входа в ГУМ. – Прошу вас, мадам Бонд…

Теперь, стоя в дверях зала демонстрации мод Центрального Дома моделей, я в ожидании Горячевой еще и еще раз взвешивала все, что слышала от Власова и этого еврея Гольдина, а главное – то, как они это говорили. Верить им или не верить? Действительно, если бы КГБ готовил покушение на Горячевых, то они бы не впустили эту гадалку в Москву. Это ясно. Но, с другой стороны, кто еще, кроме КГБ и МВД, мог знать о приезде этой американки и выкрасть ее прямо из гостиницы? Значит… Значит, Власов и Гольдин меня дурачат. Это они похитили гадалку, например, чтобы довести Ларису до нервного срыва и засунуть ее в психбольницу… А что? Ведь сказал же Гольдин, что ее все ненавидят. А может, и сам Горячев замешан в этой интриге, чтобы избавиться от старой жены?..

Но в том-то и дело, что интуитивно я уже поверила Гольдину – это не они похитили американку. Да, при этом я твердила себе: стоп, почему ты должна верить этому жиденку на слово? Но есть же у меня профессиональная интуиция! И эта интуиция мне твердила: Гольдин не врет. Но тогда ничего не получалось! КГБ не похищал американку, МВД – тоже. Стоп, начнем с другого конца: на кого я работаю – на Горячеву или на Власова? Вот вопрос, который нужно наконец решить! Если на Горячеву, то я не должна верить ни единому слову ни Гольдина, ни Власова. И не важно, что этот Гольдин говорит так искренне. Евреи – они все умеют, в душу влезут – не успеешь и глазом моргнуть. Итак, вот версия: Горячев хочет избавиться от жены, довести ее до психбольницы, и Власов с Гольдиным выполняют его задание… Но стоп! По этой версии логично, чтобы Горячев, если он не верит ни в какие предсказания, сидел в Крыму, в отпуске и дал Власову и Гольдину возможность довести Ларису до эпилепсии. А он прилетает. Значит, опять у меня неувязка…

Так, кружась по лабиринту мыслей и все больше раздражаясь собственной тупостью, я простояла в тени, у двери зала демонстрации мод, почти до обеденного перерыва. А что, если, не мудрствуя, начать работать на Власова и на Ларису, а там будет видно! И – найти бы эту американку! Если верить Гольдину, весь Московский уголовный розыск, самые опытные муровские волки вот уже трое суток ищут эту пропавшую американку, а я вместо того, чтобы быть с ними, торчу в этом Доме моделей! И жду! Тупо жду. А Лариса ведет себя вовсе не как психопатка, а как деловая, выдержанная, спокойная женщина…

Все. Кажется, они закончили: Лариса встает и эта толстая немка тоже. Обе идут в мою сторону, к выходу. Внимание, Анька!

Но…

Лариса прошла мимо меня. Я чуть выступила из тени, но взгляд Горячевой скользнул по мне, не задерживаясь, и она прошла в дверь, немка предупредительно уступила ей дорогу.

Черт возьми, у меня нет иного выхода:

– Лариса Максимовна!

Она повернула голову в мою сторону, мы встретились глазами, и, могу поклясться всем, чем хотите, она меня узнала! Но даже тени улыбки – я уж не говорю радости – не возникло в ее серых глазах. Так смотрят на пустое место или на случайного прохожего, который окликнул вас, явно обознавшись. Отвернувшись, Горячева прошла в дверь…

Я обалдела и выматерилась. Вот те раз! Еще вчера она рыдала на моем лежаке в Полтаве и умоляла меня помочь ей, а сегодня даже не хочет узнавать! Ну?! И только потому, что я по первому ее слову не бросилась служить ей, словно собака, которую спускают на зайца! Да, не бросилась! А попросила время подумать! Но вот я прилетела, все бросила и прилетела, и меня, как кобылу на ярмарке, щупали глазами Власов и Гольдин – тоже из-за нее, Горячевой! А она! Японский бог! Народ голодает, четверть населения живет в нищете, дети мрут от материнской дистрофии, а эта Горячева модами занимается! Ладно, отставим эту лирику, но меня же на Таймыр сошлют, если я к ней не завербуюсь…

Я выскочила в коридор. И увидела, что обе они – Шитке и Горячева – свернули к женскому туалету. Я поспешила за ними, но тут какие-то рабочие потащили мне навстречу длинную вешалку с мужской одеждой, пришлось пережидать, и, когда я зашла в туалет, они обе уже заперлись в кабинках.

Я подошла к зеркалу, сделала вид, что поправляю косметику на лице. Характерный журчащий звук послышался из крайней кабинки слева, и я чуть не расхохоталась – Гольдин, который сидит сейчас с наушниками где-нибудь неподалеку от Дома моделей, вынужден слушать даже это!

Потом дверца этой левой кабинки открылась, из нее вышла усатая Шитке, на ходу застегивая боковой крючок юбки. Тщательно вымыв руки (я все это время делала вид, что крашу губы бесцветной помадой), она неприязненно понюхала воздух, покосилась на закрытую дверку средней кабинки и сказала:

– Лариса Максимовна, я буду ждать вас внизу, в холле…

– Хорошо… – ответил голос Горячевой.

Достав из сумки пачку немецких сигарет, Шитке вышла, а я нарочно включила воду, чтобы шумом предупредить Горячеву о том, что она здесь не одна. Зачем мне ставить ее в неловкое положение? Ведь она мне нужна… Я мыла руки, когда она вышла из кабинки. Мы встретились взглядами в зеркале. Она нахмурилась, поняв, что я так просто не отстану и разговора со мной не избежать.

Круто повернувшись, она молча прошла вдоль кабинок, открывая каждую дверцу. Все четыре кабинки оказались пустыми. Мы были наедине в туалете, если, конечно, не считать микрофона в каблуке ее новых бежевых туфель…

– Как вы меня нашли? – Горячева подошла к зеркалу, стала мыть руки под краном.

Ответ на этот вопрос был у меня заготовлен.

– Вы сказали вчера, что являетесь членом Детского и Культурного фондов. Я была и там и там, хотела попасть к вам на прием. В Детском фонде секретарша сказала, что сегодня вы здесь.

И я честно посмотрела ей в глаза – все, что я сказала, было чистейшей правдой: Гольдин сам привез меня сначала в Культурный, а потом в Детский фонд. Конечно, он прекрасно знал, где находится Горячева, его люди дежурили у Дома моделей еще с утра, но мне-то полагалось самой отыскать в Москве Горячеву.

– Обо мне не дают сведений кому попало, – сухо сказала Горячева.

– Да, – ответила я. – В Культурном фонде мне ничего не сказали. Поэтому в Детский я явилась в своей милицейской форме и с засургученным пакетом. Как будто я от министра Власова и должна вручить вам пакет лично и срочно… Ну а они сказали, что вы здесь.

Она продолжала смотреть мне в глаза острым, буравящим взглядом. Но я и не такие выдерживала взгляды!

– А где ваша форма? – Горячева прошлась глазами по моему наряду – юбка и дешевая кофточка из сатина, отороченная тесьмой, – советское производство, только что из ГУМа, но такими бездарными кофточками завалены не только московские магазины, а даже сельпо в Хороле и Диканьке.

– Моя форма? В чемодане…

– В чемодане – где?

– Внизу, в раздевалке…

Мускулы Ларисиного лица чуть ослабли – я выиграла первый раунд!

Гольдин и тут оказался прав, когда сказал, чтобы я притащила в Дом моделей свой чемодан. «Психи втройне подозрительны, – внушал он мне. – Поэтому Ларисе ни к чему знать, что ты летела самолетом и ночевала в „Золотом колосе“. В Москве устроиться в гостиницу можно только по броне или по большому блату! Нет, ты приехала самым дешевым поездом сегодня, в 8 утра, на Киевский вокзал. И сразу – в Культурный фонд. С чемоданом, как провинциалка…»

И – он оказался прав, этот предусмотрительный еврейчик!

Но все-таки в глазах у Ларисы было еще недоверие.

– Почему вы решили принять мое предложение?

– Потому что вы назвали меня дурой, – сказала я и впервые улыбнулась.

Горячева удивленно округлила брови.

Я объяснила:

– Только дура может отказаться от такого шанса выскочить из провинции.

– Гм! – хмыкнула она с удивлением. – Хотя бы честно!

И я поняла, что выиграла. Материалистка до кончиков ногтей, она никогда бы не поверила, что меня растрогали ее слезы или что я настолько поддерживаю политику ее мужа, что готова ради этого сражаться с МВД, КГБ или другими заговорщиками. Но зато в маленькую эгоистическую выгоду, которую сулит мне это дело, она поверила сразу, без колебаний. А то, что я так нагло, в упор и заранее выставляю свой счет за будущую работу, – это лишь укрепило ее доверие ко мне. Так какая же она психбольная?!

6

13.15

– Блузки… Свитера… Юбки… Еще блузки… Деловые пиджаки… Снова юбки… Туфли!

«О нет, – подумала я, – только не туфли!»

Длиннющая комната-гардеробная была больше похожа на склад женской одежды. Лариса шла вдоль вешалок, говоря:

– Какого черта ты должна что-то покупать, когда у нас с тобой один размер? Возьми вот этот пиджак, это из Парижа! И эту юбку – смотри на ярлык: «Пьер Карден», ненадеванная…

Она показывала мне свой королевский гардероб с нарочитой небрежностью, но в каждом ее жесте сквозило чисто женское хвастовство. А я невольно сравнивала эту кладовую со своей каморкой. Даже простая гардеробная у Ларисы больше всей моей «квартиры» в Полтаве! А дом уже и сравнивать не приходится! Большой двухэтажный особняк на Ленинских горах, за окнами – парк и вид на Москву-реку и на весь город. Охрана, прислуга, садовник, повар. Под окном среди деревьев – гамак, детская карусель, какие-то яркие импортные детские автомобили и паровозы чуть ли не в натуральную величину – для двух внуков Горячевых.

Ну, конечно, самым сильным ударом по моему женскому сердцу были Ларисины шубы. Господи, ну как тут не выматериться! Целая стена в гардеробной занята только шубами: короткая шубка из темно-коричневой норки… длиннополая из огненно-рыжей лисы… еще одна из серебристо-голубых соболей… опять короткая из золотого каракуля, пелерина из горностая!..

Да, чем дальше я шла вдоль этой выставки, тем меньше у нее оставалось шансов на мою преданность. Но она словно вдруг прочла это на моем лице.

– Завидно, да? – сказала она с усмешкой и остановилась: – Скажи честно, завидно?

– Ну-у-у… – протянула я неопределенно.

– Конечно, завидно. Я сама иногда думаю: елки-палки, Лариска, – ты же императрица! Соболя, горностаи! Только, Аня, хочешь – верь, хочешь – нет, но если бы мне заново родиться… Ну что эти соболя? Стоишь в них на приемах, как вешалка. Муж хоть делом занят: переговоры, разоружение, займы. Хаммер, Рейган, Коль, Миттеран. А я? Развлекаю президентских жен! «Хау ар ю, как ваш внук? У него прошла простуда?» А слово не так скажешь или шагнешь не туда – газеты такое распишут! «Лариса отказалась пить чай у Нэнси Рейган! Холодная война!» Ужас! Ведь мы с мужем – первая цивилизованная кремлевская пара! Нашей стране за это миллиардные займы дают! А в России это понимают? Ни черта! «Ах, Лариса опять прилетела в Америку в новой шубе!» Да гори они огнем, эти шубы! Я на Алтае родилась, там охотники таких соболей мешками в сараях держат! Что я ищу? Ах да, плащ для тебя!..

– Лариса Максимовна, нам нужно поговорить.

– А все эти встречи с трудящимися! – громко продолжала она, рыская по вешалкам с шубами, пальто, плащами и словно не слыша меня. – Стоять возле мужа и молчать. Что бы ни происходило – ничего на лице! Какой-нибудь идиот кричит Михаилу, что жрать нечего, а ты переживай: найдется муж что ответить или нет? А толпа на тебя глазеет, и все тебя ненавидят за то, что ты не стоишь в очереди за колбасой! Как будто мы виноваты, что страной семьдесят лет правили бандиты…

– Лариса Максимовна, нам нужно о деле… – снова перебила я, видя, что она заводится и вот-вот перейдет на крик.

Но ее невозможно было остановить, она уже швыряла одежду с вешалок.

– А в Москве? Эти писатели с их вечными интригами? Художники, музыканты, ученые? Все лезут к нам в друзья и тут же суют свои просьбы – вернуть Любимова, вернуть Солженицына, вернуть Шемякина! А вот мы вернули Сахарова – и где благодарность? Где? Эта его диссидентка-жена – она мне хоть раз позвонила, хоть спасибо сказала? Вот он, плащ для тебя!

– Лариса Максимовна…

– Да я о деле! О деле! – вдруг крикнула мне она. – Это же и есть мое дело – создавать новый имидж Кремля! Я первая кремлевская жена, которая весит меньше своего мужа и умеет носить перчатки! – И вдруг она подняла голову и крикнула куда-то вверх, в потолок: – Кретины! Какого черта вы украли эту гадалку? – И повернулась ко мне: – Как можно тут говорить о деле? Это же государственная дача – здесь все прослушивается, каждая стенка! Не веришь? – Она усмехнулась и опять обратилась к потолку: – Я вас все равно уничтожу, все равно!..

Тут в гардеробную неслышным шагом вошла домработница. На вид ей было лет тридцать, лицо круглое, простецкое, крестьянское. Поверх платья – хозяйственный фартук, волосы гладко зачесаны в узел и в глазах эдакое выражение индифферентности.

– Лариса Максимовна, к вам учителка… – сказала она по-деревенски нараспев и глянула на меня медленным, как у вола, взглядом. Но было в этом взгляде и что-то еще, словно фотографическое. «Надо у Гольдина спросить, кто это такая», – успела подумать я. А Лариса сказала раздраженно:

– Какая еще учителка?

– А английского, профессорша…

– А! Нет, Зина, скажи ей – сегодня уроков не будет, я еду в аэропорт встречать Михаила Сергеевича. А в понедельник пусть придет как обычно…

Зина кивнула, наградив меня еще одним «воловье-фотографическим взглядом» и словно сняв меня теперь как бы крупным планом. Затем она вышла, а я обратила внимание на ее походку – так мягко ходят только кошки и каратисты…

– Ну, – сказала мне Лариса, тоже глядя ей вслед. – Что ты на это скажешь?..

Но что я могла сказать? Когда у человека мания преследования, ей везде видится заговор – даже на потолке.

Но появление этой домработницы в момент, когда Лариса обращалась к скрытым в стенах микрофонам, все же отбило у меня охоту обсуждать здесь с Ларисой то, что поручил мне Власов…

Минут через пятнадцать длинные черные «ЗиЛы» стали выкатывать от вилл дачной правительственной зоны. По асфальтированным дорожкам, с которых солдаты охраны сметали осенние листья, они подруливали к шлагбауму кремово-кирпичной проходной. Один лимузин… второй… четвертый… шестой… Каждый «ЗиЛ» останавливался в тылу предыдущего, образуя колонну. За затемненными окнами их салонов нельзя было ничего разглядеть, но я уже знала, кто в них – Громыко, Никонов, Рыжков, Шеварднадзе, Слюньков… Члены Политбюро. Именно потому эти длинные лимузины публика называет «членовозами»…

– А Лигачева нет, – нервно сказала мне Лариса. – Ты видишь? Лигачев в отпуске, Чебриков в Китае, Зайков в Болгарии! Алиби себе готовят, понимаешь?!

«Н-да, – подумала я, – все-таки без консультации с психиатром не обойдешься…»

Тем временем мотоциклисты в черных кожаных куртках, закрывающих бронезащитные жилеты, в высоких белых кожаных перчатках и в шлемах с наушниками деловито выстраивались вдоль колонны, тихо погазовывая форсированными двигателями своих сияющих лаком мотоциклов.

Лимузин Ларисы был вторым, а в первом вообще никого не было, кроме шофера. То есть если кто-то будет стрелять по колонне, как стреляли когда-то в Брежнева, или если мину подложат на дороге, то шесть первых мотоциклистов и первый – пустой – лимузин примут огонь на себя…

Горячева откинулась на мягком кожаном сиденье, сбросила туфли и ногой включила телевизор. Я осваивалась в этой роскоши: мягкая кожа откидного сиденья, рядом – не то бар, не то холодильник, тут же цветной телевизор, радиотелефон. Нужно сказать, что хотя вся эта роскошь была не моей, мне, признаюсь, льстило быть здесь, сидеть тут почти по-хозяйски. Черт возьми, я в кремлевском лимузине! Видели бы меня эти полтавские олухи! Или мама. Я даже провела рукой по мягкой черной коже своего сиденья…

А на цветном экране возникло лицо Игоря Кириллова, ведущего московских теленовостей:

«– …В этом году лауреатами стали Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Михаил Сергеевич Горячев…»

– Ага! – Лариса торжествующе вскочила.

«– …И президент США Рональд Рейган, – продолжал Кириллов. – Как заявил в Сан-Франциско президент организации „Мир без войны“ господин Рэтбан, награда нынешнего года присуждена советскому и американскому руководителям за то…»

– Ах, это в Сан-Франциско! – разочарованно сказала Лариса. – Тьфу! Я думала – Нобелевская премия!..

«– Вашингтон, – продолжал Кириллов. – Сенат конгресса США единогласно одобрил суровые экономические санкции в отношении Ирака. Чем же насолил Ирак американским сенаторам? Речь идет о весьма расплывчатых сообщениях, по которым Ирак якобы применил отравляющие вещества в военных операциях против курдских повстанцев…»

Лариса взяла с сиденья крохотную коробочку дистанционного управления и переключила канал.

«– Иду я туда, где живая вода!.. – тут же запела-закричала с экрана панковатая Алиса Монк со своей группой „Лабиринт“. – Хочу быть счастливой, пока молода!..»

– Пошла ты! – сказала ей в экран Горячева и снова переменила канал, теперь – на ленинградскую программу.

«Хорошо им в Москве, – подумала я, – даже днем три канала! Не то что на Украине: кроме Киева, ничего не посмотришь».

По ленинградской программе шел репортаж о митингах «Памяти» в Румянцевском саду.

«– Может ли гласность быть избирательной? – кричала, стоя на садовой скамейке, молодая женщина в плаще и подняла руку над гигантской толпой. – Почему пьесы каких-то Гельманов и Шатровых идут во всех театрах, а нам, русским патриотам, запрещают нести в народ правду о жидомасонах? Почему в Ленинграде всеми театрами руководят инородцы – грузин Товстоногов, армянин Агамирзян, еврей Лев Долин? Почему я, учительница русской литературы, обязана водить своих учеников, в эти театры и на фильмы опять же Абуладзе, Германа, Арановича, Аскольдова… – Тут лимузин так тряхнуло на очередной выбоине в мостовой, что телевизор, как заика, потерял на несколько мгновений и звук, и картинку. Оказывается, наш кортеж уже давно выкатил из ворот правительственной зоны на Ленинских горах и мчался по Воробьевскому шоссе. Лицо ленинградской активистки „Памяти“ опять возникло на экране: – …но не имею права привести их сюда, где звучат слова правды о засилье инородцев в нашей культуре?..»

После этого вопроса лицо ленинградского диктора заслонило осенний Румянцевский сад, диктор сказал:

«– Наша редакция получает массу писем от зрителей, возмущенных выступлениями лидеров „Памяти“ в Румянцевском саду. Но есть, не скроем, и немало писем, поддерживающих эти выступления. Мы пригласили писательницу Нину Катерли прокомментировать…»

– Нашли комментатора! Грузинку! К черту! – сказала Горячева и выключила телевизор. – Я знаю, о чем ты хочешь говорить… – Она опять разлеглась на сиденье. Это мягкое сиденье амортизировало тряску на разбитых участках мостовой. Я сидела напротив Ларисы, на откидном кресле, за моей спиной была глухая перегородка, отделяющая водителя от салона, но я все-таки невольно покосилась в его сторону. Лариса заметила это, сказала: – Да хрен с ними – пусть слушают! Я устала! Я устала бояться, прятаться, изображать… Господи, как я устала! Я знаю: ты думаешь, что я психопатка. Они все это мужу внушают, хотят посадить меня на элениум или валиум. Но я им не дамся – имей в виду! И если ты уже с ними спелась!..

– С кем – с ними?

– Ну, я не знаю… Лигачев, Чебриков – черт их знает!

– Лариса Максимовна, это смешно! Чебриков в Китае, Лигачев в отпуске – вы сами сказали. Но если вы будете меня подозревать, то лучше мне вернуться в Полтаву.

– Я тебя не подозреваю, но предупреждаю.

– Я поняла. Но вы меня пригласили быть частным следователем, искать эту американку…

– А держу при себе, – перебила она и вздохнула. – Да, я знаю. Но ты же сама сказала: «невозможно бороться с роком». А с тобой мне спокойней. Все-таки тебя я сама выбрала, это уж точно! Не то что всю эту гэбню, которую мне насовали в секретарши, косметички, домработницы. Никогда не знаешь: они тебя накормят или отравят!..

«Так, – подумала я, – не хватало мне стать ее компаньонкой и подавать ей по утрам колготки в постель…»

– Лариса Максимовна, вы должны взять себя в руки! – сказала я, как могла участливо, и попыталась зайти с другой стороны: – И кроме того, подумайте об этой американке. Вы ее вызвали, а теперь, может, ее пытают, бьют…

– Она сама виновата! – вдруг зло сказала Лариса. – Нечего было каркать: «Покушение! Покушение!» Вот и накаркала себе на голову!

Я аж обалдела от такого поворота!

– Подождите, Лариса Максимовна, – сказала я нетерпеливо, как больной. – Покушение же не на нее, а на вас и вашего мужа. И ради вашего спасения вы просто обязаны помочь мне найти ее…

– Но как?

– Очень просто. Мне нужно как минимум несколько дней для поисков. А вы вызвали мужа в Москву, – начала я как бы издалека. – Это только осложнит…

И вдруг, не дослушав меня, Горячева вырвала телефонную трубку из клемм укрепленного возле сиденья радиотелефона, сказала:

– Власова! Срочно! Алло, Власов? Ну! Что у тебя?.. – и закричала: – Но ты же обещал Михаилу найти эту американку к его приезду! Вот он прилетает – через двадцать минут! И что?!

«Да, – подумала я, глядя на Ларису, – твердый орешек!» И представила генерала Власова, что-то блеющего в белую телефонную трубку в своем министерском кабинете, обитом светлыми панелями под дуб.

– Значит, так! – жестко сказала Лариса в трубку. – Садись в машину и чтобы через десять минут ты был во Внуково! Я хочу видеть, как ты будешь докладывать Михаилу, что не умеешь работать! Я хочу видеть! Ты понял? Это приказ! – И швырнула трубку в клеммы аппарата. – Сволочь! Никому нельзя доверять! Мы вытащили его из Ростова, сделали министром – и что? Где гарантия, что и он не всадит нож в спину? А? Что ты молчишь? Это твой министр, Власов! Ты его знаешь?

– Я знаю, что в Ростове он навел порядок… – сказала я, помня, что Гольдин сейчас слышит нас, а может, и сам Власов – трудно ли подключить его к гольдинской аппаратуре!

– В Ростове!.. – сказала Лариса, чуть остывая. – Тем более! Ну вот ты скажи, почему они не могут найти эту американку? А знаешь почему? Я тебе скажу: потому что сами ее прячут! Спелись с КГБ и морочат мне голову!..

– Этого не может быть, – сказала я как могла твердо.

– Почему?

– Потому что! – Я не могла объяснить ей все свои соображения на этот счет, поэтому сказала: – Мы, милиция, гэбэшников терпеть не можем. А они – нас. Вот и все.

– А ты могла бы поехать в МУР и проверить – ищут они эту американку или только морочат мне голову? – прицелилась она в меня взглядом.

– Конечно, – ответила я, не показывая, как обрадовала меня эта идея. Ведь куда безопасней и приятней проверять МУР, чем конкурировать с КГБ!

– Да? – Лариса поглядела на меня с сомнением. – А если и тебя похитят? Или завербуют?

– Ерунда! – отмахнулась я. – Кому я нужна? Я же не гадалка!

Шум за окнами лимузина отвлек Ларису. Мы катили по осевой полосе Ленинского проспекта, орудовцы и милиция давали нашему кортежу «зеленую улицу», а с двух сторон колонны плыл густой и громыхающе-ревущий поток «жигулей», «волг» и «москвичей». «Просто жуткое количество частных машин стало в Москве», – подумала я и заметила, что те, кто ехал в одном направлении с правительственной колонной, старались не отставать от нас и нагло, настырно лезли на осевую полосу, нервируя охрану и не обращая никакого внимания на предупредительные гудки милицейских сирен. Мне даже показалось, что за стеклами своих машин эти частники беззвучно матерят нас…

– Ну! Ты видишь? Жлобы! – показала на них Лариса. И вдруг крикнула какому-то панковому мотоциклисту на пестро размалеванной «Яве»: – Куда ты прешь, дебил!

Конечно, из-за пуленепробиваемого и затемненного стекла никто не слышал ее и не видел, но этот мотоциклист словно почувствовал, что мы смотрим на него, – отпустив руль, он вдруг поднял левую руку, показал нам кулак, а правой рукой словно обрубил свою левую руку по локоть. Лариса повернулась ко мне:

– Вот! Видала?! Мы дали им свободу – и что? Вот их «спасибо»! Он мне член показал, мерзавец! – Она открыла бар-холодильник. Там стояла батарея бутылок минеральной воды и пепси-колы, а за ними – высокая темно-коричневая бутылка с импортной этикеткой. Лариса достала ее и дрожащей от гнева рукой скрутила пробку. – Мы ради этих жлобов ездим на поклон к империалистам, а они… – Она отхлебнула прямо из горлышка. – Да не смотри ты на меня так! Я не алкоголичка, не бойся! Это просто херес! Хотя, если через неделю нас убьют, то какая разница – херес, не херес! – И протянула мне бутылку: – Будешь?

Я отрицательно покачала головой:

– Лариса Максимовна, стоит ли из-за какого-то мальчишки…

– Стоит! – перебила она. – Из-за мальчишки, из-за всех них! А ты думаешь, нас убьют из-за чего? Из-за того, что у меня шуб больше, чем у Лигачевой? Или у Михаила лимузин длинней? Или наша дача больше? Нет, эти дачи на Ленинских горах совершенно одинаковые, даже мебель везде одна и та же! Это еще Сталин придумал – специально, чтобы никто в правительстве друг другу не завидовал. Нет, если нас убьют, Анна, то только из-за них. – Она показала на окно. – Михаил хотел дать свободу народу, а кто этой свободой пользуется? Пена! Частники, шахер-махеры, жулики и кооперативщики – вот кто! И из-за них нас убьют, из-за них! А я говорила ему! Говорила!.. – Она вдруг захлюпала носом и достала из сумочки кружевной батистовый платочек. – Я ему говорила – не нужно этого… Ничего России не нужно – ни гласности, ни демократии… – И слезы потекли по ее щекам.

Мы уже выехали из Москвы на Киевское шоссе. Я пересела на сиденье к Горячевой.

– Лариса Максимовна! Ну что вы, ей-богу…

Она тут же уронила голову мне на плечо, как маленькая девочка, и разрыдалась в полный голос:

– Водку им нужно, вот что… Не гласность, не компьютеры – водку! А теперь… погибай. За что?! Ведь убьют же, убьют! Аня! – И кивнула за окно на стоящий у обочины армейский грузовик. – Видишь? Это охрана шоссе. А толку?! Ничего не поможет! Ничего! У этой гадалки все сбывается!.. – Тут нас опять стало трясти на разбитой, как стиральная доска, мостовой, отчего голос Ларисы пресекся. – Ну? Ну что за страна?! – выкрикнула она с мукой.

– Лариса Максимовна, а где эта газета с предсказаниями?

– Вот… – Она вытащила из сумочки все тот же конверт, который я видела вчера в Полтаве. Я взяла его, достала газету и опять приступила к выполнению первого задания Власова.

– Лариса Максимовна, смотрите. Тут написано: «Assassination on Mr. & Mrs. Goryachev will occur in Moscow». In Moscow, понимаете? Значит, самое логичное – это, пока не раскрыт заговор, как можно быстрей уехать из Москвы и вам, и Михаилу Сергеевичу. Понимаете?..

Она смотрела на меня ошеломленно, а я продолжала:

– Поезжайте с визитом куда-нибудь в Швецию или в Японию – в спокойные страны… А я тем временем…

– Нет… Это невозможно… – задумчиво сказала Лариса, отвернувшись к окну. Там, на опушке леса, стоял еще один бронетранспортер, возле него загорали солдаты. – Муж на это не пойдет, нет… И вообще – какая Япония, ты что! Такие визиты планируются заранее…

– Но поймите, если кто-то действительно готовит покушение, а вы сидите в Москве – вы прямо лезете к ним в капкан…

Рев самолета заглушил мой голос. Кортеж правительственных машин, сбавив скорость, проезжал через охраняемые солдатами ворота прямо на летное поле аэропорта Внуково-2, где была стоянка реактивных правительственных «Ил-74». Один из этих «Илов» как раз заходил сейчас на посадку в сопровождении эскадрильи военных «МиГов».

Наша колонна остановилась у небольшого аэровокзала, шоферы и телохранители бросились открывать двери «членовозов». Одновременно шестеро солдат притащили свернутую в толстенный рулон красную ковровую дорожку и стали быстро раскатывать ее в сторону летного поля, к тому месту, где должен был остановиться самолет Горячева.

Члены правительства вышли из лимузинов и столпились у края этой ковровой дорожки, чтобы, как и положено по давнему ритуалу, встретить прибывающего из отпуска главу государства.

Удивляясь, почему наш шофер не вышел из машины и не открывает Ларисе дверцу, я взялась было за ручку, но Лариса остановила меня:

– Сиди! Не рыпайся! – И вынула из сумочки импортную косметичку, а из нее импортную же пудреницу, французские тени для век и прочую косметику, от одного вида которой у меня захватило дыхание. Открыв пудреницу, Лариса стала спокойно приводить в порядок лицо.

Между тем рулевщик, размахивая двумя флажками, шел по рулежной полосе и, оглядываясь через плечо, вел горячевский «Ил» к концу полураскатанной красной ковровой дорожки, где стояли наготове шестеро солдат. Двое из них пригнулись, держась за концы палки, просунутой в неразмотанный остаток дорожки. Сюда же катил трап.

Как только самолет замер и трап ткнулся под нижнюю кромку его не раскрытой еще двери, два солдата взбежали по этому трапу наверх, разматывая остаток красной дорожки. Остальные четверо спешили за ними, сноровисто укрепляя дорожку на ступеньках длинными металлическими штырями. Закончив эту работу, пятеро солдат сбежали с трапа, топча по нему для верности сапогами. Шестой солдат, замыкающий, щеткой смахнул с дорожки их следы и вслед за остальными исчез под самолетом. Только после этого дверца самолета откинулась, в проеме появилась стюардесса. Сойдя на трап, она отступила в сторону и жестом пригласила Михаила Сергеевича Горячева.

Горячев вышел из самолета, он был в светло-синем летнем костюме, с южным загаром на лице и на лысине. Весело глядя на встречающих, он легко, но неспешно сошел по трапу, вся его плотная, коренастая фигура словно излучала энергию и уверенность. За ним почти вплотную шли четыре телохранителя, а следом после короткой паузы потекла из самолета длинная цепочка горячевских советников, ассистентов, помощников, стенографисток с «дипломатами» и папками в руках.

Но только когда Горячев пожал руки Громыко, Шеварднадзе, Рыжкову, Слюнькову и прочим членам правительства, Лариса коротко стукнула пальцами в перегородку, отделяющую салон ее лимузина от кабины шофера. Шофер тут же выскочил из кабины, открыл Ларисе дверцу, и она вышла навстречу мужу и всему развернувшемуся к ней правительству. Так в театре после премьеры режиссер спектакля выходит на сцену последним – после актеров и даже после автора пьесы…

Она шла к Горячеву – прямая, в сером деловом костюме, с аккуратной короткой стрижкой и с чистым спокойным лицом без всякого следа недавней истерики. Прямо как Нэнси Рейган к своему мужу…

И Горячев, пройдя сквозь строй членов правительства, вышел из их компании навстречу ей – с лучистой улыбкой. На фоне старого Громыко с его лицом, сделанным из мятого папье-маше, на фоне седого Шеварднадзе и серо-усталого лица Председателя Совета Министров Николая Рыжкова Горячев выглядел молодым, динамичным, современным. И я вдруг подумала, что, всюду рекламируя выдвижение молодых кадров и сменив почти всех членов Политбюро, Горячев не допустил в правительство никого, кто был бы моложе его… Но эта мысль пришла и тут же отлетела, потому что как раз в тот миг, когда Горячев развел руки, чтобы обнять Ларису, на летное поле с визгом тормозов выскочил еще один черный «ЗиЛ». Пролетев юзом на визжащих покрышках метров пять, «ЗиЛ» замер, из него тут же выскочил генерал Власов, и я увидела, как на лице Ларисы появилась короткая самодовольная улыбка…

7

16.40

Вы когда-нибудь видели осеннюю Москву на закате? Да еще с Ленинских гор?

Странный гигантский оранжево-красный диск солнца садится у вас за спиной за шпиль МГУ – словно незнакомая оранжевая планета из романов Брэдбери. И вы уже невольно смотрите на Москву другими глазами – не буднично и привычно, а как бы глазами новоприбывшего марсианина. И вы видите золотую осеннюю пену парка имени Горького и желто-красную бахрому набережных вдоль сиренево-закатной Москвы-реки, и маленький усатый речной трамвай, и чашу стадиона, забитую народом по случаю футбольного матча, и голубые поезда метро, выкатывающие из-под земли на гигантские метромосты, и прямые стрелы новых проспектов, и мягкие изгибы старых желто-багряных бульваров, и многоцветную чешую шифера на крышах домов – сотни тысяч крыш до самого горизонта… Отсюда, с высоты, вам не видны будничные проблемы этих маленьких фигурок, населяющих город: очереди за съестным, носильным и читабельным, озлобленность, преступность, наркомания, самогоноварение, разбитые мостовые и осыпающаяся с фасадов домов штукатурка… Нет, вы не видите этих мелочей ни из окон правительственных дач на Ленинских горах, ни с гаревых, посыпанных желтым песочком дорожек в парке, который окружает эти дачи и спускается к Москве-реке. Вы видите только мирную желто-зелено-багряную панораму древнего города с золотыми куполами старинных церквей и монастырских соборов, с рубиновыми звездами Кремля и шпилями высотных зданий, с россыпью современных микрорайонов и зеркальными стенами модерновых архитектурных гигантов – в этих зеркальных стенах, куполах и шпилях дрожит и сияет оплавленное золото солнечного заката…

И вам хочется жить в этом городе вечно.

Вам хочется ходить по золотой осенней листве, хрупко, как вафли, шуршащей под ногами, вам хочется трогать теплые, как круп лошади, перила чугунных мостов, вам хочется держать кого-то за руку и говорить какие-то странные слова…

Может быть, и Лариса с Михаилом Сергеевичем ходили когда-то вот так по осенней Москве – держась за руки, останавливаясь на мостах через Москву-реку, покупая сливочное эскимо на Кропоткинской или громко болея за «Спартак» на стадионе у Ленинских гор…

Но теперь…

– Я хочу жить! Понимаешь – жить! – Лариса резко забежала вперед и остановилась перед мужем на гаревой дорожке парка.

– Лариса… – сказал Горячев успокаивающе-укоризненно. Конечно, ему было неловко, что она разыгрывает семейную сцену при нас – при мне и генерале Власове.

И она тоже понимала это, но только отмахнулась:

– Ерунда! Они свои люди! Если он не может найти эту американку, мы должны уехать! Почему я должна умирать? Мне пятьдесят лет!..

– Пятьдесят? – улыбнулся Горячев и приобнял ее левой рукой.

– Пусть пятьдесят пять! Ну и что? – Она как будто обмякла под его рукой, и даже голос стал не таким жестким: – Эта актриса… как ее? Ну, из «Династии»… Или вот эта еще – Тэйлор…

– У них в твои годы – новые мужья и любовники? Да? – Он опять улыбнулся.

– При чем тут это! – сказала Лариса. – Просто я хочу жить!

– Но нельзя же из-за какого-то предсказания бросать все дела, страну и – бежать. Это смешно, Лариса…

Мне было странно видеть Горячева живьем, так близко и таким мягким. Сколько раз я видела его по телику, самоуверенно произносящим речи и даже грубым и властным, когда он перебивал на партконференции выступающих делегатов или обрывал армян на сессии Верховного Совета, посвященной Нагорному Карабаху. Помню, как меня (и не только меня одну!) покоробило, когда он публично, на всю страну «тыкал» знаменитому актеру Ульянову и хамил старому армянскому академику Амбарцумяну – совсем как мой полтавский милицейский начальник Тимощук. А тут… Поразительно, как умеет меняться Горячев, когда хочет быть обаятельным: вы мгновенно забываете о родимом пятне, брошенном на его залысину, а видите только его глаза, в которых светятся ум, спокойствие, пытливость. Странно, почему Лариса родила ему только одного ребенка, да и то дочку. Такому мужику можно родить и дюжину сыновей…

Но Лариса, конечно, знала его лучше и не уступала.

– Ничего не смешно! – сказала она. – Это не «какое-то» предсказание! Это реально! Она прилетела рассказать мне, кто совершит на нас покушение, а ее похитили! И значит, есть заговор, она права! Нас хотят убить…

– Но откуда ты знаешь, что ее похитили? – мягко, но уже не столь насмешливо возразил Горячев. – Молодая девчонка – может, просто влюбилась тут в кого-нибудь и пьет с ним водку или… А мы – «заговор», «покушение»! Нужно взвешенно подходить к событиям…

– Да пойми ты! – с нотой отчаяния воскликнула Лариса. – «Взвешенно» – это ты можешь с Рейганом разговаривать! Или с армянами! А тут – все ее пророчества сбылись, понимаешь! Польша, Нагорный Карабах, гибель этого пакистанца – как его? Зия… А следующие – мы, мы! Я и ты!

– Михаил Сергеевич, – осторожно вмешался Власов. – Если бы эта Стефания Грилл просто спуталась с кем-то из русских, мы бы их давно нашли. Весь МУР четвертые сутки не спит, всю Москву перевернули…

«А ведь Лариса выполняет то, что я ей внушила! – подумала я с гордостью. – А Власов ей подпевает, и, выходит, они стали союзниками хотя бы на эти несколько минут – убедить Горячева уехать. Но тогда… Тогда отпадает версия, что Власов по поручению Горячева хочет довести Ларису до психушки!..»

– А Чебриков от меня просто сбежал за границу! – запальчиво продолжала атаку Лариса. – Да! Что ты так смотришь, Михаил? В тот же день, как эта гадалка исчезла – Лигачев ушел в отпуск, а Чебриков сбежал в Китай! Тебе это ни о чем не говорит?

– Ну почему сбежал? – ответил Горячев. – Поехал во главе делегации на годовщину китайской революции…

– Конечно! Как раз когда исчезла американка! Больше некому было поехать, да? С каких это пор КГБ представляет нашу страну на годовщинах революции? Это что – теперь символика такая? Или это новый курс правительства Горячева? А? Ты открой глаза! Стоило тебе уйти в отпуск, как Лигачев открыто заговорил об обострении классовой борьбы, «Правда» по его приказу печатает письма населения против гласности – ты почитай, почитай! – а Чебриков поехал пугать китайцев. Опять!

– Лариса, при чем тут политика? Почему сразу «пугать»?.. – с досадой сказал Горячев.

Но Лариса не отступала, нет!

– При том! – воскликнула она. – Тебя же нет, ты в отпуске! А кто командует в Кремле? Лигачев, Демичев, Чебриков, Соломенцев – вот кто! Это ж надо додуматься – послать в Китай главу КГБ! При наших отношениях с китайцами! Ну? Но это еще не все! Я проверила, сегодня вся делегация вернулась из Китая, все, кроме Чебрикова! Товарищ Чебриков вместо Москвы поехал во Владивосток! На встречу с избирателями! – В ее тоне была издевка, и она повернулась ко мне и Власову за поддержкой. – Как вам нравится? В Москве антиправительственный заговор, готовится покушение на главу правительства, исчезает единственный свидетель, Михаил Сергеевич прерывает свой отпуск и прилетает, чтобы разобраться, что происходит, а глава КГБ – в отъезде! – И повернулась к мужу: – Почему? Чего он прячется? Сначала от меня! А теперь от тебя! Почему?

– Ну, хорошо, хорошо… Не нужно нервничать… – Горячев остановился, посмотрел на Власова, и я вдруг увидела совершенно другого Горячева – Горячева, который принял решение. В его лице все мгновенно изменилось. Оно стало жестким и холодным. – Значит, так, – сказал он Власову. – Я не склонен поддаваться панике, но… В КГБ есть один человек, которому я абсолютно доверяю. Он ездил со мной в Вашингтон. Генерал Курков. Обсудите с ним эту ситуацию. Скажите от моего имени, что я прилетел из отпуска на неделю раньше, потому что исчезновение этой американки мне не нравится. Пока были всякие предсказания – это одно, а когда человек исчез – это уже другое. Так что подключите Куркова и взвешенно все обсудите. Но если через двадцать четыре часа ни он, ни вы не найдете эту американку… Что ж, тогда будем решать…

Власов согласно кивал, все его лицо выражало озабоченность ситуацией и готовность действовать «взвешенно», как любит выражаться Горячев. И только я могла догадываться, как ликует сейчас его душа. Ведь Горячев поручил ему разговаривать с гэбэшным генералом от его, Горячева, имени! То есть мы, милиция, будем разговаривать с гэбэ от имени главы государства!..

А Лариса, добившись своего, медленно ушла вперед по аллее, якобы не желая вмешиваться в деловые распоряжения мужа. И я вдруг подумала: «Господи, да ведь она так или иначе, уговорами или приказом, угрозами или слезами, но получает все, что ей нужно: вытащила гадалку из Америки, меня – из Полтавы, мужа – из отпуска! Конечно, она психопатка, но кто в ее ситуации останется „взвешенным“?»

И тут Горячев повернулся ко мне и сказал:

– А на вас, Анна Александровна, я рассчитываю особо. Вы уж поберегите мне жену. Даже если она не всегда владеет собой. Пожалуйста, считайте, что это моя личная просьба.

– Слушаюсь, Михаил Сергеевич, – густо покраснела я. Черт возьми, до чего мы рабы! Вот сказал мне глава государства десять слов, а я уже вся и покраснела, и затрепетала, и возликовала душой…

8

19.40

МОСКОВСКИЙ УГОЛОВНЫЙ РОЗЫСК МВД СССР.

СЛЕДСТВЕННОЕ ДЕЛО 805/34

по розыску СТЕФАНИИ ГРИЛЛ, гражданки США

Начато 7 сентября 1988 года

по заявлению гр. Горячевой Л.М.

Том 1. Документ № 1.

Министру внутренних дел СССР

генералу А. Власову от начальника МУРа полковника В. Котова

РАПОРТ

Согласно Вашему приказу, 7 сентября с. г. в 09.35 в Московском уголовном розыске была создана оперативно-следственная бригада по розыску Стефании ГРИЛЛ, 1960 года рождения, гражданки США, исчезнувшей в ночь с 6 на 7 сентября из гостиницы «Пекин».

Прибыв в 10.07 в гостиницу «Пекин», бригада в составе 19 следователей и экспертов МУРа под моим личным руководством установила:

Стефания ГРИЛЛ прибыла в гостиницу «Пекин» в сопровождении свидетельницы Л.М. Горячевой 6 сентября 1988 года в 22.25 и по броне Культурного фонда СССР была поселена на пятом этаже гостиницы в номер 512.

В 22.5 °Cтефания ГРИЛЛ посетила находящийся на шестом этаже буфет, затем, примерно в 23.10, свидетельница Горячева проводила С. ГРИЛЛ до ее номера 512 и слышала, как С. ГРИЛЛ, войдя в свой номер, заперлась изнутри.

Наутро 7 сентября, в 08.56 свидетельница Горячева позвонила в номер 512 и, не получив ответа, соединилась по телефону с дежурной по пятому этажу, горничной УТЕХИНОЙ О.П., которая сообщила свидетельнице ГОРЯЧЕВОЙ, что гр. Стефания ГРИЛЛ из номера еще не выходила. По просьбе свидетельницы ГОРЯЧЕВОЙ УТЕХИНА постучала в номер 512 и, не получив ответа, вызвала администратора гостиницы ТЕРЕХОВА А., вместе с которым они вскрыли номер запасным ключом. Стефании ГРИЛЛ в номере не оказалось, хотя все ее вещи – 2 чемодана и верхняя одежда – были на месте. Кровать, по свидетельству УТЕХИНОЙ и ТЕРЕХОВА, была расстелена, окно закрыто, форточка закрыта, торшер возле кровати включен.

Об исчезновении С. ГРИЛЛ администратор гостиницы ТЕРЕХОВ тут же, в 09.12, сообщил дежурному по наружному наблюдению за гостиницей старшему лейтенанту милиции И. ЧУЙКОВУ, а УТЕХИНА – по телефону свидетельнице ГОРЯЧЕВОЙ.

В 09.35 мной был получен от вас приказ о принятии экстренных мер по обнаружению пропавшей С. ГРИЛЛ, и уже в 10.07 я во главе следственно-поисковой бригады лично прибыл в «Пекин», где мы провели осмотр номера 512 и допросили первых свидетелей.

Номер 512 – одноместный, стандартный. В номере имеются: кровать односпальная, деревянная – 1 шт., тумбочка возле кровати – 1 шт., торшер – 1 шт., коврик возле кровати размером 90 на 60 см – 1 шт., письменный стол малогабаритный – 1 шт., одежный шкаф – 1 шт., кресла – 2 шт., столик журнальный – 1 шт., подставка под чемодан раскладная – 1 шт., картина Айвазовского «Девятый вал» (репродукция) в раме – 1 шт.

Окно номера выходит во двор гостиницы, в окне имеется форточка. Размеры форточки 10 на 12 см, что не позволяет человеку пролезть в нее. Кроме того, ни на окне, ни на подоконнике, ни на форточке никаких следов не обнаружено. Также нет никаких следов и с наружной стороны окна – на карнизе и на гостиничной крыше.

Учитывая, что номер 512 находится на пятом этаже, экспертиза высказывает сомнение в возможности исчезновения Стефании ГРИЛЛ через окно. На внутренней и наружной ручках двери номера имеются отпечатки пальцев, принадлежащие, по-видимому, Стефании ГРИЛЛ. Идентичные отпечатки пальцев обнаружены в номере на следующих предметах: на тумбочке возле кровати, на открытом женском несессере и на двух чемоданах Стефании ГРИЛЛ, в одном из которых находятся ее белье и пр. одежда, во втором – журналы и проспекты женской моды. Кроме того, на подлокотнике одного из кресел обнаружены отпечатки пальцев гр. ГОРЯЧЕВОЙ. Однако никаких других следов, свидетельствующих о посещении номера 512 каким-то иным лицом, кроме Л. ГОРЯЧЕВОЙ, не имеется.

В санузле отчетливые отпечатки пальцев С. ГРИЛЛ обнаружены на ручках душевого крана и сливного бачка унитаза. Кроме того, на сухом дне ванны найдены два сухих вьющихся черных волоса длиной 3 см и 3,2 см, а использованное смятое полотенце обнаружено на полу рядом с ванной тоже почти сухим.

Это дает основание полагать, что Стефания ГРИЛЛ принимала душ как минимум за шесть – восемь часов до проведения экспертизы.

Хотя в момент вскрытия номера свидетелями УТЕХИНОЙ и ТЕРЕХОВЫМ кровать в номере была расстелена, на кресле лежал женский халат, на коврике – женские тапочки 35-го размера с биркой «Made in Taiwan», а на тумбочке – открытый несессер с набором косметики, тщательный осмотр этой кровати не обнаружил ни на простынях, ни на подушке косвенных вещественных следов того, что Стефания ГРИЛЛ ночевала в этой постели.

Кроме вышеперечисленных личных вещей С. ГРИЛЛ, в номере обнаружено: на раскладной подставке – раскрытый чемодан с носильными вещами, радиоприемником «Вокман», набором мини-кассет джазовой музыки и противозачаточными пилюлями в количестве 2 пачек. На чемоданах бирки с надписью «Stefany GRILL, 145 Roy Dr., Englewood Fla, 49650, USA». В шкафу – три платья, плащ-дождевик и две пары туфель.

Исходя из вышеперечисленных фактов, можно предположить, что, поужинав со свидетельницей ГОРЯЧЕВОЙ в гостиничном буфете на шестом этаже «Пекина», Стефания ГРИЛЛ вернулась в свой номер, приняла душ и расстелила постель, но либо сама, либо по принуждению покинула номер.

При этом:

дежурная по этажу горничная УТЕХИНА утверждает, что, неотлучно находясь на своем посту с 22.00 6 сентября по 10.00 7 сентября, она не видела, чтобы гражданка Стефания ГРИЛЛ выходила из своего номера или чтобы кто-нибудь в ее номер заходил;

дежурный по наружному наблюдению за гостиницей «Пекин» старший лейтенант ЧУЙКОВ также не видел, чтобы Стефания ГРИЛЛ покидала гостиницу;

дежурная по гостиничному телефонному коммутатору категорически заявляет, что в ночь с 6 на 7 сентября никто в номер 512 не звонил;

согласно справке 8-го спецотдела 7-го Главного Управления КГБ, ведающего наблюдением за иностранцами, номер 512 гостиницы «Пекин» подслушивающей аппаратурой не оборудован;

директор гостиницы И. ВАСЬКОВ (майор госбезопасности в отставке) сообщил, что гостиница «Пекин» построена в 1946–1947 годах пленными немецкими солдатами по проекту Лаврентия Берии как спецгостиница для высших сотрудников КГБ. Поэтому толщина стен в гостинице «Пекин» и планировка номеров таковы, что полностью исключена возможность для жильца одного номера услышать, что делается в соседнем номере. Таким образом, нет основания не доверять первым показаниям жильцов номеров 510 и 514, которые утверждают, что в ночь с 6 на 7 сентября никаких подозрительных шумов из номера 512 они не слышали.

Бригада продолжает следствие и допросы жителей и служащих гостиницы «Пекин».

Начальник Московского уголовного розыска

полковник милиции В. Котов

7 сентября 1988 г.

Все было замечательно в этом рапорте, за исключением того, что он был написан вовсе не для министра Власова. Я это почувствовала сразу, потому что ни один нормальный следователь не станет пудрить министру мозги таким длинным рапортом ни о чем. Толщина стен гостиницы, Лаврентий Берия…

Я подняла глаза от этого замечательного документа, открывающего первый том «Дела Стефании Грилл». Полковник Котов – звезда МУРа, чьи расследования вошли в учебники криминалистики, нервно расхаживал по своему кабинету, говоря:

– …Это самое позорное дело в моей практике! Трое суток мы не можем найти не только эту девчонку, но даже ее следов! Такого еще не было в МУРе!..

Пару лет назад Котов приезжал в Воронежскую милицейскую академию, выступал там перед нами, курсантами, и рассказывал о себе. Он был как раз тем, кого называют «прирожденный следователь», с детства мечтал стать криминалистом и, едва отслужив армию, двадцатилетним парнем поступил в Московскую среднюю специальную школу милиции, а после нее – на вечернее отделение юридического факультета МГУ. На вечернее потому, что днем он уже работал оперативным уполномоченным в МУРе. То есть Котов начал здесь, на Петровке, 38, с той работы, которую мы, курсанты Воронежской академии, хорошо знали по себе – он был рядовым оперативником, и ровно пять лет следователи посылали его во все дырки – от филерства и засад на настоящих преступников до проверки годичных квитанций в прачечных.

А если следователю нужно получить признание преступника не совсем легальным образом, а с применением силовых методов, то именно оперативники выбивают эти признания из почек и солнечных сплетений арестованных.

Но Котов довольно быстро выбился из оперов, получив диплом МГУ, он стал старшим оперуполномоченным, а в 1972 году уже организовал при МУРе Отдел по борьбе с наркотиками (подумать только: до 1972 года у нас так яро отрицали существование в стране наркомании, что даже в МУРе никто не занимался борьбой с наркотиками!). Котов и его отдел начали почти с нуля, но уже через год они знали всю (ну, почти всю) подпольную наркотическую Москву – так врач знает своего больного, если «ведет» его постоянно…

В 1973 году в связи с чемпионатом мира Москву наводнили иностранцы-дипломаты, бизнесмены, туристы. Конечно, уголовный мир не дремал – махинации с валютой, незаконный вывоз икон, старинных картин и других ценностей, валютная проституция и просто заурядные ограбления иностранцев захлестнули тогда отдел по надзору за иностранцами при КГБ СССР.

Но гэбэшники не могли, не умели да и не очень хотели ввязываться в так называемую «чистую уголовщину» – во все эти сотни дел, не связанных со шпионажем и передачей секретных сведений за границу. Там, где речь шла о «чистой» уголовщине, они предпочитали спихивать дело в МУР. И пришлось МУРу организовать еще один отдел – «По борьбе с преступлениями, совершаемыми в Москве в отношении иностранцев». А коротко – «иностранный» отдел. Начальником нового отдела опять назначили Котова, и он руководил им пять лет. И если до этого в МУРе принцип работы был зональный – то есть каждый следователь занимался всеми видами преступлений в своем районе, то именно Котов доказал куда большую эффективность работы линейным методом – отделами, специализирующимися на определенных видах преступности…

В 1983 году полковник Виктор Котов стал начальником всего Московского уголовного розыска – того самого, куда двадцать пять лет назад пришел простым оперативником.

Но теперь он нарушил свой собственный линейный метод работы. Сейчас вдоль стен его кабинета сидели на стульях и в креслах не только сотрудники «иностранного» отдела МУРа, но вообще начальники всех отделов и все старшие оперативные уполномоченные. Короче, сливки МУРа. И если продолжать это сравнение, то нужно сказать, что сливки выглядели сейчас далеко не свежими – у них были желтые от усталости и курева лица, мешки под глазами… Потому что после первых суток неудачных поисков этой американской гадалки одним «иностранным» отделом Котов по приказу Власова бросил на эти поиски практически весь МУР, и люди здесь уже двое, а кое-кто даже трое суток не видели своей домашней постели…

Однако это дало совсем не те результаты, на которые рассчитывали.

– В городе черт-те что происходит! – говорил Котов, вышагивая по кабинету и растирая на ходу усталое лицо. Видимо, годы оперативной работы уже невозможно было перешибить в его характере привычками кабинетного руководителя, и даже при жуткой усталости он редко пользовался своим большим кожаным креслом за широким дубовым столом. Он предпочитал ходить. На ходу ткнул пальцем в какую-то оперативную сводку на столе: – Криминальная ситуация в Москве – ужас! Вчера рэкетиры сожгли кооперативное кафе! Плевать на кафе, эти кооператоры все равно миллионеры, но сегодня средь бела дня – три вооруженных нападения на инкассаторов, четыре убийства, двадцать девять ограблений квартир! Чикаго! Банды почувствовали, что нам не до них. В институте марксизма ограбили кафедру! А про торговцев наркотиками и неформалов я даже не говорю! Смотрите, что делается!.. – И Котов сильным ударом открыл стеклянную дверь, которая отделяла его кабинет от диспетчерского зала Главного управления внутренних дел города Москвы. Иметь свой отдельный ход непосредственно в диспетчерский зал, который в милицейском обиходе называют «Дежуркой», мог, конечно, только начальник МУРа…

Там, в «Дежурке», за пультами, телефонами и телемониторами сидели и стояли оперативные дежурные по городу. На экранах их мониторов были самые горячие точки столицы: Пушкинская площадь, сплошь забитая митингующими демонстрантами – но уже не татарами, а активистами «Памяти» с плакатами: «Я русский и тем горжусь!», «Статус патриотическому объединению „Память“!», «Долой жидомасонов!» и прочее. Из радиопередатчиков слышались гул голосов, выкрики, мегафонные голоса милиционеров: «Граждане, не топчите травочку!», «Товарищи, освободите бордюрчик!»…

За соседним столом, на экране монитора был перекресток Арбата и Суворовского бульвара – здесь тоже стояли люди, не то панки, не то кришна – я в них еще не разбираюсь. Зато московская милиция разбиралась в них отлично, с перекрестка по радио запрашивали у «Дежурки»: «Чего с ними делать-то? Брать этих лысых или пусть поют?» Дело в том, что примерно месяц назад Верховный Совет СССР издал указ, по которому милиция теперь имеет право разогнать любое публичное сборище, если оно заранее не разрешено горсоветом или выдвигает антисоветские лозунги. Но, конечно, оперы, то есть оперативные работники наружной службы, не могли сами решать: разгонять или не разгонять демонстрантов, они запрашивали Петровку. Однако и здесь, в «Дежурке», никто не хотел брать на себя окончательное решение, а названивали в Московский горком партии или еще выше – на Старую площадь, дежурному по ЦК КПСС. А этот дежурный тоже тянул резину – расспрашивал, какого характера митинг, какие лозунги и прочее…

Поэтому на запросы с Арбата по поводу кришны «Дежурка» отвечала: «Пока пусть поют! И вообще не распыляйтесь! Наличного состава мало, а по Тверскому скоро „демократы“ пойдут…»

Действительно, за миг до этой команды включилась видеослужба на Тверском бульваре. Там, у фонтана, собирались в колонну так называемые «демократы» – сотни три молодых людей под руководством двух энергичных и крикливых баб сорокалетнего возраста. В свете зажигающихся уличных фонарей были хорошо видны их лозунги, и один из дежурных Петровки начал громко их зачитывать по телефону дежурному по ЦК КПСС:

– «Вся власть народу, а не милиции!»… «Долой антинародный Указ о митингах и демонстрациях!»… «Демократия возможна только при многопартийной системе!..»

Было довольно странно слышать эти лозунги здесь, в штабе московской милиции, из уст пожилого милицейского подполковника, но он продолжал громко и без стеснения:

– «Хватит казарменного социализма!»… «Президента страны выбирает народ, а не партия!»… «Сталин жив, пока жива однопартийная сталинская система!..» Ну и тому подобное, товарищ дежурный… Но самое интересное не это, товарищ дежурный, а три первые шеренги в колонне этих «демократов» – у всех рты завязаны черными повязками, а на повязках надпись «Гласность». Конечно, это издевательство над гласностью… Что? А вы сами не можете решить? Понятно… – Подполковник разочарованно положил трубку и взял микрофон радиосвязи с операми наружной службы: – Тверской бульвар! Тверской, внимание! Если «демократы» пойдут к Пушкинской площади, сумеете стыкнуть их с «Памятью»?

– А то ж! – весело отозвались с Тверского, сразу поняв идею подполковника – ведь чуть не половина «демократов» евреи, а антисемитизм «Памяти» известен…

Между тем еще дальше, на следующей группе мониторов, развивался свой сюжет, не менее острый. Там, на двух экранах, была видна жуткая драка у входа в магазин «Культтовары» на Сиреневом бульваре – большая банда спортивного вида громил пробила тараном гигантскую очередь за японскими магнитофонами, вышвыривала из магазина покупателей, кровеня им лица, и, выстроив свой коридор охраны, выносила из магазина японские магнитофоны просто стопками, загружая ими несколько «уазиков». А милиция не вмешивалась, только издали снимали это видеокамерой.

– Вот так. Завтра эти магнитофоны будут где-нибудь в Баку по десятикратной цене… – устало сказал Котов всем сидящим в его кабинете. – А мы не можем вмешаться, мы даже у наружной службы отняли две трети наличного состава, бросили на поиски этой американки. А толку? Теперь нам дали 24 часа – последние 24 часа! И вопрос стоит так: или за эти 24 часа мы найдем эту американку живой или мертвой, или я и вы все переходим из МУРа в уличную патрульную службу. Все, точка. Все свободны, кроме тех, конечно, у кого есть идеи… – Он сел в свое кресло, устало откинулся на спинку и закрыл глаза. Затем с усилием оторвал голову от мягкого подголовника, открыл ящик письменного стола, взял оттуда горсть каких-то – антисонных, что ли – таблеток, бросил себе в рот и стал жевать с отвращением на лице…

Между тем муровцы – кто в штатском, кто в форме и погонах не ниже майорских – стали покидать кабинет, с преувеличенной заботливостью стараясь не греметь стульями и не смотреть в тот угол, где сидели мы: генерал-полковник КГБ Владимир Курков, про которого Горячев сказал, что ему «абсолютно доверяет», и я, попавшая в эту высокую компанию по прихоти Ларисы Максимовны.

Курков – рыхлый мужчина лет под шестьдесят, среднего роста, с одутловатым мучнистым лицом, давно не видевшим солнца, – сидел в кресле и, не поднимая глаз, рисовал квадраты и треугольники в своем блокноте. По выражению его лица нельзя было ничего сказать, даже слышал ли он выступление Котова или нет. И вообще за прошедшие два часа, которые мы провели с ним в МУРе, я не слыхала от Куркова ни одного слова и даже не знала, какой у него голос. А между тем нам с ним было о чем поговорить, если бы он захотел услышать мнение такой мелкой сошки, как я. Ведь за эти два часа мы прошли с ним по сорока трем следственным кабинетам и увидели МУР в действии. Практически все мыслимые и даже немыслимые версии исчезновения этой американки проходили самую дотошную проверку, а именно: были поставлены, как говорят у нас, «на конвейер» абсолютно все свидетели, которые могли иметь хоть какое-то отношение к делу этой Стефании Грилл. Нет, конечно, никаких пыток теперь у нас в милиции нет, тем более – в московской. Но у любой полиции мира всегда есть методы скрытого давления на арестованных или просто свидетелей, и пусть мне самые-распросамые «демократы» не поют, что это не так в их любимых западных капстранах! Да, есть, например, у нас закон, по которому после восьми вечера арестованных допрашивать нельзя, но – за исключением случаев, когда от их показаний зависит сохранение чьей-то жизни! А разве не о жизни и смерти американской гражданки идет сейчас речь? И потому в МУРе вот уже трое суток пытали бессонницей всех сотрудников гостиницы «Пекин»: и дежурную по пятому этажу Утехину, и двух буфетчиц из кафе-буфета на шестом этаже, и администратора «Пекина» Терехова, и дежурную телефонного коммутатора «Пекина», и наружного охранника гостиницы старшего лейтенанта милиции Чуйкова. А кроме сотрудников «Пекина», дежуривших в ту злополучную ночь, во внутренней тюрьме Петровки оказались все, кто проживал в этот день в «Пекине» на пятом и четвертом этажах – вплоть до второго секретаря Тюменского горкома партии и известного ленинградского кинорежиссера. Может быть, кто-нибудь из них видел, как похищали эту американку? Или столкнулся с ней в коридоре, когда она выходила из гостиницы? Или слышал что-то сквозь стену своего номера – вскрик, скрип двери, телефонный звонок? Или – а вдруг! – и сам имел отношение к этому похищению? «Где вы были вечером 6 сентября?.. У вас есть свидетели, что вы были не в гостинице, а в цирке?.. Вы провели в свой номер проститутку в 22 часа 17 минут – где вы ее подцепили? Когда она ушла из вашего номера?..»

Ну и так далее в том же духе. Любезные следователи, предлагавшие подследственным чай, печенье и сигареты… Грозные хамы, оравшие: «Стоять! Не садитесь! Отвечайте!..» – и державшие допрашиваемого на ногах целые сутки… Изнемогающие от слепящих ламп и бессонницы свидетели… И устало-безразличный прокурор, который тут же, в МУРе, подписывал ордера на продление «задержания» свидетеля до двух суток… до трех суток… до пяти…

Но – и это было не все! Одновременно через МУР вереницей проходили тайные муровские стукачи-информаторы следующих квалификаций:

урки и наводчики из московского подпольного мира – на случай, если Стефания Грилл похищена как жертва обычного ограбления;

валютчики – если ее накололи ради изъятия валюты;

торговцы наркотиками – если она сама выскользнула из гостиницы в поисках наркотиков;

сутенеры – если ее собираются использовать в качестве импортной невесты из США для какого-нибудь мечтателя о западной жизни;

а также просто ловеласы улицы Горького, рядом с которой стоит «Пекин»…

То есть за трое суток МУР просеял сквозь свои сита всю подноготную Москвы, а мы с Курковым шли по коридорам Петровки, видя и слыша, как в каждой ячейке-кабинете следователи, как пауки над мухой, бьются над одной и той же мистической загадкой – каким путем и куда исчезла Стефания Грилл?

Но самое любопытное мы увидели с Курковым под конец нашего путешествия по МУРу. В сорок третьем, сорок четвертом, сорок пятом кабинетах лучшие следователи МУРа капитан Белоконь, майор Захаров и капитан Притульский допрашивали московских гадалок, медиумов и парапсихологов. Им, как и всем другим, показывали фото Стефании Грилл, увеличенное с ее паспорта…

«Идея простая, – объяснил нам полковник Котов. – Поскольку парапсихология – дело темное, то черт ее знает – может, эта американка издает какой-нибудь сигнал, зов о помощи, который наши медиумы могут учуять и навести нас на след…»

Но даже в ответ на это генерал Курков не проронил ни слова, и лицо его, храня совиное выражение, не обозначило ничего – ни сочувствия к бессонной работе этих людей, ни заинтересованности в том, что они делают. А сейчас, когда почти все ведущие сотрудники МУРа вышли из кабинета своего начальника, на лице генерала Куркова появилась даже гримаса брезгливости…

Полковник Котов посмотрел на тех, кто остался в его кабинете – на капитана Белоконя, майора Захарова и капитана Притульского. Эта троица возглавляла «иностранный» отдел МУРа и, следовательно, бригаду по поиску Стефании Грилл. Капитан Белоконь, начальник «Отдела по борьбе с преступностью по отношению к иностранцам», высокий 35-летний блондин с удлиненным лицом и косым светлым чубом, падающим на высокий лоб, – встал и на своих длинных ногах прошел к двери в «Дежурку» и закрыл ее. Потом посмотрел на меня и Куркова своими синими и воспаленными от бессонницы глазами и прокашлял в кулак:

– Гм… Ситуация такая, значит… Возможны только две версии: или эта Грилл вышла через дверь своего номера, или – через окно. Третьего пути нет. Но выйти из номера через дверь, пройти по коридору и пройти мимо дежурной, спуститься с пятого этажа, пересечь вестибюль, выйти на улицу, и все это никем не замеченной?! Практически исключено! Кто-нибудь да и увидел бы! Между тем все сотрудники гостиницы прошли через двадцать наших следователей и – ни одного положительного показания. Но я ставлю вопрос: а возможен ли сговор следователей с арестованными или сокрытие следователем информации, полученной на допросах? В принципе возможен, если дело ведет один следователь и один допрашивает всех свидетелей. Но в нашем случае это нереально – у нас двадцать следователей работают конвейером. Значит, версия, что эта Грилл вышла через дверь, практически отпадает. Остается окно. И вот тут есть нюанс. На этом окне нет ни одного следа, на подоконнике нет никаких следов, и у нас нет ни одного свидетеля, который хотя бы случайно глянул на это окно в ту ночь. Но не вылетела же эта Грилл в форточку! И выходит, что, если ее похитили через окно, кто-то просто убрал следы похищения. Потому что бесследных преступлений не бывает, это – азбука. И вот я спрашиваю: а не может ли так быть, что, когда мы приехали в «Пекин» утром 7 сентября, кто-то из нашей же бригады сам уничтожил следы на окне и подоконнике?..

Захаров и Притульский возмущенно дернулись в своих креслах, а Котов даже вскочил с кресла. Но Белоконь предупредительно поднял руку:

– Подождите! Я понимаю, что это шатко и к тому же позорит нас всех, но… В моей практике еще не было, чтобы после трех суток работы – да еще такой работы! – мы вообще ничего не нашли, ни одной зацепки! И значит, либо мы лопухнулись в самом начале, либо кто-то среди нас работает против следствия…

«Ну и ну! – подумала я. – В МУРе гласность дошла до того, что не щадят и самих себя! А этот Белоконь ничего – высокий, глаза синие…»

Но не успела я додумать эту мысль, как изумилась еще больше. Потому что в эту секунду генерал Курков встал и вышел из кабинета, даже не кивнув Котову на прощание. Просто встал и молча ушел, ни на кого не глянув. Котов, Белоконь, Притульский и Захаров недоумевающе переглянулись.

– Может, он в сортир? – сказал Притульский и выглянул в дверь, оставленную генералом открытой. И сообщил: – На лифте уехал…

Теперь они – все четверо – посмотрели на меня, как будто я могла знать, почему генерал вдруг ушел! Неужели просто плюнул на все их гипотезы и решил не терять тут времени? Но это уже откровенное хамство! Люди пашут четвертые сутки, не выходя с Петровки, и даже готовы кого-то из своих подозревать в саботаже… Впрочем, Курков – гэбэшник, а что еще ждать от ГБ, как не радости по поводу милицейских неудач?

Однако и продолжать совещание после ухода Куркова тоже было неловко. Даже я почувствовала себя, грубо говоря, как оплеванная, и, потупив глаза, стала вертеть в руках увеличительную лупу в оправе и с металлической ручкой – черт знает, в каком следственном кабинете эта лупа попала мне в руки… Котов, нахмурившись, подошел ко мне и посмотрел на лист из первого тома дела Стефании Грилл, который я все еще держала перед собой на столе.

– Что это у вас?

– Это ваш первый рапорт генералу Власову, – сказала я.

– И что, у вас есть по нему вопросы? – вдруг жестко спросил капитан Белоконь, и в тоне его было только одно: мол, мало нам гэбэшного генерала, так ты еще тут!

– Да, – сказала я, тоже начиная злиться: с какой стати он отводит на мне душу? Но в сердцах сунув лупу в карман юбки, я обратилась не к Белоконю, а к Котову: – Дело в том, что этот рапорт ни о чем. Министру не пудрят мозги такими рапортами! Лаврентия Берию сюда приплели…

– Не мозги, а мозги… – снова встрял Белоконь, как будто я сама не знаю, где нужно ставить ударение в слове «мозги». Но в среде уголовников говорят именно «мозги», и очень часто их сленг переходит в наш служебный жаргон – ничего не поделаешь, такова специфика нашей профессии.

– Не важно, мозги, – сказала я.

– То-то! – удовлетворенно сказал Белоконь.

Но я продолжала смотреть на Котова, игнорируя Белоконя, ожидая от Котова ответа на свой вопрос. В конце концов, если они хотят иметь меня в союзниках, я должна понимать, зачем была написана эта бумага. «Толщина стен в гостинице „Пекин“, „пленные немцы“ – прямо роман!

– Молодец! – вдруг сказал мне Котов. И повернулся к своим подчиненным: – Способная девочка! Если нас не разгонят после этого расследования, рекомендую вам забрать ее из Полтавы в свой отдел…

Я почувствовала, как внутри вся вспыхнула от радости. Попасть в Москву, в МУР, к самому Котову! Еще два дня назад, охотясь в этой Полтаве за ворами автопокрышек и самогонщиками, я и мечтать не могла о такой карьере! Только подожди, Анька, он все равно не ответил – зачем этот рапорт? Но тут вместо Котова опять встрял Белоконь:

– Конечно, этот рапорт написан не для министра. Это вы правильно разгадали, товарищ… как вас? Он написан для Ларисы Максимовны Горячевой. Хотя вы как бы ее личный представитель, и я очень рискую, говоря это, но приходится. В конце концов вы, как следователь, должны нас понять: она с первого дня затерзала нас своими звонками! Ну, не меня лично и не полковника Котова, а товарища Власова. Вот и пришлось создавать эти тома, чтобы она видела, что мы работаем… Но, может быть, теперь, раз вы уж тут с нами, вы избавите нас хотя бы от этого бумагомарания, а?

Я обвела их взглядом. Всех четверых. Уж не мерещится ли мне все это: я в МУРе! И самые высшие чины этого МУРа просят моей помощи!

Но их серо-желтые от бессонницы лица смотрели на меня совершенно серьезно, а Белоконь – даже просительно. «Наверное, это ему и приходится писать эти длинные рапорты ни о чем, чтобы пудрить мозги Ларисе», – подумала я. И сказала:

– Хорошо. Я постараюсь чаще докладывать Ларисе Максимовне о ходе следствия. Но… если я буду принимать в нем реальное участие.

– Реальное – это как? – тут же переспросил Белоконь с явной иронией.

Это был хороший вопрос. Лучшие умы МУРа не могут найти пропавшую американку, а тут является полтавская курица и…

Но у меня был ответ на этот вопрос. Я сказала:

– Вчера я ночевала в «Золотом колосе». Вы не хуже меня знаете, какой там бардак. Милиция всю ночь гоняет проституток из номеров кавказских спекулянтов, спать невозможно. Сегодня Лариса Максимовна предложила мне жить в гостинице ЦК. Но я хочу поселиться в «Пекине».

Белоконь посмотрел на Котова, потом на Притульского и Захарова, и я увидела, что все они пытаются, но не могут сдержать улыбку. Все, кроме Белоконя, который сказал совершенно серьезно:

– Конечно! «Пекин»! Прекрасная идея! Понимаете, а вдруг ее тоже похитят? И тогда мы сразу узнаем, кто похитители! – И он повернулся ко мне: – На каком этаже вы хотите там поселиться?

«Ах ты, сволочь синеглазая! – внутренне взорвалась я. – Я к ним всей душой, а он насмехается! Конечно, может, я и ляпнула глупость, даже наверное глупость, но…» Но отступать мне уже было некуда, и я сказала:

– В номере 512. Том самом, где жила американка.

И с вызовом посмотрела им всем в глаза.

9

22.00

Я шла из МУРа пешком. По Страстному бульвару, по улице Горького, в гостиницу «Пекин».

Накрапывал дождик, но ощущение дорогого и стильного, подаренного мне Ларисой французского плаща из водоотталкивающей ткани, и ее же – в тон плащу – сумочка на руке, и теплые тонкие колготки – все это создавало этакий кайф богатства и уюта даже в мелкой ряби дождя. И вообще сентябрь в Москве – моя любимая пора, а Страстной бульвар – место, где я хотела бы жить до старости. Вот и сбывается то, что вчера вечером я загадывала в Полтаве! Этот Белоконь, конечно, язва, но… Интересно, он женат или нет? От него могут быть красивые дети… Да, последние пару лет я смотрю на каждого нового мужика не так, как в девичьи годы. А почти невольно прикидываю, какой от него может получиться ребенок? Старею…

Но – к черту эти женские сантименты! Здравствуй, Москва, здравствуй, Страстной бульвар – тихий и желто-зеленый оазис в самом центре, по соседству с улицей Горького, Пушкинской площадью и Петровкой. Пустая аллея, густые деревья, мокрые кусты… Говорят, когда-то здесь проходил трамвай, дребезжал и клацал колесами, но потом его сняли, убрали рельсы, и на Страстном стало тихо и уютно. Помню, я любила в такие же осенние дни заскочить в день стипендии в кафе «Шоколадница» на Пушкинской площади, выпить чашку горячего шоколада с «калорийной» булочкой, а потом завернуть за здание АПН и оказаться вдруг отгороженной от шума улицы Горького массивным кинотеатром «Россия». Я садилась на пустую скамейку и зубрила «Основы криминалистики». То, что буквально в двух кварталах находится Петровка, 38, – знаменитый Московский уголовный розыск, где разматываются сложнейшие уголовные дела и работают лучшие криминалисты страны, подстегивало меня учить, зубрить, вгрызаться в учебники. Да что скрывать – кто из студентов-юристов, мечтавших о романтике следственной работы, не составлял свои дневные маршруты так, чтобы лишний раз пройти по Петровке, увидеть это длинное желтое здание МУРа за высоким кирпичным забором? И кто не мечтал, что когда-нибудь он спокойной неторопливой походкой подойдет к воротам Петровки и хозяйски протянет часовому кожаные красные «корочки» с золотым тиснением «МУР МВД СССР»!

И вот эта мечта сбылась – меня пригласили в МУР на работу! Но, черт возьми, почему всегда – ну, всегда! – даже то, о чем мечталось с юности на расстоянии сияюще-романтичным, оказывается на практике таким обыденным и сложным! Ведь за что, собственно, они предложили мне МУР? Чтобы я оградила их от гнева Ларисы? Но если эту липу, эти раздутые рапорта они пишут по заказу самого Власова, то на кой им моя защита? Я не понимала. Я не понимала, почему эта сова – генерал Курков молча ушел из МУРа, почему Котов и Белоконь сначала хотели меня купить, а через минуту стали надо мной издеваться, а потом сразу уступили и даже дали машину, чтобы я доехала до «Пекина»? Был во всем этом какой-то разнобой… И поэтому машину, а точнее шофера-оперативника, я отправила в «Пекин» со своим чемоданчиком, а сама пошла в гостиницу пешком. Нужно спокойно, «взвешенно» во всем разобраться…

Я шла не спеша, под ногами шуршали влажные, но еще не размокшие листья, и видела сквозь оголившиеся ветки деревьев желтые квадраты чьих-то окон в старых кирпичных домах, видела спящие вдоль тротуара машины, но разобраться ни в чем не могла, злилась на себя за свою тупость, от злости до боли сжимала в кармане стальную ручку увеличительной лупы, которая, черт знает почему, так и осталась у меня в кармане. Что за игру со мной играют – сначала Власов и Гольдин, а теперь в МУРе? Прикрывать их от Ларисы? Нашли громоотвод! Сволочи! Поманили МУРом – как куском мяса провели перед носом, а потом начали насмехаться!..

Тут грохот бегущих ног прервал мои терзания. С Пушкинской площади, в обход кинотеатра «Россия», вдруг хлынули в темноту Страстного бульвара два потока бегущих людей. А наперерез им сбоку вылетели темные автобусы, из которых на ходу выскакивали плотные мужские фигуры в бушлатах, в серых беретах на головах и с дубинками в руках. С веселой резвостью молодых волков они догоняли бегущих людей и хрустко, с присвистом обрушивали свои дубинки на их плечи, спины, головы. Особенно доставалось тем, кто, либо по забывчивости, либо из-за принципа, еще нес в руках плакаты с самодельными надписями «За демократию!», «Президента страны выбирает народ, а не партия!», «За всеобщие прямые выборы!», «Свободу Нагорному Карабаху!», «Прекратить оккупацию Прибалтики!» и тому подобное. За этими плакатами парни в бушлатах охотились как бы даже наперегонки друг с другом, как за самой жирной добычей, и не только сбивали с ног тех, кто держал их, но и били этих людей ногами, скручивали руки и волоком тащили по земле в автобусы. Была какая-то игривость в работе этих парней, словно то, что они делали, – им в баловство и в охотку…

При этом никто из бегущих от них людей не кричал, не звал на помощь – так стадо овец в молчаливом ужасе несется прочь от смерти, тяжело дыша на бегу. И только те, кого настигали преследователи, приглушенно вскрикивали от ударов или шлепались на землю. Вот какая-то молоденькая женщина, совсем девчонка, как щитом, прикрылась плакатом «Свободу политзаключенным!». Дубинка, легко пропоров плакат, угодила ей по шее… Вот еще один парень получил удар прямо в лицо, по повязке с надписью «Гласность»…

А сзади, из-за «России», с Пушкинской площади бегут еще люди, словно кто-то гонит их в эту ловушку Страстного бульвара, откуда нет выхода, кроме как на Петровку или на Пушкинскую улицу…

«Демократы», – успела подумать я и запоздало попыталась отскочить в сторону от бегущего на меня потока. Но поздно! – толпа нахлынула на меня, как на пень, торчащий поперек потока, столкнула, потащила за собой, сумочка соскользнула с моей руки и отлетела в сторону; я дернулась поднять ее, и тут толпа оставила меня одну, и, так и не успев поднять сумочку, я вдруг увидела летящее на меня молодое курносое лицо, треугольник тельняшки в распахнутом вороте бушлата и тонкую черную дубинку, поднятую в небо, как кавалерийская шашка. Глаза этого высокого парня в сером берете уже выбрали меня и на бегу держали в прицеле своих веселых зрачков. И сладостная улыбка предвосхищения удара открывала его молодые белые зубы. Ах, как он врежет сейчас мне по темени, ах, как врежет!..

Я упала ему в ноги за миг до того, как его дубинка должна была ударить меня по голове. Я упала навстречу ему, в его колени. Он этого не мог предвидеть, ведь он бежал за нетренированной публикой, а напоролся на меня. Бедняга! И с ходу с лету он удивленно перелетел через меня как подкошенный и, не успев выставить руки, лицом шмякнулся о мокрый асфальт – своим круглым, веселым, курносым, белозубым лицом…

Я знала, что сейчас будет, и, спасаясь, покатилась, не вставая, в сторону, в кусты. Но и тут не успела – эти парни, его коллеги, тоже засекли неудачу своего дружка и с двух сторон ринулись ко мне – так старые волки, бросив погоню за своей добычей, меняют курс, чтобы выручить молодого волчонка.

Я вскочила, чтобы встретить их лицом, точнее, криком:

– Стойте! Я из милиции!

Но удар сзади – жесткий удар по шее не то дубинкой, не то ребром ладони отключил мое сознание.

Наверное, я упала – этого я не помню.

Наверное, уже и без сознания, я все же пыталась отползти в кусты…

Но хорошо помню, что несколько раз я приходила в себя не на асфальте, а на мокрой земле, в листве – это когда они били меня своими кирзовыми ботинками по голове, по плечам, по ребрам. Скорей всего бил меня тот молодой и белозубый, который по моей вине разбил себе лицо об асфальт, – теперь он отводил душу, и от его остервенелых ударов мое тело укатывалось с аллеи в кусты, а он все норовил садануть мне ботинком в лицо… А может, и другие били – не помню. Помню только, что я вставала на колени, пытаясь сказать, что я старший лейтенант милиции, но даже не успевала увидеть, кто же меня бьет, как тут же перед глазами возникал черный кирзовый ботинок, и – новый удар по рукам, прикрывающим лицо, или в висок, в скулу, в живот… И я опять отключалась…

10

22.18

Я пришла в себя на полу автобуса – наверное, от тряски. Какая-то женщина держала мою голову, рядом плотно сидели избитые и стонущие люди. Кресел в автобусе не было, все сидели на полу, сиденье водителя было отгорожено от салона грубой железной переборкой с крупными заклепками. У каждой двери стояло по милиционеру с дубинкой, следили, чтобы никто из арестованных не вздумал встать и показать свое личико в окно. Пахло кровью и грязью. Куда нас везут и давно ли, я не знала, да и не думала об этом – меня тошнило, это был первый признак сотрясения мозга.

Чувствуя, что сейчас меня вырвет прямо на людей, я стала на коленях протискиваться к ближайшей – передней двери. И тут же прозвучал грубый оклик милиционера:

– Эй! Куда, бля?

Я не могла ответить. Я знала, что стоит мне открыть рот, как из меня просто хлынет. А милиционер уже поднял дубинку и с готовностью ждал, когда я к нему приближусь. Но тут автобус остановился, двери открылись, и волна свежего воздуха задержала мой приступ.

Милиционер спрыгнул с подножки автобуса и весело сказал снаружи:

– Выходи по одному, демократы фуевы! Герцена нет среди вас?

Оказалось, мы ехали не так уж долго – до улицы адмирала Нахимова – и приехали в соседнее с «Водным стадионом» районное отделение милиции. Группа оперативников и парней в бушлатах, стоявших у входа в райотдел, громко заржала шутке милиционера насчет первого русского демократа – Герцена.

Я с трудом поднялась с колен, зацепила карманом плаща за дверную ручку автобуса и буквально выпала на улицу. И тут же ринулась в сторону, согнулась и открыла рот.

– Эй! Здесь не блевать! – крикнул кто-то из милиционеров.

– Ничё, потом сама же и вытрет! – сказал еще кто-то.

Я утерла рот рукой и вслед за каким-то прихрамывающим парнем пошла к крыльцу. «Почему-то все отделения милиции имеют крыльцо», – подумала я и вдруг поплыла от очередного головокружения и поняла, что падаю, падаю головой на крыльцо.

И я бы упала, если бы чьи-то руки не подхватили меня, не задержали падение. И выпрямили меня, и прислонили к чьему-то плечу, и буквально взволокли на крыльцо…

– Что-то я вас не знаю. Вы откуда? – Внимательные серые глаза плыли передо мной, заглядывая мне в лицо. И тонкие руки мягкими пассами двигались над моей головой, словно ощупывая ее с расстояния двух-трех сантиметров. – Слава Богу, все кости целы… У вас сотрясение мозга, но небольшое, а тошноту я сейчас уберу…

Он то приближался, то уплывал – высокий худой мальчик, на вид не старше семнадцати, только глаза смотрели взрослее. Его руки двигались над моей головой заторможенно-опоясывающими пассами – а потом словно стряхивали с себя на пол что-то невидимое, захваченное из воздуха над моей головой. Но головокружение действительно прекратилось, и этот мальчик перестал плавать в воздухе – оказалось, что он стоит передо мной на коленях. Вокруг, на полу милицейского коридора и на скамье вдоль стены, плотно сидели арестованные – человек 50–60. В ожидании вызова на допрос кто-то, нянча ушибленную руку, матерился и раскачивался, как мусульманин на молитве. Женщина лет сорока с большой кровоточащей ссадиной на лбу громко просила: «Воды! Мне надо запить лекарство! У меня диабет!» – и какая-то девушка протянула ей термос с чаем. Но при этом – хотя сидели мы на грязном полу и хотя чуть ли не у всех на лицах были синяки, а куртки и плащи либо в грязи, либо порваны, – при всем этом в коридоре не было ощущения арестантской угнетенности или отчаяния. Наоборот! В дальнем углу коридора кто-то громко рассказывал анекдоты про «чукчу», и там возбужденно хохотали… Какой-то молодой парень держал на коленях красивую, как кукла, трехлетнюю дочку с большим голубым бантом и наизусть рассказывал ей «Маугли»… Ближе ко мне молодая пара стояла у стены и вслух с издевательским выражением читала милицейскую стенгазету:

– «Хорошее пополнение получило наше отделение за счет воинов, вернувшихся из Афганистана…»

Слово «хорошее» они произнесли с таким сарказмом, что все вокруг расхохотались.

– А вот еще! – продолжали эти двое. – «Уже почти год, как сионистские каратели пытаются автоматными очередями, гранатами со слезоточивым газом, дубинками и прикладами остановить массовые манифестации палестинцев. Однако…» Слушайте, слушайте: «Однако хорошо известно, что никакие зверства не могут усмирить волю восставшего народа!» Это же просто про нас, а?..

И вообще я теперь увидела, что все они какие-то несерьезно-молодые и возбужденно-веселые. Как будто этот арест для них – доблестное приключение, а шагающие через их ноги милиционеры, то и дело уводившие на допрос очередного арестованного, ничто и никто. Курят, смеются, громко перекликаются – короче, выпендриваются друг перед другом…

И, представьте себе, это помогало: то ли от всеобщего настроения лихости, то ли под пассами молоденького хилера я как-то успокоилась и ощутила, что даже боль в затылке меня отпустила. Но тут разорванный рукав его вельветовой куртки задел меня по лицу…

– Извините, – сказал он. – Вы из «Гражданского достоинства»?

«Да ведь это же те самые демонстранты с Тверского бульвара, которых в „Дежурке“ Петровки решили „стыкнуть“ с „Памятью“, – вдруг подумала я. Интересно, что всего час назад, когда я видела их на экранах мониторов в МУРе, они казались мне словно в другом мире – телевизионном, что ли? Во всяком случае, у меня не было ощущения, что это живые люди, у которых может идти кровь или которым нужно вовремя принимать лекарство, потому что у них диабет. Ну кто же идет на демонстрацию с диабетом или трехлетним ребенком! Но оказалось, что от меня до этих людей из телевизора – просто рукой подать.

– Вы, должно быть, из «Гражданского достоинства» или из группы «Доверие», – продолжал мой юный лекарь. – Потому что «демократов» и «народников» я всех знаю.

Я промычала в ответ нечто неясное, показывая на разбитую губу – мол, говорить мне больно.

– Ладно, молчите, молчите, – сказал он. – Это я так спрашиваю, потому что первый раз вас вижу. А может, вы из Прибалтики? Плащ на вас импортный. Жалко – порвался. В Прибалтике, конечно, такого зверства нет, как у нас в России?

– Пол… Полтава, – произнесла я.

– Полтава? Неужели? – изумился он. И вдруг громко обратился ко всем: – Товарищи! Среди нас представительница Украинского Народного фронта!

Все с любопытством повернулись ко мне, но тут из двери в дежурную комнату высунулась какая-то женщина, тоже арестованная, и крикнула скороговоркой:

– Товарищи! Всем шьют 70-ю статью – «антисоветская пропаганда»! Протестуйте и помните систему «ПЛОД»!

Возникшая из-за двери мужская рука тут же заткнула этой женщине рот, втянула ее обратно в дежурку и гулко захлопнула дверь. «Прохлопали московские мильтоны, – подумала я со злорадством, – дали ей выглянуть, а ведь такие контакты арестованных запрещены по инструкции…»

– А у вас в Полтаве знают «ПЛОД»? – спросил меня мой молоденький ангел.

Я отрицательно покачала головой – я действительно не знала никакой системы «ПЛОД».

– Ну как же не знаете! – сказал он почти возмущенно, продолжая теперь водить руками вдоль моей шеи. – Это наше упущение! Мы занимаемся Москвой и Ленинградом и совершенно упускаем провинцию! Тем более – Украину! Украинские мильтоны и «кагэбня» – самые свирепые, просто звери!

Тут я медленно улыбнулась, а он продолжал:

– Закройте глаза. Расслабьтесь… Здесь внутреннее кровоизлияние, сейчас будет немножко больно, но я это уберу… Система «ПЛОД» спасла от тюрьмы тысячи людей, а ее автор – Владимир Альбрехт был выдвинут нами на Нобелевскую премию мира еще в 1984 году…

«Он что же – с пеленок в диссидентах?» – подумала я про моего лекаря, чувствуя, что от его рук исходит какое-то мягкое тепло и что большой синяк на моей шее просто волшебным образом теряет свою саднящую боль.

– Попробуйте повернуть головой. Ага, уже не больно, да? Когда поедете в Полтаву, я вам дам книжку Альбрехта про то, как вести себя на допросах. А сейчас запоминайте, – продолжал мой сероглазый ангел. – «ПЛОД» – это аббревиатура четырех заповедей подследственного. Я знаю сотни людей, которые просто записывали себе эти буквы на ладонь, и смело шли на допрос, и выходили оттуда, не продав следователю ни одного своего знакомого! Потому что переставали бояться. Вот и вы не бойтесь. Запоминайте: первая буква «П» – от слова «Протокол». Это значит: вы требуете, чтобы следователь каждый свой вопрос занес в протокол, а только потом вы на этот вопрос отвечаете. Что это дает? Во-первых, пока он пишет, вы можете подумать над ответом. А во-вторых, следователь очень часто задает провокационные или вообще неправовые вопросы, которые он в протокол не станет записывать, потому что не имеет права их задавать. Но зато ваши ответы он постарается использовать против вас или против других людей. Поэтому даже когда он в самом начале допроса спрашивает: «Как ваша фамилия?» – вы ему говорите: «Сначала запишите вопрос в протокол, а потом я на него отвечу…»

Я не могла мысленно не отдать должное здравости этой заповеди. Но еще больше изумил меня этот мальчик – он говорил, как грамотный юрист…

– Вторая буква «Л». Это от слова «Лично». То есть если вопрос следователя не касается вас ЛИЧНО или, наоборот, ставит вас в положение не свидетеля, а обвиняемого, вы имеете право на этот вопрос не отвечать. Например, следователь говорит: «Когда вы начали свою антисоветскую деятельность?» А вы отвечаете: «По характеру вашего вопроса ясно, что вы подозреваете меня в антисоветской деятельности. Но я не могу быть свидетелем против самой себя, это незаконно…»

Наверное, он все-таки здорово меня подлечил, если я забыла о своих синяках и с такой оторопью смотрела на него, что он перебил самого себя:

– Что вы так смотрите?

– Нет, ничего… Продолжайте…

– Ну, теперь мне осталось только осмотреть вас, а потом лицо вам подправить… – И он повел руками вдоль моего тела – не касаясь меня, а все так же держа руки на расстоянии нескольких сантиметров от моих плеч, груди, живота. И вдруг на уровне моего живота его руки замерли в воздухе, он воскликнул: – Звери! Женщину по придаткам бить! Вот звери!

От этих слов я обалдела еще больше, чем от его юридической эрудиции. Ведь у меня действительно саднит внизу живота, эти мерзавцы таки врезали мне туда ботинком. Но неужели этот мальчишка видит своими руками? Насквозь? Через одежду? То есть я, конечно, слышала о Вольфе Мессинге или о грузинке Джуне, которая лечила Брежнева биополем, и о других уникумах с так называемыми «электрическими руками», но почему-то всегда считала, что это какие-нибудь пожилые или, во всяком случае, взрослые люди. А тут – совсем юный мальчик с пушком над губой, с щеками, которых еще и бритва не касалась, короче – девственник еще, ребенок, и нате вам! Через плащ, через юбку, нижнее белье видит мои придатки?!

Наверное, я не только покраснела, но и сделала рефлекторное движение повернуться боком к этому мальчишке, чтобы укрыться от его всевидящих рук. Он улыбнулся и сказал:

– Да вы не пугайтесь! Я ничего руками не вижу. Впрочем, могу, конечно, металл распознать – у вас в кармане юбки какой-то кружок в металлической оправе – лупа, что ли? Каким чудом она не разбилась? Но, как бы это сказать… женщин сквозь одежду я не вижу. Только чувствую болевые сигналы. Ну и поскольку я студент медицинского института…

Тут парень с разбитой бровью, сидевший на полу метрах в пяти от нас, громко сказал на весь коридор:

– Тихо! Тихо, братцы! Я поймал! Тихо!

Смех, шум, стоны и разговоры, наполнявшие коридор, смолкли, а парень с разбитой бровью поднял в руке маленький, не больше ладони транзисторный приемник, и мы вдруг отчетливо услышали мужской голос, то наплывающий, то уплывающий в радиоэфире:

«– Вы слушаете „Голос Америки“ из Вашингтона. В эфире „Последние известия“. По сообщениям из Москвы, сегодня в советской столице вновь разогнана демонстрация „Демократического сопротивления“ и произведены массовые аресты…»

– Это про нас, братцы! – радостно сказал парень с разбитой бровью.

– Ура! – В разных концах коридора люди вскочили, стали обниматься и пританцовывать от радости. – Ура!..

Но на них зашикали:

– Тише! Тише! Дайте послушать!

«– …вторично после разгона 21 августа митинга в память двадцатилетия вторжения советских войск в Чехословакию, – продолжал „Голос Америки“, – сегодня в Москве были применены против демонстрантов отряды специального назначения Министерства внутренних дел».

– Прекрасно! Замечательно! – возбужденно сказала рядом та самая женщина с диабетом и торжествующе повернулась к моему лекарю: – Ну, видишь, Саша? А ты был против демонстрации! А теперь весь мир о нас знает! Теперь они ничего с нами не сделают!

– Ну, ну… – Мой ангел иронично усмехнулся: – Вы знаете, сколько таких оптимистов сидит до сих пор в Пермском лагере?

«– …по некоторым данным, эти новые формирования советской милиции созданы специально для борьбы с публичными демонстрациями и митингами, – продолжал „Голос Америки“, но тут в коридор буквально ворвались три милиционера, один из них дубинкой саданул парня с транзисторным приемником по руке и затем волоком потащил его в зарешеченную КПЗ. Радиоприемник отлетел к стене, продолжая говорить. Саша, мой лекарь, потянулся за ним, но второй милиционер тут же долбанул приемник кованым каблуком, вмял его в пол, и „Голос Америки“ смолк. А милиционер ухватил моего Сашу за ворот:

– На допрос!

Саша дернулся, сказал:

– Руки! Ты же не жандарм!

– Иди, иди! – крикнул на него милиционер.

Саша повернулся ко мне:

– Помните «ПЛОД»!..

Тут милиционер толкнул Сашу в грудь, и мой «ангел» затылком открыл дверь в дежурную комнату. А из двери в коридор вышла пушистая белая кошка с черными ушками.

– Папа, смотри, кошка тоже в милиции! – крикнула девочка-кукла с голубым бантом, спрыгнула с колен отца на пол, подбежала к кошке и нагнулась, чтобы погладить ее, но вдруг повернулась к милиционеру, разбившему каблуком радиоприемник: – Милиционер, а кошку можно потрогать?

И такая недетская пытливость была в ее голубых глазах, что этот милиционер, не сказав ни слова, ушел в дежурку.

11

22.50

Наконец и меня вызвали на допрос. И первый, кого я увидела в кабинете следователя, был тот самый боец спецназа, который в аллее Страстного бульвара летел на меня с поднятой в руке дубинкой. Теперь он сидел сбоку от стола следователя милиции, его нос, лоб и подбородок были в наклейках из пластыря, а рядом с ним сидел еще один парень в бушлате и берете, и они оба старательно писали что-то на стандартных бланках свидетельских показаний.

– Эта? – спросил у них следователь, кивнув на меня. Он выглядел моим ровесником, этот милицейский следователь в тонких очках, волосы на пробор, интеллигентное лицо, три маленькие звездочки на погонах. Старший лейтенант, значит.

– Эта… Сука… – зло сказал парень с разбитым лицом.

Следователь взял исписанные парнями листы и стал читать вслух, для меня:

– «Во время нелегального митинга на Тверском бульваре выступала с антисоветской пропагандой, призывала свергнуть власть коммунистической партии, называла советскую власть диктатурой и тотализмом». – Тут он поправил ошибку в листке: – Тоталитаризмом. – И поднял на меня веселые глаза: – Было это? Будем признаваться?

Честно говоря, это всеобщее веселье вокруг уже напоминало какое-то безумие. Сначала эти парни в бушлатах весело гнались за демонстрантами и в кровь избивали их дубинками. Потом те же избитые демонстранты лихорадочно веселились в коридоре милиции, а теперь следователь милиции весело читает мне наглую «липу», то есть с ходу лепит мне статью «антисоветская пропаганда». Ну, со мной у них этот фокус не пройдет. Но неужели все остальные, которые сейчас сидят в коридоре, вот так, с бравадой пойдут в Сибирь? В мордовские, пермские, хабаровские лагеря? Да знают ли они, что это такое?!

– Что же вы молчите? – улыбнулся следователь. Будете признаваться или?..

– Начинайте протокол, – сказала я.

Следователь усмехнулся:

– Опять «ПЛОД»?

Я молчала. Подумала: а ведь действительно этот «ПЛОД» кто-то неплохо придумал.

– Ну, хорошо… – Следователь достал из стола бланк протокола допроса и сказал двум парням в бушлатах: – Вы пока идите…

Оба шумно поднялись со стульев, у обоих на ногах были кирзовые ботинки – те самые, которыми недавно они били меня по голове, по плечам, в живот. Проходя мимо меня к двери, парень с разбитым лицом процедил:

– Жива, с-с-сука!.. – Ему было явно жаль, что они не убили меня на Страстном бульваре.

А следователь положил перед собой желтый бланк протокола допроса и прочел «молитву» – предупреждение за отказ от показаний и за дачу заведомо ложных показаний. Я согласно кивнула. Он поднял шариковую авторучку над первой графой протокола:

– Ваша фамилия?

Господи, сколько раз я делала то же самое!

– Ковина Анна Александровна.

И кабинет у него такой же нищий, как у меня в Полтавском угро, и портрет Дзержинского в той же стандартной рамочке на стене, и даже книги в шкафчике те же: «Уголовный кодекс», «Гражданский кодекс» и последние инструкции МВД…

– Место жительства?

– Полтава, улица Чапаева, 20…

И телефон на его столе такой же старый и тяжелый. Только я в Полтаве гоняюсь за ворами автопокрышек и самогонщиками, а он тут при галстучке сидит и ногти чистит. И это когда банды рэкета людей из магазинов за ноги вышвыривают…

– Место работы?

– Полтавский городской уголовный розыск.

– Что? – Он прекратил писать и поднял на меня глаза в фирменной, тонкой оправе очках.

– Пишите, – приказала я. – Место работы – Полтавский городской уголовный розыск МВД УССР. Должность – старший следователь. Звание – старший лейтенант милиции. Пишите, вы обязаны записать мое заявление! Подверглась зверскому избиению со стороны бойцов отряда специального назначения. Требую служебного расследования.

– А как вы докажете? – все-таки сказал он. – И вообще – где ваши документы?

– Наберите приемную Власова, старлей. Там вам докажут… – усмехнулась я.

Нужно ли говорить, что через десять минут за мной приехали. И кто бы вы думали? Гольдин! Майор Гольдин, начальник личной охраны Ларисы Горячевой. А спустя еще минут десять он уже шарил электрическим фонариком по темным и мокрым кустам Страстного бульвара, помогая мне искать мою сумочку. И матерился:

– Ты для того из Полтавы прилетела, чтобы в митингах участвовать?! Посмотри на свое лицо! Как ты с такой «будкой» завтра Ларисе покажешься? А психиатрам? Тебя в семь утра профессор Монахов ждет! Чтобы консультировать по поводу Ларисы…

Негромкие короткие гудочки прервали этот монолог. Мы прислушались – гудочки шли из кустов справа. Я ринулась туда.

– Что это? – спросил Гольдин.

Я достала свою сумочку. Гудочки стали громче.

– Что там? Биппер? – удивленно сказал Гольдин.

– Да. Лариса мне дала. Я должна срочно ей позвонить… – Я оглянулась в поисках телефона-автомата. Он оказался через дорогу.

– А когда это она успела дать тебе биппер? – удивился Гольдин.

– Ну, не все же вам слышать! – усмехнулась я, выключая биппер. – У вас есть двушка? Быстрей…

Покачав головой, он дал мне двухкопеечную монету.

12

23.27

– Ты жива? Ты где? – почти крикнула в трубку Лариса. У нее был какой-то заполошно-тревожный голос.

– А что случилось, Лариса Максимовна?

– Как что?! Я тебя вызываю третий раз! Ты не слышала?

– Извините… Мы с генералом Курковым проверяли МУР, а сумочка с биппером оставалась в кабинете…

– Понятно! – нетерпеливо перебила она. – Я же говорила: не расставаться с биппером! Немедленно приезжай!

– Куда?

– Ко мне! «Куда?» Срочно!

– А что случилось?

– Она мне приснилась!!!

– Кто?

– Эта американка, гадалка! Она мне приснилась! Я боюсь…

– Лариса Максимовна, дорогая! Я еле стою на ногах. Я с утра ничего не ела…

– Ничего, я тебя накормлю.

– Но мне еще нужно проверить гостиницу «Пекин»! Вы же сами мне поручили! А Михаил Сергеевич дал на все 24 часа. Будьте умницей, Ларисочка Максимовна… – Я, конечно, рисковала, обращаясь к ней так, но не ехать же мне сейчас к Горячевым с разбитой мордой! К тому же с психопатами и нужно быть ласковой, как с капризными детьми. – Ну приснилась вам эта гадалка, ну и что? Повернитесь на другой бочок, и плохой сон уйдет, а будет хороший. Вот увидите…

Гольдин, куривший возле телефонной будки, фыркнул от смеха.

– Ты не понимаешь! – настаивала Лариса. – Она мне приснилась в воде! Мы должны срочно выяснить, что это значит! Может быть, они ее топят!

– Лариса Максимовна, тем более мне незачем мчаться к вам. А нужно срочно найти толкователя снов, – сказала я совершенно по-деловому, потому что нельзя показывать психам, что ты не воспринимаешь их всерьез. Наоборот, их нужно озадачивать: – Расскажите подробно, что вы видели – берег реки? Моря? Ванную?

Ее голос изменился, она сказала беспомощно:

– Я не помню, помню только воду, а больше ничего…

– Вода – это к встрече, – брякнула я первое, что пришло мне в голову. – Но нам это ничего не дает, кроме, конечно, надежды, что все будет хорошо. А теперь послушайте меня, Лариса Максимовна. Вы хотите помочь мне найти эту гадалку, правда? Так вот, ложитесь и постарайтесь быстрей уснуть. И, если она вам снова приснится, попробуйте запомнить все детали. Как можно больше деталей, понимаете? Если это берег реки, то – какая река? Большая? Маленькая? С лесом? Без леса? Есть рядом дом? А если есть, то какой? Тогда нам будет легче искать, понимаете?

– Да, да… Ты права… – ответила она озабоченно. – Я иду спать… Правильно…

– Спокойной ночи, – сказала я как можно мягче, повесила трубку и устало перевела дух.

А Гольдин издевательски захлопал в ладоши.

– Браво, девочка! Ты просто укротительница тигров!

– Ладно п…ть! – ответила я грубо, внутренне все же гордясь собой. – Если мне утром встречаться с психиатром, то нужно привести в порядок лицо. А сделать это может только один человек…

– Профессор Костаки, косметолог, – небрежно сказал Гольдин, идя к машине. – Это я устрою.

– Нет. Косметолог – это не то. Мне нужен один мальчик, который остался там, в милиции. Ему лет семнадцать, зовут Сашей…

– Так! Значит, интересуешься мальчиками?! – опять начал издеваться Гольдин. – А я не знал, что это лечит лицо…

– Прекратите! Он мне нужен по делу! – сказала я чуть горячей, чем следовало бы. – Он лечит руками.

– Уже?! В семнадцать лет?! Мог бы…

– Хватит!!!

– Тогда зачем так краснеть, дорогая? – Гольдин остановился у машины и, прикуривая от зажигалки очередную сигарету, насмешливо посмотрел мне в глаза снизу вверх. – И ты уже у него лечилась? Прямо в милиции?

– Вы отвратительный тип!

– Это-то ладно! – согласился Гольдин, садясь в машину. – А вот что мне не семнадцать лет – это жалко…

13

23.55

Гостиница «Пекин» построена буквой «Г», а номер 512 находится в середине длинной стороны здания, окном во двор, и выглядит точно таким, каким Котов описал его в рапорте министру. Конечно, до моего вселения двери номера были опечатаны прокуратурой, но и этот вопрос Котов решил еще тогда, когда я была в МУРе.

Теперь я сидела в номере, тупо глядя в темный и мокрый от дождя квадрат единственного окна. Запудренный синяк под глазом наливался огнем, как уголь в жаровне. Все тело ныло от усталости, а внизу живота саднило. За окном шел дождь, тонкие струйки воды елозили по оконному стеклу. В номере было удивительно тихо, хотя внизу, в ресторане, наверняка играл оркестр. Конечно, Лариса ошиблась, сказав мне в Полтаве, что в гостинице «Пекин» нет проституток. В лифте я видела пару таких валютных фиф, что ни в сказке сказать, ни пером описать – жар-птицы! Все манекенщицы Славы Зайцева ничто по сравнению с этими дивами. И при этом не они липли к двум пожилым, в черных фраках и бабочках иностранцам явно дипломатического ранга, а иностранцы к ним: один щекой прижимался к оголенному плечу своей высокой блондинки, второй держал свою королеву за руку, как влюбленный школьник, и оба шепотом ворковали что-то не по-русски. А девочки кивали им высокомерно и снисходительно. Судя по их «фирменному прикиду», запаху «Шанели» и перстням с настоящими бриллиантами, эти девицы спокойно могли бы сами заплатить своим мужикам по сотне долларов за ночь, а то и больше… Вежливо пропустив дам вперед, иностранцы вышли на четвертом этаже и, обернувшись ко мне, сказали негромко: «Гуд найт!» И мне вдруг показалось, что какая-то иная, инопланетная жизнь пролетела мимо меня, тихо дохнув на меня запахом «Шанели» и хорошего мыла. «Да, – подумала я, – это не то что в окраинном „Золотом колосе“, где грязные и дешевые б…и обслуживают провинциальных командированных и, как пьяные козы, всю ночь блюют в туалетах, в коридорах и даже в вестибюле гостиницы. Нет, в центре Москвы все куда респектабельней…»

То ли потому, что окна гостиничного ресторана выходили на другую сторону, то ли оттого, что по бериевскому проекту стены тут метровой толщины (на подоконнике, например, можно спокойно поставить ванну или кровать), но, так или иначе, в мой номер не проникал снаружи ни один звук. Дождь продолжал слезить оконное стекло. За окном был пустой и темный гостиничный двор и такая же пустая, вся в лужах, спортивная площадка, примыкающая к четырехэтажному темному зданию школьного образца. Над лужами на высоком столбе был просвет, в котором изредка мелькали фары машин. Там была улица Гашека…

Почему я хотела поселиться именно в этом номере? Конечно, не для того, чтобы с лупой облазить тут весь пол, осмотреть подоконник, форточку, шпингалеты. То есть и это будет, какие бы в МУРе ни были титаны дактилоскопической экспертизы. Не зря же я почти бессознательно свистнула в МУРе лупу… Но вряд ли я что-то здесь найду. Просто надо же мне начать от чего-то танцевать в моих поисках этой американки! Котов и его команда продемонстрировали мне и Куркову их работу, но Лариса – будем говорить прямо – наняла меня как личного сыщика, и я должна сама искать эту Стефанию Грилл, невзирая на то что весь МУР ее найти не может. А все остальное нужно пока отсечь. В этой гадалке Грилл – разгадка заговора. Так почему бы мне не начать танцевать от номера 512? Тем более что лучшее место жительства для меня и придумать трудно – самый центр Москвы, рядом улица Горького, площадь Маяковского, метро…

Я сидела и смотрела в окно. Этот мигающий под ветром фонарь завораживал и нервировал. А в памяти все возникала та девочка-кукла с ее: «Милиционер, а кошку можно потрогать?» Господи, Анька, чем ты занимаешься?! Какие-то Власовы, Курковы, Котовы… Ребеночка нужно рожать, ребеночка! И не от стервозного Белоконя, а от такого мальчика, как Саша. Да, от Саши я бы родила красивую девочку, сероглазенькую и умную… Интересно, а мигал ли этот фонарь три дня назад, когда Лариса поселила в этот номер американку Стефанию Грилл? Ведь тогда тоже был вечер, они пошли в буфет на шестом этаже, поужинали, а потом Стефания вернулась в номер…

При мысли о буфете я вдруг ощутила, как остро хочу есть. Конечно, в ресторан идти поздно, да и денег нет, а буфет на шестом этаже уже наверняка закрыт, но, может быть, у дежурной по этажу можно купить чай и печенье? Я встала. Мой дешевый дерматиновый чемоданчик, доставленный в гостиницу шофером, лежал на подставке для багажа. Я расстегнула круговую молнию чемоданчика, вытащила из него свою сумочку. В ней лежали мои документы, кошелек, та самая лупа, которую я нечаянно стырила в МУРе, биппер и мой служебный пистолет Макарова. Я выложила лупу из сумки в чемодан и заглянула в кошелек. Там было двадцать шесть рублей – все мое состояние, которое прилетело со мной из Полтавы в кармане милицейского кителя. Закрыв сумочку, я повесила ее на руку, вышла из номера и заперла дверь ключом с тяжелой гирькой.

Гостиничный коридор был пуст, если, конечно, не считать дежурной горничной – молодой крашеной блондинки с увесистой грудью. Раньше эта должность называлась «дежурная по этажу», но теперь в связи со сближением с Западом этих стукачек переименовали. Наша дежурная сидела в самом начале коридора за совершенно пустым столом и вязала, но, увидев, что я вышла из номера, замерла со своим вязаньем в руках и смотрела на меня в упор. Слева от нее была широкая мраморная лестница, а по обе стороны этой лестницы – двери лифта. То есть дежурная видела все: коридор, двери всех номеров, лестницу, лифт. Пройти тут незамеченной, а уж тем более вывести кого-либо насильно из номера и из гостиницы действительно немыслимо, этот Белоконь прав! Я подошла к дежурной, кивнула наверх, на шестой этаж:

– Буфет уже закрыт, наверное?

– Уж полчаса как закрылись. – Дежурная с острым любопытством поглядела на мой припудренный синяк. – Но буфетчица еще там. Попробуй…

– Спасибо… – И я поднялась на шестой этаж.

Там, как и на пятом этаже, справа от лестницы сидела за столиком дежурная горничная. А буфет был слева, как бы в алькове коридора. Но, конечно, плотная шеренга стульев зубасто отгораживала его от фойе, показывая, что буфет закрыт. За этой шеренгой пожилая толстушка в кремовом халате и сером фартуке влажной тряпкой протирала столики, смахивала мусор в ведро и, конечно, слушала радио.

«Суда над Чурбановым, зятем Брежнева и бывшим первым заместителем министра внутренних дел, ждали давно. Он обвиняется в получении более чем на полмиллиона рублей взяток только в одном Узбекистане. Пока шло следствие, молва разносила еще более фантастические подробности. Недавно стало известно, что арест наложен на чурбановские драгоценности и вещи…»

Увидев, что я иду по лестнице к буфету, буфетчица крикнула мне из-за стульчатой загородки:

– Закрыто! Закрыто вже!

Мягкое «вже» выдало в ней украинку, и я поспешила воспользоваться этим.

– Та може вы дастэ мэни хочь кэфиру? – сказала я по-украински. Она посмотрела на меня:

– А ты звидкиля?

– З Полтавы, – ответила я. – Добрый вечор…

– Та дичь вже! – сказала она, выключила радио и тоже, как дежурная на пятом этаже, с острым любопытством глянула на мой синяк. Этот синяк как-то сразу сделал меня своей для них – буфетчица, как и горничная, с ходу перешла со мной на ты: – Ото кто ж тоби у глаз засвитыв? Чоловик, мабуть?

«Чоловик» по-украински «муж», но мне не хотелось посвящать ее в свое семейное положение, и я сказала уклончиво, как отмахнулась:

– Та!.. А вы звидкиль?

– Я з Черновцив. Ты заходь. – Она убрала один стул из шеренги стульев, вытерла мокрые руки фартуком и пошла за стойку буфета, говоря на ходу: – Ты чула, шо у Черновцях рубиться? Диты волос лишаются – такая радиация писля Чернобылю, шоб воны сказылысь, оци хвизинi. А шо у Полтави? Шо ты исты будэшь?

Я слышала эти ужасные новости: в Черновцах лысеют дети дошкольного возраста, уже больше ста случаев! И хотя газеты призывают не паниковать и уверяют, что Чернобыль тут ни при чем, люди не верят, конечно, и вот уже два месяца вся Украина с ужасом ждет, где еще начнется такое…

– У нас пока тихо, – сказала я, разглядывая витрину буфета. Икра в баночках с биркой «Только на валюту», коньяк «Грэми» по двойной ресторанной цене – 27 рублей за бутылку, сыр, сервелат финский… – О, у вас и сервелат! – вырвалось у меня, и я сглотнула обильную слюну во рту. – Гарно живэтэ!

Сервелата я не видела уже года три и забыла о его существовании. Как я уже говорила, у нас в Полтаве давно продают населению только полтора кило мясных изделий на человека в месяц, а теперь, с приходом гласности, даже в милицию перестали привозить дополнительные мясные наборы. Только в кооперативных магазинах еще можно купить один-два сорта колбасы – по тройной цене, конечно. Но сервелат – нет, ни за какие деньги! А тут – пожалуйста! Вот что такое Москва!

– А утром вы колы видчиняетэсь? – спросила я, вспомнив, что завтра в семь утра у меня встреча в больнице Кащенко.

– У сим трыдцять… – сказала буфетчица.

– Ясно, – сказала я и заказала два бутерброда с сервелатом, два миндальных пирожных и два стакана кефира, чтобы половину этого заказа унести в номер на завтрак.

– А можэ ты й до дому сервелат визьмэшь? – предложила буфетчица, ставя мой заказ на столик. – Одну палку можу дать…

– А скильки стоить? – спросила я осторожно.

– Та скильки ж! Як завжды, – откликнулась она, отойдя в глубину буфета, к окну, где был кран с водой и раковина, полная грязной посуды. – Двадцать висим за палку…

«Сдохнуть можно! – подумала я. – Двадцать восемь рублей – моя трехдневная зарплата! То есть я должна три дня рисковать жизнью, охотясь за рэкетирами и автоворами, которые могут в любой момент и „перо вставить“, и пулю в спину всадить, и все – за палку сервелата!»

– Нет, спасибо… – вздохнула я, обсасывая ломтик моего любимого сервелата, как дети обсасывают конфету.

А буфетчица открыла в раковине воду и стала мыть посуду. За окном по-прежнему шел дождь и снизу, со школьного двора, мигал уличный фонарь – окна буфета тоже выходили во двор гостиницы.

Тут какая-то пожилая пара, явно иностранцы, вышли из лифта, увидели меня в буфете и обрадованно поспешили сюда же. Но буфетчица закричала им:

– Закрыто! Закрыто вжэ!

Они испуганно отпрянули, хотя вряд ли поняли, что она им кричит. Вздохнули и ушли в свой номер. А буфетчица, небрежно споласкивая посуду, сказала мне:

– Зараз начнется! До одиннадцати никого нэма, шастают по театрам, а за пивночь – уси до буфету! А мы в одиннадцать зачиняемся.

Чистую посуду (если считать, что это мытье делало посуду чистой) она складывала на подоконник, на подносы. Стаканы – донышками кверху, тарелки – горкой…

– Закрыть надо театры, – сказала я, подбирая с блюдечка последние крошки пирожного.

Она прервала мытье посуды, остро глянула на меня издали, проверяя, шучу я или всерьез, потом сказала:

– А то ж! Кому шутки, а кому… – И кивнула за окно. – Ты дывысь: дощ идэ, метро скоро зачиняется, а мэни аж до Измайлова ихать, а тоди щe автобусом, а тоди – пехом! Я тильки у два часа дома буду. И уся мокрая!

– Машину трэба купувать, – сказала я, поднося буфетчице свой пустой стакан в подстаканнике, тарелочку от бутерброда, чашку от кефира…

– А то ж! – опять сказала она, уже поддерживая мой серьезно-шутливый тон и смахивая эту посуду в раковину с мутной водой. – В тэбэ е машина?

– Пив-колеса, – сказала я. – Скильки з мэнэ?

– Два тридцать…

Я открыла сумочку и кивнула за окно:

– А цэй фонарь завжды так мигае?

– Якый хвонарь? – Буфетчица выглянула в окно. – А, цэй! Та хто ж його знае! Алэ, кажись, прошлый раз його зовсим нэ було…

– Когда это – в прошлый раз? – как можно небрежней спросила я.

– Так я ж через два дни на третий роблю. Значит, шо у нас зараз? Суббота? Ото ж у четверг я, значит, робыла и бачила, як хлопци там запалля смакувалы. – Она кивнула за окно, на двор. – Воны ж як? Дэ темно, там воны и смакують… Так шо? Сервелат будэшь купувать?

– Дякую. Я ще не знаю, колы поиду до дому. А в позапрошлое ваше дежурство горел фонарь? – спросила я. Если эта буфетчица работает через два дня на третий, значит, она дежурила тут же за день до вселения в гостиницу Стефании Грилл и через день после ее исчезновения.

Она пожала плечами:

– А шо тоби цэй хвонарь? – И выжала в раковину грязную мыльную тряпку, наспех сполоснула руки и вытерла их о фартук. – Чи спать нэ дае?

Я еще и сама не знала, на кой черт мне этот фонарь, но поспешила подтвердить:

– Ну да! Блымкае и блымкае! Но, кажись, раньше його нэ було…

– Був! – сказала она уверенно. – Я тут три мисяца роблю, и три мисяца вин блымкае! Я вже взвыкла. Тому и подывылась у викно прошлый раз, шо вин нэ блымкав…

– Дякую, – сказала я, забирая со своего столика стакан с кефиром и тарелочку с бутербродом и миндальным пирожным. – Можно я стакан и тарелку в номер визьму?

Буфетчица замялась, потом сказала, сделав мне одолжение, как землячке:

– Тильки шоб утром звернула! – И открыла какую-то тетрадь. – Якый номер?

– Пятьсот двенадцать…

Она записала в тетрадку: «512 – 1 стак., 1 тарел.».

– Добра нич, – сказала я и пошла вниз по лестнице, держа в руках стакан кефира и тарелку с бутербродом и пирожным. Черт возьми, что же дает мне этот фонарь? Он мигает уже три месяца, но почему-то назавтра после похищения Грилл он не светил вовсе. А теперь мигает опять! Но светил ли он в день похищения? Как это проверить? Может, попробовать найти пацанов, которые курят наркотики на спортивной площадке? Ведь это наверняка местная шпана, они должны каждый день тут ошиваться…

Короткие гудки биппера в моей сумочке раздались так неожиданно, что я вздрогнула. Пирожное и бутерброд соскользнули с тарелки на пол, кефир пролился из стакана мне на ноги и на форменную милицейскую юбку.

– Твою мать! – выругалась я на весь коридор. А биппер продолжал гудеть, и дежурная по этажу удивленно поднялась на стуле, прислушиваясь. Пришлось быстро опуститься на колени, подобрать бутерброд и пирожное и – бегом к своему номеру, чтобы отзвонить Ларисе. Чертов ключ, как его вставишь в дверь, если руки заняты?! А биппер продолжал гудеть! Ну иду, иду!..

Я поставила всю посуду на пол перед дверью, сняла с локтя сумочку, открыла ее и выключила к чертям этот биппер. Придумали японцы на мою голову! Потом открыла дверь, быстро собрала с пола тарелку и стакан и сунула в номер. Где телефон?

Голос Ларисы ответил сразу, даже не дождавшись конца гудка:

– Алло, это ты?

– Да, Лариса Максимовна, – ответила я, стягивая с себя испачканную кефиром форменную юбку.

– Я видела ее! Записывай! Никакой воды, а просто комната. Длинная комната, одно окно, справа кровать… Ты пишешь?

– Да, конечно, – сказала я, озираясь в поисках карандаша и блокнота.

– Все, – сказала Лариса.

– Что все?

– Ну, все! Мало тебе? Длинная комната, одно окно, справа кровать. Мало?

– Ну-у… – протянула я уклончиво, оглядывая свой номер и пытаясь заодно второй рукой снять с себя мокрые от кефира колготки. – А кресло было возле окна?

– Да… – удивленно ответил голос Ларисы. – Откуда ты знаешь?

– А на стене Айвазовский, «Девятый вал»

– Ты… ты уже нашла ее?! – обрадовалась она.

– К сожалению, нет, Лариса Максимовна. Она приснилась вам в 512-м номере гостиницы «Пекин». Я как раз здесь живу теперь…

Гудки отбоя были мне ответом – Лариса Максимовна в сердцах бросила трубку. «Это мне некстати, – подумала я, снимая китель и вешая его в шкаф. – Зря я ее так срезала. Но, с другой стороны, может, это и к лучшему – меньше будет дергать…»

Я прошла в туалет и стала в раковине стирать юбку и колготки. Если сейчас отстирать и повесить на вешалку – к утру высохнет. Но тут в комнате снова резко зазвонил телефон. Опять Лариса?! Я нервно прошла в номер и сдернула трубку:

– Алло!

– Товарищ Ковина? – негромко сказал в трубке мужской голос. – Извините за поздний звонок. Мы звонили вам раньше, но вас не было в номере…

– Кто это?

– Это адъютант генерала Куркова. Генерал ждет вас у себя в кабинете. Машина за вами послана, она внизу, у подъезда гостиницы. Номер машины «МОГ 2203». Пожалуйста, не задерживайтесь.

– Подождите, ведь уже ночь!..

Но меня никто не слышал – в трубке опять были короткие гудки отбоя.

– К черту! – Я зло саданула трубку о телефон. – Мать их так!

Каждый разговаривает со мной, как со служанкой – бросают трубку! Генерал Курков! «Он вас ждет у себя в кабинете!» Небось – с коньяком и расстеленной кроватью в задней комнате! Но попробуй не пойти! Елки-палки!.. А что же мне надеть? Китель без форменной юбки надеть нельзя, а если явиться в гражданской кофточке – значит, я сама напрашиваюсь на флирт. Черт возьми, какой он сказал номер машины? Я открыла свой чемоданчик, вытащила вторую (последнюю) пару колготок и стала натягивать их на ноги. И именно в этот момент раздался громкий стук в дверь.

– Ну иду, иду! – крикнула я, полагая, что это шофер посланной за мной машины. И только потом спросила: – Кто там?

Вместо ответа дверь открылась, на пороге с сигаретой в зубах стоял самодовольно ухмыляющийся Гольдин.

– Это мы, – сказал он, беззастенчиво разглядывая, как я – полуголая, в одной комбинации – натягиваю колготки.

И только теперь я увидела, что за его спиной стоит мой мальчик, мой ангел, мой лекарь – Сашенька! Он хмурился…

– Ой, Саша! Входите! – Я обрадованно вскочила и подбежала к шкафу, спешно натянула цивильные блузку и юбку, в которых была днем в Доме моделей.

– Куда это ты собираешься? – спросил Гольдин.

– На кудыкину гору! – ответила я, одеваясь и одновременно втягивая Сашеньку за руку в свой номер и лихорадочно соображая, как же мне теперь быть. – Значит так, Саша. Вот твой ужин, поешь. – Я показала на свой утренний завтрак: бутерброд с сервелатом, миндальное пирожное и стакан кефира. – И жди меня здесь. Обязательно! Ты понял? Я скоро вернусь! – И я вдруг совершенно непроизвольно чмокнула его в щеку.

– Да куда ты?! – снова изумился Гольдин.

– Вы сидите с ним! – приказала я, выскочила в дверь, но тут же вернулась, схватила со стола сумочку с биппером и снова вылетела из номера. Конечно, нужно было запудрить синяк на лице, но черт с ним – генерал Курков обойдется и так, мне некогда, меня Сашенька ждет…

– А «спасибо»? – крикнул мне вдогонку Гольдин, выглянув в коридор.

– Спасибо! – отозвалась я на бегу и мысленно выругала себя – вот же корова неблагодарная, он мне Сашеньку приволок из милиции, а я ему хоть бы спасибо сказала!

14

00.42

– Если бы эту гадалку хотели убить, то ее не стали бы похищать, а убили бы прямо в гостинице. Но вообще источники информации никто не убивает, – сказал генерал Курков, слово в слово повторив то, что Лариса Горячева сказала мне еще в Полтаве. – Поэтому перед 14 нами всего три вопроса: где эта американка? Кто ее похитил? И каким образом?

Окна кабинета генерал-полковника КГБ Куркова выходили не на площадь Дзержинского, а на Кузнецкий мост, и в ряби дождя свет уличных фонарей, старинные дома и брусчатка Кузнецкого моста казались картиной какого-то импрессиониста. И это идеально соответствовало интерьеру самого кабинета – здесь стояла такая же старинная, восемнадцатого, наверное, века мебель: огромный письменный стол, на котором вполне можно играть в крокет, широкий темно-вишневый кожаный диван и такие же кресла с гнутыми, в виде львиных лап, ножками. Высокие книжные шкафы с резными створками были заполнены БСЭ, Британской энциклопедией и еще Бог знает каким количеством книг. Единственным современным предметом в этом кабинете были электронные часы с пятью циферблатами, висевшие на стене. Но именно эти модерновые часы показывали совершенно разное время. Впрочем, было и еще одно отличие этого кабинета от сотен других, которые я видела в своей жизни. Слева от письменного стола, на столике с тремя такими же, как у Власова, телефонами, боком ко мне стояли две цветные семейные фотографии. Я не раз, глядя западные кинофильмы, обращала внимание на семейные фотографии в их официальных кабинетах, но у нас выставлять в кабинете фото своих жен и детей не принято. У нас кабинеты украшают только портретами Ленина и Маркса плюс, конечно, портретом современного Генсека: при Хрущеве везде висел портрет Хрущева, при Брежневе – Брежнева и так далее. Но тут не было ни Маркса, ни Ленина – никого, а только – фото жены и детей, совсем как в каком-нибудь западном фильме…

– Неужели мы, два довольно опытных человека, не сможем ответить на эти вопросы? – негромко продолжал генерал, глядя на меня через письменный стол. – Я, как мужчина, даже уступаю вам право выбора: как только вы ответите на один из этих вопросов, я отвечу на два других. Идет?

Это нужно было понимать как шутку и улыбнуться. Тем более что теперь в свете настольной лампы глаза генерала Куркова поблескивали улыбкой, и его лицо уже не казалось совиным, как несколько часов назад в МУРе. Но я была зла и не приняла его легкого тона. Тоже мне Сталин нашелся – по ночам он работает!

– Если так, – сказала я сухо, – я беру третий вопрос: как ее выкрали?

– Ого! – сказал он удивленно. – И вы уже знаете ответ?

– Нет. Но у меня есть версия.

– Можете поделиться?

– Извините. Сначала я должна ее проработать.

Я нарочно отвечала кратко, только по сути, чтобы не дать ему повода перейти к тому, в чем я подозревала основную причину этого ночного вызова. Да, я вынуждена торчать тут среди ночи и отвечать на твои вопросы, потому что ты генерал-полковник и какой-то крупный босс в КГБ, а я всего-навсего следователь и старший лейтенант милиции. Но развлекать тебя – это увольте…

– То есть вы нашли какой-то след и хотите потянуть за эту ниточку, да? – настаивал он.

– Ну, может быть… – ответила я уклончиво.

– Я потому спрашиваю, что вряд ли вам это удастся…

Я взглянула на него изумленно. Почему мне не удастся проработать свою версию?

Он усмехнулся:

– Нет, я-то вам мешать не буду. Скорей наоборот. Но если у вас в руках действительно ниточка к преступникам, то лучше пока не дергать ее.

Черт возьми, уж не угрожает ли он мне?!

– Но я вижу, вы устали, поэтому перейдем к делу, – сказал Курков. – Смотрите: не успели вы, простой следователь, заняться расследованием, как у вас уже появилась какая-то версия, ниточка. Пусть она окажется ложной и заведет в никуда, но она есть! А что мы с вами видели в МУРе? Они показали вам горы папок, сотню свидетелей, титаническую работу и – никаких зацепок, даже ложных. То есть весь МУР работает четвертые сутки, чтобы что? Показать, что ничего нет?

«Так, – подумала я, – начинается первая кагэбэшная атака на милицию…»

– Но ведь Котов и Белоконь тоже в панике, – сказала я. – Возможно, кто-то уничтожил улики. Может быть, даже внутри МУРа…

– Конечно! – Он усмехнулся. – Но когда они это сказали? В самом начале, когда мы пришли, или после того как я два часа корчил гримасу недовольства? А? А почему они подбрасывают нам именно это объяснение?..

Я обалдела:

– Подбрасывают? Вы… вы подозреваете, что это они похитили американку.

– Нет! – Он поднял руку. – Минутку. Я этого не сказал. Я говорю пока только то, что они сами сказали: кто-то в МУРе прячет следы похищения. И возникает вопрос: кого же искать? Пропавшую американку или моль в МУРе? Логика говорит – искать моль. Потому что эта моль все равно будет путать следствие и уводить от цели. А вот если найти моль, то через нее легко выйти и на преступников. Правильно?

Я молчала.

– Да или нет? – спросил Курков требовательно.

– Ну, в общем, да…

– Нет! – сказал он. – Нет, потому что первая бригада, которая прикатила в «Пекин» по приказу Власова, состояла из девятнадцати следователей и экспертов! Девятнадцати! Как по-вашему – сколько времени уйдет на то, чтобы их всех проверить? И кто будет проверять? Котов? Белоконь? Мы с вами? И когда? Сколько дней осталось до покушения – вы знаете?..

«Так, спокойно, Аня, – подумала я. – Ты сидишь в КГБ, в конкурирующей фирме. А он хочет подвести тебя к мысли о том, что МУР специально затягивает поиск американки или даже замешан в ее похищении. Для того чтобы именно я – я, а не он! – сказала об этом Горячевым. И тем самым – моими руками он свалит и Котова, и Власова. Ну и жук! А что, собственно, нового он тут открыл? Он же просто пользуется тем, что Белоконь в отчаянии сам себя подставил под удар. И хотя я с этим Белоконем сама схлестнулась, это еще не значит, что я стану закладывать своих коллег…»

– У вас очень выразительное лицо, Аня, – вдруг мягко сказал Курков и улыбнулся.

«Ну, начинается, – решила я. – Поговорили о бизнесе, напустили умного тумана, а теперь перейдем к моему лицу, а потом, конечно, – к шее, и рукам, и т. д. И даже фотография детей тебя не остановит…»

– Нет, я не в этом смысле, – усмехнулся Курков, словно прочитав мои мысли. – Это не комплимент, я не собираюсь вас кадрить. Наоборот, делаю вам замечание: учитесь владеть своим лицом. Везде, даже в работе с партнерами. А то я вижу по вашему лицу, что вы обо мне думаете. И признаться, ничего хорошего я не прочел. Вы думаете, что я хочу использовать вас, чтобы скомпрометировать Власова. Стоп, не краснейте, вы же следователь!

Но, конечно, он не отказал себе в удовольствии понаслаждаться эффектом. И даже тем, что я разозлилась. А потом сказал:

– Ладно, не злитесь, давайте мириться. Тем более что я действительно виноват перед вами…

Я опять глянула на него удивленно: что еще? Новая ловушка?

– Видите ли, Аня, все, что я пока сказал, – чистая игра ума, к делу не пришьешь. Но мы с вами не можем ждать, пока Котов найдет среди своих следователей предателя, верно? Поэтому что мы с вами сделали? Мы их поторопили. Точнее, я один, но за ваш, извините, счет. Помните, вы вышли из МУРа, отправили шофера в гостиницу, а сами пошли по Страстному бульвару…

Какая-то смутная догадка уже забрезжила в моем сознании, я спросила:

– Вы… вы за мной следили?

– Ну, не я персонально, конечно. Я не занимаюсь оперативной работой, у меня другая должность… Но дело не в нашей слежке. А в том, что, кроме нашей слежки, была еще одна. И угадайте – чья?

Я пожала плечами.

– МУР, – сказал он. – Вы у них под колпаком. С той минуты, как вы вышли от них с Петровки…

– Откуда вы знаете? – разозлилась я уже не столько на него, сколько на себя, ведь я не чувствовала за собой слежки, когда шла по Страстному, а, оказывается, их было даже две!.. Но что, если он опять пытается взять меня «на пушку»?

Тут генерал молча положил на стол веер черно-белых фотографий. На трех из них было видно, как на темной и мокрой аллее двое бойцов спецназа ногами избивают женскую фигуру, а еще на двух – стоящие поодаль «Жигули» без номерных знаков и с двумя мужскими фигурами внутри…

– Они вели вас – как по-вашему, зачем? – сказал генерал.

И тут меня как пронзило.

– Вы!.. – Я даже задохнулась от возмущения: меня били ногами, и люди Куркова видели это, докладывали ему по радио, а он… – Меня убивали, а вы!..

Он поднял обе ладони упреждающе-сдающимся жестом, чтобы я не успела назвать его подонком или еще похлеще. И сказал покорным тоном:

– Да, я нехороший человек. Согласен. Но такая у меня работа. К тому же нам с вами дали 24 часа, и не забывайте – речь идет не только о жизни Горячева и его жены. Никому их жизни были бы не нужны, если бы Горячев не затеял то, что он затеял, – спасти Россию от катастрофы. Значит, речь идет о покушении на будущее нашей страны – как ни громко это звучит. Горячев – это действительно наш последний шанс. Так что садитесь. Садитесь и успокойтесь, пожалуйста, ведь с вами все обошлось… Да, я организовал разгон этих демонстрантов, их погнали с Пушкинской площади на Страстной, вам навстречу. А как еще я мог создать опасную для вас ситуацию и посмотреть, будут ли вас муровцы спасать или нет? Вот когда вас били ногами, а они сидели в машине и спокойно смотрели – все стало ясно. Они были не прочь, чтобы вас вообще убили. И это уже не просто игра моего ума…

– Значит, и весь разгон демонстрации – тоже вы? – тупо спросила я, только теперь полностью постигая, что же происходило вокруг меня и из-за меня несколько часов назад на Страстном бульваре.

– Ну да… – сказал он просто, как о самом обыденном. – Вы же пошли пешком и облегчили мне задачу.

«Все-таки он добился своего – обозлил меня против МУРа», – подумала я. Но именно поэтому сказала:

– Но и ваши люди видели, как меня убивают, и не вмешались! Значит, и вы хотели, чтобы меня убили!

Он вдруг встал со своего кресла, прошелся по кабинету и остановился напротив меня:

– А вы трудный орешек, Ковина. Но давайте так: я вам скажу, как я думаю выйти на заговорщиков. А вы уж сами решите – хотел я, чтобы вас убили, или нет. Идет?

Я молчала.

– Так вот, – сказал он и зашагал по кабинету, – у нас сейчас нет времени возиться с МУРом. Да, скажет Котов, я послал этих оперативников охранять Ковину, а они, мерзавцы, не заметили в темноте, что это именно ее бьют ногами. Или он иначе скажет: мол, да, мои оперативники хладнокровно следили, как ее убивают, чтобы скомпрометировать этим меня, Котова! А может, они и правда хотят завалить Котова, кто знает?.. Короче, этих оперативников накажут, даже выгонят из МУРа и – концы в воду! А мы себя разоблачим и затянем все дело. Что кому-то как раз на руку – загнать нас в цейтнот. Поэтому я предлагаю поступить иначе. Бросить все это расследование, забыть про МУР и зайти с другого конца… – И Курков опять остановился напротив меня – усталый мужик с мучнистым лицом, высоким лбом, двумя залысинами по бокам и гладко зачесанными назад короткими седыми волосами. Но в посадке его чуть откинутой назад головы чувствовалась уверенность в своих силах, даже надменность. – Кто-то убрал американскую гадалку, потому что она может раскрыть заговор против Горячева, – сказал он, чуть раскачиваясь на носках своих мягких черных туфель. – Но если они похитили одну гадалку, почему бы им не похитить еще одну? А? Предположим, Горячева найдет еще одну гадалку, которая тоже может предсказывать будущее. И тогда…

– Где же взять такую гадалку? – усмехнулась я, смутно предчувствуя какую-то новую для себя беду.

– Где? – переспросил он вдруг и показал на меня пальцем. – Вы ее найдете!..

– Я?! Где?

– Не перебивайте старших по званию, Анна! – усмехнулся он. – Завтра, а точнее, уже сегодня вечером Горячевы улетят в Сибирь – это решено. Мы не можем рисковать его жизнью, а кроме того, там, под Красноярском, живет одна пророчица, знаменитая на всю Сибирь, Пелагея Скворцова. Так вот, вы полетите в Сибирь с Горячевыми. Это естественно. Там вы с Ларисой тайно посетите эту гадалку, но, конечно, она вряд ли скажет что-то толковое. Однако Лариса не успокоится. Или вы уговорите ее – не важно. Важно, чтобы вы через пару дней прилетели с этой гадалкой в Москву – якобы поближе к месту, где должно быть покушение. Ведь и американка не могла все сказать на большом расстоянии. Ну и когда вы с этой гадалкой прилетите в Москву… Вы поняли меня?

Честно говоря, я смотрела на него с оторопью. Это был замечательный план – ничего не скажешь! Кроме одной детали – я могу опять получить чем-нибудь тяжелым по голове. И уже не от бойца спецназа, а от настоящих преступников. Которые даже американку выкрали из «Пекина» без единого следа…

Я вздохнула и отвела глаза к окну. Ну как я могла согласиться на эту затею? Он, Курков, будет сидеть в этом кабинете и дергать за ниточки, а я и какая-то красноярская гадалка Скворцова должны стать приманкой в его ловушке для заговорщиков.

– Не беспокойтесь, Аня, – сказал Курков с улыбкой. – Вы будете прикрыты моими людьми. А я не ошибаюсь. Иначе я бы не сидел в этом кабинете.

– Ну да! – Я скептически усмехнулась. – У вас тут даже часы идут неправильно!

Он вскинул глаза на стенные часы с пятью циферблатами, потом поглядел на меня. В его взгляде было искреннее недоумение.

– Почему неправильно? Это точнейшие часы «Таймекс»!

– Но они же показывают разное время!

Он посмотрел на меня внимательно, как на серьезно больную:

– А-а… а вам не сказали, кто я?

– Нет… А кто вы?

Он облегченно вздохнул, словно врач, который только что отменил смертельный диагноз своей родной дочери. И улыбнулся устало:

– Эти часы показывают точное время, но в разных странах. Это – Вашингтон, это – Лондон, это – Каир, а это – Токио. Видите ли, Аня, я начальник Первого Главного Управления Госбезопасности по всем операциям за границей. И если я еще не ошибался там… то уж с этой операцией мы с вами как-нибудь справимся, а?

Я молчала.

– Хорошо, – сказал он. – Помните, как вы сказали Ларисе Максимовне, что невозможно играть против рока? Это неверно. Мы здесь этим занимаемся каждый день. Например: покушение на Горячевых назначено гадалкой после запуска израильского спутника, верно? Ну а если я задержу этот запуск на несколько дней?

15

01.45

Черная кагэбэшная «Волга» подвезла меня к входу в гостиницу «Пекин», и я снова убедилась, что Лариса ошиблась, сказав, что в «Пекине» нет 15 проституток. Видимо, только что закрылись и валютный бар на втором этаже, и гостиничный ресторан, знаменитый своей уткой по-пекински еще во времена моего студенчества: двери гостиницы были открыты настежь, из них вываливались сытые компании пожилых, не моложе пятидесяти, мужчин с сановными лицами – не то разбогатевшие тузы-кооператоры, не то наша партийно-советская элита обручь со стильными московскими телками. Один из мужиков был похож на какого-то знаменитого актера, фамилию которого я так и не смогла вспомнить, второго я, кажется, видела сегодня по телевизору… ну да, это же теледиктор Кириллов!

Молоденькие голоногие девочки в импортных шмотках, машины зарубежных марок – «БМВ», «фольксваген», «тойота» и даже два «мерседеса». Похоже, ресторан «Пекин» стал теперь клубом пожилых гурманов, у которых есть деньги и на утку по-пекински, и на девочек, и на импортные машины.

Я вытащила из сумочки карточку-пропуск в гостиницу, чтобы показать швейцару, но обоих швейцаров не было на месте, и вообще в вестибюле было пусто и полутемно, как на перроне после отхода поезда. Ни лифтера, ни дежурного милиционера – никого! Впрочем, сквозь полуоткрытые двери ресторана я все-таки увидела в глубине полутемного ресторанного зала мужчину в ливрее – не то лифтер, не то один из этих мордастых швейцаров. Мужчина торопливо собирал что-то со столиков себе в сумку и одновременно допивал водку и коньяк из недопитых рюмок и бокалов. Ну и ну! А в МУРе считают, что из «Пекина» нельзя выйти незамеченной. Да сейчас можно стол администраторов вынести, и никто не обратит внимания!..

Я пересекла мраморный вестибюль, вошла в лифт и нажала на кнопку пятого этажа. Старая кабина тронулась с астматическим хрипом, и тут же лампа в ней потеряла половину своего накала. Я невольно взглянула на ручные часы – неужели в Москве, как и в Полтаве, экономят электричество и по ночам снижают напряжение в электросети?

Лифт с явной натугой поднял меня на пятый этаж, дверь нехотя открылась. И тут я увидела, что и дежурной горничной нет на месте. В пустом фойе пятого этажа стоял полумрак, только в правом углу низкая настольная лампа бросала желтый круг света на маленький столик дежурной. На этом столе лежал опрокинутый чайный стакан в подстаканнике, а по всему столу разлилось какое-то темно-красное пятно. И рядом стоял телефон.

Я насторожилась. То есть само по себе отсутствие горничной меня не очень тронуло – ну, отлучилась куда-нибудь на пару минут. Но обычно все гостиничные дежурные, покидая свой пост хоть на минуту, прячут телефон в ящик стола, чтобы жильцы гостиницы не могли бесплатно позвонить по междугородному. Это закон. А тут – телефон явно брошен, это кроваво-красное пятно, опрокинутый стакан! Конечно, вполне возможно, что после всех перипетий этого вечера – после МУРа, избиения, ареста и разговоров в КГБ – я уже на таком взводе, что мне во всем мнится черт знает что, как Горячевой. Но, с другой стороны, если в этой гостинице и именно на этом этаже всего четыре дня назад произошло похищение, то…

Короче, заподозрив что-то неладное в пустом, тихом и полутемном вестибюле, я тут же прижалась спиной к стене, осторожно заглянула за угол и оглядела весь этаж. В длинном и пустом коридоре люстры тоже горели вполнакала, а в глубине, из единственного окна, выходящего во двор, – все те же мертвенные блики мигающего фонаря.

Я сделала шаг назад, к лифту, но в ту же секунду кабина лифта тронулась и пошла вниз…

Та-ак. Ну что ж…

Я бесшумно открыла свою сумочку, вытащила пистолет, сняла с предохранителя. И, подняв пистолет в правой руке и прижимаясь спиной к стене, медленно двинулась к своему номеру. Между ним и началом коридора было шесть номеров по моей, правой стороне коридора и столько же – напротив, по левой.

Я кралась от двери к двери, прислушиваясь, как кошка. За дверью номера 502 – тихо.

За дверью 504 – мужской храп. Двинулась дальше…

506 – характерный, ритмичный и все учащающийся скрип кровати.

Все ясно, дальше…

508 – знакомый мужской «Голос Америки»: «Минувшую неделю сильнейший боксер планеты Майкл Тайсон начал на больничной койке в Пресвитерианском медицинском центре в Нью-Йорке, а завершает прогулками по Москве». Вот страна – в два часа ночи тоже слушают вражеские голоса! Двинулась дальше…

510 – тихо. Пошла, следующий номер – мой.

Стоп! Там голоса! Там шум борьбы и женский зажатый голос:

– Пусти!.. Я буду кричать! Ой, не надо, не на…

И что-то грохнуло об пол…

Уже не раздумывая, я пинком ноги саданула в дверь и ворвалась в номер, держа пистолет двумя руками и выпалив:

– Руки вверх! Милиция…

Впрочем, последнее слово я произнесла лишь до половины. Потому что картина, которая мне открылась, была совсем из другой оперы. В накуренном номере горел лишь торшер, да и то – на полу, раскачиваясь на ковре, словно его только что уронили. Рядом с торшером валялись пустая бутылка из-под вина «Игристое» и блюдце из гостиничного буфета, полное окурков, а на моей кровати, прямо поверх покрывала лежал мой юный лекарь Саша – спал одетый, разметав руки по сторонам и даже не сняв туфель. Возле его подушки, на тумбочке, стоял недопитый стакан, а еще один стакан и пустая бутылка «Грэми» стояли на столе под картиной Айвазовского «Девятый вал». И здесь же, у стола сидел в кресле Гольдин и держал на своих тщедушных коленях пышнобедрую, в распахнутой блузке горничную-дежурную по этажу. В тот момент, когда я ворвалась в номер, она, задрав ноги, делала вид, что сопротивляется его попыткам стянуть с нее трусы…

Теперь и Гольдин, и горничная испуганно замерли, обернувшись ко мне. При нижнем свете торшера и при бликах этого сучьего фонаря за окном они оба – разгоряченные коньяком и своей борьбой, со взъерошенными волосами и помадой на лицах – выглядели как персонажи из фильмов ужасов. Я опустила пистолет и устало выдохнула:

– Вон отсюда.

Горничная неуклюже встала с колен Гольдина, нагло, прямо при мне натянула трусы и стала застегивать кофточку, которая никак не сходилась на ее коровьей, десятого, что ли, размера груди.

– Анечка, извините… – сказал Гольдин, тоже вставая и собираясь закурить. – Понимаете, мы вас ждали, ждали…

– Вон! – взревела я, схватила его за шиворот кителя и просто вышвырнула из номера, как котенка.

Горничная запихала наконец свою грудь в кофточку, с независимым видом прошла мимо меня к выходу и закрыла за собой дверь. А я…

Я рухнула у кровати на колени и разрыдалась. Все напряжение прошедших суток выхлестывало из меня этими слезами. К черту! Этот жиденок, начальник личной охраны главы правительства, в моем номере лезет под юбку пышнозадой гостиничной дежурной… Этот начальник Первого Главного Управления КГБ сует меня под ноги бойцов спецназа, а потом самодовольно расхаживает по своему роскошному кабинету. И даже Лариса Горячева спит сейчас без задних ног в своей роскошной спальне на Ленинских горах! И только я, я одна должна пахать на них и лезть в очередную мышеловку!..

Когда слезы сошли, я подняла голову, утерла глаза и посмотрела на Сашу, безмятежно спавшего на моей кровати. Потом высморкала нос, разбухший от слез, и открыла окно, чтобы проветрить комнату. Стоя у открытого окна, я взяла с тумбочки недопитый Сашей стакан с коньяком – в нем было еще граммов сто пятьдесят – и залпом выпила. Горячее тепло покатило по груди, к желудку. А Саша, мой лекарь, мой ангел, все спит! Глупый мальчик!.. Черт возьми, если им – генералам, майорам и всем прочим – можно все, то почему мне нельзя хоть что-то?

Все еще стоя на коленях перед кроватью, я медленно погладила Сашу по лицу, по гладким, еще не знавшим бритвы щекам.

Но он не просыпался. Он спал, приоткрыв губы, как невинный ребенок, и тихое дыхание исходило из его уст. В мигающем свете уличного фонаря я медленно нагнулась над его губами, собираясь поцеловать тихо и нежно, почти по-матерински.

И в эту секунду он захрапел. И вместе с этим храпом из его горла вырвался и шибанул мне в лицо резкий запах алкогольного перегара.

Я в бешенстве вскочила на ноги, схватила пустую коньячную бутылку и со всей силы хряпнула ее о стену. Но даже от этого звона Саша не проснулся. И вообще никто не прореагировал на звон разбитой бутылки – даже сосед.

Только этот сучий фонарь продолжал мигать за открытым окном мертвенно-белым светом, да дождь сек мокрый и черный асфальт спортивной школьной площадки.

Я оглядела пол – осколки бутылки, опрокинутый торшер… Я закрыла окно, опустила нижний шпингалет, прошла к двери и заперла ее на ключ. Потом подняла торшер, сняла со стены картину Айвазовского и, пользуясь ею, как лопатой, смела все бутылочные осколки и окурки в угол…

А Саша продолжал спать. А кровать в номере всего одна…

«В гробу я вас видала!» – сказала я про себя, подошла к кровати, завернула на Сашу покрывало и повернула его к стене. При этом он гулко ткнулся о стену головой, но и тут не проснулся, а лежал, как куль. «Паскуда Гольдин, – подумала я, – напоил мальчишку, много ли пацану надо! Правда, сейчас парни его возраста и даже куда младше не только пьют в подъездах, как заправские алкаши, но и девчонок насилуют напропалую – статистика по стране ужасная, только в одной Полтаве в этом году – 29 случаев групповых изнасилований несовершеннолетними. Но этот мальчик совсем иных манер, конечно…»

Вздохнув, я разделась и внимательно оглядела себя. Черт возьми, везде синяки: на плече, на животе, на бедрах. Убила бы этих десантников!

Наконец я легла в кровать, под одеяло, а пистолет сунула под матрац. Кровать была узка для двоих, но Саша лежал на боку, так что я помещалась. И все же это соседство с ним, пусть даже спящим и пьяным, не давало мне уснуть, я лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Да, в этой гостинице, построенной пленными немцами, такие стены, что можно и прирезать человека, и никто не услышит, если не станет специально подслушивать под дверью…

На потолке то вспыхивали, то гасли сполохи уличного фонаря.

Я выпростала из-под одеяла правую руку, дотянулась ею до шнура оконной шторы и…

И вдруг я поняла, что не поеду ни в какую Сибирь, пока не выясню, светил этот фонарь в ночь похищения американки Стефании Грилл или не светил. Пусть за мной следит МУР, пусть за мной следит КГБ и пусть Лариса лезет на стенку от своей психопатии, – в гробу я их всех видала! У меня есть ниточка, есть версия, и я пойду по ней – по ней, а не в мышеловку генерала Куркова.

День третий

Воскресенье, 11 сентября 1988 года

16

06.05

Я проснулась от скрипа ключа в двери. Спросонок рука дернулась под матрац с замедленной реакцией – дверь уже открылась. И я тут же увидела, что можно было и не дергаться – на пороге стоял все тот же Гольдин.

– Это я, я! – сказал он торопливо, перехватив взглядом движение моей руки. И с широкой улыбкой подошел к кровати. Кажется, он впервые был без сигареты в зубах, зато в руках у него был поднос с завтраком на двоих – два стакана чая в подстаканниках, две сосиски на двух тарелочках, торт и вареные яйца. – Доброе утро! Вы не забыли, Анечка? В семь утра у вас встреча с психиатрами. В больнице имени Кащенко.

Я покосилась на Сашу. Завернутый по-прежнему в покрывало, он заворочался, зябко засучил ногами, и туфля с грохотом свалилась с его левой ноги, свисавшей с кровати.

Но Гольдин никак не отреагировал на это, а продолжал держать поднос с завтраком, смотреть мне в глаза и улыбаться самой лучезарной улыбкой, какую можно было представить на этом горбоносом еврейском лице. При этом его мундир был выглажен, щеки выбриты, волосы причесаны, и вообще он сверкал, как невинный гном из «Белоснежки». Словно и не было отвратительной ночной сцены, толстозадой грудастой горничной и бутылки коньяка на троих в два часа ночи.

– Отвернитесь! – сказала я.

Он послушно отвернулся, поставил поднос на письменный стол у окна и потянул за шнур оконной гардины. За окном был рассвет – еще без солнца, но уже и без дождя. Завернувшись в простыню, я выскользнула из-под одеяла, сунула босые ноги в туфли, сгребла со стула свою одежду и убежала в ванную, стараясь не наступать на осколки стекла на полу. В ванной, совмещенной с туалетом, я стала под душ и открыла воду на всю мощь. Ну какая красота, что можно мыться вот так – под сильной струей, не экономя воду и не боясь, что она вот-вот кончится! Не то что у нас в Полтаве…

Когда, умывшись и одевшись, я вышла из ванной, то застала совершенно фантастическую картину: грудастая горничная-дежурная весело и расторопно гудела мощным пылесосом, очищая пол от окурков и осколков разбитой бутылки и еще напевая при этом что-то лирическое. При свете встающего за окном солнца она, как и Гольдин, тоже выглядела свежей, умытой и приглаженной, словно молодая сытая кошка.

А Гольдин сидел на краю кровати и с вилки кормил проснувшегося Сашу сосиской и давал запивать ему чаем. Саша, приходя в себя, тряс головой и, моргая, лупил на меня изумленные глаза. Больше всего его потряс, конечно, мой мундир старшего лейтенанта милиции. Саша просто застыл с сосиской во рту.

– Доброе утро! – сказала я, чуть не расхохотавшись. – Смотри, подавишься.

– Перестань вертеться, за мной нет хвоста! – уверенно сказал Гольдин, разогнав свою «Волгу» до скорости 100 км в час, хотя в Москве разрешено только 60. Но день был воскресный, без четверти семь утра, и Садовое кольцо было пусто, если не считать двух уличных автокранов, поднявших свои «стаканы» под крышу издательства «Планета». Стоя в этих «стаканах», работяги-высотники навешивали на фасад здания гигантский щит-транспарант: «11 СЕНТЯБРЯ – ДЕНЬ МОСКВЫ. 1147–1988».

– Откуда вы знаете, что нет? – спросила я, в пятый, наверное, раз оглядываясь в заднее окно машины. Ветер гнал по мостовой обрывки каких-то листовок, перед закрытыми еще продовольственными магазинами стояли зябкие кучки людей, а у газетных киосков возле Планетария и на площади Восстания уже выстроились длинные очереди. Через пятнадцать минут новая порция гласности обрушится на этих людей: разоблачения сталинских и брежневских преступлений, новые сведения об ужасном состоянии нашей экономики, медицины, уровне преступности, детской смертности, самоубийствах, отравлении природы, разложении в армии, рэкете, проституции и прочих прелестях, о которых раньше было запрещено говорить и которые поэтому как бы не существовали.

– Оттуда! – Гольдин с наслаждением затянулся сигаретой и воинственно поерзал на подушечке, которую подкладывал себе под зад, не то чтобы повыше сидеть за рулем, не то для амортизации на постоянных выбоинах в мостовой. – Если кто сядет мне на хвост, я живо рога обломаю!

– Ой! – притворно испугалась я. – Уж очень вы храбрый после этой ночи! – И спросила, увидев еще один автокран у рабочих, подвешивающих гирлянды на уличные фонари: – Что у вас сегодня за праздник?

– Сегодня аж два праздника, – ответил Гольдин. – День танкиста и День Москвы. Поэтому ей физиономию косметикой прикрывают. А то как сняли с домов портреты Брежнева, так сразу стало видно, какая она старуха, везде штукатурка сыплется… – И через плечо добавил для Саши, который сидел рядом со мной на заднем сиденье машины: – Так что сегодня вам негде митинговать – все площади будут под танцы заняты.

Саша не ответил, хмуро отвернулся к окну.

– Саш, – сказала я, – а если где-нибудь человек заперт или его насильно держат – ты можешь почувствовать призыв о помощи?

– Нет, – ответил он, не повернувшись. – Мне можно выйти?

– Выйти?! – удивилась я.

– Да, где-нибудь у метро…

– «Добрынинская» устроит? – спросил Гольдин.

Действительно, мы подъезжали к «Добрынинской», там, на площади, рабочие сооружали временный дощатый помост-сцену для народного гулянья в честь Дня Москвы.

– Да подождите! Чего вы лезете? – одернула я Гольдина и опять повернулась к Саше: – Но ты меня не долечил! У тебя есть телефон?

Он молчал.

– А? Саша… – Я тронула его за руку.

Он повернулся ко мне и покраснел до ушей:

– Извините, но… Я не лечу милицию.

– Почему?

Он опустил глаза.

– Да что ты – не понимаешь? – откликнулся Гольдин, минуя «Добрынинскую» без остановки и сворачивая на Шаболовку. – Он же диссидент! И мы для них не люди, а псы на службе у государства. Вот когда они придут к власти, у них будет другая милиция, демократическая!

– Да подождите вы! – оборвала я его и снова повернулась к Саше: – Если я надела мундир, разве я от этого изменилась?

Но теперь он уже совсем замкнулся, сидел с лицом юного Яна Гуса. И все-таки мне ужасно не хотелось терять его, я сказала просительно:

– Сашенька, ну пожалуйста… У меня шея болит…

– Если можно, я выйду тут, – сухо сказал он даже не мне, а Гольдину.

Но Гольдин вел машину, не реагируя. Он ждал моего решения.

– Ну что ж, – сдалась я. – Остановите.

– На кой же черт я его вытащил из КПЗ?! – вдруг возмутился Гольдин, объезжая какую-то канаву. – И лечить – не лечил, и…

– Ладно! – Я тронула Гольдина за погон. – Пусть идет! – И повернулась к Саше: – Иди! Действительно, что меня лечить? Я ж милицейская сука лягавая! На мне и заживет все, как на собаке. Иди!

Тут Гольдин причалил к тротуару, а Саша, ни слова не сказав, открыл дверь машины и выскочил из нее почти на ходу. Я в сердцах сильно хлопнула дверцей и крикнула через окно:

– Сопляк!

Очередь у газетного киоска оглянулась на нас, а Гольдин, рассмеявшись, отъехал, и долговязая Сашина фигура тут же исчезла за фигурами людей.

– Что вы смеетесь, бабник! – сказала я, глотая обиду.

– Да как ты не понимаешь? – Лицо Гольдина расплылось в улыбке от слова «бабник», словно это было не оскорбление, а комплимент. – Мы же его скомпрометировали! Все «демократы» – в милиции, сроки оформляют, а его одного мы вытащили! Он теперь в жизни не отмоется – что он им скажет?

Я сидела молча, смотрела в окно. Мы катили мимо Даниловского кладбища на Загородное шоссе. За кладбищенской оградой была тишина, могилы с крестами, памятники. Здесь уже всем все до лампочки – День Москвы или «Демократический союз»…

– Ладно переживать! Держи! – сказал Гольдин и бросил мне с переднего сиденья какую-то папку.

– Что это?

Но я уже не нуждалась в его ответе: на серой стандартной милицейской папке была наклейка с короткой надписью:

«СЛЕДСТВЕННОЕ ДЕЛО гр. Александра Чижевского».

Я открыла папку – здесь было все, что мне нужно: домашний адрес Саши, его телефон и вся остальная информация, включая даже адрес медицинского института, где Саша учился на первом курсе лечебного факультета. А кроме того, здесь были протокол допроса Саши за прошлую ночь и «Представление в прокуратуру г. Москвы» о возбуждении уголовного дела против гр-на А. П. Чижевского и мерах пресечения – взятии под стражу до окончания следствия. То есть Гольдин, оказывается, не только вытащил Сашу из КПЗ, но и забрал из милиции все его дело – как будто Саша даже и арестован не был!

Я впервые благодарно взглянула на этого маленького еврея. А он, гордый собой, вел машину и лыбился мне в зеркальце заднего обзора:

– Ну что, старлей Ковина, можно со мной дело иметь? – И свернул с Загородного шоссе на боковую дорожку, обсаженную густыми и по-осеннему багряными липами.

– Все равно вы бабник! – сказала я, сдерживая благодарную улыбку.

– Это ты от зависти! – отмахнулся Гольдин и притормозил у проходной знаменитой на всю страну психбольницы имени Кащенко. Выбросил в окно левую руку со своими «корочками», сказал вахтеру: – Гольдин, к Монахову!

Я посмотрела назад. Липовая аллея за нами была пуста, никакого хвоста не просматривалось до самого Загородного шоссе.

– А кого ты боишься? – спросил Гольдин.

– Никого я не боюсь! – ответила я, поскольку ничего не рассказала Гольдину о вчерашнем разговоре с Курковым.

– Власть пока наша, – усмехнулся Гольдин.

– Вот именно – пока… А все-таки, какие у вас личные причины играть за Горячева?

Вахтер открыл шлагбаум, Гольдин въехал на территорию больницы и, не ответив на мой вопрос, уверенно покатил вперед, поясняя мне на ходу:

– Слева оранжереи и теплицы, видишь? Психи выращивают цветы и помидоры – трудотерапия. Справа цветники – тоже трудотерапия. А нам сюда…

Территория больницы была огромна и, несмотря на ранний час, оживлена десятками людей в линялых рабочих спецовках. Они подрезали кусты в цветниках, тащили землю и кирпичи на ручных тележках, беленым кирпичом выкладывали бордюры дорожек, вручную выпалывали сорняки в гигантском – из живых цветов – портрете Ленина на клумбе и составляли из белых камушков огромные надписи-панно:

ЛЕНИН – ЖИВ!

МИРУ – МИР!

ПАРТИЯ – НАШ РУЛЕВОЙ

– У психов – те же лозунги… – словно бы удивленно прокомментировал Гольдин.

Слева и справа за цветниками были больничные корпуса современной постройки, а впереди, за еще одним гигантским круглым цветником с доской-указателем, стояло длинное старинное кирпичное здание скобкообразной формы. Гольдин подкатил к его парадному входу – здесь стояли «неотложки» и «скорая помощь», деловито сновали санитарки и санитары в серых застиранных халатах. Под надписью «Стоянка запрещена» стояла черная «Волга»», в кабине дремал водитель. Гольдин припарковался рядом, выключил двигатель и вдруг протянул мне через сиденье ключи от машины.

– Держи!

– Зачем? – удивилась я.

– Я не смогу тебя ждать, мне пора ехать охранять царицу. Так что машина – твоя на целый день, документы – в «бардачке». Если я понадоблюсь – вот радиотелефон, мой номер 39–12. А теперь – марш на второй этаж, к профессору Монахову. Пока. И держи меня в курсе… – Он вышел из кабины, прошел два шага до соседней черной «Волги», за рулем которой спал водитель, но вдруг вернулся ко мне, наклонился к окошку машины и сказал: – Насчет твоего вопроса. Эта страна находится на грани катастрофы. Но если Горячева не станет, то, кто бы ни стал вместо него – левые, как твой Саша, или правые, здесь сразу начнется гражданская война. А в России при любой гражданской войне сначала режут евреев. Поэтому я держусь за Горячева, понятно?

Я ошеломленно молчала, а он быстро отошел, чиркнул зажигалкой, закуривая новую сигарету, и сел в соседнюю черную «Волгу», хлопком дверцы разбудив спящего там водителя. Через секунду эта «Волга» заурчала и укатила к проходной – я даже не успела сказать Гольдину «спасибо» за Сашин адрес и за эту оставленную мне машину.

«Вот жид!» – уважительно подумала я, сунула ключи от машины в карман кителя и пошла в больницу.

17

07.00

Встреча с психиатрами была откровенно скучна, потому что они не знали, о ком идет речь. Помощник министра внутренних дел СССР от имени своего босса попросил главврача психбольницы дать консультацию следователю Анне Ковиной, тот позвал еще двух специалистов, но что могла им сказать об этой секретной больной следователь Ковина? Да, больная поверила в предсказанную гадалкой катастрофу и находится в постоянном страхе. Легко возбудима и быстро выходит из себя, может разрыдаться и впасть в истерику. Что значит «впасть в истерику»? Ну, слезы, крики… Нет, на пол не падает, ногами не стучит, головой об пол не бьется, но категорически не хочет видеть врачей и отказывается от любых лекарств – боится отравления. Типичная мания преследования… Род занятий больной? Ну, скажем, общественная деятельность, но… Это не средство заработка на жизнь, а, как бы вам сказать… больше по социальному положению… Возраст? 56 лет… Замужем, конечно! Дети есть – дочка. И даже два внука. Материальное положение? Очень высокое!

Они негромко посовещались – пятидесятилетний профессор Владимир Монахов и две женщины-врачихи. Из абракадабры латыни и еще каких-то медицинских терминов мой слух выхватывал самое знакомое – «поздний климакс»… «вялотекущая шизофрения»… «угнетенная психика»… В ожидании их рекомендаций я стояла у окна, смотрела вниз, во двор. Внизу текла будничная жизнь больницы – все те же «легкие больные» занимались цветниками и лозунгами, какой-то водитель шлангом мыл грязную машину «скорой помощи», на спортивной площадке с десяток пожилых психов в байковых больничных халатах делали утреннюю гимнастику под руководством тощей юной санитарки-инструктора…

– Вы извините, нам на утренний осмотр, – сказали вдруг у меня за спиной две врачихи-консультантки и вышли из кабинета. А Монахов заявил, не поднимая глаз от стопки свежих газет на столе:

– Понимаете, без осмотра больной, без анализов, кардиограмм и прочего мы не хотим, да и не можем давать какие-то конкретные рекомендации. Может быть, небольшие дозы элениума могли бы вполне… Но если она отказывается принимать лекарства, то… могу рекомендовать то, что любая старуха может посоветовать. Смену обстановки, теплые ванны перед сном. Только не горячие, а именно теплые. И попробуйте загружать ее работой – это для отвлечения и выхода из угнетенного состояния. Вот, собственно, и все… – Он поднял на меня глаза, и я ясно прочла в них одно желание – чтобы я поскорее оставила его в покое. И не только потому, что ему нечего было мне сказать, но, кажется, еще и потому, что руки его невольно теребили эту стопку свежих газет – так не терпелось ему посмотреть, что же нового «жареного» преподнесла сегодня гласность. Странно, что у него в кабинете нет «Спидолы», «ВЭФ» или какого-нибудь «Грюндига» слушать голоса из-за бугра. Спрятал, наверное. Но зато в углу кабинета, у вешалки, стоят импортный спиннинг, рюкзак и высокие резиновые сапоги.

– Скажите, профессор, – сказала я, все еще стоя у окна, – у вас есть машина? Я имею в виду – своя.

– Есть. А что? – спросил он удивленно.

– А где она?

– Дома, в гараже. А почему вы спрашиваете?

– Нет, тогда это меня не интересует. Знаете, я могу перестать терзать вас этой консультацией, если вы поможете мне в одном деле. Идите сюда… – Я подождала, пока он подойдет к окну, потом показала вниз: – Видите эту «Волгу» под знаком «Стоянка запрещена»? О’кей. Я оставлю вам на день эту машину – вот от нее ключи. А вы мне взамен дадите любую из ваших «неотложек». Буквально на несколько часов, а? Ну, пожалуйста…

– Но зачем?

– Затем, чтобы избавиться от меня. А то я буду торчать здесь еще три часа и мучить вас своими вопросами. И вам придется отвечать, как вы обещали помощнику Власова. А у вас ведь и так полно дел – газеты нужно читать. И вообще сегодня выходной – вам на рыбалку, наверное, нужно… – И я нагло, в упор посмотрела ему в глаза. – Хотите, я вас на этой «неотложке» даже сама домой отвезу, к вашему гаражу, а?

– Нет, как раз домой не нужно, – вдруг усмехнулся он и бросил взгляд на ручные часы. – А вот к Речному вокзалу…

Через десять минут мы выезжали из больницы. Монахов перед выездом позвонил кому-то, коротко сказал: «Я успеваю, встретимся там!» – и теперь сидел рядом со мной, держа в коленях рюкзак и спиннинг. Я сидела за рулем длинного белого вэна с надписями на носу и вдоль дверей: «НЕОТЛОЖНАЯ ПОМОЩЬ». Конечно, на мне был медицинский халат, а волосы я убрала под белую медицинскую шапочку, которую натянула до бровей.

И при выезде из липовой аллеи на Загородное шоссе я поздравила себя с маленькой победой: там, прямо на углу, стоял ремонтный «Рафик», и двое «водопроводчиков» от безделья играли в шашки у открытого в мостовой канализационного люка. Поскольку из больницы выехала и приближалась к ним не та «Волга», которую мне оставил Гольдин, они даже не прервали игры, чтобы изобразить какую-нибудь деятельность. Значит, вот он – мой хвост. И – новая головоломка: почему Гольдин, который по своим еврейским причинам играет за Горячева, оставляет мне машину, которую ведут «водопроводчики» из МУРа? Или это люди Куркова?

Отвернувшись от них, я промчалась мимо. Кто бы они ни были – я ушла от них, баста!

18

08.15

Монахова я выгрузила у Речного вокзала, он сказал «Спасибо!», вскинул на плечи рюкзак и со спиннингом в руке побежал, совсем как молодой, мимо кассы к пристани. У кассы тоже стояла очередь – все парами, причем бабы моложе своих кавалеров лет на тридцать, и все опять же в фирменном прикиде – джинсики-варенки, кроссовочки на липучках, яркие маечки, курточки до пупа и, конечно, с нерусскими надписями, портретами Майкла Джексона, Бориса Ельцина и Рональда Рейгана…

Короче говоря, речной лайнер «Михаил Шолохов», стоявший у причала, принимал на борт несколько сот любовников, сбежавших в это воскресенье от своих семей. А также старых и молодых козлов, балующихся услугами молоденьких проституток, которые еще стесняются брать со своих клиентов деньгами, но легко берут подарками и развлечениями – поездкой на речном теплоходе, вкусным ужином в ресторане и т. п. «Ну, елки-палки! – подумала я. – В этой Москве все какие-то сексуально-озабоченные, ей-богу! Это, конечно, от размаха кооперативов – в Москве их уже пятьсот! Гребут деньги! Вот посадить бы их на талоны – полтора кило мяса в месяц, как у нас в Полтаве…»

Тем временем Владимир Монахов, главврач психбольницы имени Кащенко, профессор и лауреат Государственной премии, показал матросу-контролеру свой билет, взбежал по трапу и тут же замахал на кого-то руками, трусливо оглядываясь в мою сторону. Но я уже успела разглядеть, кто там, на палубе, спешил ему навстречу – двадцатилетняя цыпа на стройных ножках, обтянутых варенками. Не понимая, видимо, чего это он машет на нее руками, она с разбегу чмокнула его в щечку, но он тут же увел ее с моих глаз в глубь теплохода.

Но мне большего знать и не нужно было – теперь я была уверена, что этот Монахов не станет стучать на меня в МУР или звонить в приемную Власова и сообщать, что я разъезжаю по Москве в «неотложке», номер ММУ 54–12. Скорей всего он уже заперся со своей юной цыпой в каюте, а вечером явится домой с парой карасей, купленных в ресторане «Михаила Шолохова», и будет долго рассказывать жене и детям о рыбалке…

Хрен с ним!

Я резко отпустила сцепление, и машина отчалила от Речного вокзала, унося меня от раздражающе-дразнящего зрелища этих пар, объятых предвкушением секса…

Но уже буквально через двадцать метров я нажала на тормоз: посреди мостовой Ленинградского шоссе стоял автокран, дверцы кабины были открыты, а шофер, высунувшись и стоя одной ногой на подножке, жал на какой-то рычаг и поднимал в воздух «стакан» автокрана с торчащим в нем рабочим. Тот держал в руках веревку от зависшего в воздухе транспаранта «ГЛАСНОСТЬ, ПЕРЕСТРОЙКА, УСКОРЕНИЕ», который они собирались натянуть на высоте поперек шоссе.

Я стянула с себя докторский халат и шапочку, застегнула по форме милицейский китель и вышла из машины. Шофер автокрана продолжал медленно поднимать вверх «стакан» со своим напарником. В кабине, на сиденье, стоял деревянный ящик с пустыми ячейками и черной расплывшейся маркировкой «1-й Московский ликеро-водочный завод», а под ветровым стеклом был портрет Сталина – черно-белая фотография, которые на черном рынке идут по три рубля штука. Я подошла к шоферу.

– Путевка есть?

– Есть. А чего? – спросил он испуганно.

– Покажите.

– А чё я сделал-то? – Он спрыгнул на землю и стал шарить во внутреннем кармане своей куртки-«бабочки».

Это мне всегда нравится в нашей работе – ты только приближаешься к человеку, ты только спрашиваешь у него что-то совершенно безобидное, а он уже трусит, он уже боится тебя. Причем чем вежливей ты с ним разговариваешь, тем больше он тебя боится.

Наконец шофер достал путевку, я развернула ее и прочла:

«Управление коммунального хозяйства Мосгорисполкома.

Гараж номер 2. Набережная Туполева, 49»

– А где это – набережная Туполева? – спросила я как бы припоминая.

– А на Яузе, за Курским вокзалом. А в чем дело-то?

– Кроме вашего гаража, где еще автокраны есть?

– А я знаю? А чего?

Какая-то дубоватость была в его фигуре, как будто он загораживал что-то спиной. Ну, я-то догадывалась что – ящик из-под водки, но не это меня сейчас интересовало…

– Да ничего! – сказала я и кивнула на транспарант про гласность и на портрет Сталина. – Одно вешаешь, а другое под стеклом возишь.

– А имею право! А чё?! – уже с некоторым вызовом сказал он.

– Ну а транспаранты эти вы ж не каждый день вешаете, а?

– Ну… – подтвердил он туповато, не соображая, куда я клоню.

– А в другие дни что делаете? Фонари чините или дома красите?

– Ну, чё дадут, то и делаем. А чё?

– То есть у вас одни автокраны в гараже? Так, что ли? Специализация?

– Эй! – крикнул сверху рабочий. – Долго я тут висеть буду?

Я отдала путевку шоферу:

– Ладно, работайте. За Курским вокзалом, говоришь?

– Ну…

– Сколько у вас автокранов? – спросила я через тридцать минут диспетчершу гаража номер 2 на набережной Туполева, 49. Толстая щекастая диспетчерша с иссиня-черной халой на голове, золотыми зубами и папиросой во рту восседала в крохотной комнате возле проходной, через окошко принимала путевки у возвращающихся с ночной смены шоферов и уговаривала их поработать еще хоть несколько часов. Слава Богу, радиорепродуктор над ее головой передавал просто музыку. Зато в ногах у диспетчерши по грязному полу ползал годовалый белобрысый бутуз с большой и деформированной, как груша, головой и с глазами немыслимой синевы и задумчивости. Одетый в майку с надписью «Спартак» и длинные темные трусики, малыш с такой силой сосал свои пальцы, что на его кистях были открытые раны. Но диспетчерша не обращала на него никакого внимания.

– Сколько у нас кранов-то? – переспросила она. – Всего у нас сто тридцать кранов…

– На всю Москву? – удивилась я.

– Да если бы эти сто тридцать работали! – воскликнула диспетчерша. – Половина всегда стоит, считайте… – И крикнула в окошко: – Сидоркин, у меня три заявки в твоем районе!..

– На фуй! – отмахнулся шофер по фамилии Сидоркин.

– Постой, я тебе сверхурочные выпишу!

– На фуй! – опять отмахнулся Сидоркин. – Я спать пошел.

– Разувалов, поедешь за Сидоркина? Там делов-то – шесть транспарантов навесить!..

Шофер по фамилии Разувалов даже не удостоил ее ответом. Вышел из проходной на набережную, голоснул проезжавшему такси.

– Видали? Не хотят работать! – пожаловалась мне диспетчерша, не обращая внимания ни на мальчишку на полу, ни на трезвонивший на столе телефон.

– На хозрасчет, наверное, хотят? – спросила я, невольно косясь на ребенка, который взял с пола окурок и стал жевать беззубым ртом. – У нас в Полтаве некоторые гаражи и автопарки уже перешли на хозрасчет, и водители стали зарабатывать вдвое больше…

– Нет, что вы! – сказала диспетчерша и схватила наконец телефонную трубку. – Алло!.. Четыре фонаря? Когда вы звонили? Откуда я знаю, почему не приехали! Давайте адрес по новой… – Она, записав адрес, дала отбой и сказала мне: – Сумасшедший дом!..

Я в это время не выдержала, наклонилась к малышу и забрала у него окурок. Малыш посмотрел на меня с немым вопросом и тут же засунул в рот обсосанную почти до кости руку. А диспетчерша говорила мне, по-прежнему не обращая на ребенка внимания:

– Каждый день по Москве хулиганы бьют шестьсот – семьсот уличных фонарей! Демократия, итти ее мать. – И повернулась к шоферу, проходившему мимо ее окошка: – Кузькин, эй! Электрик хренов! Чертаново – это ж твой район! У тебя есть заявка на четыре фонаря в проезде Дружбы народов?

– Так я им вчера поставил! – сказал Кузькин.

– Опять разбили!

– Посидят без света – на их район больше лимита нету. – И Кузькин тоже вышел из проходной на улицу.

– Врет! – убежденно сказала диспетчерша. – Какой хозрасчет?! Зачем им? Как я проверю – поставил он эти четыре фонаря или налево продал, на дачи? – И крикнула в окошко: – Бердяев! Ты где был всю ночь? Из твоего района мне телефон оборвали.

– Коробка передач полетела…

– Врешь небось? Как же ты в гараж приехал?

– Вот так, на первой передаче… – И шофер Бердяев тоже ушел.

– И этот врет, – сказала диспетчерша. – Они ж как? Берут машину, едут по путевке в свой район, двадцать минут там покрутятся и – налево. Днем – на дачное строительство, ночью – водкой торгуют. На черта им хозрасчет? При хозрасчете работать надо! А он за эту ночь водкой столько наторговал, что ему все сверхурочные – гроши! И вообще на кой эта перестройка? От нее ж только хуже! Раньше как? Каждый знал, где воровать, как, сколько и кому в лапу сунуть, сколько на государство работать, а сколько на себя. А теперь? Ни порядка, ни жратвы. – И снова в зазвонивший телефон: – Алло!..

Я взялась за изучение ее диспетчерского журнала, но поминутно взглядывала на этого удивительно тихого малыша, продолжавшего ползать по полу и сосать свою руку. То, что эта диспетчерша уже не боялась говорить все, что думает, человеку в милицейских погонах, тоже было чем-то новым, отличным от брежневских времен. А впрочем, может, люди уже до такой ручки дошли, что и самому Горячеву что угодно скажут…

Тут по радио прозвучало:

«– Мы передавали концерт по заявкам танкистов. А сейчас в эфире информационная программа: „Время, события, люди“. Сегодня в выпуске: интервью с начальником Главного бронетанкового управления Министерства обороны генерал-лейтенантом Галкиным, репортаж о перестройке в селах Нечерноземья и…»

– Выключите, а! – взмолилась я. Это повсеместное радио уже выводило меня из себя.

Диспетчерша посмотрела на меня с удивлением, но радио выключила.

Пролистав диспетчерский журнал, я уже через несколько минут выяснила, кто из водителей обслуживает центр Москвы. В ночь с 6 на 7 сентября в районе площади Маяковского, что рядом с «Пекином», находилась машина-автокран МДЮ 61–43, водитель Николай Чарыто, монтер-электрик Вадим Булкин. Они сменили фонари во дворе Театра Моссовета, на углу Васильевской и Горького и еще в четырех точках. Но ни 4, ни 5, ни 6, ни 7 сентября не было никаких заявок на ремонт фонаря во дворе гостиницы «Пекин» или на спортивной площадке школы на улице Гашека. Получалось, что в ночь похищения Стефании Грилл фонарь во дворе гостиницы сам выключился мистическим образом, а через пару дней сам и включился, только не очень старательно, а мигая…

Я выписала домашние адреса Чарыто и Булкина – оказалось, они оба живут в рабочем общежитии номер 9, по улице 6-я Кабельная, 17. Потом сказала диспетчерше:

– Мне нужен на час автокран с водителем и честным электриком.

– Честным? – переспросила она. – Я прямо не знаю… Все они…

Тут малыш напустил на пол лужу, и диспетчерша с криком: «Ах ты, засранец, горе ты мое луковое!» – подхватила его на руки и пересадила из этой лужи на сухой пол:

– Тут сиди! Тут!

Малыш смотрел на нее бесстрастно, как Гегель. А я не выдержала:

– Вы его все время здесь держите?

– Ну а куда ж его девать?!

– А в детский садик? Вы же тут курите…

– Садик! – горестно усмехнулась она. – Ты не видишь? Он дебил. Кто ж его в садик возьмет?

В этот миг с улицы к воротам гаража подкатил очередной автокран. За ветровым стеклом кабины был портрет Сталина, а за рулем сидел тот самый водитель-«чёкала», с которым я разговаривала у Речного вокзала. Диспетчерша высунулась в окно, закричала:

– Запарин, не заезжай!

– А чё? – высунулся из кабины Запарин.

– Поедешь со следователем милиции! – крикнула она и повернулась ко мне: – Вам куда?

– Я скажу, – ответила я и вышла из диспетчерской. – Привет, Запарин! Поедете со мной!

Он, конечно, не ожидал встретить меня тут и от изумления только рот открыл. А за спиной у меня вдруг громко запело: «Вперед, танкисты, броня страны!» – это диспетчерша включила радио.

Когда мы – я на «неотложке», а Запарин с электриком сзади на автокране – въезжали в центр города, над Москвой вовсю разгорелось теплое осеннее утро и тысячи москвичей уже были на улицах. Но мало кто из простого народа просто отдыхал на бульварах, выгуливая детей или делая зарядку. Большинство или стояли в очередях возле угловых продовольственных и промтоварных магазинов, или катили в автобусах, трамваях, троллейбусах и метро к центру города – ГУМу, ЦУМу, Петровскому пассажу и другим крупным торговым центрам, поскольку в центральных магазинах больше шансов «надыбать дефицит»: мыло, зубную пасту, детскую одежду, женские колготки и так далее до бесконечности. На вокзальных площадях и у станций метро шустрые молодые бизнесмены торговали самодельными картами Москвы с отмеченными на них главными московскими магазинами. Бизнес шел весело и легко – два миллиона иногородних, приезжающих со всей европейской части России на выходные дни в Москву в поисках продуктов и шмоток, бойко раскупали эти карты по рублю штука…

Здесь же, у станций метро, кавказские люди торговали цветами, пенсионерки – вязаными свитерами, шапочками и детской одеждой, кооператоры – фигурным мылом в виде слоников и прочих животных, а мелкие фарцовщики – «самопалом», то есть самодельными джинсами-варенками с «липовыми» западными этикетками.

На оживленных уличных перекрестках «наперсточники» обжуливали доверчивых идиотов, а возле уже опустевших газетных киосков молодые парни и девушки – артисты самодеятельных студий и театров – сами продавали билеты на свои спектакли, громко рекламируя:

– Ансамбль «Группа граждан»! Спектакль о Сталине «Мой бедный Coco»! Только у нас!..

Или:

– Последний крик театрального сезона! Пьеса Радзинского «Я стою у ресторана – замуж поздно, сдохнуть рано»!..

Иногда рядом с ними стояли группы людей с плакатами:

«СБОР ДЕНЕГ НА ПАМЯТНИК ЖЕРТВАМ СТАЛИНСКИХ РЕПРЕССИЙ»

«ВЕРНУТЬ ГРАЖДАНСТВО АЛЕКСАНДРУ СОЛЖЕНИЦЫНУ» и —

«ДОЛОЙ ЛИМИТЫ НА ГАЗЕТНУЮ ПОДПИСКУ!»

У кинотеатров клубились очереди на утренние сеансы – всюду шел наш первый секс-шлягер «Маленькая Вера», гигантские афиши так и писали:

«ПЕРВЫЙ СОВЕТСКИЙ ОТКРОВЕННЫЙ ФИЛЬМ О СЕКСЕ И ЖИЗНИ»

Конечно, в первую очередь рвалась на этот фильм уличная шпана…

А возле интуристовских гостиниц иностранцы грузились в туристические автобусы, чтобы знакомиться с московскими церквами и выставками. При посадке в автобусы и при выходе из них этих иностранцев яро атаковали подростки-валютчики, предлагая «чейндж» на все – на валюту, на одежду прямо с плеча, на сигареты…

На улице Горького, у кафе «Лира», толпа окружила двух уличных музыкантов – бородатого мужика в панаме и подтяжках и худого парня в синенькой шапочке с длинным козырьком и с рюкзачком за плечами. Бородатый на банджо, а молодой на саксофоне дуэтом наяривали какую-то джазовую мелодию. А рядом, ну буквально в двадцати метрах, уже вовсю функционировал московский «гайд-парк»: группы москвичей и приезжих яростно обсуждали вчерашний разгон демонстрации, армяно-азербайджанский конфликт, экологические проблемы и лимиты на подписку. Рыжий парень в черной рубашке-косоворотке с вышитой на ней эмблемой-колоколом громко кричал, что жидомасоны поставили себе целью в 2000 году покорить весь мир и надо срочно дать им отпор…

Милиция не вмешивалась. Хотя милиционеров тоже было много повсюду, но они гоняли лишь «наперсточников», спекулянтов варенками, старух с вязаньем и подростков-валютчиков.

Среди этой шумной и разноликой воскресной жизни бросалась в глаза пустота на площадях и скверах, огороженных синими и желтыми милицейскими барьерами-козлами. За этими барьерами, у деревянных сцен-помостов суетились лишь сотрудники районных отделов культуры и музыканты духовых оркестров – готовили народное гулянье по случаю Дня Москвы и Дня танкиста. Здесь же лениво патрулировали наряды милиции – на случай стихийных демонстраций и митингов…

Но все это – все, что я видела по дороге от набережной Туполева к центру города, оказалось хотя и яркой, но лишь фасадной частью воскресной жизни нашей прекрасной столицы.

Обогнув «Пекин» и въехав с улицы Гашека во двор соседней с гостиницей школы, я вдруг очутилась перед шумно-неистовой толпой. Пришлось так резко тормознуть, что кативший за мной автокран Запарина чуть не саданул меня в зад. А впереди толпа человек в четыреста бешено давила друг друга в темном водовороте вокруг автофургона с надписью «ХОЗТОВАРЫ». И не было здесь ни милиции, ни дружинников – добровольцев из числа солдат, вернувшихся из Афганистана, ни плакатов с призывами к демократии и либерализации. Здесь люди орали друг на друга, матерились, ожесточенно толкались, протискивались вперед, протягивая деньги стоявшему на подножке автофургона парню. А тот в обмен на деньги давал им какие-то маленькие пластиковые флаконы. И отовсюду – с улицы Гашека, с Васильевской и даже с Бронной – спешили сюда еще люди, крича на ходу: «Кто крайний? Кто крайний?»

Я высунулась в окошко машины, спросила у пробегавшего мимо счастливчика с охапкой этих флаконов в руках:

– Что дают?

– «Антимоль»! – ликующе ответил он на ходу. – Импортная!

– Тьфу ты! – выругалась я, тронула машину и включила сирену «неотложки». После того как Горячев объявил антиалкогольную кампанию и резко сократил продажу водки, в стране не только вспыхнуло подпольное самогоноварение, но публика научилась «ловить кайф» от всего: пьют денатурат, духи, одеколон, разведенную зубную пасту, «Антимоль», дышат парами дихлорэтана, обувной ваксы, столярного клея, моющих средств и даже хлорофоса – средства от клопов и тараканов. В связи с этим вся дешевая парфюмерия, зубная паста, все виды клея и средств от насекомых-паразитов исчезли из магазинов и стали таким же дефицитом, как газета «Московские новости». Народ балдеет: кто – от гласности, а кто – от «Антимоли». Но если ажиотаж вокруг «Московских новостей», «Маленькой Веры», сбора денег на памятник жертвам сталинизма и возвращения советского гражданства Александру Солженицыну демонстрирует новый курс правительства на либерализацию нашей жизни, то чудовищные очереди за «Антимолью», сахаром, зубной пастой, кофе, импортной обувью, презервативами и прочим дефицитом Моссовет задвинул с улиц во дворы – подальше с глаз иностранных туристов и от своих собственных…

Все-таки ревун моей «неотложки» подействовал – люди неохотно расступились, давая дорогу мне и ползущему в фарватере автокрану. И так, почти ползком, мы протиснулись сквозь толпу к фонарному столбу, торчавшему сбоку от спортивной площадки возле тыльной стены гостиницы «Пекин». Сомкнувшись за нами, толпа тут же перестала обращать на нас внимание – думаю, что даже если бы я действительно собиралась спасать здесь умирающего, то никто бы и не оглянулся…

Я остановила «неотложку» рядом с фонарем, нависавшим над двором в виде буквы «Г», вышла из кабины и хотела объяснить свою просьбу-задание Запарину и его электрику. Но вокруг стоял такой шум, что они меня не слышали. Пришлось кричать им на ухо:

– Этот фонарь мигает по ночам! Мы поднимемся и проверим почему. Понятно?

– И все? – удивленно сказал Запарин.

– Почти. Давайте! – Я залезла в подъемный «стакан» и махнула электрику: – Ну! Залезайте!

Электрик нехотя принес из кабины страховочный пояс, молча протянул мне, потом так же молча и медленно пристегнул меня к «стакану». А сам стал рядом без страховки. Но Запарин не спешил нас поднимать – медленно пошел к кабине, медленно забрался на ступеньку, всем своим видом показывая, что подневольно выполняет какую-то идиотскую работу.

Ну наконец он там что-то включил, меня качнуло и «стакан» скрипуче пополз вверх. Пока Запарин поднимал нас над орущей толпой, я вытащила из кармана пакет с парой хирургических резиновых перчаток, протянула электрику:

– Наденьте.

– Это зачем? – сказал он. Ему было лет сорок восемь – пятьдесят, плотный, медлительный увалень в кепке, с хмурым лицом невыспавшегося хомяка и наждачной щетиной на небритых щеках.

– Так надо, наденьте! – крикнула я ему на ухо.

Он с тем же, как у Запарина, молчаливым презрением на морде натянул резиновые перчатки, я – тоже. «Стакан» остановился рядом с фонарем на высоте между третьим и четвертым этажами гостиницы «Пекин». Мне показалось, что здесь потише, чем внизу.

– Хорош! – крикнул электрик Запарину и повернулся ко мне: – Ну? Что теперь?

– Проверить, почему он мигает, – показала я на фонарь. Под узким металлическим абажуром этого фонаря висела большая, как дыня, матово-белая лампа.

Электрик презрительно стукнул по лампе ногтем в резиновой перчатке. Лампа скрипуче качнулась в патроне. Электрик усмехнулся и, опережая мой следующий приказ, тут же закрутил лампу в патрон еще чуть ли не на полный оборот.

– И всех делов! – сказал он. – Недокручено было, потому и мигал!..

– Выкручивайте! – приказала я. – Выкрутите ее!

– Зачем? Будет гореть.

– Выкрутите! Ну! – Я уже не скрывала злости.

Он пожал плечами, выкрутил лампу, подал мне. Я понимала, что прошедшей ночью дождь скорее всего смыл с лампы все отпечатки пальцев (если таковые были), но мало ли что может быть на ее цоколе? Поэтому я хотела попозже осмотреть эту лампу внимательней, через лупу. Но как только он выкрутил эту лампу, я даже и без лупы отчетливо увидела пятна ржавчины на ее металлическом цоколе. А это уже было интересно! – Вкрутите сюда новую лампу, а эту я заберу! – крикнула я электрику.

– Еще чё! – ответил он. – У меня такой нету.

– Ну какую-нибудь лампу сюда вкрутите, пожалуйста!

– Нет, это не мой район.

– О’кей, черт с ним! Будут без лампы! – сказала я и крикнула вниз: – Опускай!

Внизу я обшарила «бардачок» «неотложки», нашла какой-то гигиенический пакет и аккуратно уложила лампу в него. Теперь предстояло осмотреть с наружной стороны подоконник моего номера. Обругав себя за то, что не захватила с собой лупу, я посчитала на пятом этаже гостиницы «Пекин» шесть окон от угла, нашла окно своего номера и – снова криком, чтобы перекрыть шум толпы – спросила Запарина:

– Твой кран до пятого этажа дотянет?

Он пожал плечами и ответил, как обычно:

– А чё?

– Ладно, попробуем! – Я опять залезла в «стакан». – Ну, шевелись!

– А чё это я должен?.. – начал Запарин и сказал своему электрику: – Костя, чё мы тут уродуемся? У нас смена кончилась, домой пора, спать…

– Начинается, б… – психанула я, зная эту манеру наших работяг, что в Сибири, что в Полтаве, что в Москве: начав работу, стопорят ее и принимаются за вымогательство, тянут из тебя на пол-литра – а иначе, мол, работу бросят. Но денег на взятку Запарину у меня не было, и вообще – почему все вокруг занимаются, кто чем хочет: с любовницами на теплоходах катаются, демонстрации устраивают или от «Антимоли» балдеют, а я одна должна вкалывать на спасение перестройки и еще платить за это?!

Короче, я психанула. Выскочив из «стакана», я рывком распахнула дверцу кабины автокрана, но теперь кабина была пуста – ящика из-под водки, конечно, в ней уже не было. Но зря я, что ли, в Полтаве охотилась за самогонщиками и автомобильными ворами? Запрыгнув на подножку автокрана, я рванула вверх водительское сиденье.

Оно не поддавалось, словно было приварено. Черт возьми! Я огляделась в поисках какого-нибудь рычага, чтобы поддеть это сиденье. Но вокруг была только толпа – очередь за «Антимолью», а Запарин и электрик наблюдали за мной с насмешкой. И эта их насмешка разозлила меня еще больше. Я откинула дверцу «бардачка» и тут же высыпала оттуда все содержимое на пол: два граненых стакана, какие-то накладные, три коробки индийских презервативов и отвертку. Отвертка – это почти то, что я искала. Я зажала ее в правой руке и решительно занесла над дерматиновым водительским сиденьем, но тут Запарин, конечно, не выдержал.

– Эй! – закричал он. – Ты что! Офуела?

– А если я водку найду под сиденьем? – сказала я в запале.

– А если! А если! – передразнил он и сказал примирительно: – А чё те надо? Чё делать?

– То-то! – Я села на сиденье и презрительно пнула ногой коробки с презервативами, хотя каждая пачка в них стоит на черном рынке 25 рублей (индийские это не то что наши – ими можно пользоваться многократно). – Гондонами по ночам торгуете? Мало что водкой!..

– Так это ж от СПИДа, все лучшее – детям! – сказал электрик с усмешкой. – Ну, огонь-баба! Чё те от нас надо-то?

– Надо, чтоб не п…! Пошли! – И я опять полезла в «стакан». – Давай, Запарин, поднимай! До пятого этажа, вон то окно!

– Туда ж подъехать надо! – проворчал Запарин.

– Вот и ехай! – сказал ему электрик. – Гусар, бля!.. Его женщина просит, а он… – И когда «стакан» повез нас к стене гостиницы и стал поднимать к пятому этажу, электрик сказал мне: – Зря ты так. Психовать – только здоровье гробить. Такое слово – «аура» – знаешь? Поле вокруг нашего тела, как защита…

– Ну, слыхала… – сказала я.

– Так вот, я сам читал, что теперь в России мы без ауры этой самой. Как голые ходим. Чуть меня кто плечом заденет или еще как, я – ни «извините», ничего. Я сразу его или кулаком по морде, или локтем в ребро. Такие мы психи стали. От спички взрываемся. Хорошо еще у народа оружия нету. А то бы…

Тут Запарин показал класс работы: «стакан» поднял нас тютелька в тютельку к кирпичному подоконнику номера 512 на пятом этаже «Пекина». Через окно я увидела свою комнату: в ней все было убрано и кровать застелена. Я пригнулась поближе к подоконнику и стала искать на нем какие-нибудь выщербины или следы ударов – может быть, той ночью, когда похитители Стефании Грилл поднялись сюда в таком же «стакане», их «стакан» ткнулся в темноте о подоконник. Или Стефания Грилл сопротивлялась и ударила о подоконник каблуком?

А в том, что она была похищена именно таким образом – через окно и с помощью автокрана, – я уже не сомневалась. Все очень просто: похитители приехали сюда заранее, выкрутили лампу в фонаре – не до конца, а лишь бы не светила, а затем дожидались в темноте, когда Лариса уйдет из номера, а Стефания, расстелив постель и раздевшись, пойдет перед сном в душ или туалет. И, пока она принимала душ, они бесшумно открыли окно, проникли в ее номер и стояли за дверью ванной, держа наготове какой-нибудь баллончик с парализующим газом или хлороформную маску. Остальное – понятно… То есть были, конечно, у меня и неясные вопросы – как они узнали, что она будет именно в этом номере, или как удалось открыть снаружи окно – но это уже детали…

Однако сколько я ни разглядывала подоконник, никаких царапин, сколов или прочих следов я на нем не видела. Черт возьми, выругалась я мысленно; если бы я догадалась утром захватить с собой лупу! Идиотка! И главное, эта лупа так близко – за окном, в моем чемоданчике! Но зайти в гостиницу с парадного входа – это раскрыть себя гостиничным стукачам. В сердцах я непроизвольно стукнула рукой по створке оконной рамы и…

Я не поверила своим глазам – рама тихо отворилась! Она не была закрыта изнутри шпингалетами! Ни верхним, ни нижним! Ни фига себе! Я же отлично помню, что ночью, когда я сидела перед этим окном и смотрела на мигающий фонарь, шпингалеты были закрыты! Ну вот я и получила ответ на один из «второстепенных» вопросов – в ту ночь кто-то тоже заранее открыл эти шпингалеты!

И тут меня как пронзило – дура, да ведь и сегодня их УЖЕ открыли! Чтобы – сегодня ночью – похитить меня!

– Помогите, – сказала я электрику, оперлась на его плечо и хотела шагнуть на окно. Но электрик испуганно удержал меня:

– Куда? Ты что?!

– Это мой номер! Я тут живу! – сказала я, шагнула на широкий подоконник и спрыгнула с него в номер. Оглянулась: фигура изумленного электрика торчала за окном. Но что самое интересное: средь бела дня, на виду у многосотенной толпы мы открыли окно гостиничного номера, я влезла в этот номер – и никто, буквально никто не обращал на нас никакого внимания!

Я осмотрела номер. В нем царил идеальный порядок, а мой чемоданчик стоял на багажной подставке у входа в ванную. Молния застегнута – то есть все честь по чести, «как в лучших отелях Лондона», если не считать, конечно, этих открытых на окне шпингалетов. Первая же мысль, конечно, – спешно арестовать уборщицу и допросить ее, сучку! Кто же, кроме нее, мог открыть шпингалеты?! Но! «Ой, неужели я забыла закрыть? – скажет она с невинным видом. – Ой, я проветривала ваш номер и забыла закрыть, да?» И все, и я останусь в дураках, точнее – в дурах…

Вздохнув, я открыла свой чемоданчик, достала лупу и вернулась к окну. И уже когда, подтянув юбку, я с помощью электрика вылезала из номера, на тумбочке вдруг зазвонил телефон! Один звонок… второй… Я замялась на подоконнике – брать трубку или не брать? Кто это? Неужели меня тут застукали? Но в таком случае чего ж прятаться?

Я медленно перегнулась с подоконника к тумбочке, взяла трубку и спросила таким напряженным голосом, словно эта трубка могла выстрелить:

– Алло?..

И трубка выстрелила. Ну, не буквально, а фигурально – голосом Ларисы Горячевой:

– Это ты? Ты еще спишь?

Я закрыла глаза и освобожденно выдохнула воздух. Мне-то казалось, что сегодня я прожила уже как минимум полдня, а оказывается… Открыв глаза, я сказала притворно-сонным голосом:

– Г-хм… Н-да… А который час?

– Так ты работаешь! – укоризненно сказала Горячева. – Уже десятый час…

– А что случилось?

– Нет, ничего. Если не считать, что уже четверо суток никто не может найти эту американку! Ну что? Нам все-таки уезжать или нет?

– Можно я вам позже позвоню?

– Ты там не одна, что ли? – спросила она с подозрением. – Что там за шум?

– А это у нас во дворе гостиницы очередь, «Антимоль» дают, – усмехнулась я.

– Хорошо, позвони, когда сможешь…

19

11.10

Перекусив в кооперативном кафе «Говори» (десять рублей за порцию гуляша и компот – с ума сойти!), я опять покатила по Москве. Правда, теперь, ближе к полудню, машины заполнили центральные улицы – не разгонишься. Но я и не спешила. Мне было о чем подумать.

Знаете, есть такая известная картина «Три богатыря»: сказочные русские витязи Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович стоят на распутье трех дорог. И еще есть такая поговорка: направо пойдешь – голову сложишь, налево – жизнь потеряешь, а прямо пойдешь – костей не соберешь…

Вот и я была теперь, как на развилке дорог, только витязем себя не чувствовала. Итак, первый путь – сидеть у себя в номере и ждать, кто же меня похитит, – ну, естественно, поставив генерала Куркова в известность. Второй путь – гэбэшный: привезти из Сибири эту предсказательницу Пелагею Скворцову и стать вместе с ней приманкой для горячевских заговорщиков. А третий путь – тянуть свою ниточку: ехать, как сейчас я еду, на 6-ю Кабельную улицу к Николаю Чарыто, водителю автокрана номер МДЮ 61–43, и к его напарнику – электрику Вадиму Булкину. Кто, кроме них, мог в ночь с 6 на 7 сентября открутить лампочку во дворе гостиницы «Пекин», а через пару дней вкрутить ее обратно? Никто. То есть, еще точнее, открутить лампочку мог, конечно, любой преступник, но вот закрутить ее обратно!.. Никто, кроме этих двоих, не стал бы этого делать, ни один преступник! А только – электрик, который обслуживает этот район! Но ведь заявка на ремонт этого фонаря в гараж не поступала!..

Я вела машину вниз по Горького в медленном потоке машин и мысленно отрабатывала схему будущего допроса Чарыто и Булкина. Конечно, не видя их и не зная, что это за люди, было трудно выбрать заранее методику допроса.

И еще одно меня беспокоило. Неужели этот жиденок Гольдин нарочно пудрит мне мозги своей верностью Горячеву, а на самом деле – враг и дал мне утром машину именно для того, чтобы операм МУРа было легче следить за мной? В конце концов, от евреев всякое можно ожидать…

«А я его проверю! – вдруг подумала я. – Ага! Я тебя сейчас проверю, товарищ Гольдин!»

Я сделала разворот на Манежной площади и свернула налево, к площади Революции. Здесь, не доезжая до станции метро, на временной деревянной сцене, уже плясал в честь Дня Москвы какой-то женский ансамбль в расписных оленьих малицах и меховых чулках-«кисах». По раскосым лицам молоденьких танцорок-чукчей катил пот. Перед сценой толпились дети и зеваки. Да, люди живут своей привычной воскресной жизнью, кутят в ресторанах, катаются с любовницами на теплоходах, читают газеты, стоят в очередях за «Антимолью», глазеют на танцы эскимосов и даже не подозревают, что завтра-послезавтра у них может смениться правительство и вся эта гласность и перестройка могут полететь к чертям вместе с его величеством Михаилом Горячевым…

Возле метро торчал ряд свежевыкрашенных телефонных будок. За этими будками большим квадратом стояли высокие деревянные щиты: там работяги в грязных спецовках долбили асфальт пневматическими молотками – типичная московская картина. По-моему, они долбили тут еще тогда, когда я училась на первом курсе юрфака. Тут же, над тротуаром, висел, конечно, знак «Остановка запрещена». Но я-то на «неотложке», мне можно. Я въехала прямо на тротуар, остановила машину за ремонтными щитами и пошла к телефонным будкам у метро.

Все будки были заняты, пришлось ждать под барабанный топот чукчей по деревянному помосту и грохот отбойных молотков. Но наконец я вошла в будку, сняла трубку и набрала «02».

– Милиция, – тут же отозвался женский голос.

– 39–12, – сказала я.

– Минутку.

Я затаила дыхание. И услыхала голос Гольдина:

– Майор Гольдин слушает!

– Это я… – произнесла я.

Теперь все решится: если он притворно-радостно завопит, станет спрашивать, где я, откуда звоню – значит, он уже знает от моих филеров-«водопроводчиков», что я сбежала из психбольницы не на его машине…

– Ну, это ты, – ответил насмешливый голос. – Дальше что?

– Ничего… – сказала я даже обескураженно.

– А чего звонишь? – сказал он грубо.

Я усмехнулась:

– Соскучилась…

– Что? Что? – изумился голос. – Алло!

Я повесила трубку. И ощутила, как в глупой улыбке расползлись мои губы. Черт возьми! – удивилась я самой себе, я и не подозревала, что мне так сильно хотелось, чтобы этот еврей Гольдин был мне другом!

Тут все вокруг задвигались, зашумели, потянули головы куда-то в сторону Центрального музея Ленина, и до меня докатился ропот:

– Пеле! Пеле!

Конечно, мальчишки и молодежь ринулись туда – там в окружении большой толпы шел улыбающийся молодой негр с короткой квадратной стрижкой. Но уже через несколько секунд кое-кто стал разочарованно возвращаться:

– Это не Пеле! Сопляк какой-то, мальчишка…

– Сопляк? Да вы что! Это же Майкл Тайсон – чемпион мира по боксу! Хорошо, что он по-русски не понимает! Он бы вам показал «сопляк»!..

Но мне что Пеле, что Тайсон – оба до «лампочки», и я уже собралась идти в свою машину, как вдруг меня словно в грудь толкнули: я увидела Сашу! Да, Сашу Чижевского – моего вчерашнего лекаря, моего «демократа» и ангела, который, скажем прямо, отверг меня, как только увидел на мне милицейскую форму. Теперь этот Саша выходил из метро в потоке людей – на нем была синяя шерстяная тенниска, руки в карманах серых вельветовых джинсов, походка подпрыгивающая, как у птенца, а длинная шея ворочает головой в разные стороны – просто странно, как я могла вчера упасть на такого желторотого птенца.

Но не это явление Саши из метро поразило меня, и даже не его совершенно птичий вид. А – его окружение. Да, сотни людей толпились на площади, глазели на чукчей и еще каких-то эскимосов, завихрялись у будок с телефонами, у киоска «Мосгорсправки» и у театральной кассы, спешили взять автограф у американского боксера или исчезали в тяжелых деревянных дверях метро, но никто из них не видел то, что сразу увидела я своим наметанным милицейским взглядом. Увидела и насторожилась. Потому что сзади Саши и по бокам от него шли мужчины в спортивных куртках-«болоньях», плащах, пиджачках. О, я узнала их сразу, с первого взгляда: наши ребята – оперы! Только у них такие стандартно-кирпичные лица при любом маскараде – плаще, пиджаке, джинсах; только у них эти одинаковые черные, на резиновой подошве туфли фабрики «Скороход», полученные на одном и том же вещевом складе. И только они, наши оперы, умеют вот так, словно невзначай, взять человека в полукольцо, контролируя каждый его шаг и одновременно якобы давая ему свободу действий. И я видела, видела по их бритым мордам и напряженным взглядам, которыми они вели Сашу, что они ждут от него чего-то – какого-то поступка, действия.

Но Саша не видел их или делал вид, что не видит. В густом потоке пешеходов он шел по тротуару, крутя головой направо и налево, словно в поисках кого-то. И оперы вокруг него занервничали, закрутили головами, высматривая, кого он тут ищет – сообщников? Друзей? На всякий случай они стали тулиться к нему еще ближе…

А Саша своей подпрыгивающей походкой, выталкивающей его над толпой, двигался в сторону «Метрополя» и Большого театра, и я уж дернулась было за ним, но он вдруг сошел с тротуара на мостовую – не то высматривал что-то в потоке машин, не то хотел перебежать на ту сторону, к скверу имени Карла Маркса. Однако громкий упреждающий свисток постового милиционера вернул его на тротуар, и Саша пошел обратно, в мою сторону. «Да свидание тут у него, девушку он ищет», – ревниво подумала я и вдруг увидела его глаза… Взгляд этих серо-сливовых глаз, которые вчера в отделении милиции были трепетно-мягкими, как у оленя, теперь был прям и жесток, как клинок. И походка у Саши стала вдруг иной – твердой, определившейся, словно он принял решение. И я даже залюбовалась им – «своим» Сашей, юным, высоким и вдохновенным, как артист на сцене.

Но не только я заметила это резкое изменение в Саше, но и оперы тоже. Они сразу подтянулись к нему совсем вплотную и напружинились бицепсами под своими куртками, ожидая, наверно, что сейчас он вытащит из кармана бомбу или гранату и им нужно будет броситься на него за миг до взрыва.

Но как мог Саша в карманах своих узеньких, в обтяжку джинсов нести гранату? Этого не понимали ни оперы, ни я, и потому мы просто ждали. Так зрители замирают в цирке, когда высоко под куполом канатоходец пробует ногой канат.

Тем временем Саша с высоты своего роста выбрал свободный пятачок на площади – подальше от дощатой сцены и буквально в десяти шагах от меня. Здесь людская толпа, устремляясь к дверям метро, как раз делилась на два потока. Саша остановился на этом пятачке и огляделся, словно примериваясь к чему-то. И я буквально почувствовала, как подобрались животы у торчавших рядом с ним оперов. Да и у меня самой живот подвело, как у собаки, замершей в стойке…

Что он выкинет, мой вчерашний вечерний ангел и сегодняшний утренний обидчик? Неужели начнет швырять в толпу листовки? Но где они, эти листовки? Ведь у него ни портфеля, ни сумки.

Между тем какая-то тихая, удовлетворенная улыбка прошла по крупным Сашиным губам, и он сделал вдох, как перед прыжком в воду. А затем быстрым движением обеих рук вдруг стянул с себя синюю тенниску и оказался в черной спортивной безрукавке, на которой – спереди и сзади – было написано белой краской и крупными буквами:

СВОБОДУ АРЕСТОВАННЫМ ДЕМОКРАТАМ!

Оперы опешили, и я поняла их состояние. Набрасываться на человека только за то, что он снял с себя тенниску и стоит в спортивной безрукавке, глупо. А что на этой безрукавке написан призыв, так сейчас по всей Москве стоят люди с плакатами черт-те какого содержания – даже требуют вернуть гражданство Солженицыну! И значит, нужно выяснить у начальства, является ли сегодня этот Сашин призыв антисоветской пропагандой…

А Саша тем временем стоял посреди толпы живым транспарантом – высокий, гордый, с ослепительной улыбкой на крупных губах и вызовом в откинутой голове и серо-сливовых глазах молодого оленя. И я вдруг ощутила – животом, грудью, ногами, – что хочу его, хочу безумно, хочу до обморока – только его! Только этого! Даже корни моих волос на голове ощутили озноб желания…

– Второй, второй! Это «Гроза»! – услышала я рядом с собой скороговорку одного из оперов в портативный «уоки-токи». – Западные корры подъехали. Он им, сука, назначил тут! Что делать?

Действительно, к тротуару уже стремительно подкатили «фольксваген» и «вольво», из них буквально на ходу выскочили четверо молодых иностранцев с фото– и кинокамерами в руках и тут же стали снимать Сашу и публику вокруг него. И теперь я поняла, кого высматривал Саша в потоке машин пару минут назад – не девушку, нет, а вот этих иностранцев. Несколько оперов кинулись к ним, пытаясь своими квадратными фигурами заслонить Сашу от объективов. Кого-то из корров якобы нечаянно стукнули сзади под колени так, что он выронил кинокамеру…

А Саша безмятежно стоял посреди площади Революции с надписью на груди:

СВОБОДУ АРЕСТОВАННЫМ ДЕМОКРАТАМ!

И тут я услышала ответ «Второго»:

– «Гроза»! «Гроза»! Высылаем «неотложку» с санитарами. Будете брать его, как психа…

Господи! Сашу, моего оленя, моего ангела – в психушку! Уж я-то знаю наши психушки. Боже! Шокотерапия и аминазин внутривенно, да еще в таких дозах, что мозги превращаются в студень, и потом всю жизнь будешь только цветочками вышивать: «Ленин всегда живой!».

И вдруг меня осенило: конечно – я же на «неотложке»! И я тихо попятилась от оперов к телефонным будкам, миновала их, а затем повернулась и бегом метнулась за ремонтные щиты – туда, где стояла моя машина. Быстро нырнув в кабину, я рывком натянула на себя белый халат, а на голову – медицинскую шапочку с красным крестом. Я спасу его, спасу! Быстрей! Рука с ключом от зажигания плясала, я мысленно заорала на себя: «Спокойно, дура!» – и враз успокоилась, и завела машину, и задом рванула ее из-за щитов на мостовую. Какой-то «Жигуль», кативший по мостовой в общем потоке, завизжал тормозами и заорал гудком. Но я уже знала, что я делаю, – я включила сирену, вывернула руль и, проехав с сиреной тридцать метров, снова въехала на тротуар, двигаясь прямо к оперу по кличке Гроза. Резко остановив «неотложку» возле этого опера, я сказала, не выходя из машины:

– «Гроза»! Берите его быстро и – в машину!

– Уже приехали? – изумился он.

– Живо! Живо! – распорядилась я начальственным тоном.

– Слушаюсь! – И опер закричал громко, на всю площадь: – Товарищи! Это же псих! Он сбежал из психушки, отойдите от него! За ним уже психушка приехала!

О наши доверчивые граждане! Как мгновенно они отпрянули от Саши во все стороны! С какой, я бы даже сказала, добровольной старательностью они помогали операм заслонить Сашу от кино– и фотокамер иностранных корреспондентов! И как безучастно дали они этим операм возможность скрутить Сашу, заломить ему руки за спину, защелкнуть наручники и потащить к машине!

– Я не псих! Это незаконно! Это насилие! Товарищи! – кричал Саша, но кто-то из оперов тут же сунул ему кляп, а «Гроза» уже открыл заднюю дверцу моей «неотложки», и два опера швырнули Сашу на заднее сиденье. «Гроза» и еще один опер хотели сесть по обе стороны Саши, но я сказала:

– У иностранцев изъять всю пленку! Живо, а то они сейчас уедут! Дай мне ключ от наручников!

«Гроза», швырнув мне ключ от наручников, рванул к иностранцам, которые уже нацелили свои камеры на мою «неотложку». Но в машине еще оставался второй опер, и тут я сообразила:

– А где его тенниска? Быстро за его тенниской! Это – вещдок!

С какой стати Сашина тенниска могла быть вещественным доказательством и что она могла доказать – я бы в жизни не смогла объяснить, но в такой горячке, когда происходит уличный арест, никто не задумывается над приказами начальства. Опер, который сел слева от Саши, тут же выскочил из машины искать Сашину тенниску. А я, уже не испытывая судьбу, дала задний ход и врубила сирену.

«Неотложка» рванула с места и задом свалилась с тротуара в поток машин. Вой сирены заставил этот поток расступиться, а кто-то из оперов выскочил на мостовую, поднял руку и перекрыл движение. Я перевела рычаг на первую скорость, дала газ и тут же перешла на вторую. Услышав сирену «неотложки», регулировщик возле «Метрополя» тоже остановил поток машин и дал мне дорогу.

Я свернула направо и помчалась вверх по проспекту Маркса. На площади Дзержинского – еще раз направо! Сирена ревет-завывает…

Машины, уступая мне путь, прыскают в разные стороны… А на заднем сиденье возится Саша с кляпом во рту… Но теперь он мой, мой!!! Милый, я спасла тебя! Ах, как это прекрасно – спасать возлюбленного! Быстрей! Дорогу «неотложке»!..

Два милиционера с ошалелыми лицами бегут ко мне от здания ЦК КПСС на Старой площади, на ходу останавливают все движение – думают, что я спешу в ЦК за каким-нибудь больным – партийным «шишкой». Но я проскакиваю мимо них, сворачиваю к площади Ногина и – на Солянку! В моем распоряжении от силы еще полторы-две минуты до того мига, когда к метро «Площадь Революции» подкатит вторая «неотложка» и начнут выяснять, куда же делся Саша. За эти две минуты мне нужно увезти его, спрятать…

В районе Солянки полно горбатых, кривых и кривоколенных переулков, и я ныряю сначала в один из них, потом сворачиваю во второй, третий… Стоп! Пора смываться!

В пустом и замусоренном переулке я загоняю машину под узкую и длинную арку какого-то старого дома, выскакиваю из кабины, сдергиваю с себя халат, открываю заднюю дверцу и первым делом вытаскиваю кляп у Саши изо рта. Он жадно ловит воздух открытым ртом, а я нетерпеливо сую ключ в наручники.

– Сейчас, дорогой, потерпи…

Я расстегиваю стальные наручники и вдруг слышу:

– Какого черта вы меня увезли?!

– Что?!

Саша выдернул руки из-за спины, повернулся ко мне, и теперь я увидела его лицо. Оно было белым от бешенства.

– Зачем?! – крикнул он, сверкая белками. – Зачем вы меня все время увозите из милиции?!

Я обалдела:

– Саша, но тебя же посадят! В тюрьму! В психушку!

– Да! Конечно! И пусть! Я хочу в тюрьму! Вместе со всеми! А вы меня забираете, как будто я ваш стукач! Но я не буду на вас работать! Не буду! Имейте в виду!

И только тут до меня дошло: утром, увидев мой милицейский китель, этот мальчишка решил, что его вчерашнее вызволение из-под ареста и сегодняшнее похищение от оперов – это спектакль!

– Дурак… – сказала я огорченно. – Ты думаешь, я вербую тебя, что ли?

– Конечно! – крикнул он в бешенстве. – Коньяк! Завтрак! Но я не буду на вас работать!

Он стоял рядом со мной в полутемном подъезде – высокий мальчик с посиневшими от наручников кистями рук, белый от гнева и красивый, как никогда раньше. Сливовый омут его глаз просветлел от злости, и я чуть было не зацеловала его прямо здесь, в подъезде…

Но где-то рядом хлопнула дверь, я пришла в себя, оглянулась, сказала поспешно:

– Пойдем отсюда. Быстрей!

Я не стала ничего объяснять. Действительно, куда я могла его спрятать от моей родной вездесущей милиции?! Разве что на несколько часов… Двумя руками я ухватила низ его спортивной безрукавки с идиотским призывом «Свободу арестованным демократам!» и рывком потянула ее вверх.

– Зачем? – замычал Саша.

– Снимай! Снимай!

Я стянула с него безрукавку, вывернула ее наизнанку и опять надела на его худое костлявое тело. Теперь проступающие изнутри буквы можно было легло принять за какую-то иностранную надпись, и в таком виде уже можно было показаться с Сашей на улице.

– Пошли! – приказала я.

– Куда? – снова спросил Саша подозрительно.

– А куда ты хочешь?

– Я хочу в тюрьму, к своим…

– Хорошо, поедем в тюрьму, – сказала я, жестко взяла его за руку, как мальчишку, и решительным шагом вывела из подъезда на улицу. Он повиновался и шел рядом со мной, но недоверчиво косил на меня сверху вниз своими сливовыми глазами, как теленок. Свернув налево, мы оказались в Петропавловском проезде, потом – на Солянке. Я пропустила государственное такси, потому что половина их водителей – стукачи, и подняла руку частнику.

Синий «жигуленок» остановился, прижавшись к бордюру. За рулем сидел пожилой мужчина еврейской наружности и с бородкой.

– Куда прикажете, товарищ старший лейтенант? – спросил он светски.

Я открыла заднюю дверцу «жигуленка», подтолкнула Сашу в машину и быстро села рядом с ним.

– Гостиница «Пекин», – сказала я водителю. – Быстрей, пожалуйста!

– Почему? Я же хочу… – начал было Саша, но я зажала ему рот ладонью.

– Молчи! – сказала я и усмехнулась. – Сначала я отдам тебе долг! Я же твоя должница – ты меня лечил вчера. Вот отдам тебе долг, а потом пойдешь… куда хочешь. – И повернулась к водителю: – Поехали!

И тут мимо нас с воем промчались две милицейские «волги».

– Ваши, – сказал мне водитель. – Ищут кого-то…

– Ничего, поехали, – сказала я.

20

13.06

И опять – «Пекин», пятый этаж, 512-й номер.

Я заперла дверь на ключ, быстро подошла к окну и задернула тяжелую штору. Там, во дворе гостиницы, уже не было ни толпы, ни фургона с надписью «ХОЗТОВАРЫ», но группы людей еще базарили между собой, выменивая друг у друга импортную «Антимоль». Но мне сейчас было не до них и даже не до этого фонаря на столбе, лампа от которого так и осталась в «бардачке» брошенной мной «неотложки». Честно говоря, я в эту минуту и не вспомнила о той лампе, потому что внутри меня все горело. Не знаю, как у других, но у меня это так. Я могу стоять, как скала, я могу не дать самому Роберту Редфорду или даже Боярскому, но если я захотела кого-то, то это как затмение мозгов, как лихорадка и обморок. И сейчас было то же самое, даже еще сильней. «Этот мальчик обречен, – лихорадочно думала я, – он залетит в ИТУ, как бабочка на огонь, но я, я оставлю след в его жизни!..»

Узкий луч света пробился из-под шторы, но я быстро подоткнула ее, и в номере стало совсем темно.

– Вы что? – испуганно спросил Саша, стоя у двери. – Вы будете меня пытать?

– Да… – усмехнулась я и подошла к нему, чувствуя, как до краев полна нежностью и желанием – аж матка дрожит. И одним движением рук стянула с него черную безрукавку с дурацким призывом о демократах.

– Но почему?.. – сказал он.

Он стоял передо мной – высокий и худенький олененок.

– Молчи, глупый… – Я медленно повела ладонью по его груди. – Нам некогда…

Мои руки ушли вниз, расстегнули его джинсы и потянули их вниз вместе с трусами-плавками.

– Зачем?! Что вы делаете?! – Он судорожно прикрыл свой пах двумя руками.

– Тихо, милый, тихо… – Я опустилась на колени и с усилием развела его руки.

– Что вы хотите? Что вы…

Но тут он, кажется, понял, что я делаю. И умолк ошалело.

«То-то! – радостно подумала я. – Мой дорогой, мой милый, мой московский ангелочек! Конечно, я сошла с ума, конечно! Но и хрен с ним! Я покажу тебе небо в алмазах, я покажу тебе все, что умею и знаю, я сделаю тебя мужчиной!»

– О-о-о, каким мужчиной я сделаю тебя, мой синеглазый…

Он молчал секунд тридцать. А потом вдруг сказал:

– Вы типичный продукт застоя!

– Чт-о-о? – От изумления я даже прервала свое занятие.

– Конечно! – Со вздернутым пенисом он прошагал к кровати, сел на нее и сказал огорченно: – Вы продукт советского тоталитарного строя. У вас в голове только карьера и секс. Ничего больше!..

Вообще-то за это следовало бы дать ему по морде. Я – старший лейтенант советской милиции! – стою перед ним на коленях и делаю то, что, черт возьми, не всякая баба умеет и будет вам делать, а он…

Но в том-то и дело, что выражение его «морды» было до того огорченным, словно он разговаривал не со взрослой бабой, влюбленной в него по шейку матки, а с ребенком, пережившим менингит…

– Дурында ты! Демократик глупый… – сказала я, сбрасывая китель, юбку и все остальное и став перед ним в чем мать родила. – Смотри! Это все твое. Пользуйся… – Я снова опустилась перед ним на колени. Опытная баба, я была уверена, что никто не устоит против моего мастерства, а уж этот мальчишка – тем более! Особенно если я вся наполнена нежностью к нему, как заряженная обойма, а то, что я собираюсь сделать ему, – это же от души, от любви, черт возьми!.. – Пусти же, родной! Пусти…

Нет, он не противился. Он разжал колени и сказал:

– Я не имею в виду вас персонально, вы просто одна из двухсот миллионов. Мы в России забыли про милосердие, мораль, совесть…

«Глупый, – подумала я. – Но ничего – сейчас ты тоже забудешь про свои „милосердие, мораль и совесть“! Сейчас ты все на свете забудешь!»

И я углубилась лицом в его колени и с трепетной нежностью принялась священнодействовать! Да, так это может делать только влюбленная баба…

Но он продолжал как ни в чем не бывало:

– Совесть, мораль, сострадательность, нравственность – мы в России забыли эти понятия! За семьдесят лет советской власти они стали ругательством. Если кто-то оказывается милосердным или нравственным, на него смотрят, как на социально опасного. Да! Никто не верит ни в Бога, ни в Маркса, никто не молится, не думает о служении своему народу, а все заняты только одним – трахнуться и достать колбасу и новые погоны. Посмотрите, что делается в стране!

– Замолчи, мальчишка! – Я поднялась, влажными губами залепила ему рот поцелуем и повалила его своим телом на кровать. Он не сопротивлялся, и, похоже, он не был девственником, как я думала вчера в милиции. Просто голова его была занята совершенно иным, а на то, что я делаю, он как бы не обращал внимания.

– Да, я вас понимаю, – говорил он пару минут спустя, лежа подо мной на спине и держа свои тонкие руки у меня на плечах. – Я вчера проявил к вам сострадание, и вам нужно со мной расплатиться, я понимаю… Иначе мое сострадание вам непонятно и будет вас мучить…

Но я уже не слушала этого Достоевского, точнее – я слышала его словно из аквариума, через бассейн той нирваны, в которую теперь ритмично, под скрип кровати, падала и обрывалась моя душа. Закрыв глаза, откинув голову назад, мотая волосы по плечам и широко открыв рот, я отдавала, отдавала себя моему Сашеньке – отдавала всю, до всей своей глубины и со всей своей милицейской страстью.

А он продолжал:

– Я не виню вас, нет. Вы – производное нашей системы. Взять, трахнуть, поиметь – вот что стало теперь русской моралью. И в этом наша катастрофа. Не экономика, нет! Не техническая отсталость! Я плевал на Запад! Пусть они создают компьютеры, пусть летят на Марс – это ничто. Но то, что коммунисты лишили Россию веры в десять заповедей, – вот где наша национальная трагедия. Вы слышите?

– Говори!.. Говори!.. – хрипло выдохнула я, потому что уже зашлась от предощущения финала и хотела продлить – продлить! – эти мгновения.

Но он понял меня буквально. Он решил, что я действительно заинтересовалась его проповедью, и, взяв меня под мышки, вдруг поднял меня над собой и ссадил со своих чресел:

– Тогда подождите, слушайте!

– Идиот! – взревела я. – Ты с ума сошел! Саша! – И я ринулась обратно – спешно, почти в затмении. – Не двигайся! Говори, но не двигайся! Прошу тебя!..

Он откинул голову на подушке, разглядывая меня в полутьме, потом взял в пригоршни мою грудь, словно удивляясь ее весу…

– А ты похожа на Россию, – заявил он вдруг. – Да, да – ты и есть сегодняшняя Россия. Богу не молишься, служишь властям и живешь не душой, а маткой. Боже мой, что они сделали с нашей страной! Боже мой!.. – И он умолк огорченно, и я вдруг ощутила в себе, что его сила слабеет.

– Нет! Еще! Говори! – затормошила я его. – Говори же!

– О чем тут говорить?! – сказал он печально.

– Обо всем! Ну, пожалуйста! Говори! – умоляла я. – Что ты думаешь о Горячеве?

– О Горячеве? Вам это интересно?

– Ну, конечно! Конечно! – обрадовалась я, снова ощутив в себе напряжение Сашиной силы.

– Что ж… Горячев – это, можно сказать, коммунистический Гамлет русской истории. Ну да, ведь он пытается решить вопрос «быть или не быть» советской империи. То есть эта империя обречена на развал, что с Горячевым, что без него. Но Горячев этого не знает и пытается с помощью своих куцых реформ догнать Японию и США, от которых мы технически отстали лет на сто и вообще превращаемся в Индию. Но все его реформы только поляризовали общество социально и ведут к национальным конфликтам и гражданской войне…

Да, так я сексом еще никогда не занималась! У меня были молчуны, шептуны, хрипуны и даже болтуны. Были торопливые девственники и ленивые пожилые интеллигенты. Были вялые слабаки-иноходцы и темпераментные рысаки. Но лектора-антисоветчика у меня никогда не было, это уж точно! И оказалось – я могу слушать эти лекции бесконечно!..

– Например, вся его антиалкогольная кампания только усугубила пьянство – научила массы гнать самогон, и теперь это не истребить еще лет тридцать. А кооперативам и частникам не дает развернуться бюрократия – она их душит и потакает рождению такого рэкета, какого нет даже в Ливане. А гласность привела к взрывам в Армении и Прибалтике – и это только начало! То есть Горячев занимается сизифовым трудом, понимаешь? Чем выше он катит камень перестройки, тем страшней будет, когда этот камень сорвется…

Говори, мой милый, говори, мой Спиноза! Так вот почему Провидение послало за мной в Полтаву Ларису Горячеву, и вот ради чего эти милиционеры-десантники били меня вчера кирзовыми ботинками! Я благодарю тебя, Господи! За рай, за ад, за невесомость падения в пропасть… А может, действительно вытащить к чертям собачьим спираль и родить от него девочку или мальчика, а?

– И получается, что Горячев, думая, что спасает империю, объективно ее разрушает, – охотно проповедовал Саша. – Он думает, что стоит отнять власть у партийной бюрократии и передать советам народных депутатов, как советы образуют качественно новую структуру управления. Бред. Любая диктатура – партии, советов или личности – все равно кончается диктатурой бюрократии. Поэтому и у Горячева все опять придет к сталинизму, маоизму и ярузельщине. Однопартийная система иначе не может, она уже толкает Горячева к личной диктатуре, он уже вынужден легализировать свою диктаторскую власть. Даже должность для этого придумал: Президент Верховного Совета. Возможно, он мечтает: вот укреплюсь, а потом подарю стране демократию! Но и это ошибка. Демократия – это в первую очередь терпимость, а терпимость нельзя подарить или ввести приказом. Терпимость – это качество души…

Я кончала и падала на Сашу в изнеможении и в поту, я отдыхала, лежа на его узкой груди и не теряя его пребывания в моем теле, а затем я взмывала обратно и пускалась в новую погоню за невесомостью – вскачь, запрокинув голову, мотая волосами, закрыв глаза и хрипя широко открытым ртом. И я уже забыла о том, что хотела сначала лишь одного – просто подарить себя этому мальчику, открыть ему новый мир, чтобы там, куда его заберут от меня – в психушке, в тюрьме, там в Сибири, – он знал, он помнил и по секундам перебирал эту встречу со мной. Да, я уже забыла об этом и просто вычерпывала в этой постели и себя и его целиком, до последней капли и с офицерской страстью, накопленной за месяцы периферийного полтавского воздержания.

А Саша все продолжал:

– Почему эта система может выдержать гигантские перегрузки? Расстрелять миллионы людей, морить свой народ голодом, даже развенчать культ личности и абсорбировать Солженицына и Оруэлла? Почему это она может, а нас – несколько сотен демократов – бьют дубинками? Ведь сегодня Горячеву важно прослыть плюралистом – только бы Запад помог ему подлатать систему! Почему же нас травят в прессе и арестовывают? Потому, что мы против этого латанья! Мы за развал однопартийной системы! Мы создаем свою партию…

Он вдруг умолк, а я застонала в очередном предфинальном хрипе:

– Еще!.. Говори!.. Еще чуть-чуть!

– По-моему, кто-то стучит…

– Я люблю тебя, Сашенька! Я люблю тебя!

– По-моему, кто-то стучит, – повторил он.

И действительно – теперь и я услышала – кто-то стучал в дверь. Но разве я могла остановиться? Пошли они все на хер, на хер! Даже если это милиция пришла арестовать меня за похищение Саши – в гробу я их видала, я не могу остановиться в такую минуту!

И уже под откровенно наглый и явно милицейский стук в дверь я остервенело ударилась о Сашины чресла своим животом – еще… еще – о-о-о! О Господи!.. И – рухнула на него в полном бессилии.

– Господи, как я тебя люблю!..

Теперь они могли делать со мной что угодно. Резать, бить кирзовыми ботинками, таскать за волосы – я плевала на них! Я была невесома, как воздушный шар, я парила в космосе. Мощный – кулаками, что ли? – стук по двери все-таки заставил меня сползти с кровати и на слабых ногах добраться до двери.

– Кто там?

– Откройте! – приказал женский голос, и я узнала ее. Лариса!

– Сейчас… – ответила я безразлично, набрасывая китель прямо на голые плечи.

И поняла, что в эту минуту кончилась моя карьера личного следователя семьи Горячевых.

21

16.30

Отдернув штору на окне, я поцеловала Сашу:

– Вот и все, дорогой. Прощай…

– А кто там? – спросил он, натягивая вельветовые джинсы.

– Увидишь – ахнешь, – усмехнулась я, подошла к двери и повернула ключ.

Они вошли в номер толпой – Лариса Горячева, генерал Власов, полковник Котов, капитан Белоконь и еще несколько милицейских чинов, включая оперуполномоченного по кличке Гроза.

Генерал Власов, красный от злости, молча рванул с моих плеч погоны так, что вырвал из кителя клок сукна.

А Лариса не выдержала.

– Шлюха! – выдохнула она мне в лицо. – Я тебя из дерьма в Москву вытащила, а ты вот как работаешь! Вон отсюда! – И повернулась к Саше: – Сопляк! Горячева он критикует! Уведите!

А ведь еще три дня назад в этом номере не было микрофонов, мельком подумала я.

– Одевайся! – приказал Гроза Саше и швырнул ему в лицо его безрукавку.

Саша усмехнулся, вывернул эту безрукавку буквами наружу и натянул на себя. Власов, Горячева, Котов и все остальные уставились в белую надпись: «СВОБОДУ АРЕСТОВАННЫМ ДЕМОКРАТАМ!»

– Ладно, двигай, пижон! – Гроза заломил Саше руки за спину и опять защелкнул наручники.

– Дура! – сказала мне Лариса и пошла прочь из номера. Я поняла, что она имела в виду. Из-за нескольких минут удовольствия, или, как говорится, из-за одного пистона, я потеряла все: Москву, карьеру и даже милицейские погоны.

И, черт возьми, она была права!

Бес, бес меня попутал с этим мальчиком, которого опер уже вел из номера, – он, Саша, ушел под конвоем, высоко подняв голову, улыбаясь и – даже не взглянув на меня! Вот так! Он добился своего – его арестовали, его посадят вместе с его любимыми демократами! А я? Куда деваться мне? Ведь они меня даже не арестовали!..

Следом за Сашей, Горячевой и Власовым вышли из номера и все остальные. Капитан Белоконь, выходя последним, тонко улыбнулся.

И вдруг я поняла, что сейчас случилось. Они убрали меня от Ларисы – убрали ее же, Ларисиными, руками!

Дура я! Идиотка! Так прокололась!..

Пару минут спустя дежурный администратор заглянула в открытую дверь номера и сказала:

– Освободите номер. Вас выписали из гостиницы.

Тут я увидела на тумбочке маленький черный гостиничный радиорепродуктор, которого раньше не было. Вот куда они сунули микрофон, подумала я бесстрастно. И, выходя из номера, включила этот репродуктор на полную громкость. Радиостанция «Юность» передавала марш советских танкистов. Что ж, пусть слушают!

22

17.45

Расстояние от гостиницы «Пекин» до Киевского вокзала невелико – на метро всего три остановки. Но почему так ошеломительно и жутко стало мне хряпнуться с высот кремлевских дач, правительственных лимузинов и министерских кабинетов на этот пыльный, серый, кафельно-каменный пол Киевского вокзала?! Кажется, на том высоком уровне я была не так уж и долго – всего-то сутки! И не жила в кремлевской даче на Ленинских горах, и не владела лимузином «ЗиЛ-111». И все-таки я прикоснулась к верховной власти, я прожила рядом с ней сквозные окрыляющие минуты – разве крылья власти уже не несли меня над серыми буднями заурядной жизни? Самолет Горячева, ковровые дорожки, гэбэшная «Волга» с форсированным двигателем, меховые шубы Ларисы, кабинеты Власова, Куркова, сервелат в буфете «Пекина» и даже мой хозяйски-вольный проезд по Москве в «неотложке»… Падать из этого обратно в дерюжно-посконную жизнь, падать в плебейство, в очереди за мылом, мохером и «Антимолью» и снова жить по талонам на жратву, с лимитированной водой из бачка и в соседстве с самогонщиком Гринько и его голожопой невесткой – Господи-и-и!..

Чертова Лариса! И правильно, что их прикончат через несколько дней, и пусть! Сдохни ты со своим Горячевым! Все равно от всей вашей перестройки нет никакого толку!..

Но даже здесь, в зашарпанном зале ожидания Киевского вокзала, для меня не было места! Все скамейки, лавки, подоконники, проходы и даже мраморный постамент «щирой» украинки-колхозницы с бронзовым снопом пшеницы в руках – все было занято бритыми наголо призывниками. Сентябрь, вспомнила я, время призыва в армию! Все, кому стукнуло 18, – «прощай, девчонка, пройдут дожди, солдат вернется – ты только жди!». Впрочем, эту бодрую песню крутят только по радио, а здесь, на вокзале, бритоголовые парни пели сейчас под гитары совсем другое:

Зацелую допьяна, изомну, как цвет, —

Пьяному от радости пересуду нет…

Есенин. Его всегда поют, когда душа болит или перед дорогой. А у этих парней дорога неблизкая – ведь до вывода наших войск из Афганистана еще полгода, вполне могут загреметь под пули душманов…

По тому, как эти призывники забили весь вокзал своими узлами, гитарами и фибровыми чемоданами, как они ели и спали тут на полу и на лавках в обнимку со своими девчонками, как, матерясь, резались в карты и забивали «козла» – было ясно, что они здесь давно, и, значит, билетов на поезда нет на несколько дней вперед. Но почему? Очередная железнодорожная катастрофа? Или наш всеобщий бардак уже захватил и железную дорогу?..

Среди этих бритых голов орлами ходили пьяные сержанты и прапорщики армейского сопровождения и орлицами – полупьяные вокзальные шлюхи. Орлицы, куражась, выбирали призывников побогаче, выдергивали их из рядов, как редьку из грядки, и уводили куда-то. А над рядами звучала песня Розенбаума:

Как жаль, что Ромка этого уже не видит…

Поскольку Власов с мясом вырвал погоны с моего кителя, мне еще в гостинице пришлось сунуть этот китель в чемоданчик, и теперь меня тут тоже принимали за шлюху, дергали за полы Ларисиного плаща и предлагали:

– Маруся, за трюльник сойдемся?

– Присядь-ка с нами, из бутылки хлебни…

А в зале билетных касс вообще не протиснуться. Оказывается, призывники, оккупировав центральный зал ожидания, просто выселили сюда всех остальных пассажиров, и теперь в билетном зале скопилась сплошная, как при стихийном бедствии, толпа: дети сидят на чемоданах или спят прямо на полу, дерюжные мешки топорщатся изнутри кирпичами хлеба, консервными банками и ящиками с еще какими-то продуктами, за которыми сейчас вся европейская часть России приезжает в Москву, поскольку здесь еще нет талонов на мясо, сахар и прочий дефицит. И над гомоном, криками и копошением этой людской массы у закрытых билетных касс радио гремело гулко и без остановки:

– Внимание! На сегодня и завтра на все направления билеты проданы! На 13 сентября билеты имеются только на поезда, следующие по направлениям: «Москва – Гомель» и «Москва – Бахмач», на Киев билетов нет до 17-го…

Широкие распахнутые двери вели из билетного зала на перрон, к рельсам, которые уходили вдаль, в холодные, сиротливые пространства неуюта, собачности, полуголода, безалаберности и жестяных голосов радиорепродукторов. Почему-то именно отсюда, с вокзала, через дверь на перрон я вдруг как бы одним взглядом увидела всю нашу бедную страну – раздрызганную, разворованную и разоренную…

– Внимание! – бубнило радио под высоким и голубым, с золотой лепниной потолком, символизирующим наш социальный оптимизм. – К удобству пассажиров! Касса номер 6 обслуживает пассажиров с детьми, инвалидов и воинов-интернационалистов. В помещении вокзала работают кооперативная парикмахерская и ресторан…

Тут ко мне приблизился небритый мужик в форме носильщика и с большой бляхой на груди, зашептал на ухо:

– Куда билет нужен?

– До Полтавы, – сказала я.

– Червонец сверху, деньги вперед…

– Пошел ты!

– Как хочешь…

Он отвалил, а я, поставив у ног чемоданчик, в отчаянии прислонилась к стене, крепко сжимая под плащом свою сумочку, в которой был кошелек с последними деньгами – 16 рублей с мелочью. Самый дешевый, в общем вагоне билет до Полтавы стоит 17 рублей 75 копеек, но если взять билет не до самой Полтавы, а только до станции Коломак, что на границе Полтавской области, то потом по полтавской территории можно проехать и бесплатно – меня там вся железнодорожная милиция знает.

Однако если до 17-го нет билетов, то куда ж мне деться? Я беспомощно огляделась. Носильщик с бляхой теперь нашептывал что-то другому пассажиру. Тот согласно кивнул своей велюровой шляпой, сунул ему в руку смятые деньги, и носильщик с независимым видом пошел из зала. Я встретилась с ним глазами. И, по-собачьи чутко уловив мое настроение, он тут же свернул ко мне:

– Ну что? Решила?

– А плащ возьмешь в уплату?

– Какой плащ-то? – спросил он деловито.

– Вот. На мне который, – заторопилась я. – Французский, новый…

Носильщик оглядел меня с головы до ног, покачал головой:

– Нет, моя баба шире тебя. Мужского ничё нету?

– Нету…

– А в парадняк пойдешь?

– Зачем? – не поняла я.

– За билет – зачем! – нагло усмехнулся он мне прямо в глаза, и только тут до меня дошло его предложение.

Я глянула на него так, что он тут же отвалил, пожав плечами. А я откинула голову к стене и закрыла глаза. Боже мой, что я натворила? Еще несколько часов назад я бы этого носильщика сгребла за шиворот и в Сибирь упекла на два года как минимум! По статье за вымогательство. А вместе с ним и тех кассиров, которые снабжают его билетами.

Впрочем, несколько часов назад я бы и не встретила этого носильщика, а явилась бы в отделение железнодорожной милиции и получила бы билет на любой поезд. Милицейская форма, погоны с тремя золотыми звездочками, красные «корочки» служебного удостоверения – я даже не замечала, как пользовалась ими в любой ситуации, как они почти повсеместно избавляли меня от стояния в очередях и встреч с повседневным бытом! А теперь всякая шпана может хватать меня за подол и предлагать «парадняк», «бутыль», «трюльник». И куда деваться, куда мне деваться, когда в Полтаве майор Тимощук объявит мне об увольнении из милиции? Как жить? Что я знаю, кроме Уголовного кодекса?..

«Отправление поезда „Москва – Черновцы“ задерживается на шестнадцать часов. Повторяю! – грохотнуло радио. – По техническим причинам отправление…»

Я больно стукнулась затылком о стену и обнаружила, что сижу на полу, прислонившись спиной к стене, и сплю. А слева, под локтем, который лежал на чемодане, – пустота. «Вот и чемодан сперли, – подумала я безразлично. – Хорошо еще, что сумочку я предусмотрительно спрятала под пальто…»

– Восемь-два! Восемь-три! Восемь-пять! – Две девочки лет четырех или пяти, громко топая, прыгали рядом со мной через скакалку на крошечном пятачке среди чемоданов и узлов и неумело считали: – Восемь-семь! Восемь-семь!..

И вдруг какое-то беспокойство, какая-то инстинктивная тревога проснулись во мне, словно кто-то опять, как давеча в кабинете Власова, ощупывает меня взглядом. Я оглядела шумную и тесную толпу вокруг. И за небритыми лицами, чемоданами и прыгающими девчонками разглядела источник этой тревоги.

Капитан Белоконь сидел на подоконнике в двадцати метрах от меня и через зал в упор рассматривал меня своими синими пронзительными глазами. «Так, меня ведут! И тут!» – подумала я и отвела глаза в сторону. А Белоконь, увидев, что я проснулась, встал с подоконника и, перешагивая через чьи-то ноги, вещмешки и спящих детей, стал пробираться ко мне.

Я не двигалась. Эти мерзавцы сначала издевались надо мной в МУРе, потом их люди следили за мной и видели, как меня избивают на Страстном бульваре, но и пальцем не пошевелили, чтобы спасти, а потом этот же Белоконь и иже с ним спровоцировали Ларису и Власова выкинуть меня из игры. А теперь они еще стырили у меня чемодан, чтобы показать мне, что я уже полное ничто, и перевербовать меня в свою команду. Но фиг им! Черта с два!..

Белоконь подошел ко мне, его начищенные туфли и стрелочки его форменных брюк были прямо передо мной. Но я не подняла головы.

– Аня, можно с вами поговорить?

Я сидела не двигаясь, как глухонемая.

– Аня…

«Фиг тебе! Не дождешься!»

Краем глаза я видела, как люди вокруг примолкли и стали оглядываться на нас с любопытством. Еще бы! Лощеный капитан милиции обращается к какой-то бабе, сидящей прямо на грязном полу зала ожидания, а она на него ноль внимания.

Белоконь, конечно, тоже ощутил это всеобщее внимание, и ему, наверно, стало не по себе. И очень хорошо!

– Анна, – все же сказал он просительно, – давайте выйдем отсюда, я хочу с вами поговорить…

«Хрена!» Я сидела мумией, как та статуя «щирой» украинки в центральном зале ожидания.

– Ладно, поговорим здесь… – сказал он и вдруг присел сбоку от меня, и кто-то из моих соседей даже подвинулся, освобождая для него место. Наверно, они решили, что это семейная ссора, а в таких случаях люди всегда сочувствуют стороне, ищущей примирения. – Аня, выслушайте меня…

Я демонстративно отвернулась в другую сторону. Все вокруг стали делать вид, что забыли про нас, но при этом исподтишка не спускали с нас косых любопытных взглядов.

А девчонки, перестав прыгать, рассматривали нас просто в упор!

– Я не могу здесь говорить обо всем, Анна. Давайте пойдем в ресторан, я вас приглашаю…

«Сейчас! Разбежалась!»

– Ну, хорошо… – сказал он после паузы, видя, что меня не сдвинуть с места. – Вы хотите уехать домой? Езжайте. Только, пожалуйста, когда вас там разжалуют – не паникуйте. И никуда не исчезайте. Пожалуйста! К сожалению, я сейчас ничего больше не могу сказать. Тем более – здесь… Аня, а может, вы останетесь в Москве, а? У меня приятель как раз уехал в командировку в Литву, пустая квартира на Фрунзенской. Клянусь, я ничего дурного не имею в виду!..

«Ага, сейчас я тебе поверила! Мерзавец!» И вдруг такая злоба нахлынула на меня, такое бешенство! Ни черта они уже меня не ведут! А просто этот кобель час назад слышал в милицейской спецкомнате «Пекина», как я стонала, умирала и воспаряла в постели с моим Сашей. И ему тоже захотелось, а как же! А почему же нет? Кто я теперь – никто, меня за трюльник можно поиметь, за вокзальный ресторан, за пустую квартиру на Фрунзенской!

Но ничего! Сейчас ты у меня отхватишь, сука!

Вы когда-нибудь видели русскую женщину в бешенстве? Нет? Я медленно повернулась к лощеному капитану Белоконю, начальнику иностранного отдела Московского уголовного розыска, и сказала громко на весь зал:

– Ну ты, козел! Пошел на х… отсюда! Вали! Вали, б…, пока я те рожу не расквасила! Ну!!!

И я стала собирать слюну во рту, чтобы плюнуть ему в лицо.

Белоконь стал не белый, нет – пергаментный!

И мертвая тишина воцарилась в этом огромном зале с высокими голубыми потолками, под которыми эхо еще носило мой крик.

И девочки со скакалкой испуганно отшатнулись к матери. И в скрещении взглядов сотен людей Белоконь торопливо и неловко, боком прошуршав по стене и вымазав об эту стену свой чистенький китель, поднялся и быстро пошел к выходу, спотыкаясь о чьи-то ноги и чемоданы.

– И подавись моим чемоданом! Сука! Подавись! – крикнула я ему вслед, но он не оглянулся.

А женщина, сидевшая слева от меня на мешке с луком, вдруг тронула меня за рукав:

– Это не он твой чемодан увел, милая. Это шпана, я видела.

– Отстаньте от меня! – огрызнулась я. – Ну их всех…

«Скорый поезд „Москва – Николаев“ прибывает на шестую платформу, – вдруг объявило радио. – Внимание! Объявляется посадка на скорый…»

Господи, что случилось с залом! Люди вскочили, как будто объявили атомную тревогу. Они хватали своих детей, еще спящих или жующих, свои узлы и мешки с продуктами, добытыми в московских магазинах, и, надрываясь от тяжести, сбивая друг друга, увеча кому-то ноги жесткими ребрами чемоданов и ящиков, толпой ринулись к выходам на перрон. Но, разрезая эту толпу, к этим же выходам уже шла из центрального зала ожидания плотная колонна призывников – бритые головы, бритые затылки и загнанные глаза. Я вспомнила, что под Николаевом у нас гигантские тренировочные лагеря парашютистов-десантников, оттуда самолеты напрямую летят в Кабул.

– Дорогу! Дорогу! – весело лаяли в мегафоны сопровождающие призывников сержанты и прапорщики. – Дорогу защитникам страны!

– Сеня-а-а! – раздался надрывный женский вскрик, и какая-то девчонка догнала уходящего в колонне парня и бросилась истерично целовать его, причитая: – Выживи! Выживи! Выживи!..

– Отставить! Выживет! Выживет! – отрывал ее от парня сопровождающий колонну прапорщик.

23

19.30

Когда толпа схлынула на перрон, я встала. Во всем теле были только пустота и усталость. Конечно! Я же пролилась на этого Сашу таким ливнем – как туча, копившая электричество месяцами. А остаток сил ушел на скандал с Белоконем.

На слабых ногах я вышла из здания Киевского вокзала. Вечерняя чернота висела над площадью. Справа у набережной темнела неясная махина стройки с мертвыми кранами. Помнится, еще в годы моего студенчества здесь начали строить гостиницу и, значит, строят до сих пор. Ближе, на площади, чугунные фонарные столбы торчат из разрытого тротуара, их светильники горят вполнакала, да и то не все. И – ни единой машины, даже такси нет. Пусто. Ах, значит, и никакой слежки за мной нет, да и быть не может – кому я теперь нужна, выброшенная из игры, как пустая гильза. Белоконь, козел в мундире, хотел и пустой гильзой попользоваться, да не обломилось!

Я свернула за угол здания вокзала. Освещенные изнутри автобусы и троллейбусы делали здесь кольцо и причаливали к группам людей, ожидающих их на остановках. Где-то хрипло пело радио. На башне вокзала куранты с римскими цифрами громко пробили полвосьмого, и в лицо мне вдруг ударил мясной запах.

– Чебуреки! Горячие чебуреки! – закричал толстый парень, бегом выкатывая тележку из задних дверей вокзального ресторана.

К нему кинулись люди со всех автобусных и троллейбусных остановок, а я вдруг ощутила жуткий, до дрожи в коленках голод. И тоже побежала к тележке, стала в толкающуюся очередь, оказалась в ней, к счастью, всего двадцать восьмой и отхватила сразу четыре плоских горячих чебурека по 17 копеек штука.

…Потом я шла по вечерней Москве и на ходу ела горячие жирные чебуреки. Руки вытереть было не обо что, и, доев последний чебурек, я просто облизала пальцы и вытерла их о перила Бородинского моста. Вода в Москве-реке была черной, по ней в желтых бликах огней здания СЭВ плыла длинная баржа с зачехленными танками. По темной, плохо освещенной набережной к яркому парадному подъезду Хаммеровского торгового центра подъезжали иностранные машины и наши «волги», из них выходили модно одетые фирмачи и расфранченные в импортные шмотки бабы. Жеманно смеясь, они цокали каблучками, швейцар в ливрее открывал перед ними зеркальные двери, и из глубины вестибюля навстречу им летели музыка и теплый свет…

На Старом Арбате прямо по мостовой компаниями гуляла молодежь – панки с выкрашенными зеленкой волосами, металлисты в кожаных куртках, хиппи, фанаты, дофенисты, хайлафисты и еще черт-те кто. На груди у каждого круглые значки с надписями: «Сукин сын», «Место поцелуя», «Павка Корчагин», «Миша, дай порулить!», «Кефир – водка будущего» и прочий выпендреж. У кого гитара поет про Афганистан, у кого магнитофон с эмигрантскими песнями Вилли Токарева – «У нас на Брайтоне живут интеллигенты…».

Оказывается, автомобильное движение по Арбату теперь запрещено, вдоль тротуаров поставили фонарные столбы «а-ля старина», но фасады старых арбатских домов выглядят, как лицо Громыко – штукатурка сыплется. Впрочем, молодежь на это – ноль внимания. Возле кинотеатра – очередь на «Маленькую Веру». На тротуаре художники выставили свои картины и ловко рисуют блиц-портреты. Группы иностранных туристов останавливаются возле карикатур на Сталина и Брежнева, прицениваются. А мимо идут индифферентные милиционеры и дружинники. А из кооперативных кафе вкусно пахнет шашлыками. А у газетного стенда – толпа. Кто-то вслух читает: «В Воронеже в связи с дефицитом презервативов мужчины пользуются детскими резиновыми шариками». И комментирует: «Вам смешно, а в Воронеже людям больно!» Еще дальше, на высоком заборе, окружающем аварийный, видимо, дом, приколоты сотни маленьких листочков. Я подумала, что это объявления по обмену квартир, а оказалось – это стихи! Десятка два молодых поэтов и поэтесс топчутся возле своих стихов, продают их по 15 копеек за листок и зазывают прохожих: «Никакой цензуры – читайте и покупайте! Вот какая теперь свобода печати!..»

А напротив через улицу несколько десятков прохожих обступили двух музыкантов – бородатого мужика в панаме и подтяжках и молодого худого парня в синенькой шапочке с длинным козырьком и с рюкзачком за плечами, – тех самых, которые утром играли на Горького, возле кафе «Лира». Бородатый и тут играл на банджо, а молодой – на саксофоне. И дуэт у них получался действительно замечательный. Я напрягла память и вспомнила – это же тема кинофильма «Серенада Солнечной долины», который недавно крутили по телику! После какой-то особенно залихватской рулады саксофона публика зааплодировала, кто-то бросил к ногам музыкантов рубль, кто-то – авторучку, еще кто-то – газовую зажигалку.

Да, Старый Арбат стал просто островком Парижа! И не ради ли этого праздника я рвалась в Москву, не ради ли этого была готова использовать Ларису и даже предать ее? Но – сорвалась, на мальчике спеклась, на диссиденте, и теперь попала на этот арбатский праздник жизни только тогда, когда приходится уезжать из Москвы…

Тут толпу меломанов разрезала плотная фигура дежурного сержанта милиции.

– Прекратить! – приказал он музыкантам. – Ваши документы!

– Почему? В чем дело? – зашумели вокруг.

Музыканты вытащили из карманов серые затрепанные паспорта.

– Та-ак… значит, вымогательством занимаетесь? – сказал сержант.

– Нет. Просто играем, для настроения… – улыбнулся молодой музыкант.

Но толпа была не столь миролюбива.

– Ты чё взъелся? Вали отсюда! – закричали на милиционера со всех сторон. – Люди музыку слушают, а он! Ты иди бандитов лови, а не музыкантов! А они всегда: где бандиты – их нет! Вчера рэкетиры кафе на Стромынке сожгли – ни одного мильтона час не было!..

– Набрали в милицию валенков деревенских! Ты иди в Афганистане повоюй, фули ты с лопухами воюешь?..

Молоденький сержант побледнел, но сказал спокойно:

– Они занимаются попрошайничеством с применением музыкальных инструментов!

В ответ толпа так расхохоталась, что он смешался.

– Слушай, сынок, не позорься, – сказала сержанту довольно молодая женщина. – Они просто музыку играют, понимаешь? Почему художники могут здесь свои картины продавать, а они свою музыку не могут? А?

– Ты их забери в милицию! – сказали сбоку. – Мы все пойдем как свидетели, тебе же хуже будет!

Сержант затравленно оглядывался и вдруг вернул музыкантам их паспорта:

– Держите. Я доложу сейчас дежурному…

– Иди! Иди! Докладывай! – насмешливо зашумели ему вслед. – Мы тебе еще доложим! Играй, дядя Витя!

Бородатый «дядя Витя» ударил по струнам банджо, а его молодой напарник поднял к небу саксофон и заиграл нечто такое победное, что толпа знатоков опять расхохоталась и зааплодировала, а кто-то рядом со мной сказал:

– Во дают! «Я зарою свой меч и щит там, где река журчит». Американский антивоенный гимн!

Я вышла из толпы и пошла по Арбату дальше. За спиной у меня еще звучали победные рулады саксофона. Но я чувствовала себя почти как сбежавший сержант. На кой черт я вообще пошла в милицию? Кому нужна наша работа? Эти люди хотят слушать музыку, есть чебуреки и флиртовать на улицах. И им плевать, что завтра убьют Горячева. Вся страна сейчас как Киевский вокзал: все толкутся в зале ожидания, обсуждая, что нет ни мяса, ни поездов, ни презервативов и вообще неизвестно куда ехать…

Но почему-то теперь, на сытый, что ли, желудок, я уже не испытывала к Ларисе такого мстительного чувства, как час назад. В конце концов я сама виновата. «На вас, Анна Александровна, я рассчитываю особо, – сказал мне Горячев. – Вы уж поберегите мне жену. Даже если она не всегда владеет собой. Пожалуйста, считайте, что это моя личная просьба».

Мне сказал, лично! А я… «Ты и есть сегодняшняя Россия. Богу не молишься, служишь властям и живешь не душой, а маткой». Дурак ты, Саша! Да и если вы развалите эту систему, то кто же удержит этих носильщиков, грузчиков, солдат, вокзальных шлюх и парней с бирками «Миша, дай порулить!» – кто удержит их от того, чтобы грабить и насиловать уже в открытую?! Да вы только дайте свободу этому носильщику со стальной бляхой и – б… я буду! – он вас же первых и удавит, и в парадняке трахнет, и с жутким смехом оберет до нитки. На хер ему ваша демократия? Что ему с ней делать? Вот я получила свободу! Сняли с меня погоны и дали свободу – коленкой под зад! «Я зарою свой меч и щит» – а что я без моего милицейского меча? Кто я теперь? Мне даже «Серенада Солнечной долины» не в радость…

Так, разговаривая сама с собой, я, сама не знаю как, вдруг оказалась на улице Гашека и свернула в пустой и темный двор гостиницы «Пекин». Наверно, это пошло – сказать, что меня, как преступника, притянуло на место преступления. Я не совершала никаких преступлений – ну, трахнулась с мальчиком, в которого влюбилась. Боже мой! Нет, не это привело меня под окна гостиницы «Пекин». А – фонарь! Точнее, пустой и круглый абажур светильника, который висел на столбе, раскачиваясь от легкого ветра. Всего несколько часов назад я выкрутила лампу из этого фонаря, но теперь и эта единственная улика исчезла.

Я топталась под фонарным столбом. Так наши служебно-поисковые собаки, потеряв след преступника, возвращаются на место преступления и кружат у начального следа. Да, все-таки что-то есть в моей крови от моей собачьей профессии, и это «что-то» не отнять у меня с погонами и не выбить, даже если бить меня кирзовыми сапогами…

А за окнами гостиницы шла своя жизнь: кто-то задергивал шторы, кто-то брился у зеркала, а в «моем» 512-м номере было черно. Ах, как тонко он улыбнулся, этот Белоконь, когда уходил из номера 512! И как замечательно я расквиталась с ним на Киевском вокзале! Ну, если не замечательно, то хоть как-то…

Я топталась под пустым фонарем и думала о том, что разгадка похищения американской гадалки все еще скрывается на Кабельной улице, в общежитии номер 9, где живут шофер автокрана Николай Чарыто и электрик Вадим Булкин. Но что я теперь могу? Изложить свою идею Гольдину? Но станет ли он со мной говорить? А с другой стороны, не идти же мне действительно в парадняк с носильщиком или подстилкой капитану Белоконю!

Я вышла со двора на улицу, поискала глазами телефон-автомат, вошла в будку и сняла телефонную трубку. Гудок в трубке означал, что телефон работает. Я набрала «02».

– Милиция! – тут же откликнулся женский голос.

– 39–12, – сказала я.

– Соединяю.

И почти без паузы в трубке возник голос Гольдина:

– Алло! Гольдин слушает!

Я молчала.

– Алло! – снова сказал он нетерпеливо. – Майор Гольдин слушает!

– Это я…

– Аня?! – обрадовался и не поверил голос Гольдина. – Ты? Ты?

– Да, я, – сказала я сухо, чтобы не дать ему повода приглашать меня в кабак, как Белоконь. – Мне нужно вам что-то сказать.

Но Гольдин не обращал на мой сухой тон никакого внимания.

– Ты где? Ты еще в Москве? – кричал он радостно.

– Да. Еще… У меня нет денег на билет. Но дело не в этом. Мне нужно вам что-то сказать. Срочно. Но не по телефону. Это важно…

– Старушка, я сейчас по дороге во Внуково! Мы через полчаса улетаем в Красноярск. Ну, ты понимаешь – с кем… А где ты? На вокзале?

– Нет, у площади Маяковского.

– Слушай, знаешь что? Запомни адрес: улица Красноармейская, 5, квартира 17. Езжай туда.

– А кто там?

– Никого. Это моя квартира. Можешь располагаться, я позвоню тебе из Красноярска.

– Но как же я открою?

– Не смеши меня, следователь! Там английский замок… Извини, я больше не могу говорить. Запомнила? Метро «Аэропорт», улица Красноармейская, 5, квартира 17. Я позвоню из Красноярска. Бай!

И – гудки отбоя.

«Вот так, Ковина, – сказала я себе. – Теперь у тебя в Москве сразу две квартиры. Одна где-то на Фрунзенской, а вторая на Красноармейской».

24

21.30

Английский замок я открыла заколкой для волос. Все наши квартирные замки можно открыть гвоздем, заколкой для волос, спицей для вязания – потому у нас такое зверское количество квартирных краж. Но промышленность иных замков не делает…

На лестничной площадке было еще четыре двери, и за каждой из них – громкие голоса, треск телевизора, детский плач или музыка.

Это нервировало: в любую секунду кто-нибудь мог высунуться и застать меня, прямо скажем, за странным занятием. Но – обошлось.

Я вошла в квартиру, и в лицо мне пахнуло густым запахом табака. Нащупав на стене выключатель, я включила свет. Крохотная прихожая со стоптанными тапочками и офицерской плащ-палаткой в стенном шкафу, затем – маленькая кухня с газовой плитой, холодильником «Минск», немытой посудой в раковине и лампочкой без абажура… На обеденном столике пепельница с окурками, кипа газет и пустые бутылки из-под вина, водки и кефира. И под столиком – «Труд», «Огонек», «Московские новости», картонные коробки из-под «Opal». Слева дверь в туалет и душ, а справа – комната с потертым ковром на полу и книжными полками во всю стену. Цветной телевизор «Рубин» и, конечно, радиоприемник «ВЭФ», диван-кровать не застелена, на стене портрет Хемингуэя и всюду «Московские новости» и другие газеты, а возле двери на балкон – гантели и пепельница с окурками. Короче, типичная холостяцкая квартира.

Я открыла дверь на балкон и прошлась по комнате, осваиваясь. На подоконнике пыль и на телевизоре тоже…

Я сняла плащ, повесила его в прихожей на вешалку и там же, рядом с плащ-палаткой, обнаружила ситцевый кухонный передник с мелкими цветочками, явно женский. Усмехнувшись, я нацепила передник и пошла на кухню мыть посуду. Но едва я включила воду, как рядом, на столике под газетами, загремел телефон. «Гольдин еще не мог долететь до Красноярска, – подумала я, – и, значит, это не мне». Я стояла и слушала звонки – один… второй… третий… пятый… восьмой. После десятого звонка я осторожно сняла трубку и тут же услышала:

– Черт, я думал, ты уже никогда не ответишь!

Это был Гольдин, он сказал нетерпеливо:

– Алло! Это ты? Отвечай!

– Я, я! – ответила я поспешно, пытаясь дотянуться до кухонного крана, чтобы закрыть воду.

– То-то… – Он тут же успокоился. – Ты что, посуду моешь?

– Ну…

– Молодец. Значит, так. Ты сказала, что ты без денег. Деньги у меня в шкафу, шестой том Пушкина. Если еще что нужно – постучись к соседям в пятнадцатую квартиру. Скажи, что ты моя племянница из Полтавы. Они, конечно, хрен поверят, но это не важно. Запасной ключ от квартиры в кухонном шкафчике, за банками с кофе. Ты кофе любишь?

– Еще бы!

– Пей на здоровье, не стесняйся! Что еще? Да! Самое главное: никуда не уезжай до моего приезда! Поняла?

– А когда вы приедете?

– А черт его знает! Это от Куркова зависит, ты же знаешь. Но ты не падай духом, я постараюсь твое дело уладить. Если… Ну, ты понимаешь – если мы все уцелеем, конечно. А теперь – чао! Вопросы есть?

– Есть…

– Ну валяй, у меня только одна минута!

– Но это не по телефону!

– Ты что-то надыбала?

– Кажется, да. Но я не могу по телефону!

– Я понял. Но я же тебе сказал: не падай духом! Это приказ! Ясно?

– Ясно, товарищ майор!

– О’кей, старлей! Выше нос! Целую!

– Счастливо…

Я медленно положила трубку. Вот жид! Еврей, а такой замечательный. Даже кофе не пожалел. Но как мне понимать «не падай духом»? Тянуть свою ниточку? Но я ж теперь разжалованная, мне сам Власов погоны оборвал!

Я открыла кухонный шкафчик и ахнула – там стояли аж три банки растворимого кофе!

Через минуту во всей квартире ярко горел свет, «ВЭФ» гремел европейским джазом, по экрану «Рубина» носились футболисты «Спартака» и «Крыльев Советов», а следом за ними летела скороговорка спортивного комментатора. И в том же джазовом темпе я мыла на кухне посуду и пепельницы, пылесосила ковер, перестелила постель, сложила все газеты и журналы в одну аккуратную стопку, а пустые бутылки вынесла на балкон. Короче, привела в божеский вид всю квартиру, даже туалет, совмещенный с ванной. В этом туалете, в шкафчике под зеркалом, лежала женская косметичка – явно забытая кем-то из пассий Гольдина. Я изучила ее содержимое – сухие остатки польских теней для век, немного пудры в перламутровой пудренице, какие-то румяна…

Управившись с уборкой, я приняла душ и натянула на себя найденную в шкафу гольдинскую ковбойку. Здесь же в шкафу, на вешалке, висели новенький, из габардина парадный китель Гольдина с майорскими погонами, его милицейские брюки и галстуки на резиночках-«удавках», а в бельевом отсеке лежала стопка форменных рубашек, коробочка с милицейской бижутерией – значки, нашивки, старые погоны. Я примерила майорский китель. Застегивается, конечно, не по-женски, а слева направо, но в остальном – почти мой размер, зря я этого Гольдина пигмеем обзывала. Только рукава коротки и в груди туговато. Вздохнув, я повесила китель на место – мне, идиотке, майорский мундир уже не светит, мне б свои звездочки спасти…

Потом я пошла на кухню, чтобы сварить себе кофе, который я теперь наверняка заслужила. И тут из комнаты, из «ВЭФа», до меня донеслось:

«– Вы слушаете радиостанцию „Свобода“ из Мюнхена. Переходим к комментариям последних новостей. У микрофона Лев Ройтман. Два часа назад все вечерние газеты Европы вышли с фотографиями сцены ареста Александра Чижевского – известного московского активиста и одного из организаторов „Демократического Сопротивления“. Сегодня в полдень он был арестован милицией в самом центре Москвы, на площади Революции. Такие газеты, как „Бильд“ в Германии и „Гардиан“ в Лондоне, посвятили Саше Чижевскому большие статьи…»

Надо ли говорить, что я ринулась из кухни в комнату при первом же упоминании Сашиной фамилии?

«– И действительно, – продолжал Ройтман из Мюнхена, – биография этого еще совсем молодого человека поразительна во многих отношениях. Я пригласил в нашу студию людей, которые лично знают Александра либо по совместной диссидентской деятельности, либо сидели с ним в одних и тех же лагерях. Но сначала несколько биографических данных…»

Конечно, я напрочь убрала звук в телевизоре и прибавила в радиоприемнике. То, что приемник Гольдина настроен на самый «вражеский голос» – мюнхенскую «Свободу», это меня не тронуло, кто сейчас не слушает эти голоса, недавно в «Огоньке» сын Хрущева писал, что даже его отец, Никита Хрущев, слушал «Голос Америки» чуть не каждый вечер. Поразило меня совсем иное: оказывается, Саша – мой «глупый мальчик», мой «ангел», мой «демократик» – чуть ли не всемирно известная личность. Я сидела и слушала…

«– Дедушка Саши Чижевского – тоже Александр Чижевский, известный химик и профессор Московского университета, был расстрелян в 1947 году, во время последних волн сталинских репрессий. Тем не менее отец Саши стал крупным партийным функционером и уже в середине семидесятых годов работал в Кремле советником Брежнева по вопросам пропаганды. Таким образом, Саша, как говорят на Западе, „родился с серебряной ложкой во рту“. То есть он с раннего детства жил в роскоши, доступной только кремлевской номенклатуре. А после окончания английской спецшколы он, как большинство детей кремлевских работников, скорей всего пошел бы в Московский институт международных отношений, и уже через пару лет мы бы имели еще одного советского дипломата в Вашингтоне или Нью-Йорке, точь-в-точь похожего на тех нынешних молодых и бойких дипломатов, которые в последние годы охотно и на прекрасном английском рассказывают Тэду Коппелу, Питеру Дженигсу и другим ведущим американских телестанций о так называемой „новой политике Кремля“. Но девять лет назад, в возрасте 12 лет, Саша сам ушел с этого безоблачного пути… – Тут чайник на кухне засвистел таким бандитским свистом, что я подпрыгнула на стуле, бросилась на кухню, но вернулась – прихватила приемник с собой. – …уехал от родителей в Саратов, – продолжал Ройтман про Сашу, – к двоюродному деду по материнской линии – полунищему и слепому инвалиду Второй мировой войны. Теперь я передаю микрофон саратовскому диссиденту Сергею Заманскому, отсидевшему шесть лет в пермском лагере и недавно приехавшему на Запад. Сергей, вы знали Сашу еще по Саратову. Расскажите о нем…»

Глухой и хрипловатый голос сменил напористого Ройтмана.

«– Знаете, – сказал этот голос, – однажды ко мне в квартиру позвонили. Я открыл дверь, увидел – стоит высокий худой подросток. „Вы Заманский?“ „Да“, – говорю. „Я, – говорит, – слышал про вас по „Голосу Америки“. Они сказали, что вы диссидент. А раз вы диссидент, значит, у вас есть Бердяев, Ключевский и другие книги, которые я должен прочесть. Не бойтесь, я вас не выдам даже под пыткой“. Вот так мы познакомились. Но Саша очень скупо рассказывал о своих отношениях с родителями, и у меня было ощущение, что он их стыдится. Знаю только, что они несколько раз приезжали за ним в Саратов, уговаривали его вернуться в Москву, но не уговорили. Больше того, все деньги, которые они присылали ему в Саратов, он отсылал им обратно и жил со своим слепым дедом на крохотную пенсию деда по инвалидности – 37 рублей в месяц. Ну как можно прожить на 37 рублей? Саша в Саратове сразу начал работать – давал уроки английского, физики, и не только своим сверстникам, но и старшим ребятам. А в четырнадцать лет он вообще ушел из школы и работал кем придется – лаборантом, носильщиком на вокзале, собачьим парикмахером – кем хотите! И занимался самообразованием…»

Я стояла на кухне у выключенного чайника и слушала как завороженная, даже забыв про кофе. Нет, не зря, оказывается, я влюбилась в этого Сашу чуть ли не с первого взгляда! В 15 лет он экстерном сдал все экзамены за среднюю школу и получил аттестат зрелости. А в шестнадцать его уже арестовали за самиздат, и прямо в следственной тюрьме он занялся изучением медицины и развил в себе способности лечить людей биополем, руками…

«– Понимаете, в лагере нас практически морили голодом, – рассказывал по радио еще один Сашин знакомый. – Вы не представляете, до чего там доходит! Мы по мусоркам каждый день шарили в поисках картофельных очисток и рыбьей шелухи. Да… И там, знаете, в каждом человеке как бы заостряется самое главное. Кто он? Может он за подачку опера донести, предать соседа по нарам? Или нет… Так вот, в Саше там как бы заострилась его какая-то наследственная интеллигентность. Уголовники даже прозвали его Чеховым… Ну, вы понимаете, какая в лагере санчасть – у фельдшера зеленки не допросишься, даже если ты уже весь чирьями пошел…»

Я поймала себя на том, что слушаю, невольно кивая головой. Да, все правда, я-то бывала в наших лагерях. И в Сибири, и на Урале, и на Украине. Допрашивала уголовников по прошлым делам и принимала участие в поисках беглых. Поэтому все, что рассказывали эти бывшие зеки, для меня не было новостью. Я могла бы кое-что и прибавить к их рассказам. Когда в стране и нормальным людям, и даже детям не хватает продуктов, то кто в такой ситуации думает о питании осужденных преступников!

Лагерь – это не курорт! Пусть работают, пусть вкалывают, пусть выполняют план и тем самым искупают свою вину перед народом!..

Но то, что Саша – мой Саша! – полтора года был в таком лагере, спал на сырых нарах бок о бок с бандитами и педерастами, вкалывал по двенадцать часов в сутки возле гигантских клееварочных чанов и постоянно дышал этой отравой (им не только респираторов, но даже матерчатых повязок не выдают!), а потом еще рылся в мусорной яме возле лагерной кухни в поисках картофельной шелухи – это наполняло мне глаза слезами. Радио рассказывало о том, какой Саша был герой – своими волшебными руками лечил зеков от чирьев, экземы, гипертонии, водянки и всем внушал, что каждый может развить в себе способность лечить биополем… а я видела перед собой совсем другое: промороженную сибирскую тундру в районе Салехарда, зеков с кайлами, долбящих в этой мерзлоте геологические шурфы, и – Сашу среди них! Сашу с распухшими «волшебными» руками, покрасневшими глазами и хриплым кашлем, вырывающимся из его узкой груди. Да, при повторном сроке у нас не жалеют – загонят туда, откуда здоровым не вернешься, уж я-то это точно знаю, я сама такие срока оформляла…

Но как же быть? Как мне помочь ему, как вытащить?

Я сама не заметила, как забегала по кухне, словно тигрица в клетке. Черт возьми, как некстати я довела Горячеву до бешенства! И мальчика – такого мальчика! – подвела под монастырь! То есть он бы и без меня угодил в тюрьму со своими демократами, но если бы я была в фаворе у Горячевых, разве я не вытащила бы его из любой тюряги? А теперь… Но я буду носить ему передачи! Да! Да, я поеду за ним – куда бы они его ни заслали! Я поеду в Сибирь, в Казахстан, на Колыму! Все равно мне в Полтаве уже ничего не светит!

Я поселюсь возле лагеря, устроюсь на любую работу и буду носить Саше передачи, и буду писать за него ходатайства в Верховный суд!..

Но почему нужно ждать до лагеря? Почему я не могу принести ему передачу сейчас – в следственную тюрьму? Конечно! Идиотка, это же так просто!

Я подскочила к книжным полкам, поискала глазами и тут же нашла длинный ряд из двенадцати маленьких светло-коричневых томиков подарочного издания Пушкина – каждый томик был в аккуратной картонной коробочке, как в футляре. Я лихорадочно сняла шестой том, вытащила книжку из коробки, открыла. В книге был конверт, в конверте – деньги. Не так уж много – всего сто двадцать рублей. Нежирно вы живете, майор Гольдин, сразу видно, что взяток не берете, да и с кого вам брать?! Не с Ларисы же Горячевой! Но на передачу мне хватит. А теперь самое главное: найти, в какой Саша тюрьме.

Я сняла телефонную трубку и опять – который раз за сегодня! – набрала «02». В конце концов не мог же Власов по всем отделениям милиции разослать приказ о разжаловании старшего лейтенанта Анны Ковиной и увольнении ее из милиции! Это не так делается, его приказ ушел только в Полтаву…

– Алло, – сказала я в трубку деловым тоном, – это старший лейтенант Ковина, следователь Полтавского угро. Площадь Революции – это у нас в Москве к какому району относится?

– К Свердловскому… – ответила милицейская телефонистка.

– Тогда мне дежурного по Свердловскому району.

– Соединяю.

И в трубке почти тотчас прозвучал мужской голос:

– Милиция. Старший лейтенант Курчаткин слушает.

– Добрый вечер, товарищ Курчаткин. Это следователь Ковина из Полтавского угро. Не в службу, а в дружбу – не окажете ли услугу?

– А что такое? – настороженно спросил голос.

– Да вот у нас ЧП, понимаете. Гоняемся в Полтаве за вооруженной бандой и вышли на одну наводку. И я по этой наводке прилетела в Москву допросить одного человека. Но надо же случиться такому совпадению – оказывается, его как раз сегодня замели в вашем районе, на площади Революции. Чижевский Александр. Не глянете, где он под следствием содержится, а, милый?

– Мы таких справок по телефону не даем…

– Да я знаю! Знаю! Мы в Полтаве тоже таких справок не даем. Но мне его допросить надо срочно! Выручи, старлей!

– А вы что – порядка не знаете? Езжайте на Петровку, к дежурному по городу.

– Да некогда же мне, милый! На Петровке пока заявку оформишь, пока прождешь…

– Ничем не могу помочь, извините.

И – отбой.

Вот сука! «На Петровку»! Как будто я без него не знаю! Но в том-то и дело, что на Петровке – Котов и Белоконь, которого я матом послала. Как же быть, елки-палки?

Впрочем, советские следователи не сдаются! Даже разжалованные! В конце концов в Москве всего три СИЗО – следственных изолятора, в которых держат до суда: «Бутырки», «Матросская тишина» и «Лефортово». И уже через двадцать минут, обзвонив «Матросскую тишину» и «Бутырки», я закадрила дежурного по «Лефортово» капитана Рашидова.

Кавказский человек, он не устоял против моего грудного голоса с глубоким и томным придыханием:

– Рашидов? Знакомая фамилия. Вы, случайно, не кончали Воронежское высшее?

– Нет, дарагая! – отвечал он с кавказским акцентом. – К сожалению, не канчал. Но мне ваш голос тоже зынаком. Ви не были на афицерских сборах в Мытищах? Ви такая високая брюнетка…

Пофлиртовав еще пару минут и почти договорившись о свидании, я сказала, что все зависит от того, как скоро я допрошу Александра Чижевского, арестованного сегодня на площади Революции. Без этого ни о каком свидании не может быть и речи.

– К сожалению, дарагая, у нас его нет, – с явным огорчением сказал Рашидов. – И ни в адной масковской тюрьме ви его не найдете – на это могу сразу паспорить!

– А где же он? На Лубянке? – вырвалось у меня.

– Тоже нет. Теперь политических в тюрьмах не держат. А то из-за этой гласности их родственники каждый день демонстрации устраивали, а иностранцы это на пленку сынимали. А теперь – все, у нас в тюрьмах нет палитических! И – никаких демонстраций, тихо. Даже есть время с интересной женщиной пагаворить…

– Мне ваш голос тоже нравится, товарищ Рашидов! – И я взяла быка за рога: – Давайте так, дорогой: вы мне скажете, где найти Чижевского, и тогда сразу, как только я его допрошу, мы встречаемся. Договорились? – Только я назначаю место! – тут же поспешил Рашидов.

– Конечно! Я не сомневаюсь, что это будет не самый худший ресторан в Москве…

– Гм! – прокашлялся Рашидов. – «Баку» устроит?

– Вполне устроит!

– Завтра в восемь?

– Годится!..

– Теперь бери карандаш, дарагая! Пиши! – уже по-свойски распорядился Рашидов. – По Павелецкой дороге едешь до остановки «Пески». А там спрашиваешь Филановский монастырь. В этом монастыре теперь лечебный изолятор для алкашей. Все ясно?

– Ясно! – тут же прозрела я. – Спасибо, дорогой, целую!

И действительно, до чего же просто – держать политических не в тюрьмах, а в лечебно-трудовых изоляторах для алкашей. Ни один западный журналист не допрет!

День четвертый

Понедельник, 12 сентября 1988 года

25

10.25

В трех продмагах не было ни черта – только кефир, плавленые сырки и консервы «Килька в томате». Еще в двух продавали говяжьи почки и сливы, но за ними стояли такие длинные очереди, что я махнула рукой и поехала на колхозный рынок. Там, озверев от 25 жутких цен и наглости кавказских торговцев фруктами, я купила яблоки, творог, половинку вареной курицы, круг домашней колбасы, плитку шоколада «Молочный» и только к десяти поспела с тяжеленной сумкой на Павелецкий вокзал. Но как назло в расписании электричек оказалось часовое окно, пришлось ждать, прячась от дождя в метро, потому что весь вокзал был огорожен забором – ремонт. Потом – электричка, которая еле тащилась под жалостливые песни молодых и наглых калек:

Я оставил ногу

В Афганистане,

Братьям-афганцам

Я ногу подарил.

Граждане-товарищи!

Русские люди!

Подайте сколько можете

Воинам своим…

Короче, только к полудню я добралась до «Песков», но и тут выяснилось, что три облезлых автобуса, мокнувших под дождем на привокзальной площади, никуда не едут – у водителей обед. Выматерившись, я села в такси – слава Богу, у меня еще оставалась тридцатка.

И теперь косой осенний дождь порывами сек лобовое стекло расхлюстанной «Волги», а грунтовую проселочную дорогу он уже давно превратил в желто-грязное месиво. Но даже и в эту осеннюю мокрятину на окраине поселка «Пески», возле деревянного дома с вывеской «МАГАЗИН» стояла длинная очередь людей, нахохлившихся плащами и дерюжными накидками. Не знаю, чего уж там продавали – тоже, наверно, говяжьи почки…

Разбрызгивая грязь, мы катили мимо, я невольно слушала радио:

«…Сегодня в Красноярск прибыл Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горячев. Поездки товарища Горячева стали традицией после апрельского пленума ЦК. Их цель – познакомиться с положением в стране…»

– А чё ж для этого в Красноярск ездить?! – усмехнулся вдруг молодой шофер такси и показал на очередь под дождем. – Вона! Везде одно г… людям жрать нечего…

Я молча держала на коленях сумку с продуктами. А шофер продолжал:

– Разъездился, бля!.. – сказал он о Горячеве.

На мне не было милицейской формы, и шофер не стеснялся.

Радио между тем сообщало:

«– Красноярск – самый большой город Восточной Сибири, крупнейший центр машиностроения, химии и энергетики. Неподалеку от Красноярска, в селе Шушенское, в конце прошлого века был в ссылке основатель советского государства Владимир Ильич Ленин…»

– Тоже диссидент был, как твой! – бросил мне через плечо шофер. – Только их не прятали по монастырям тогда!

Я изумленно глянула на него. Садясь на станции в такси, я сказала шоферу только два слова: «Филановский монастырь», но, оказывается, тут, в «Песках», нет тайн от народа.

– А откуда вы знаете, что там диссиденты?

– Ну не монахи же! – усмехнулся водитель. – Ни монахов, ни алкашей не возят по ночам в хлебных фургонах! Ты Солженицына читала? В 37-м году в Москве всех арестованных в хлебных фургонах возили. Народ думал: вот хлеба у нас – завались! По всей Москве – туда хлеб везут, сюда! А это людей возили – на пытки и на расстрел. Етти их мать! И сейчас у милиции фантазии не хватает чего другое придумать. И правильно! Зачем? Народ как был быдло, так и остался! Ты на их глазах хоть детей стреляй – они из очереди не выйдут. Как же! Очередь за мылом потеряют!

«– …На центральной площади Михаил Сергеевич Горячев возложил цветы к памятнику Ленину. Здесь же состоялась первая беседа товарища Горячева с трудящимися Красноярска», – сказало радио, а затем на фоне шума толпы прозвучал голос самого Горячева:

«– Дорогие товарищи красноярцы! Давно я хотел приехать в ваш край. Огромный край, товарищи, огромный важный край. Хочу и на юге немножко побыть, и на север слетать. Ну, конечно, и в Красноярске побуду, насколько позволит время. Так, думаю, что буду неделю жить тут…»

«Понятно, – решила я про себя, – Горячев проторчит в Красноярске столько, сколько понадобится Куркову и Власову, чтобы надыбать заговорщиков. Интересно, кто вместо меня привезет в Москву эту сибирскую гадалку?»

Тут впереди, за пеленой дождя, на плешивом холме, показались высокие грязно-белые и без единого креста купола старого монастыря, обнесенного высокой и облупленной каменной стеной. Но дорога шла к монастырю не напрямую, а в объезд какого-то поля с редкими и хилыми колосками. И непонятно было: не то тут уже убрали урожай, не то недавно посеяли.

– А твоего-то за что упекли? – вдруг спросил меня шофер. Но я не стала, конечно, обсуждать свою жизнь с шофером такси и сказала уклончиво:

– Да так… Не знаю…

– Ты не боись, подруга! – улыбнулся он мне в зеркальце заднего обзора. – Я, может, сам диссидент, только скрытый! Твоего-то как фамилия? А?

– Чижевский… – произнесла я невнятно.

– Ка-а-ак?! – изумленно обернулся ко мне шофер.

– Ну, Чижевский… А что?

– Александр Чижевский? – воскликнул шофер. – Да?

Я кивнула.

– Так про него ж вчера все «голоса» трубили! Ну парень! Орел! Нет, есть еще люди на нашей родине! Александр Чижевский! – И он восхищенно крутанул головой. – Надо же – я везу к Чижевскому! Между прочим, я тоже считаю: никакими реформами этот социализм не спасешь. А нужно всю систему менять, абсолютно! – И шофер вдруг оценивающе глянул на меня снова: – А ты ему кто – сестра? Невеста? Или просто по поручению ваших демократов?

– Н-ну… – протянула я.

– Понятно! Это личное! Я заткнулся… – Тут шофер выключил счетчик и повел машину, говоря мне через плечо: – Во-первых, при социализме производительность труда не растет, а падает – это закон! Если я работаю на государство – то я не работаю, а халтурю. Типично! А второй закон социализма – жуткий рост бюрократии. Маркс, Ленин, Троцкий, Бухарин – вроде умные люди были, а все обмишурились на простой вещи: диктатура пролетариата, как любая диктатура, все равно кончается диктатурой чиновников! И чиновники начинают управлять всем – от посевов кукурузы до сочинения музыки. В результате даже такую гигантскую страну довели до краха. Природу отравили, народ споили и обезбожили, а молодежь даже в мирное время нашли где убивать – в Афганистане! И больше всего обидно – за что это нам? Почему история решила этот эксперимент именно в России проводить? Не знаешь? Так я тебе скажу: потому что в других местах у нее бы не получилось! Ага, я этот вопрос изучил. Во Франции была коммунистическая революция? Была. Но французы живо поняли, куда дело идет, и скинули всех этих маратов. В Германии в двадцать первом году была революция? Была. Но даже немцы быстро избавились от коммунистов. А мы – нет. А почему? Потому что мы рабы и болтуны! Дома языком молоть, как я, – это пожалуйста! В очереди за мылом три часа отстоять – вся страна стоит и не пикнет! А таких, как твой Чижевский, чтобы на Красную площадь выйти, – таких на всю Россию раз-два и обчелся! И поэтому никогда у нас не было демократии и не будет! Ты согласна?

Но, даже изумляясь, насколько похожи его рассуждения со словами Саши, я не поддержала разговор. А радио тем временем перешло к международным новостям: прибытие в Москву парламентской делегации Зимбабве, премьер-министра Финляндии Харри Холкери, министра иностранных дел Австрии Алоиза Мола…

– Ни черта не понимаю! – сказал вдруг шофер. – Смотри, сколько народу понаехало – из Финляндии, из Австрии! Это ж заранее было назначено. А Горячев вдруг в Красноярск смылся. Чего вдруг?..

Тут он остановил такси у ворот монастыря, я полезла в сумку за деньгами, но шофер сказал мне категорично:

– Стой! Никаких денег я с тебя не возьму, даже не думай! И назад хоть до самой Москвы отвезу бесплатно. Только и ты сделай для меня милость, а? – Он откинул крышку «бардачка» и вытащил завернутый в газету пакет. – Здесь мне жена бутербродов положила от души – с сыром и с печенкой…

Я невольно сделала протестующий жест, но шофер поднял руку:

– Подожди! Я вижу, что у тебя полная сумка продуктов, я ж не слепой! Но это ты от себя. А это от нас, от народа. Пусть мы рабы и алкаши, но ты отдай ему и скажи: пусть держится. Такими, как Сахаров и твой Александр, мы у Бога наш русский грех отмаливать будем – и Польшу, и Афганистан, и Чехословакию, и Чернобыль, и вообще коммунистов…

Я смотрела ему в лицо. Передо мной было круглое, простое и почти мальчишеское лицо – ну, лет двадцати от силы. Но в этом лице, в этих голубых глазах все было серьезно – и про Бога, и про коммунизм, и про народную русскую вину за Афганистан и Чернобыль. Хоть он и себя назвал рабом и болтуном, но его глаза выражали какую-то новую, неизвестную мне силу, которую я впервые в жизни увидела лишь два дня назад в Саше Чижевском. И я вдруг осознала, что Саша – не одинокий странный чудак, а что есть среди людей какое-то иное отношение к жизни. Не газетно-показушное, как на политзанятиях, и не жлобско-нахрапистое, как в очередях за колбасой, и не двуличное сочетание того и другого – сочетание, которым, как материнской утробой, определена вся наша жизнь. Нет, оказывается, есть и что-то другое, о чем я даже не подозревала еще два дня назад…

И все-таки мне – старшему лейтенанту милиции – было странно и дико брать бутерброды у этого антисоветчика. Но – пришлось.

– Спасибо… – сказала я, опуская глаза, и вышла из такси в дождь, к монастырской калитке с линялой вывеской:

«ЛЕЧЕБНО-ТРУДОВОЙ ИЗОЛЯТОР НОМЕР 6389 ГУ ИТУ МВД СССР»

26

13.20

Я представляла, как изумился Саша, когда караульный открыл дверь камеры и крикнул:

– Чижевский, на свидание с невестой!

И пока в дежурке под музыку из «Меридиана» какой-то сержант из вохры проверял мою передачу – разрезал колбасу, протыкал творог, разламывал хлеб и шоколад, – Сашу, думала я, вели по гулким монастырским коридорам вдоль бывших келий, а ныне – камер. В качестве следователя я не раз бывала в таких монастырях, превращенных в тюрьмы или изоляторы, и легко представляла себе сырые темные камеры с потрескавшимися сводчатыми потолками, холодные, в разводах зеленой плесени стены длинных коридоров и ступени каменных лестниц, стоптанные подкованными сапогами конвоиров. И мне казалось, что я вижу, как идет по этим коридорам Саша – высокий, прямой, худенький. Конечно, как опытный зек, он должен был и вида не подать, что не знает, к какой такой невесте его ведут. А сзади Саши, позвякивая ключами от камер, движутся конвоир и дежурный офицер, перед которым я только что разыграла истерику. Да, истерику, потому что понимала: добиться свидания с Сашей можно только, если взять дежурного по изолятору на арапа. Что я и сделала.

– Его нет ни в одной московской тюрьме! – кричала я в караулке. – Я объехала все тюрьмы, и я точно знаю: он у вас! А если вы мне его сейчас не покажете – значит, вы его убили! Да! И я немедленно позвоню всем западным корреспондентам! Я прямо Тэтчер позвоню, клянусь! Пусть она связывается с Горячевым! И мы завтра же выйдем на демонстрацию в Москве, и нас поддержит весь мир, мы вынесем это на ООН. Говорите: вы его убили? Убили? Да?

Я знала, на что била. Конечно, охрана монастыря уже в курсе того, что вчера о Чижевском говорили все радиостанции мира, – скорей всего они тут сами слушают эти передачи по «Меридиану». Поэтому моя угроза связаться с инкорами и даже с Маргарет Тэтчер не прозвучала для них невыполнимой. Но кто же у нас не знает, как Горячев уважает Маргарет Тэтчер! Если она действительно позвонит ему из-за Саши…

– Ладно! Хватит орать! Психопатка! – сказал мне дежурный офицер. – Сейчас я приведу его…

Но Сашу ввели не изнутри монастыря, как я себе представляла, а через наружную дверь в дежурку. Просто открылась дверь во двор монастыря, и в комнату, пригнув под низкой притолокой совершенно мокрую голову, вошел Саша – в мокрой спецовке х/б, надетой на ту самую – мокрую теперь – шерстяную тенниску, в которой его арестовали, в мокрых вельветовых джинсах и в своих насквозь промокших грязных туфлях.

– Ты откуда? Ты не в камере? – вырвалось у меня.

Он улыбнулся так просто, словно и не удивился моему приходу:

– Это же лечебный изолятор. Нас поставили чистить выгребные ямы. Трудотерапия!

– Прекратить разговоры о режиме! – вмешался вошедший за Сашей дежурный офицер, снимая и шумно стряхивая плащ-палатку. – Только о личном!

– Вы не имеете права до суда использовать арестованных на принудительных работах! – сказала я.

– Не п… – пренебрежительно отмахнулся офицер, полагая, что и так сделал для меня слишком много: дал свидание с женихом. И вдруг пристально поглядел на меня и на Сашу, словно сравнивая нас. А потом сказал удивленно: – А ты же старше его! У вас есть документ из загса?

– Свидетельство из загса у меня дома! – поспешно вмешался Саша и тут же подошел ко мне, насмешливо спросил офицера: – Обнять можно невесту?

– Нервная она у тебя, разоралась тут! – проворчал офицер, все еще глядя на нас с подозрением.

Саша, чтобы убедить офицера, что я действительно его невеста, поднял меня на мокрых руках и поцеловал прямо в губы.

– Ну ладно! Хватит, хватит! – ворчливо приказал офицер. – Расцеловались!

И тут я разревелась – но как!!! Даже вчера, когда Лариса выгнала меня из «Пекина», а Власов сорвал с меня погоны, я не плакала. А тут… словно внутри меня рухнули наконец какие-то стены и я – прозрела. Так грешникам в храме Божьем вдруг открывается Божий свет, так женщину вдруг осеняет сознание, что она нашла единственного в мире мужчину. Но – эта дежурка, эта вохра, эти чугунные дверные решетки и стальные лязгающие засовы – я вдруг поняла, что сейчас, через минуту они отнимут его у меня! И я ли не знала, какая дорога предстоит ему, я ли не видела все эти тюрьмы-пересылки, лагеря, зоны, бараки, камеры, СИЗО…

Господи! Они потащат его по этой грязи, вшам, педерастам, голодным режимам, садистам-надзирателям…

Судорожно целуя Сашу в глаза, щеки, в шею, я рыдала совсем как та девчонка на Киевском вокзале, которая провожала мужа в Афганистан.

– Кончай! Кончай! – орал на меня дежурный офицер. – Кончай, мать твою! Ну страна! Все какие-то чокнутые стали!

А сержант-вохровец, как тот прапорщик, отдирал меня от Саши, говоря:

– Вот бабы!..

Действительно, я и сама не подозревала, что если лишить меня милицейского мундира и погон, то под этой офицерской личиной окажется совсем простая русская баба.

27

17.30

«– Факт остается фактом, товарищи: и в народе есть иждивенчество, – говорил Горячев. – Смотрите, сколько брака продолжает идти, и это в условиях реформы!

И опять у нас зарплата будет расти, а товара – нет. Но кому они нужны, эти деньги, если… Отпечатать мы много можем, на это мы бумагу найдем!..»

Толпа красноярских рабочих, окружавших Горячева и его свиту на каком-то заводе, ответила на эту шутку сдержанным хмыканьем, отнюдь не просветившим их хмурые лица. И вообще, Господи, как разительно отличаются серые, небритые, вымотанные лица наших трудящихся от свежих и округлых лиц наших вождей! А одежда – лучше не сравнивать! Народ в каких-то ватниках, стеганых телогрейках…

«– Я вот слышу, мне говорят: „Михаил Сергеевич, ну надо решительнее, надо жестче и быстрее проводить перестройку. Нельзя ли, мол, ускорить?“ – продолжал Горячев. – В общем, надо, конечно. Надо делать, чтобы перестройка шла…»

Слушая телевизор, я вытащила из шкафа парадный китель Гольдина и сняла с него майорские погоны.

«– …но шла везде, – говорил Горячев. – На вашем предприятии, на другом, на третьем. Перестройку не сделаешь только в Кремле, в ЦК. Поэтому вы уж давайте, беритесь. А то у нас такая ситуация: прежде всего центр виноват, правительство…»

В коробочке с бижутерией я нашла старые погоны Гольдина с тремя звездочками старлея и прикрепила их к кителю. Это была самая легкая часть моей затеи. А самая кропотливая была впереди – переставить пуговицы с правой стороны кителя на левую, прорезать лезвием новые петли и обметать их вручную…

«– В конце концов, это уже надо сказать, и в правительстве идут крупные изменения. Очень крупные. И серьезные…» – продолжал по телику Горячев.

Я замерла, откусывая нитку. Неужто проболтается о готовящемся на него покушении? Поразительно все же, как человек, даже уехав за две тысячи километров и говоря о совершенно, кажется, посторонних вещах, выдает то, о чем думает! Я сидела напротив телика, аккуратно обметывая новые прорези-петли на кителе Гольдина, и ловила в словах Горячева все, что было связано с его внутрикремлевской борьбой.

«– Только вопросы надо ставить по-деловому, а не пугать нас, – сказал он. – Чего ж нас пугать? А то кое-кто кричит: провалилась перестройка, не идет перестройка, ничего не дает перестройка!..»

Интересно, кто же это в Политбюро пугает Горячева и даже кричит на него?

«– А я говорю: давайте разбираться! Конечно, самый острый вопрос – продовольствие. Особенно – мясо. Потому что все остальные вопросы, если бы было мясо, они, собственно говоря, малы…

– Да вы зайдите в наши магазины! – вдруг крикнула Горячеву какая-то женщина. – Ничего нет! Полки пустые!

– Везде одни очереди! – крикнули сбоку. – За мясом, за колбасой, за всем!»

«Да, – подумала я, – если бы ты накормил народ мясом, никто бы не посмел на тебя кричать или заговоры против тебя плести! А когда палка колбасы стоит три дня работы!..»

«– Понимаю вас, знаю, – ответил Горячев. – Мне уже тоже высказывали, что у вас и с овощами трудновато, и с картошкой, и молока нет…»

Толпа загудела выкриками, еще одна женщина лет пятидесяти, в ватнике, пробилась вперед:

«– Можно мне вам вопрос задать?

– Конечно», – сказал Горячев, а я обратила внимание на Ларису в правом углу телеэкрана. Ее лицо замерло в напряжении.

«Да, – подумала я, – у нее действительно бывают ситуации – не позавидуешь!»

«– Сейчас началось это… развитие кооперативов, – сказала женщина в ватнике. От волнения ее голос осекся, но она взяла себя в руки: – И молодежь не хотит на заводах работать. Говорят, очень тижало работать. В кооперативы уходют. А у нас заработки тут, я не буду скрывать, у меня 280 рублей. Но чего на это укупишь-то? Мясо в коопах не укупишь – кусается. И вот мы боимси, что останутся наши заводы без силы через эти кооперативы. Это, конечно, хорошая инициатива чья-то, но…

– А чья это инициатива? – перебил ее Горячев.

– Ну, я не знаю… – смутилась женщина. У нее было простое сибирское лицо, и по этому лицу было ясно видно, кого она винит в создании кооперативов.

– Знаете, знаете! – настаивал Горячев. – Скажите чья.

– Центрального Комитета, наверно… – дипломатично сказала женщина.

– Владимира Ильича Ленина! – сказал Горячев, и все вокруг засмеялись. – Вот это инициатор главный!»

Лариса – я увидела – облегченно улыбнулась, но женщина в ватнике оказалась из твердых сибирских орешков, не сдалась.

«– Нет, – сказала она. – У Ленина кооператор сам должон хлеб на продажу ростить…

– Да, – подтвердил Горячев. – Сам вырастил и сам продал.

– А наши что делают? – осмелела женщина. – У государства покупают, а с меня втридорога берут…

– Они беляши пекут, а мясо для беляшей скупают в магазинах! – крикнул сбоку какой-то мужчина.

– Мыло из-за них пропало! Они мыло скупили, переварили в форме игрушек и продают в пять раз дороже!..»

Наконец я справилась с петлями на гольдинском кителе и даже ухитрилась поставить пуговицы чуть наискось, чтобы китель не жал мне в груди. А следы от пуговиц на правой стороне кителя я затерла ногтем и рукавом.

«– Поэтому, значит, дело не в кооперативе! – сказал Горячев рабочим, умело поворачивая разговор в нужное ему русло. И стал объяснять: – В ГДР кооперативы пользуются теми же ресурсами, что и государственные предприятия. Вот, наверно, надо посмотреть и нам. Надо делать так, как это во всем мире, понимаете. Вот я вам скажу, нормально нам нужно услуг бытовых на 110–120 миллиардов рублей в год, а сейчас мы имеем знаете сколько? 40 с небольшим. В три раза меньше того, что нужно. Как же так? Тогда, спрашивается, зачем я буду зарабатывать деньги, если я не могу их отоварить? Что ж это, пустые бумажки?..»

В бельевом шкафу у Гольдина лежала стопка милицейских рубашек. Поглядывая на телеэкран, я прогладила одну рубашку и надела. Тоже жмет в груди, но терпеть можно. Если у вас всего – и продуктов, и одежды, и бытовых услуг в три раза меньше, чем нужно, то, Господи! – когда же все наладится? Через сто лет?

«– И нам надо будет так подходить, – продолжал втолковывать народу Горячев, – у кого больше труда, кто больше таланта прикладывает, больше ума – тот больше зарабатывает, и у него больше возможностей услуг получить…»

«Сейчас! – сказала я мысленно Горячеву. – Да у нас удавятся, если сосед будет лучше жить! В Полтаве один мужик озеро взял у колхоза в аренду и карпов развел, продавал на рынке. Причем всем своим соседям он этого карпа за полцены продавал, а они все равно ему озеро отравили. Сами без рыбы остались, но зато – чтоб сосед не богател!..» И вдруг я поймала себя на мысли, что именно об этом говорил мне Саша. Только у него это звучало умнее: мол, реформы Горячева социально поляризовали наше общество. Но у меня какой выбор? Или спасать своего Сашу и ради него – тебя, Михаил Сергеевич, с твоей дурацкой перестройкой, или ехать за своим Сашей в сибирский лагерь…

Слава Богу, что вчера моя форменная милицейская юбка была на мне, а не в чемодане, который у меня свистнули на Киевском вокзале. Юбку из гольдинских брюк я бы уже точно не смогла сделать! Надев свою юбку, китель Гольдина и перепоясавшись его ремнем с кобурой, я переложила из сумочки в кобуру свой «ПМ» и прошла в туалет. Другого зеркала, кроме как в туалете, в квартирах у холостяков не бывает. Из зеркала на меня смотрело строгое лицо советского следователя милиции, но я еще двадцать минут наводила марафет, пользуясь чужой косметикой и разбавляя слюной польские засохшие тени для век.

Между тем репортаж из Красноярска по телику закончился, и тот самый диктор Кириллов, которого я встретила вчера в вестибюле гостиницы «Пекин», перешел к другим новостям:

«– Не менее сорока жителей Ямайки погибло от урагана „Гилберт“. Разрушены сотни домов, тысячи деревьев вырваны с корнем, залиты водой дороги, и десятки тысяч людей остались без крова…»

Черт возьми, ведь и этот ураган был в предсказаниях американской гадалки и как раз на сентябрь! Так можно ли бороться с роком? Впрочем, спокойно, Ковина, спокойно! Если нет сообщений про запуск Израилем своего спутника, значит, что-то все-таки можно… Пусть Горячева, Власов, Курков и Белоконь уже списали тебя со счетов – это ничего, нет худа без добра! Зато теперь никто не висит у меня на хвосте и не дергает телефонными звонками. Нет слежки, филеров, оперов. Так вперед! Старший лейтенант милиции Анна Ковина выходит на свое последнее дело! От этого дела зависит все в ее жизни – карьера, офицерское звание, и – Саша! Если я выиграю, если я найду эту чертову американку… «я зарою свой щит и меч там, где течет ручей»! Почему не звучит победный марш? Свободный следователь Анна Ковина продолжает расследование по факту исчезновения американской гражданки Стефании Грилл из московской гостиницы «Пекин». По личной просьбе Михаила Сергеевича Горячева.

28

18.45

Я вышла из метро на станции «Авиамоторная» и спросила у кого-то, где тут Кабельные улицы. Оказалось, что до них пешком несколько кварталов, но, по счастью, дождь кончился, и, обходя лужи, я зашагала, оглядываясь по сторонам.

Здесь, на рабочей окраине Москвы, совершенно не было ощущения того, что ты в столице. Старые заводики с коптящими трубами, какие-то мастерские, заборы, кирпичные дома сталинских времен, обшарпанный кинотеатр «Факел», разбитая мостовая, бетонные «хрущобы», трамвайные рельсы. «РАБОЧЕЕ ОБЩЕЖИТИЕ ЗАВОДА МЕХКОНСТРУКЦИЙ», «ОБЩЕЖИТИЕ ЛАМПОВОГО ЗАВОДА», «ЖЕНСКОЕ ОБЩЕЖИТИЕ КАБЕЛЬНОГО ЗАВОДА»… – читала я вывески на 1-й Кабельной. Конечно, шумней всего было в женском общежитии, оттуда вместе с всплеском скандала и музыки прямо на тротуар грохнула из окна пустая бутылка. И чем дальше я шла, тем сильней становилось ощущение, что я попала на свою полтавскую территорию. В сумерках из каждого окна пахло тушеной капустой и неслась или скороговорка футбольного комментатора, или пьяный скандал, или «голос из-за бугра»…

Тут я обратила внимание на одну странность. Встречных прохожих не было, а все, кто выходил из подъездов домов и общежитий, шли в одну со мной сторону. В одиночку, парами или компаниями по нескольку человек все направлялись туда же, куда и я, – к 6-й Кабельной улице. При этом почти все мужчины – не старше двадцати пяти, в гимнастерках без погон и с боевыми орденами на груди – Красного Знамени, «За отвагу». Короче – «афганцы». «Наверно, на танцы идут, – решила я и ускорила шаг. – Не упустить бы Чарыто и Булкина, ведь они тоже могут уйти на танцы».

На 6-й Кабельной было куда светлее, чем на предыдущих улицах, а народу – просто толпа. Большое шестиэтажное здание рабочего общежития номер 9 светило всеми окнами, а особенно ярко было в широченных окнах первого этажа, за которыми угадывался спортивный зал – там были видны баскетбольные кольца и какие-то плакаты. У парадного входа «афганцы» проверяли билеты, быстро и четко пропуская в общежитие людской поток. Я приготовила свои «корочки».

– А билет? – сказал мне «афганец»-контролер. На его гимнастерке рядом с орденом Красного Знамени был значок с Георгием Победоносцем.

– Я из угро. Мне не нужны ваши танцы. Может, вы знаете Николая Чарыто или Вадима Булкина?

– У нас тут не танцы, – усмехнулся он, оглянулся и позвал высокого парня с медальным профилем и двумя орденами на гимнастерке: – Коля! Эй! Чарыто!..

Но тут все вокруг пришло в движение, послышались голоса: «Едут! Едут!» – и издали, из-за угла, вынырнул кортеж машин – две серые «волги» и три темных «жигуленка». Парень с медальным, как с плаката, лицом исчез, «афганцы» властно разделили толпу надвое, образуя свободный проход к общежитию. Меня вместе с толпой оттеснило к стене, а кортеж машин въехал прямо в живой коридор и остановился у подъезда. Из первой машины выскочили несколько дюжих парней, одетых в черные косоворотки с вышитыми на груди серебряными колоколами. Они плотно окружили вторую «Волгу», и только тогда из этой машины вышел невысокий, поджарый мужчина лет пятидесяти с острым лицом и коротким ежиком седых волос.

Брюки заправлены в армейские сапоги, а на плечах пиджак со значком-колоколом.

Окруженный кольцом молодых телохранителей, мужчина, ни на кого не глядя, быстро взбежал по ступенькам парадного входа в общежитие. Толпа сомкнулась и хлынула за ним, и меня вместе со всеми внесло в общежитие, а оттуда по коридору – в спортивный зал, который был битком набит народом. И только теперь, при виде плакатов и транспарантов, развешанных на стенах, я стала понимать, на какие «танцы» я попала.

«КАЗНИТЬ КАГАНОВИЧА – ПАЛАЧА РУССКОГО НАРОДА!»

«ДОЛОЙ МАСОНОВ И СИОНИСТОВ – ТАЙНЫХ И ЯВНЫХ ВРАГОВ ПЕРЕСТРОЙКИ!»

«РУССКАЯ ЗЕМЛЯ – ДЛЯ РУССКИХ! ВСЕХ ИНОРОДЦЕВ – ВОН!»

«ОТ ТРОЦКОГО ДО ГЕЛЬМАНА – СЕМЬДЕСЯТ ЛЕТ ТАЙНОЙ ТИРАНИИ СИОНИСТОВ И МАСОНОВ!»

Пока я читала эти призывы, стоя в проходе забитого до отказа зала, мужчина, приехавший в «Волге», уже оказался впереди у трибуны, а какая-то женщина в строгом сером костюме объявила со сцены в микрофон:

– Друзья! Тише!.. Начинаем наш очередной вечер-дискуссию на тему «Перестройка и новое мышление». Сегодня почетным гостем нашего собрания является член Центрального Совета патриотического общества «Память», доктор исторических наук Василий Иванович Окулов. Предоставляю ему слово. Прошу вас, Василий Иванович…

Конечно, я не собиралась стоять тут и слушать какого-то лектора из «Памяти» и уже повернулась, чтобы пробиться к выходу, но тут заметила, что Николай Чарыто – тот самый высокий парень с медальным профилем и орденской колодкой на гимнастерке – сидит впереди, сбоку от трибуны, на подоконнике. А рядом с ним – еще несколько «афганцев». Но пробиться мне сейчас к нему через весь этот зал было делом немыслимым. Пришлось остаться на месте и не спускать с него глаз, чтобы не потерять его снова.

Между тем Окулов подошел к трибуне, его телохранители в черных рубашках устроились рядом. Переждав волну аплодисментов и окинув зал одним быстрым взглядом, Окулов энергично сказал в микрофон:

– Дорогие соотечественники! Братья и сестры! Уважаемые воины-ветераны! В эти критические для нашей Родины дни у нас нет времени для пустых речей. Поэтому позвольте сразу перейти к сути. Я представляю здесь Центральный Совет патриотического общества «Память», которое, как вы хорошо знаете, подвергается сейчас усиленной травле со стороны КГБ и органов печати, захваченных людьми, которые присвоили себе право именоваться «защитниками перестройки». В чем они нас обвиняют? Я буду называть вещи своими именами. Они обвиняют нас в антисоветизме, в разжигании так называемой расовой дискриминации против лиц еврейской национальности. За это они публично именуют нас черносотенцами и даже фашистами…

Негромкий ропот и несколько выкриков «Позор!», «Да здравствует „Память“!» прокатились по залу, хотя и без особого, честно сказать, энтузиазма. Я заметила, что Чарыто и те, кто сидел с ним на подоконнике, не столько смотрели на докладчика, сколько следили за реакцией зала.

А Окулов переждал секунд пятнадцать и поднял руку:

– Друзья-патриоты! С этой трибуны и со всех остальных трибун я ответственно и категорически заявляю: да, мы – антисионисты! Но сравнивать нас с фашистами – подлость и позор! Фашисты сжигали людей в газовых камерах – разве мы требуем этого? Нет! Мы говорим: Россия – для русских! Все! Ничего больше!..

Снова гул и отдельные выкрики: «А это правильно!», «Давно пора!»

Окулов, чуть улыбнувшись, продолжал, повысив голос:

– А какой еще лозунг может быть у русского патриотического движения? Неужели: «Россия – для немцев? Или – для киргизов? Или – для евреев?»

Зал ответил хохотом.

А Окулов подождал и вдруг подался вперед, к микрофону:

– Нет! Это не смешно! Вот уже больше семидесяти лет в России нет русского правительства! Нет русской конституции! Нет русской партии – даже коммунистической! Смотрите: в каждой республике есть своя конституция и свой Центральный Комитет Коммунистической партии ЭТОЙ республики. У казахов – ЦК Казахстана. У грузин – ЦК Грузии и так далее – вплоть до эстонцев и литовцев. И только у нас, русских, нет ничего! Или я ошибаюсь?

– Так! Правильно!.. – весело откликнулся зал, и я увидела, как впервые улыбнулся и Николай Чарыто. Улыбка у него была мягкая, как у девушки.

– А почему же у нас нет русской партии? – спросил Окулов. – Я вам скажу почему! Потому что кому-то очень нужно, очень хочется, чтобы у нас, русских, навсегда отбило национальную память и национальную гордость! Вот почему! И отбило! Да, отбило, если мы за семьдесят лет ни разу не вспомнили о том, что страна в первую очередь – наша, русская, а уже потом – узбекская или еврейская!

– Нет! Неправда! – завопил зал. – Мы помним! Неправда!.. – И даже застучали ногами – публика тут была молодая, жесткая и явно злая на постоянные проповеди взрослых учителей и наставников.

Но Окулов стукнул кулаком по трибуне и крикнул в зал:

– Нет, правда! Правда, братья мои! Горькая, но правда! Многие из вас в Афганистане смотрели в глаза смерти, так имейте же силу посмотреть в глаза своей опохабленной Родины! Где наша с вами российская газета? Хоть одна? У нас издаются тысячи газет: «Правда Украины», «Правда Востока», «Бурятская правда» и даже «Пионерская правда»! А где – я вас спрашиваю – наша с вами «Русская правда»?! Чтобы в ней звучал голос русского человека! Где учебник российской истории? Где наша русская Академия наук? Где наша русская коммунистическая партия, наконец?

Зал озадаченно загудел пересудом:

– А верно… а действительно… Во дает!..

Чарыто удовлетворенно кивал головой.

– То-то! – сказал Окулов залу, он был явно умелым оратором – он провоцировал зал на спор, и тут же этот спор выигрывал, и вел аудиторию дальше: – Но как же это произошло? Как случилось, что мы, 170 миллионов русских людей, вдруг забыли о том, что мы русские? И живем – без своих газет, клубов, церквей и русских священников! Кто совершил над нами эту операцию амнезии – лишения нас памяти и национальной гордости? Неужели мы сами? Неужели мы своими руками вскрыли себе черепные коробки и вышибли у себя мозги? Нет! Так не бывает, и так, конечно, не было! Сегодня, когда партия и правительство взяли курс на правдивое освещение истории, мы говорим открыто и гласно: нет, это не мы сделали себе операцию национально-исторической амнезии! А кто же тогда? А вот кто! Вот неумолимые цифры: в 1917 году, сразу после революции, из двух тысяч красных комиссаров и руководящих работников первого советского правительства одна тысяча восемьсот тридцать человек – лица нерусской национальности! Троцкий, Свердлов, Зиновьев, Каменев, Рыков, Литвинов, Ярославский, Радек…

– Ясно, хватит! – нетерпеливо крикнули из зала.

– Нет, неясно! – сказал Окулов. – Миллионы людей и по сей день не знают, что все эти троцкие, каменевы и литвиновы – никакие не троцкие, а бронштейны! Да – бронштейны! А русские псевдонимы они брали себе для того, чтобы вологодский или брянский мужик думал, что у него – русское правительство, и пахал на них, и воевал за них, вот так это было! Тихо! Нам сегодня нужна правда, полная правда! Нам говорят: так вы же сами выбрали себе в правительство две тысячи бронштейнов! Вранье! Мы их не выбирали! В семнадцатом, восемнадцатом, двадцатом году наши с вами деды были не в Москве и не в Петрограде! Они были на фронте! Они спасали Россию от германских полчищ, от английских, японских, французских и американских интервентов! Вот где были русские люди! А тем временем инородцы проникли в правительство и принялись за истребление нашей памяти. Что они сделали? Первым делом разрушили церковь. Двести тысяч русских священников – к стенке! Дух народа, носителей нашей духовности расстреляли эти комиссары с русскими псевдонимами. Почему? Потому, что еврейская вера – иудаизм – нетерпима к другим религиям. Они считают себя народом, избранным Богом, а всех остальных – изгоями, то есть быдлом и скотом…

Зал возмущенно загудел, а Окулов добавил:

– Да, да! По закону иудаизма все неевреи – не люди, а изгои! Но тише, это не все! Уничтожив наших пастырей, они приступили к уничтожению кого?

– Кулаков! – крикнули из зала.

– Правильно! – сказал Окулов. – Семь миллионов самых умелых, самых хозяйственных, самых трудолюбивых русских мужиков, на которых всегда держалась Россия, – уничтожили! Семьями, с детьми! Чтобы даже в генах истребить русскую деловитость и трудолюбие! В деревнях остались одни комбеды – лентяи и спившиеся калеки. Но кто же руководил этим истреблением и отбором? Лазарь Моисеевич Каганович – вот кто! Между прочим – жив до сих пор, персональный пенсионер союзного значения!

Теперь зал взревел от возмущения:

– На мыло Кагановича! К стенке его! Бей жидов!

И я тоже вдруг ощутила в себе ненависть к этому Кагановичу – палачу моего народа. Я посмотрела вокруг себя. Сотни молодых распаленных лиц – парни, девчонки, рты раскрыты в крике, как на рок-концерте, и от всех них, от этого плотно набитого зала исходит какой-то заряд, ток, энергия гнева и ярости…

Окулов поднял руку:

– Но и это не все, братья мои, – сказал он горестно. – После уничтожения русского крестьянства кто организовал ГУЛАГ – невиданный в истории лагерь, куда только за два года – тридцать седьмой и тридцать восьмой – загнали сливки нашего генетического банка – восемь миллионов лучших умов России? Я вам скажу, кто был автором ГУЛАГа. ГУЛАГ придумали помощники Ягоды: Френкель, Берман, Коган, Раппопорт, Жук – это описано в «Архипелаге ГУЛАГ» Солженицына…

Честно сказать, я не знала этих подробностей и слушала этого Окулова просто с нарастающим интересом. Тем более что Николай Чарыто сидел у меня на виду, впереди, на подоконнике, лицом к залу, и я могла не волноваться, что он опять исчезнет. А Окулов рассказывал весьма интересные вещи:

– Они спланировали в ГУЛАГе все – даже «естественный процент смертности»! Если в каком-нибудь лагере не выполнялся план по смертности, начальника лагеря ждал трибунал! И вот цвет русской нации или, повторяю, то, что в науке называется генетическим банком нации, оказался вырезан всюду – и в деревне, и в городе. Наши историки до сих пор боятся называть цифры, но я вам скажу: двадцать миллионов русских людей – вы подумайте: ДВАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ наших с вами отцов, матерей, дедов и бабок были расстреляны и замучены в вашем цветущем возрасте! И кости их до сих пор всплывают по весне в тундровых болотах Сибири! И души их кричат нам с севера, из вечной мерзлоты: «Опомнитесь, внуки! Оглянитесь вокруг себя! Сообразите наконец остатками ваших мозгов – что же это происходит с Россией?» Неужели вы не видите, что все эти жертвы и репрессии были не просто так, а с единственной целью – уничтожить Россию, истребить нашу русскую память и подчинить нашу землю. Кому подчинить? А вы зайдите в любой кооперативный ресторан – кто там хозяин? Русский, как мы с вами? Нет! Вы поезжайте в центр города – кто ездит на своих «жигулях» и «волгах»? Вот я вижу здесь несколько человек в милицейской форме – вы спросите у них, они вам скажут: в Москве, в столице России – восемьдесят два процента личных машин принадлежат нерусским людям! Вы зайдите в любой театр – это ведь теперь взамен церквей, нас там учат жить. Но кто же проповедники, кто авторы этих пьес «Дальше, дальше, дальше!» – Михаил Шатров, который такой же Шатров, как я Гуревич! Гельман, Розовский, Райзман, Бакланов и еще тысячи таких гельманов – вот теперь наши священники! Они везде! Они охмуряют наших детей западной музыкой, они одевают их в западные джинсы, они спят с нашими сестрами и при этом командуют нами, наживаются на нас и кричат: «Дальше, дальше, дальше!» А я спрашиваю вас – доколе?

Нужно ли говорить, что зал уже давно осатанел. Рев голосов и крепко сжатые кулаки взлетели над рядами, какие-то парни и девки вскочили с мест с пылающими щеками. Кажется, еще миг и они сокрушат стены и пойдут громить жидов, армян и всех прочих нерусских, с азартом, с радостью выплескивая свою ярость, которая копилась с детства на все, что их окружает. Жиды виноваты? Бей жидов! Армяне? Армян! Коммунисты? Дайте нам цель, покажите, кто виноват!.. Но Окулову и этого было мало. Приблизившись к микрофону вплотную, он воззвал:

– Братья и сестры! Сегодня вся история нашего отечества смотрит на вас глазами ваших расстрелянных отцов и родственников и просит: вы и только вы – последняя надежда России! Только – вы! Встаньте, патриоты и патриотки! Встаньте и повторяйте за мной!..

Зал – весь! – с грохотом встал со скамеек и стульев, как единая и готовая к бою рота.

– Повторяйте! – сказал Окулов. – Я – русский, и этим я горжусь!

И зал повторил могучим строевым эхом:

– Я – русский, и этим я горжусь!..

И в этом общем порыве я невольно повторила со всеми:

– Я – русская и этим горжусь!..

– Россия – для русских!!! – выкрикнул Окулов.

– Россия – для русских! – восторженно взревел зал, и я – со всеми.

– России – русская Конституция! – снова крикнул Окулов.

Какое-то чувство взлета, единения с залом, с народом возникло во мне – захотелось идти со всеми, петь и маршировать…

– России – русское правительство! Тут я краем глаза заметила движение у дальней двери и ужаснулась своей беспечности: оказывается, пока я, как девчонка, орала со всем залом, Чарыто и еще несколько парней протиснулись к боковой двери и выходили из зала! Я повернулась к орущей толпе и ринулась к выходу, тараня себе дорогу плечом. А вокруг меня неслось:

– Да здравствует перестройка!.. Масонов и жидов – вон из России!..

В дверях при выходе стояли трое «афганцев» со значками «Георгий Победоносец» на груди. Они открыли мне дверь, следом за мной вышла из зала какая-то пара, девушка юркнула в сортир, парень остался ждать ее в коридоре, покуривая. А я огляделась в поисках Чарыто. Но коридор был пуст, только рядом с парадным входом, за столиком с телефоном сидела пожилая, с острым личиком вахтерша. Из китайского термоса она наливала чай в глубокое блюдечко и пила его, громко всхлюпывая. Я подошла к ней.

– Здравствуйте. В каких комнатах живут Чарыто Николай и Булкин Вадим?

Старуха глянула на меня своими крысиными глазками, громко отхлебнула еще чаю, а потом сказала:

– Оба-два – у двести шешнадцатой…

– Спасибо.

– А эхто… – вдруг задержала меня вахтерша. – От у моей суседки две комнаты. А она жидовка. У ней муж сорок лет назад помер, а у ей все две комнаты. Когда уже дадут команду у ей комнату отнять? Я сорок лет жду…

Мне стало не по себе. Я повернулась и пошла прочь. А из зала все летел рев голосов. Но я вдруг подумала: интересно, что сказал бы на это Саша? Жаль, я не спросила его про «Память». Он умный, он бы мне объяснил, почему я только что орала со всем залом, как ненормальная… Комната номер 216 оказалась на втором этаже. Из-за двери слышался нечастый стук пишущей машинки. Я постучала и услышала громкое:

– Войдите!

Толкнув дверь, я оказалась в густо накуренной комнате, которая, очевидно, была вовсе не жилой, а не то штабом дружинников, не то советом общежития. На стенах висели антиалкогольные плакаты, а в центре зала за столом сидели шестеро парней – четверо в гимнастерках и два чернорубашечника. Николай Чарыто, зажав во рту сигарету и морщась от дыма, печатал на старенькой пишмашинке, диктуя вслух сам себе:

– …И просим зарегистрировать как филиал «Памяти». – Тут он вопросительно повернулся ко мне: – Слушаем вас…

– Я ищу Николая Чарыто и Вадима Булкина. Чарыто – это, наверно, вы, а Булкин…

– А Булкин – вот, – улыбнулся Чарыто и показал на молодого, с пепельными усиками и с косой челкой парня в черной рубашке с вышитым на груди серебряным колоколом. – А вы по какому вопросу?

– Мне нужно с вами поговорить… – ответила я уклончиво, отмечая про себя, что оба они вовсе не похожи на того шоферюгу автокрана – как его? Запарин, – с которым я имела дело утром. Этим – Чарыто и Булкину – было по 22–23 года, лица – чистые и светлоглазые, как с комсомольских плакатов. У Чарыто на гимнастерке ордена Красной Звезды и Боевого Красного Знамени, а у Булкина на черной рубашке, рядом с вышитым серебряным колоколом – две короткие орденские колодки с полосатым набором, обозначающим орден «Славы», медаль «За боевые заслуги» и боевое ранение.

– Вы не могли бы подождать две минуты? – сказал мне Чарыто. – Мы уже заканчиваем. Присядьте пока…

Я села на диван у окна, а они продолжали работу, нещадно куря. Судя по тексту, который они обсуждали перед тем, как Чарыто его печатал, они готовили решение собрания о создании здесь, в рабочем общежитии, районного филиала патриотического общества «Память». В руководство филиалом выдвигались Николай Чарыто, Вадим Булкин и еще девять человек – часть из тех, кто сидел сейчас в комнате, а остальные были, видимо, в зале.

Закончив, Чарыто вытащил лист бумаги из пишмашинки, отдал кому-то и сказал:

– Идите. Мы скоро…

И все, кроме Чарыто и Булкина, вышли из комнаты, а Чарыто повернулся ко мне вместе со стулом и сказал с улыбкой:

– Слушаем вас. Подсаживайтесь, пожалуйста.

Я встала с дивана и в некотором замешательстве подошла к окну. Открытые, доброжелательные лица Николая Чарыто и Вадима Булкина, их выцветшие под афганским солнцем гимнастерки и, наконец, их боевые ордена – все это пошатнуло мою уверенность в том, что это они выкрали из «Пекина» американку Стефанию Грилл и прячут ее где-нибудь тут в подвале общежития, накачивая водкой и наркотиками. И мне даже пришлось сделать над собой какое-то внутреннее усилие, чтобы начать разговор.

– Значит, так, ребята… – сказала я. – Я из уголовного розыска, моя фамилия Ковина. А вы работаете в гараже номер 2, набережная Туполева, 49, – не так ли?

– Так точно… – сказал Булкин, а Чарыто лишь кивнул головой, глядя на меня открытым и спокойным взглядом.

– И вы обслуживаете центр Москвы – улицу Горького, площадь Маяковского, улицу Гашека и все соседние, да?

– Так точно, – снова по-армейски подтвердил Булкин, трогая свои тонкие ефрейторские усики.

– И вы дежурили по этому району пять дней назад, в ночь с шестого на седьмое сентября, верно?

Булкин быстро глянул на Чарыто, и одного этого взгляда мне стало достаточно, чтобы понять, что я все-таки на верном пути. Но теперь ответил Николай Чарыто.

– Да, конечно, – сказал он, широко улыбнувшись. – Мы дежурили в ночь с шестого на седьмое…

– А вы не помните, где именно вы производили замену светильников в это дежурство?

– Ну, все я не помню… – сказал Чарыто и посмотрел на Булкина: – Ты помнишь? – И тут же повернулся ко мне: – Но это можно у диспетчера автопарка посмотреть, по заявкам.

– Я смотрела, – сказала я, понимая, что у меня есть лишь один путь поймать их в ловушку – блефануть. И я бросила первую карту: – Но в журнале заявок пропущено одно место, где вы были в ту ночь…

– Это какое ж? – спросил Булкин, он был явно нетерпеливее своего спокойного приятеля.

– Двор гостиницы «Пекин», – сказала я, пристально наблюдая за реакцией обоих.

Но похоже, они уже догадались, о чем пойдет речь, и теперь их лица выражали полную невинность и недоумение. Булкин даже воскликнул с изумлением:

– Двор «Пекина»?!

И это изумление тоже выдало их, потому что нормальной реакцией должна быть простая попытка вспомнить: где это – двор «Пекина», заезжали мы туда или нет?

– Понятно, – сказала я. – Теперь я вам вот что скажу, ребята. Вы прошли Афганистан, вы армейские люди, и я хочу говорить с вами по-военному – без выкрутасов. Хорошо?

– Да, пожалуйста… – сказал Чарыто.

– Первое. Врать вы не умеете и притворяться тоже. И не надо. Скажите мне, где находится Стефания Грилл, и я вам обещаю…

Чарыто приподнялся на стуле, но я прервала это движение жесткой командой:

– Сидеть! Не двигаться! – И, откинув крышку кобуры, положила руку на рукоять пистолета.

– Нет, я только за сигаретами… – сказал Чарыто и кивнул на пачку сигарет, которая лежала на подоконнике.

– Отставить! – приказала я.

– А что такое? – Булкин захлопал удивленными глазами. – Какая Стефания? О чем речь?

– Вадим, перестаньте прикидываться! – сказала я. – Вечером шестого сентября вы заехали на автокране во двор гостиницы «Пекин», выкрутили светильник из фонарного столба, но не до конца, а только на пару оборотов, чтобы он не горел ночью. Потом…

– Извините, пожалуйста… – прервал меня вежливый Чарыто. – А можно нам увидеть ваши документы?

– Да, конечно… – Я сунула руку во внутренний карман кителя, чтобы достать свои «корочки»-удостоверение.

И в эту долю секунды правая ножка стула, на котором я сидела, подломилась от сильного удара ботинка этого Булкина, и я качнулась вправо, рефлекторно выставив правую руку навстречу полу. И этого удара было достаточно, чтобы Чарыто уже оказался возле меня и жестко, как замком, обхватил меня за плечи. Я дернулась, но он тут же сжал свои руки-клешни таким стальным жимом, что я аж задохнулась и лопатки у меня хрустнули. Булкин вытащил мой пистолет из кобуры.

– Тихо, – сказал мне Чарыто. – Не надо рыпаться…

А Булкин уже совал мне в рот какую-то тряпку. Короче, они взяли меня, как ребенка, и я еще успела подумать: какого черта мы афганскую войну проиграли, если у нас солдаты так тренированы!..

Через минуту я сидела в углу, на стуле, со связанными за спиной руками, с кляпом во рту и с ногами, привязанными к ножкам стула. Рядом, на всякий случай, стоял Вадим Булкин, а Николай Чарыто, держа в руках мое удостоверение, говорил кому-то по телефону:

– Ковина Анна Александровна… Старший лейтенант угро, поэтому я вам и звоню… Меня что насторожило, товарищ капитан: у нее китель какой-то странный – без вытачек на груди, как на женских кителях, знаете? И рубашка под галстуком мужская – слева направо застегивается… слушаюсь, товарищ капитан!..

Я аж восхитилась – вот парень! Да ему в угро работать, а не шофером…

29

20.15

И через двадцать минут за мной приехали из МУРа. Все трое моих знакомых: капитан Белоконь, майор Захаров и капитан Притульский.

– Так-так… – проговорил Белоконь, входя. – А мы думали, вы уже в Полтаве… Чей это мундир 29 на вас?

Он вытащил кляп у меня изо рта, но я молчала. Пусть я проиграла, но Гольдина я закладывать не стану, хотя только недавно сама чуть ли не «бей жидов!» кричала.

– Ну ладно, пошли! – пренебрежительно сказал мне Белоконь и приказал Булкину: – Ноги ей отвяжите…

Булкин быстро выполнил приказ.

– А ордер у вас есть на мой арест? – спросила я уже на улице, когда Захаров и Притульский сели по бокам от меня на заднее сиденье милицейской «Волги».

– Я вас умоляю! – садясь за руль, презрительно отмахнулся Белоконь, словно это не он только вчера приглашал меня в ресторан Киевского вокзала. – Ордер ей! Ее сам министр разжаловал, а она… Да вас теперь военный трибунал судить будет!

– Как Чурбанова, – пошутил Притульский.

– Хуже! – сказал Захаров. – Организация побега арестованного Чижевского – раз. Нелегальное ношение милицейской формы после разжалования – два. И допрос Чарыто и Булкина без санкции прокурора. По трем статьям!..

Но это я и без них знала. Три служебных преступления тянут на полный червонец с поражением в правах еще лет на восемь. Здравствуй, Саша Чижевский, встретимся на пересылке…

– Между прочим, тут сборище «Памяти», – сказала я, когда мы отъезжали от ярких окон общежития.

– Не сборище, а собрание. – Белоконь тронул машину и включил радио.

Кабину тут же огласил бодрый, деланно-жизнерадостный голос радиорепортера:

«– …Сегодня в Красноярске была замечательная солнечная погода! И таково же было настроение людей, с которыми встречался здесь Генеральный секретарь нашей партии Михаил Сергеевич Горячев. Мы, свидетели этих встреч, можем сказать: Генеральный секретарь внимателен к собеседникам, отвечает на вопросы конкретно, одновременно широко, как бы призывая людей мыслить масштабно…»

– Да выключи этого жополиза! – сказал майор Захаров.

– Почему? – усмехнулся Белоконь, сворачивая на тряское, все в щербинах и выбоинах шоссе Энтузиастов. – Интересно послушать, как новый культ личности создается…

Мимо мелькали слабо, вполнакала горящие или вовсе отключенные фонари шоссе Энтузиастов, но вдруг Белоконь сделал еще один поворот, и я поняла, что они везут меня вовсе не к центру города, на Петровку, а куда-то совсем в другое место. Но куда? Неужели, как Сашу Чижевского и других политических, – в изолятор для алкашей? Или в психбольницу?

– Напрасно ты это… – сказал вдруг Белоконю майор Захаров.

– Нас ждут.

– Я знаю. Но мы же договорились… – коротко и сухо бросил ему Белоконь и прибавил скорость, отчего нас затрясло еще больше.

О чем они договорились? Я завертела головой, пытаясь разглядеть надписи на уличных табличках.

А Белоконь, глянув на меня в зеркальце заднего обзора, усмехнулся:

– Гадаем, куда везут? Ну, куда же сажают за дисциплинарные проступки?

Я пожала плечами, хотя при слове «проступки» что-то екнуло у меня в груди. Потому что одно дело – дисциплинарные проступки, а другое – служебные преступления. И я поняла, что имел в виду Белоконь: это от него и его компании зависит, как будет сформулировано обвинение против меня! За дисциплинарные проступки максимум что дают – выговор и понижение в должности, а за служебные преступления – срок на всю катушку. То есть в первом случае я даже из милиции не вылетаю… Но что они захотят взамен? Неужели они везут меня на Фрунзенскую, в пустую квартиру? Втроем?!

Машина свернула на Семеновскую набережную и помчалась, насколько позволяла разбитая мостовая, вдоль Яузы на север. Белоконь глянул на меня через плечо:

– Догадались? В «Матросскую тишину». – И опять усмехнулся: – Лучшие люди там сидели!..

Не знаю, кого он имел в виду – убийцу Ионесяна, который одно время терроризировал всю Москву, или других садистов, но, хотя «Матросская тишина» известна своим собачьим режимом, я с облегчением перевела дух.

30

20.45

И все-таки есть что-то магически-устрашающее, когда за вами закрывается тюремная дверь. Казалось бы, я знаю все про эти СИЗО, я сама провела в них допросы дюжин преступников, и я сотни раз шла по таким же тюремным коридорам…

Но одно дело, когда вы идете по тюрьме, как по вашему рабочему месту, а другое, когда вас ведут!

Белоконь, оставив Захарова и Притульского в машине и быстро переговорив о чем-то наедине с дежурным по СИЗО, провел меня через проходную по какому-то глухому коридору, а потом вверх по гулко гремящей металлической лестнице и остановился перед Дверью. Да, именно с большой буквы – Дверью. Потому что даже я, повидавшая в своей жизни не одно СИЗО и не одну тюрьму, такой Двери не видела нигде. Это было нечто! Большая, стальная, с ржаво-темными наклепками, вся весом не меньше тонны, она плотно входила в щербато-бетонный проем стены, и на ней была крашенная зеленой краской железная коробка-ящик с кнопками. Закрыв от меня этот ящик, Белоконь быстро набрал какую-то комбинацию цифр и замер. Дверь думала не меньше минуты. Затем медленно, со скрипом открылась внутрь. За ней был длинный и темный коридор без окон, в глубине тускнела лампочка, забранная под металлическую сетку. По обе стороны коридора – двери в следственные кабинеты. То есть это еще не тюрьма, это место дознания. Сейчас, в такой поздний час, все кабинеты пусты, но от этого здесь еще мрачнее.

– Конечно, после восьми допрашивать нельзя, но для вас мы сделаем исключение… – сказал Белоконь.

И вот мы сидим в следственном кабинете номер 22. Два старых стула, обшарпанный стол, темное окно в решетке, лампочка под потолком тоже в решетке и еще в паутине, но без абажура, а на стене – засиженный мухами портрет Ленина и трещина в штукатурке. Да, это вам не кабинет Власова и даже не МУР. Тюремная бедность…

Но Белоконь мягок:

– Анна, вы отвечаете на два вопроса и сразу выходите на свободу. Сразу! И я даже сделаю так, что вы останетесь в милиции…

Сделка – это девятнадцатый и запрещенный прием дознания. А разрешенных психологических приемов восемнадцать, они описаны во всех учебниках: «внезапность», «последовательность», «создание напряжения с перегрузкой сознания», «снятие напряжений со стремлением „поговорить по душам“, „фиксированный темп допроса с перегрузкой сознания“ и так далее. Но поскольку мы оба знаем эти фокусы, то Белоконь сразу перешел к делу:

– Почему Горячевы улетели именно в Красноярск? И о чем вы говорили с Курковым позавчера ночью? Два вопроса! Видите, меня даже не интересует, как вы вышли на Чарыто и Булкина. Ну, вышли и вышли – молодец! Через три недели я заберу вас из Полтавы к себе в МУР, и тогда вы мне все расскажете. А сейчас…

«Через три недели»! Опять эти намеки, что скоро все изменится! Вчера на Киевском вокзале, и сегодня – снова. «К себе в МУР»! Как это понимать? Он будет хозяином всего МУРа? И тогда то, что у него не вышло вчера – затащить меня на пустую квартиру приятеля, выйдет через три недели – он меня купит…

– Допустим, пока вас только понизят в звании, снимут с погон одну звездочку, но через две-три недели – даю вам слово офицера – ровно через три недели…

Я смотрела в его синие глаза. Он очень спешит. Он чего-то боится и очень спешит. Ему бы подержать меня в одиночке пару недель без вызовов на допрос, чтобы я уже с ума начала сходить от неизвестности, сырости и вонищи, как мы это частенько делаем со многими подследственными. Или швырнуть меня в общак к бытовичкам и лесбиянкам, чтобы за пару ночей я одурела от страха, что меня изнасилуют и выкрутят мне соски к фениной матери. Да, у нас есть приемы заставить вас развязать язык без применения так называемых «противоправных» методов дознания…

Но Белоконь спешит, и, значит, у него нет ни недели, ни даже двух дней.

– А почему вы не ведете протокол? – спросила я и мысленно усмехнулась, вспомнив, что именно так советует вести себя на допросах система «ПЛОД», о которой говорил мне Саша Чижевский.

– Какой, к черту, протокол, Аня! Вы следователь, и я следователь, мы же не станем играть в эти игры! Я предлагаю честную сделку до всяких протоколов! Когда Горячев вернется из Красноярска?

– Ну, наверно, через неделю…

– «Наверно» – это я и по радио слышал. Нам нужно точно знать. Что затевает Курков?

– А кому это – нам?

– Здесь я спрашиваю.

– Но я имею право уточнить вопрос.

Он посмотрел на меня в упор. Если бы я еще процитировала статью Процессуального кодекса о порядке ведения допроса и правах обвиняемого, это, конечно, вообще прозвучало бы издевкой. Но я не стала этого делать, а просто как можно наивней смотрела ему в глаза. Мне действительно было интересно, кто же заговорщики. Ведь я уже приблизилась к ним вплотную. Чарыто и Булкин похитили американку – это факт. Даже Белоконь косвенно подтверждает это, когда говорит, что его не интересует, как я на них вышла. При этом и Чарыто, и Булкин, с одной стороны, – активисты «Памяти», с другой – связаны с Белоконем, Захаровым и Притульским. Итак, щелка, в которую я успела заглянуть, показала мне кое-какую перспективу. Но Белоконь и Чарыто должны быть пешками (или офицерами) в чьей-то игре. Не метят же они сами на место Горячева! Но в чьей игре? Чебриков на Дальнем Востоке. Лигачев в отпуске. Зайков в Болгарии…

– Значит, так, Анна, – огорченно вздохнул Белоконь. – Я думаю, вы знаете, что такое «Матросская тишина». Поэтому выбирайте сами – одиночка в подвале или общак с бытовичками. А?

Я просто расхохоталась в душе, так мне полегчало. Если бы ты мог позволить себе такую роскошь, дорогой, ты бы с этого и начал, это же азбука!

– Ни то, ни другое, – сказала я с улыбкой.

– Тогда отвечайте на вопросы.

Это было признанием поражения, я даже удивилась, как быстро он сдался. И подумала: милый, ты же сам дал мне карты в руки! Все, что у меня сейчас есть для спасения, – это ответ на вопрос, какую ловушку готовит вам Курков. И если я утаю это, не выдам, Курков и Горячев простят мне все, даже похищение Саши Чижевского у московской милиции! А если я расколюсь, то Белоконь станет навек моим душеприказчиком и сможет иметь меня всегда – шантажировать, помыкать мной, а потом, употребив и наигравшись, выплюнет, как изжеванную резинку…

И тут я решилась на один трюк.

– Хорошо, товарищ капитан, я отвечу. Но только если спрашивать будет полковник Котов.

Тут Белоконь снова уставился на меня в упор своими синими глазами. Конечно, любой обвиняемый может отказаться от дачи показаний и заявить, что будет давать их только в присутствии прокурора. Но я требовала не прокурора, а Котова, начальника МУРа. Белоконь глядел на меня чуть не полную минуту, а потом, вздохнув, усмехнулся и лениво, с какой-то оттяжкой, словно в размышлении, вытащил из кармана пачку сигарет «Ту-134», чиркнул спичкой и закурил. По плоскости пустого стола перекинул сигареты мне:

– Курите! Не стесняйтесь, это не взятка…

Так, решила я, значит, Котов не в заговоре. Именно поэтому Белоконь не повез меня на Петровку, и именно поэтому нет и не будет никаких протоколов. И держать меня в «Матросской тишине» они не могут. Иначе завтра же утром в сводке об арестованных по Москве и области моя фамилия окажется на столах у Котова, Власова и Куркова. И если они захотят узнать, что я делала в рабочем общежитии на Кабельной…

Белоконь затянулся сигаретой и с прищуром посмотрел на меня через облачко дыма:

– Аня, а вы были на этом собрании «Памяти»?

– Да, была.

– Ну и как вам?

– Ничего…

– А почему вы сказали, что это «сборище»?

– Ну… Так про них в газетах пишут…

– А кто выступал сегодня?

– А то вы не знаете!

– Конечно, не знаю. «Память» проводит каждый вечер по дюжине собраний – откуда мне знать, кто там выступает? Я, если вы знаете, начальник отдела по борьбе с преступностью против иностранцев. А среди них нет лекторов «Памяти»…

Это он так пошутил. А меня в этот момент как пронзило: вот откуда к заговорщикам пришла информация о приезде в Москву Стефании Грилл! Простая оперативка, которую из МИДа сплавляют в КГБ и МВД на всех иностранцев, обратившихся за въездной визой. Эта оперативка легла, конечно, на стол Белоконю – а кому же еще! И в ней было написано, что Стефания Грилл, представитель Лиги женской моды, прилетает в Москву 6 сентября по приглашению Культурного фонда. Правда, неясно, как он узнал, что она гадалка и имеет отношение к Горячевой…

– Так кто же там выступал сегодня? – спросил Белоконь.

– Окулов, – сказала я.

– A-a! Ну что ж, он историк и, по-моему, толковый. Вам так не показалось?

– Почему… – сказала я уклончиво.

Белоконь встал и прошелся по комнате, постоял у окна. Потом повернулся ко мне.

– Хорошо, Аня. Давайте уточним некоторые вещи. Американская гадалка Стефания Грилл предсказала, что в этом месяце состоится покушение на Горячевых. Лариса вызвала ее в Москву, чтобы узнать детали покушения и сорвать его. Но ведь судьбу обмануть нельзя! Если покушению суждено состояться, оно состоится. Так какого же черта вы играете в заведомо обреченной команде? Я не понимаю…

– Если бы вы не понимали, вы бы не похищали гадалку и не охотились за мной.

Он опять посмотрел на меня очень внимательно. Черт возьми, я даже начинаю уважать себя за свои ответы, над которыми он, начальник отдела в МУРе, должен думать по тридцать секунд!

– Понятно. Вы считаете, что гадалка оставила Горячевым шанс, а нам указала на вас как на главную опасность. Да?

Я молчала. Если они не могут спустить меня в подвалы «Матросской тишины», то у Белоконя нет иного пути заставить меня выдать Куркова, кроме как перевербовать меня на свою сторону. Но в этом случае ему придется говорить и говорить, а я буду только слушать.

– Да, высоко берете, Анна Александровна!.. Но подумайте: почему судьба спланировала это покушение? А? То есть давайте изучим ситуацию отвлеченно. – Он деловито подсел к столу и даже стал рисовать на листке бумаги. – Предположим, вы сорвете это покушение. Курков арестует меня, ну еще пару человек. Но исчезнут ли в нашем обществе исторические причины убрать Горячева? Понимаете, о чем я толкую? Ведь это же не простая кухонная ссора Иванова с Петровым. Сегодня политика Горячева пришла в столкновение с жизненными интересами русского народа. Вы же русская, Аня, так слушайте, что происходит. Вся эта гласность и перестройка к чему привели фактически? Балтийские республики хотят отколоться и, если не принять срочных мер, завтра же и выйдут из СССР. И все! Все полетит, как домино! Азербайджанцы, узбеки, казахи – они же мусульмане, они спят и видят перемахнуть к Ирану! А армяне? Грузины? Вы понимаете, куда все катится? Даже какие-то вшивые башкиры на Волге требуют независимости! А что останется от России, если завтра рассыплется СССР? Сибирь тут же отхватят Китай и Япония, на Волге будет Башкирская республика. А где будем мы, русские? Московская, Курская и Воронежская губернии – и все! И кончится Россия, понимаете?

Я молчала. Вчера он тащил меня в постель, а сегодня – в политику. Но на Киевском вокзале я могла послать его подальше, а здесь – его власть.

– Я допускаю, Аня, что Горячев сам не знал, куда толкнул страну, – продолжал Белоконь. – И пока он болтал о реформах, разыгрывал из себя Дубчека и получал под это западные кредиты – мы его терпели. Но кому нужны эти кредиты, если в стране – гражданская война? Мусульмане вот-вот начнут резать русских, грузины тоже, литовцы – все будут резать русских, это уже висит в воздухе! Так неужели вам, русской женщине, не жаль миллионов русских, которые погибнут? Отвечайте: или я не прав? Неужели можно дать этим чучмекам свободу и ждать, что они все еще будут называть нас братьями, а? Или вы думаете, что Горячеву это удастся – и рыбку съесть, и, извините за выражение…

Что я могла ему ответить? Я вообще никогда не думала над такими вещами.

– Хорошо, я вам больше скажу, Аня! Вы неглупая женщина, и вы поймете. Ни мне, ни моим друзьям в принципе не нужна эта дерьмовая коммунистическая империя. Мы же не идиоты. Коммунистическая доктрина полностью обанкротилась, а содержать империю в двадцатом веке просто убыточно, потому мы и голодаем, это азы экономики. Но эту империю создавали триста лет, и она уже есть – нравится она нам теперь или нет. И когда я сравниваю, что мне, русскому человеку, дороже – сохранить империю или распустить ее, я вижу: распустить будет стоить миллионы русских жизней, ведь нас будут резать везде – от Бурятии до Еревана! Вот вы скажете, вы из Полтавы! Если мы завтра дадим нашим братьям-украинцам их любимую самостийность, что они станут делать? Скажут «спасибо»? Или тут же перестреляют всех москалей, которые живут на Украине? А? Вот ваши соседи-украинцы – они как? Проводят вас до вокзала с цветами?

Я представила старика Гринько и его шлюху-невестку и усмехнулась. Вот уж кто с полным восторгом стукнет меня сзади топором по голове!

– Вы понимаете? – сказал Белоконь, уловив ответ по моим глазам. – История ставит перед нами задачу: или – или. Или завтра вся страна превратится в сплошной Ливан, или нам срочно нужна сильная рука, которая остановит гражданскую войну и спасет русский народ. Вот и все. А теперь вспомните статью 14 УПК: «Действие, совершенное в состоянии КРАЙНЕЙ НЕОБХОДИМОСТИ, т. е. для устранения опасности, угрожающей интересам государства и общественным интересам… НЕ является преступлением, если причиненный вред является менее значительным, чем предотвращенный». И если вы положите на весы, что важнее – Горячевы или весь русский народ, то ответ, по-моему, ясен. А «Память», национал-шовинизм и прочие течения – ну, что сказать? Это же просто идеология, то есть одежда, которую Россия наденет, чтобы снова почувствовать себя великой нацией. Вот вам разве не было приятно оказаться среди своих, русских людей, охваченных единой идеей? А? Только честно, Анна!

«Вот тебе и ресторан „Баку“! – почему-то подумала я. – Самое ужасное то, что он меня убедил! То есть вот уже три дня со мной происходят какие-то дикие вещи. Сначала меня завербовала Лариса, потом – Гольдин и Власов перевербовали на свою сторону, потом Курков и Горячев – на свою, потом – этот мальчишка Чижевский, а теперь – нате вам! – Окулов и Белоконь! Да что я за бля… такая, дешевка, что меня каждый может вертануть в свою сторону!»

– Я должна подумать, – вырвалось у меня.

– О чем?! – Белоконь взял меня за руку. – О чем тут думать, Аня?! У нас нет времени! Нам нужно знать, что готовит Курков.

Я посмотрела на его руку, лежащую поверх моей, и тут внутри меня как передернуло: да это же опять Киевский вокзал! Я-то, дура, почти купилась, а оказывается, это все ради постели – вся эта лекция! Если я выдам ему затею Куркова, он передаст это куда надо через Захарова и Притульского, а сам увезет меня на Фрунзенскую в пустую квартиру и получит наконец то, о чем возмечтал со вчерашнего дня! Вот его игра! Ах ты, козел!

Я медленно, но решительно вызволила свою руку из-под его ладони и подняла на него холодные глаза:

– Извините, но я про это вообще ничего не знаю.

– Ах, даже так!.. – Он нервно замял сигарету в пепельнице. – Что ж… видит Бог, Аня, у меня больше нет времени, но я… Я хотел для вас лучшего. Может быть, я вчера был не прав, но теперь… – Он вдруг показал мне глазами на телефон, и я поняла его: нас слушают. Впрочем, в этом не было ничего необычного. Очень часто, когда вы ведете допрос, ваш начальник все слышит в своем кабинете, оценивает со стороны и звонит вам прямо в ходе допроса, и дает советы, как повернуть дело, какие еще задавать вопросы.

Но кто же слушает нас сейчас? Захаров и Притульский? Или кто-то совсем иной? Или этот Белоконь просто берет меня на понт по третьему и четвертому приемам дознания: создание напряжения со стремлением «поговорить по душам»?

– Решайте, Аня! Решайте сейчас! Я прошу вас!..

– Курков просто хотел со мной познакомиться. Не более того.

– Да? Что ж… – сказал он, криво усмехаясь – он мне, конечно, не поверил. – Тогда… пеняйте на себя… Пошли, нас ждут!

«Ладно пугать!» – подумала я, вставая со стула, хотя в его интонации и в нервном подрагивании его локтя было что-то ненаигранное и даже – жалкое. Но даже когда мы выходили из кабинета, я, идиотка, все еще торжествовала победу. Ах, почему именно тогда, когда человек начинает восхищаться собой, жизнь тут же сочиняет для него какую-нибудь гадость?

– А куда мы идем? – спросила я в коридоре, уже совсем наглея.

– Куда? – Белоконь подошел к двери и, снова загородив собой секретный ящик-замок, набрал на нем какой-то шифр. Потом повернулся ко мне, и я поразилась, как он изменился. Только что в кабинете он был почти таким же униженно-просящим, как вчера на Киевском вокзале. А теперь передо мной снова стоял высокий, красивый, самоуверенный и саркастически-насмешливый капитан Белоконь – такой, каким я впервые увидела его в МУРе. Он сказал с улыбкой: – О! Мы не идем, а едем. К полковнику Котову. Как вы просили.

31

21.45

Это оказалось враньем. Простой уловкой, чтобы я не заорала при выходе из «Матросской тишины», а послушно села в машину между Захаровым и Притульским. Они даже наручники мне не надели. И так, словно одна сплоченная милицейская бригада, мы промчались через центр вечерней Москвы, и, только когда миновали по Садовому кольцу поворот на Петровку, я удивилась и обеспокоенно завертела головой.

– Не волнуйтесь, – сказал Белоконь, ведя машину. – Котов ждет нас в другом месте.

И я опять поверила, идиотка! Поверила, потому что все в моей голове теперь перемешалось и концы не сходились с концами. Если Котов с ними, то почему они телятся со мной, почему повезли сначала в «Матросскую тишину», а не сразу к Котову на допрос? И о чем я теперь пожалею? А может, и вправду Белоконь хотел мне помочь? Ведь вон как он нервничал перед выходом из кабинета! Может, он действительно втюрился в меня…

Мы свернули на Кутузовский проспект. Пожалуй, это самая освещенная часть Москвы – здесь в роскошных, еще сталинской архитектуры домах живет наша правительственно-дипломатическая знать, и еще не так давно здесь же жили Брежнев, Андропов, Черненко, Щелоков. Поэтому в годы моего студенчества мы, я помню, если попадали в этот район, первым делом покупали здесь хлеб. Хлеб и булки были здесь удивительно вкусными, куда вкусней, чем в любом другом месте Москвы. Это потому, что в здешние магазины поставляли хлебобулочные изделия только так называемой «первой выпечки». То есть когда в магазинах остается нераспроданный и уже зачерствевший хлеб, его отправляют обратно в пекарни, там сушат, растирают, добавляют еще муки и выпекают хлеб для общего пользования – это «нормальная» практика. Поэтому хлеб в широкой продаже всегда какой-то недопеченный или, наоборот, сухой, с комками. Но здесь, на Кутузовском, такого хлеба «второй» или «третьей» выпечки никогда не было! Только свежайший, из настоящей муки! Конечно, и мясо здесь тоже было получше, и другие продукты, но у нас, студентов, стипендии хватало только на хлеб, пельмени и кефир…

Мы промчались мимо кинотеатра «Призыв», где толпа стояла на последний сеанс «Маленькой Веры», мимо ярких окон какого-то кооперативного кафе, в котором мужчины танцевали вокруг плывущей лебедем невесты в свадебном платье, мимо панков, столпившихся на площади перед Панорамой Бородинской битвы…

Все выглядело мирно, по-вечернему буднично. И только меня увозили от этой мирной будничности неизвестно куда…

Неожиданно в машине заработало радио – я не заметила, когда Белоконь включил его.

«– По сообщению агентства Франс Пресс, вчера в столице Советской Эстонии состоялся трехсоттысячный митинг…»

Спутать этот голос было невозможно ни с каким другим, я сразу узнала мягкий выговор Би-би-си.

«– Основной темой выступлений видных эстонских писателей, художников и артистов была срочная необходимость обеспечения экономической, культурной и политической независимости Эстонии…»

– Так, и эти! Мало нам армян! – сказал сбоку от меня майор Захаров.

«– Лондонские газеты отмечают, что в минувшую пятницу на пленуме ЦК компартии Эстонии было одобрено объявление эстонского языка государственным и введение эстонского гражданства. Выступавшие коммунисты открыто говорили о необходимости резкого уменьшения экономической зависимости от Москвы…»

Капитан Притульский присвистнул, а Захаров выругался:

– А он там треплется по Сибири про гласность! Вот она, гласность!

– Тише, дайте послушать! – прервал их Белоконь.

– А что тут слушать? Войска туда надо вводить!

– Да там стоят уже, слава Богу! – усмехнулся Белоконь. – Толку-то!

«– Находящийся во Владивостоке председатель КГБ Виктор Чебриков провел совещание с партийными руководителями Дальнего Востока, а также с военачальниками и политработниками частей и подразделений Министерства обороны СССР и КГБ, – продолжало Би-би-си. – Западные советологи отмечают, что последнее время публичные выступления Лигачева и Чебрикова все больше конфронтируют с политикой и высказываниями Горячева…»

– Конфронтируют! Грамотеи! – сказал Притульский.

– Да подожди ты! – оборвал его Захаров.

«– Так, второго сентября в интервью, напечатанном в газете „Правда“, председатель КГБ Чебриков ясно дал понять, что, несмотря на улучшение советско-американских отношений, „холодная война“ продолжается. По его словам, постоянную угрозу советской системе представляет подрывная деятельность ЦРУ и других иностранных ведомств. Эти ведомства якобы финансируют создание в СССР подпольных, полулегальных и даже легальных групп, желающих свергнуть существующий строй…»

– Не «якобы», а так и есть! – воскликнул Захаров.

– Есть-то есть, только зачем высовываться… – сказал Притульский.

Тут, проскочив Триумфальные ворота и проспект Маршала Гречко, Белоконь свернул на Рублевское шоссе. Оно было совершенно пустым, если, конечно, не считать милицейских «стаканов» у каждого светофора. Рублевское шоссе – это зона кремлевских дач, которые скрыты за густой лесопосадкой и высокими заборами. Но ведь полковник Котов еще не относится к тому разряду номенклатуры, которая живет на этих дачах. Значит, меня везут к кому-то повыше. «Но к кому? – думала я. – Лигачева нет в Москве, Чебриков во Владивостоке. Неужели – Власов?!»

«– Нью-Йорк, – сказал лондонский диктор. – Нью-йоркская полиция принимает экстренные меры на случай возможного падения на город обломков советского спутника „Космос-1900“, вышедшего из-под контроля наземных служб управления…»

– Тьфу! – в сердцах сказал Белоконь. – Ну всюду у нас бардак! Даже в космосе!

«– Спутник, на борту которого находится ядерный реактор, – продолжал диктор, – был предназначен для сбора разведывательных данных. Несмотря на то что шансы падения радиоактивных обломков этого спутника на Нью-Йорк оцениваются как 1 к 5000, не меньше двенадцати различных учреждений города и штата охвачены сейчас программой подготовки на случай радиационной опасности…»

Захаров расхохотался:

– Ну, идиоты! Один шанс на пять тысяч, а они!..

– Да это ж Би-би-си, англичане! – сказал Притульский. – Они всегда америкашек подначивают.

Между тем наша милицейская «Волга» уверенно катила вперед, даже не притормаживая на перекрестках. Белоконь включил мигалки на крыше машины и по радиотелефону оповещал посты охраны шоссе: «Я восьмой! Я восьмой! Прохожу семнадцатый километр. Пароль „Зарница“! Пароль „Зарница“! „Восьмой, вас понял“, – отвечали ему и еще издали давали „зеленую волну“.

Опять поворот, лесная дорога, гладенькая, как шоссе, потом – указатель «Барвиха» и – закрытый милицейский шлагбаум, два солдата-автоматчика стоят, как попки. Белоконь выключил радио. «Ну, мать, ты и попала!» – подумала я про себя, потому что барвихинские дачи – это уже сливки из сливок, только члены Политбюро.

Дюжий майор вышел из караулки, медленно подошел к машине. Белоконь опустил ветровое стекло. Они не произнесли ни слова – только посмотрели друг другу в глаза. Майор кивнул, вернулся в караулку и поднял шлагбаум. Мы медленно проехали. Снова пустая, но освещенная лесная дорога, вдоль обеих ее сторон густая, словно натянутая на проволоку, зеленая стена лесопосадки, и знаки «Скорость – 20 км/час». И снова – через два километра – шлагбаум.

Но при нашем приближении он уже предупредительно поднялся…

И только когда мы миновали третий шлагбаум, Захаров и Притульский вдруг крепко схватили меня за локти, один из них тут же сунул мне в рот кляп, а второй ловко защелкнул наручники на моих запястьях. Я ошалело задергалась, но Белоконь уже остановил машину перед большой двухэтажной и полуосвещенной дачей, стоящей в густом окружении высоченных сосен.

И в тот же миг, когда «Волга» остановилась, на даче погас весь свет, словно нас ждали. В полной тишине Захаров и Притульский быстро протащили меня от машины к боковой двери дачи. Я увидела лишь, как сквозь сосны блеснула лунная дорожка на темном зеркале реки… Белоконь не вышел из машины. Захаров и Притульский втолкнули меня в двери дачи, там какие-то сильные мужские руки стальной хваткой сжали мне локти с обеих сторон и уверенно повели куда-то в глубь дома. За спиной я услышала, как машина Белоконя, прошуршав по гравию дорожки, укатила.

Тут меня втолкнули в какую-то темную комнату, которая вдруг мягко дернулась и поплыла по воздуху, и я увидела, что это подвесная кабина со стеклянными стенами и что мы медленно спускаемся к реке – над пляжем, потом бетонными сваями, отгородившими кусок реки у самого берега, – прямо на палубу большой темной и безлюдной яхты. Мягкий толчок, остановка, мои стражи вытаскивают меня, проводят по палубе, вталкивают в какую-то дверь, тащат по коридору и…

Яркий свет ослепляет глаза. Первое, что я вижу, подняв веки, – роскошный персидский ковер под ногами. Потом – рояль, принайтованный к полу, прекрасную современную мебель, отделанные под дуб стены огромной кают-компании, а на стенах фотографии Горячевых с дочкой, двумя внуками, снова с дочкой и – с главами чуть ли не всех правительств мира: с Рональдом и Нэнси Рейган, с Маргарет Тэтчер, с Колем, с Миттераном…

Еще ничего не соображая, я повела глазами по этой каюте и увидела… ту самую – с воловьими глазами и фотографическим взглядом – домработницу Зину, которая работает на даче Горячевых на Ленинских горах.

Теперь она сидела в кресле, хозяйски забросив ногу на ногу, в кожаных офицерских сапогах и в черном спортивном костюме, который плотно обтягивал ее крепкую фигуру. Гладкие темные волосы все так же зачесаны в узел, и лицо круглое, крестьянское, но во взгляде уже напрочь нет ничего медлительно-воловьего, а наоборот – взгляд острый, прищуренный, рысий, отчего все лицо сразу потеряло простецкость, а стало волевым, умным, значительным. И я тут же поняла, как они узнали, что Стефания Грилл – гадалка и приехала к Ларисе. А самое главное, я поняла, что имел в виду Белоконь, когда в «Матросской тишине» сказал, что я буду пенять сама на себя. От глаз этой Зины пощады ждать не приходилось. И она сразу подтвердила эту догадку.

– Поставьте ее на колени… – сказала она негромко двум парням, которые притащили меня сюда.

Сильный удар под колени подрубил мне ноги, и я просто рухнула на пол лицом вниз, в ковер. При этом рукам, стянутым за спиной наручниками, стало так больно, что я в немом вскрике даже вытолкнула изо рта тряпичный кляп. Один из парней нагнулся было, чтобы сунуть мне кляп обратно, но Зина жестом остановила его:

– Не нужно. Пусть орет, если захочет. Идите…

Парни подняли меня за шкирку, поставили на ноги и вышли.

– Так, – сказала Зина деловито. – Как видишь, это яхта Горячевых. И дача тоже ихняя. Так что здесь тебя никто искать не будет – сама понимаешь. И орать тут можешь сколько угодно – никто не услышит. Но у меня ты долго не поорешь, это я гарантирую. А главное…

Она встала и мягким кошачье-каратистским шагом неслышно прошагала по ковру, молча уселась передо мной, по-японски поджав ноги под себя, и приблизила ко мне свои рысьи глаза.

– Ты… ты хочешь когда-нибудь иметь ребенка? Да или нет? Отвечай!

Нет, она не повысила голос при этом, ничуть. Но была в самой ее интонации, в тоне такая сила и властность, что я ответила.

– Так вот. Если ты сейчас же не расколешься, у тебя не будет детей. Никогда…

Я молчала. Она медленно – так медленно, как змея ползет по песку, – повела свою правую руку вперед, ко мне под юбку. И сказала тем же спокойным тоном:

– Сейчас я вырву тебе матку. Без наркоза… Ну?!

Это «ну» прозвучало позже, чем я ощутила резкий, как выстрел, удар ее коротких ногтей по моему животу и характерный треск лопнувшей материи – моих колготок и трусов. А вторая рука ее уже захватила мою голову жестким болевым приемом-замком и рванула так, что я брякнулась перед ней на спину, как подопытный кролик. Нет, таким приемам нас не учили даже в Воронежской академии!

– У нас все готово, понимаешь? – тихо сказала Зина, зажав мою голову под локтем. – Тысячи людей ждут сигнала, чтобы убрать Михаила и Лариску и спасти страну. И если ради этого нужно вырвать какую-то матку…

«Так вот почему нам давали „зеленую улицу“ на Рублевском шоссе», – успела подумать я и тут же ощутила, как там, внизу моего оголенного живота холодная, жесткая и сильная Зинина рука медленно, очень медленно, но неотвратимо поползла вниз. И дремучий ужас, крик всех моих праматерей и всех моих еще не рожденных детей, которые жили в моих снах и в моих генах, возопил в моей душе.

– Ну? – мягко повторила Зина, глядя мне в глаза.

– Я… я все скажу… – выдохнула я. И утвердительно дернула головой.

День пятый, шестой и седьмой

Вторник, среда и четверг 13, 14, 15 сентября 1988 года

32

Хроника международных событий

(по сообщениям ТАСС, АПН и других телеграфных агентств)

13 сентября, вторник

Нью-Йорк, США. – Согласно последнему опросу общественного мнения, кандидаты на пост президента от Республиканской и Демократической партий пользуются почти одинаковой популярностью. За Буша высказались 48 процентов, за Дукакиса – 46 проц.

Флорида, США. – Ураган «Гилберт» направляется на северо-запад, угрожая южному побережью Кубы и полуострову Юкатан в Мексике. Скорость ветра в эпицентре урагана 210 км в час.

Токио, Япония. – В преддверии Олимпийских игр в Сеуле правительство Японии решило отменить экономические санкции против Северной Кореи, надеясь, что такой шаг предостережет Пхеньян от возможного намерения совершить какой-либо враждебный акт против Олимпиады.

Красноярск, СССР. – Сегодня М. Горячеву снова пришлось выслушивать жалобы местного населения на плохое снабжение. Рабочие также обратили внимание Генсека на жилищную проблему и темпы строительства. «Неорганизованность, расхлябанность на каждом шагу. Поедешь за кирпичом, день простоишь и возвращаешься ни с чем», – жаловался Горячеву один из строителей. Выступая во второй половине дня в Красноярском Академгородке, Горячев переадресовал вопросы населения городским властям. В частности, он сказал: «Ходить нельзя по Красноярску: все время задают вопрос о продовольствии». В ответ на это директор местного совхоза сказал: «Михаил Сергеевич, то, что вы видели, – это еще не вся беда, это – полбеды. Сельское хозяйство в Красноярском крае тоже доведено до ручки. Народ потерял право на собственность – это общая истина. Человек приходит на ферму, где все – казенное добро, идет домой – это казенный дом…» «Вот это я и называю: мы раскрестьянили страну», – ответил Горячев.

Москва, СССР. – Председатель КГБ СССР Виктор Чебриков возвратился из Владивостока в Москву. В аэропорту его встречали: член Политбюро ЦК КПСС В.В. Гришин, Председатель Совета Министров РСФСР Н.В. Воротников и другие официальные лица.

14 сентября, среда

Семипалатинский полигон, СССР. – Сегодня в 8 часов по московскому времени на полигоне под Семипалатинском был произведен подземный ядерный взрыв, мощность которого измеряли американские ученые, впервые присутствующие на подобном испытании в СССР.

Ереван, Армения, СССР. – Население Нагорно-Карабахской области снова начало всеобщую забастовку. Бастующие требуют отделения Карабаха от Азербайджана и присоединения к Армении. Одновременно десятки тысяч людей собрались на центральной площади Еревана – столицы Армении. Митинг принял решение устроить однодневную забастовку в поддержку требований карабахских армян. «Армяне будут биться до конца, – сказал армянский активист Попоян. – Это вопрос о существовании народа».

Норильск, СССР. – Сегодня в полдень по местному времени Горячев прибыл из Красноярска в Норильск. Построенный за Полярным кругом заключенными – жертвами сталинских репрессий 1937–1953 годов, Норильск является крупным индустриальным центром Сибири и снабжает советскую промышленность редкими металлами – молибденом, титаном и пр. По сообщению Московского радио, во время встречи Горячева с жителями города произошел следующий диалог:

Мужской голос: У меня вопрос, Михаил Сергеевич. В нашем крае полностью нарушена экология. Ни птицы, ни рыбы, ни зверя нет.

Горячев: Я думаю, по всему Красноярскому краю мы составим неотложную программу по вопросам охраны природы. Безусловно, эту проблему надо решать, причем не откладывая.

Женский голос: Детей некуда девать. Люди по 10–15 лет стоят на очереди в детский садик. Дите в школу пошло, а ему пришла бумажка, что в садик подошла очередь…

Горячев: Ну, я скажу, это позор. Женский голос: Ну что позор? Не нам позор, а нашим руководителям!

Горячев: А ведь какие огромные средства сюда направлялись!

Женский голос: Председателя райисполкома надо спросить, куда эти средства идут, на какие дела. А как к ней подойти? У нее квартира не течет, она на машине разъезжает.

Горячев: Я думаю, что вы не хотите, чтобы у председателя квартира текла…

Женский голос: Не надо, пусть будет нормально – пусть и у меня не течет, и у нее не течет. А вот еще проблема, Михаил Сергеевич. С учебниками школьными. Дети идут в школу, а учебников нет, тетрадей нет…

15 сентября, четверг

Канкун, Мексика. – Ураган «Гилберт» обрушился на побережье Мексики и на Техас. Ширина фронта урагана около 720 км (450 миль).

Москва, СССР. – По сообщению «Правды», общие потери мяса в перерабатывающей промышленности СССР ежегодно достигают около миллиона тонн. Из них половина – за счет бесхозяйственности. По свидетельству «Правды», население почти всех районов СССР покупает мясо по талонам, позволяющим приобрести в месяц 1–1,5 кг мясных изделий на человека. Потеря трех килограммов на каждого жителя страны – это двухмесячный, а во многих областях – трехмесячный талонный паек.

Абакан, Хакасская автономная область, СССР. – Сегодня утром Горячев прибыл в Абакан. ТАСС передает следующие подробности встречи Генсека с местным населением:

Горячев: У нас есть все: огромные ресурсы, природа, земля, образованный народ. Все есть. Но что-то разладилось в наших хозяйственных, политических и идеологических механизмах. Вот это и надо обдумать. Поэтому было много митингов, разговоров…

Мужской голос: Дела нужны, а не разговоры!

Горячев: Вот подожди, подожди. (Смех в толпе.) Между прочим, как дело делать – это тоже надо обдумать, чтобы страну не загнать куда-то. Нельзя, чтобы из одного тупика выбраться, а в другой попасть. Но я прямо хочу сказать, что перестройка – это не яичница, которую кто-то там на кухне сготовил, а вам подал. Нет, давайте перестраивайтесь и сами. Если плохо в районе, если не кует и не мелет горсовет, собирайтесь на сессию, теперь дано вам право, и сами решайте. Нам нужна гласность, товарищи, гласность и открытость, чтобы самочувствие людей было нормальным. А то мы разучились друг с другом обмениваться мнениями – вот в чем дело. Как начинаем спорить, так обязательно обзываем друг друга. (Смех в толпе.) Мы, наверно, проходим сейчас детский возраст в вопросах гласности. Даже в Политбюро эта активность народа удивляет некоторых. Смотрим: «Да что же это происходит с народом? Что нам делать в таких условиях?»

Москва, СССР. – ТАСС сообщает, что созданные недавно спецчасти МВД должны «охранять безопасность» участников санкционированных демонстраций и не допускать проведения шествий и митингов, не разрешенных властями. Признавая, что новые спецчасти вооружены резиновыми дубинками, ТАСС отмечает, что «аналогичные подразделения есть во всех странах, гордящихся своей демократичностью». В телефонном интервью корреспонденту АП член «Демократического союза» Юрий Митюнов заявил, что в ходе последнего митинга на площади Пушкина в Москве бойцами новых спецчастей было арестовано 52 манифестанта.

Москва, Московское радио. – В первой половине сентября в СССР состоялось более 50 митингов и демонстраций, в которых приняли участие 323 000 человек. Из них санкционированы властями только 24 митинга. Несанкционированные митинги и демонстрации состоялись в Москве, Ленинграде, Баку, Ереване, Ташкенте, Ростове-на-Дону, Свердловске, Вологде, в Латвийской, Литовской и Эстонской республиках, а также в украинском поселке им. Ленина Крымской области. За эти же две первые недели сентября в СССР совершено 33 особо тяжких преступления и 53 разбойных нападения, четырежды милиция вынуждена была применить огнестрельное оружие…

Сеул, Южная Корея. – За два дня до открытия Игр XXIV Олимпиады Организационный Комитет выпустил заявление о том, что двери Олимпийских игр открыты для всех. Из 167 стран – членов Международного олимпийского комитета (МОК) только 7 решили бойкотировать Игры. Это Северная Корея, Куба, Эфиопия, Никарагуа, Албания, Мадагаскар и Сейшельские острова.

День восьмой

Пятница, 16 сентября 1988 года

33

7.40

Девочка-кукла с голубым бантом, стоя над кошкой, смотрела на меня и спрашивала: «Милиционер, а кошку можно потрогать?..» Два голеньких с крохотными краниками брата-палестинца – Василь и Русланчик – с хохотом купались в корыте во дворе их полтавского дома и звучно хлопали по мыльной воде руками, а Лидия, их мать, кричала прокуренным счастливым голосом: «Воду! Воду залыште, арабы чертовы!..» Белобрысый бутуз с глазами Гегеля ползал по полу… И девочка с личиком Саши Чижевского прыгала через скакалку и считала немыслимое: «Восемь-два, восемь-три, восемь-четыре…» Почему-то ее туфельки громыхали так гулко, что я проснулась.

Оказалось, это кто-то быстро пробежал по палубе яхты, потом – с грохотом – по ступенькам лестницы в машинное отделение. Какие-то крики, команды, голос Зины: «Газ! Газ!» – снова топот ног над головой, и – почти без промедления – за стенкой каюты взревел двигатель. Мы вскочили со своих коек: я – с верхней, а Стефания Грилл – с нижней. И прильнули к иллюминатору. Он был над самой водой – крошечный круглый иллюминатор в тесной, как пенал, каюте моториста, которая была теперь нашей со Стефанией тюремной камерой. Но я была здесь только третьи сутки, а она – уже неделю. Молодая, веснушчатая, хотя и недурная собой, она за эту неделю превратилась здесь в грязное пугало, потому что Зина запретила выводить ее даже в сортир – боялась, что Стефания может загипнотизировать охрану. Поэтому охранники просовывали в дверь горшок, а потом, после всех дел, они этот горшок стремительно забирали.

– She speaks English very well[5], – сказала про Зину Стефания.

Хотя, как я уже говорила, у меня в дипломе стоит по английскому «отлично», но эту американку я понимала только на двадцать процентов, не больше. Да и то, если она вспоминала, что со мной нужно говорить медленно. Потому что иначе у нее была такая каша во рту, что я никак не могла отделить слово от слова…

– I am an idiot!..[6] – причитала Стефания, размазывая слезы по грязному лицу. – I am such idiot! То trust Russians!..[7]

Это означало, что мне она тем не менее доверяет, а именно ради этого Зина и бросила меня в эту каюту: втереться в доверие этой американки и выпытать у нее прогнозы на будущее – что случится в России после переворота. Да, да, мне пришлось стать «наседкой» – после того как вы расколетесь, или, как говорят у нас, «начнете сотрудничать со следствием», с вами уже не церемонятся, это закон…

Но вот что я поняла из рассказов Стефании. После похищения из «Пекина» (действительно через окно – как я предполагала!) эту Стефанию в кузове продовольственного фургона привезли сюда, на горячевскую дачу, и первые дни содержали вполне прилично – в верхней каюте «люкс», с хорошей едой и даже с душем. (Наглость заговорщиков меня и потрясла, и восхитила: когда Лариса была в Москве, на Ленинских горах, эту гадалку спрятали от нее на ее же собственной даче в Барвихе!) Допрашивала ее не Зина (Зина, видимо, следила на Ленинских горах за каждым шагом Ларисы). «A men in his early fifties with short grey hair. He wears leather kneehigh boots…»[8] Я решила, что это Окулов. Он требовал от Стефании одного: сказать, что делают Курков и Власов для спасения Горячева. Но то ли от страха, то ли еще от чего, только все способности ясновидения у Стефании тут же испарились. Даже чистейшая марихуана, которую ей дали на второй день, не помогла. А когда Горячевы улетели в Красноярск, появилась Зина, она тоже сначала обхаживала Стефанию «по-хорошему», но, ничего не добившись, бросила ее в эту каюту возле машинного отсека. Однако, пробыв с этой Стефанией трое суток бок о бок, я ничего больше узнать не смогла – никаких прогнозов на будущее. Ее воля была парализована страхом, а душа – отчаянием:

– I am such idiot!..

Теперь мы стояли с ней возле намертво задраенного маленького иллюминатора, в который и ребенок не просунет голову, и с тревогой смотрели, как медленно удаляются от нас берег и горячевская дача, освещенная утренним солнцем. Куда нас везут? Что происходит? Неужели уже произошел правительственный переворот?

И вдруг я увидела: там, на высоком берегу, возле горячевской дачи остановилась синяя милицейская «Волга», из нее выскочила маленькая мужская фигурка и спешно побежала к даче. За ним появились из машины двое мужчин, они извлекли с заднего сиденья какую-то старушку, одетую в теплую плюшевую кацавейку, и под руки повели ее к даче. И когда этот маленький оглянулся на них и нетерпеливо махнул рукой, я вдруг узнала его.

– Гольдин! – заорала я и забила кулаками по толстому стеклу иллюминатора. – Гольдин!!!

Но он, конечно, меня не слышал. В ожидании своих помощников он остановился у самой двери дачи, сунул руку в карман кителя, вытащил пачку сигарет, выбил одну, нетерпеливо схватил ее губами и чиркнул зажигалкой.

И в тот же миг раздался оглушительный взрыв, и столб пламени буквально разорвал дачу изнутри, как декорацию в кино. Балки, куски бетонных плит, мебели, тело Гольдина, похожее на тряпичную куклу, детская карусель – все взлетело под кроны высоких сосен и рухнуло вниз, в белое косматое пламя. А синюю милицейскую «Волгу» смело ударной волной и швырнуло в сторону…

– Гольдин… – Я заскребла ногтями по толстому стеклу иллюминатора и разревелась. – Гольдин…

Тут яхта свернула по излуке Москвы-реки, и высокий зеленый мыс заслонил пожар на горячевской даче.

– Who is Goldin?[9] – спросила Стефания.

Я посмотрела на нее, и меня вдруг прорвало.

– Это все ты! Ты! – закричала я с ненавистью и в истерике бросилась на нее и стала лупить ее, не разбирая куда. – Сволочь! На кой хер ты гадала?! Люди изза тебя гибнут! Б…ь американская!..

А за моей спиной вдруг прозвучал женский голос:

– Правильно. Врежь ей, Ковина, по-нашему!

Я повернулась. Зина стояла в дверях каюты, крепко расставив ноги в сапогах. В ее фигуре была собранность, в глазах – сила и злость.

– Ну?! – требовательно сказала она мне.

Но я уже остыла.

Тогда Зина вошла в каюту и, приблизившись к скрюченной на полу Стефании, вдруг рубанула ее ребром ладони по сонной артерии. Это был мастерский, просто сабельный удар – Стефания, обмякнув, растянулась на полу без сознания.

– Сука! – сказала над ней Зина и села на нижнюю полку. – Она сигналы подавала, да? Ты ее за это била?

Я тупо смотрела на нее – какие еще сигналы?

– Твой Гольдин привез эту сибирскую гадалку Скворцову, – объяснила Зина, вынимая из кармана пиджака шприц и какую-то ампулу. Отломив носик ампулы, она стала набирать в шприц жидкость из ампулы и одновременно говорила мне: – Ну, мы, конечно, никак не реагировали на эту ловушку, ты же нас предупредила. Но, можешь представить, старуха всю ночь колдовала по фотографии этой стервы, вызывала ее на связь, а час назад сказала Гольдину, что знает, где искать американку. Но наши думали, что это тоже туфта и ловушка. А она привезла Гольдина прямо сюда! Понимаешь? Эта американская сука нам гадать отказалась, значит! А сама сигналы посылала, телепатка, бля! – И Зина сапогом пнула бесчувственное тело Стефании. – Хорошо, я в последнюю минуту доперла весь газ включить на даче… Но все-таки есть, значит, что-то в этой мистике, а? – И Зина ввела в локоть Стефании полную ампулу уж не знаю чего. – Теперь придется ее в отключке держать… Но ничего! – Зина встала. – Когда все кончится с Горячевым, она у нас сразу заговорит! Пошли!

Наверное, на лице моем был страх, что она и меня отключит этим шприцем, потому что Зина вдруг усмехнулась:

– Не боись! Ты ж теперь своя. Пошли…

Я вышла за ней из каюты, и она заперла дверь ключом. В каюте на полу осталась лежать Стефания Грилл. Она была без сознания.

34

ИЗ РАПОРТА

министру внутренних дел СССР

генералу А. Власову

об обстоятельствах гибели

майора Б. Гольдина,

лейтенантов В. Косолапова и И. Трофимова,

а также гр-ки Л. Скворцовой шофера «Волги» номер МОЖ 67–45, ст. сержанта И. Чуйкова

«…Полагая, что гостиничный номер, в котором жила сибирская гадалка П. Скворцова, прослушивается заговорщиками, майор Б. Гольдин был вынужден уступить настояниям П. Скворцовой, заявившей, что знает, куда ехать на поиски похищенной американки С. Грилл. В машине, находясь в состоянии транса и с закрытыми глазами, П. Скворцова приказала мне, куда ехать. Хотя совершенно исключено, что П. Скворцова когда-либо была в Москве, она уверенно диктовала мне все повороты. Но только когда, приближаясь к Барвихе, Скворцова сказала, что „видит, как эту Стефанию везли здесь в темном фургоне, а потом завели в большой дом над рекой. В этом доме на стенах много фотографий семьи Горячева…“ – только после этого мы поняли, что речь идет о даче тов. М.С. Горячева, и поверили в сверхъестественные способности П. Скворцовой.

На Рублевском шоссе майор Гольдин приказал мне ехать как можно медленней, а при въезде в правительственный дачный поселок Барвиха сказал Скворцовой, что в будущем порекомендует МУРу использовать ее способности «видеть на расстоянии». Это были его последние слова – выйдя из машины, он подошел к даче тов. Горячева и, стоя возле двери в ожидании П. Скворцовой и лейтенантов Косолапова и Трофимова, прикурил от зажигалки. В тот же миг дача взорвалась, меня и машину отшвырнуло метров на двадцать. Дальнейшее я не помню в связи с потерей сознания».

35

13.30

Небольшой ветер рябил воду и сдувал к берегу желтую пену осенних листьев. Мы плыли по Москве-реке на запад. Я не знала этих мест – это были явно недоступные простым смертным заповедные леса, тихие и пустые речные пляжи, грибные просторы с опадающей багряно-золотой листвой, красивые, как на фотографиях в календарях. Когда сквозь разрывы в облаках проглядывало осеннее солнце, на палубе становилось теплей. Но стоило яхте войти в тень очередного низкого облака, как мы сразу чувствовали, что уже середина сентября, осень. Радио в ходовой рубке яхты передавало отрывки из выступления Горячева в Красноярске, но это был не голос Горячева, а московский диктор, и, наверно, поэтому текст речи Горячева звучал казенно и занудно:

«– Касаясь советско-китайских отношений, товарищ Горячев сказал: „Мы за полную нормализацию отношений с КНР и готовы к тому, чтобы безотлагательно начать подготовку к советско-китайской встрече на высшем уровне…“

Я подумала, что Горячев пытается сгладить впечатление китайцев от визита к ним Чебрикова, но тут Зина сказала в сторону репродуктора:

– Ты уже начал подготовку? Уходишь из Афгана… – И показала рулевому матросу: – Правей! Вон за тот мысок. И выключи этого болтуна, наслушались!

Рулевой – крепкий мужчина лет тридцати пяти – переложил рогатый штурвал, яхта стала сворачивать за небольшой желто-зеленый мысок, там оказалась большая бухта с безлюдной деревянной пристанью. Сразу за пристанью начинался густой сосновый лес.

– Никого нет… – с некоторым недоумением сказал рулевой Зине. – Может, позвонить? – И он кивнул на трубку радиотелефона, торчавшую рядом в жестких клеммах-держателях.

– Ничего! Причаливай! – приказала Зина, открыла дверь на палубу и посмотрела на небо. Но небо было совершенно пустым, если не считать, конечно, низких серых облаков, обещающих холодный осенний дождь.

– Глуши мотор! – приказала Зина рулевому.

– Стоп машину! – повторил рулевой в переговорную трубку с машинным отделением и еще передвинул какую-то ручку на отметке «стоп».

Двигатель яхты, хлопнув несколько раз, затих, но яхта по инерции шла к берегу, к причалу. Зина продолжала стоять с поднятой к небу головой, и только теперь я поняла, что она слушает, нет ли за облаками вертолета погони или наблюдения.

– Тихо, слава Богу… – сказала она наконец. Затем, приложив ладонь ко рту, издала несколько коротких птичьих криков.

И тут же семь кустов на берегу зашевелились, задвигались и оказались солдатами в маскировочных сетках с налепленными на них желтыми ольховыми листьями. Прибежав на причал, один из этих солдат принял швартовый конец, который бросила ему с яхты Зина…

Потом мы молча шли через лес, хрустя по толстому слою осенней листвы. Зина уверенно шагала впереди, за ней четверо солдат в маскхалатах несли на плечах носилки с бесчувственной Стефанией Грилл. Я плелась следом, за мной – команда горячевской яхты и три солдата-автоматчика со значками танковых войск на черных погонах.

Минут через десять начался дождь, а потом нас остановил окрик: «Стой, кто идет?» Зина назвала пароль – «Отчизна», и мы прошли по тропе дальше – мимо постовых, которых я так нигде и не разглядела. Я была все в том же своем (то есть в гольдинском) парадном кителе и туфлях, которые быстро промокли. Впрочем, этой американке Грилл, если бы она была в сознании, было бы еще холодней – на ней были лишь какая-то легкая кофточка и юбка…

Мы шли через лес на север, а дождь все припускал, и когда я уже вконец промокла, а с носилок, на которых лежала американка, вода полила просто ручьем, в этот момент совсем рядом, сбоку, что-то зашевелилось, и в склоне холма открылся не то лаз, не то дверь, замаскированная ветками.

– Кафе «Подснежник» работает! Сюда, девушки! – услышала я веселый голос.

И увидела в двери лаза Николая Чарыто. Он приветливо улыбался…

Это оказался подземный, в бункере, штаб танкового полка. Однако, кроме офицеров-танкистов, здесь было и много моих знакомых – капитан Белоконь, майор Захаров и капитан Притульский, доктор исторических наук Окулов, чернорубашечник Булкин и еще какие-то полузнакомые лица, которые мелькали в МУРе, в гостинице «Пекин» и на собрании «Памяти» в рабочем общежитии. На стене висели карты Москвы и Московской области с красными стрелками, направленными в разные стороны. Под картой, у раций, телефонов, радаров и мониторов, сидели офицеры. На мониторах было видно Киевское шоссе, по нему шел поток машин. В центре комнаты стоял стол с расстеленной на нем картой, за этим столом сидели и стояли командир полка – рыжеусый, лет сорока, веснушчатый крепыш с зелеными глазами и другие высшие офицеры.

Зина за руку поздоровалась с Окуловым, с рыжим полковником – командиром полка и еще с кем-то. Белоконь налил ей что-то из фляги в походную алюминиевую кружку и вопросительно показал на меня глазами.

– Можно и ей, она теперь наша… – милостиво сказала Зина и спросила: – А ты неровно к ней дышишь?

– Ну… – покраснел Белоконь.

– Я ее не трогала, не бойся. Она сама раскололась. Но вы подумайте, товарищи! – обратилась она ко всем. – Сибирская гадалка установила связь с американской! Причем американка по-русски ни в зуб ногой, а наша сибирская по-английски – тем более! А говорят, что телепатия – мистика! – Она залпом выпила полкружки, сделала выдох, пахнущий самогоном, и спросила у Окулова: – Что слышно?

– Через час выступаем, – улыбнулся Окулов. – Он уже летит.

– Отлично! Я хочу быть в головном танке…

– Ну, это не от меня зависит. – И Окулов кивнул на командира полка.

Но полковник был занят. С офицерами штаба он что-то негромко обсуждал над картой. Зина не решилась к нему подойти, сказала капитану Притульскому: «Я промокла. Тут найдется во что переодеться?» – и ее тут же увели в глубь бункера переодеваться. А Белоконь подошел ко мне с флягой и алюминиевой кружкой. Он налил из фляги в кружку, протянул мне и сказал:

– Чистый спирт. Привыкайте. Даже когда мы отменим эту идиотскую антиалкогольную кампанию, народ еще долго будет гнать этот самогон – это дешевле и чище. И вообще, давайте мириться, Аня. Видит Бог, я не хотел вам зла. Вы убедились в этом?

Я молча выпила спирт одним глотком, как учили меня, когда я работала в Заполярье. Приятный жар пробежал к желудку, и я сказала хрипло:

– Дайте закурить…

– К сожалению, здесь не курят, – ответил он. – Но если очень хотите, можем выйти на улицу.

Я кивнула и пошла за ним.

Курилка была под навесом из густых сосновых веток, по которым шуршал дождь. Кроме нас – меня и Белоконя – здесь было еще несколько офицеров, они нервно курили и не разговаривали друг с другом. Только каждую минуту поглядывали на свои ручные часы.

Белоконь тоже глянул на часы, жадно затянулся, потом спросил, делая вид, что не смотрит в мою сторону:

– Скажите, Аня, вы замужем?

«Так, – подумала я, – интересно! Неужели он собирается сделать мне предложение? В такой момент!»

– Вообще-то нет, – сказала я. – А что?

– Ладно… – сказал он. – Отложим этот разговор… – И опять посмотрел на часы.

– А что будет через час? – спросила я.

– Не через час, а уже через сорок семь минут, – сказал он. – Гм… Думаю, что теперь могу вам сказать… Это танковый полк Девятого управления КГБ, он охраняет правительственную трассу из аэропорта в город. Кстати, когда вы с Ларисой ехали в аэропорт встречать Горячева из отпуска, именно этот полк вас охранял. И сейчас по всему Киевскому шоссе тоже стоят посты охраны, потому что все Политбюро в полном составе вот-вот поедет в аэропорт встречать Горячева. Через сорок минут его самолет приземлится. Шесть минут на рулежку, а потом… Ровно в 15.15 мы перекрываем Киевское шоссе и берем все Политбюро прямо на летном поле при встрече Горячева. И ставим ультиматум: Горячев уходит в отставку. Политбюро избирает нового генсека. Вот и все.

– А вы не боитесь, что после этого Горячев сразу станет национальным героем, как Ельцин или Дубчек?

Белоконь посмотрел на меня с такой оторопью, как будто увидел впервые, и сказал:

– Слушайте, а вы действительно умная баба!

– Вы мне это и раньше говорили…

– Ну, тогда я так, просто… – Он усмехнулся. – Ладно, я вам скажу. Это тоже продумано. На Горячева у нас есть компромат еще со времен его работы в Ставрополе. Или вы думаете, что такую карьеру в партии можно сделать чистыми руками? И как только мы это опубликуем…

– Понятно. Кто же вместо него?

– Это не военный переворот, Аня, – терпеливо сказал Белоконь. – И не заговор Лигачева или Чебрикова, как считает Лариса. Это патриотическое движение всего среднего эшелона власти. Понимаете… – Он замялся, а потом словно преодолел себя: – Мне не хотелось об этом говорить, но – ладно, скажу. Я… я знаю, что вы увлечены этим Сашей Чижевским. И соответственно – всякими демократическими идеями. Потому что это звучит красиво – демократия, плюрализм, многопартийная система! Но беда в том, что все эти красивые идеи на деле толкают Россию к распаду. А мы… Да, про нас говорят, что мы реакционеры и шовинисты, мы знаем. Но мы хотим удержать страну на краю пропасти. Мы хотим спасти родину от гражданской войны и распада. Пусть не навсегда, пусть на тридцать, на двадцать лет! А потом будет видно. Двадцать лет – это тоже немало. А кого они выберут вместо Горячева – Лигачева, Чебрикова или Рыжкова – какая разница? Любой из них будет знать, кто его поставил у власти и зачем. А если и этот не справится, мы вызовем Громова из Афганистана. Родину нужно спасать, понимаете?

Я поняла. У генерала Громова, командующего нашими войсками в Афганистане, конечно, есть опыт наведения порядка.

– Кстати, именно об этом я хотел поговорить с вами на Киевском вокзале… – сказал Белоконь.

– А что будет со мной? – спросила я.

– Ну… Это будет зависеть… – Он посмотрел мне в глаза своими красивыми синими глазами и уклончиво повел головой.

– От чего? – настойчиво спросила я, хотя уже понимала, что он имеет в виду. Он усмехнулся:

– Когда я пришел в МУР, Котов был моим учителем. И он говорил: все нужно делать по этапам и не забегать вперед. Так что, Анечка, давайте сначала спасем Россию. А потом разберемся…

– Ладно, – сказала я. – Только дайте мне еще выпить. Я мерзну…

36

14.50

Я сидела в углу бункера, на каком-то вещмешке, держала в руке почти пустую флягу и отхлебывала из нее крупными глотками. Рядом лежала Стефания Грилл – мокрая и все еще без сознания. Я не была пьяна, хотя в моей ситуации напиться было бы самое верное дело. Я выдала Горячева, и это с моей помощью все эти патриоты избежали ловушки, которую поставил им Курков. А Гольдин погиб… Интересно, как же Курков, начальник Первого управления КГБ, не знает, что у него под носом целый год полк КГБ – на стороне заговорщиков? Впрочем, он же занимается зарубежными операциями, а войска охраны правительства принадлежат Девятому управлению… Теперь они скинут Горячева, поставят вместо него Чебрикова или Лигачева, и – прощай, Саша Чижевский! При Лигачеве ты не скоро выйдешь из лагеря. Если вообще выйдешь когда-нибудь…

А я? Что делать мне? Выйти замуж за Белоконя? И вместе с Зиной, Окуловым и прочими наводить в России порядок, хватать и сажать за решетку демонстрантов, уличных музыкантов и евреев? Кстати, как тогда Гольдин сказал? «Если Горячев сейчас исчезнет, кто бы ни пришел вместо него, в стране начнется гражданская война. И в этой войне первым делом начнут резать „жидов“. Кажется, так. И наверно, он прав – я еще в Полтаве слышала, что у „Памяти“ есть списки всех евреев и армян Москвы и Ленинграда, уже приговоренных ими к расстрелу. „Милиционер, а кошку можно потрогать?“ – скажет и мне маленькая девочка с голубым бантом…

Мысли путались в голове. Картина взрыва горячевской дачи и падающего в огонь тела Гольдина стояла перед глазами и не исчезала от спирта.

В стороне, у стенки с картами вдруг прозвучало:

– Объект вошел в зону радаров! Направление юго-юго-запад. Скорость 750 километров в час. Высота 7200…

Командир полка встал, глянул на свои ручные часы.

– Приготовиться заводить двигатели, – спокойно сказал он кому-то из офицеров, и тот тут же повторил эту команду по своей рации.

А второй офицер деловито объявил, надевая на голову шлемофон:

– Свернуть штаб! Товарищи патриоты, по машинам!

В небольшой суете, которая тут же возникла, почти одновременно прозвучали новые сообщения:

– Радиоперехват! Авиадиспетчер аэропорта дал объекту добро на посадку!

– Правительственная колонна сворачивает с Киевского шоссе на Внуково. До аэропорта шесть километров…

– Расчетное время посадки объекта – двенадцать минут!

Офицеры и солдаты штаба стремительно сворачивали штаб – уносили к выходу буквально все: карты со стен, рации, телефоны. Зина подошла ко мне, вытащила из кармана шприц, отломила носик от капсулы и стала набирать в шприц жидкость из этой капсулы. Я смотрела на этот шприц с ужасом, но она сказала:

– Не бойся. Это просто снотворное.

Она выжала из иглы тонкой струйкой фонтанчик и уже наклонилась ко мне, но возникший неизвестно откуда Белоконь – уже в танковом шлеме на голове – перехватил ее руку:

– Оставь ее, она пьяна. А то твой седуксен с алкоголем ее просто убьет.

– Но не в танк же ее! – сказала Зина. – Она там все заблюет!

– Ну и оставь ее тут. Куда она денется?

– Но тут никого не остается!

– Вот она и будет эту гадалку охранять… – Белоконь кивнул на бесчувственное тело Стефании.

– Да? – заколебалась Зина. – Ладно, под твою ответственность. – И, всадив снотворное в локоть Стефании, усмехнулась: – Так надежней…

– Объект разворачивается на посадку! – крикнули от радара.

– Заводить броню! – приказал командир полка и пошел из бункера.

– Мы вернемся через час, Аня, – сказал Белоконь, убегая.

Я безразлично кивнула. Жуткий рев вокруг огласил лес.

Я даже не сразу поняла что это, откуда здесь столько танков. Ведь я не видела ни одного, когда шла сюда за Зиной.

Тяжело поднявшись, я пошла к выходу. Впереди маячила и качалась спина солдата, тянувшего на себе рацию. Только остановившись, я поняла, что это пошатывало не его, а меня – я таки здорово набралась. Да, если бы эта сука всадила мне такую лошадиную дозу седуксена, вряд ли Белоконь смог бы разбудить меня через час. Ни через час, никогда…

Рев двигателей, клубы дыма и густая вонь горелой солярки пахнули мне в лицо, когда я вышла из бункера. Мирная картина леса, по которому я шла всего час назад, вся преобразилась. Десятки мокрых кустов вокруг вдруг сдвинулись с мест, и оказалось, что это маскировка, что под ними, за ними или внутри них – танки и бронетранспортеры. И вся эта армада с копотью, вонью и ревом проносилась мимо под дождем на север по дорогам, тоже замаскированным кустарником и сетками с листьями. В одном из бронетранспортеров мелькнуло веселое и мокрое от дождя лицо Николая Чарыто – он даже отдал мне салют…

«Вот и все, – подумала я. – Вот и все, товарищ Горячев. А ты говорил: перестраиваться надо, гласность, демократия! А твоя собственная охрана сейчас тебя же и арестует. И если будешь рыпаться – пулю пустят в голову, за ними не задержится. Ведь это – ради России. А за ради нее, любимой, кого ж мы пожалеем?!»

И вдруг такая злость и такая тоска на меня напали, что я, стоя под дождем, враз протрезвела. И, посмотрев вслед последнему танку, бегом ринулась внутрь бункера. Но – мать их так! – тут не осталось ни одного телефона, ни одной рации! Только Стефания валялась в углу без сознания. Я беспомощно оглянулась.

Конечно, у меня не было ни одного шанса. Мы шли сюда от яхты минут двадцать, а через десять минут танки заговорщиков возьмут в каре лимузины с Горячевым и всеми членами Политбюро… И все-таки… все-таки…

«В гробу!» – решила я и выскочила из бункера. Рев танковых двигателей был уже далеко. Я рванула в другую сторону – на юг. Не знаю откуда у меня появились силы – может, от спирта? Я бежала как шальная. Дождь и мокрая листва вымочили меня насквозь, какая-то острая ветка-сука раскровенила лицо. Но я бежала. Там, на яхте, в ходовой рубке был радиотелефон!

Рев не одного, а сразу нескольких вертолетов заставил меня поднять голову. Но увидеть эти вертолеты было невозможно: из-за стены дождя и низкой облачности.

– Эй!!! – крикнула я в небо неизвестно кому и почувствовала, как силы оставляют меня.

Да и откуда им взяться – силам? Трое суток я провалялась взаперти, в крошечной каюте, а теперь – спирт. Алкоголь вздрючил нервы минут на пять и испарился…

Шатаясь, я вышла из леса на берег реки. Не могло быть и речи о том, что я успею куда-то дозвониться, предупредить… Просто надо укрыться от дождя и ждать своей участи…

Яхта стояла ниже меня по течению реки, метрах в ста. Половину этого расстояния я прошла уже на четвереньках… Потом с трудом, буквально из последних сил, перелезла с пристани на высокий и мокрый борт яхты.

И ползком под дождем добралась до двери ходовой рубки.

Но она оказалась запертой.

Я просто взвыла от досады: за стеклянным окном этой двери справа от штурвала покоилась в клеммах трубка радиотелефона!

Я оглянулась в отчаянии.

Мокрая палуба была пуста – ни багра, ни топора, ничего.

Холодный дождь хлестал меня всю – лицо, спину, ноги.

Я встала спиной к двери и правым локтем изо всей силы саданула по стеклу.

Оно разбилось, пропоров рукав мокрого кителя и разодрав мне локоть до крови.

Я сунула левую руку в разбитое окно и изнутри открыла дверь. Ввалилась в рубку. И, оставляя на полу лужи, побрела к радиотелефону. Постояв над ним, посмотрела на часы, висевшие в рубке рядом с барометром и еще какими-то приборами.

Было 15.21. Я опоздала на шесть минут. Звонить или нет? Я осторожно сняла трубку и послушала.

– Алло? – тут же прозвучал в трубке голос телефонистки. – Алло! Слушаю вас!

– Власова… – сказала я и тут же поправилась: – Или нет – Куркова!

– Так кого – Власова или Куркова? – со скрытой насмешкой произнесла кремлевская телефонистка.

А стрелка все бежала, стуча мне в виски: поздно! поздно! поздно!..

– Любого… – сказала я.

– Соединяю. Они все равно вместе сейчас, – произнесла телефонистка, и в трубке тут же раздались гудки, а затем мужской голос:

– Курков… Алло, Курков слушает.

Я сглотнула ком в горле.

– Алло!.. Это я, Ковина…

– Анна?! – обрадовался Курков. – Где вы? Откуда вы звоните?

– Это не важно! Слушайте! Сейчас на аэродроме окружают все Политбюро и арестуют Горячева. Вы слышите? Алло!

– Я слышу, Аня, слышу. Но вы не волнуйтесь. Мы все знаем. Самолет с Горячевым ушел на другой аэродром, а во Внуково сел самолет-дублер…

– Как?! Вы знаете? Откуда?!

Черт возьми, Лариса все-таки осуществила свою задумку! Подставила вместо самолета Горячева самолет-дублер!

– От вас, Анна! – сказал Курков. – Тут рядом со мной генерал Власов. Он приносит вам благодарность и говорит, что вам присвоено внеочередное звание…

– Да плевать мне на звание! Вы… – и тут у меня даже горло перехватило от блеснувшей в мозгу догадки, – вы меня вели? Все это время?

– Конечно! С той минуты, как вы поселились у Гольдина и сказали ему, что вы что-то «надыбали». Мне вы тоже об этом говорили, помните? А теперь извините – мы спешим встречать товарища Горячева. Только скажите, где вы находитесь? Вертолетчики доложили, что вас нет в штабе этих танкистов… Анна! Вы плачете?

– Вы дерьмо! Вы все дерьмо!.. – сказала я, шмыгая носом и размазывая слезы и кровь по расцарапанному лицу. Теперь я все поняла: люди Куркова вели меня и на Кабельной в рабочей общаге, и в «Матросской тишине», и в Барвихе. Но никто и пальцем не шевельнул, чтобы вытащить меня из рук этой садистки Зины. Даже Гольдин, вынужденный ехать с гадалкой на дачу Горячевых, только делал вид, что не знает, где я, чтобы не спугнуть заговорщиков раньше времени. – Дерьмо! Вы слышите? – крикнула я в трубку.

– Считайте, что я вас не слышал, – сказал Курков. И дал отбой.

Назавтра, 17 сентября, в «Правде» на первой странице было опубликовано следующее сообщение, привожу полный текст:

ВОЗВРАЩЕНИЕ М.С. ГОРЯЧЕВА В МОСКВУ

Генеральный секретарь ЦК КПСС М.С. Горячев 16 сентября отбыл из Красноярска в Москву. На аэродроме его провожали первый секретарь Красноярского крайкома КПСС О.С. Шенин, председатель Красноярского крайисполкома В.И. Сергиенко, члены бюро крайкома партии, представители общественности.

Вечером М.С. Горячев прибыл в Москву (ТАСС).

И никто не обратил внимания на то, что в этом официальном сообщении о прибытии главы правительства в Москву ТАСС впервые не указало, на какой аэродром он прибыл и кто его встречал.

Эпилог

1

20 сентября

Я ехала в «Пески» электричкой, везла Саше очередную передачу. Майор советской милиции везет передачу арестованному диссиденту – кто в это поверит! Если эти «демократы» когда-нибудь придут к власти, будет кто-нибудь из них передачи носить нам, офицерам милиции, – а?

Приключения последней недели проплывали в моей памяти, как рыжие леса за окном. Кое-что в них так и осталось для меня загадкой. Например: приехав за мной в Полтаву, Лариса заранее спланировала подставить меня заговорщикам, как зайца на собачьих бегах, или это случилось позже?.. Гольдин – на завтра назначены его похороны… – это он стукнул Куркову о нашем последнем телефонном разговоре и о том, что я «что-то надыбала»? Но даже если это так, я, наверное, никогда больше не произнесу слово «жид». Ни мысленно, ни вслух. В память о Гольдине… Да… А вчера я провожала на аэродром Стефанию Грилл. Хотя Власов и Курков предлагали ей отдохнуть на любом нашем черноморском курорте, она твердила только одно: «Out of here! Out! Out!..[10]» И успокоилась, наверное, только когда перешагнула порог самолета «Бритиш-Айрвэй»… А Саша, мой Саша заявил начальнику ЛТП в «Песках», что, если вместе с ним не выпустят всех «демократов», он, выйдя на свободу, немедленно даст интервью западным корреспондентам о событиях последних дней. Конечно, Власов на этот ультиматум сказал: «Что ж, пусть посидят еще пару недель! Никто их в Сибирь не сошлет – у нас теперь нет политических заключенных. Но сейчас нам и без них забот хватает! Мы только наступили ящерице на хвост…» И это, кстати, было правдой: совершенно непонятным образом почти никто из заговорщиков всерьез не пострадал. То есть капитан Белоконь, майор Захаров, капитан Притульский и еще одиннадцать человек в МУРе уехали на работу районными инспекторами милиции на Камчатку, в Норильск и еще какую-то Тмутаракань. И полк правительственной охраны Девятого управления КГБ целиком, включая командира полка, улетел в Афганистан, в район Кандагара. Одновременно были высланы из Москвы Зина, Чарыто, Булкин и историк Окулов… Но разве это серьезно? Разве так на Руси обходятся с заговорщиками?!

В «черном тюльпане»

Друга увозили…

Опять эти нищие калеки! Сколько ни гоняет их железнодорожная милиция, они катят по вагонам электричек на своих самодельных шарикоподшипниковых тележках или стучат костылями и поют:

В «черном тюльпане»

По белым облакам…

Однако сегодня я почему-то каждому из них бросаю мелочь в кружку. И удивляюсь – оказывается, быть милосердной приятно! Но вот ни Лариса, ни Горячев обо мне даже не вспомнили – «мавр сделал свое дело, мавр может уходить». И я чуть не загремела обратно в Полтаву со своими двумя новыми звездочками на погонах, если бы не начальник МУРа полковник Котов. Котов, уцелевший на своем посту (хотя и с выговором за близорукость), вспомнил о своем обещании взять меня в МУР. Тем более что у него все равно освободилось 14 должностей!..

На очередной остановке в вагон электрички впорхнула компания девиц лет по 16. Лица, конечно, в косметике, волосы крашены, во рту сигареты, а в сумочке у одной торчит транзисторный приемник и без стеснения вещает голосом Би-би-си:

«– …Вчера, 19 сентября, на околоземную орбиту был выведен первый в истории израильский искусственный спутник „Офек-1“…»

– Ну, дают жиды! – сказала одна из девчонок.

2

Из сообщений прессы:

Нью-Йорк, 29 сентября. – Министр иностранных дел СССР Э. Шеварднадзе неожиданно прервал свое участие в работе сессии Генеральной Ассамблеи ООН и отбыл из Нью-Йорка в Москву.

Дели, 29 сентября (АП и др.). – Вызов в Москву Д. Вязова, Э. Шеварднадзе, а также других советских дипломатических работников высшего ранга вызван тем, что завтра, 30 сентября, в Москве одновременно состоятся внеочередной Пленум ЦК и сессия Верховного Совета. По сообщению наших корреспондентов, речь на этих чрезвычайных заседаниях пойдет о структурных изменениях в партийном и государственном аппаратах. Московский корреспондент газеты «Вашингтон пост» Майкл Доббс отмечает, что подготовка к внеочередному Пленуму и объявление о его созыве проводились в отсутствие «человека номер 2» в советской партийной иерархии Егора Лигачева, взявшего 7 сентября отпуск.

Москва, 30 сентября, 06.00 («Правда»). – Сегодня в Москве и Московской области сохранится теплая погода, без осадков, ветер южный, температура около 20 градусов (по Цельсию).

Москва, 30 сентября, 19.00 (По сообщениям западных корреспондентов и др. источников). – 30 сентября в Москве весь день шел дождь. Вся московская милиция и войска московского гарнизона приведены в состояние боевой готовности в связи с проходящим за стенами Кремля Пленумом ЦК.

По слухам, циркулирующим в Кремле, М.С. Горячев накануне Пленума, в минувший понедельник, поставил перед членами Политбюро ультиматум: либо полное прекращение сопротивления его реформам со стороны Лигачева, Чебрикова, Демичева, Соломенцева, Воротникова и других консерваторов, либо он уходит в отставку. Некоторые внештатные корреспонденты сообщили, что, выдвинув этот ультиматум, Горячев покинул Кремль и заседание Политбюро проходило в его отсутствие и продолжалось без перерыва 36 часов.

Результаты этого заседания должны быть объявлены сегодня на Пленуме ЦК. В связи с этим все западные корреспонденты, аккредитованные в Москве, упрямо дежурят под дождем на прилегающих к Кремлю улицах, ожидая, как будут разворачиваться события.

Москва, 30 сентября, 22.00. – Только что из кремлевских ворот выехали черные правительственные лимузины. Пленум ЦК завершился. Выяснилось, что в отсутствие Е. Лигачева Политбюро приняло ультиматум М. Горячева. Егор Лигачев смещен с поста секретаря ЦК по партийно-организационным вопросам и назначен председателем вновь созданной аграрной комиссии ЦК. В. Чебриков смещен с поста Председателя КГБ и назначен главой юридической комиссии ЦК. Таким образом, два главных соперника Горячева в Политбюро лишились реальной власти. Выведены из Политбюро и полностью потеряли свои посты М. Соломенцев, председатель ревизионной комиссии ЦК, и П. Демичев, заместитель Председателя Верховного Совета СССР. Подал также в отставку 80-летний Андрей Громыко, освободив, таким образом, для М. Горячева пост формального главы государства – Председателя Верховного Совета СССР.

В состав членов Политбюро введен министр внутренних дел Александр Власов. По сообщению осведомленных лиц, Александр Власов в ближайшее время займет крупный правительственный пост Демичева и Соломенцева. Однако некоторые обозреватели отмечают, что Горячеву рано торжествовать победу. Тот факт, что Лигачев и Чебриков все же остались в Политбюро, хоть и на вторых ролях, свидетельствует о существовании внутри партии сил, достаточно прочно противостоящих Горячеву и его сторонникам.

Москва, 1 октября (ТАСС, АПН и др.). – Открывшаяся в Кремле внеочередная сессия Верховного Совета СССР единодушно выбрала главой государства Генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Горячева. Обращаясь к депутатам Верховного Совета, Горячев заверил их, что отныне Советам будет предоставлена намного более важная роль в управлении государством, в то время как партия оставит за собой приоритет в определении политической линии.

Депутаты Верховного Совета утвердили нового Председателя Комитета государственной безопасности. Вместо В. Чебрикова главой КГБ стал 64-летний генерал-полковник Владимир Курков, бывший начальник Первого Главного управления КГБ.

Москва, 1 октября (ТАСС и др.). – На советском спутнике с ядерным реактором, падение которого на Землю ожидалось в период с 4 по 8 октября, сработала аварийная система, в результате чего заглушенный ядерный реактор отделен от приборного отсека и переведен на более высокую орбиту. По мнению советских экспертов, отныне реактор будет находиться на стабильной околоземной орбите высотой 720 км (446 миль) и не упадет на Землю.

Записка пять месяцев спустя

Министру внутренних дел СССР

В. Бакатину

Записка

Тов. Бакатин,

8 Марта, в Международный женский день, в Доме приемов на Ленинских горах я устраиваю прием для жен иностранных послов и дипломатов. В программе вечера:

экспозиция картин XVIII–XX веков, посвященных русским женщинам.

Прошу обеспечить охрану отобранных мной картин во время транспортировки их в Дом приемов из Эрмитажа, Третьяковской галереи, Пушкинского и др. музеев.

Лариса Горячева.

1 марта 1989 г.

Резолюция министра В. Бакатина:

В МУР – К ИСПОЛНЕНИЮ. БАКАТИН.

Резолюция начальника МУРа В. Котова:

И.О. начальника 3-го отдела майору А. КОВИНОЙ:

ОБ ИСПОЛНЕНИИ ДОЛОЖИТЬ. КОТОВ.

Я вошла в «Дежурку» и положила перед Котовым эту бумаженцию. Но он был занят происходящими на экранах мониторов событиями: демонстрацией на улице Горького в защиту выборов Бориса Ельцина в Верховный Совет, пожаром на Даниловском рынке и жуткой дракой шоферов такси с рэкетирами возле аэропорта Шереметьево. Наконец он посмотрел на эту записочку, потом – на меня:

– В чем дело?

– Прошу освободить меня от этого задания, – сказала я.

– Почему?

– У меня все люди заняты…

– Найдешь кого-нибудь, – отмахнулся он и опять повернулся к мониторам.

– Товарищ полковник…

– Я не понимаю, почему ты отказываешься! – сказал Котов ехидно. – Ведь у тебя есть опыт работы с Ларисой Максимовной.

– Поэтому и отказываюсь…

– Между прочим, совсем забыл! – сказал он и полез в карман. – В сегодняшней почте было для тебя письмо.

И он протянул мне белый заклеенный конверт, на котором было напечатано:

СРОЧНО, НАРОЧНЫМ

Москва, Петровка, 38,

Московский уголовный розыск,

майору милиции А. Ковиной

Я открыла конверт. Внутри была цветная открытка Культурного фонда и следующий текст, отпечатанный на машинке:

ДОРОГАЯ АННА

Приглашаю Вас 8 Марта к семи часам вечера в правительственный Дом приемов на Ленинских горах, где в честь Международного женского дня состоится вечер с участием жен послов иностранных государств и выдающихся женщин Москвы.

В программе вечера:

выставка картин XVIII–XX веков, посвященных доле русской женщины (из собрания Третьяковской галереи, Пушкинского и др. музеев);

концерт девочек – учениц школы для одаренных детей при Московской консерватории;

ужин.

Буду рада увидеть Вас,

Лариса Горячева.

Я вздохнула с огорчением.

– Что-нибудь важное? – спросил Котов.

– Кажется, она опять что-то затевает…

– Ну да, – сказал он. – Ведь 26 марта выборы в Верховный Совет. Если Ельцин пройдет в депутаты, он вполне может выставить свою кандидатуру на должность Президента страны.

Но я подумала о другом. Капитан Белоконь сказал мне тогда в лесу, что у них есть компромат на Горячева, связанный с его работой в Ставрополе. Уж не этот ли компромат теперь хочет найти Лариса? С моей помощью?

Бостон, США. Октябрь 1988 – март 1989 г.

Примечания

1

О работе Анны Ковиной на Крайнем Севере см. роман «Красный газ».

2

Предсказания на 1988-й. Наш местный медиум заглядывает в будущее – месяц за месяцем.

3

Энгелвудский медиум дает вам – месяц за месяцем – окно в будущее!

4

«Медиум Стефания Грилл предсказывает основные события 1988 года».

5

Она говорит по-английски очень хорошо.

6

Я идиотка!..

7

Я совершенная идиотка! Довериться русским!..

8

Мужчина, около пятидесяти, с короткими светлыми волосами. Он носит кожаные, до колен, высокие ботинки…

9

Кто это Гольдин?

10

Скорей отсюда! Скорей! Скорей!..

Content

Эдуард Тополь
Кремлевская жена

День первый Пятница, 9 сентября 1988 года

1

2 Продолжение

3

День второй Суббота, 10 сентября 1988 года

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

День третий Воскресенье, 11 сентября 1988 года

16

17

18

19

20

21

22

23

24

День четвертый Понедельник, 12 сентября 1988 года

25

26

27

28

29

30

31

День пятый, шестой и седьмой Вторник, среда и четверг 13, 14, 15 сентября 1988 года

32

День восьмой Пятница, 16 сентября 1988 года

33

34

35

36

Эпилог

1

2

Записка пять месяцев спустя

Примечания