Вольф фон Аакен

«Ведьмин котел» на Восточном фронте. Решающие сражения Второй мировой войны. 1941–1945

Предисловие

Эта книга посвящена некоторым драматичным моментам Второй мировой войны. Она описывает трагические ситуации и осложнения на фоне политических событий и показывает, как вообще эти ситуации могли сложиться. В любом военном конфликте существует нападающая сторона и обороняющаяся сторона. Однако почти всегда трагические моменты, которые ставят нападающих перед выбором: сопротивляться или капитулировать, бывают обусловлены внутренними причинами в стане защитников.

В первые годы Второй мировой суровые неудачи в основном преследовали наших прежних противников. И только после великого поворота на Волге в сражениях немецких войск зазвучала трагическая нота. Наша книга описывает трагические события на обеих сторонах фронта.

Такая манера изложения дает возможность подробно описать некоторых советских военачальников. Это действительно целесообразно, поскольку советские военные лидеры были практически неизвестны немецкому читателю, или его представление о них было искажено навязчивой пропагандой военного времени.

Автор постарался сделать свою работу sine ira et studio[1]. Понимая, что судьба солдат во всех армиях мира зависит от аналогичных условий, он сделал попытку изобразить то, что объединяло всех солдат Второй мировой войны, – страдание.

Страдание господствовало на всех фронтах. Советский солдат, умерший от раны в живот, страдал точно так же, как его немецкий противник, который на другой стороне фронта лишился жизни после такого же ранения. Мать в Москве, потерявшая сына в Смоленске, испытывала такую же боль, как мать в Берлине, сын которой погиб в Сталинграде.

В этом общем горе все солдаты и их родственники были товарищами, связанными общей судьбой. Только это знание может нам помочь преодолеть ненависть и найти путь в будущее, в котором народы не будут враждовать.

Автор не ставил задачи вскрыть противоречия. Он должен был найти общее. И если читатель увидит это общее, значит, книга свою задачу выполнила.

Автор

Смоленск

Мы должны втянуть врага в сражения, если они будут связаны с большими потерями.

Генерал-лейтенант А. И. Еременко

Лейтенант Дорш, командир танка «Панцер III» в передовом отряде 17-й танковой дивизии, поднес бинокль к глазам и пристально посмотрел вперед. Перед ним на расстоянии примерно тысячи метров по шоссе Минск – Москва двигался советский танк.

Дорш опустил бинокль, протер окуляры и снова поднес его к глазам. Нет, ему не показалось. То, что ползло перед ним по шоссе, действительно было советским танком. Красная звезда была отчетливо видна на броне танка. И все-таки Дорш был шокирован.

Начиная с 22 июня 1941 года 24-летний лейтенант видел много советских танков. Передовой отряд 17-й танковой дивизии сражался с ними и уничтожил многие, потому что советские танки значительно уступали своими возможностями немецким танкам «Панцер III» и «Панцер IV».

Однако колосс, который в первые дни июля 1941 года двигался по шоссе Минск – Москва, появившись перед передовым отрядом 17-й танковой дивизии восточнее Борисова, существенно отличался от танков, которыми Красная армия пыталась остановить продвижение вперед группы армий «Центр» на центральном участке фронта.

Советский танк, внезапно показавшийся в 1000 метрах от танка Дорша, был настоящим гигантом. В нем было около 6 метров длины, на своей широкой «спине» он нес плоскую башню и тяжело двигался вперед на непривычно широких гусеницах. Технический монстр, крепость на гусеничном ходу, механический геркулес. Бронетанковое транспортное средство, которое на Восточном фронте до этого никто не видел.

Лейтенант Дорш быстро собрался с мыслями и прокричал:

– Тяжелый вражеский танк! Башня на восемь часов! Бронебойными… Огонь!

5-см снаряд с грохотом и яркой вспышкой вылетел из ствола орудия и полетел в сторону советского танка.

Дорш поднес бинокль к глазам и стал ждать взрыва.

Гигант продолжал двигаться дальше. Дорш снова крикнул:

– Огонь!

Последовал еще один выстрел. Снаряд с воем пролетел вдоль шоссе и взорвался перед носом советского танка. Но гигант неторопливо продолжил свой путь. Судя по всему, обстрел его не обеспокоил. Он даже не снизил скорость.

Справа и слева по шоссе шли еще два танка «Панцер-III» из передового отряда 17-й танковой дивизии. Они также увидели колосс и взяли его под обстрел. Снаряд за снарядом летели через шоссе. Земля тут и там взметалась вокруг вражеского танка. Порой раздавались глухие металлические звуки ударов. Одно попадание, второе, третье… Однако на монстра это не оказывало ни малейшего влияния.

Наконец, он остановился! Повернулась башня, поднялся ствол, сверкнула вспышка.

Дорш услышал пронзительный вой. Он нагнулся и скрылся в люке. Нельзя терять ни секунды. Меньше чем в двадцати метрах от его танка снаряд ударил в землю. Вверх взметнулся столб земли. Снова раздался страшный грохот. На этот раз снаряд упал за танком Дорша. Лейтенант злобно выругался и заскрежетал зубами. Водитель – обер-ефрейтор Кениг, – манипулируя рычагами управления, вывел «Панцер III» из зоны обстрела. Другие танки передового отряда кружили по местности, стараясь уклониться от непрерывно падающих снарядов.

На правой стороне шоссе заняло позицию 3,7-см противотанковое орудие. Через несколько секунд раздался голос командира орудия:

– Огонь!

Первый снаряд взорвался, ударившись о башню советского танка, второй – над правой гусеницей в носовой части.

И ничего! Никакого эффекта! Снаряды от него просто отскакивали!

Орудийный расчет действовал в лихорадочной спешке. Снаряд за снарядом вылетали из ствола. Глаза командира орудия были направлены на страшилище с красной звездой. Его голос срывался от напряжения:

– Огонь!

Но советский танк продолжал неторопливо двигаться вперед. Он прошел через кустарник на обочине дороги, смял его и, покачиваясь, приблизился к позиции противотанкового орудия. До него оставалось около тридцати метров. Командир орудия клокотал от ярости. Каждый снаряд попадал в цель и всякий раз отлетал от брони огромного танка.

Орудийный расчет уже слышал рев танкового двигателя. До танка оставалось двадцать метров… пятнадцать… десять… семь…

– С дороги!

Люди отскочили от орудия направо, упали и прижались к земле.

Танк ехал прямо на орудие. Он зацепил его левой гусеницей, смял своим весом и превратил в лепешку. Металл с треском сминался и рвался. В итоге от орудия не осталось ничего, кроме искореженной стали.

Затем танк резко свернул вправо и проехал несколько метров по полю. Дикие отчаянные крики раздались прямо из-под его гусениц. Танк добрался до орудийного расчета и раздавил его своими гусеницами.

Громыхая и раскачиваясь, он вернулся на шоссе, где исчез в облаке пыли.

Ничто не смогло остановить механического монстра. Он продолжал свой путь, прорвался через передний край обороны и приблизился к позициям немецкой артиллерии.

Недалеко от позиций немецкой артиллерии, в 12 километрах от переднего края обороны, русский танк наткнулся на немецкий бронетранспортер. Он свернул с шоссе и перекрыл проселочную дорогу, по которой двигался немецкий БТР. Внезапно он застрял. Его двигатель завывал. Гусеницы расшвыривали грязь и корни, но русские так и не смогли освободиться. Танк угодил в болото, в которое погружался все глубже и глубже. Экипаж выбрался наружу. Командир возился около открытого люка.

Со стороны немецкого бронетранспортера ударила пулеметная очередь. Советский командир танка упал как подкошенный, верхняя часть его туловища свесилась из люка. Вся команда советского танка погибла под немецким огнем.

Чуть позже немецкие солдаты влезли внутрь советского танка-страшилища. Командир танка был еще жив, но ему не хватило сил привести в действие механизм уничтожения танка.

Первый появившийся на Восточном фронте советский танк Т-34 оказался в руках немцев неповрежденным.

Некоторое время спустя командир находившегося поблизости артиллерийского батальона в изумлении осматривал стального монстра. Вскоре командование корпуса получило сообщение о захвате нового советского танка группой армий «Центр». Появление совершенно нового типа советских танков произвело на командование группы армий «Центр» эффект разорвавшейся бомбы. Этот новый 26-тонный тяжелый, бронированный 4,5-см стальными пластинами и с 7,62-см орудием танк был не просто равен всем другим существующим у немцев и другим воюющих стран типам танков, но и превосходил их. Этот факт обеспокоил группу армий «Центр», и, прежде всего, командование 2-й и 3-й танковых групп, которые двигались на восток.

Однако не следовало волновать пехотинцев и танкистов немецких дивизий, продвигавшихся вперед к востоку от Борисова. Т-34, который завяз в болоте, был не единственным танком в эти дни, появившимся на переднем крае обороны.

Восточнее Борисова 1-я московская моторизованная стрелковая дивизия вступила в бой с немецкими частями. Генерал-майор Крейзер, командир этой дивизии, только накануне прибыл со своими войсками на этот участок фронта. Крейзер собрал в беспорядке отступающие от немцев на восток вдоль шоссе разбитые пехотные отряды и остановил танковые колонны, которые в панике теснили бегущих пехотинцев. Крейзер присоединил к своим частям и главные силы Борисовского танкового училища, которые упорно, но безрезультатно оборонялись на Березине.

Генерал-майор Крейзер развернул советские формирования на 180 градусов и вместе с 100 танками его собственной 1-й московской стрелковой дивизии, среди которых было несколько новых танков Т-34, нанес удар по 2-й танковой группе под командованием генерал-полковника Гудериана.

Вдоль шоссе Минск – Москва шли тяжелые бои. Советские солдаты хладнокровно атаковали немецкие подразделения. Они шли в огромном количестве и гибли сотнями. К востоку от Борисова шоссе Минск – Москва было буквально завалено мертвыми телами. Немецкие пикирующие бомбардировщики с воем обрушивались с неба и расстреливали очаги советского сопротивления. Каждую позицию приходилось завоевывать. Каждый советский танк вел огонь до тех пор, пока взрыв не разносил его на части. Раненые красноармейцы не покидали поля боя и продолжали сражаться до последнего вздоха.

Хуберт Горалла, ефрейтор санитарной службы 17-й танковой дивизии, рассказал следующее:

«Это было чистое безумие. Раненые лежали слева и справа от шоссе. Третья атака под нашим огнем окончилась крахом, тяжелораненые стонали так ужасно, что у меня кровь стыла в жилах. После того как мы оказали нашим товарищам медицинскую помощь, командир роты сказал мне, что в низине, расположенной в стороне от шоссе, лежит много раненых русских. Я взял несколько пехотинцев себе в помощь и направился к этой низине.

Они лежали вплотную друг к другу, как сельди в бочке. Один рядом с другим. Они стонали и кричали. На наших руках были опознавательные повязки санитаров, и мы приближались к низине. Они позволили нам подойти довольно близко. Примерно на двадцать метров. После чего они открыли по нам огонь. Два санитара-носильщика погибли в тот же миг. Мы бросились на землю. Я прокричал санитарам-носильщикам, чтобы они уползали, так как увидел раненых русских, появившихся из низины. Они хромали и ползли к нам. После чего они стали бросать в нас ручные гранаты. Угрожая пистолетами, мы не подпускали их к себе и вернулись на шоссе. Немножко позже раненые начали вести огонь по шоссе. Ими командовал раненый штабс-капитан, к левой руке которого вместо шины была привязана палка.

Через десять минут все было кончено. Второй взвод прорвался к шоссе. У раненых не оставалось ни одного шанса. Советский фельдфебель, лишившийся оружия и тяжело раненный в плечо, бросал вокруг себя камни, пока его не застрелили. Это было безумие, настоящее безумие. Они сражались как дикари – и погибали так же…»

То, что санитар Хуберт Горалла назвал безумием, было в действительности тщательно продуманным планом. Генерал-майор Крейзер, командовавший советским контрударом восточнее Борисова, вел вперед подчиненную ему 1-ю московскую стрелковую дивизию и резервные отряды с неумолимой жестокостью и беспощадностью.

Генерал-майор Крейзер, получивший звание Героя Советского Союза, после того как по его приказу целый полк был отправлен под огонь и принесен в жертву, не был одинок. За ним стоял другой человек.

Этим человеком был Андрей Иванович Еременко, генерал-лейтенант Красной армии.

Еременко прибыл в штаб советского маршала Тимошенко в Могилеве во второй половине дня 29 июня 1941 года.

22 июня 1941 года немецкие войска пересекли немецко-советскую демаркационную линию и форсированным маршем двинулись на восток. Немецкие танковые клинья под командованием генерал-полковников Гудериана и Гота ударили по сосредоточению советских войск на центральном участке фронта. Там, где советское сопротивление было особенно упорным, в дело вступали подразделения пикирующих бомбардировщиков 2-го воздушного флота под командованием генерал-фельдмаршала Кессельринга и уничтожали своими точно направленными бомбами вражеские позиции.

Советские отряды отступали. Они блокировали улицы и делали невозможной перегруппировку. Тем временем танковые группы Гота и Гудериана продвигались дальше. В советских войсках не было единства, поскольку было нарушено централизованное командование. Командиры дивизий не имели приказов. Когда же они наконец получили указания, было уже поздно. Хотя собранные на границе советские войска численно превосходили немецкие, уже в первые дни стало очевидно, что невозможно сдерживать немецкие бронированные кулаки. Дело было в принципах танковой тактики, которая была определена советским командованием.

Несмотря на это, командование Красной армией до этого времени находилось в руках квалифицированных стратегов.

Важнейшим человеком в руководстве Красной армии был Семен Тимошенко. В тот момент ему было 46 лет.

Тимошенко родился в 1945 году, его отцом был бессарабский крестьянин. Сначала юноша изучал слесарное ремесло, а в 1915 году был принят в царскую армию. После Октябрьской революции он был избран в полковой комитет, а вскоре после этого был назначен уполномоченным командиром полка. На этом посту он впервые продемонстрировал свое военное мастерство, в течение года обороняя большевистскую цитадель Царицын (позже Сталинград, Волгоград) от белых отрядов Деникина и Врангеля, и контрреволюционные войска в конце концов были отброшены. После этого Царицын был назван «Красным Верденом», а Семен Тимошенко получил звание «героя Царицына».

С тех пор военная карьера Тимошенко шла в гору. В 1919 году он служил командиром дивизии в 1-й конной армии Буденного. Шестью годами позже ЦК ВКП(б) возложил на него двойную функцию. Тимошенко становился командиром и политическим комиссаром кавалерийского корпуса. В этом качестве он принял участие в кампании против Польши, несколько раз был ранен и получил открытое признание Сталина за удачный прорыв в районе Житомира.

Семен Тимошенко был заместителем командующего Белорусским военным округом, когда в Германии пришла к власти НСДАП. В 1938 году он был назначен командиром стратегически важного Киевского военного округа.

При крахе Польши он, будучи командующим армией, руководил захватом восточных польских территорий. В зимнюю Финскую кампанию 1939–1940 годов Тимошенко командовал группой армий и за выдающиеся военные заслуги получил орден Ленина и звание Героя Советского Союза. Вскоре после этого он сменил прежнего военного комиссара Ворошилова, и ему было присвоено звание Маршала Советского Союза.

Внешне и внутренне Семен Тимошенко был прототипом руководящего коммунистического функционера. Он был высокого роста, широкоплеч. На его лице редко отражались чувства. В Красной армии его ценили за выдающийся талант.

Но самым главным качеством Тимошенко была его интеллектуальная подвижность. Он вырос без должного образования. Читать и писать его научили товарищи в царской армии. Он использовал каждую свободную минуту для самообразования. Он много читал и имел общие представления о разных областях знаний, в основном занимаясь аналитической философией.

Следующей основной фигурой в руководстве Красной армии был Климент Ефремович Ворошилов. В тот момент он был командующим Северным фронтом. Родился Ворошилов в 1881 году в районе Екатеринослава; по профессии – слесарь. Его отец работал сторожем на железной дороге. В возрасте 18 лет впервые обратил на себя внимание общественности, став организатором забастовки. Он был арестован охранкой – царской тайной полицией – и отправлен в ссылку. Ворошилов много раз совершал побеги из ссылки, но всякий раз бывал пойман и в конце концов сослан в Сибирь. Оттуда он снова бежал. В 1917 году он появился в Петербурге, где был избран в первый состав Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов.

Затем Климент Ефремович Ворошилов вступил в большевистскую партизанскую армию. Он был руководителем партизан и сражался во главе 5-й украинской армии в Царицыне – «Красном Вердене». То, что Царицын оборонялся в течение года и сумел выстоять, не в последнюю очередь было военной заслугой Ворошилова.

Позже Ворошилов проявил себя хорошим военным командиром в кровавой неразберихе Гражданской войны. Вместе с Бела Куном он освободил Крым, а с легендарным советским кавалерийским вахмистром Буденным, позже ставшим Маршалом Советского Союза, сражался против белых банд Деникина и поляков. В 1924 году он стал командующим войсками Московского военного округа, потом продолжительное время был комиссаром внутренних дел на Украине, где стал членом ЦК ВКП(б).

Следующей выдающейся личностью в руководстве Красной армии был начальник Генерального штаба Борис Михайлович Шапошников. Он разительно отличался от Тимошенко и Ворошилова. Это был совершенно необычный тип, поскольку вел свое происхождение из касты, с которой товарищи Тимошенко и Ворошилов вели кровавую войну и которая почти полностью была уничтожена ЧК.

Шапошников родился в 1882 году в старой русской аристократической семье в Златоусте на Урале. Семья Шапошниковых дала царской армии много хороших офицеров.

Также и юному Борису Михайловичу было предназначено стать офицером. Он прошел все ступени лестницы, которых не миновал ни один юный дворянин: императорский кадетский корпус, московская военная школа, служба в петербургском гвардейском полку. Затем – откомандирование в военную академию. Там молодой старший лейтенант обратил на себя внимание своими выдающимися дарованиями. Его несомненный талант, отточенное красноречие и способность к глубокому анализу способствовали переводу в Генеральный штаб. В 1918 году тогда 36-летний Шапошников был самым молодым полковником царской армии.

В начале большевистской революции полковник Шапошников перешел на сторону красных. В 1929 году он уже был руководителем Генерального штаба красных. До этого времени он, будучи командующим войсками Московского военного округа, заставил говорить о себе как о замечательном политическом и военном деятеле.

Его главная задача заключалась в том, чтобы создать московскую военную академию и подготовить руководящий корпус Красной армии. Затем он стал командующим Ленинградским военным округом. Большие чистки и кризис, связанный с именем Тухачевского, жертвами которых пало множество советских офицеров, он пережил в тюрьме. Но вскоре снова оказался на свободе. В 1937 году он стал руководителем Генерального штаба. Кроме того, получил орден Ленина и звание маршала.

Когда правительства Германии и СССР в 1939 году заключили экономический договор и Пакт о ненападении, маршал Шапошников был освобожден от своих обязанностей по причинам, якобы связанным со здоровьем. В действительности это произошло потому, что он считал связь с Германией ложной и опасной и открыто об этом говорил.

Однако Шапошников не долго оставался в стороне. Когда начались напряжения в германо-советских «дружеских» отношениях, Сталин вернул маршала из опалы. В опасную эпоху, когда немецкие танки громили центральный участок советского фронта и рвались к Москве, он был в третий раз назначен руководителем советского Генерального штаба.

Тимошенко, Ворошилов и Шапошников понимали величину опасности, которая приближалась с запада и подступала к Москве. Они понимали, что Советский Союз может погибнуть, если в ближайшее время не произошли бы решающие перемены. Затем оказалось, что генерал Павлов – специалист по танкам и заместитель маршала Тимошенко – больше не может сдерживать немецкие танковые клинья. Он не справлялся. Уничтожающие удары немецких танков против подчиненной ему армии морально сломили его. Он ни на что не мог решиться.

Тимошенко посоветовался с Шапошниковым. Ворошилов переговорил с руководителем Генерального штаба. После этого маршал Шапошников отправился в Кремль и имел беседу со Сталиным. Что произошло во время этого обсуждения, так никогда и не стало известно. Однако можно предположить, что проницательный Шапошников обратил внимание Сталина на одного человека, который командовал войсками на Дальнем Востоке и которого почти никто не знал.

Этим человеком был генерал-лейтенант Андрей Иванович Еременко.

В первой половине дня 29 июня 1941 года, спустя неделю после начала войны между Германией и Советским Союзом, Еременко вошел в штаб маршала Тимошенко в Могилеве.

Кроме того, маршалы Ворошилов и Шапошников также прибыли в Могилев. Тимошенко, Ворошилов и Шапошников разъяснили незнакомому генерал-лейтенанту с Дальнего Востока ситуацию. Они обрисовали его задачи и выразили надежды, которые на него возлагал Сталин и Советский Союз.

Через час к ним присоединился секретарь ЦК КП Белоруссии и политический комиссар группы армий центрального участка фронта Пономаренко. Пономаренко обсудил с генерал-лейтенантом Еременко экономические меры, которые следует принять, чтобы решить вопрос снабжения. Кроме того, политический комиссар, будучи членом Военного совета, проинформировал Еременко о возможном усилении обороны страны гражданским населением.

Генерал-лейтенант Еременко, коренастый мужчина около сорока лет с полным лицом, высоким лбом и короткими волосами, был немногословен. Он внимательно слушал, а его серые глаза задумчиво скользили по карте военных действий. Вскоре после обсуждения в штабе он уехал на фронт. В штабе группы армий его встретили с недоверчивым удивлением и жалостливой благосклонностью.

Что здесь хотел генерал-лейтенант с Дальнего Востока? Будь он хотя бы генерал-полковником! А так, кому знакомо имя этого человека? Еременко? Нет, совершенно незнакомо. Мы его не знаем!

Еременко действовал решительно. Вначале он снял генерала Павлова с командования. Затем он собрал всех офицеров Генерального штаба и попросил их доложить обстановку.

Уже спустя несколько минут Еременко установил, что все офицеры штаба были полностью беспомощны. Они точно не знали, что происходит на фронте. Даже с силами находящихся в их распоряжении войск все было не ясно. Офицеры штаба не могли точно сказать, где в данный момент находится фронт! Точно так же была не ясна ситуация со снабжением. Эти товарищи не знали ничего, совершенно ничего!

Активный Еременко тут же развернул изнурительную деятельность. Связные-мотоциклисты отправились к дивизиям. Зазвонили полевые телефоны. Еременко занимался сразу всем. Иногда он вел сразу три телефонных разговора одновременно. Стучали пишущие машинки.

К вечеру 29 июня Еременко получил наконец некоторое представление о положении вещей.

Генерал-лейтенант Еременко хотел при любых обстоятельствах помешать немецким передовым танковым частям пересечь Березину. Он точно знал, как можно остановить немецкое наступление. Он должен был бросить наперерез немецким войскам все возможные и невозможные силы. Он должен построить стену из трупов перед немцами. Он вынужден был принести много жертв, очень много жертв. Он должен отправить под немецкий огонь целые дивизии и оставить их там истекать кровью. Десять дивизий, двадцать, тридцать… Против немцев необходимо было бросить все. Но для начала нужно эти дивизии иметь. А для этого нужно время. Однако время могло появиться только тогда, когда немцы будут остановлены. Немцев можно было остановить на Березине – естественной преграде. Березину следовало удержать любой ценой. Не считаясь с потерями и при любых обстоятельствах.

Еременко точно знал, чего он хочет.

Но кое-чего он все же не знал. Например, что его приказ держаться опоздал на 24 часа. Поскольку 3-я танковая дивизия 2-й танковой группы под командованием генерал-полковника Гудериана уже вечером 28 июня взяла Бобруйск. Дивизия сломила сопротивление на улицах города и после упорной борьбы вышла к берегу Березины.

Генерал-лейтенант Еременко даже не догадывался об этом. Вечером 29 июня во время обсуждения положения на фронте об этом его никто не поставил в известность. Из-за быстрого продвижения немцев и тяжелых атак пикирующих бомбардировщиков связь между отдельными подразделениями Красной армии практически не работала. Уцелевшие линии связи находились в таком беспорядке, что передать точное сообщение было невозможно.

Даже вечером 30 июня Еременко ничего не знал о прорыве 3-й танковой дивизии к Березине в районе Бобруйска. Дивизия сумела, несмотря на ожесточенные бои, создать плацдарм и переправить пехотный батальон через реку. Так первые немцы переправились через Березину. Даже 1 июля Еременко еще был уверен, что сумеет удержать Березину. Сообщение о катастрофе так и не достигло его штаба!

Но неясность, по крайней мере, придавала ему уверенность. Надежда, что русские сумеют удержать в действительности уже потерянную позицию у Березины, придавала ему силы.

Еременко двигался на ощупь в темноте, но при этом развернул активную деятельность. Он рассчитывал, что немцы попытаются перейти Березину у Бобруйска и еще севернее у Борисова. Поэтому он поднял всех людей, которых сумел найти, и бросил на Бобруйск и Борисов.

И только 2 июля Еременко узнал о масштабах катастрофы: еще 28 июля немцы вышли к Березине у Бобруйска! А 1 июля генерал-полковник Гудериан полностью занял позиции на Березине.

1 июля 18-я танковая дивизия генерала Неринга подошла к Березине у Борисова. Разведка вышла к мосту через реку. Было установлено, что мост подготовлен к взрыву. Взрыватель находился на восточном берегу. Простого нажатия на рычаг было достаточно, чтобы мост взлетел в воздух.

10-я рота 52-го гренадерского полка получила приказ занять мост через Березину. Примкнув штыки, гренадеры бросились вперед. С западной стороны моста по ним ударила пулеметная очередь. Атака быстро остановилась. Но затем солдаты 10-й роты продолжили штурм. Ручные гранаты полетели через пропитанный жаром воздух. Советские пулеметчики отчаянно сопротивлялись, но в конце концов были уничтожены.

Затем немецкие сапоги застучали по земляному покрытию въезда на мост. Во главе шла группа унтер-офицера Букачика. Пот тек по лицам людей. Но причиной тому была не только жара. Где-то совсем рядом была заложена взрывчатка, которая в мгновение ока могла уничтожить все живое.

Группа Букачика боролась за жизнь. Это был бег наперегонки со смертью. Они должны были стать быстрее русских. Им было необходимо добраться до взрывателя на восточном берегу реки раньше, чем находящиеся там советские саперы нажмут на рычаг. Счет шел на секунды, доли секунды.

Пока унтер-офицер Букачик впереди своих людей бежал через мост, ему пришла в голову мысль: нет, они так ничего не добьются, все нужно делать иначе.

Букачик тотчас начал действовать. Он разглядел у правых перил моста кабель взрывателя. Кабель вел к опоре. Букачик перепрыгнул через перила. Передвигаясь на руках в висячем положении, он забрался на опору. Его руки были мокрыми от пота. Он увидел кабель, который тянулся вокруг опоры и исчезал в отверстии. Букачик долю секунды рассматривал свежезамазанное отверстие. Если Иван на той стороне реки нажмет на рычаг, все будет кончено.

Так не должно быть! Букачик схватился левой рукой за нижнюю штангу перил. Колено он упер в опорную балку, которая располагалась под перилами. Затем он глубоко вздохнул, схватил правой рукой кабель и рванул его на себя. Резкое движение едва не сбросило его с моста. Но он это сделал! Он оборвал кабель. Теперь Иван может спокойно нажимать на свой рычаг! Ничего не случится!

Унтер-офицер Букачик отпустил кабель. Его руки и колени дрожали. Он помедлил еще несколько секунд и снова забрался на мост.

Солдаты 10-й роты добрались до западной стороны моста и защитили мост от советского контрнаступления. Вскоре после этого передовой отряд 18-й танковой дивизии соединился с отрядами 18-го танкового полка под командованием майора Тееге по ту сторону моста. 18-й батальон стрелков-мотоциклистов проехал с громыхающими моторами, за ним на другой берег реки перебрался зенитный батальон.

2-я танковая группа перешла Березину! Немецкому прорыву сопутствовала удача и у Бобруйска, и у Борисова, где его ждал генерал-лейтенант Еременко! Но генерал-лейтенант Еременко об этом ничего не знал! Он все еще думал, что у Березины немцев можно будет остановить.

Еременко был не единственным офицером, лелеявшим эту надежду. В первую очередь, юные курсанты и совсем молодые офицеры из Борисовского танкового училища все еще были уверены, что немцев можно будет остановить.

Они стояли на покинутых позициях. Они знали об этом, ибо не получили никаких приказов и распоряжений. Они просто схватились за оружие и бросились на землю, когда на Березине появились немцы. 15-летние выпускники, 17-летние фенрихи и 20-летние лейтенанты собрались вместе и поделили между собой боеприпасы.

Они окапывались в подвальных помещениях, прятались в подворотнях, устраивали позиции на крышах. Оттуда они бросали ручные гранаты и бутылки с зажигательной смесью в немецкие танки. Они вели огонь из подвальных окон и бросались из подворотен на танки.

Но остановить немецкое наступление они не могли. Танки ехали дальше. За ними следовали стрелки-мотоциклисты. Воздух был наполнен грохотом взрывов, криками раненых, стонами умирающих.

Курсанты и лейтенанты из Борисовского танкового училища понимали, что погибнут. Но они не сдались. Они задыхались в подвалах, гибли во дворах и продолжали вести огонь с крыш, даже когда за их спинами полыхало пламя. Они прекращали стрелять, только когда крыши обрушивались, погребя под собой юных бойцов.

Лишь очень немногим удалось перейти мост через Березину. Одна группа раненых курсантов и лейтенантов заняла позицию на западном конце моста. Они не могли больше бежать, поскольку были слишком слабы и слишком измотаны. Они должны были погибнуть. И знали это. Поэтому они хотели, чтобы их смерть не была напрасной. Они притащили пулемет «Максим» и открыли огонь по штурмующей мост 10-й роте 52-го гренадерского полка. Они стреляли до последнего вздоха. Только тогда путь через Березину оказался открытым.

Но не только солдаты Борисовского танкового училища оказали яростное сопротивление немцам. Не менее упорно сражались пилоты советских штурмовиков и истребителей.

Генерал Еременко ввел их в бой. Он надеялся, что они смогут эффективно противостоять штурмовой авиации 2-го воздушного флота, которая очищала путь для танковых частей генерал-полковника Гудериана.

Фактически истребители типа Ме-109 и Ме-110 действительно являлись смертельно опасными для подразделений Еременко. Самолеты находились в воздухе с раннего утра до вечера. Они стреляли по всем двигающимся целям и, таким образом, настолько полно контролировали ситуацию на земле, что передвижение войск было возможно только с очень большими потерями.

Потери Еременко не пугали. Перед его людьми стояла лишь одна задача – истечь кровью. Но когда это происходило за линией фронта, их конец не имел смысла. Их смерть была ценна только в том случае, если на фронте путь врагу преграждала стена из человеческих тел.

Еременко встретился с командирами групп воздушных отрядов, сражавшихся на западном участке фронте.

Также он говорил с пилотами об их сражениях с немцами. Еременко всех внимательно выслушал, вернулся в свою штаб-квартиру и тщательно все обдумал. В конце концов он придумал следующую уловку.

Пилоты ему рассказали, что враг уже ввел в действие подразделения истребителей, в то время как Советский Союз отправил штурмовики на флот. И в этом Еременко увидел свой шанс.

Утром 1 июля он приказал ввести в бой пятнадцать штурмовиков И-15 и пять истребителей типа И-17. Около девяти утра эти советские самолеты появились над Борисовом. Бесформенные штурмовики-бипланы ударили по скоплению немецких танков. Современные истребители И-17 кружили высоко в небе. Непрерывно строчил пулемет, гремели моторы, грохотали бомбы.

Однако вскоре грохот донесся с запада. Стремглав приближались немецкие истребители «Мессершмитт» и атаковали вражеские самолеты. Русские штурмовики значительно уступали немецким машинам, так как Ме-109 были значительно быстрее и маневреннее.

За несколько минут немецкие истребители сбили три вражеских самолета.

Однако чуть позже на поле воздушного боя показалась новая армада. Двадцать четыре советских самолета типа И-16 обрушились на немцев.

Эти русские машины были несколько маневреннее в воздушном бою, однако это полезное качество компенсировалось более высокой мощностью двигателей и превосходящей скоростью немецких истребителей «Мессершмитт». В сравнении с современными Ме-109 с их тяжелым вооружением русские истребители выглядели устаревшими. Над Борисовом началось настоящее безумие.

Обер-ефрейтор Ешке из 18-й танковой дивизии был тому очевидцем:

«Казалось, что машины вгрызаются друг в друга. Они срывались в крутые виражи, проносились на малой высотой над землей, взмывали ввысь и летели друг на друга по такой невозможной траектории, что было непонятно, куда надо смотреть. Несколько толстопузых русских бипланов, пылая, упали с неба и взорвались в поле.

Но затем нам пришлось испытать настоящий ужас. Один из наших истребителей, оставляя за собой длинный хвост дыма, пролетел над нашей позицией. Он ударился о землю и взорвался. Вслед за ним упал на землю второй истребитель. На нас посыпались комья земли. После чего я увидел, как еще один немецкий истребитель развалился на куски в воздухе. Спустя несколько секунд пылающий „Мессершмитт“ вонзился в землю в нескольких метрах от шоссе. Вылилось топливо. Оно потекло горящей рекой через шоссе и охватило БТР. Несчастные члены экипажа живыми факелами побежали через шоссе. Другой „Мессершмитт“ зашел на аварийную посадку на поле, однако один из толстопузых монстров с красной звездой на фюзеляже подлетел к нему сзади и сбил, когда тот уже почти добрался до земли…»

То, что обер-ефрейтор Ешке из 18-й танковой дивизии пережил утром 1 июля в районе Борисова, было первым успехом советского генерал-лейтенанта Еременко. Введенные в бой по его приказу советские истребители использовали момент внезапности и сбили в общей сложности пять немецких машин за семь минут.

Однако дело не ограничилось пятью воздушными победами. Советские истребители в тот день атаковали непрерывно. Немецкие машины давали им отпор. Когда день склонился к вечеру, советские летчики добились впечатляющих успехов.

Воздушный бой продолжился 2 июля. Снова русские атаковали в соответствии с тактикой Еременко. Прилетели немцы. Опять разгорелось ожесточенное сражение в воздухе. Когда оно завершилось, Еременко поручил своему офицеру связи установить связь с Москвой. Через несколько минут ему ответил начальник Генерального штаба маршал Шапошников. Еременко рассказал о воздушном сражении. В тихом голосе Шапошникова появились несомненные ликующие нотки, когда он переспросил:

– Значит, вы говорите, шестьдесят сбитых самолетов, товарищ генерал-лейтенант?

– Так точно, товарищ маршал. Наши летчики в воздушном сражении над Бобруйском и Борисовом сбили шестьдесят немецких машин.

Шапошников сдержанно кашлянул:

– Вы абсолютно уверены, товарищ генерал-лейтенант?

– Совершенно уверен! Это абсолютно точные данные, товарищ маршал!

Хотя Борис Шапошников и передал информацию Еременко Верховному командованию Красной армии, он точно знал, что это сообщение об успехах будет воспринято скептически. И оказался прав. Поэтому небывалый успех советских летчиков в Бобруйске и Борисове так никогда и не был подтвержден официально. По-видимому, этому, с полным основанием, не смогли поверить.

Однако успех советских летчиков оказался недолговечным. Уже 3 июля немецкие истребители усвоили урок и настроились на новую советскую тактику. С тех пор советские самолеты то и дело падали с неба, пока у Еременко не осталось ни одного. Так у Бобруйска однажды вечером за несколько минут было сбито девять немецких самолетов.

Советские летчики сражались с фанатичной самоотверженностью. Даже в безнадежных ситуациях они пытались таранить немецкие машины. Падая, они пытались поразить цели на земле.

Генерал Неринг, командир 18-й танковой дивизии, сообщил о советском пилоте, который покинул свою подбитую машину на парашюте. Солдаты танковой дивизии бросились к тому месту, где, по их предположениям, должен был приземлиться русский летчик. Они хотели только помочь русскому, перевязать его, если тот был ранен.

Но русский пилот вытащил пистолет и направил его на немцев. Поняв, что сопротивление бессмысленно, летчик приставил пистолет к голове и спустил курок. Спустя несколько секунд его ноги коснулись земли. Он был мертв. Немецкий солдат смог только снять с русского личный знак.

Вскоре стало более чем очевидно, что новый человек принял на себя командование Красной армией на этом участке фронта, возле Бобруйска и Борисова. Русские сражались там с неостановимой решимостью. Они были готовы скорее умереть, чем попасть в плен.

Что же случилось?

Просто Еременко понял, что армия без души и цели совершенно беспомощна.

Поэтому он начал с того, что внушил офицерам одну идею. Сопротивление до последнего вздоха! Только сопротивление до последнего вздоха может спасти Советский Союз. Тот, кто сражается за сопротивление и погибает, является героем. Тот же, кто падает до того, как был сделан последний вздох, – бесчестный негодяй.

Эта идея вскоре нашла благоприятную почву.

Однако Еременко был не таким наивным, чтобы пытаться сдержать немцев только одной идеей. Он прекрасно понимал, что идея нуждается в поддержке живой силой и техникой.

Узнав о прорыве танковых отрядов Гудериана у Бобруйска и Борисова, Еременко тут же связался с маршалом Шапошниковым и попросил его бросить к нему все находящиеся на центральном участке фронта танки.

Шапошников обратился к Сталину. Как ни странно, но пролетарий из Грузии и аристократ из Генерального штаба царя находились в дружеских отношениях. Он выслушал доклад Шапошникова и отдал приказ в достаточной мере снабдить Еременко танками.

Так на фронте появилась 1-я московская моторизованная стрелковая дивизия под командованием генерал-майора Крейзера. Для усиления войск Еременко она привезла 100 танков, некоторые из них типа Т-34.

Еременко тут же бросил новую дивизию в бой. Вместе с отступающими через Березину курсантами Борисовского танкового училища и другими резервными соединениями солдаты Крейзера были брошены наперерез немецкому передовому отряду 17-й танковой дивизии, который они сдерживали в течение двух дней.

Именно во время этих сражений первый брошенный в бой танк Т-34 оказался в немецких руках совершенно целым и невредимым.

Этот 26-тонный колосс привлек всеобщее внимание штабистов группы армий «Центр».

Но платил по счету опять-таки простой солдат, поскольку 3,7-см противотанковые орудия и орудия, установленные на немецких танках, не могли причинить серьезного ущерба тяжело бронированному Т-34. Там, где этот советский танк появлялся на фронте, он всегда вызывал страх и панический ужас.

Однако Еременко был лишен решающего успеха, хотя он и располагал большим количеством боеспособных танков, чем немцы. Если немецкие пехотинцы были беззащитны перед Т-34, то среди русских не меньшую сумятицу вызывали танки «Панцер III» и «Панцер IV».

Об этом Еременко писал в своих воспоминаниях: «С криками „Танки противника!“ наши роты, батальоны и даже целые полки начинали метаться туда-сюда, ища убежища позади позиций противотанковых или полевых орудий, ломая боевые порядки и скапливаясь около огневых позиций противотанковой артиллерии. Части теряли способность маневрировать, боеготовность их падала, а оперативный контроль, связь и взаимодействие становились совершенно невозможными».

Почему советские бронетанковые войска, несмотря на наличие таких великолепных танков, как Т-34, не справлялись, генерал-лейтенант Еременко понял уже через несколько дней после того, как принял на себя командование.

Причина немецкого превосходства заключалась не столько в материальной, сколько в моральной стороне дела. Точнее говоря, противник Еременко, генерал-полковник Гудериан, дал солдатам своих танковых войск такую идею, которая здорово превосходила русскую военную мораль. И Еременко знал, что это за идея.

Состоя на службе на Дальнем Востоке, он внимательно изучил книгу «Профессиональная армия», вышедшую в 1934 году.

Автор этого произведения – французский офицер по имени Шарль де Голль. В книге рассказывается о необходимости ввода в бой сильных, полностью моторизованных танковых войск. Еременко внимательно прочитал книгу и установил, что на мнение и идеи Шарля де Голля сильно повлияла книга офицера немецкого рейхсвера по имени Хайнц Гудериан.

Гудериан объяснил в своей книге, что бронетанковые войска должны в большей своей части вводиться в бой только при условии, что солдаты хотят добиться решающего успеха. И именно эту мысль использовал генерал-полковник Гудериан – противник Еременко – во время наступления на Советский Союз. Девиз Гудериана был следующий: «Пинай, а не плюйся!»

А Красная армия в то время как раз не пинала, а плевалась. Ее танки шли на войну не в большом количестве и не в отдельных формированиях, а с точностью до наоборот. Вместе с пехотой в бой вводились единичные танки.

Также совершенно неправильно действовала советская пехота, так как красноармейцы не были обучены сражаться с танками. Как только появлялись немецкие танки, пехотинцы тут же залезали в окопы, позволяли танкам проехать, а драться оставляли либо собственные танки, либо артиллерию. Все это имело просто катастрофические последствия: немецкие танки целыми отрядами, а не поодиночке, проходили советские оборонительные линии. Это были первые предпосылки великих боев на окружение.

Еременко прекрасно осознавал все эти факты. Поэтому он тут же приступил к работе и отдал несколько приказов, обязывающих советских пехотинцев сражаться с немецкими танками. Также он попросил маршала Шапошникова в полном согласии с Тимошенко поговорить со Сталиным о том, чтобы советские техники и инженеры спроектировали новые средства борьбы с танками. Пока же Еременко распорядился, чтобы советские отряды самолетов-штурмовиков вели борьбу с немецкими танками с воздуха.

Усилия Еременко принесли успех. На всех советских учебных плацах напряженно шло обучение молодых солдат борьбе с танками. Со склада обеспечения у Гомеля Еременко приказал доставлять грузовыми самолетами на фронт самовоспламеняющуюся жидкость, которая носит название КС. Жидкость заливалась в большие бутыли. Советские фронтовые солдаты должны были использовать эту жидкость в борьбе с немецкими танками. С ее помощью танк необходимо было поджечь.

Ожидания, которые генерал-лейтенант Еременко испытывал в связи с появлением новых танков типа Т-34, естественно, не оправдались. Каким бы прочным ни был этот стальной гигант, были у него и слабые места. Слабость была связана с плохим распределением обязанностей внутри экипажа танка. Хотя команда и состояла из наводчика, заряжающего, водителя и радиста, но там не было командира! В Т-34 этим занимался наводчик. Так что одновременно он должен был обнаружить цель, прицелиться и при этом еще следить за окружающей обстановкой.

Результат был более чем неблагоприятный: наводчик, исполнявший двойную функцию, не мог полностью сконцентрироваться на действиях противника. От этого страдала и интенсивность стрельбы. По этой причине немецким танкам удавалось продолжить свой путь. Они приближались к советским танкам во время перерывов в стрельбе, открывали огонь по ходовой части и тем самым лишали советских гигантов способности маневрировать, и это несмотря на то, что дальность действия советских 7,62-см танковых пушек была гораздо больше, чем немецких.

Вновь здесь советская слабость заключалась не в технике, а в организации.

Несостоятельность немецкого противотанкового орудия была быстро компенсирована благодаря военной смекалке. Быстро установили, что 8,8-см зенитное орудие подходит для борьбы с Т-34. Это орудие было очень маневренно, обладало необычайно быстрой скорострельностью и пробивало даже 4,5-см броню танка Т-34.

С появлением на фронте немецких зенитных орудий Т-34 потерял весь свой ореол ужаса. Для Еременко это послужило еще одним доказательством того, что ему необходимо было выиграть время. Ему нужно было дождаться, пока резервные войска пройдут необходимое обучение близкому бою с танками и пока советская военная индустрия изобретет новые средства для борьбы с танками. А для этого ему нужно было задержать немцев – максимально протянуть время.

В тот момент Еременко находился в отчаянном положении. Немцы все дальше продвигались в глубь страны. Их главной целью было сердце Советского Союза – Москва! А через остатки советских войск немцы шли, как через набегающие на берег океана волны. Что же касается единства фронта, то его как такового уже и не было. Разобщенность становилась все более заметной.

Только в ночь на 7 июля в штабе Еременко обратили внимание на всю тревожность ситуации. Ровно в полночь офицер-связист принес генерал-лейтенанту Еременко следующую радиограмму:

«Около 22 часов враг атаковал позиции 166-го полка 126-й стрелковой дивизии. На стороне врага было примерно 200 боевых самолетов. Большие потери. 166-й полк отступает.

И. П. Карманов, генерал-майор, командир 62-го стрелкового корпуса».

Еременко не мог поверить в то, что сообщил ему товарищ Карманов. Ведь в 22 часа связь с 62-м стрелковым корпусом и подчиненными ему дивизиями была в полном порядке.

Тогда офицер связи с военно-воздушными силами в штабе Еременко объяснил генерал-лейтенанту, что в том, что касается радиограмм, не всему нужно верить. Так как до этого люфтваффе никогда не атаковали советские полевые позиции ночью. И кроме того, более чем сомнительно, что немцы атаковали 200 машинами.

Еременко выехал из штаба и отправился на командный пункт 62-го стрелкового корпуса. Когда он туда прибыл, командир корпуса генерал-майор Карманов только пожал плечами. О немецкой воздушной атаке он точно ничего не знал. Еременко устремил на него тяжелый взгляд. Он был в ярости. Еще бы, этот Карманов, будучи командиром стрелкового корпуса, находился в 50 километрах за передним краем обороны. И ничего не знал о том, что происходит с его дивизиями.

– Поедем вместе, товарищ Карманов.

Вместе с командиром 62-го стрелкового корпуса Еременко сел в машину и приказал водителю ехать на командный пункт 126-й стрелковой дивизии.

Когда машина прибыла на нужный командный пункт, генерал-лейтенант едва не дал волю своей ярости. Товарищи из полкового штаба спрятались в перелеске, расположенном в 28 километрах от переднего края. Командир полка бежал, и никто не знал куда. Но он не искал спасения в бегстве, когда 200 бомбардировщиков бомбили позиции его полка. Только это была неправда! Ни одна немецкая машина не атаковала позиции 166-го стрелкового полка! Он вышел из боя только потому, что командный пункт полка подвергся небольшому обстрелу немецкой артиллерии.

Еременко кипел от гнева, но старался держать себя в руках. Он не позволил себе взорваться. Он назначил нового командира полка. Правда, полк тем временем разбежался. После бегства командира солдаты тоже покинули свои позиции и направились на восток.

Еременко выехал на шоссе, которое блокировал с помощью своего водителя, адъютанта и генерал-майора Карманова. Он взял нескольких офицеров и приказал им собрать оставшихся без командира солдат и остановить убегающих.

Среди задержанных людей оказался и командир полка. Он весь был как комок нервов – мужество покинуло этого человека. Еременко не стал возвращать его в штаб. Пусть, если суждено, погибнет на фронте.

Поэтому он просто оставил командира полка в толпе остановленных беглецов. Генерал-лейтенант сформировал два батальона, успокоил офицеров и постарался вселить мужество в солдат. В конце концов он усилил новые подразделения двумя резервными батальонами и отправил их вперед.

Еременко приказал командиру дивизии лично возглавить атаку. Тот знал, что с Еременко шутки плохи, к тому же генерал-лейтенант вместе с генерал-майором Кармановым направились к фронту, чтобы иметь возможность проследить за атакой.

Четыре батальона нанесли удар по противнику между Сенно и Толочином. Присутствие Еременко вдохновляло красноармейцев. Командир дивизии, зажав в руке пистолет, вел своих людей на врага. Четыре советских батальона с громкими криками «Ура!» атаковали 17-ю немецкую танковую дивизию.

Унтер-офицер Эдвард Кистер из гренадерского полка, находившегося между Сенно и Толочином, так описал эту атаку: «Они шли сомкнутыми рядами без предварительной артиллерийской подготовки. Офицеры были впереди. Они орали охрипшими голосами, и земля, казалось, содрогалась под тяжелой поступью из сапог. Мы подпустили их на расстояние пятьдесят метров и открыли огонь. Ряд за рядом русские падали под нашим огнем. Перед нами оказалась местность, покрытая телами. Красноармейцы гибли сотнями. И хотя местность была пересеченной и предоставляла множество возможностей для укрытия, они не прятались. Дико кричали раненые. А солдаты все продолжали наступать. За погибшими появлялись новые люди, которые занимали позиции за горами трупов. Я видел, как в атаку пошла целая рота. Иваны поддерживали друг друга. Они бежали к нашим позициям и падали как подкошенные под огнем. Никто не пытался отступить. Никто не искал укрытие. Создавалось впечатление, что они хотели погибнуть и своими телами впитать весь наш запас боеприпасов. За один день они атаковали семнадцать раз. А ночью они попытались под защитой горы трупов приблизиться к нашим позициям. Воздух был наполнен смрадным запахом тления – трупы на жаре быстро разлагались. Стоны и крики раненых сильно действовали на нервы. На следующее утро мы отбили еще две атаки. Затем мы получили приказ отойти на заранее подготовленные позиции…»

Память не подвела унтер-офицера Эдварда Кистера. Между Сенно и Толочином генерал-лейтенанту Еременко удалось оттеснить передовые части 17-й и 18-й танковых дивизий на несколько километров в западном направлении. Он позволил измученным людям занять позиции и приказал удерживать их до последнего вздоха. И русские сделали это. Они отбили все немецкие контратаки. Это был первый успех Еременко. Он заложил фундамент стены, которую хотел построить из трупов и скрепить кровью.

Однако первый успех Еременко был обусловлен не только собственной энергией и решимостью. Им он был обязан другому человеку.

Этим человеком был Адольф Гитлер.

Гитлер понял, что война против Советского Союза идет совсем не так, как кампании во Франции или на Балканах. На востоке немецкий вермахт столкнулся с противником, который, несмотря на отдельные случаи паники, не потерял головы. Снова и снова русские оказывали сопротивление. Вновь и вновь ему приходилось направлять на восток подкрепления и резервы.

Пожалуй, дело заключалось не в том, что, как утверждают некоторые современные публицисты, Гитлер, ввиду непредвиденного развития событий, утратил самообладание. В результате упорного советского сопротивления, появления чудесных советских танков Т-34 и постоянного ввода в бой новых резервов он сделал вывод, что его противник – Сталин располагал потенциалом, о котором он раньше не подозревал.

С другой стороны, в районе Минск – Белосток наметилось окружение многих советских армий. Окружаемые вооруженные силы русских всячески старались избежать двустороннего охвата и вырваться из котла на восток. При таком развитии событий Гитлер посчитал правильным задержать танковые группы Гудериана и Гота, чтобы они обеспечили окружение противника в районе Минск – Белосток. Кроме того, Гитлер опасался, что он слишком распылит силы группы армий «Центр», если позволит танкам Гудериана и Гота двигаться дальше на восток.

Из всех танковых командиров активнее всех протестовал против этих замыслов Гитлера Гудериан. Он требовал, чтобы обе танковые группы продвинулись как можно дальше на восток, причем он даже был готов взять на себя риск отсутствия фланговой защиты. Хотя он понимал, что быстрое продвижение на восток вызовет немалые трудности с организацией снабжения, тем не менее придерживался мнения, что необходимо использовать момент внезапности, чтобы как можно скорее выйти к Днепру. И наконец, он знал, что маршал Тимошенко намеревался создать там сильные оборонительные линии.

Гудериан был согласен с Готом в том, что зачистка котлов является исключительно задачей пехоты.

И Гитлер, и Гудериан имели весомые доводы в поддержку собственного мнения. Чье же было правильным, могло показать только будущее.

Позицию Гитлера разделял и генерал-фельдмаршал фон Клюге, командующий 4-й армией. 9 июля он приехал к Гудериану и попытался склонить его на сторону Гитлера.

Вместо это Гудериан переубедил фон Клюге. Он разъяснил ему, что генерал-лейтенант Еременко жертвует своими людьми только для того, чтобы дать маршалу Тимошенко время для сооружения оборонительных линий на Днепре. На это Клюге возразил, что было бы правильнее сначала зачистить котел Минск – Белосток. Гудериан выдвинул контраргумент, заявив, что его танковые группы, собственно, уже вышли к Днепру и ведут тяжелые бои в районе Орши, Могилева и Рогачева, откуда их вывести попросту невозможно. Вывод из боя этих подразделений связан с большими опасностями.

Генерал-фельдмаршал понял, что аргументы Гудериана являются весомыми и убедительными. Поэтому он присоединился к его мнению. На этот раз фронтовым генералам удалось отстоять свою точку зрения перед Гитлером.

Гудериан следил за развитием событий между Сенно и Толочином, где его противник Еременко с ожесточенной решимостью штурмовал немецкие позиции, не считаясь с жертвами. Здесь он вел тяжелейшие сражения с русскими, в которых обе стороны несли существенные потери, в то время как его передовые танковые отряды уже достигли Днепра.

Гудериан решился оставить фланговые позиции в районе Сенно и Толочина. Он собрал освободившиеся танковые отряды и направил их на Днепр.

Успех подтвердил правоту Гудериана. 10 и 11 июля его танки переправились через Днепр. Началась вторая фаза битвы за Смоленск.

Генерал-полковник Гот, командующий 3-й танковой группой, взял Витебск. Он нанес удар в юго-восточном направлении и стал угрожать Смоленску. Еременко понимал, насколько велика опасность, нависшая над советскими 20-й и 22-й армиями. Войска Гота угрожали не только району соединения между армиями, но и их флангам и тылу.

Но, несмотря на эту вполне реальную угрозу, Еременко был убежден, что опасности можно избежать благодаря тактическому успеху. С юга России сюда перебрасывалась 19-я советская армия. Она должна была занять позиции восточнее Витебска и принять бой. Имея состоящую из шести дивизий и моторизованного корпуса боевую группу, Еременко хотел создать между Витебском и Оршей заслон, который остановил бы танки Гота.

Но только Гот уже взял Витебск и двигался к Смоленску. Поэтому Еременко был вынужден немедленно бросить против Гота прибывающие части 19-й армии. Возглавить атаку он поручил генерал-лейтенанту Коневу, для чего подчинил последнему поспешно созданные боевые группы и части 20-й армии.

10 июля войска генерал-лейтенанта Конева атаковали в Витебском направлении. Они нанесли удар по танкам Гота. Они проявили фанатичное упорство и понесли огромные потери. Но не добились ничего. Танки Гота так и не были остановлены. Им лишь удалось несколько замедлить продвижение вперед противника.

Но именно этого и добивался Еременко. Он понимал, что не сумеет остановить Гота. И хотел его, по крайней мере, немного притормозить. Если бы удалось задержать Гота до подхода основных частей 19-й армии, двигавшейся с юга России, ситуация выглядела бы значительно более обнадеживающей.

Еременко был уверен в себе. Он верил в успех. Но он не мог знать, что его план уже известен врагу.

Утром 9 июля разведчики 7-й немецкой танковой дивизии взяли в плен советского старшего лейтенанта-зенитчика. При личном обыске было обнаружено, что он имел при себе офицерские приказы большой важности. Один из этих приказов был датирован 8 июля 1941 года. Согласно приказу советское зенитное подразделение направлялось в район Рудни, расположенной на полпути между Витебском и Смоленском. Из приказа также стало ясно то, почему зенитное подразделение следовало именно в этот район. Именно туда должна была прибыть следующая с юга России 19-я армия, чтобы занять позиции между Витебском и Оршей, став заслоном для немцев.

План Еременко больше не был тайной.

Тотчас генерал-полковник Гот отправил на Рудню 7, 12 и 20-ю танковые дивизии. Его танки должны были ударить в сердце 19-й советской армии.

Когда грузовые поезда с формированиями 19-й армии подходили к перрону в Рудне, начался ад. Пикирующие бомбардировщики 2-го воздушного флота обрушились на поезда. Бомбы выли и взрывались на путях. Поезда оказались в огне. В бой вступили бомбардировщики Heinkel (Hе), их бомбы разворотили землю вокруг. В конце концов в общий хаос ввязались еще штурмовики и истребители, в то время как немецкая артиллерия обстреливала Рудню. Сделав свое дело, танковые дивизии Гота направились на северо-запад.

Советские солдаты, несмотря на огромнейшие потери, бросились на немцев. Но еще при выгрузке под обстрелом они лишились большого количества амуниции. А с запада на них налетали все новые группы пикирующих бомбардировщиков и сбрасывали тяжелые бомбы. Отряды, противостоящие Готу, несли тяжелые потери. В обороне гибли целые полки.

Узнав о катастрофе, Еременко немедленно отправился на командный пункт 19-й армии, расположенный в перелеске к северу от Рудни. Командующий 19-й армией, генерал-лейтенант И. С. Конев, начальник штаба, генерал-майор П. В. Рубцов и командир дивизии Щекланов с мрачными выражениями лиц предстали перед ним. Они не могли объяснить этот крах, произошедший с 19-й армией. Да и Еременко не понимал, как подобная катастрофа могла произойти. Однако сейчас самым важным было точно понять, какова ситуация на фронте. Поэтому Еременко приказал генерал-лейтенанту Коневу немедленно посетить передовую, расположенную к востоку от Витебска. Сам же Еременко отправился в направлении Суража к северу от Рудни. Там якобы стрелковая дивизия 19-й армии должна была сражаться с танковым клином Гота.

Недалеко от Суража машина генерал-лейтенанта наткнулась на быстро идущих пехотинцев. Солдаты доложили, что стрелковая дивизия была окружена немцами, и Сураж был потерян.

Еременко оказался не в состоянии остановить отступающих красноармейцев. Однако ему все же удалось предотвратить большее несчастье. От Рудни к нему направлялись два полка: артиллерийский и стрелковый. Оба военных соединения получили приказ занять позиции в Сураже. Еременко развернул оба полка и отправил их в направлении Витебска. Они должны были усилить правый фланг 19-й армии.

Пройдя через волны отступающих солдат и разбитые улицы, машина Еременко вернулась на командный пункт. Войдя в помещение, до смерти усталый военачальник рухнул на кровать. Но отдохнуть ему не дали. Едва он вытянулся на постели, вошел начальник штаба 19-й армии генерал-майор Рубцов и сообщил, что из командования группы армий прибыл курьер с приказом 19-й армии отступить от врага и оттянуть свои войска примерно на 60 километров назад.

Мертвенно-бледный Еременко тут же вскочил. Этот приказ привел бы просто к катастрофическим последствиям в этой и так тяжелейшей ситуации! Если бы сейчас начали отвод полностью занятых в бою войск, то немцы бы устремились за ними вдогонку, и отход превратился бы в хаос! Кроме того, эти 60 километров означали бы конец Смоленска и величайшую опасность для Москвы! Этот приказ был опасен не только для безопасности всего центрального участка фронта, но и для безопасности всего Советского Союза.

Еременко должен был попытаться отменить приказ. Но как? Связь между различными формированиями Красной армии была очень плохой и устаревшей. А безупречная во всех отношениях телефонная связь в войсках не была еще распространена. Не оставалось ничего другого, кроме как самому отправиться к месту расположения командования группы армий в Ярцево и попросить маршала Тимошенко отменить приказ.

Машина рванула в ночь. Проехав Смоленск, в предрассветных сумерках Еременко добрался до Ярцева. Войдя в штаб Тимошенко, Еременко узнал, что маршал был сильно изнурен и прилег отдохнуть. Однако Еременко настаивал на том, чтобы маршала разбудили. После некоторых колебаний адъютант согласился.

Тимошенко тотчас поднялся, узнав, что Еременко приехал с фронта в Ярцево, чтобы обсудить с ним важный вопрос. Без промедления генерал-лейтенант был проведен к маршалу и тут же выразил свои опасения, связанные с опасным приказом.

Тимошенко мгновенно проснулся и объяснил, что, должно быть, в отношении приказа об отступлении 19-й армии речь идет о каком-то непонимании. Он обратился к Еременко:

– Пожалуйста, Андрей Иванович, возвращайтесь немедленно на фронт! Остановите отряды, и пусть они продолжат борьбу!

Когда Еременко покинул штаб и направился к своему автомобилю, появился командующий 19-й армией генерал Конев. Он также потребовал объяснения совершенно непонятного приказа об отступлении. Маршал Тимошенко и его тут же отправил обратно на фронт. Генерал также должен был остановить отступление.

Когда Еременко проезжал по шоссе Витебск – Смоленск в направлении Рудни, отступление было уже в полном разгаре. Прежде всего, на восток двигались штабы.

Еременко тотчас перехватил инициативу. Он поставил машину поперек дороги и при помощи двух адъютантов и двух офицеров связи остановил бегство. Группу из десяти стрелков-мотоциклистов, которые рвались на восток, он забрал под свое командование. Он тотчас написал несколько приказов и отдал мотоциклистам для доставки их в штабы. Все приказы звучали одинаково: «Вперед! Навстречу врагу! Врага нужно остановить!»

В конце концов Еременко отправился в свой командный пункт, расположенный на ржаном поле непосредственно за фронтом, примерно в 150 метрах к северу от шоссе Витебск – Рудня. Не успел он войти, как на него обрушились другие трагические новости: пехотинцы не выдержали! Они отступают! Немецкие танки деморализовали красноармейцев своим массированным наступлением! Кавалерия тоже бежит! Они не могут тягаться с немецкими танками!

Фронт, где сражалась сильно измотанная 19-й армия, напоминал шатающийся из стороны в сторону живой организм, а фланги просто рассыпались. Но Еременко был непоколебим. Он снова и снова собирал отступающие военные соединения и бросал их в бой. 19-я армия должна была пожертвовать собой. Только через эти жертвы, через эти чудовищные жертвы можно было остановить немцев.

Неужели и сам Еременко должен был стать жертвой своего фанатичного желания сражаться?

– Генерал-лейтенант Андрей Иванович Еременко погиб!

Около полудня это сообщение поступило в штаб командования группы армий в Ярцеве. Генерал Конев был тем самым человеком, кто принес эту новость маршалу Тимошенко.

В ранние утренние часы перед Рудней появились танки. Это была 12-я танковая дивизия под командованием генерал-майора Гарпе. Немецкая атака была настолько неожиданной, что Еременко увидел вражеские танки, только когда они оказались на шоссе в 150 метрах от его командного пункта. Неожиданно подверглись обстрелу принадлежащие штабу Еременко автомобили. Стрельба шла откуда-то с другой стороны поля. Весь штаб, включая Еременко, укрылся в ниве. Все слышали грохот приближавшихся к ним немецких танков. И снова генерал взял на себя инициативу. Он прополз через пашню и разведал обстановку. На востоке простиралось залежное поле. За ним начиналась другая пашня. Необходимо было пройти вначале поле, чтобы потом спрятаться в ниве. Это была единственная возможность уйти. Немецкие танки подходили все ближе.

Еременко вернулся к своему водителю Демьянову:

– Товарищ Демьянов, готовь свою машину. Мы должны исчезнуть. Ты должен ехать зигзагом, пока мы не доберемся до пашни!

Водитель тотчас вывел машину. Еременко прогнал и остальных. Он приказал Пархоменкову и Хирныху, своим адъютантам, забраться в его машину. На другой машине уехали некоторые другие штабные служащие. Так как места всем не хватило, остальным пришлось выбираться на мотоциклах. Никто не должен был остаться позади! Тот, у кого не оказалось ни машины, ни мотоцикла, ни какого-либо другого средства передвижения, должен был бежать!

Получив приказ генерал-лейтенанта, все тут же засуетились. Загудели машины. Автомобили и мотоциклы зигзагом поехали через поле. Некоторые офицеры бежали. Ведь до немецких танков оставалось всего 150 метров!

Произошло невозможное! Все транспортные средства штаба целыми и невредимыми проехали поле и скрылись в прилегающей ниве.

Однако генерал-лейтенанта Еременко и след простыл. Он исчез. На основании этого факта генерал Конев сообщил командованию группы армий, что Еременко погиб.

Между тем силы советской армии у Рудни слабели. Танковым клиньям генерал-полковника Гота удалось разъединить 16-ю и 20-ю советские армии. Российские фланги были открыты. Немецкие формирования оказались точно за спиной у советской армии. Хотя красноармейцы и оборонялись, но сопротивление было неорганизованным и поэтому очень слабым.

В то же самое время подразделения Гудериана все ближе и ближе подходили к Горкам. А Смоленск находился всего в 120 километрах к юго-западу от Горок!

О Смоленске в России всегда говорили, что он «город-ключ» и «город-ворота» России.

Значение этого лежащего на обеих сторонах Днепра города с 160-тысячным населением явствует уже из его географического положения. Этот город является правой опорой ворот, которые загораживают путь в Москву между параллельно текущими реками Днепром и Западной Двиной. Смоленск также является важнейшей точкой пересечения железнодорожных путей, которые идут между Витебском и Тулой и между Калугой и Минском. Кроме того, в Смоленске расположено значительное количество производственных предприятий кожной и текстильной промышленности, фабрики по производству боеприпасов и предприятия самолетостроения.

И именно к этому городу сейчас подходил генерал-полковник Гудериан вместе со своей 2-й танковой группой. Кто же теперь сможет его удержать?

На следующий день после падения Рудни появился тот человек, которого генерал-лейтенант Конев объявил погибшим. Это был генерал-лейтенант Еременко!

Он не погиб. И даже не получил ни одного ранения. Да и ни один из сотрудников его штаба во время отступления не получил ни одной царапины. Еременко пришел к Тимошенко. Более подходящего времени и придумать было нельзя.

Ведь Тимошенко получил приказ из штаб-квартиры Красной армии в Москве, который гласил:

«20-я армия должна в ночь с 14-го на 15 июля атаковать Горки и отрезать танковые клинья немецкого генерала танковых войск Гудериана от большей части его соединений. Горки необходимо захватить и удержать.

22-я армия должна незамедлительно выступить в направлении Городка и остановить продвигающиеся вперед вражеские танковые клинья.

19-я армия должна атаковать Витебск и снова занять город. До 16 июля необходимо доложить об исполнении приказа».

Этот грандиозный ответный удар должен был спасти Смоленск и уберечь Москву от нападения немецких танковых формирований.

Контрудар начался в ночь на 15 июля.

Советская контратака оказалась полной неожиданностью для колонн снабжения 18-й немецкой танковой дивизии.

В результате контрудара русских в ту ночь снабженческая колонна 18-й танковой дивизии генерала Неринга понесла тяжелые потери. Его нанесла 1-я советская моторизованная дивизия. Однако танковые формирования Неринга остались невредимыми и пошли дальше на восток. Их целью был Смоленск, до которого оставалось пройти совсем немного.

Фактически задуманный масштабно советский контрудар с самого начала был неудачным. Он планировался на основе оперативных сводок, которые к моменту контрудара уже давно были устаревшими. Горький уже находился в руках немцев, и танковые клинья Гудериана рвались вперед с такой мощью, что попросту раскалывали русское сопротивление. Только уже упоминавшейся 1-й советской моторизованной дивизии удалось временно задержать 18-ю танковую дивизию Неринга перед Оршей и даже оттеснить ее назад примерно на 15 километров.

То, что для немцев было временной остановкой, для русских было очередным несчастьем в те катастрофические дни. Ранним утром 15 июля фельдмаршал Кессельринг обрушил на советские войска свои военно-воздушные соединения.

На дорогах на много километров растянулись колонны подбитых и сожженных транспортных средств. Разбитые полки шли сплошным потоком, преследуемые низколетящими самолетами. Деревни выгорали дотла. Артиллерийские позиции прекращали свое существование под точными ударами немецких пикирующих бомбардировщиков. Советские командиры теряли голову и власть над подчиненными им подразделениями. В рядах русских царили растерянность и смятение.

И только один человек в эти страшные дни сохранил самообладание – генерал-лейтенант Еременко. Несмотря на всеобщий хаос, он пытался иметь точную картину ситуации, которая была воистину страшной.

Генерал-полковник Гот вместе с 7-й танковой дивизией двигались из района Рудни на север к Смоленску и уже подошли к населенному пункту Ярцево, расположенному примерно в 40 километрах северо-восточнее Смоленска. Там была штаб-квартира Тимошенко. Когда же Готу удалось взять Смоленск, находившиеся в районе Смоленска советские войска оказались блокированными и отрезанными от линии подвоза Смоленск – Вязьма. Резервов, расположенных по эту сторону Днепра, больше не было.

Такова была ситуация. Еременко полностью осознавал, сколь велика нависшая опасность. Страшная угроза Москве, которую представлял немецкий танковый удар в направлении Вязьмы, подтолкнула его к незамедлительным действиям. Немцы должны быть остановлены в районе Ярцева. Кроме того, он сам должен был поехать в Ярцево, чтобы рассказать маршалу Тимошенко о ситуации к западу от Смоленска. Здесь еще оставались части 20-й и 16-й армий. Они должны остановить немцев! Они должны пожертвовать собой.

Ранним утром 16 июля Еременко прорвался в Ярцево. Только крайняя необходимость заставила его выбраться на шоссе Минск – Москва прямо перед наступающими передовыми частями 7-й немецкой танковой дивизии. Обгоняя отступающие штабы, преследуемый немецкими штурмовиками, он все же добрался до города. Штаб Тимошенко был пуст. Бродивший между грудами горящих бумаг незнакомый капитан рассказал ему, что маршал Тимошенко перевел свой командный пункт в Вязьму. Генерал-лейтенант понял, что ему остается только одно. Он обязан удержать Ярцево, защитить Вязьму и спасти Москву. Он быстро продиктовал донесение об обстановке и передал его связному-мотоциклисту, которому предстояло доставить документ в Вязьму маршалу Тимошенко.

А потом он начал действовать. Прежде всего он взял командование над всеми советскими формированиями, которые находились в районе Ярцева. Он также собрал многочисленные штабы и попытался занять отсечную позицию на шоссе, ведущем к Вязьме, а оттуда на Москву. Все, кто только могли держать в руках оружие, должны были стать в строй. Чины и звания лишились своего значения. Из штабных офицеров он сформировал офицерские роты, вооружил их взрывчаткой и отправил против немецких танков. Незанятые генералы и полковники быстро оказались на передовой рядом с рядовыми красноармейцами из Грузии и Белоруссии, Азербайджана и Казахстана.

Затем генерал Горбатов получил приказ собрать остатки 38-й стрелковой дивизии и занять позиции на западной окраине Ярцева.

Генерал Юшкевич, бывший командир принесенного в жертву 44-го стрелкового корпуса, получил три пехотных полка, а позднее еще три артиллерийских полка, чтобы занять отсечную позицию на восточном берегу реки Вопь и удерживать их до тех пор, пока Еременко не сумеет раздобыть подкрепление.

Генерал Киселев получил три батальона и восемь танков. С их помощью ему предстояло удерживать шоссе, по которому находившиеся в Смоленске подразделения могли уйти на восток. Между тем генерал-полковник Гот уже захватил шоссе. Все же генерал Киселев повел свои батальоны и танки против немцев. Ему удалось, вопреки ожиданиям, южнее шоссе пробить брешь в кольце немцев.

Но это была лишь половина успеха. Так как Киселев смог добиться его только потому, что Гудериан из-за ошибочно отданного приказа направил свои танки против советских боевых групп южнее и юго-восточнее Смоленска, вместо того чтобы развернуть их на север и вывести на шоссе, где они могли соединиться с танками Гота.

В Смоленске было введено военное положение. Военный комендант города поручил городским властям мобилизовать для обороны города все население, включая женщин, стариков и детей. На всех ведущих в город дорогах были построены заграждения. На возвышенностях по обе стороны Днепра были созданы земляные укрепления и система окопов. Впервые в современной военной истории была ликвидирована разница между воинами и мирными жителями, между солдатами и гражданским населением. Военный комендант приказал, чтобы каждый дом защищали до последнего патрона, чтобы люди обороняли от немцев каждую пядь своей земли.

Поскольку комендант был исполнен решимости защищать город до конца, он обучил гражданское население азам уличной войны. А чтобы жители не отказались от борьбы раньше времени, он также привлек к обороне города отряды милиции и НКВД. Рабочие смоленских промышленных предприятий были вооружены винтовками и ручными гранатами и объединены в рабочие бригады, занявшие оборону на возвышенностях в южной части города. Детей использовали, чтобы наполнять песком и землей подготовленные мешки, из которых строились баррикады. Весь Смоленск стал одной огромной крепостью, которую оборонял каждый житель. Здесь впервые с начала Второй мировой войны сознательно не уважалась Женевская конвенция и была отменена приказом. Человеком, стоявшим за всеми этими мерами, был генерал-лейтенант Еременко.

В то время как в Смоленске полным ходом шла подготовка к обороне, подразделения немецкого генерала Больтенштерна вели тяжелые бои на Днепре. 15-му и 71-му полку 29-й пехотной дивизии генерала Больтенштерна удалось совместно с артиллерийским полком и батальоном стрелков-мотоциклистов дивизии захватить железнодорожный мост через Днепр, расположенный восточнее Смоленска, предотвратив его взрыв.

Правда, этот мост невозможно было использовать для наступления, поскольку по нему вела постоянный огонь советская артиллерия. Кроме того, приходилось отражать постоянные советские атаки. Лейтенант Хенц, командир 2-й роты, защитил мост от многократно превосходящих сил противника. Несмотря на это, ему и его людям не удалось использовать мост для продвижения вперед.

Зато другой человек благодаря изощренной хитрости смог прорваться в южную часть Смоленска.

Этим человеком был полковник Томас, командир 71-го пехотного полка.

Разведгруппа выяснила, что дорога, ведущая из пункта Ловея на Смоленск охраняется вкопанным танком. Кроме того, по обе стороны от нее залегли подразделения 34-го советского стрелкового корпуса, который только несколькими днями ранее прибыл через Вязьму к Смоленску.

Здесь полковник Томас не мог пройти. Он должен был найти другой путь. Около семи утра 15 июля Томас вывел свой полк. Он осторожно провел своих людей вокруг огромных земляных укреплений. Они шли на восток. Вскоре немцы добрались до проселочной дороги и оказались в 16 километрах к юго-западу от Смоленска. Оттуда они продолжили путь к городу. Вскоре после десяти полк достигает возвышенности около Конюхова, где расположились советские батареи. Недолго думая Томас отправил 2-ю роту в атаку. Вскоре после одиннадцати возвышенность была занята немцами.

Полковник Томас приказал привести к нему пленных советских артиллеристов. Он расспросил их об оборонительных сооружениях на южной окраине города. Пленные единодушно ответили, что взрывы уничтожили эту часть города, и, следовательно, передвигаться там невозможно. Однако на самом деле южная окраина города была занята большими силами Смоленского гарнизона.

Тогда полковник Томас решил, что русских нужно атаковать с той стороны, с которой они меньше всего ожидали нападения немцев. Он отвел своих людей с возвышенности, отправил их на юго-восток и оттуда приказал атаковать южную окраину города.

План был хорош. Вначале русские вовсе не увидели немцев. А когда в конце концов заметили их приближение, было уже слишком поздно. К тому времени батальоны 71-го пехотного полка уже приближались к советским укреплениям на окраине города. Дело было в 17 часов.

Незадолго до наступления темноты штурмовая группа полка прошла через советские оборонительные сооружения. Они пробились через них и добрались до улиц южной части Смоленска. Под защитой темноты роты пехотинцев прошли дальше в глубь города. Ряды домов горели, освещая жуткие картины войны.

За ночь 15-му пехотному полку удалось перетащить на южную часть города батареи минометов, штурмовые орудия и тяжелую артиллерию. В конце концов было также доставлено 88-мм орудие. В то время как штурмовые группы зачищали улицы, отряды готовились пересекать Днепр в северной части города.

Переход через Днепр проходил очень тяжело. Не было возможности воспользоваться огромным мостом, соединяющим два берега Днепра в центре города. Советские саперы полили керосином деревянный мостовой настил и подожгли его. На мосту высоко в небо вздымалось яркое пламя. Даже через зарево пожара можно было видеть вспышки от взрывающихся гранат.

Под покровом темноты к работе приступили немецкие инженерные войска. На южный берег стягивали десантные катера, байдарки, гребные шлюпки с навесными моторами и понтоны. На берегу собрались 15-й и 71-й полки. Вполголоса от одного к другому передавались приказы. Тихо стучали моторы. Полки готовились к форсированию Днепра.

В то же самое время инженеры сдвигали вместе понтоны и плоты, связывали их канатами и стальными тросами и укладывали на получившуюся конструкцию доски и балки. В ночи раздавались глухие удары множества молотков и пронзительные завывания пил.

Однако не только удушающий зной сильно усложнял работу инженерных войск. В первую очередь им не давала спокойно работать советская артиллерия, беспрерывно обстреливающая место строительства моста.

Лодки и понтоны, на которых находились солдаты 15-го и 71-го пехотных полков, проложили себе путь сквозь непрекращающийся артиллерийский огонь. Десантные катера прошли по Днепру зигзагом и приблизились к северному берегу. Пехотинцы спрыгнули на берег и организовали первые очаги сопротивления. Лодки же повернули назад, и вскоре на них прибыли следующие группы военных.

Вот что об этом рассказал бывший ефрейтор Мишак:

«Той ночью было очень душно. Однако, когда я запрыгнул в десантный катер, мне показалось, что стало гораздо холоднее. Я заметил, что мои зубы стали стучать. Справа и слева, спереди и сзади с грохотом вздымалась вверх земля. Даже на реке снова и снова раздавались взрывы. Я чувствовал странное давление в желудке. Мне было не очень хорошо. Малыш Тевес стоял с открытым ртом. Его глаза были широко открыты, парень с трудом дышал. Когда я разместился рядом с ним в лодке, то заметил, что он дрожит.

Было что-то странное в этой дрожи. Я не могу сказать, что мне было страшно. Также и малыш Тевес не испытывал страха. Но мы все дрожали. Причиной тому были чудовищная усталость и постоянное напряжение, которые сводили с ума.

Мы быстро добрались до середины Днепра. Недалеко от нас на волнах покачивался забитый под завязку людьми понтон. Раздался свист подлетающей гранаты. Она взорвалась рядом с понтоном и перевернула его.

Все произошло очень быстро. Люди закричали. Потом снова раздался грохот, и все закончилось.

Вдруг мы попадали друг на друга. Малыш Тевес вскочил, вскрикнул и упал обратно в лодку. Мы добрались до северного берега. Перед нами находились советские огневые пулеметные позиции. Стрельба шла по прибывающим лодкам. Со всех мест высадки звучали крики: „Санитар, санитар!“ Мы выползли из лодок, прижались к земле и стали оглядываться в поисках укрытия. За нашими спинами раздался звук моторов удаляющихся лодок, отправившихся за следующей партией солдат. Командир роты отправил нас в атаку. На его лице была кровь, где-то он потерял свой шлем. С пулеметом в руке он пошел в наступление. Он был впереди нас. Мы побежали сквозь яростный оборонительный огонь. Было множество раненых. Дважды я сам был ранен, пули прошили обе лопатки. Мне повезло, что смоленский ад меня пощадил…»

Ад начался ранним утром 16 июля. В северной части города, занятой промышленными предприятиями, два пехотных полка, переправившиеся на лодках через Днепр, наткнулись на небывало сильное сопротивление.

Там занимали позиции военные формирования НКВД и рабочие бригады. Для работников НКВД существовал только один выход: борьба до последнего вздоха. Отступи они назад, и их убьют заградительные отряды Смоленского гарнизона. А после всего, что они слышали, капитуляции перед немцами они также должны бояться.

Так что они держались. Они, скрываясь на чердаках и в подворотнях, стреляли в противника. Они не делали ни шагу назад. Людские потери были просто чудовищными.

Но также и гражданские рабочие бригады под командованием фанатичных коммунистов с отчаянным мужеством сражались в северной части Смоленска. Они до последнего защищали каждую улицу, каждый дом и каждый этаж, хотя были плохо обучены и не имели практически никакого военного снаряжения. Они помогали выиграть время, в котором так нуждались Тимошенко и Еременко.

Несмотря на изнуренность, немецкие штурмовые группы все же были быстрее. В невероятном порыве они побороли формирования НКВД и рабочие бригады.

16 июля в 20:1 °Смоленск пал. В ожесточенных уличных боях была взята северная часть города. Однако сражение вокруг города продолжалось. Ночью 17 июля Еременко отдал приказ поджечь все оставшиеся целыми здания. Вскоре над Смоленском выросло огромное дымное облако. Из-за множества пожаров оно продолжало увеличиваться в размерах. В руинах взад-вперед бегали штатские, пытаясь спасти свои вещи. Нередко они попадали под артиллерийский огонь своих же советских солдат.

На рассвете Еременко собрал свои стрелковые дивизии. Они должны были занять Смоленск, изгнать немцев из северной части города и заставить их перейти Днепр. Остатки 20-й и 16-й армий, которые к западу от Смоленска уже понесли огромные потери, он также отправил в город. Однако все советские атаки гибли в немецком оборонительном огне, и снова повсюду возвышались горы трупов.

Так как нападения были совершенно безуспешными, советские военачальники прибегли к тактике, которую коротко можно охарактеризовать как самоубийство по приказу. Наступающие пехотинцы должны постоянно атаковать немецкие позиции.

Конечная цель была ясна. Ведь не нужно было захватывать немецкие позиции. Советским солдатам необходимо было оставаться под обстрелом, чтобы истощить немецкий запас боеприпасов. Никогда раньше за всю современную историю нигде не было принесено в жертву столько человеческих жизней, как в битве при Смоленске.

Однако Еременко использовал не только варварские методы. Он пробовал применять методы ведения войны, использованные еще в царской армии. Так что 18 июля 129-я советская стрелковая дивизия, построившись в линию, пошла в атаку с винтовками наперевес. На полях сражений, как в старые времена, дули в рога. Впереди шел командир дивизии, подняв шпагу, он вел своих людей в бой. Они шли на смерть. Ничем, кроме кровавой бойни, не могли закончиться такие открытые атаки против пулеметов, а также танковых и пехотных орудий.

Прибывавшее из Москвы пополнение тут же отправлялось в бой. Сам Еременко все время был в пути. Он ездил от дивизии к дивизии, смешивался с людьми и пытался объяснить им смысл этих жертв. Он был убежден, что однажды немцы должны неизбежно уступить советским войскам. И когда это произойдет, они уже будут достаточно долго удержаны от взятия Москвы. Чтобы остановить немцев, никакие жертвы не казались слишком большими. В то время как в районе Ельни девять стрелковых дивизий и две танковые бригады под командованием маршала Тимошенко атаковали танковые группы Гудериана, Еременко отправил семь дивизий против танковых групп Гота. Он отправил их на смерть.

Советские потери были небывало высоки. И все равно все новые и новые силы шли против немецких солдат. Самым неприятным для немецкого уха словом был советский боевой крик «Ура!».

Невзирая ни на что, Еременко пытался вернуть ведущие через Днепр железнодорожные мосты. При огромнейших человеческих потерях ему все-таки удалось вновь взять под свой контроль смоленскую товарную станцию. Однако 2-я рота 29-го батальона стрелков-мотоциклистов под командованием лейтенанта Хенца продолжала удерживать железнодорожные мосты.

Однако Еременко все же достиг своей цели. У всех немецких военных формирований на территории Смоленска наблюдался недостаток боеприпасов. Да и немецкие потери были высоки. Одна 10-я немецкая танковая дивизия потеряла треть своих танков. Под действием непрекращающихся тяжелейших боев сила немецких дивизий постепенно ослабевала. Принимая во внимание этот факт, была выпущена директива ОКВ № 34 от 30 июля 1941 года, в которой говорилось: «Группа армий „Центр“ переходит к обороне, используя наиболее удобные для этого участки местности. В интересах проведения последующих наступательных операций против 21-й советской армии следует занять выгодные исходные позиции, для чего можно осуществить наступательные действия с ограниченными целями».

В тот же самый день в район Ельни Еременко трижды за двенадцать часов приказывал своим формированиям атаковать танковые соединения Гудериана! Он приносил в жертву все технические и человеческие силы, которые ему присылали из Москвы. Только когда десять советских дивизий понесли огромнейшие потери, он признал свое поражение. Об этом он написал в своих мемуарах: «В результате принятых мер выход из окружения прошел организованно… Отход и переправа через Днепр начались в ночь на 4 августа».

Смоленск был полностью в немецких руках. Журналист Микеларена, берлинский корреспондент выходящей в Мадриде монархической газеты АВС, описал увиденное во время своего визита в захваченный Смоленск:

«От Смоленска почти ничего не осталось после первой немецкой бомбежки, после большого пожара, который устроили русские при отступлении, после трехдневного артиллерийского обстрела.

После всего этого от города остался разве что скелет. Повсюду видны только груды развалин. И лес из кирпичных дымовых труб, прежде венчавших крыши деревянных домов, а теперь возвышавшихся над домами, построенными из воздуха. Уцелела гостиница „Смоленск“, городской банк и превращенный в музей кафедральный собор. Изначально в городе насчитывалось более 160 000 жителей. Осталось не более 20 000…»

7 августа 1941 года в берлинской газете Der Angriff появилась следующая заметка:

«На центральном участке Восточного фронта группа армий генерал-фельдмаршала фон Бока победой завершила большое сражение за Смоленск. Время, место и тяжесть этой битвы на уничтожение против большевистских вооруженных сил наложили на нее неповторимый, исторический отпечаток. В почти четырехнедельной борьбе армии генерал-фельдмаршала фон Клюге, генерал-полковника Штрауса и генерал-полковника барона фон Вейхса, так же как и танковые группы генерал-полковника Гудериана и генерал-полковника Гота, нанесли противнику неслыханные потери. В наши руки попало около 310 000 пленных, 3205 единиц бронетехники, 3120 орудий. Огромное количество других военных материальных средств было захвачено или уничтожено.

Воздушный флот генерал-фельдмаршала Кессельринга внес весомый вклад в эту блестящую победу. Советские военно-воздушные силы потеряли 1098 самолетов».

Немецкая общественность отнеслась к падению Смоленска как к великой победе. Правительство рейха и ОКВ назвало это сражение решающим.

После войны некоторые публицисты представляли падение Смоленска как успех русских. Они аргументировали эту точку зрения тем, что Еременко удалось сломить наступательный подъем немцев, заставить немецкий вермахт, после двухлетнего победоносного блицкрига, впервые перейти к обороне.

Как тезис о немецкой победе под Смоленском, так и антитезис об успехе Еременко в Смоленске, оба представляются ложными.

При Смоленске ни немцы, ни русские не достигли решающего результата. Речь идет лишь о пробе сил, которую выдержали обе стороны. Немцы – им, безусловно, это удалось – ценой огромных лишений открыли для себя дорогу к Москве. А русские – нельзя отрицать, что это им тоже удалось, – так долго задерживали немцев, заставляя их идти на неслыханные жертвы, что к Москве успело подойти подкрепление и были построены пояса обороны.

Битва за Смоленск стала для Советского Союза первым раундом в сражении за свое существование. Она завершилась вничью. Решение было отсрочено.

Сталин и советская Ставка активно готовились к битве за Москву. Еременко соорудил в районе Брянска новые оборонительные линии.

После падения Смоленска генерал-полковник Гудериан устремился к Москве. Он хотел во что бы то ни стало добиться победы.

Но дорога на Москву оказалась блокированной с двух сторон.

Тогда еще никто не знал, когда и где на Востоке произойдет решающая битва.

Москва

Немного оперативного командования доступно каждому.

Адольф Гитлер

Было раннее утро 26 июня 1941 года – стрелки часов еще не достигли четырех часов. Унтер-офицер Герхард Рёбер закурил сигарету. Он глубоко затянулся и откинулся на спинку стула – мышцы спины нестерпимо ныли. Он устал, хотелось лечь. Уголки его рта слегка подергивались. Он ощущал нервозность, хотя ничего особенного не происходило. Но все же он продолжал прислушиваться.

Слушать – было военным долгом унтер-офицера Герхарда Рёбера. Он входил в особое подразделение немецкого вермахта, которое осуществляло контроль за радиопередачами. Сменами, длившимися восемь часов, он вместе с шестью своими товарищами сидел перед радиоприемником и внимательно слушал эфир.

В первые дни русской кампании подразделение располагалось в маленьком восточнопрусском городке Кранц на северном замландском побережье. Ветер мягко шевелил густые кроны деревьев на Куршской косе, а волны лениво набегали на песчаный берег. Питание было хорошим, и служба вполне приятной. Но, несмотря на это, постоянное однообразие действовало на нервы.

Как этой ночью.

Рёбер снова затянулся. Сигарета не доставила обычного удовольствия. Он взглянул на часы. Было 3:55. Через несколько секунд он вздрогнул.

В наушниках раздался треск. Рёбер осторожно повернул ручку настройки. Слышимость стала лучше. Теперь можно было разобрать отчетливый звук – ясный и ритмичный. Рука Рёбера привычно нашарила карандаш, чтобы сделать запись в журнале.

Его товарищи, сидевшие у других приемников, тоже уловили незнакомую станцию. Они внимательно прислушались и тоже внесли соответствующие записи.

Затем звуки стихли. В эфире снова воцарилась тишина. Рёбер и его товарищи сравнили свои записи. Все отметили одно и то же. Речь шла о шифрованном радиосигнале, состоявшем из пяти символов.

Унтер-офицер Рёбер внес в журнал время начала, частоту, степень четкости и кодированный текст и отнес его в комнату дежурного офицера. Тогда еще никто не подозревал, что речь идет о шпионской радиопередаче, содержавшей важнейшую информацию о планах немецкого вермахта. В том числе о наступлении немецких танковых формирований на Москву.

* * *

О наступлении на Москву говорилось и во время обсуждения положения на фронте в штаб-квартире группы армий «Центр» в Новом Борисове. Хотя после падения Смоленска передовые танковые части генерал-полковников Гудериана и Гота находились всего лишь в 300 километрах от русской столицы и теоретически имелись все возможности взять город, Гитлер никак не мог решиться на это наступление.

Уже 19 июля в директиве № 33 он указал, что задача группы армий «Центр» – нанести удар моторизованными формированиями в северо-восточном направлении и перерезать коммуникации между Москвой и Ленинградом. Кроме того, танковые дивизии от той же группы армий должны быть переброшены к группе армий «Юг», где они под командованием фельдмаршала фон Рундштедта будут противостоять 5-й советской армии.

План операции «Барбаросса» предусматривал практически то же самое. Согласно плану прежде всего должна быть разбита Красная армия в Белоруссии и взят Смоленск. После падения Смоленска группе армий «Центр» предстояло или идти на север, чтобы совместно с группой армий «Север» взять Ленинград, либо наступать на Москву.

Между тем гитлеровская директива № 33 не могла быть осуществлена, потому что танкам Гудериана и Гота требовался срочный ремонт продолжительностью по крайней мере две недели. Поэтому группа армий «Центр» настаивала прежде всего на пополнении танковых групп. Гитлер согласился с этим требованием и приказал предусмотренную им в директиве № 33 перегруппировку пока не производить.

Одновременно ОКХ активно отстаивало мнение, что Красной армии и Советскому Союзу можно нанести решающее поражение, только нанеся удар по Москве и разрушив центральный участок советского фронта.

Гитлер занимал другую позицию. Он рассматривал Ленинград как следующую важнейшую цель после падения Смоленска. После этого предстояло захватить Восточную Украину и только потом нанести удар по Москве.

В противоположность этому командующий сухопутными силами генерал-фельдмаршал фон Браухич и начальник штаба армии генерал-полковник Гальдер заявляли, что в первую очередь было бы значительно важнее после паузы, необходимой для пополнения и ремонта танков, при всех обстоятельствах нанести удар по Москве. Прежде всего, следует не допустить, чтобы русские смогли соорудить перед Москвой оборонительные линии и стянуть крупные силы. Если же удастся уничтожить собранные перед Москвой вооруженные силы и взять русскую столицу, тогда можно будет подумать и о захвате Ленинграда, Украины и Донецкого угольного бассейна.

Гитлер 4 августа прибыл в штаб-квартиру группы армий «Центр» в Ново-Борисове, чтобы настоять на своем мнении относительно проведения операции «Барбаросса», вопреки позиции генералитета.

Для этого он воспользовался методом, который применялся при допросе свидетелей в судебных разбирательствах. Он занял картографическую комнату генерал-фельдмаршала фон Бока, куда вызывал генералов по одному, предлагал каждому высказать свое мнение и занять место в комнате. Затем он приглашал следующего генерала. Так он хотел не допустить, чтобы старшие офицеры договорились между собой.

Однако «допросный метод» фюрера не принес успеха. Все генералы высказались единогласно и без предварительной договоренности за продолжение операций в направлении на Москву.

Особенно активными сторонниками этой позиции были танковые командиры Гудериан и Гот. Гудериан объяснил, что его подразделения могут уже 15 августа перейти в наступление. К нему присоединился генерал-полковник Гот, заявив, что может нанести удар 20 августа.

Решающую поддержку получили танковые командиры от командующего группой армий «Центр» генерал-фельдмаршала фон Бока, который тоже высказался за наступление в направлении Вязьма – Москва.

Гитлер заявил, что прежде всего хочет захватить промышленность Ленинграда. А куда двигаться потом – на Москву или на Украину, он пока не может решить. Однако он дал понять, что после взятия Ленинграда, вероятнее всего, решит продолжать операции на южном участке Восточного фронта, потому что сырье и продовольственные ресурсы Украины имеют первостепенное значение для дальнейшего ведения войны. Кроме того, Крымский полуостров служит русским военно-воздушной базой для нападения на румынские нефтяные месторождения.

Гудериан снова поднял вопрос о срочной необходимости обновления и ремонта танков, так же как и пополнения танковых соединений. Прежде всего необходимы новые двигатели, ибо пыль на русских дорогах выводит их из строя преждевременно и капитально. Когда Гитлер пообещал выделить для находящихся на Восточном фронте формирований 300 новых танковых двигателей, что, безусловно, было слишком мало, Гудериан, применительно к масштабным оперативным целям фюрера, указал на тот факт, что русские танковые части значительно превосходят немецкие по числу танков.

Гитлер ответил:

– Если бы я знал, что упоминаемое в его книге[2] число русских танков соответствует действительности, я бы определенно не начал эту войну.

В конце совещания Гитлер был настолько впечатлен численным превосходством вражеских танков, что не только генерал-полковник Гудериан, но и другие генералы посчитали, что ввиду этого обстоятельства фюрер откажется от широкомасштабных операций и согласится с наступлением на Москву.

Из окружения Гитлера в то время должны были знать, что фюрер еще долго колебался между двумя альтернативами – наступление на Ленинград или штурм Москвы.

А Гудериан был убежден в том, что Гитлер уступит доводам военного здравого смысла. После обсуждения с генерал-фельдмаршалом фон Боком и генерал-полковником Готом он представил ОКХ оперативный план, в основе которого лежал удар по Москве.

После этого 2-я танковая группа Гудериана перешла в наступление из района Рославля и прорвала советский фронт между Рославлем и Брянском, разгромила отсечные позиции русских на шоссе в районе Вязьмы и начала стремительное продвижение к Москве.

Составленный Гудерианом план был характерным для его стратегического мышления. Хотя он был смелым и рискованным, но при взвешивании всех возможностей все же имел определенные шансы на успех. Фронт маршала Тимошенко между Брянском и Рославлем был настолько слабым, что мощного танкового удара вполне хватило бы, чтобы его разрушить.

План был представлен ОКХ, которое тотчас передало его Гитлеру.

* * *

После совещания в штабе группы армий «Центр» в Новом Борисове подразделение контроля за радиопередачами в Кранце заработало еще активнее. Днем и ночью семь приемников оставались включенными на частоте, которую 26 июля использовал вражеский агент. Все радиограммы с этого передатчика тщательно записывались. Днями напролет шифровальщики бились над пятизначными группами цифр шифра. Но успеха так и не добились.

Зато радистам было чем похвастать. Они фиксировали привычки передающего вражеского агента, изучили ритм и установили, что временами имеются отклонения в «почерке». Из этого они сделали вывод, что у противника по очереди работает несколько радистов. Кроме того, они убедились, что речь идет не об одном, а о группе передатчиков, которые ведут передачи из разных мест. И наконец, стало ясно, что день ото дня передатчиков становится больше.

Радиопеленгацией было установлено, что радиограммы принимаются и подтверждаются расположенной в районе Москвы приемной станцией. Очевидно, речь шла о шпионской сети, которая работала в Германии и в оккупированных вермахтом областях.

Пеленгаторы работали постоянно. Они довольно скоро установили, что вражеские передатчики работают в Брюсселе, Париже и Цюрихе. Самые активные были обнаружены в нейтральной Швейцарии. Их радиограммы отправлялись из Цюриха в Москву. В ходе поисковых работ было установлено еще два мощных передатчика. Тщательные измерения показали, что они находятся в Берлине.

А в это время лучшие эксперты-шифровальщики тщетно пытались взломать код. Правда, все же нельзя сказать, что они вообще ничего не добились. Так, например, им удалось узнать, что с двух передатчиков сообщения отправляются с подписями Кент и Коро. И московская приемная станция вызывает своих агентов по именам Кент и Коро.

Кто был этот Кент? И кто скрывается под именем Коро?

Немецкие специалисты этого пока не знали. Им только было известно, что в течение нескольких дней были отправлены сотни радиограмм и приняты вызываемой станцией в Москве.

Очень скоро было установлено, что агент в Швейцарии подписывает свои сообщения именем Люси.

Но никто так и не знал их содержания.

Сталин руководствовался вовсе не предчувствием, ожидая немецкого удара по Москве в том районе, где его начнет генерал-полковник Гудериан. Советский партийный руководитель абсолютно точно знал, что Гудериан собрал свои войска в районе Могилева – Гомеля, чтобы нанести удар через Брянск и Вязьму на Москву. Откуда русский диктатор получил информацию о направлении танкового удара Гудериана, стало известно только после войны. Он узнал об этом из донесений тайных советских агентов в Швейцарии, подписывавших свои сообщения Люси.

Сталин хорошо понимал, что противостоять Гудериану сможет только человек с железными нервами и непоколебимой верой в правоту своего дела – Андрей Иванович Еременко.

Во второй половине дня 12 августа 1941 года, незадолго до поездки на передний край обороны, расположенный восточнее Смоленска, Еременко получил приказ немедленно явиться в штаб Красной армии в Москве. Еременко отменил все прочие дела и выехал в Москву. Он прибыл туда к концу ночи и сразу отправился в Кремль.

Его встретили Иосиф Сталин, начальник Генерального штаба маршал Шапошников и генерал-полковник Кузнецов, а также ряд членов Государственного Комитета Обороны.

Маршал Шапошников коротко описал ситуацию на фронтах и пояснил, что следует считаться с двумя направлениями главного удара немцев. На центральном участке фронта необходимо рассчитывать на немецкое наступление из района Гомель – Могилев через Брянск и Вязьму на Москву. На южном участке фронта велика вероятность немецкого наступления на Украину.

После того как Шапошников закончил свой доклад, вперед вышел Сталин и немного расширил рассказ своего начальника Генерального штаба. Он говорил о тяжелых последствиях возможных немецких атак в направлении Москвы и Крыма. Туда отправили новую армию, чьей единственной задачей было предотвратить немецкое наступление в этих ожидаемых направлениях.

В конце концов Сталин обратился к Еременко:

– Куда бы вы желали поехать, Андрей Иванович, на Брянский фронт или в Крым?

Еременко недолго обдумывал свой ответ.

– Я поеду туда, куда вы мне прикажете!

По воспоминаниям самого Еременко, Сталин пристально взглянул на него, и в выражении его лица мелькнула неудовлетворенность. Он спросил:

– А все-таки?

– Туда, где обстановка будет наиболее тяжелой! – уклончиво ответил Еременко.

Сталин внимательно взглянул на собеседника:

– Она одинаково сложна и трудна и в Крыму, и под Брянском!

Советский военачальник встретился взглядом со Сталиным:

– Пошлите меня туда, где противник будет применять мотомехчасти, товарищ Сталин. Я сам командовал механизированными войсками и знаю тактику их действий. Лучше всего я выполню свой долг там, где смогу использовать свои знания!

– Согласен! – ответил Сталин.

Советское Верховное командование знало план Гудериана. И Еременко уже подготовил ловушку своему сильному противнику.

Однако Гудериан не попал в эту ловушку. Один человек уберег его от неприятностей и одновременно вызвал гораздо более серьезную катастрофу. Этим человеком был Гитлер.

ОКХ представило Гитлеру план атаки Гудериана. План был тут же отвергнут. 11 августа Гудериан узнал, что Гитлер отклонил его план, – это было за день до назначения Еременко командующим Брянским фронтом.

Между тем Гитлер решил продолжить наступление по направлению Крым – Донбасс – Кавказ, поскольку он считал, что для ведения войны решающее значение должны иметь захват Донецкого бассейна и кавказских нефтяных месторождений. Кроме того, он полагал, что продвижение к Москве пойдет быстрее и легче, если несколько уменьшится количество советских военных формирований на южном фланге группы армий «Центр».

Правда, он упустил из виду то, что российская военная экономика не слишком ослабеет, если потеряет Донецкий бассейн. К тому времени Советский Союз значительно сократил количество промышленных предприятий к западу от Урала и планировал постройку нового центра по производству военной продукции к востоку от Урала.

К тому времени Гитлер решил продолжить операцию «Барбаросса» в южном направлении. 21 августа он отдал приказ подготовиться к сражению у Киева.

Между тем Кремль и Еременко ожидали наступления Гудериана на Брянск и Москву.

Утром 19 августа генерал-полковник Гудериан отправил в наступление свои танковые соединения. Вокруг района стратегического сосредоточения и развертывания между Гомелем и Могилевом гремел артиллерийский огонь. Гудели танковые моторы. Все шло, как Еременко и предполагал. Казалось, что даже направление удара было верно определено. Танки Гудериана ехали к Брянску и уже добрались до окрестностей Стародуба. Навстречу противнику Еременко бросил огромные силы. У Стародуба началось жестокое сражение. Затем в конце концов в битве сил Еременко с передовыми частями Гудериана началась увертюра битвы за Москву. Еременко не подозревал, что целью немецкого генерала является не Брянск. Он даже не предполагал, что немцы шли на юг, а у Стародуба они хотели всего лишь прикрыть свои фланги.

Затем произошло то, что должно было открыть глаза командующему Брянским фронтом на истинное направление продвижения немцев.

23 августа несколько немецких офицеров во время поездки по фронту были взяты в плен экипажем неожиданно для них появившейся дозорной машины. Немцев тут же привезли в штаб Еременко, где они были немедленно допрошены.

Неизвестно, какими средствами заставили говорить немецких офицеров. Ибо они говорили чересчур много.

Именно от них русские узнали, что 3-я танковая дивизия собиралась от Стародуба поворачивать не на восток, а на юг, чтобы там объединиться с танковой группой Клейста. Потом допрашивающий офицер узнал, что 4-я танковая дивизия также должна была повернуть на юг.

Эти сведения тотчас передали Еременко. Однако он не пытался подстроиться под этот маневр Гудериана. Хотя Еременко не сомневался, что пленные немцы сказали правду. Однако он считал, что это движение на юг являлось все лишь трюком его немецкого противника. Позже он описал ту точку зрения в своих мемуарах: «На основании этих фактов я пришел к выводу, что противник сильными передовыми частями, поддержанными мощными танковыми средствами, ведет активную разведку, имея, возможно, целью в ближайшее время нанести удар на Брянск. Однако гитлеровцы не нанесли этого удара. Тогда мы полагали, что они узнали о создании нами на подступах к Брянску обороны, состоявшей из трех оборонительных полос, усиленных противотанковыми рвами».

Вследствие этого Еременко распорядился провести ряд операций, которые в этот самый момент и претворялись в жизнь в кровавых и переменчивых боях вокруг Стародуба и Почера. На улицах Брянска в боях со значительными потерями 29-я пехотная дивизия сражалась с расположившимися в шахматном порядке советскими очагами сопротивления. В лесах справа и слева от шоссе дело дошло до яростного ближнего боя. При этом порой имели место настоящие зверства, демонстрировавшие фанатизм советских солдат, которые считали, что сражаются за Москву. Как и во время Смоленского сражения, раненые советские офицеры оборонялись камнями и штыками. Они пускали пулю себе в лоб, когда понимали, что больше не могут удерживать свои позиции. Все они верили, что бились за столицу своей Родины.

В тот же самый день (23 августа 1941 г.) генералы группы армий «Центр» в ставке фюрера попытались как-то повлиять на намерение Гитлера продолжать операции в южном направлении. В тот же день их уведомили, что Гитлер окончательно решил вначале захватить Украину и Крым.

Генералы уже поняли, что план наступления Гитлера должен был неизбежно закончиться зимней кампанией. А это было преимуществом только для русских. Во время зимы время работало на них, в результате появлялась возможность усилить оборону Москвы. Среди прочих начальник Генерального штаба генерал-полковник Франц Гальдер придерживался мнения, что необходимо форсировать решение о наступлении на Москву. Он не проявлял сдержанности и часто высказывал все, что думал о плане Гитлера двигаться на юг.

Тогда командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал фон Бок предложил Гудериану и начальнику Генерального штаба Гальдеру отыскать Гитлера и еще раз изложить ему причины для продолжения наступления на Москву.

Гудериан выразил свою готовность и тотчас вылетел в Восточную Пруссию. В ставке военачальник танковых войск в присутствии Йодля, Кейтеля и Шмундта доложил о ситуации в его танковой группе. Однако он не упомянул Москву, потому что его об этом попросил командующий армией. Гальдер не принимал участие в обсуждении. Он уже знал, что, вопреки всем здравым рассуждениям, Гитлер твердо решил атаковать Киев, а не Москву.

Гитлер внимательно выслушал доклад Гудериана. После чего спросил:

– Считаете ли вы свои войска способными сделать еще одно крупное усилие при их настоящей боеспособности?

Гудериан не мог не воспользоваться этой возможностью. Хоть он не должен был произносить название Москва, ничто не могло ему помешать использовать намеки, способные в конечном итоге привести к желаемой цели.

– Если войска будут иметь перед собой настоящую цель, которая будет понятна каждому солдату, то да!

Гитлер тотчас ответил:

– Вы, конечно, подразумеваете Москву?

Да, Гудериан имел в виду Москву и объяснил почему. Он перечислил все причины, говорившие в пользу наступления на российскую столицу. Одновременно он приводил аргументы против атаки на Киев. Он рассказал о транспортно-технических, политических, психологических и военных причинах. Гудериан объяснил, что Украина все равно попадет в немецкие руки, когда будут уничтожены вражеские силы перед Москвой. Группа армий «Центр» была уже готова к наступлению на Москву. Наступление огромных военных формирований на юг – это пустая трата времени. Его следствием неминуемо должны были стать потери людей и техники. Кроме того, можно будет избежать периода плохой погоды, который мог значительно усложнить операции против Москвы.

Гитлер внимательно его выслушал. Когда Гудериан закончил свой рассказ, Гитлер растолковал причины, побуждающие его к наступлению на Киев. После чего он отдал официальный приказ к наступлению на город.

Для этой операции группа армий «Центр» должна задействовать два армейских корпуса и 2-ю танковую группу под командованием генерал-полковника Гудериана.

Войска начали свой путь. Сквозь жару и пыль они шли на юг – в Киев.

* * *

Генерал-лейтенант Еременко все еще считал, что главной целью Гудериана была Москва. О том, что он ошибался, Еременко узнал лишь 25 августа. Именно в тот день офицер связи сообщил ему, что с нескольких самолетов-разведчиков поступило сообщение о больших танковых соединениях, которые к западу от Стародуба поворачивали на юг!

Действительно ли Еременко не понимал, что ошибается? Или просто не хотел признавать этого? Возможно, потому, что Сталин слишком доверял сообщениям агентов? А агенты сообщили советским военачальникам лишь план Гудериана. В то время они не могли знать план наступления Гитлера. Или Еременко просто промолчал, потому что не осмелился перечить Сталину? Если это действительно так и он выполнял приказы Сталина, зная больше, тогда он сам лично преуменьшал свой исторический успех. И в таком случае Россию спасла чистая случайность.

С другой стороны, совершенно точно известно, что Сталин все еще был убежден в том, что наступление должно быть на Москву. Эта убежденность привела к ошибке, которая здорово облегчила немцам продвижение на юг. Он приказал расформировать центральную линию обороны Северной Украины и отправил этих людей к Еременко для усиления оборонительных сооружений перед Москвой.

Позднее будет установлено, что Еременко получал приказы прямо из Москвы. Еще 24 августа маршал Шапошников приказал сообщить генерал-лейтенанту, что Гудериан собирался наносить удар не на юг, а на правый фланг Брянского фронта. Главный удар должен был быть нанесен 25-го или 26 августа. Тогда же Еременко получил приказ провести все необходимые приготовления для обороны во время предстоящей атаки врага.

26 августа, спустя день после того, как разведка раскрыла истинное направление движения танков Гудериана, Сталин лично позвонил Еременко. Он сказал:

– Сталин у аппарата, добрый день, товарищ Еременко. Я должен на две минуты привлечь ваше внимание. Послушайте: в районе Богодухова (к северо-западу от Харькова) находится 1-я резервная бомбардировочная эскадра главного командования. Ее командир – полковник Трифонов. Вызовите его немедленно и передайте от моего имени, что с сегодняшнего дня он подчиняется вам. Боевые приказы ему отдаете вы. Я уже уведомил командира, что он временно подчинен вам. Желаю вам успеха и всего хорошего.

Еременко ответил:

– Добрый день, товарищ Сталин, я все понял. Я немедленно установлю связь с эскадрой. Я использую авиацию для поддержки моих операций против Северского и Стародуба. Рано утром я начну атаку шестью дивизиями на Стародуб. У вас есть еще приказы? У меня вопросов нет. До свидания, товарищ Сталин.

Еременко выполнил приказ Сталина, направив 28 августа шесть дивизий на штурм Стародуба и бросив в бой 1-ю резервную бомбардировочную эскадру. Полковник Трифонов получил приказ лично от Сталина действовать с максимальной решительностью. При этом потери живой силы и техники роли не играли. Важным было только одно – остановить танки Гудериана.

Личному составу 1-й резервной эскадры было сказано, что враг готовится к штурму Москвы и летчики идут в бой с единственной главной целью – спасти Советский Союз.

Советские летчики, как и в других армиях мира, были молодыми и вдохновленными людьми. Они были доверчивыми и преданными своим командирам. Сообразно с этим они и действовали.

Одна за другой эскадрильи летели вслед двигавшимся на юг танкам Гудериана, прорывались сквозь оборонительный огонь зениток и атаковали немецкие формирования. Больше всего страдала от беспрерывных атак советской авиации 10-я немецкая моторизованная дивизия. Досталось и другим.

Советские наземные силы демонстрировали ничуть не меньшую готовность жертвовать собой. Плечом к плечу, с криками «Ура!» бежали красноармейцы под яростный огонь немцев. 29-я немецкая пехотная дивизия, а также 3-я и 4-я танковые дивизии подвергались почти непрерывным атакам и понесли серьезные потери. Генерал-лейтенант Еременко посчитал атаки против этих трех немецких дивизий своим успехом и продолжал посылать своих людей в атаку, заставляя предпринимать почти сверхчеловеческие усилия. Ему активно помогали политические комиссары, заражая красноармейцев коммунистическим фанатизмом.

А танки Гудериана между тем продолжали двигаться на юг. До Киева оставалось около 500 километров.

* * *

И Гитлер, и Сталин в те дни сделали серьезные ошибки. За них им пришлось заплатить высокую цену.

Гитлер направил Гудериана на юг к Киеву, чтобы захватить Украину и присоединить ее промышленный потенциал к военной экономике Германии. Кроме того, он считал, что, оккупировав Донецкий бассейн, удастся существенно ослабить советскую военную промышленность.

Но отвод сильных воинских частей с центрального участка фронта в распоряжение группы армий «Юг» не был таким успешным решением, каким он преподнес его немецкой общественности. Оно оказалось связанным с огромными потерями. Танковые формирования не просто утратили значительную часть своей боевой мощи в процессе перехода к новому району боевых действий; во время сражений за Киев начались проливные дожди, и танки временами вообще теряли способность передвигаться. Колонны грузовиков стояли, танковые двигатели отказывались работать, мотоциклы тонули в грязи, покрывшей дороги, полугусеничные транспортные средства стояли на обочинах. Все же Киев 19 сентября был взят. Русские доставили с востока значительное подкрепление и начали отчаянные атаки на немецкие танковые подразделения. Однако сражавшиеся здесь в окружении армии советского маршала Буденного не выдержали оборонительного огня и танковых контрударов немцев. 26 сентября котел под Киевом был ликвидирован. В плен было взято 650 000 русских солдат, также русские потеряли 880 танков и 3600 орудий.

Здесь Гитлер, безусловно, добился победы. Однако он лишил себя шанса взять Москву до наступления русской зимы.

Только теперь он надумал штурмовать русскую столицу.

Приказ группе армий «Центр» занять исходные позиции для наступления Гитлер отдал еще 15 сентября. Эта группа армий получила существенное подкрепление. Для этого группе армий «Север» пришлось отдать часть тяжелой артиллерии, батальоны штурмовых орудий и 4-ю танковую группу. Группе армий «Юг» предстояло нанести удар 6-й армией в направлении Полтава – Харьков для снятия нагрузки с группы армий «Центр».

Гудериан со своей 2-й танковой группой должен был снова вернуться на север, чтобы выйти к исходным позициям группы армий «Центр». При этом броске он мог понести весьма ощутимые потери – с этим ему приходилось смириться. Не помогло и то, что он доложил о высокой степени риска Гитлеру в «Волчье логово».

Начало наступления было назначено Гитлером на 2 октября 1941 года. Битва за Москву, как и в Минске и Белостоке, Смоленске и Киеве, должна была начаться с окружения вражеских армий.

Танковые группы Гота и Гепнера должны были провести форсированные марши и взять противника в клещи с севера и юга, соединиться за Вязьмой с 4-й и 9-й армиями, которые разобьют оказавшиеся в котле вражеские вооруженные силы.

Генерал-полковнику Гудериану предстояло перейти в наступление с южного фланга группы армий «Центр» и нанести удар на Тулу. Ему противостоял его старый противник Еременко с 3, 13 и 50-й советскими армиями. Правда, его дивизии были сильно потрепанными.

В распоряжении Гудериана имелось пять корпусов, то есть всего восемнадцать дивизий. Им предстояло разгромить дивизии Еременко в районе Брянска, блокирующие путь на Москву.

30 сентября 2-я танковая группа Гудериана перешла в наступление. К вечеру 1 октября она сумела продвинуться вперед на 60 километров.

3 октября был взят Орел. 4-я танковая группа под командованием генерал-полковника Гепнера нанесла удар по Юхнову. 3-я танковая группа генерал-полковника Гота вышла к Холму. 2, 4 и 9-я армии прорвались по обе стороны Рославля. Таким образом, наметились планируемые очертания котла. В районе Брянска русских теснила 2-я немецкая армия, наступавшая с запада. Одновременно танковая группа Гудериана нанесла удар с востока в тыл противника.

«Бронированный кулак» сего «старого приятеля» – генерал-полковника Гудериана – нанес серьезный удар генерал-лейтенанту Еременко. Уже в первый день наступления его подразделения были отброшены и отрезаны от 13-й советской армии. Еременко пришлось отвести войска.

2 октября ситуация стала еще опаснее для него, поскольку 2-я немецкая армия разгромила позиции его соседей справа. Однако Еременко все еще был убежден, что сможет удержать Орел. Еще 3 сентября он имел беседу с командующим Орловским военным округом генерал-лейтенантом Тюриным. Тот заверил Еременко, что Орел не будет оставлен. В конце концов, он имел в своем распоряжении не только пять артиллерийских полков, но и четыре бригады противотанковой обороны и один полк гаубиц. Помимо этого в Орле находилось около 10 000 бутылей с легковоспламеняющейся жидкостью, которые были специально подготовлены для отражения танковых ударов в ближнем бою.

Вопреки всему, 3 октября Еременко получил ошеломляющее известие о падении Орла. Таким образом, важный советский транспортный узел и центр снабжения оказался в руках немцев.

Но самое страшное известие Еременко получил 6 сентября. Пришло сообщение, что Гудериан уже действует в тылу Брянского фронта.

Получив эту роковую весть, Еременко тотчас связался с Москвой и потребовал разговора с маршалом Шапошниковым. Когда тот ответил, Еременко вкратце обрисовал ему опасность, нависшую над Брянским фронтом из-за прорыва в его тыл танков Гудериана. Он предложил отвести свои войска на восток, чтобы избежать окружения. Шапошников понимал, что предложение Еременко может ликвидировать опасность окружения. Однако он дал понять, что без одобрения Сталина не может ничего решить. Поэтому он сказал, что обсудит положение с товарищами, и предложил Еременко пока подождать.

Между тем произошло еще одно событие, о котором Еременко еще не знал. 18-я танковая дивизия генерала Неринга заняла узловой пункт Карачев, расположенный в 25 километрах к юго-востоку от Брянска. Следующая за ней 17-я танковая дивизия в районе Карачева повернула на запад к Брянску, чтобы атаковать город с востока. Котел начал закрываться.

Еременко между тем ожидал звонка из Москвы на своем командном пункте, расположенном восточнее Брянска, вблизи железнодорожной станции Звень в густом еловом лесу. Для этого было занято два дома и несколько мазанок.

Неожиданно в рабочий кабинет Еременко вбежал адъютант и сообщил, что в непосредственной близости от командного пункта замечен немецкий танк. Также много танков идет по шоссе в сторону Орла.

Еременко подошел к окну. Несколько секунд он растерянно взирал на немецкий танк, который вел огонь неподалеку. На улице уже горела штабная машина.

Генерал поспешно собрал лежавшие на столе карты и сложил их в портфель. Затем он набросил шинель, выбежал из дома и укрылся за изгородью.

Немецкий танк приближался. Он вел непрерывный огонь.

Еременко, два его водителя, Демьянов и Горланов, и адъютант Хирнич были одни. Остальные штабные офицеры уже скрылись. Русский военачальник из своего укрытия мог видеть, что за танками следуют транспортеры с пехотой. Следовало срочно что-то делать, иначе все документы русского командного пункта очень скоро окажутся у немцев.

– Хирнич, позаботьтесь о портфеле! Демьянов, дайте мне ваш автомат и гранаты. Горланов, за мной.

Хирнич и Демьянов поползли в сторону. Еременко остался за своим ненадежным укрытием вместе с Горлановым.

Автомобиль, ехавший во главе пехотной колонны, приблизился к командному пункту Еременко. Генерал не шевелился. Только когда машина подошла на нужное расстояние, он поднял автомат и дал очередь по ветровому стеклу. Горланов тоже открыл огонь. Немцы – водитель и сидящий рядом с ним офицер – погибли. Машина съехала с дороги и врезалась в дерево.

Грузовики с пехотой еще некоторое время ехали дальше. Первый грузовик остановился неподалеку от подбитой машины. Еременко снова поднял автомат и дал точную очередь, поразившую цель.

В последний момент подошел охранный батальон штаба. Ранее он находился на шоссе Брянск – Карачев. С помощью его пулеметов, минометов и легких танков немецкую боевую группу удалось отбросить.

Утром 7 октября Еременко прибыл на командный пункт 3-й советской армии, где его встретили смущенные лица и напряженное молчание. Ситуация сложилась весьма странная. Во второй раз с начала войны генерала Еременко посчитали убитым. И всякий раз это сообщение оказывалось ошибочным. А пока Еременко считался павшим, на его место был назначен командующий 50-й армией.

Это не смутило Еременко. Он немедленно потребовал соединить его с Москвой. Когда связь была установлена, он снова попросил разрешения попытаться вывести на северо-восток войска, которым угрожало окружение в районе Брянска.

В ночь на 7 октября случилось нечто, имевшее решающее значение для дальнейшего хода немецкого наступления на Москву.

Унтер-офицер Людвиг Колодзински из 202-го дивизиона штурмовых орудий, действовавшего в районе Орла, рассказал следующее:

«С наступлением темноты налетел резкий пронизывающий ветер. Небо заволокло тучами, похолодало, создавалось впечатление, что вот-вот пойдет снег.

Было около двух часов ночи, когда наш радист Бранд потряс меня за плечо.

– Эй, Людвиг, открой глаза! Ты должен выйти на улицу!

Я натянул куртку и пошел за ним. Стоило мне открыть дверь, как в лицо ударил ледяной ветер, и я моментально проснулся.

Шел снег! Ветер кружил крупные снежные хлопья и бросал их на землю, которая уже укрылась тонким снежным покрывалом. Штурмовые орудия, стоявшие на другой стороне улицы, казались какими-то странными мифическими существами. Они стали белыми, словно их посыпали сахарной пудрой.

Я отметил дату первого снегопада в своем карманном календаре и снова отправился спать. Проснувшись утром и выглянув в окно, убедился, что снега уже нет. Зато дорогу, впрочем, как и все вокруг, развезло…»

Этим первым снегопадом объявила о своем приходе русская зима. Оставалось совсем немного времени до того, как страна превратится в гигантскую снежную пустыню.

На командном пункте группы армий «Центр» к первому снегопаду отнеслись с большим неудовольствием и беспокойством. Однако в то же время произошло событие, имевшее куда более важное значение, чем приход русской зимы.

Вечером 7 октября танковым группа Гота и Гудериана удалось, как это и было предусмотрено планом, соединиться к востоку от Вязьмы и двусторонним охватом окружить на северном крыле центрального участка фронта 680 000 советских солдат – основные силы, собранные для обороны Москвы. Хотя окруженные русские части непрерывно атаковали немецкие танковые группы, им не удалось ослабить клещевой захват. Уже 13 октября советское сопротивление в Вяземском котле было сломлено. 662 000 советских солдат оказались в плену. Немцами было захвачено 1242 танка и 5412 орудий.

Красная армия потерпела сокрушительное поражение. В советской оборонительной системе, созданной перед Москвой, теперь зияла внушительная брешь.

13 октября на русской стороне произошло еще одно событие, которое сначала оставалось тайным для немецкой разведывательной службы.

Произведенный в генерал-полковники Еременко попал под немецкую бомбежку. Одна из тяжелых бомб разорвалась совсем рядом с его машиной. Еременко был тяжело ранен осколком.

Еременко принесли на командный пункт. Пока врач оказывал генералу первую помощь, командующий 3-й армией генерал Крейзер и его начальник штаба убедили Еременко, что он должен лечиться за линией фронта. О судьбе своих солдат он мог не беспокоиться. Все его приказы и во время его отсутствия будут неукоснительно исполняться.

Еременко согласился. С наступлением темноты возле командного пункта приземлился самолет По-2, и генерал был отправлен в тыл.

27 октября наметилось новое поражение Красной армии перед Москвой. Генерал-полковник Гудериан окружил в районе Брянска основные силы принадлежавших к группе армий Еременко формирований. Окруженные подразделения 3-й и 13-й советских армий отчаянно пытались, неся огромные потери, вырваться из кольца.

Но и в этот раз сражение закончилось катастрофой для Красной армии. 50 000 красноармейцев оказалось в немецком плену. Лишь нескольким советским боевым группам удалось пройти через болота на восток и там скрыться.

Немецкие танковые соединения атаковали через образовавшиеся бреши и прошли до линии Калуга – Бородино – Калинин.

Москва была в серьезнейшей опасности!

Гитлер считал, что уже выиграл сражение за Москву. Он приказал заведующему отделом печати доктору Дитриху сообщить общественности, что на Восточном фронте уже решен исход боя и Красная армия полностью уничтожена.

На чем основывалась убежденность Гитлера? Возможно, лишь на разыгравшемся воображении? Не совсем. Так как были факты, которые не относились к области фантастики. Более того, у них была вполне реалистичная закулисная сторона.

Значительная часть Красной армии была уничтожена. Большая часть запада России практически полностью была в немецких руках. 40 % русского населения уже жило в условиях немецкой оккупации.

Захват западной части России повлек за собой следующие потери для Советского Союза:

65 % от добычи угля до войны,

68 % от выплавки чугуна,

58 % от производства стали,

60 % от производства алюминия,

38 % от сбора зерновых культур,

84 % от производства сахара,

41 % от общей протяженности железнодорожной сети.

Изготовление стали уменьшилось на две трети, промышленное производство сократилось больше чем наполовину. Шарикоподшипниковое производство снизилось до 5 % от довоенного времени.

В Москве начались изнурительные работы. 13 октября Сталин созвал руководящих работников на экстренное собрание. На нем Сталин решительно подтвердил, что никоим образом не собирается сдавать Москву без борьбы. Напротив, он готовился к жесткому сопротивлению.

Уже 14 октября были приняты меры к защите Москвы. И это было только начало. Из добровольцев формировались рабочие бригады, которые потом проходили краткое обучение, длившееся неделю. Все население Москвы было привлечено к трудовой повинности. Люди строили противотанковые заграждения, огневые позиции для пулеметов и артиллерии.

Дух борьбы у войск перед советской столицей был значительно слабее. В многочисленных военных соединениях Красной армии уже можно было наблюдать признаки распада. Офицеры стрелялись от отчаяния, зная о приближении вражеских танков. Целые соединения, устав от борьбы, сдавались немецким военным. В пугающей прогрессии увеличивалось число случаев членовредительства и дезертирства.

19 октября по Москве проехало множество машин с громкоговорителями. Запуганному и измученному населению сообщили, что в городе объявлено осадное положение. Одновременно городское управление и ведомства упаковывали свои бумаги. На грузовых поездах документы перевезли в Куйбышев – на реке Самаре. Народные комиссариаты и другие многочисленные правительственные учреждения также отправились в Куйбышев.

Новость о переезде правительства вызвала панику в Москве. В районе Кунцева собрались раздраженные люди, подошли к зданию, где размещалась милиция, и через громкоговоритель потребовали эвакуации Москвы. Жители боялись, что город собираются сдать без борьбы и что большую часть населения собираются оставить в городе.

Вблизи южного порта отчаявшиеся люди штурмовали зерновые элеваторы и продовольственные склады, чтобы на ближайшие недели обеспечить себя самыми необходимыми продуктами питания.

В районе парка Сокольники многие работники, занимавшие высокие посты, выбрасывали свои партийные значки в водостоки. Однажды в парке имени Дзержинского милиция обнаружила обгоревшие документы и лишь немного задетые огнем списки членов партии, в то время как в Октябрьском районе столицы по законам военного времени было расстреляно двое служащих городского управления. Работники НКВД поймали их на продаже разрешений на эвакуацию.

Повсюду можно было наблюдать признаки распада. Насколько серьезным было положение в советской столице, можно понять из приказа, который предусматривал собрание технически квалифицированных работников НКВД в отряд особого назначения. Это формирование должно было подготовить шпуры со взрывчаткой в наиболее важных зданиях Кремля и других районов города. В случае необходимости Москва должна превратиться в груду обломков.

15 октября от немецких танковых клиньев до Кремля оставалось около 150 километров. Советское сопротивление было незначительным. Красная армия продолжала отступать к Москве.

Затем произошло событие, заставившее немецкое наступление замедлиться. В полдень 15 октября поднялся теплый южный ветер. На небе быстро собрались густые облака. Прошло немного времени, и пошел дождь.

Вскоре дороги превратились в булькающие водотоки, а поля – в бесконечные болота. Пехотинцам пришлось прикладывать огромные усилия, чтобы продолжать свой путь. Грязь прилипала к сапогам, как свинцовая гиря.

Также и перед колоннами с запряженными лошадьми стояла практически неразрешимая проблема. Лошади застревали в грязи, а раздраженные и перемазанные возницы били животных палками и дубинками. Это не могло долго продолжаться. Рано или поздно эти преданные спутники людей совсем выбьются из сил и так и останутся лежать в грязи дорог.

Но и для моторизованных военных частей настало время трудностей. Моторы глохли, машины застревали и преграждали путь идущим за ними колоннам. Вскоре по обеим сторонам размытой дороги выстроились ряды покосившихся на один бок танков, накренившихся машин и лежащих мотоциклов. Множество отрядов завязло в грязи и смогло продолжить движение лишь несколько дней спустя. Но и это часто удавалось только при помощи самолетов, которые перевозили над колоннами запасные части, автомобильные домкраты и другие инструменты. Иногда даже экипажи обозных повозок приходилось снабжать продовольствием с воздуха.

Генерал Блюментрит рассказывал: «Большинство командующих задавались вопросом: когда же наконец пойдем в атаку? Они вспомнили о том, что у Наполеона была большая армия. Ужасающий доклад Коленкура о событиях наполеоновской кампании 1812 года приобрел тогда новое символическое значение. Я и сейчас вижу, как Клюге идет через грязь из своей спальни в служебное помещение и затем останавливается там перед картой. В руке он держит книгу Коленкура…»

* * *

Радисты, не отходившие от приемников в Кранце, что на северном замландском берегу, как и раньше, продолжали перехватывать шифрованные радиограммы вражеских агентов, которые получали где-то в районе Москвы. Однако пока специалистам по дешифровке не удалось расшифровать таинственные сообщения. Зато некоторые пеленгаторщики установили, что агент по кличке Коро находился в Берлине.

Но было чрезвычайно трудно определить точное место расположения радиопередатчика, так как Коро практически ежедневно менял частоту и передавал радиограммы, чья продолжительность не превышала одну-две минуты.

Адмирал Канарис, шеф разведки в ОКВ, уже довольно продолжительное время занимался расследованием. Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер поручил поиски обергруппенфюреру СС Рейнхарду Гейдриху и Главному управлению имперской безопасности. Восемь пеленгаторных отрядов ОКВ день за днем ездили на машинах, оснащенных подслушивающими устройствами, по Берлину, ожидая появления Коро. Все диапазоны коротких волн постоянно прослушивались. В зоопарке, в Далеме, в Нью-Кёльне, в Тегеле и в Шпандау – повсюду люди в форме работников имперской почты якобы работали над распределительными устройствами телефонной сети. Над своими рабочими местами они поставили палатки, которые практически никогда не пустовали. Мнимые работники почты на самом деле были служащими Главного управления имперской безопасности. День и ночь они сидели перед прослушивающими устройствами, ожидая появления Коро.

Однако, как позже будет установлено, не только агенты Коро в Берлине и Люси в Швеции снабжали Москву необходимой информацией.

В Токио находился журналист, работавший в газете «Франкфуртер цайтунг», а также в немецком посольстве, где он выполнял обязанности пресс-секретаря. Этого корреспондента звали доктор Рихард Зорге. Он родился 4 октября 1895 года на юге России в городе Баку. Он был сыном немца и русской.

Зорге, чей дед был секретарем Карла Маркса, уже в 1919 году вступил в Коммунистическую партию Германии, где, принимая во внимание его острый ум, университетское образование и редкое ораторское мастерство, уже очень скоро ему стали поручать особые задания. Его час пробил в 1924 году. По указаниям из Москвы он покинул ряды членов Коммунистической партии Германии и вступил в ряды советских коммунистов. Одновременно он стал членом информационного бюро Коминтерна.

Из Москвы Зорге переехал в Стокгольм, а потом в Шанхай. Там он познакомился с журналисткой Агнес Смэдли, которая, как вскоре выяснилось, была фанатичной коммунисткой.

Особенно ценной для него была дружба с японским журналистом Одзаки Хоцуми. Последний имел связи с японскими правительственными учреждениями и был советским агентом.

Кроме того, в Шанхае доктор Зорге познакомился с Максом Клаузеном, который в Красной армии имел звание майора и работал агентом советской тайной полиции. Зорге назначил его радистом.

После того как Гитлер пришел к власти, доктор Рихард Зорге вернулся в Германию и вступил в ряды Национал-социалистической рабочей партии Германии (НСДАП). В конце 1933 года он снова отправился в Токио. Через коллег немецкого пресс-клуба и местную общественную нацистскую организацию в Токио Зорге узнал, как можно попасть в немецкое посольство. Вскоре он познакомился с немецким послом Ойгеном Оттом. Последний якобы был противником нацистского режима.

В 1940 году Зорге стал пресс-атташе немецкого посольства. До начала 1941 года он близко сошелся с четырнадцатью людьми, которые стали для него бесценными источниками информации.

По поручению Зорге Клаузен ретранслировал по радио все политические, экономические и военные сообщения в Москву.

20 мая 1941 года советский агент приказал передать сообщение чрезвычайной важности своим русским руководителям. Он сообщал о том, что большая часть немецкого вермахта разворачивается на западной границе, чтобы 20 июня 1941 года напасть на Советский Союз.

Уже летом 1941 года японское правительство приняло решение атаковать Соединенные Штаты, чтобы расширить сферы влияния Японии в Тихом океане. Для маскировки своих истинных целей немецкий Генеральный штаб приказал развернуться так называемой Квантунской армии численностью около миллиона человек на советско-маньчжурской границе. Таким образом, Советскому Союзу грозила война на два фронта. А результат был следующим: на сибирско-маньчжурской границе для защиты возможных японских целей находился в полной боевой готовности миллион советских солдат.

Вполне понятно, что советское правительство хотело как можно скорее узнать, насколько реальна угроза со стороны Японии. Не блеф ли это? Если верно последнее, тогда армию можно увезти от сибирской границы и бросить против немцев. Речь шла о сибирских элитных подразделениях, которые могли иметь огромное значение в спасении Москвы.

Зорге и его сообщники работали не покладая рук, чтобы получить соответствующую информацию.

Вскоре с помощью японского журналиста Одзаки Хоцуми было совершенно точно установлено, что Квантунская армия выполняла отвлекающий маневр, в то время как настоящей целью японского правительства были Соединенные Штаты.

Уже 15 октября 1941 года Зорге передал в Москву через своего радиста окончательные сведения об истинной задаче Квантунской армии.

Кремль отреагировал мгновенно. Спустя несколько дней после получения радиосообщения из Токио Сталин отдал приказ новому начальнику Генерального штаба генерал-лейтенанту Соколовскому увести 50 советских дивизий с маньчжурской границы и немедленно отправить их к Москве.

Зорге передал Советам сообщение чрезвычайной важности. В тот день он оказал влияние на всю мировую историю. Но уже через три дня он и его радист Клаузен были арестованы.

В июне 1941 года за «коммунистические происки» был взят под стражу один из его сотрудников по имени Ито Рицу. 29-летний мужчина сознался и выдал своих посредников. После этого также были схвачены Зорге и его радист.

7 ноября 1944 года доктор Рихард Зорге и Одзаки Хоцуми были казнены через повешение во дворе тюрьмы Сугамо в Токио. 8 октября 1945 года был освобожден из-под стражи Макс Клаузен, майор Красной армии.

Его местожительство осталось неизвестным.

* * *

В штабе главного командования советского западного участка фронта Сталин занимался «сменой караула». 10 октября бывший командующий маршал Тимошенко был назначен преемником маршала Буденного. Генерал армии Жуков стал преемником Тимошенко. Таким образом, главное командование над стоящими перед Москвой войсками взял человек, который был гораздо более жестким, беспощадным и решительным, чем Еременко. А помимо этих качеств, у нового русского военачальника в сравнении с Еременко была еще одна черта – удачливость.

Особенно благосклонна была к нему судьба в ночь на 6 ноября 1941 года.

Фельдфебель Михальски из 4-й танковой армии следующим образом описал те события в своем дневнике:

«В полночь я выполз из постели, чтобы проверить посты. Когда я открыл люк, мне в лицо ударил порыв холодного ветра. Небо было звездным. Было настолько светло, что при желании можно было газету читать. И было очень холодно. Даже следы от гусениц танков замерзли. Лед скрипел под подошвами моих сапог. Через несколько минут холод пробрался под одежду. Изо рта вырывался пар.

Постовые ходили туда-сюда. Бангерт, дежуривший на развилке, сказал мне, что больше не чувствует своих ног, ему казалось, что они омертвели. Хинце под каску надел какую-то шаль. Он весь дрожал. Губы его закоченели. Он с трудом доложил о ситуации.

Утром мне рассказал связной батальона, что ночью температура упала до 10 градусов мороза. Только этого нам и не хватало! У нас не было зимней амуниции. Наши сапоги были разорваны. Шинели – слишком тонкими для этого треклятого восточного ветра. Наши каски тоже не годились для такой погоды. Черт его знает, что ожидало нас дальше! Адъютант батальона сообщил, что нам еще придется столкнуться с температурой в 30–40 градусов ниже нуля».

То, что для немецких формирований перед Москвой стало настоящей катастрофой, для генерала армии Жукова оказалось спасительным чудом. Русская зима явилась для немцев гораздо более опасным противником, чем самая отважная армия.

Между тем начальник Генерального штаба армии генерал-полковник Франц Гальдер пригласил руководителей штабов групп армий в Оршу, чтобы обсудить ситуацию. Начальник штаба группы армий «Центр» генерал фон Зоденштерн предложил прекратить наступление на Москву ввиду ухудшения погоды и возникших из-за этого проблем со снабжением. Представитель группы армий «Север» поддержал генерала.

Однако генерал-полковник Гальдер сообщил, что Гитлер твердо решил продолжать наступление на Москву. Фюрер был убежден, что советские войска больше не смогут оказать серьезного сопротивления. Кроме того, был предусмотрен захват находящегося позади Москвы железнодорожного узла. Это было необходимо для того, чтобы отрезать путь подкреплению, направлявшемуся из Сибири к новому району боевых действий.

Руководители штабов растерялись. Они слишком хорошо знали, что план Гитлера был неосуществим при таких погодных условиях и столь сильной усталости солдат.

Командующий армией (сухопутными силами) генерал-фельдмаршал фон Браухич и его начальник штаба генерал-полковник Франц Гальдер напрасно пытались убедить Гитлера отказаться от его бессмысленного плана. Гитлер был твердо намерен придерживаться своего плана наступления на советскую столицу.

Атака должна была начаться 15 ноября 1941 года.

* * *

За три дня до начала наступления на Москву пеленгаторщики Главного управления имперской безопасности все ближе и ближе подбирались к агенту Коро. Расчеты показали, что место отправления сообщений находится в Берлине где-то между осью, проходящей с запада на восток, – Фридрихштрасе – Линденштрасе и Заарландштрасе.

Между тем в подозрительном районе специалисты в форме работников имперской почты устроили себе «рабочие места». Ни один прохожий не мог даже предположить, что на самом деле происходило в палатках телефонистов.

Вечером 12 ноября немецкие радисты перехватили еще одну радиограмму от Коро. Тотчас были приведены в движение антенны пеленгаторов. Но уже через несколько секунд посылаемый импульс был потерян.

Радисты у приемников не смогли скрыть своего разочарования. Что случилось с радиопередатчиком агентов? Идет ли речь о неком техническом дефекте? Или произошло нечто другое?

Радисты слушали эфир день и ночь. Но только Коро молчал. Зато активно заработали группы передатчиков в Бельгии, Франции и Швейцарии. Но их радиограммы не были расшифрованы. Выяснилось, что находившийся в Швейцарии передатчик Люси работает активнее других.

Как же обстояли дела в действительности?

Передатчик Коро вовсе не вышел из строя по причине технической неисправности. Коро был предупрежден о том, что его активно ищут, и затаился. Произошло это так.

Один из агентов, который нес разведывательные материалы на станцию Коро, проходил мимо стройплощадки, где якобы телефонист устроил в палатке свой пост прослушивания. Связной Коро сам был из телефонной компании и потому заинтересовался работой своих так называемых коллег. Он удвоил бдительность, и многое показалось ему подозрительным. Ему удалось подслушать более чем странную беседу двух «коллег» и разговор одного из них с «штурмфюрером».

Связной понял, какая игра в действительности ведется на стройплощадке. И он, стараясь оставаться незамеченным, удалился, разыскал Коро и предупредил его об опасности.

И передатчик замолчал. Зато станция Люси продолжала отправлять свои радиограммы в Москву.

* * *

Пока радисты РСХА и абвера пытались разыскать передатчики «Красной капеллы»[3], на фронте перед Москвой группа армий «Центр» двигалась все ближе к окончательной катастрофе.

13 ноября температура упала до 22 градусов ниже нуля, а 14 ноября – до 25 градусов. Двигатели танков заводились только при подогреве паяльными лампами или открытым огнем. Топливо в трубопроводах и редукторах становилось густым, превращаясь в вязкую нетекучую массу, и очень скоро ни одно транспортное средство уже нельзя было заставить двигаться, не затратив для этого большие усилия.

А на 15 ноября было назначено наступление на Москву. Для немецких пехотинцев это наступление стало истинным хождением по мукам. День за днем солдаты подвергались воздействию варварского холода. Их обмундирование абсолютно не соответствовало непривычным температурам. Шинели были слишком тонкими, сапоги испорчены снегом. Снабжение продовольствием и боеприпасами шло отнюдь не бесперебойно, ибо у тыловых служб при такой погоде трудностей было ничуть не меньше, чем у моторизованных подразделений фронтовых войск.

Уже 17 ноября на правом фланге 4-й армии начался первый кризис. Четыре прекрасно оснащенные русские дивизии нанесли удар по передовым частям немецких войск. Это были сибирские дивизии, которые незадолго до этого были переброшены с маньчжурской границы.

Только с огромным трудом фельдмаршалу фон Боку удалось нормализовать ситуацию.

Но на остальных участках фронта немецкое наступление продолжалось. Даже непредвиденные трудности не смогли сломить боевой дух немецких солдат. Однако темп наступления несколько снизился. Опасность, нависшая над советской столицей, с каждым днем становилась все больше.

9-я армия уже вышла к линии, проходящей между озером Ильмень и Калинином. Подразделения 3-й и 4-й танковых армий уже миновали Клин и стояли по обе стороны железнодорожной ветки, ведущей к Москве. Передовые части 4-й танковой армии пересекли канал Москва – Волга и заняли круговую оборону на плацдарме.

Отдельные подразделения немецкой армии находились всего лишь в 35 километрах от центра Москвы!

2-я танковая группа генерал-полковника Гудериана находилась вокруг Тулы и удерживала продвинувшийся сюда фронт.

Но холод становился день ото дня все сильнее. Над землей бушевали метели, шоссе занесло снегом. Транспортные средства застревали в снегу. Доставляемое на передовую продовольствие замерзало в пути и становилось несъедобным. В те дни на фронте от обморожения погибало столько же солдат, сколько от ран. Русская зима стала непобедимой силой. И она еще не достигла своего высшего апогея.

В ночь на 6 декабря 1941 года продвижение к Москве танковых групп Гудериана и Гота застопорилось.

До города уже было рукой подать. В бинокль в хорошую погоду можно было увидеть башни Кремля. Иногда можно было распознать грохот расположенных в черте города зенитных батарей.

Но дальше пройти не удалось. Солдаты достигли предела своей выносливости. Ни один генерал не был в состоянии возглавить это решающее сражение. Москва была спасена сказочным существом по имени Мороз Красный Нос. Именно он дал маршалу Жукову время, чтобы стянуть резервы. В Москву прибыли главные силы войск, до этого сосредоточенные на границе с Маньчжурией.

Шпион Рихард Зорге выполнил свою миссию.

День 6 декабря 1941 года начался с метели. Термометр показывал 40 градусов ниже нуля. Земля замерзла до каменной твердости. Деревья скрипели на морозе. На реках и каналах лопались льдины.

В этот день перешли в наступление элитные сибирские дивизии маршала Жукова. Справа и слева от Калинина по снегу струились нескончаемые потоки прекрасно обмундированных русских солдат в белых капюшонах поверх меховых шапок. У них в руках были автоматы, а пулеметы они тянули за собой на маленьких санях.

Немецкие пехотинцы лежали в своих холодных как лед снежных окопах за пулеметами и орудиями. Но не все орудия вели огонь. На свирепом холоде они выходили из строя. Тем не менее Тихвин был оставлен только 9 декабря. Об этих днях генерал-полковник Гудериан писал своим родственникам на родине следующее: «Мы поставлены перед весьма прискорбным фактом, что высшее руководство перегнуло палку, не пожелало принять во внимание сообщения о растущей слабости войск, а только выдвинуло новые требования, не позаботившись об обеспечении зимней кампании, и оказалось захваченным врасплох русскими 35-градусными морозами. Силы войск недостаточно для победоносного штурма Москвы, поэтому я 5 декабря с тяжелым сердцем решился прекратить ставшую безнадежной борьбу и отойти на заранее подготовленные значительно более короткие позиции, которые надеюсь удержать с остатками своих войск».

Удержать, непременно удержать позиции!

В те дни это категоричное требование Гитлера было его единственной стратегической концепцией.

Постепенно намечающаяся катастрофа привела к разногласиям между Гитлером и командующим сухопутными силами генерал-фельдмаршалом фон Браухичем. 19 декабря Гитлер принял отставку фон Браухича и возложил командование армией на себя лично.

В ночь на 21 декабря преследователям «Красной капеллы» удалось нанести первый внушительный удар.

После того как замолчал передатчик Коро в Берлине, специалисты РСХА и абвера сосредоточились на агентских передатчиках в других городах Западной Европы. В конце концов, им удалось локализовать передатчик в Брюсселе.

Шпионская группа работала в доме на рю Де-Катр-Ван.[4] После короткого боя сотрудникам тайной полиции удалось задержать двоих мужчин и одну женщину. В доме был найден коротковолновый передатчик. При последующем допросе было установлено, что женщину звали Риа Арнольд. Одного из мужчин звали Михаил Макаров – он был старшим лейтенантом советских военно-воздушных сил. Третьего задержанного звали Антон Данилов – он был лейтенантом Красной армии. В тайнике был обнаружен ключ к шифру. Однако глава агентской группы, человек, которого звали Кент, по-прежнему оставался на свободе.

В Швейцарии продолжал работать передатчик Люси. После ареста брюссельской группы швейцарская группа стала использовать другой радиокод с тем, чтобы ее радиограммы так и оставались загадкой для немцев. Берлинское отделение «Красной капеллы» было ликвидировано лишь много месяцев спустя, да и то благодаря случайности. Выяснилось, что немецкий обер-лейтенант люфтваффе Харро Шульце-Бойзен под псевдонимом Коро передавал разведывательную информацию в Москву. Для этого он использовал коротковолновый передатчик имперского министерства авиации.

Разведывательные донесения Бойзена содержали важнейшую информацию об отправляемых на Восточный фронт военно-воздушных формированиях, их вооружении и снабжении.

Покров тайны вокруг человека по имени Люси был поднят только после войны. Им оказался житель города Рудольф Рёслер, также входивший в шпионскую организацию «Красная капелла». Связные в разных штабах немецкого вермахта поставляли ему текущую информацию о планируемых операциях на Восточном фронте. Поэтому неудивительно, что Кремль очень часто был информирован о тактических замыслах немецких групп армий раньше, чем они начинали претворяться в жизнь.

Начавшееся 6 декабря советское наступление перед Москвой привело к новому кризису на южном фланге группы армий «Центр». Сибирские дивизии штурмом взяли позиции 2-й немецкой армии и быстро двигались к Орлу. 2-я танковая группа генерал-полковника Гудериана была вовлечена в тяжелейшее сражение в районе Тулы. Над фронтом между 2-й армией и 2-й танковой армией нависла угроза вражеского прорыва. Поскольку Гитлер, как новый командующий армией, запретил всякое отступление без своего личного согласия, Гудериан сделал попытку убедить Гитлера разрешить отвести находившиеся под угрозой армии на линию Зуша – Ока.

Новый командующий на предложение Гудериана ответил:

– Нет, это я запрещаю!

Гудериан верил, что весомые аргументы все же смогут убедить Гитлера. Он доложил ему, что отход обеих армий необходим, чтобы сохранить войска и перейти на зиму к обороне. Нынешние позиции все равно удержать не удастся, так что другого выхода нет.

Гитлер возразил:

– В таком случае вам придется зарыться в землю и защищать каждый квадратный метр территории!

Гудериан оставался спокойным.

– Зарыться в землю мы уже не можем, так как земля промерзла на глубину в один-полтора метра, и мы со своим жалким шанцевым инструментом ничего не сможем сделать.

Гитлер возвысил голос:

– Тогда вам придется своими тяжелыми полевыми гаубицами создать воронки и оборудовать их как оборонительные позиции. Мы уже так поступали во Фландрии во время Первой мировой войны.

Гудериан:

– В период Первой мировой войны каждая наша дивизия, действовавшая во Фландрии, занимала фронт шириной четыре – шесть километров и располагала двумя-тремя дивизионами тяжелых полевых гаубиц и довольно большим комплектом боеприпасов. Каждая же моя дивизия вынуждена оборонять фронт шириной в двадцать – сорок километров, а на каждую дивизию у меня осталось не более четырех тяжелых гаубиц с боекомплектом в пятьдесят выстрелов на каждое орудие. Если я использую свои гаубицы для того, чтобы сделать воронки, то с помощью каждого орудия я смогу только создать пятьдесят мелких воронок величиной в таз для умывания, вокруг которых образуются черные пятна, но это ни в коем случае не составит оборонительной позиции! Во Фландрии никогда не было такого холода, с каким мы столкнулись здесь. Кроме того, боеприпасы мне необходимы для того, чтобы отразить атаки русских. Мы не в состоянии вбить в землю шесты, необходимые для прокладки телефонных линий, и для этого вынуждены использовать взрывчатые вещества. Где же нам взять необходимое количество подрывных средств для создания оборонительной полосы такого большого масштаба?

Однако все эти аргументы не произвели впечатления на Гитлера. Он продолжал настаивать на выполнении своего приказа – прекратить отход и остановиться там, где войска находились в тот момент.

Только Гудериан все еще не сдавался:

– В таком случае мы вынуждены будем перейти к обороне на невыгодных для нас позициях, как это было на Западном фронте в период Первой мировой войны. Нам, как и тогда, придется вести сражения за счет использования техники и иметь исключительно большие потери, не имея возможности добиться успехов. Придерживаясь такой тактики, мы уже в течение этой зимы вынуждены будем пожертвовать лучшей частью нашего офицерского и унтер-офицерского корпуса, а также личным составом, пригодным для его пополнения, причем все эти жертвы будут напрасными и сверх того невосполнимыми.

Гитлер вспылил:

– Вы полагаете, что гренадеры Фридриха Великого умирали с большой охотой? Они тоже хотели жить, тем не менее король был вправе требовать от каждого немецкого солдата его жизнь. Я также считаю себя вправе требовать от каждого немецкого солдата, чтобы он жертвовал своей жизнью.

Гудериан тоже заговорил громче:

– Каждый немецкий солдат знает, что во время войны он обязан жертвовать своей жизнью для своей родины, и наши солдаты на практике доказали, что они к этому готовы. Однако такие жертвы нужно требовать от солдат лишь тогда, когда это оправдывается необходимостью. Полученные мной указания неизбежно приведут к таким потерям, которые никак не могут быть оправданы требованиями обстановки. Лишь на предлагаемом мной рубеже рек Зуша и Ока войска обретут оборудованные еще осенью позиции, где можно найти защиту от зимнего холода. Я прошу обратить внимание на тот факт, что большую часть наших потерь мы несем не от противника, а в результате исключительного холода и что потери от обморожения вдвое превышают потери от огня противника. Тот, кто сам побывал в госпиталях, где находятся обмороженные, отлично знает, что это означает.

Гитлер слегка смягчился:

– Мне известно, что вы болеете за дело и часто бываете в войсках. Я признаю это достоинство за вами. Однако вы находитесь слишком близко к происходящим событиям. Вы очень сильно переживаете страдания своих солдат. Вы слишком жалеете их. Вы должны быть от них подальше. Поверьте мне, что на расстоянии лучше видно.

Гудериан возразил:

– Я, безусловно, считаю своей обязанностью уменьшить страдания своих солдат, насколько это в моих силах. Однако это трудно сделать в условиях, когда личный состав до сих пор еще не обеспечен зимним обмундированием и большая часть пехотинцев носит хлопчатобумажные брюки. Сапог, белья, рукавиц и подшлемников или совершенно нет, или же они имеются в ничтожном количестве.

Гитлер снова вспылил:

– Это неправда! Генерал-квартирмейстер сообщил мне, что зимнее обмундирование отправлено.

Гудериан хладнокровно заметил:

– Конечно, обмундирование отправлено, но оно до нас еще не дошло. Я проследил его путь. Обмундирование находится в настоящее время на железнодорожной станции в Варшаве и уже в продолжение нескольких недель никуда не отправляется из-за отсутствия паровозов и наличия пробок на железных дорогах. Наши требования в сентябре и октябре были категорически отклонены, а теперь уже слишком поздно что-либо сделать.

Все возражения Гудериана лишь укрепили уверенность Гитлера в правильности своего решения. Он запретил всякое отступление и приказал удерживать достигнутые перед Москвой позиции любой ценой.

* * *

Генерал-полковник Еременко выписался из госпиталя 23 декабря и немедленно явился в Ставку. Он желал отправиться обратно на фронт.

Он тотчас почувствовал, что атмосфера изменилась. С ним обращались исключительно вежливо и корректно, возможно, даже слишком вежливо.

24 декабря Сталин вызвал его к себе в Кремль.

– Товарищ Еременко, – сказал он, – я подчиняю вас командованию Калининского фронта. Вы будете командовать 4-й ударной армией. Ваша задача – прорвать немецкий фронт и разбить вражеские формирования, действующие на Ленинградском и Московском направлениях.

Таким образом, Еременко был отстранен – вежливо, почти по-дружески. Из заместителей маршала Тимошенко он стал обычным армейским генералом. Одним из многих. Сталин не простил ему краха фронта перед Брянском, хотя в действительности его вины в этом не было.

Гитлер тоже не простил Гудериану его откровенных замечаний. 25 декабря 1941 года – днем позже после унизительного смещения Еременко – Гитлер освободил Гудериана от командования и перевел в резерв.

Утром 9 января 1942 года термометры показывали 30 градусов ниже нуля. Ледяной ветер с востока заносил позиции немцев снегом.

Ровно в 8:30 утра за советскими позициями загрохотали орудия. Снаряды с ревом пролетали над полосой свободной земли к переднему краю обороны немцев.

Ураганный огонь не прекращался два часа. В течение 120 минут советская артиллерия превращала землю вокруг стрелковых окопов немецких войск в преисподнюю. В течение двух часов тысячи людей вжимались в покрытый льдом снег.

А затем прозвучал боевой клич русских. В атаку пошли сибирские дивизии с Дальнего Востока. Немецкие пехотинцы, танкисты и саперы оборонялись мужественно, не щадя своей жизни. Но русский прорыв все равно удался.

Место стыка между группами армий «Центр» и «Север» не выдержало давления. Великие Луки снова оказались в руках русских. Оттуда советские войска повернули на юг, прорвали фланговое прикрытие 9-й армии западнее Ржева и после поворота ударили с запада. Другие формирования прорвались южнее и продвинулись до района северо-восточнее Вязьмы.

В первые дни февраля русские начали наступление к Сталинграду. Гитлер проиграл битву за Москву.

Сталинград

О настоящем Сталинграде нельзя просто говорить.

О нем можно только читать молитву.

Пастор Кайзер, военный священник 76-й пехотной дивизии в окруженном Сталинграде

29 августа 1942 года однорукий генерал Ганс Хюбе, командующий 16-й танковой дивизией, был готов нарушить приказ фюрера.

16-я танковая дивизия находилась в очень опасной ситуации. Она, а также штаб XIV танкового корпуса, 3-я пехотная дивизия и 60-я мотопехотная дивизия были в окружении.

Дело было на Волге у Сталинграда!

В ночь на 23 августа 1942 года 16-я танковая дивизия, помогавшая XIV танковому корпусу, под командованием генерала фон Витерсгейма, добралась до района исходных позиций в Акимовском районе. Вместе с 3-й и 60-й танковыми дивизиями и 37-м зенитным артиллерийским полком 9-й зенитной артиллерийской дивизии она должна была идти на Сталинград.

Атака началась ранним утром 23 августа. Отряды пикирующих бомбардировщиков перелетели через степь между Доном и Волгой, вышли на исходные позиции для наступления над Сталинградом и атаковали город.

Одновременно в наступление перешла 16-я танковая дивизия под командованием генерала Хюбе.

Со склонов навстречу атакующим ударил сильный артиллерийский огонь. На танки передвигавшегося впереди 16-го разведбата с грохотом сыпались снаряды. Однако в открытой степи сопротивление советских войск было быстро уничтожено. Танки и транспореры для перевозки личного состава стремительно двигались вперед. Мотопехота быстро покидала транспортные средства и подкрадывалась к вражеским очагам сопротивления. Над землей разносился шум от 400 танковых моторов.

Впереди, в 60 километрах перед танковыми клиньями, находился Сталинград. Этот город раньше носил название Царицын. А в годы Гражданской войны в России он стал «Красным Верденом».

16-я танковая дивизия генерала Хюбе быстро продвигалась вперед. Потери было удивительно малы. Хюбе был осторожным военачальником. По возможности он имел обыкновение беречь своих людей и не подвергать их ненужной опасности.

Только подойдя к окопам противника, дивизия встретила первое серьезное сопротивление противника. В этот раз дорогу немецким войскам освободили пикирующие бомбардировщики. Наступление продолжилось. В то время как пехотинцы двигались рядом с железнодорожной линией, отряды пикирующих бомбардировщиков приступили к новой атаке на центр Сталинграда.

Люди из передового отряда могли уже без биноклей видеть силуэт Сталинграда. Жилые кварталы прижимались к берегу Волги. В промышленных кварталах на севере к небу тянулось множество труб и возвышались доменные цехи. На юге ввысь поднимался дым от пожаров в жилых кварталах.

Вид великого города и понимание его огромного значения во много раз увеличили наступательный порыв штурмовых групп. Уже в 18:35 79-й мотопехотный полк достиг Волги к северу от Сталинграда. Примерно в то же время к реке приблизилась и штурмовая группа. 16-й саперный батальон миновал высоту 726 и штурмом захватил причал железнодорожного парома на Волге. Незадолго до отправления саперами был задержан и захвачен поезд, груженный боеприпасами и оружием. Спустя какое-то время те же солдаты потопили речную канонирскую лодку на Волге. Захват причала на Волге представлял собой особый успех, поскольку, таким образом, была нарушена железнодорожная связь со Сталинградом.

После наступления ночи немецкие войска на захваченном плацдарме к северу от Сталинграда приготовились к круговой обороне. На этом участке театра военных действий рядом со штабом командования XIV танкового корпуса находились также 16-я танковая дивизия, 3-я и 60-я пехотные дивизии. Связь с VIII авиационным корпусом была нарушена.

Командующий 16-й мотопехотной дивизией генерал Хюбе передал по радио XIV танковому корпусу следующее сообщение: «79-й мотопехотный полк был первым немецким военным формированием, которое достигло Волги. Это произошло в 18:35. 2-й танковый полк одной ротой занял Спартаковку. Вначале слабое, вражеское сопротивление постепенно становилось все сильнее. Необходимо ожидать сильные атаки с севера. VIII авиационный корпус успешно поддержал наступление».

XIV танковый корпус получил сообщение и передал его в ставку фюрера. В 23:40 16-я танковая дивизия получила оттуда ответ:

«16-я танковая дивизия должна удерживать позиции при всех обстоятельствах.

Адольф Гитлер».

После того как войска Гитлера появились на Волге к северу от города, промышленному центру Сталинграду и его 500 000 жителей стала грозить серьезная опасность. Хотя немцы и были окружены, но от этого опасность, грозящая «Красному Вердену», меньше не становилась.

Командующий 62-й армией генерал Чуйков тотчас отправил в бой свои войска. В Сталинград прибыл генерал Жуков вместе с начальником штаба генералом Василевским – он стал преемником Соколовского. Среди высокопоставленных офицеров находился также член политбюро Маленков. Появление столь выдающихся личностей должно было придать особое значение приказу Сталина при любых обстоятельствах удерживать город его имени. 62-й армии было приказано обороняться до последнего вздоха.

В те дни на многих домах и афишных тумбах можно было видеть кроваво-красные плакаты с обращениями Сталина, в которых он призывал население к решительному сопротивлению. Тексты на плакатах апеллировали к чести людей Сталинграда и требовали встать на защиту города. Пламенный призыв нашел живой отклик. Тысячи людей добровольно вызвались сражаться.

Однако в бой бросили не только добровольцев. Множество годных к военной службе людей вступали в рабочие бригады и шли в атаку на немецкие позиции. Винтовки с примкнутыми штыками порой были единственным оружием. Сомкнув ряды, люди шли под град пуль и снарядов. Их трупы громоздились целыми горами, появлялись целые стены из мертвых человеческих тел. За жуткими баррикадами поднимались все новые волны атаки. И эти люди тоже шли на верную смерть. Яростный огонь, словно гигантская, управляемая некой призрачной рукой коса, уничтожал людей. Свободные зоны перед немецкими очагами сопротивления постепенно превращались в сцены, на которых правил ужас. Все происходило почти так же, как в сражениях за Брянск и Смоленск, Вязьму и Москву.

Однако, несмотря на все успехи защиты, положение 16-й дивизии все еще было достаточно тяжелым. Напрасно генерал Хюбе ждал подвоза боеприпасов, топлива и продовольствия.

В этот самый день – 31 августа 1942 года – боевая российская группа, состоящая примерно из 500 человек, переплыла через Волгу на надувных лодках и вклинилась в восточный фланг немецкого фронта. Только после концентрированного удара 16-го мотопехотного батальона лейтенанту Герке и его людям удалось уничтожить вражеские формирования.

Так что и эту новую опасность удалось устранить. Однако день за днем ситуация для 16-й дивизии становилась все более тяжелой.

Тогда генерал Хюбе принял решение. Он знал, что рискует, осмеливаясь нарушить приказ Гитлера обороняться. Вместо этого во время обсуждения он представил командирам своих формирований план отступления.

– Господа, – сказал он, – ситуация с боеприпасами и горючим заставляет нас наметить прорыв на запад. Я не собираюсь вести бессмысленную борьбу до полного уничтожения войск. Поэтому я приказываю вырваться из окружения и идти на запад. Ответственность за данный приказ я буду нести лично и при необходимости смогу оправдаться. Я даю вам выбор: вы можете либо сами командовать своими соединениями во время прорыва, либо доверить вести солдат подходящим офицерам. При такой ситуации с боеприпасами мы просто не сможем больше удерживать наши позиции. Впрочем, я понимаю, что сознательно нарушаю приказ фюрера.

Командиры ошеломленно смотрели на генерала Хюбе. Они слишком хорошо знали, какому риску он подвергал себя, нарушая приказ.

Постепенно оцепенение начало отпускать офицеров. Генерал рассматривал карту с нанесенной на нее обстановкой, лежащую на столе. Он поднял глаза, лишь когда в помещение вошел офицер полка снабжения. Сообщение младшего офицера заставило командиров облегченно вздохнуть. Он сказал, что подразделениям 3-й и 60-й пехотных дивизий удалось прорвать советское окружение. Кроме того, было доставлено 10 танков и 250 грузовых машин с топливом, боеприпасами и довольствием.

На лице генерала не отразилось никаких эмоций. Он взглянул на своих командиров.

– Хорошо, – сказал он, – продолжаем следовать приказу фюрера, господа. Будем держаться!

В течение следующих недель 16-я танковая дивизия постоянно отбивала непрекращающиеся атаки советской армии. Снова и снова генерал Чуйков бросал свои войска против немецких позиций. Часто танки поддерживали эти наступления. Более того, порой танки шли целой армадой.

Однако теперь люди генерала Хюбе не были беспомощны. У них были боеприпасы. 8 сентября они уничтожили 102 танка из 350 нападавших. После этого решающего успеха немцев Чуйков направил свои войска против немецких отсечных позиций.

Между тем соединения 6-й армии и 4-й танковой армии подошли к Сталинграду с запада, севера и юга. Немецкие передовые отряды уже были в пригороде. В промышленном районе шли тяжелейшие бои. Снова и снова русским удавалось за ночь привезти подкрепление через Волгу. Запасы материалов и количество людей в резерве казались бесконечными. С каждый днем бои становились все более жестокими. За каждый дом шло отчаянное сражение. Полуразрушенные подвалы, засыпанные обломками помещения да и просто воронки становились бастионами сопротивления, за которые шли жестокие бои.

Это была война, не знавшая пощады!

Гитлер, считавший, что сможет захватить Сталинград при помощи внезапной атаки, был сильно разочарован. Тяжелые бои «заглатывали» огромное количество военной техники и боеприпасов. И прежде всего людей. Ведь потери росли день ото дня.

Уже тогда командующий XIV танковым корпусом генерал Витерсгейм объяснил командующему 6-й армией генерала Паулюсу, что если сражения будут идти с той же интенсивностью, то уже сейчас можно предсказать, каков будет конец.

Битва не стихала.

Тем временем советские солдаты и рабочие устраивали минные тоннели, ведущие с крутого берега Волги на территорию города. Они делали это, чтобы взорвать особенно сильно обороняемые немецкие опорные пункты. Для защиты от этой подрывной деятельности немецкие саперы склонялись к тому, чтобы при помощи горизонтальных поисковых штольней обнаружить российские отряды тоннельщиков и уничтожить их.

Разрушенные кварталы Сталинграда постепенно превратились в призрачные поля, на которых господствовала смерть. Взрыхленная разрывами земля была пропитана кровью сражавшихся немецких и российских солдат.

В августе 1942 года в Москву прибыл человек, на которого Сталин возлагал большие надежды. Этим человеком был английский премьер-министр Уинстон Черчилль.

Для Сталина и всего Советского Союза, впрочем, как и для остальных союзников в то время, дела шли не очень хорошо. В Африке немецкое наступление шло очень быстро. Танковая армия Роммеля приближалась к египетской границе. На западе союзные войска в порте Дьеп провели десантную операцию, закончившуюся для них катастрофой. На кровавом Восточноевропейском театре военных действий Советский Союз нес тяжелую ношу этой войны. Немцы очень быстро дошли до Волги и Кавказа. Однако именно эта река, будучи важнейшим водным путем, не должна была попасть в руки немцев, в то время как на Кавказе добывалось горючее для советских военных машин.

Уинстон Черчилль прибыл через Каир в Москву вместе с послом Авереллом Гарриманом со специальной миссией.

Вскоре после своего прибытия он понял, что у его советских партнеров по переговорам проскальзывало порой более чем странное отношение. Это были симптомы, возможно имевшие свое начало в некоторой усталости от войны. Но Советский Союз даже после тяжелых поражений последнего года ни в коем случае не должен был соглашаться на сепаратный мир. Ведь 88 % немецкой действующей армии находилось на русском театре боевых действий. Для Великобритании и ее союзников отсутствие у вражеских вооруженных сил необходимости находиться на Востоке имело бы самые катастрофические последствия. Поэтому британскому премьеру нужно было сделать все возможное и невозможное, что убедить «великого вождя революции», так Черчилль называл Сталина, продолжить вести войну против Германии.

Встреча в Москве оказалась более чем прохладной. Все вели себя с холодной учтивостью. Переговоры прошли в напряженной атмосфере. Никто не хотел показать свою слабую сторону.

Однако у русской стороны подавленное настроение сменилось замешательством, когда Черчилль сообщил, что как английское, так и американское правительство не видят возможности в ближайшее время открыть второй фронт против Германии. К планированию подобной наступательной операции можно будет приступить не ранее 1943 года, а сейчас можно было провести лишь операцию «Факел» – вторжение союзных войск в Северную Африку.

Сталин был поражен. Он упрекнул Черчилля в том, что западные союзники в противоположность Советскому Союзу просто не хотят рисковать.

Совещание военных экспертов также прошло в холодной обстановке.

Когда же Черчилль и его спутник прощались, у них, должно быть, возникло ощущение, что напрасно они приезжали в советскую столицу. Вслед за этой мыслью появилась другая. Она касалась того, что Сталин ввиду катастрофического положения на фронтах все еще может рассматривать возможность заключения мира и в конце концов решить приостановить борьбу.

Еще в 1941 году в Германии Генерального штаба армии генерал-полковник Франц Гальдер высказывал подобные соображения. Он считал, что продолжение агрессивных действий против Советского Союза в конечном счете окажется не столь уж многообещающим.

Гальдер был не единственным, кто придерживался подобной точки зрения. Многие генералы также считали, что лучше закрепить тот успех, которого они уже добились, и использовать его. Генерал-фельдмаршал фон Рундштедт и генерал Риттер фон Лееб даже предлагали прекратить наступательные действия на Востоке и перейти к обороне. Также думали о том, чтобы отвести войска далеко назад, чтобы благодаря такой, несколько похожей на любезность, мере, возможно, суметь закончить войну с Советским Союзом сепаратным соглашением.

Однако Гитлер придерживался другой точки зрения. По его мнению, последняя русская зима должна была значительно ослабить силы Советского Союза. Поэтому он был убежден, что сильно измотанному врагу не хватает всего лишь одного, последнего удара, чтобы рухнуть без сил.

Этот последний удар он хотел нанести в сражении за Сталинград. Если бы Волга оказалась в руках у немцев, то тогда Советский Союз лишился бы одного из своих самых важных путей снабжения. А если бы, после этого, немцы продолжили свое наступление в направлении Кавказа, то тогда они смогли бы захватить территорию, славящуюся своими нефтяными промыслами. А все это, по мнению Гитлера, привело бы к окончательному поражению России благодаря потере жизненно важных для ведения войны областей.

Однако немецкий диктатор здорово ошибался. Так как даже после успешного блокирования Волги и захвата кавказских нефтяных месторождений Советский Союз не лишился бы жизненно важных областей.

Расположенный на Волге город Саратов был превращен в транспортный узел большого значения. Саратов, как и Астрахань с Москвой, был центром транспортных сообщений с новым промышленным районом, расположенным к востоку от Урала. От Саратова до Оренбурга было удобно добираться. И в этом городе начинался трубопровод, ведущий к нефтяным месторождениям на Каспийском море.

В те дни начальник Генерального штаба Гальдер обратил внимание Гитлера на то, что, когда немцы добрались до Волги, остался незащищенным северный фланг немецкого наступательного клина длиной около 600 километров, что, в свою очередь, могло вызвать у врага желание предпринять попытку прорыва.

На это важное замечание Гитлер ответил, что этот выступ фронта можно легко укрепить итальянскими, румынскими и венгерскими войсками.

Гальдер уже довольно давно прекрасно понимал, что Гитлер упорно придерживался своей собственной стратегической концепции. Поэтому начальник Генерального штаба попытался спасти то, что еще можно было спасти. Он предложил Гитлеру провести наступательные действия на Волгу и Кавказ не одновременно, а раздельно по времени друг от друга. Таким образом, можно было избежать раздробленности войск и повысить их ударную силу.

Однако Гитлер не хотел ничего слышать. И его антипатия к Гальдеру росла день ото дня.

24 сентября 1942 года он вызвал Гальдера к себе и сказал:

– И ваша, и моя нервные системы серьезно пострадали. Половина нервных клеток погибла по вашей вине. То, что еще должно произойти на Востоке, будет нуждаться не в профессиональных знаниях, а в накале национал-социалистической убежденности. Этого, разумеется, я не могу у вас требовать.

Генерал-полковник Гальдер был уволен. На следующий день в ставке Гитлера, расположенной в Виннице на Украине, появился начальник штаба группы армий «Запад» генерал пехоты Цейтцлер. Он был назначен преемником Гальдера, то есть начальником Генерального штаба армии.

* * *

Между тем в Сталинграде шли ожесточенные бои. За каждый дом, за каждый этаж велись упорные сражения. Вскоре потери стали просто ужасающе высоки.

В эти дни гражданское население Сталинграда также должно было платить высокую кровавую дань.

Унтер-офицер Крумбаар из 79-й пехотной дивизии описывал те события в письме своей жене следующим образом:

«…Видя здесь этих бедных людей, я думаю о тебе и о Хейнере, который уже должен был начать бегать. И я молю Бога, чтобы вас не постигла та же судьба, что этих людей.

Вчера я видел несколько гражданских. Они выползали из подвалов своих разрушенных домов, где до этого находились. Это были только женщины и дети. Мужчин я не видел, их за некоторое время до этого перевезли на другую сторону Волги. Женщины с детьми на руках бежали через советский артиллерийский огонь. Они кричали и бежали под взрывами вдоль улицы. Я видел, как одна женщина упала. Она лежала там и больше не двигалась. Через свой бинокль я видел, что ей пробило шею. Кровь струилась по разорванному пальто. Трое детей стояли вокруг нее. Ни одному из них не было и четырех. Они стояли и оцепенело смотрели на свою мертвую мать. Они не понимали, что происходит, и ждали, что их мама вот-вот поднимется. Через полевой бинокль я отчетливо видел их неестественно белые лица. Я видел их удивленные и испуганные глаза. Сердце у меня неистово заколотилось. Затем ситуация снова изменилась. С другой стороны Волги русские открыли огонь, и внезапно я увидел, что ни троих детей, ни их матери там больше нет.

Другие с криками понеслись дальше. Вдруг загремел пулемет. Очередь ударила по скоплению людей, и я увидел, как несколько человек рухнули на землю. Нет, это был не наш пулемет. Знаешь, Хельга, русские приползли сюда через канал сточных вод и внезапно оказались позади наших линий. Никто не знал, откуда они пришли, и их заметили, только когда раздались выстрелы.

Однако хуже всего то, что мы не можем помочь. Едва кто-то из нас поднимает голову, как тут же в нескольких миллиметрах от него начинают свистеть пули. Два наших санитара-носильщика получили ранения, желая прийти на выручку беднягам.

Это я описываю все то, что видел собственными глазами. Однако это всего лишь малая часть того, что происходит вокруг. Вчера прибыло пополнение. На пути к нам наши товарищи перед городом встретили колонны гражданских людей. Люди тащились на запад и протискивались через похожую на каньон впадину с наружной стороны степи на Дону. Молодежь из пополнения рассказывала, что они видели сотни людей, лежащих внизу. Дети голодали, матери были измучены. Они сначала попали под бомбежку, а потом под сокрушающий огонь советской артиллерии. Слов не хватит, чтобы описать то, что здесь происходит…»

Унтер-офицеру Крумбаару повезло. Спустя три дня после написания этого письма он получил двойное ранение легкого. Его доставили на перевязочный пункт, а оттуда на грузовом автомобиле он был перевезен через Дон около Калача. Он тогда даже не мог себе представить, какого кошмара ему удалось избежать.

Сражение продолжалось. Штурмовые группы пехотных формирований все дальше заходили в лабиринты улиц Сталинграда. Сентябрь подошел к концу. В ожесточенных сражениях немцам удалось медленно оттеснить русских к Волге. Однако в окрестностях «Оружейного завода» советские солдаты не отдали ни пяди земли.

К северу от «Оружейного завода» подразделения 6-й сибирской армии собрались на химическом заводе «Лазурь» и отбивали все атаки немцев.

В начале ноября для ликвидации этих плацдармов отправили 50, 162, 294 и 336-й саперные батальоны. Их самолетами доставили в Сталинград. Это были прекрасно обученные и отлично вооруженные солдаты, великолепно показавшие себя на Западном фронте. Они были прикреплены к 305-й пехотной дивизии. Их задачей было уничтожить советский плацдарм «Оружейный завод».

В ночь на 9 ноября батальоны шли к своим районам исходных позиций. 336-й саперный батальон получил приказ собраться в заводском цехе.

Вот рассказ бывшего солдата этой боевой части:

«…Мы тяжело шагали по железнодорожному пути, ведущему к советскому заводу „Лазурь“. На северной стороне промышленного района в воздух то и дело взлетали сигнальные ракеты, а вблизи бывшей сталинградской школы пилотов звучали артиллерийские залпы.

У нас пока еще было спокойно. Мы пробежали по заваленной разнообразными обломками площади. В воротах стояло штурмовое орудие. Некоторые из членов его экипажа курили за брезентом. Другие, закутавшись в пледы, сидели на карточках возле боевой машины.

Мы шеренгой продвигались вперед и через некоторое время добрались до территории завода. Наш лейтенант притаился за слябами и махнул нам.

– Вот – впереди справа около цеха! Это там!

Лейтенант побежал дальше, а мы последовали за ним. Сигнальная ракета взмыла в небо. Я бросился на землю и ударился носом о балку. Было очень больно, и слезы брызнули из моих глаз. Благодаря свету от сигнальных ракет заводской цех был виден очень четко. Затем вновь стало темно, и мы пошли дальше. Главное, тихо! Иваны здесь были повсюду.

Подойдя близко к заводскому цеху, мы легли на землю и осмотрелись. Не было никакого движения. Я вскочил вместе с лейтенантом, прошел между трубами и подбежал к цеху. Затем мы наклонились к стальной балке.

Цех казался полностью покинутым. В его центре находился облицованный камнем котлован, глубиной два метра и шириной три метра.

Лейтенант подал мне знак. Я ползком вернулся назад и привел остальных.

Они шли друг за другом. Лунный свет играл на их стальных шлемах. Люди выглядели очень усталыми. На их лицах была щетина. Они сгибались под тяжестью снаряжения. У нас с собой были разрывные снаряды. А также ножницы для резки проволоки, минные щупы и ручные гранаты.

Лейтенант повел нас к левой стене цеха. Внезапно в ночи взметнулось пламя. Затем взрыв разорвал таинственную тишину. В сумерках раздался высокий и резкий вой.

Должно быть, это были мины. Очевидно, какая-то из наших групп забрела на минное поле. Мы снова бросились на землю. У нас перехватило дыхание. Внезапно раздался рев. Снаряды завывали и рвали на куски крышу цеха. В дикую вакханалию взрывов вплетался грохот минометов.

Мы вскочили и побежали дальше. Затем мы нашли нашего лейтенанта. Взрывом мины ему оторвало обе ноги. Однако нашли мы не только его. За несколько секунд мы потеряли восемнадцать товарищей. И это еще до начала наступления!

Все это длилось не слишком долго, до того момента, пока наша артиллерия не начала стрелять. Перед заводским цехом встала стена огня. Под защитой подвижного заградительного огня мы продолжили наш путь. За нами шли наши товарищи-пехотинцы, они были второй волной наступления.

Мы пробились к большому строению. И хотя здание было наполовину разрушено, нас встретил массированный оборонительный огонь. Мы бросили разрывные снаряды в окна подвала и спрыгнули на лестницу. Мы шли через умирающих русских и хотели подняться на верхний этаж. Однако нам это не удалось. Мы четыре раза повторяли попытку, но снова и снова русские отбрасывали нас назад.

Через некоторое время пришло подкрепление. Ручные гранаты скатывались вниз по лестнице. Мы их ловили и вновь бросали вверх. Вокруг здания бушевал артиллерийский огненный ураган. Много моих товарищей умерло рядом с русскими, когда мы наконец сумели освободить здание.

Красные дрались до последнего человека. Некоторые из них даже спрыгивали с крыши, чтобы не попасть в плен.

Однако после четырех часов сражения мы были вынуждены сдать здание. Идущие второй волной пехотинцы гибли в огне. Мы пошли назад, когда закончился наш запас боеприпасов.

Лишь спустя какое-то время мы узнали, что наш батальон потерял 60 человек.

В ночь на 10 ноября к нам пришло подкрепление. Это был 162-й саперный батальон из 389-й пехотной дивизии.

В ранние утренние часы мы вновь пошли в наступление. После короткой артиллерийской подготовки поспешили к горам обломков.

В этот раз мы даже не добрались до того здания, за которое вчера так ожесточенно сражались. Между тем половина наших товарищей была либо ранена, либо убита.

13 ноября мы вновь пошли в атаку. Только во время этого наступления мы сумели достичь поставленной цели. Мы сумели захватить „Красный дом“ и „Аптеку“.

200 товарищей заплатили за этот успех своей жизнью.

Утром 14 ноября мы узнали, что 162-й батальон достиг реки Волги. Нас перегруппировали и вместе с остатками остальных подразделений отправили на место прорыва.

Когда мы прибыли, саперы из 162-го батальона облегченно вздохнули.

Мы сразу поняли, насколько критичной стала ситуация. Русские находились в бункерах на Волге. То и дело с того берега на нас сыпались артиллерийские снаряды.

Когда в ночь на 15 ноября нас сменили, наш батальон лишился 70 процентов своего личного состава».

* * *

Советское сопротивление в Сталинграде сконцентрировалось в трех местах – на трех плацдармах. В первую очередь это был легендарный плацдарм «Теннисная ракетка», включающий в себя территорию химического завода «Лазурь» и окруженный многочисленными железнодорожными путями. С воздуха переплетение этих рельсовых путей внешне походило на теннисную ракетку.

На этом плацдарме площадью примерно 15 квадратных километров оборонялась 6-я сибирская армия, исполнявшая приказ: «Ни шагу назад! Вы не можете отступать назад через Волгу! Есть только один путь, и это путь вперед. Сталинград либо будет спасен благодаря вам, либо погибнет вместе с вами!»

Вскопанная тяжелой артиллерией и бомбами, сброшенными с пикирующих бомбардировщиков, территория уже довольно давно походила на лунный пейзаж. Советская артиллерия на плацдарме «Теннисная ракетка» в совершенстве владела искусством уничтожения. Каждая улица, каждый жилой квартал находились под обстрелом до тех пор, пока там камня на камне не оставалось.

Русские так поступали вполне намеренно. Немцы должны были захватывать руины, чтобы у них не было ни крыши над головой, ни стен для защиты от ветра и снега.

Второй советский плацдарм «Кременская» находился в изгибе реки Дон в северной части Сталинграда. Ликвидация этого укрепления пока еще не была возможна, так как находившиеся там подразделения XI корпуса были слишком слабы для такой операции. Однако командование группы армий прекрасно осознавало опасность этой отсечной позиции. Поэтому оно запросило у ОКХ две дивизии, однако Верховное командование было не в состоянии выполнить просьбу о подкреплении. XI корпус должен был и далее ограничиваться обороной линии Мело-Логовский – Ярковский, а советские подразделения пока могли совершенно спокойно находиться в плацдарме «Кременская», расположенного в изгибе реки Дон.

Третий бастион Красной армии находился к югу от Сталинграда. Бекетовский «колокол» растянулся примерно на 14 километров на западном берегу Волги. Позиции 4-й немецкой танковой армии находились напротив этого красного центра сопротивления. Советское укрепление, перейди враг в наступление, могло оказаться серьезной угрозой для немецких войск в Сталинграде. Этот плацдарм также нельзя было захватить, так как 4-я танковая армия должна была передать свои подразделения 6-й армии, расположенной на территории Сталинграда. Бекетовский «колокол» собирались освобождать только после того, как Сталинград окажется полностью в руках немцев.

Так что для контрнаступления на центр города у советских войск оставалось три базы.

Скоро и очень скоро они станут использовать это преимущество в соответствующих операциях.

Как дамоклов меч постоянная мрачная угроза висела над руинами Сталинграда. Первыми ее почувствовали солдаты 20-й румынской дивизии и окружающие их люди. Румыны удерживали длинную полосу холмистой местности длиной 19 километров напротив бекетовского «колокола».

Каждую ночь румынские солдаты слышали громкий шум моторов за советскими позициями. Они слышали скрежет танковых гусениц, шипение тяжелых буксиров, а порой даже командные голоса советских офицеров. Русские вели себя столь непринужденно, что порой даже не выключали фары на своих машинах. Наоборот, большие прожектора освещали территорию.

Вскоре румынским командирам подразделений стало ясно, что русские готовятся к наступлению крупными силами. Однако уже довольно давно у румын были и другие причины для беспокойства. В первую очередь дело было в устаревших и малокалиберных артиллерийских орудиях. Кроме того, батареи были хорошо рассредоточены. Начни русские наступление из бекетовского «колокола», то румынские войска будут не в состоянии помешать этой атаке. Доказательства этого уже можно было наблюдать повсюду.

Полной противоположностью румынским войскам были немецкие артиллерийские формирования, размещенные в Сталинграде. Они были полны сил. Они состояли из двенадцати подразделений артиллерийского резерва армии, вооруженных зенитными пушками, минометами и штурмовыми орудиями.

Расстановка немецких артиллерийских подразделений казалась на первый взгляд не совсем бессмысленной, так как серьезную угрозу в центре города мог оказать только плацдарм «Теннисная ракетка». Однако даже исходящую от этого вражеского укрепления опасность нельзя было считать особенно серьезной, так как покрытая руинами территория делала невозможным концентрированное массовое наступление.

Однако совершенно иначе обстояли дела с бекетовским «колоколом». Там было необходимо переместить часть базировавшихся в центре города батарей за румынские позиции. Также и штурмовые орудия, чьи экипажи совершенно не могли управлять ими на полях, покрытых горами обломков, не отводились назад, а отправлялись для укрепления находящегося под угрозой румынского фронта.

Вполне понятно, что в рядах румынских союзников проскальзывала горечь и озлобленность. Сообщение о готовящемся наступлении русских было передано в немецкую ставку. Однако ничего не произошло.

Развертывание советских войск на южном фронте Сталинграда протекало без помех.

На южном изгибе Дона в районе Кременской ситуация была практически такой же. Здесь также немецкие солдаты на своих позициях отчетливо слышали гул многочисленных моторов. Кроме того, воздушной разведкой было установлено, что к врагу постоянно подвозилось подкрепление по железной дороге. Главным образом войска были сконцентрированы на территории Кременской.

Кроме того, больше не оставалось никаких сомнений в том, что русские действительно готовились к массированному наступлению. Все возрастающая опасность, как зарница, сверкала над общим фронтом.

18 ноября генерал-полковник Паулюс посетил командный пункт 384-й пехотной дивизии. Тогда он сказал:

– Я не знаю, чем я еще должен сражаться.

Он произнес эти слова за несколько часов до начала советской атаки.

В немецких штабах ожидали начала вражеского наступления крупными силами 23 ноября.

Однако, прежде чем вражеские генералы отдали приказ о начале наступления, начал действовать другой генерал. Его звали «генерал Зима».

Он ввел свой полк в бой 16 ноября. Началось все с ледяного юго-западного ветра, благодаря которому температура очень быстро понизилась до трех градусов ниже нуля. На небе появились темные облака. На землю посыпались крупные снежные хлопья. Через несколько часов они превратили руинный ландшафт Сталинграда в странную снежную пустыню.

Затем наступило 19 ноября!

Над городом висела тревожная тишина, которую лишь иногда разрывал шум моторов. А порой сигнальные ракеты сверкали в сумеречной темноте, висевшей над покрытыми снегом полями воронок. Казалось, что территория вокруг сталинского города задержала дыхание.

То же самое делали военные на своих заснеженных позициях. Среди них был фельдфебель Александр Андрику из 3-й румынской кавалерийской дивизии, базировавшейся к югу от Клетской. После войны Андрику жил в Федеративной Республике Германии. События той зимней ночи он описывал следующим образом:

«Было около полуночи, когда началась снежная буря. Ветер изменил направление и теперь дул с востока. Он был настолько морозным, что казалось, будто кожу лица жгло огнем. Снежный вихрь был таким плотным, что мы с трудом могли что-то разглядеть в метре от нас.

Мы на корточках сидели в убежище, где коптила печка. От нее шел резкий запах, который через некоторое время вынудил меня выбраться в зимнюю ночь.

Яростный ветер, дувший с Дона, вперемешку со снегом бил в лицо. На фронте все было тихо. Это было пугающее, давящее на нервы спокойствие. Офицеры вылезали из убежища. В мерцающем свете их фигуры казались нереальными и призрачными. Люди внимательно прислушивались.

Но в этой ночи нечего было слушать. Умолк громыхающий гул моторов. Над снежными полями висела напряженная тишина. Когда холод пробрал меня до костей, я вернулся в убежище и лег на свою полку. Милан, мой черный шпиц, сидел на полу. Однако он не стал, как обычно, укладываться в моих ногах. Он сидел на задних лапах и сосредоточенно к чему-то прислушивался. Его глаза были направлены на перекрытие бункера. Казалось, что он что-то учуял.

Я провалился в неспокойную полудрему. Меня разбудила дрожь под моей полкой.

Было четыре утра.

Внезапно я подумал, что нахожусь на корабле. Казалось, что наше убежище то поднималось, то опускалось. Затем я услышал жуткий вой за перекрытием бункера и скрип под собой. Вдруг раздался пронзительный крик. Я подумал, мои легкие сейчас разорвутся. От перекрытия посыпались куски земли. Начала ломаться деревянная опалубка. Вой становился все пронзительнее. Я упал со своей полки и приземлился на спину своего товарища.

Над нами преисподняя открывала свои врата. Под ударами советской артиллерии земля беспрерывно дрожала.

Один из караульных, шатаясь, вошел в бункер. По его лицу текла кровь.

Я выбежал из убежища и бросился вверх по ступенькам. Несколько секунд спустя взрывом меня отбросило обратно к двери. Небо надо мной превратилось в изрыгающую пламя стену огня.

Я лежал на полу бункера. Несколько моих товарищей молились. Но казалось, что Бог их не слышит. Огненный ураган бушевал в течение двух часов. Перекрытие бункера было уже довольно сильно прогнуто, нас наполовину засыпало.

Внезапно мы заметили, что русский огневой вал стал двигаться назад. Мы откопали себя и выбежали по узкой лестнице бункера наружу. Удушливый дым ударил нам в лицо.

Было утро. Мы увидели ужасающие картины. Земля вокруг нас походила на лунную поверхность. В воронке лежал наш командир эскадрона. Осколком ему оторвало голову. Повсюду мы видели погибших и раненых. Их пронзительные крики перемешивались с воем и ревом от падающих вдалеке гранат.

Неожиданно мы услышали и другой шум. На полосе обеспечения раздался грохот, похожий на шум быстро приближающейся грозы. Скоро она оказалась совсем рядом. Перед нами появились громадные советские танки. Как неизвестные сказочные существа, они на гусеничном ходу двигались сквозь черно-серую дымовую завесу. Они подходили все ближе и ближе. Их гусеницы отбрасывали снег в сторону. За ними бежали сгорбленные фигуры. Сквозь гул танковых моторов не раз прорывались наступательные крики красноармейцев. Один из стальных чудовищ шел прямо на нас. Я хотел закричать, но не смог. Длинная танковая пушка, как хобот чудовища, угрожающе покачивалась в такт езде.

Мы больше не думали о сопротивлении. Мы бросили пулеметы и побежали. Мы проваливались в снег, вскакивали и бежали дальше. За нами громыхали гусеницы советских танков. Они походили на демонический кнут, снова и снова гнавший нас. Они не раз стреляли. Но в этом не было необходимости. Их появление и так вызвало ужас. Это были стальные гробы, несущие смерть тем утром. Я упал в воронку и здорово ударился головой. Затем я потерял сознание. Очнувшись, я увидел целую армаду танков. Внезапно появились всадники. Они неслись на своих лошадях на нас огромной массой. В их руках были тяжелые сабли.

Я свернулся калачиком и притворился мертвым. Однако от холода я все больше коченел. Тогда я вылез из воронки и поднял руки.

Танки, танки, снова танки! Никто не позаботился ни обо мне, ни о моих товарищах. В наполовину засыпанной канаве я обнаружил двух своих людей и трех немцев. Один из них, пожилой мужчина, очевидно, лишился рассудка. Он сидел на корточках в снегу и пел. На его лице сияла счастливая улыбка.

Во второй половине дня нас забрал кавалерийский патруль. Трех немцев убили. Нас русские кнутами гнали перед собой…»

То, что описал румын Андрику, – лишь часть событий, имевших место утром 19 ноября в районе Клетской на Дону.

Однако не везде советским отрядам удавалось провести наступление столь легко, как там, где базировалось подразделение фельдфебеля Андрику.

Большая часть четырех румынских дивизий оборонялась мужественно и неустрашимо. Люди шли с сосредоточенными подрывными зарядами и жалкими 3,7-см противотанковыми пушками против советских стальных колоссов. Несмотря на это, им удалось уничтожить большое количество вражеских боевых машин.

Генерал-полковник Димитреску, командующий 3-й румынской армией, не терял самообладания. Румынский генерал Ласкар вместе со своим штабом оказался на передовой линии и лично руководил контрнаступлениями. Большая часть четырех румынских дивизий оборонялась буквально до последнего вздоха.

Однако ничто не могло остановить русские танковые лавины. После трех часов борьбы 3-я румынская армия оказалась на пределе своих сил. Ее подразделения отступали в катастрофическом беспорядке и увлекали за собой немецкие формирования.

Видимо, румынским войскам не хватало истинного солдатского идеала – однако то, что им действительно было нужно, так это немецкие орудия, находившиеся на территории Сталинграда.

Советы знали об этих слабостях. Поэтому не стоило удивляться тому, что прорыв советские войска осуществляли именно на этом участке фронта.

Русские танки продолжали свой путь. За ними следовали пехота и кавалерия. Темп наступления продолжал расти.

Пушки стальных колоссов с красной звездой на боках теперь были направлены на город Калач, расположенный на Дону.

На следующий день, 20 ноября, взвыли советские орудия на бекетовском «колоколе». Здесь также находились румынские войска, которым сильнее всего досталось от вражеского ураганного огня.

Хуже всего пришлось 20-й румынской дивизии. Тяжелые снаряды «сталинских органов» без перерыва пролетали по воздуху. Снаряды ложились столь кучно, что несколько артиллерийских позиций оказались уничтоженными после первых же залпов. Еще несколько выстрелов – и уничтожен бункер. Людские потери были ужасающе высоки.

После двухчасового артиллерийского обстрела из занавеса пыли выехали вперед советские танки. Румыны сражались с отчаянным мужеством. С цепи гор вокруг Тундутова саперы обстреливали стальные фаланги вражеских танков. Артиллеристы, подразделение которых стояло к югу от Червленой, выпускали один снаряд за другим из устаревших орудий. Саперный батальон под командованием полковника Морато также боролся с советскими передовыми отрядами и нес огромные потери. Румыны давали себя обогнать и следовали за танками с ручными гранатами. Пехотный полк полковника Мангесиуса даже начал сплоченное контрнаступление. Тысячи мужественных румынских солдат попытались остановить советские танки.

Это им удалось.

Вскоре после начала советского наступления командир 297-й пехотной дивизии генерал Пфеффер позвонил в командный пункт 20-й румынской армии и попросил доложить об обстановке. Румыны предоставили ему донесение и потребовали немедленного уничтожения зенитных и штурмовых орудий.

Генерал посоветовал им каждые пять минут звонить в армейский штаб и повторять свое требование до тех пор, пока оно не будет выполнено.

Генерал Йенеке, командовавший IV армейским корпусом, также пожелал узнать точное местонахождение врага. Он еще держал в руке трубку, когда русские танки поехали мимо его командного пункта. Они шли целыми группами. В районе Червленой они гнали перед собой бегущие румынские военные формирования. Их гусеницы давили и живых, и мертвых.

Однако были на фронте участки, где советские войска встретили ожесточенное сопротивление. 2-й румынский артиллерийский батальон удерживал свои позиции, пока половина его личного состава не погибла. Битва закончилась лишь тогда, когда подразделение полностью выбилось из сил.

Тогда один молоденький румынский лейтенант пожертвовал своей жизнью для своих товарищей: он взял ленту ручных гранат и взорвал их, когда над его позицией находился вражеский танк.

К вечеру того дня, когда началось наступление, советские войска прорвали румынские позиции на территории к югу от Сталинграда. Брешь имела ширину 50 километров.

Наступление продолжалось в направлении Калача.

Маршрут передвижения советских войск во время наступления напоминал клешни, в чьем центре лежал город Сталинград.

Около города, на севере и на юге, немецкие и румынские войска отчаянно сражались с приближающими «клешнями» советских войск. Временные боевые формирования, тыловые службы, роты рабочих и подразделения снабжения собирали и отправляли в бой. Люди, которые еще вчера вели спокойную жизнь, оказывались на передовой.

От каждой новой боевой единицы требовали практически невозможного. Не имеющие боевого опыта, люди видели перед собой группы советских танков. Часто новым солдатам не хватало примитивных теоретических военных знаний: они попросту не знали, как должна вести себя пехота. Как следствие, эти боевые единицы несли огромные людские потери.

Русские с успехом шли вперед. По численности они многократно превосходили обороняющихся немцев. Кроме того, на их стороне был момент неожиданности.

Мало-помалу повсюду начинал господствовать хаос.

В четвертом часу дня 23 ноября сомкнулись советские танковые «клешни». Прорвавшиеся южнее и севернее Сталинграда танковые подразделения соединились у Калача. Еще 21 ноября в результате внезапного нападения танков были захвачены временные мосты через Дон.

Немецкие войска в Сталинграде были окружены.

День ото дня беспорядки становились все сильнее. Бегущие подразделения, штабы и транспортные колонны толпами сбивались на шоссе в районе Дона. Советские штурмовики появлялись из облаков и атаковали. Нельзя описать то, что там происходило.

Однако теперь в бой вступило русское гражданское население. Имея лишь примитивное оружие, люди поджидали вражеские боевые группы и, нападая из засады, забирали множество немецких жизней.

Лишь регулярные войска кое-где еще держались. Однако и им скоро предстояло испытать давление советских превосходящих сил.

Хаос все рос. На дивизионном медицинском пункте в Варновке скапливались машины с ранеными. Перед врачами и санитарами стояла практически неразрешимая задача.

3-й батальон «школы зенитной артиллерии Бонна» был практически полностью уничтожен. Выжившие были отправлены защищать аэродром «Питомник», который в последние дни сопротивления приобретет печальную славу.

103-й мотопехотный полк также был разбит в ожесточенных сражениях и понес большие потери. 108-й полк постигла та же судьба.

Уже в те дни ощущалась большая нехватка перевязочного материала, медикаментов, боеприпасов и горючего.

В то самое время, когда советские танковые клинья достигли Калача, командующий 6-й армией генерал-полковник Паулюс и большая часть его штаба покинули находящуюся в 15 километрах к северо-востоку от Калача Голубинскую. Позже об этой поездке будет ходить множество слухов. Злые языки утверждали, что поспешный отъезд очень напоминал побег.

В своей новой штаб-квартире в Ново-Чирской Паулюс получил следующую радиограмму из ставки фюрера: «Командующий вместе со своим штабом отправляется в Сталинград. 6-я армия занимает круговую оборону и ждет дальнейших приказов».

Следующую радиограмму из ставки фюрера Паулюс получил в ночь на 22 ноября. Там было приказано базирующиеся между Доном и Волгой подразделения 6-й армии впредь называть «сталинградской твердыней».

Ранним утром 22 ноября в штаб-квартиру 6-й армии пришел командир зенитной артиллерийской дивизии генерал Пиккерт. Паулюс спросил его, какие бы меры он принял на его месте в данной ситуации.

Пиккерт ответил, что он отдал бы приказ прорываться на юго-запад. Для подобной попытки у зенитной артиллерии было еще достаточно боеприпасов и горючего. Впрочем, он считал, что в ближайшее время 6-я армия не получит с воздуха удовлетворительного количества необходимых ей материалов.

Паулюс молча принял к сведению это объяснение. Начальник его штаба генерал Шмидт заметил, что 6-я армия получила строгий приказ удерживать город. Кроме того, прорыв с последующим переходом по заснеженной степи связан с огромным риском. Наряду с этим нужно будет оставить большую часть вооружения и снабжения и около 15 000 раненых. Впрочем, потребуется снабжение войск с помощью люфтваффе. Было получено обещание, что самолеты смогут доставлять снабжение в необходимом количестве.

Спустя несколько часов после этого разговора генерал-полковник Паулюс и генерал Шмидт вылетели в окруженный Сталинград.

Больше в руководящих штабах разговоры о прорыве не поднимались. Положение было критическим, однако отнюдь не безнадежным. Немецкие подразделения были измотаны. Тем не менее им еще должно было хватить сил для удара по окружающему их врагу. В общем, силы солдат Сталинграда к тому времени еще не были сломлены окончательно.

Однако во время всех этих стратегических размышлений один вопрос имел особую важность. Он касался того факта, что в окружении находилось около 15 000 раненых, которых в случае прорыва нужно было оставить. Для тех, кто планировал отступление, эта мысль была тяжким душевным бременем. Чтобы спасти целую армию, необходимо было пойти на эту огромную жертву.

Генерал-полковник Паулюс также обдумывал возможность прорыва из советского окружения. Радиограмма, отправленная им вечером 22 ноября 1942 года Гитлеру, была явным доказательством такого намерения. Паулюс в этом радиосообщении говорил о том, что армия полностью окружена. В то время в Сталинграде и на северном участке фронте можно было наблюдать активную разведывательную деятельность. На западном крае котла – на участке в районе Голубой к востоку от Дона – была готова оборонительная линия. Южный участок фронта к востоку от реки еще был открыт. Однако было под большим вопросом, можно ли защитить этот участок фронта, если для этой задачи подтянуть войска с северной стороны. Если это невозможно, значит, оставление Сталинграда является единственной альтернативой. При помощи концентрированного удара в южном направлении можно было соединиться с 4-й армией. Поэтому он просил свободы действий.

Следовательно, генерал-полковник Паулюс был готов сдать Сталинград. С другой стороны, он прекрасно осознавал опасность, ожидавшую армейские боевые подразделения после прорыва в зимнюю степь.

В тот же самый день командующий группой армий «Б» генерал-полковник барон фон Вейхс отправил радиограмму в главное командование армии. Ссылаясь на спланированную генерал-полковником Паулюсом попытку прорыва, командующий группой армий «Б» следующим образом попробовал обосновать план прорыва: «Я признаю, что предложенная операция связана с большими жертвами, в особенности материального характера. Потери все равно будут несравнимы с неизбежными жертвами голода, которые будет вынуждена принести армия в котле».

Фон Вейхс был убежден в том, что начальник Генерального штаба армии генерал-полковник Цейтцлер будет поддерживать попытку прорыва.

И снова все зависело от решения фюрера.

Начальник Генерального штаба Цейтцлер энергично взялся за этот план, полностью соответствующий его взгляду на все законы стратегического планирования.

Он официально попросил Гитлера дать разрешение для запланированного отступления 6-й армии из окруженного Сталинграда. Было бы преступлением, говорил он, бросить на этом участке фронта целую армию. Кроме того, у советских войск тогда появилась бы возможность уморить немецкие военные формирования голодом. Уничтожение 6-й армии было равносильно катастрофе для всего Восточного фронта.

Гитлер не позволил себя смягчить. Он хотел получить город, носивший имя его заклятого врага, вне зависимости от того, какую цену за это придется заплатить. Он возразил, что людям в Сталинграде просто нужно держаться. Он собирался со временем деблокировать 6-ю армию и тем самым освободить ее из опасного положения.

Тем временем в разрушенном городе на Волге продолжали разрабатываться планы прорыва. 22 ноября во время обсуждения положения на фронте в Гумраке генерал II армейского корпуса фон Зейдлиц-Курцбах ознакомил командиров нескольких полков с подробностями задуманных операций. При этом он объяснил, что вражеский фронт должен быть прорван в юго-западном направлении.

Генералы Йенеке, Штрекер, Хюбе и генерал-полковник Гейтц поддержали план прорыва. Генерал-полковник Паулюс и начальник его штаба Шмидт также разделяли мнение командующих корпусами. В конце концов 25 ноября было выбрано датой прорыва. Группа армий «Б» уже выразила свое одобрение. Теперь не хватало только согласия ОКХ.

Согласно плану операции, 130 танков должны были прорвать кольцо окружения на линии Мариновка – Карповка. Танковые соединения 3-й и 29-й моторизованных дивизий должны были за ними следовать. В качестве первой волны планировалось использовать 1700 боевых групп. В качестве ударных отрядов второй волны планировалось использовать 40 000 боевых групп.

Было принято решение о прорыве 6-й армии из Сталинграда.

* * *

Между тем положение на фронтах вокруг города на Волге становилось все спокойнее. Немецкие солдаты оборудовали свои позиции и сооружали бункеры.

Настроение солдат было не таким уж и плохим. Хоть их рацион и был довольно скуден, однако доверие к командованию позволяло им переносить и эту проблему.

День за днем лежали обороняющиеся в своих снежных ямах и смотрели в небо. Самолеты Ju-52 пролетали над полем воронок и заходили на посадку на аэродроме Басаргино. Самолеты привозили боеприпасы и продовольствие. Отправляясь обратно, они забирали с собой раненых.

Однажды от позиции к позиции быстро распространилась новость о запланированном прорыве 6-й армии.

Унтер-офицер Вернер Гельшер из 384-й пехотной дивизии позже рассказал о том времени:

«Я лежал в лазарете в Дмитровке, так как получил серьезное обморожение обоих предплечий. И тут началось. С северного и западного участков фронта на грузовых машинах стали беспрерывно доставлять раненых. В машинах несчастных укладывали друг на друга. Каждый раз, когда прибывал подобный транспорт, получившие легкое ранение люди должны были разделять живых и мертвых. Раненые, лежавшие в верхнем штабеле, обычно были занесены снегом и чаще всего уже мертвы. Беднягам, лежащим внизу, несмотря на все беды, все же было немножко лучше. Однако все равно большинству помочь уже было нельзя. Они были слишком слабы и полностью истощены.

Я не мог больше находиться в этом аду, пропахшем мочой и потом, гноем и фенолом. Так что я начал думать, как можно оттуда улизнуть.

На помощь мне пришел случай. Это произошло где-то около 24 ноября. Тогда в лазарете появилось несколько офицеров. Они приказали собираться тем, кто получил легкие ранения. Спустя два часа мы на грузовиках ехали в южном направлении.

Мы не имели никакой информации, но внезапно все заговорили о том, что нас отправляют в район Мариновки. Там должны были собраться все подразделения. После этого в одну из следующих ночей мы должны были отправиться в путь. Нам предстояло вырваться из окружения!

Чем ближе мы подходили к Мариновке, тем больше становилось оживление. Теперь нам не нужно было ничего объяснять; теперь мы сами видели, что происходит. К северу от Мариновки танки и бронированные разведывательные дозорные машины занимали исходные позиции. Батареи зенитной артиллерии выстраивались в колонны и занимали огневые позиции. Также можно было видеть штурмовые орудия.

В Мариновке располагалась саперная часть, в которой все и происходило. Каждый говорил о том, что скоро „время придет“. Настроение было великолепным. Даже на лицах солдат нашего отряда, состоящего только из больных и раненых, я видел радость. Перед зданием штаба полыхал огонь. Ординарцы строили целые горы из связанных стопками бумаг и бросали их в огонь. Продовольственный склад был полностью очищен. Спустя много дней мы наконец снова получили горячую еду. Только алкоголя не было.

Когда в конце концов пришел приказ о выступлении, все пошло как по маслу. Мы узнали, что должны выступить между Мариновкой и Карповкой. Оттуда мы должны были продвигаться в южном направлении. Солдаты были преисполнены радостной уверенности. Мы все очень ждали приказа начать наступление…»

В ночь на 24 ноября 1942 года в штабе, расположенном в Старобельске, зазвонил телефон. Начальник Генерального штаба Цейтцлер требовал связи с генералом фон Зоденштерном, начальником штаба группы армий «Б». Цейтцлер объяснил, что Гитлер после многочасовой беседы с ним решил дать согласие на прорыв 6-й армии из окружения в Сталинграде. Письменный приказ еще не был отдан, так как у фюрера просто не было возможности его подписать. Однако он будет передан группе армий телеграммой.

В штабе группы армий люди вздохнули с облегчением. 6-я армия была уведомлена об этом по еще не обнаруженной русскими телефонной линии. Также было передано, что к прорыву через вражеское окружение можно было приступать 24 ноября.

На территории Сталинграда солдаты с облегчением узнали эту новость.

Однако в предполагаемый срок столь ожидаемая телеграмма так и не пришла. Так как время шло, в ставку фюрера в Виннице обратились с телефонным запросом. Там лишь объяснили, что выход приказа откладывается.

Что на самом деле произошло, в то время не могли знать ни в группе армий «Б», ни в штабе 6-й армии в Сталинграде. Однако потом произошло нечто неожиданное. В бункер связистов 6-й армии поступила следующая радиограмма из ставки фюрера:

«6-я армия временно окружена советскими силами. Я собираюсь оставить армию в районе (следует указание района). Армия должна быть уверена, что я сделаю все, чтобы снабдить ее всем необходимым и вовремя освободить. Я знаю мужественную 6-ю армию и ее командование и убежден, что они свой долг выполнят.

Адольф Гитлер».

Это был приказ, разрушивший все надежды.

Еще лишь один человек мог повлиять на ход событий. Этим человеком был командующий 6-й армией генерал-полковник Паулюс.

Вероятно, в те часы судьба обороняющегося Сталинграда была неразрывно связана с личным становлением этого военачальника. Генерал-полковник Паулюс был сыном учителя. То есть он происходил из того слоя народных масс, который вполне справедливо называли «опорой государства». В его положении верность и послушание вершителям судьбы государства были чем-то само собой разумеющимся. Начальник его штаба генерал-майор Артур Шмидт держался так, что непреднамеренно распространял свое влияние на окружающих. В противоположность Паулюсу Шмидт был личностью, которая могла воздействовать на других. Само собой разумеется, генерал-полковник это понимал, и существовало много признаков того, что этот контраст стал причиной его внутреннего напряжения.

Впрочем, генерал-майор Шмидт считал, что 6-я армия должна была подчиниться приказу фюрера. Кроме того, Гитлер пообещал снабжать армию всем необходимым и вовремя освободить из окружения.

Командиры корпусов, присутствовавшие на обсуждении положения на фронте, придерживались другого мнения. Генералы Штрекер, Хюбе, фон Зейдлиц-Курцбах и Йенеке высказались за прорыв из вражеского окружения.

Что должен был сделать генерал-полковник Паулюс?

Он остановился на относительно простом решении, подчинившись приказу Гитлера.

Генерал фон Зейдлиц-Курцбах возражал против этого решения. В своем меморандуме он потребовал осуществления прорыва, несмотря на приказ фюрера. Если в такой ситуации армию оставить в окружении в Сталинграде, то это будет преступлением. Теперь Паулюс должен был действовать в интересах немецкого народа, пусть даже ослушавшись приказа.

Генерал-полковник Паулюс передал эту докладную записку командованию группы армий, которое отправило ее в ставку фюрера.

Гитлер со всей резкостью среагировал на бунт. О генерале Зейдлиц-Курцбахе было сказано, что его поведение приравнивалось к проявлению трусости.

В общем, меморандум не принес никаких результатов. Как и прежде, приказ фюрера оставался в силе.

Солдаты, уже занявшие исходные позиции, были перегруппированы и отправлены на новый участок обороны. Они чувствовали, что им больше не на что надеяться. Им был отдан приказ удерживать позиции до последнего вздоха.

Они слишком хорошо понимали, что это означало.

Однако попытки спасти 6-ю армию продолжались. Генерал-фельдмаршал фон Манштейн принимал в них самое непосредственное участие.

28 ноября фельдмаршал прибыл в Старобельск. Он был тем временем назначен командующим только что созданной группой армий «Дон», сформированной из 4-й и 6-й немецких армий, так же как и 3-й и 4-й румынских армий.

В беседе с бароном фон Вейхсом оба военачальника пришли к единому мнению по принципиальным вопросам. Они считали, что 6-я армия должна вырваться из вражеского окружения, даже если при этом придется оставить значительную часть орудий и техники, а также всех раненых.

Но Гитлер продолжал настаивать на своей губительной концепции. Он приказал новой группе армий «Дон» направить 4-ю армию с юга к Сталинграду и установить связь с окруженной 6-й армией. Подкрепление для этого деблокирующего наступления должно быть подтянуто из группы армий «А» и других подразделений, в это время находившихся еще во Франции. 4-му воздушному флоту предстояло наряду со снабжением Сталинграда также поддержать группу армий «Дон».

Фон Манштейн тотчас понял, что Гитлер совершенно неверно оценивает обстановку. Переброска упомянутого подкрепления с каждым днем становилась все более затруднительной, поскольку транспортная обстановка заметно усложнилась. Довольно скоро также выяснилось, что снабжение нескольких тысяч солдат – непосильная задача для 4-го воздушного флота.

Если помогать 6-й армии, это было необходимо сделать как можно быстрее. Однако спасательные операции можно было начать, только когда танковые формирования будут передислоцированы с Кавказа и немедленно направлены к окруженному городу.

Однако Гитлер возмущенно отверг эти наглые требования. Он не желал оставлять город Сталина, но также не собирался отказываться от своих позиций на Кавказе.

Генерал-фельдмаршал фон Манштейн 2 декабря прибыл в Симновики, где встретился с генерал-полковником Готом, командовавшим танковой группой, готовой идти на выручку 6-й армии. Оба генерала обсудили операцию «Зимняя гроза» – наступление для освобождения окруженных в Сталинграде немецких частей.

Фон Манштейн и Гот решили прежде всего исключить участие советских боевых групп западнее железнодорожной линии Котельниково – Абганерово между Аксаем и рекой Мышкова. После этого было запланировано дальнейшее наступление на северо-восток. Соединение танковой группы Гота и 6-й армии было предусмотрено в районе Тундутово.

Когда танковая группа Гота приблизится к городу, 62-я советская армия должна была перейти в наступление на южном участке фронта.

Начало операции было назначено на 8 декабря.

Однако его пришлось отложить из-за резкого ухудшения погоды: проливные дожди сорвали движение танков. Только 10 декабря снова установилась морозная погода, ледяной ветер подсушил жидкую грязь и сделал дороги снова проходимыми. Тем временем положение со снабжением Сталинграда стало еще хуже, и генерал-полковник Гот решил начать наступление 12 декабря. 17-я танковая дивизия в это время находилась еще в пути. Гот решил начать наступление, хотя не располагал достаточными силами. Но он знал, как тяжело приходится 6-й армии в Сталинграде, и спешил на выручку.

А тем временем все уцелевшие танки в Сталинграде заняли исходные позиции на южном участке фронта и приготовились к прорыву. Его планировали начать, когда танковая армия Гота окажется в 18 километрах от кольца окружения.

Танки генерал-полковника Гота рвались вперед. LVII танковый корпус двигался с исходных позиций к северу и северо-востоку от Котельникова. Уже к вечеру первого дня наступления корпус вышел к южному берегу Дона на участке Есауловский – Аксай и начал готовиться к переправе. Когда это было сделано, на следующий день 6-я танковая дивизия подошла к населенному пункту Кумский. Бывшее с самого начала весьма значительным сопротивление противника стало еще сильнее. Да и погода создавала изрядные трудности для танковых подразделений, поскольку очередная оттепель превратила дороги в непроезжие болота.

Немецкие и советские танки до 18 декабря вели тяжелые бои в районе Кумского, прежде чем можно было продолжить наступление на Васильевку. 17 сентября к Готу прибыла 17-я танковая дивизия. Она сразу же приняла участие в сражениях между Кумским и Доном. В ходе боев был практически полностью уничтожен советский кавалерийский корпус, а 3-й советский механизированный гвардейский корпус был сильно потрепан. 13-й советский танковый корпус также понес большие потери.

Но и 6-я немецкая танковая дивизия была обессилена. В ходе тяжелых боев она потеряла более 25 танков и 9 полевых гаубиц. Тем не менее подразделениям Гота удалось продвинуться вперед на 60 километров.

Между тем русские заменили многие формирования, образующие кольцо окружения. Они постоянно подвозили подкрепления. Тем не менее LVII танковый корпус на участке южнее реки Мышкова сумел разбить русское сопротивление. В ночь на 20 декабря 1942 года корпус, двигаясь в условиях сильной метели, вышел 6-й танковой дивизией на южный берег реки Мышкова. Немцы перешли реку и создали плацдарм на северном берегу. Мост через реку был еще раньше захвачен пехотинцами в рукопашном бою.

В это время подразделения генерал-полковника Гота находились еще в 25 километрах от кольца вокруг Сталинграда. С предмостных позиций можно было видеть дульное пламя орудий на южном участке котла. Да и защитники Сталинграда видели сигнальные ракеты, вспарывавшие темноту над танками Гота.

Настроение солдат 6-й армии тотчас изменилось. В них пробудилась новая надежда.

«Манштейн идет на помощь! Манштейн прорвется! Надо только еще немного продержаться! Еще день-другой!»

Солдаты думали о свободе и о праздновании Рождества. Многие уже мечтали встретить Рождество со своими семьями на родине. Легкораненые отказывались идти в лазарет. Они хотели остаться на фронте и увидеть, как танки Гота катятся по заснеженной степи.

В Сталинградском котле велись активные приготовления к прорыву из окружения. Операция получила кодовое название «Удар грома».

Генерал Паулюс был настроен оптимистически. Для поддержки попытки прорыва он начал обманные действия. Пока предназначенные для участия в прорыве части собирались на южном участке фронта, на северном участке начался фиктивный прорыв. Хотя он был осуществлен без участия танков и артиллерийской поддержки, но все же оказался успешным. Вражеское кольцо было не таким прочным, как это изначально считалось.

План выхода из окружения, разработанный фельдмаршалом Паулюсом, предусматривал следующее.

Танковые клинья из района Ракотино – Рогачик должны взломать окружившее Сталинград вражеское кольцо в западном направлении, а из района Карповки – нанести удар в южном направлении. После прорыва русского фронта отряды должны соединиться с танковой армией Гота.

Конечно, следовало поразмыслить, все ли части следует вывести из Сталинграда. Рассматривалась идея оставить несколько подразделений в городе. Оставшиеся подразделения могли легко снабжаться с воздуха, в то время как идея организации снабжения с воздуха двадцати двух дивизий заранее была нереальной. Кроме того, если какое-то число немцев останется в городе, появится возможность спасти раненых. Боеспособные солдаты займут круговую оборону и будут ждать помощи извне.

Решение по этому плану, однако, не было принято.

Пока танки Гота двигались к Сталинграду, немецким защитникам города на Волге пришлось еще больше урезать свой и без того скудный рацион. Большинство солдат ежедневно получали не более двух ломтиков хлеба, десять граммов масла и котелок похлебки. И все же настроение в войсках было вполне сносным.

Иначе обстояли дела у оказавшихся в Сталинградском котле румын, среди которых наблюдались явные признаки разложения и упадка духа. Основания для этого были очевидны. Прежде всего, это резкая разница в обращении с офицерами и солдатами. Несмотря на скудость продовольствия, офицеры получали довольно приличную еду, в то время как солдаты были вынуждены довольствоваться полуголодным рационом. Вследствие этого многие румыны шатались по руинам Сталинграда, как разбойники с большой дороги, нападали на солдат, несших емкости для пищи, и вообще тащили все, что попадало под руку. Кроме бродяг голодающих, в осажденном Сталинграде было много советских агентов. Они уничтожали линии связи и обозначали сигнальными ракетами важные центры немецкого сопротивления, зенитные позиции и склады боеприпасов для атаки советской авиацией.

Наряду с этим они вели наблюдение за передвижениями войск и докладывали противнику о местах расположения и перемещении отдельных частей. Во многих случаях они сообщали своим нанимателям даже имена некоторых командиров рот. Впоследствии в результате воздушного налета русских был уничтожен склад боеприпасов. Связные-мотоциклисты, отправленные на отдаленные позиции, гибли, обстрелянные из засады. Несмотря на интенсивную работу полевой жандармерии, подобные случаи вероломного нападения из-за угла не прекращались.

А тем временем немецкие части шли на позиции в районе Карповки. Тысячи людей с трудом пробирались по снегу. За ними катились танки, дозорные машины, штурмовые орудия.

Армия искала путь к свободе.

По колоннам носились самые разные слухи. Рассказывали о новом чудо-оружии, которое фюрер вот-вот отправит на фронт, страшном оружии, обладающем огромной разрушительной силой. Также говорили о парашютной дивизии, которая в самое ближайшее время будет сброшена над городом. В Сталинград придут парни, которые не боятся ни бога, ни черта. Подобные разговоры не прекращались. Один слух следовал за другим. Поговаривали даже о смене командования. Якобы ожидается прибытие нового командующего, и нет никакого сомнения, что бедственному положению очень скоро придет конец. Слухи никому не вредили. Даже наоборот, они давали людям надежду и укрепляли боевой дух. Снег, холод и все постигшие людей в осажденном Сталинграде беды уже не казались такими ужасными. Солдаты шли к Карповке, на исходные позиции для прорыва. Они знали, что намеченный прорыв из-за скопления противника будет вовсе не легкой прогулкой.

День и ночь солдаты 6-й армии бодрствовали на своих новых позициях на краю котла. Никто не думал о сне. Горящими глазами смотрели они на юг. Вряд ли кто-то из них осознавал, что белые сигнальные ракеты в 25 километрах от линии фронта запускаются с вполне определенными военными целями. Для солдат в сталинградском аду они были сигналами надежды, приветствием от спешащих на выручку товарищей, которые вместе с танковой армией Гота начали деблокирующее наступление.

До них осталось каких-то 25 километров!

В западном и южном направлениях ночное небо то и дело прорезали яркие световые дуги. Словно далекий гром над заснеженной степью, рокотало эхо артиллерийских залпов. Танки Гота вели огонь. Зимней ночью были особенно хорошо видны вспышки дульного пламени. Шум боя для окруженных звучал сладкоголосой музыкой: держитесь, мы идем.

Солдаты в окопах говорили друг другу: «Не спи, дружище, скоро они будут здесь! А Рождество мы встретим дома!»

300 000 солдат 6-й армии в те дни обращали на юг и запад взоры, исполненные страстного ожидания. Сердца 300 000 немцев были полны последней надеждой.

* * *

Но в те декабрьские дни 1942 года росла и наполнялась жизненными силами и другая надежда. Правда, она была скрыта от широкой общественности. Лишь очень немногие знали о событии, которое могло не только предотвратить сталинградскую катастрофу, но и, возможно, изменить судьбу всего немецкого народа.

Надежда зародилась в декабре 1942 года на аэродроме Бромма, что вблизи шведской столицы Стокгольма. Там приземлился самолет «Люфтганзы», имея на борту служащего имперского министерства внутренних дел. Этим служащим был Петер Клейст, главный специалист по Восточной Европе в министерстве иностранных дел Иоахима фон Риббентропа. Он слыл умелым переговорщиком. В 1939 году он провел с советским послом в Берлине те самые переговоры, которые в конечном счете привели к появлению советско-германского пакта.

Доктор Клейст встречался в Стокгольме с человеком по имени Эдгар Клаус. Клаус был русским евреем немецкого происхождения, посредником советского правительства.

Во время бесед в Стокгольме он предложил Клейсту договориться с немецким правительством о заключении перемирия с Советским Союзом. Он пояснил, что Советский Союз больше не желает сражаться за интересы западных союзников. Создается впечатление, что западные союзники попросту бросили русских на произвол судьбы. Если правительство Германии готово вывести свои войска из Советского Союза и после этого уважать границы 1939 года, между Германией и Советским Союзом в течение восьми дней может быть заключен сепаратный мир.

Это предложение имело под собой реальную основу. Ведь русский посредник всегда мог подчеркнуть, что прибыл в Стокгольм по поручению заведующего Центральноевропейским отделом НКИД СССР Александрова.

Доктор Клейст принял это предложение к сведению и отбыл в Берлин. Прежде всего следовало прозондировать возможности для дальнейших контактов.

Но судьба решила по-своему.

Войска танковой армии Гота 20 декабря сумели расширить плацдарм на реке Мышкова. Сильные советские войска благодаря мощной атаке были раздроблены, и дальнейший удар на Сталинград имел высокие шансы на успех.

Однако атака замедлилась, поскольку русские штурмовые группы нарушили связи между плацдармом и основными силами войск.

Сталинград оставался на расстоянии 25 километров.

К этому времени подразделения 6-й армии завершили подготовку к прорыву. Тысячи людей были готовы по получении сигнала «Удара грома» идти на прорыв сквозь советское кольцо.

Армия ожидала приказа генерал-полковника Паулюса.

21 сентября Гитлер дал разрешение идти на прорыв. Конечно, его согласие на этот тактический план было поставлено в зависимость от той установки, что Сталинград все равно должен быть удержан. Гитлер имел намерение далеко оттянуть силы противника на южном крае котла в юго-западном направлении. Таким образом, будет образован новый боевой рубеж, включая город Сталинград.

В это время Гитлер потребовал проверить наличие запасов топлива для находившихся в котле танковых частей. Армия предоставила ему подробный отчет. Из него следовало, что каждый танк сможет пройти только 30 километров.

Гитлер воспользовался этим фактом, чтобы в конце концов запретить прорыв 6-й армии из окружения. В беседе с начальником штаба армии генерал-полковником Цейтцлером он обосновал эту меру весьма своеобразно. Фюрер заявил, что не может взять на себя ответственность за застрявшие в степи без горючего танки.

6-ю армию и танковую группу Гота разделяло 25 километров. Приказ Гитлер сделал это расстояние бесконечным.

Тем не менее генерал-полковник Гот не сдался, хотя положение в его группе никак нельзя было назвать хорошим. Теперь русские стягивали войска с кольца вокруг Сталинграда. Также свежие части подходили с севера. Гот обдумывал возможность перегруппировки своих частей. Он был готов вырваться 17-й дивизией с плацдарма и нанести удар на восток вдоль железнодорожной линии Котельниково – Шутово – Абганерово.

Но незадолго перед этим произошло событие, которое внезапно уничтожило весь план.

На фронте вокруг Сталинграда – если не считать боев местного значения – было относительно спокойно. Теперь русские попытались расколоть правый фланг готовой к деблокированию 4-й танковой армии и связанной с ней всей группы армий «А». Натиск русских танков на позиции 3-й румынской армии день ото дня становился сильнее. Расположенный по обе стороны от устья Чира XXXXVIII танковый корпус оказался втянутым в тяжелый бой и был вынужден перейти к обороне.

После неудачи советского наступления на позиции румынской армии красные обрушили в ночь на 18 декабря мощный удар против фронта 8-й итальянской армии.

Здесь они добились успеха.

Уже при первой атаке русские сумели вклиниться на глубину 45 километров в позиции итальянской армии. На второй день прорыв был расширен до 150 километров.

Итальянская армия распалась. Началось паническое бегство на юго-запад и запад.

А русские вводили в бой все новые и новые войска, которые потоком хлынули через брешь. Им попытался противостоять небольшой отряд немецких танков. В конце концов немцам удалось слегка отклонить превосходящие силы противника.

Левому флангу 3-й румынской армии теперь грозила судьба защитников Сталинграда.

И армейское командование приняло решение находящийся под угрозой фланг отвести на юг.

Начальник штаба армейской группы в это время имел важный телефонный разговор с начальником штаба группы армий «Дон». Когда он коснулся сообщения о том, что на 24 декабря запланировано новое наступление в Сталинградском направлении, подал голос генерал-фельдмаршал фон Манштейн. Включившийся в разговор фельдмаршал объяснил обоим начальникам штабов, что уже появились обстоятельства, имеющие далеко идущие последствия. Необходимо готовиться к мерам чрезвычайной важности.

Эти меры сводились к распоряжению танковой группе Гота приостановить деблокирующее наступление на Сталинград. 6-я танковая дивизия получила приказ отвести свои войска и вместе с 11-й танковой дивизией присоединиться к 3-й румынской армии. Одновременно было приказано ликвидировать созданный в 25 километрах от окружающего Сталинград кольца плацдарм на реке Мышкова.

Командующий армейской группой генерал-полковник Гот на основании этого отдал соответствующие распоряжения на отход 6-й танковой дивизии. Но, несмотря на это, он попытался замедлить отвод войск с позиций на плацдарме.

В святой вечер 1942 года генерал-полковник Гот хотел еще раз перейти в наступление в направлении на Сталинград. Он не хотел оставлять 6-ю армию ее ужасной судьбе. Он слишком хорошо знал, что запланированное им наступление является последним шансом для 300 000 солдат, находившихся внутри Сталинградского котла. Согласно приказу, его войска находились в полной готовности к атаке.

Впрочем, генерал-полковник Гот ждал, что Гитлер отменит приказ.

Но только приказ остался в силе.

Изрядно потрепанные части 3-й румынской армии были отведены из излучины Чира. Румынские солдаты находились на пределе своих сил. Их боевой дух был сломлен. Только тогда генерал-полковник Гот был вынужден отвести войска.

У окруженных в Сталинграде солдат и офицеров больше не осталось надежды.

Судьба 6-й армии была решена.

И все же их борьба все еще имела смысл.

Благодаря их упорнейшему сопротивлению был предотвращен крах всего немецкого Восточного фронта, который после катастрофы, постигшей 8-ю итальянскую армию, дамокловым мечом висел над немецкими армиями на русском театре военных действий.

Советские наступательные операции осуществлялись в районе Ростова. При достижении этой оперативной цели русскими собранная на Кавказе приказом фюрера группа армий «А» оказывалась отрезанной от своих источников снабжения.

Кроме того, над подразделениями изнуренной группы армий «Дон» нависла реальная опасность оказаться в окружении.

Ввиду этой новой ситуации твердость генерал-полковника Фридриха Паулюса приобретала историческую важность, хотя он и не мог принять решение о прорыве из окружения на свой страх и риск.

Таким образом, принесение в жертву 300 000 человек в Сталинградском котле с военной точки зрения было отнюдь не бесцельным и бессмысленным.

132 000 солдат 6-й армии навсегда остались на полях сражений Сталинграда. А для выживших началось хождение по мукам.

То, что довелось пережить людям в сталинградском аду, вероятно, нагляднее всех выразил военный священник Кайзер 76-й пехотной дивизии: «О настоящем Сталинграде нельзя просто говорить. О нем можно только читать молитву».

2 февраля 1943 года в городе Сталина умолкли орудия. Начальник штаба 6-й армии генерал-майор Шмидт еще 31 января подписал капитуляцию для сферы влияния армейского штаба.

Днем позже оттесненные от основных сил армии и окруженные в северном котле войска тоже прекратили сопротивление.

2 февраля 1943 года в группе армий «Дон» была получена радиограмма, переданная метеорологической станцией 6-й армии в Сталинграде. В ней было сказано: «Высота облачности 5000 метров. Видимость 12 километров. Ясное небо. Отдельные небольшие облака. Температура воздуха минус 31 градус. Над городом дым. Метеостанция сообщает о прекращении работы. Да благословит Господь нашу родину».

После ликвидации 6-й армии решение все еще не было достигнуто.

Возможность заключения сепаратного мира с советским правительством по-прежнему сохранялась.

В июне 1943 года доктор Петер Клейст по поручению министра иностранных дел Риббентропа прилетел в Стокгольм.

При второй беседе с советским посредником Эдгаром Клаусом советское доверенное лицо предложило заключить сепаратный мир между Советским Союзом и немецким рейхом. По его заявлению Советский Союз платит слишком высокую кровавую цену ради интересов западных союзников. Россия и Красная армия продолжают нести на своих плечах основную тяжесть войны. Намерение западных союзников открыть второй фронт на Балканах не может удовлетворить советское правительство, ибо эти страны входят в его собственную сферу влияния.

Русский посредник сделал и другие предложения. В завершение он попросил доктора Клейста проинформировать немецкое правительство о советских мирных предложениях. Между тем в Стокгольм должен был прибыть заведующий Центральноевропейским отделом НКИД Александров, чтобы обсудить с доктором Клейстом детали.

Клейст улетел обратно в Берлин, а Александров действительно прибыл в Стокгольм. Но только немецкий посредник не смог явиться на встречу, поскольку был задержан гестапо. После девяти дней тщетного ожидания Александров вернулся в Советский Союз.

Только 4 сентября 1943 года доктор Клейст благодаря вмешательству Риббентропа был освобожден из-под ареста. Он немедленно вылетел в Стокгольм, но встретил там только своего прежнего партнера по переговорам Эдгара Клауса. Тот подчеркнул, что русские якобы все еще интересуются заключением сепаратного мира. Кроме того, он пояснил, что от имени советского посла Семенова должен передать следующие пожелания советского правительства.

По советско-германскому договору о ненападении должны признаваться и уважаться восточные границы 1914 года.

Немецкое имперское правительство должно взять на себя обязательство предоставить свободу действий советской внешней политике в отношении морских проливов и азиатских территорий.

Далее Эдгар Клаус сообщил, что прежний советский посол в Берлине Деканозов – нынешний заместитель наркома иностранных дел в советском правительстве – склонен продолжить переговоры с доктором Петером Клейстом. Кроме того, советское правительство готово перевести Деканозова в Софию. Поэтому было бы разумно, чтобы немецкое правительство также направило в Софию бывшего посла в Москве фон Шуленбурга. Таким образом, оба дипломата смогут поддерживать контакт.

Советское правительство выразило заинтересованность в отстранении двух министров – Розенберга и Риббентропа. Такая мера рассматривалась бы советским правительством как истинная готовность к переговорам.

Доктор Петер Клейст срочно вылетел для доклада в Берлин, где внес предложение направить посла фон Шуленбурга в Болгарию, где он мог бы встретиться с заместителем наркома иностранных дел Деканозовым.

Гитлер был поставлен в известность о том, что русские зондируют почву относительно заключения мира. Как он отреагировал на это известие, ясно из записи в дневнике рейхсминистра пропаганды и информации доктора Геббельса от 23 сентября 1943 года: «Я спросил фюрера, готов ли он вести переговоры с Черчиллем или принципиально отказывается. Фюрер ответил, что принципов в политике, когда речь идет о высокопоставленных личностях, вообще нет. Правда, он считает, что переговоры с Черчиллем не приведут к результату, ибо он слишком глубоко увяз в диаметрально противоположных взглядах, да и вообще его советчиком остается ненависть, а вовсе не разум. Со Сталиным фюрер раньше был готов беседовать, но теперь не считал, что это может привести к какому-либо результату, поскольку то, что он хочет достичь на востоке, никоим образом не устроит Сталина».

Гитлер не воспользовался этим единственным, последним шансом. Вероятно, ему не понравилось, что советский посредник Эдгар Клаус был евреем по происхождению. Тем самым он свел на нет великую жертву, принесенную 6-й армией под Сталинградом.

Решение наконец было принято.

Операция «Цитадель»

Последнее наступление на востоке

О боже! Хлеб так дорог – а плоть и кровь так дешевы!

Томас Худ

После падения Сталинграда в Москве воцарилась радость победы. Однако довольно скоро радость оказалась омраченной. Перелом в настроении объяснялся некоторыми высказываниями американского посла в Москве адмирала Стэнли, с которыми он выступил на пресс-конференции перед американскими журналистами.

На пресс-конференции Стэнли заявил, что Советский Союз поддерживается Соединенными Штатами, которые поставляют ему большие объемы военных грузов. Несмотря на это, советское правительство пытается создать у русского народа впечатление, что в борьбе с немцами он несет на своих плечах основную тяжесть войны. Однако это не соответствует фактам. В действительности Красная армия никогда не смогла бы добиться своих нынешних успехов, если бы не поддержка Соединенных Штатов.

Кремль выразил явный гнев после того, как американские журналисты позаботились, чтобы эта интересная информация распространилась по всему свету.

Сталин опроверг заявление Стэнли 15 марта. Он уведомил британского премьера Уинстона Черчилля о том, что немцы после поражения под Сталинградом вывели 36 дивизий из оккупированных областей Западной Европы и отправили их на Восточный фронт. Одновременно глава Советского государства напомнил об обещании союзников открыть в течение 1943 года второй фронт против немцев. А до сих пор Красная армия вынуждена действительно нести основную тяжесть войны в одиночестве. Ее потери настолько велики, что эффективная помощь западных союзников должна последовать как можно скорее. Освободительное наступление западных союзников должно при любых обстоятельствах начаться уже в первые дни лета. Если же этого не произойдет, над братством по оружию между Советским Союзом и западными державами нависнет серьезная угроза.

Сталин действительно был встревожен. В Красной армии появились симптомы, которые заставляли военачальников изрядно поломать себе голову. Так, например, имелись большие отряды красноармейцев, которые дезертировали из своих воинских частей, после чего начинали мародерствовать в тылу. Еще хуже было то, что даже большие подразделения советской армии оставляли свои позиции и перебегали к немцам.

Летом 1942 года из советской армии дезертировало 70 000 казаков, которые перешли к немцам и обратили оружие против Советского Союза. Их подчинили генералу Панвицу, сформировав казачий корпус из двух дивизий. Кроме того, немцы одобрили создание отрядов казачьего ополчения под руководством атамана Доманова.

В немецком вермахте уже в октябре 1941 года появились подразделения, сформированные из русских дезертиров. Туркменские, татарские, кавказские, грузинские, армянские и азербайджанские отряды находились на военной службе немецкого рейха, оказывали ему весьма ценные услуги. В благодарность за это жившим в условиях немецкой оккупации на Северном Кавказе народностям кабардинцев и карачаевцев сохранили некоторую самостоятельность.

К казакам немецкие генералы относились с большой благосклонностью.

В октябре 1942 года было установлено, что более миллиона советских граждан находились на службе в немецком вермахте.

Причины такого положения были разными. Прежде всего, в немецких лагерях военнопленных влачили жалкое существование красноармейцы, которые предпочли бы лучше сражаться на стороне немцев, чем оставаться в лагерном аду. Значительный контингент этих добровольных борцов против своей собственной родины составляли восточные рабочие. Им сулили всяческие блага, привлекая к работе в военной промышленности. Но они голодали и предпочитали службу в вермахте. И наконец, существовала категория советских граждан, которые руководствовались честными убеждениями, желая надеть немецкую военную форму. Он верили, что, сражаясь на стороне немцев, участвуют в свержении советского режима.

Одним из таких людей был советский генерал Андрей Андреевич Власов.

Власов некогда был убежденным коммунистом. В возрасте 17 лет он принимал активное участие в Октябрьской революции. Позднее он стал военным и сделал быструю офицерскую карьеру.

Во время больших чисток он исполнял обязанности инструктора у китайского маршала Чан Кайши. В это время у него и зародились первые сомнения в советском государственном руководстве, поскольку он узнал, что многие его товарищи арестованы и расстреляны ГПУ. В конце концов он дошел до того, что коммунистическая идеология перестала иметь для него большое значение.

Все же, будучи солдатом, он не мог решиться нарушить военную присягу. В битве за Москву его заслуги были столь велики (он командовал 20-й армией), что Сталин отметил их орденом Красной Звезды. Вскоре после этого он был назначен командующим 2-й советской ударной армией, которая была окружена немцами в районе Волхова. Власов со своими солдатами долгое время скрывался в непроходимых лесах. В конце концов он сдался немцам.

Генерал попал в лагерь для военнопленных, где немецкие офицеры абвера сумели заинтересовать его некоторыми целями своей военной стратегии.

Получилось так, что генерал Власов довольно скоро передал своим немецким руководителям план, который был принят с понятным скепсисом. Только летом 1942 года восточный отдел ОКВ принял решение об использовании советского генерала в качестве политического оружия против его же собственной родины. Власов должен был посвятить себя психологической войне и с пропагандистскими целями оказывать разлагающее влияние на красноармейцев. 3 марта 1943 года генерал обратился с открытым письмом к мировой общественности, в котором изложил основания своей борьбы против Советов.

Письмо Власова появилось в то время, когда американские журналисты распространили по всему миру высказывания своего московского посла Стэнли.

Вскоре после этого среди военнопленных красноармейцев был распространен журнал, содержавший статью под названием «Доброволец» и призыв генерала Власова к своим товарищам по плену. Одновременно над советскими позициями начали разбрасывать миллионы листовок, в которых соответствующим образом оформленный пропагандистский текст призывал советских солдат переходить на сторону немцев.

Успех этой акции отразился в том, что число перебежчиков существенно увеличилось.

Понятно, что такое развитие событий встревожило советское руководство. Да и западные союзники следили за происходящим с беспокойством. Они делали все возможное, чтобы Советский Союз продолжал держаться и дальше. В качестве промежуточного решения представитель Соединенных Штатов предложил Сталину свое посредничество для установления перемирия между Финляндией и Советским Союзом.

Однако глава Советского государства отклонил это предложение.

* * *

В ставке Гитлера тревог было ничуть не меньше. Немцы пытались добиться решающей победы в 1941 году под Москвой, но их постигла неудача. Они хотели наверстать упущенное в 1942 году под Сталинградом, но потерпели сокрушительное поражение, подобного которому немецкому вермахту еще не приходилось испытывать.

Сталинградская катастрофа имела, прежде всего, моральные последствия. Крах 6-й армии открыл глаза немецкому народу и солдатам на всех фронтах. Они получили основание усомниться в непогрешимости фюрера и непобедимости немецкого оружия. Люди стали более трезво смотреть на вещи.

Все сложилось иначе, и люди осознали, что уже никогда не будет так, как в дни победоносного блицкрига.

Гитлер, инстинктивно чувствовавший настроение масс, знал, что должен что-то предпринять. Но что? Должен ли он начать летом 1943 года еще одно наступление? Должен ли он снова попытаться добиться решающей победы? Или достаточно будет ограничиться защитой оккупированных русских территорий?

Подавляющее большинство немецких генералов выступало за оборону. Было принято решение о том, что немецкий вермахт хотя и понес большие потери, но все еще в состоянии устоять против русских и даже нанести Красной армии тяжелый удар. Считалось возможным ведением мобильной оборонительной войны истощить силы русских, что может подтолкнуть советское руководство к выходу из войны после заключения сепаратного мира.

Генерал-полковник Гудериан, тем временем исполнявший обязанности генерал-инспектора танковых войск, имел вполне конкретные представления о стратегической обороне. Там, где «русский силен», следовало атаковать максимальной мощью. Там, где «он силен», следовало уклониться и затем разбить преследующего противника мощным контрударом.

Генерал-фельдмаршал фон Манштейн предложил дождаться начала советского наступления, которое с большой долей вероятности должно было начаться на юге Украины, где русские сосредотачивали свои войска. Как только русские атакуют, следует отступить, уклоняясь от ударов русских. Затем сконцентрировать все возможные силы и нанести мощный контрудар из района Киева по северному участку атакующих советских ударных частей.

Совсем другое предложение было у главы союзнической Италии государства Бенито Муссолини. Сразу после сталинградской катастрофы он выступил за переход к оборонительным военным действиям на востоке. 22 февраля Гитлер уведомил его через имперского министра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа, что мирные предложения, подобные составленным дуче, в отношении Москвы даже не обсуждаются. Восточный вопрос будет решен только в борьбе.

9 марта 1943 года Муссолини снова обратился к Гитлеру, заклиная его, по крайней мере, в наступающем году не предпринимать наступательных действий на востоке. Муссолини указал на то, что необходимо во что бы то ни стало сохранить позиции в Северной Африке, чтобы не допустить потери Средиземноморского региона и высадки англо-американских войск на юге Европы.

Гитлер снова отклонил предложения Муссолини. Двумя неделями позже дуче сделал еще одну попытку склонить Гитлера к сепаратному миру с Советским Союзом. Он предложил возвести «Восточный вал» и рекомендовал армии на востоке занять оборонительные позиции. Одновременно он обратился с просьбой о предоставлении военных материалов и укреплении Средиземноморского региона немецкими военно-воздушными силами. Таким образом, можно было не только удержать Восточный фронт, но и обезопасить себя от попыток англичан и американцев высадиться на юге Европейского континента.

Гитлер не сказал ни да ни нет. Он относился к своим итальянским союзникам с изрядной степенью недоверия. Итальянские формирования, которые сражались плечом к плечу с Африканским корпусом Роммеля, доказали свою ненадежность. К тому же ходили упорные слухи о том, что положение Муссолини в Италии быстро слабеет. Снова одержало верх прежнее стремление Гитлера добиться решающей победы на востоке.

Ему нужна была большая военная победа, чтобы компенсировать сталинградское поражение. Ему нужно было отвлечь внимание мировой общественности от критического положения в Северной Африке. Ему нужен был противовес резко ухудшающемуся положению в подводной войне. Кроме того, он должен был хоть как-то успокоить мирное население Германии, страдающее от участившихся воздушных налетов авиации союзников.

Одновременно он льстил себя обманчивой надеждой, что союз между западными державами и Советским Союзом вот-вот развалится.

* * *

Этот союз в начале 1943 года действительно подвергся суровому испытанию на прочность.

30 марта 1943 года британский премьер-министр Черчилль уведомил Сталина, что движение конвоев с грузами из Великобритании в Советский Союз придется прекратить. Весь существующий тоннаж необходим для подготовки англо-американской высадки на Сицилию. Движение конвоев может быть восстановлено только в начале сентября.

Сообщение британского премьера вызвало в Кремле бурю возмущения, ибо означало, что на протяжении всего лета 1943 года Советскому Союзу придется вести военные действия против Германии без какой-либо материальной помощи своих запанных союзников.

Тревоги Сталина безмерно возросли.

12 апреля 1943 года изменивший своей стране генерал Власов вторично обратился с открытым письмом к солдатам и офицерам Красной армии и всему советскому народу. Миллионы экземпляров этого письма разбрасывались над советскими позициями. В письме Власов объяснил, почему он, известный советский военачальник, принял решение вместе с немцами бороться против Советов. Это письмо не только произвело большое впечатление на военнослужащих и мирное население. Оно также обеспокоило союзников Советского Союза, у которых появились основания подозревать, что русские являются слишком опасными партнерами по союзу.

Днем позже – 13 апреля – это подозрение укрепилось.

В тот день – 13 апреля 1943 года – была приподнята завеса над тайной, которая уже долгое время тревожила, прежде всего, находившееся в Лондоне ссыльное польское правительство.

Речь шла о 8000 польских офицерах, которые при последнем разделе Польши немецкими и советскими войсками в сентябре 1939 года очутились в советском плену. Тогда они были интернированы советской армией и помещены в три больших лагеря в районе Смоленска. До весны 1940 года находившиеся в этих лагерях польские военные переписывались со своими родственниками, переехавшими в Англию или Швейцарию. Но потом связь оборвалась. От них больше не пришло ни одного письма. 8000 польских офицеров, цвет польской армии, попросту исчезли, словно их никогда и не существовало.

Прошло больше года, прежде чем ссыльное польское правительство начало предпринимать активные действия. 22 июня 1941 года оно потребовало срочную информацию о местонахождении и судьбе 8000 пленных. Советское правительство ответа не дало.

Однако ссыльное польское правительство не успокоилось и продолжало энергично требовать освобождения своих соотечественников. Тогда 30 июля 1941 года между двумя правительствами было заключено соглашение, предусматривавшее формирование польских национальных частей в Советском Союзе.

Поскольку Советский Союз не желал освобождать польских офицеров, ссыльное польское правительство продолжало настаивать и попросило информацию о местонахождении пропавших. Ответ Советского Союза был весьма уклончивым.

Генерал Сикорский, шеф ссыльного правительства, был возмущен. Его гнев был вызван не только бесследным исчезновением 8000 офицеров, но и тем, что Москва отказывается после войны вернуть аннексированные восточнопольские территории.

В негодовании генерал Сикорский решил отданный ему британским флотом крейсер, в порядке протеста против аннексии Восточной Польши, назвать «Лемберг». Британское правительство с большим трудом отговорило Сикорского от этого провокационного жеста. С другой стороны, британцы поддерживали польское правительство в его претензии на аннексированные Советским Союзом – а пока оккупированные немцами – территории Восточной Польши.

Результатом этих неутешительных событий стало напряжение между польским ссыльным правительством и советским правительством, так же как и между Лондоном и Москвой.

Англичане сидели между двумя стульями.

14 ноября 1941 года польский посол в Москве Кот обратился непосредственно к главе Советского государства Сталину. Он потребовал точной информации о судьбе 8000 польских офицеров. Сталин отговорился, что ничего об этом не знает. Однако, чтобы сохранить престиж, он вызвал шефа НКВД Берию. Кот наблюдал, как Сталин беседовал с Берией, но по лицу Сталина ничего нельзя было прочитать. Он только внимательно выслушал разъяснения Берии, после чего кратко попрощался с польским послом.

3 декабря 1941 года глава ссыльного польского правительства лично обратился к Сталину и потребовал информации об исчезнувших поляках.

На этот раз Сталин не уклонился от беседы. Нет, у генерала Сикорского нет повода для беспокойства. Польские офицеры не попали в руки немцев. Перед падением Смоленска они были эвакуированы и размещены в лагерях в дальневосточной части Советского Союза. Но только эти офицеры не испытывали доверия к Советскому Союзу и потому скрылись, перейдя маньчжурскую границу. Вот так! Все 8000 человек, как один.

Польские семьи в Англии и Швейцарии, тщетно ожидавшие вестей от своих интернированных в Советском Союзе родственников, пришли в отчаяние.

Где Ян, 28-летний ротмистр, чья жена и двое детей жили в Швейцарии? Почему он не пишет? Что произошло?

Где дедушка Александр, 60-летний полковник? Хорошо ли он перенес бегство в Маньчжурию?

Известий не было. Ни из Советского Союза, ни из Маньчжурии, ни из других стран. Судьба 8000 польских офицеров оставалась неизвестной.

До 13 апреля 1943 года. В этот день стало ясно, где находится 4100 человек – элита польской армии. Немецкое радио сообщило, что в районе Катыни, расположенной в окрестностях Смоленска, обнаружена могила. Братская могила, в которой захоронено 4100 польских офицеров, скованных по рукам и ногам и умерщвленных выстрелами в затылок.

Немецкое правительство заявило, что 4100 польских офицеров были убиты русскими. В западных и нейтральный странах этому утверждению сначала не поверили. Было известно, что зондеркоманды СД и немецкой полиции вели на всей территории Восточной Европы массовые расстрелы, а жертвы – в основном евреев и коммунистов – хоронили в братских могилах. Очевидно, говорили себе люди, на совести СД или полиции и эти польские офицеры.

Но немецкое правительство продолжало утверждать обратное. Немцы собрали медицинских экспертов из нейтральных стран и поручили им проанализировать ход событий и установить истину.

Врачи и журналисты со всей Европы съехались в Катынь. Тела расстрелянных были осмотрены и исследованы. Врачам пришлось нелегко, поскольку тела подверглись разложению и испускали ужасное зловоние. При вскрытии было установлено, что польские офицеры были расстреляны весной 1940 года, то есть еще до немецкой оккупации. Записи в дневниках и письма, найденные в вещах погибших, подтверждали тот факт, что массовый расстрел произошел весной 1940 года.

Глава польского правительства в Лондоне генерал Сикорский никогда не верил Сталину. Однако такое неслыханное обвинение требовало неопровержимых доказательств. И он обратился в Международный Красный Крест в Женеве с просьбой исследовать тела польских офицеров и точно установить дату смерти. Кроме того, он поручил польскому послу в Москве потребовать от советского правительства разъяснений относительно катыньского дела.

Советское правительство отрицало расстрел польских офицеров. И оно не могло объяснить, где находятся остальные 3900 человек.

Польское правительство посчитало установленным факт, что элита польской армии была расстреляна русскими. Оно прервало отношения с русским правительством. Хотя британское правительство пыталось выступить в роли посредника между поляками и русскими, но успеха не добилось. Разрыв между поляками и русскими был окончательным. Британское правительство, хорошо знавшее, в каком лагере следует искать катыньских убийц, предпочло отмалчиваться. Между прочим, именно в те дни в Персии были сформированы три польские дивизии под командованием польского генерала Андерса.

Столь явная позиция еще больше разожгла недоверие, которое Сталин питал к своим английским и американским союзникам. Отношения между Англией и США, с одной стороны, и Советским Союзом, с другой, становились день ото дня напряженнее. Кризис приближался.

В ставке фюрера царило тревожное настроение.

Гитлер решил начать наступление. Он желал добиться решающего разгрома Красной армии, который разрушил бы союз между Советским Союзом и западными державами.

Наступать он решил в районе Курска. Там советский фронт изгибался дугой протяженностью около 200 километров, вдаваясь на 100 километров в глубь немецких позиций. Группа армий «Центр» должна была атаковать из района южнее Орла на юг, а группа армий «Юг» – из района Белгорода на север. В районе Курска оба атакующих клина должны были встретиться, отрезать находившиеся на фронтовой дуге советские войска от тыловых связей и уничтожить их.

Генерал-полковник Цейтцлер, руководивший Генеральным штабом армии, выступал за наступление. Он также считал, что должно быть сделано все возможное для навязывания русским своих правил игры. Однако Цейтцлер придерживался мнения, что наступление на Курск должно начаться как можно скорее, лучше всего уже в апреле. Цейтцлер указывал на то, что каждый день промедления идет на пользу русским, ибо с каждым днем их фронт в районе Курска становится все сильнее.

В этом вопросе Гитлер придерживался противоположного мнения. Он был уверен, что не следует начинать слишком рано; прежде всего, пожалуй, он хотел дождаться, чтобы к наступлению были подготовлены новые улучшенные танки.

Так прошли последние дни апреля. Наконец, 4 мая Гитлер вызвал в Мюнхен командующего группой армий «Центр» фельдмаршала фон Клюге, командующего группой армий «Юг» фельдмаршала фон Манштейна, министра вооружений Шпеера и генерал-инспектора танковых войск Гудериана, чтобы обсудить план наступления. Кроме них на совещании присутствовал генерал-полковник Модель. Гитлер прочил его командующим северного крыла войск (в роли ударной выступала 9-я армия), которое должно было наступать из района Орла – к Курску.

Модель был против наступления. Он говорил, что советские войска на Курской дуге чрезвычайно сильны. Особенно надежно защищены фланги. Они так хорошо оснащены противотанковым оружием, что немецкий удар приведет только к слишком высоким потерям, недопустимым потерям.

У русских имелось две причины устроить здесь глубоко эшелонированную оборону. Район Курска прямо-таки напрашивался в качестве идеальной наступательной цели для немцев, а для русских являлся трамплином для собственного наступления с великолепными перспективами. Кроме того, на этом участке фронта находились лучшие советские военачальники, имевшие исключительные тактические способности – генералы Конев и Ватутин.

Модель был категорически против намерения Гитлера нанести противнику на Курской дуге удары с флангов. Это неправильно, считал он, пытаться прорвать фронт на его самых укрепленных участках. Удар следует наносить на самых слабых участках. А лучше всего было бы вообще воздержаться от атаки. Для подтверждения своей позиции Модель представил аэрофотоснимки, на которых были отчетливо видны глубоко эшелонированные масштабные советские позиции.

Тут вмешался генерал-фельдмаршал фон Клюге и заявил, что аэрофотоснимки, представленные Моделем, не доказывают силу советской обороны. На снимках в основном старые и оставленные позиции, сохранившиеся от прежних сражений.

Дискуссия разгорелась нешуточная. Модель продолжал утверждать, что атака на Курск приведет только к очень высоким потерям. Гитлер пребывал в нерешительности. Начальник штаба группы армий «Центр» требовал начать наступление немедленно или отказаться от него вообще. Однако Гитлер никоим образом не желал отказываться от операции «Цитадель» – атаки на Курской дуге. Но он не предполагал начать ее немедленно. Наступление должно было начаться, только когда появятся новые танки.

Под новыми танками имелись в виду «Пантера», «Тигр» и сверхтяжелый «Фердинанд», разработанный профессором Порше. Они могли, по мнению Гитлера, обеспечить победу на Курской дуге. Генерал-полковник Гудериан считал, что они должны составить костяк новых немецких танковых частей.

Гудериан в конце февраля 1943 года был назначен генерал-инспектором немецких танковых войск, после того как Гитлер зимой 1941 года освободил его от командования 2-й танковой армией.

Немецкие танковые войска нуждались в срочной реорганизации. Во время военных кампаний в Польше, Франции, Норвегии и Греции немецкие танковые части значительно превосходили соответствующие подразделения противника. После вторжения в Советский Союз оказалось, что русские имеют в своем распоряжении танки, которые в плане вооружения и брони лучше, чем немецкие. То же самое касалось и танков, которые после высадки союзников в Северной Африке появились на Юго-Западном театре военных действий.

Легкие и средние немецкие танки также уступали противотанковой обороне противника. И наконец, противотанковые орудия не были равными соответствующим орудиям противника.

Получилось так, что в последние военные годы немецкие бронетанковые войска понесли слишком серьезные потери, и реорганизация стала неизбежной.

Генерал-полковник Гудериан приступил к работе со свойственной ему энергией. Он собрал штаб из проверенных старых танкистов, а в лице надежного офицера-танкиста полковника Томале нашел идеального начальника этого штаба.

25 марта 1943 года ОКХ расформировало инспекцию «моторизованных войск» и с 1 апреля 1943 года переименовало их в «танковые войска».

Генерал-полковник Гудериан незамедлительно сформулировал инструкции по расстановке танковых войск. Он приказал использовать легкие и средние танки только как разведывательные транспортные средства. Танки типа «Панцер III и IV», которые до того времени использовались на фронтах, следовало постепенно вывести для установки на них нового вооружения.

Одновременно немецкая промышленность лихорадочно работала над изготовлением «Тигров» и «Пантер».

Однако реорганизацию бронетанковых войск невозможно было осуществить в течение нескольких недель. Гудериан составил программу, предложил меры по рационализации и в конце концов пришел к выводу, что располагает временем по крайней мере до начала 1944 года, чтобы создать новые мощные танковые войска.

Однако Гитлер категорически настаивал на том, чтобы новые танки участвовали в операции «Цитадель», причем в количествах, сводивших на нет все усилия Гудериана по реорганизации войск.

Тогда Гудериан предпринял последнюю попытку. На совещании 4 мая он предложил Гитлеру отказаться от проведения операции «Цитадель». Он, как и Модель, был уверен, что в этом сражении немецкие танки понесут слишком большие потери. Кроме того, следовало подготовить танковые резервы для ожидаемого в ближайшем будущем вторжения союзников во Францию. Только с помощью танков можно будет остановить, а где возможно, и оттеснить назад войска союзников.

Министр вооружений Шпеер поддержал Гудериана, подчеркнув, что новые танки еще не до конца испытаны. Если их сейчас ввести в бой, необходимо будет считаться с возможностью потерь из-за технических неисправностей.

В середине мая Гитлер устроил в рейхсканцелярии новое совещание. Присутствовали фельдмаршал Кейтель, Заур – чиновник из министерства вооружений и генерал-полковник Гудериан со своим начальником штаба.

Гудериан снова поднял вопрос о необходимости отказаться от операции «Цитадель». В конце он задал прямой вопрос:

– Почему вообще вы хотите в этом году наступать на востоке?

За Гитлера ответил фельдмаршал Кейтель:

– Нам это необходимо по политическим мотивам.

Гудериан возразил:

– Вы думаете, люди знают, где находится Курск? Миру совершенно безразлично, в наших он руках или нет. Я повторяю вопрос: почему вообще вы хотите наступать на востоке именно в этом году?

На это Гитлер ответил буквально следующее:

– Вы совершенно правы. При мысли об этом наступлении у меня начинает болеть живот.

Но на отмену операции «Цитадель» Гитлер в последний момент все же не смог решиться.

Игральная кость упала, и время пошло.

Это впечатление было и у начальника штаба армии генерал-полковника Цейтцлера, когда он в середине мая убеждал Гитлера, что операция «Цитадель» должна быть начата самое позднее в первые дни июня. А каждый лишний день означает невосполнимую потерю времени и даст русским возможность укрепить свои позиции на Курской дуге.

Генерал-полковник Йодль советовал следовать концепции фельдмаршала фон Манштейна, согласно которой необходимо было дождаться летнего наступления русских и в кульминационный момент наступления ударить свежими силами по утомленным советским войскам.

Яснее всех выразился генерал-полковник Модель, которому предстояло возглавить северную ударную группу и повести ее в направлении Курска. Он сказал:

– Я против этого наступления, потому что не могу с парой людишек вести войну.

Цейтцлер возразил:

– Но ведь это наступление – приказ фюрера.

– Я не собираюсь в этом участвовать. Скажите это фюреру. Я не намерен рисковать своей репутацией и делать то, что с самого начала является бессмысленным и будет стоить много ценных человеческих жизней.

А Гитлер тем временем принял решение в пользу преобладающих политических соображений. Все они снова и снова возвращались к развалу союза между западными державами и Советским Союзом. Он был убежден, что западные союзники прекратят любую дальнейшую помощь Советам, поскольку втайне их боятся. Гитлер желал нанести Советскому Союзу такой разрушительный удар, чтобы власть имущие в Кремле оказались вынужденными выйти из войны. Он основывал свои планы на том, что недоверие между Советами и западными союзниками, значительно усилившееся в эти недели, станет еще глубже.

После ужасной находки в Катыни и краха польско-советских связей в Кремле поняли: необходимо что-то предпринять, чтобы покончить с недоверием англичан и американцев. И в середине мая было принято решение в качестве доказательства «дружественных намерений» Советского Союза и как уступка западным союзникам распустить Коминтерн. Тем самым Сталин хотел показать, что он отрекся от идеи мировой революции и готов строить коммунизм в рамках одной страны – Советского Союза. В то же время он надеялся, что западные союзники летом текущего года наконец откроют второй фронт в Западной Европе, что несколько снимет нагрузку с Красной армии.

Но пришло лето, и западные союзники дали понять, что на организацию второго фронта в этом году рассчитывать не стоит.

По этой причине недоверие в Кремле значительно выросло. На этот раз принять меры, чтобы развеять или хотя бы смягчить подозрения русских, предстояло американскому президенту Рузвельту. Он отправил к Сталину посла Дэвиса, чтобы тот передал личное приглашение американского президента на общую встречу.

Сталин заставил себя долго уговаривать, и послу Дэвису пришлось призвать на помощь все свое красноречие, прежде чем Сталин в конце концов обещал прибыть на личную встречу с президентом Рузвельтом 15 июля. Казалось, страсти улеглись. Все же в конце июня 1943 года Сталин послал британскому премьеру Уинстону Черчиллю очень злую телеграмму.

В ней он требовал немедленного открытия второго фронта в Европе. Одновременно он напомнил Черчиллю обо всех его обещаниях, которые тот давал относительно открытия второго фронта в течение года, но не выполнил. При этом он использовал выражения, которые доселе в дипломатической переписке не считались употребительными.

Черчилль ответил ничуть не менее откровенным посланием.

На это Сталин тотчас отреагировал, отозвав из Лондона советского посла Майского. Советский посол в Вашингтоне Литвинов тоже получил приказ вернуться в Москву. Одновременно Сталин отчетливо дал понять, что личную беседу с президентом Рузвельтом считает отложенной на неопределенное время.

В столицах западных союзников воцарилось вполне обоснованное беспокойство.

«Выйдет ли Советский Союз из войны?» – спрашивали в Лондоне.

«Решится ли Сталин на сепаратный мир с Гитлером?» – тревожились в Вашингтоне.

Отношения между западными державами и Советским Союзом вступили в самую острую фазу.

Намерение Гитлера провести операцию «Цитадель» по-прежнему стояло на повестке дня.

А тем временем русские еще более укрепили свои позиции на Курской дуге. Особенно на обоих флангах, где и должно было начаться немецкое наступление. Туда они стянули сильные войска и сконцентрировали большое число противотанковых орудий. Немецкие самолеты-разведчики постоянно кружили над этим участком. Аэрофотосъемка совершенно отчетливо показала, что русские ожидают здесь немецкого наступления, причем в самое ближайшее время.

За ночь, словно из-под земли, вырастали новые артиллерийские позиции русских. Днем и ночью велось укрепление деревень, рылись противотанковые рвы, сооружались уличные заграждения.

На Курскую дугу непрерывно шли русские танки, саперные и стрелковые части.

Одновременно на немецкой стороне фронта в расположении группы армий «Юг» начали приниматься меры, имевшие целью отвлечь внимание противника от приготовлений к наступлению немцев на Курской дуге, сконцентрировав это внимание на действиях группы армий «Юг».

За линией фронта группы армий «Юг» началось передвижение сильных танковых формирований – они симулировали активность. Саперы готовили десантные катера и понтоны. Немцы надеялись, что эти приготовления не укроются от воздушной разведки русских. К тому же немецкие самолеты-разведчики постоянно кружили над советскими позициями, расположенными напротив группы армий «Юг», инсценируя напряженную разведывательную деятельность. И наконец, велись оживленные переговоры по радио, рассчитанные на перехват русскими.

Слухи о предстоящем наступлении группы армий «Юг» на восток вовсю циркулировали в войсках. Тем самым немецкое командование намеревалось распространить ложную информацию о наступлении среди местного населения, которому, вопреки всем предостережениям и наставлениям, солдаты часто выдают сведения и пункте назначения и так далее обычно благодаря непреднамеренной болтливости. А уж потом советские агенты сделают все остальное, чтобы полученные от местного населения данные передать дальше.

В расположении группы армий «Центр» тоже велись обманные маневры. Днем войска отводились с фронта на другие позиции. Среди немецких солдат распространилась информация, что в июне группа армий «Центр» начнет наступление в восточном направлении. И среди русского населения распускались слухи о предстоящем наступлении группы армий «Центр» на восток. Немцы надеялись, что об этом услышат советские агенты и передадут информацию своему командованию.

Но только русские не реагировали. Они продолжали стягивать войска и возводить укрепления на Курской дуге.

Время работало на них, а Гитлер все еще пребывал в нерешительности. Он уже решил, что операция «Цитадель» будет проведена, но никак не мог выбрать время ее начала.

В середине июня генерал Цейтцлер снова обратился к Гитлеру с просьбой немедленно начать наступление или вообще отказаться от него.

Но Гитлер так и не принял решение до 1 июля, до дня, когда генералы опять были вызваны для обсуждения положения на фронтах. Только на этом совещании он назначил дату начала наступления на Курской дуге – 5 июля.

Гитлер обосновал свое решение о начале операции «Цитадель» тем, что он не может ждать возможного русского наступления. Кроме того, он должен считаться с тем, что противник перейдет в наступление только после высадки западных союзников в Европе. Ему нужен был быстрый и продолжительный военный успех, чтобы продемонстрировать союзникам и населению Германии несокрушимую силу немецкого вермахта.

Вообще-то сложившаяся военная обстановка была не такой уж плохой. Во всяком случае, она была менее опасной, чем при оккупации Рейнской области в 1936 году или при вторжении в Австрию в 1938 году, а также к началу войны.

Принимая во внимание огромные потери Красной армии и перманентные трудности с обеспечением питания в Советском Союзе, Гитлер с уверенностью рассчитывал на скорый крах Советского Союза.

Игральная кость упала еще раз, и немецкие войска вышли на исходные позиции.

* * *

Обе армии, которым предстояло нанести удар на Курской дуге с юга и с севера, насчитывали 440 000 человек. Они имели 3116 танков, среди которых были новейшие образцы, выпущенные немецкой военной промышленностью, 6765 орудий, с помощью которых должны были сломить сопротивление русских. 4-му и 6-му воздушному флоту предстояло осуществлять воздушную поддержку наземных операций. В них было 1852 самолета.

Пока 9-я армия под командованием генерал-полковника Моделя наносила удар по Курской дуге с севера из расположения группы армий «Центр», а 4-я танковая армия под командованием генерал-полковника Гота – с юга из расположения группы армий «Юг», 2-я армия под командованием генерала Вейса оставалась на своих позициях между населенными пунктами Сумы и Севск, причем армейское подразделение под командованием генерала танковых войск Кемпфа должно было осуществлять фланговое прикрытие на востоке.

Для участия в операции «Цитадель» Гитлер стянул все имевшиеся в наличии танки. Это было самое массовое применение танковых войск за всю Восточную кампанию.

Наступление началось рано утром 5 июля.

Ефрейтор Вальтер Валльбаум из входившей в 4-ю танковую армию 11-й танковой дивизии вспоминал об этом дне следующее:

«День 4 июля 1943 года был сухой и жаркий. Солнце стояло высоко на безоблачном небе; мы видели, как высоко над нашей головой пролетают на северо-восток немецкие эскадрильи. Для нас день был спокойным, но это был не мирный, а чрезвычайно напряженный покой. Мы все задавали себе вопрос: что принесет нам грядущий день?

Командир взвода постоянно был с нами; он и предложил нам написать письма домой. Очевидно, завтра у нас уже не будет на это ни времени, ни возможности. Я знал, что он в действительности хотел сказать. Возможно, для многих из нас это будет последняя весточка, которую получат наши семьи дома.

Но лишь немногие из нас начали писать письма домой. Большинство парней собирались вместе и пытались представить, что нас ждет завтра. Мы все понимали, что местность перед нами очень хорошо укреплена русскими. Самые „непробиваемые“ спали на солнышке.

Около семи часов пришел приказ о выступлении. Часом позже двинулся назад боевой обоз. Он забрал с собой нашу почту. В обозе должны быть люди, которые…

Стемнело. Никто из нас не разговаривал. Мы внимательно прислушивались к звукам артиллерийского обстрела. Время от времени вдалеке вспыхивало дульное пламя.

Бесконечная колонна двигалась по шоссе. Скрежетали гусеницы, ревели моторы, слышался громкий лязг и дребезжание. Пехота на грузовиках опережала нас. В темноте были видны белые лица людей. В общем, завидовать было нечему.

Мы прибыли на исходные позиции. Они располагались в низине примерно в 1500 метрах от передовой линии. Над нами летали советские самолеты, взлетали сигнальные ракеты. Они летели так низко, что казались темными тенями на усыпанном звездами небе. Но мы не стреляли. Никто в точности не знал, что происходит.

Ночь тянулась изнурительно долго. Наконец небо на востоке начало светлеть. Начинался день 5 июля.

Мы словно попали в ад. Внезапно от дульного пламени наших артиллерийских орудий стало светло, как днем. Над нами завывали снаряды, летевшие к русским позициям. Перед нами поднялась красно-оранжевая стена.

Очень скоро над горизонтом поднялось солнце. В небе над нашей головой показались немецкие самолеты. Я смог их хорошо рассмотреть в бинокль – это были бомбардировщики He-111. Справа и слева от них, а также над ними летели истребители Ме-109. Глухой рев наполнял воздух. Гудение авиационных двигателей смешивалось с грохотом артиллерийских орудий, а если прижать ладонь к земле, можно было почувствовать, как он дрожит.

Интересно, какое настроение было у русских?

Командир роты стоял на своем танке. Он поспешно курил и не отрываясь смотрел в восточном направлении. Мне бросилось в глаза, что его обычно круглое лицо внезапно осунулось.

Лидтке, наш водитель, свесился из люка – его рвало. Перед каждым наступлением он впихивал в себя все, что только было возможно, после чего его желудок исторгал из себя все съеденное. Лидтке утверждал, что после этого чувствует себя лучше. Как говорится, каждому свое.

Наконец, наша разведывательной батальон получил приказ выступать. Когда взревели двигатели, напряжение, как по волшебству, нас покинуло. В этом звуке было что-то успокаивающее. Мы больше не чувствовали себя одинокими.

Через некоторое время мы увидели первые тела погибших. Они лежали в поле. Для меня в этом зрелище не было ничего нового, но молодым солдатам, недавно прибывшим из запасного батальона, безусловно, было страшно. Представляю, какие мысли приходили им в голову.

Первые советские позиции выглядели необитаемыми. Здесь явно была мясорубка. Мертвые лежали кучами, как будто искали друг у друга защиты. Словно лошади в грозу.

Разбитые транспортные средства догорали справа и слева от шоссе. Кругом работала полевая жандармерия. Крики и стоны, грохот моторов, ругань.

Артиллерия перенесла свой огонь вперед. Я видел многочисленные воронки от разрывов снарядов. Вдали стучали пулеметы. Но только не было похоже, что нам оказывают сильное сопротивление. К нам подтянулась пехота. Они тяжело шагали между танками. Лица солдат блестели от пота. Время от времени слышался треск, но в целом обстановка была спокойной. Русские отступали. Мы продвигались вперед до наступления темноты, так и не ощутив сопротивления.

Первые день наступления был для нас успешным. Мы преодолели довольно большое расстояние».

Наступавшая из района Белгорода на север и северо-восток ударная 4-я танковая армия под командованием генерал-полковника Гота 5 июля в первой атаке прорвалась почти повсеместно через советский фронт. Но не везде прорыв дался так легко, как описывает ефрейтор Вальтер Валльбаум из 11-й танковой дивизии. Советские войска Воронежского фронта под командованием генерала армии Ватутина (политкомиссар Хрущев) отошли на подготовленные позиции и закрепились на них. Во многих очагах боя шли отчаянные сражения за каждую пядь земли, и уже в первый день потери оказались неожиданно высокими.

Вскоре после 15 часов 5 июля советский генерал Ватутин нанес контрудар. Бои были очень тяжелыми. Обе стороны понесли серьезные потери.

Сражавшиеся под командованием советских генералов Катукова, Москаленко и Чистякова войска сопротивлялись настолько упорно, что II танковый корпус СС под командованием обергруппенфюрера Хауссера и XLVIII танковый корпус под командованием генерала танковых войск фон Кнобельсдорфа не продвинулись вперед. Бои шли весь день и даже ночью.

Немецким пехотинцам приходилось пробиваться по заболоченным лугам, серьезным препятствием были заилившиеся водоемы. С флангов вели огонь замаскированные батареи. Русские все чаще наносили контрудары. «Сталинские органы» наносили большой урон.

Первый день наступления дал почувствовать, что немцев ждет впереди.

У наступающей из района Орла 9-й армии под командованием генерал-полковника Моделя положение было не лучше.

Хотя XLVII танковому корпусу генерала Лемельзена удалось прорвать советские позиции на направлении главного удара, но немецкие танки были встречены сильным оборонительным огнем. Потери оказались чрезвычайно высокими.

Тем не менее XLI танковому корпусу генерала Гарпе удалось расширить прорыв.

Уже в первый день наступления стало очевидно, что советское командование было готово к операции «Цитадель». Немецкие войска попадали в хитро задуманные ловушки, минные поля, огнеметные заграждения и в конце концов оказались перед вкопанными советскими танками.

Применение новых немецких танков также было далеко не таким успешным, как ожидал Гитлер. Особенно разочаровал созданный Порше «Фердинанд». Поскольку танк не был оснащен пулеметами, экипажу не оставалось ничего другого, как стрелять из пушки по единичным советским солдатам. Поэтому им не удавалось зачистить вражеские огневые точки. Пехоте приходилось брать на себя эту предназначенную для танков работу. Кроме того, выяснилось, что для наступления было подготовлено недостаточное количество пехотных частей. Некому было приходить на захваченные танками территории и освобождать их от противника.

Генерал Модель был прав. Он, на основании имевшихся в его распоряжении данных аэрофотосъемки, предупреждал о расположенных в шахматном порядке позициях противника, так же как о целесообразности отказа от операции «Цитадель» вообще. Чтобы кровавый счет был не слишком высоким, он непосредственно перед наступлением предусмотрел создание тыловых рубежей. Это на случай, если операция «Цитадель» исчерпает себя.

6 июля южной ударной группе генерал-полковника Гота удалось прорвать укрепления противника. Дивизии «Великая Германия», которой командовал генерал-лейтенант Хернлейн, и 11-й танковой дивизии, путем неимоверного напряжения сил, удалось достичь тыловых рубежей русских. Две дивизии двинулись дальше на Обоянь и попытались выйти к ведущему туда шоссе.

В этих боях участвовал обер-ефрейтор Вилли Хаген из дивизии «Великая Германия». Вот что он поведал о них:

«После ожесточенного боя мы вошли в деревню. Едва мы успели утереть лоб, как хижина развалилась. Одновременно раздался крик наших товарищей, задержавшихся на краю деревни. На нас шли танки. Они вели непрерывный огонь, и снаряды ложились как раз между двумя крестьянскими хижинами. Пожары и задымление затрудняли видимость. Машина с противотанковым орудием на буксире проехала через деревню, чтобы занять позицию на восточном краю. Через несколько секунд в буксир ударил бронебойный снаряд. Она загорелась.

Вскоре после этого начала наступление советская пехота. Мы закрепились в нескольких домах на северной окраине населенного пункта и приготовились к обороне. Если только не будет танков, с пехотой мы справимся.

Но танки появились. К счастью, теперь у нас имелось противотанковое орудие, стоявшее между домами. Выстрел за выстрелом нашему орудию удалось подбить два Т-34. Они горели неподалеку от нас. Но подошли другие танки – и началось!

Весь день мы держались в деревне. Русские не прекращали штурм. Они наступали танками и пехотой, они буквально сровняли деревню с землей, не оставив камня на камне. Нам пришлось прятаться между горящими руинами. Никогда еще мы с таким нетерпением не ждали ночи, как 6 июля 1943 года.

Только когда наступила темнота, мы смогли облегченно вздохнуть. Подошла рота подкрепления, было доставлено еще два противотанковых орудия. Но только ночью русские не штурмовали деревню».

В северной ударной группе танковым формированиям генералов Гарпе и Лемельзена удалось расширить вторжение, достигнутое накануне, и выйти на линию Заборовка – Поныри. Но используемые в качестве флангового прикрытия подразделения XLVI танкового корпуса и XXIII армейского корпуса, столкнувшись с сильным сопротивлением русских, двигались вперед очень медленно. Они не успевали за основными силами армии.

Второй день наступления подошел к концу и принес тяжелейшие потери. Многие немецкие части не сумели достичь поставленных целей. Русские слишком хорошо подготовились к наступлению противника.

В ночь со второго на третий день наступления за советскими позициями велась активная деятельность. Немецкие пехотинцы, находившиеся на передовой линии, слышали шум двигателей машин и танков.

В ранние утренние часы 8 июля русские нанесли контрудар. Советские танки вырвались со своих исходных позиций и покатились к немецким линиям. Русская пехота начала массированное контрнаступление. Противник перешел в контрнаступление на всех участках фронта, а отражать его предстояло главным образом 9-й армии Моделя.

Дивизии Моделя накануне, преодолев сильное сопротивление противника, сумели добиться некоторых территориальных завоеваний и вышли к цепи холмов северо-западнее Ольховатки. Теперь они находились всего лишь в 45 километрах от Курска. Но 8 июля мощный советский контрудар остановил дивизии Моделя. Уничтожающий артиллерийский огонь обрушился на войска, не позволив им двигаться дальше. Самые большие потери понесли танковые части. Бронетанковые войска, которые генерал-полковник Гудериан хотел подготовить для концентрированного ввода в бой в 1944 году, значительно сократились.

Под впечатлением мощного советского контрудара командованию 9-й армии пришлось срочно перегруппировать свои силы. XLVI танковый корпус генерала пехоты Цорна получил две резервные дивизии и был переброшен в самый центр сражения. Цорн должен был своим усиленным корпусом выбить русских с высоты в районе Ольховатки, взять высоту и нанести удар в направлении Курска.

А тем временем южная ударная группа под командованием генерал-полковника Гота с боями продвигалась на север и северо-восток. Танковые формирования с 8 июля находились в самой гуще сильнейшего советского контрудара с запада и северо-запада. Натиск был настолько силен, что танковые части остановились, а 332-й пехотной дивизии с 3-й танковой дивизией пришлось прочесывать местность на реке Пене.

Сопротивление противника усиливалось час от часу. Особенно сильным был натиск противника на три дивизии СС – «Мертвая голова», «Рейх» и «Адольф Гитлер». Эсэсовцев атаковали непрерывно, и вперед им удавалось продвигаться с большим трудом и очень медленно. Только дивизия «Мертвая голова» сумела выйти к реке Псёлу. Она должна была переправиться через реку и создать плацдарм. Получится ли это у нее, в этот час представлялось весьма сомнительным.

9 и 10 июля шли изнурительные бои. 11 июля дивизия «Мертвая голова» все же форсировала реку и закрепилась на противоположном берегу.

Но тут начала наступление 5-я гвардейская танковая армия генерал-лейтенанта Ротмистрова и вклинилась между II танковым корпусом СС и III танковым корпусом. Немецкие и советские танки пошли друг на друга. Началось танковое сражение, равного которому еще не было во Второй мировой войне.

Бывший унтерштурмфюрер СС написал в своих воспоминаниях о том дне:

«После полудня неожиданно прорвались русские. На горизонте появились танки. Создавалось впечатление, что они хотят нас задавить. За танком шел танк; среди них были танки новейшей конструкции. Речь идет о Т-43, усовершенствованном Т-34, который был крупнее и подвижнее своего предшественника.

Началось неслыханное танковое сражение. Повсюду грохотали пушки, горели танки, в воздухе летали стальные осколки. Пахло нефтью и гарью, над полем боя висело густое дымное облако, время от времени заслоняя от нас происходившее.

Это был настоящий ад. Светящиеся снаряды противотанковых пушек отскакивали от наших танков и шипели в воздухе. Раненые, сумевшие выбраться из подбитых танков, крича, бежали по полю. Я видел санитарную машину, которая попыталась приблизиться к нашим раненым. Очень скоро она взлетела в воздух. Ее уничтожило прямое попадание.

Рев двигателей и грохот пушек не утихали весь день. Когда сгустились вечерние сумерки, местность осветили многочисленные горящие танки. На многих можно было видеть нашу свастику. Мы понесли тяжелые потери, и приподнятое настроение, которое все мы чувствовали перед началом атаки, упало до нуля. Мы не желали этого признавать, но в конце концов пришлось: в тот день – 11 июля – русские доказали, что они сильнее нас».

Была ли операция «Цитадель» проиграна?

Пока еще нет. Но кульминационный момент уже был пройден – дело близилось к концу.

В этой ситуации инициативу взял на себя генерал танковых войск Брейт со своим III танковым корпусом. В послеполуденные часы 11 июля 1943 года его 168-я и 198-я пехотные дивизии, а также 6, 7 и 19-я танковые дивизии атаковали позиции русских к востоку от Обояни.

Атака была стремительной и завершилась успехом. Войска генерала Брейта прорвали советские позиции. Об этом прорыве рассказал бывший фельдфебель Оскар Гастров из 198-й дивизии:

«Командир погиб днем раньше. С тех пор ротой командовал я. Наши потери были столь велики, что многими подразделениями командовали унтер-офицеры.

Когда я утром 11 июля прибыл на оперативку в батальон, стало очевидно, что я не единственный командир роты в унтер-офицерском звании. За последние дни погибло больше половины офицеров.

Но не только у нас были огромные потери. Командир батальона рассказал о ситуации у наших соседей. Дивизия СС „Мертвая голова“ была остановлена противником и тоже понесла очень серьезные потери.

Как разъяснил командир батальона, ситуация для нас вовсе не была неблагоприятной. После того как все внимание русских было обращено на дивизию СС, нам, возможно, удастся прорвать их позиции. Вполне вероятно, что перед нашим участком фронта советских огневых точек не слишком много, поэтому наше наступление имеет все шансы на успех. Возможно, нам даже удастся снять нагрузку с дивизии СС и дать ей возможность снова двигаться вперед.

Наступление началось после полудня. Мы едва успели привести в движение наши транспортные средства, когда понесли первые потери. Советская артиллерия вела постоянный беспокоящий огонь по шоссе. Два бронетранспортера взлетели в воздух. Остальные покатили дальше, и мы сумели неплохо продвинуться вперед. Неожиданно взорвался один из грузовиков. Сразу после этого та же судьба постигла мотоциклиста-связного.

Мины! Иваны нашпиговали местность перед своими позициями минами! У меня не было нужды отдавать приказ слезать с машин. После второго взрыва люди сами начали прыгать с машин и залегать в кюветах. Для поддержки вперед было выдвинуто два противотанковых орудия, потом подтянулись танки. Справа и слева от шоссе были установлены тяжелые минометы, которые начали обстреливать советские позиции. Да и тяжелые танки открыли огонь бризантными снарядами по русским позициям.

Триста метров отделяло нас от Иванов, но дальше мы не прошли, так как перед нами было минное поле. Один танк уже был уничтожен.

Танки затребовали артиллерийскую поддержку. Только так можно было очистить местность. Не прошло и десяти минут, как над нашей головой полетели первые снаряды и упали на позициях русских. Обстрел велся непрерывно. Каждый разрыв снаряда вызывал взрыв по крайней мере двух мин.

Обстрел длился тридцать минут, а потом время пришло. Проход был свободен.

Мы пошли в атаку. Соседняя рота задержала противника пулеметным огнем. Мы хорошо продвинулись вперед и приблизились вплотную к противнику. Ручные гранаты! Я стрелял из пулемета. Взрывались ручные гранаты, кричали раненые, стучали пулеметы. Я не знаю, сколько это продолжалось. Я только знаю, что неожиданно мы оказались во вражеских окопах.

Мы ворвались в них, побежали вдоль траншеи, швыряя ручные гранаты в бункеры. Затем, изнуренные, мы прислонились к стенам траншей и стали жадно пить воду из фляжек.

Но передышка оказалась недолгой. Русские сразу перешли в контрнаступление. И вновь заговорили наши пулеметы, они косили красноармейцев десятками. Русские залегли, а потом поползли в нашу сторону и стали забрасывать ручными гранатами! Однако мы сумели отбить их атаку.

Красноармейцы атаковали непрерывно; они шли сомкнутыми рядами к нашим траншеям, стараясь выбить нас из них. В течение одного часа они штурмовали наши окопы дважды, после чего сдались. Зато артиллерия продолжила обстрел.

Я прошел по траншее, чтобы определить, каковы наши потери. Трое из моих людей получили ранение в живот. Мне оставалось только надеяться, что их смогут отправить в тыл.

Через полчаса огонь прекратился. Соседняя рота пошла вперед; мы с нашими танками тоже двинулись дальше.

Во второй половине дня мы прорвали и следующие позиции. Танки расширили прорыв, и вечером я узнал в батальоне, что связь с соседним подразделением СС восстановлена. Наступление нашей дивизии оказалось полностью успешным. Командир батальона полагает, что теперь все зависит от наших товарищей из северной ударной группы, которые наступают из Орла на Курск. Если бы им тоже удалось осуществить прорыв, тогда операция была бы выиграна.

В ту ночь мы не спали. Все внимательно прислушивались к звукам, доносившимся с севера и северо-востока, оттуда, где был расположен Курск. Перед нами все было спокойно. Противник не проявлял никакой активности. Мы все надеялись, что утром будем уже в Курске».

Последние советские позиции перед Обоянью были разгромлены наступавшей с юга ударной армией под командованием генерал-полковника Гота. Но где же была северная ударная армия? 9-я армия, которой командовал генерал-полковник Модель?

Прежде чем будут даны ответы на эти вопросы, ненадолго переместимся на другой театр военных действий.

Больше никто не говорил о крахе военного пакта между западными союзниками и Советским Союзом. Англичане и американцы понимали, что дальнейшее ухудшение отношений между ними и СССР будет означать развал союза. Сталин не шутил. Он хотел добиться открытия второго фронта в Европе, но не желал, чтобы союзники вторгались в сферу его интересов и высаживались на Балканах. Сталин уведомил командира югославских партизан Тито, что дает ему право в случае высадки союзников на Балканах выступить вместе с немцами против англичан и американцев!

В Аграме Тито вошел в контакт с немецким послом генералом фон Глейзе-Хорстенау и по его поручению прозондировал с югославским генералом Велебитом возможность сотрудничества с немцами.

Далее Сталин подтолкнул Тито выступить против руководителя югославского национального партизанского движения Михайловича, который пользовался поддержкой англичан. После этого в Югославии начались страшные времена. Партизаны Тито сражались против немцев и против партизан Михайловича. С другой стороны, партизаны Михайловича воевали против немцев и против партизан Тито. А немцы воевали и с теми и с другими. А между ними оказалось несчастное мирное население, которое страдало от бесконечных карательных экспедиций. На него обрушивались все три стороны, не гнушавшиеся расстрелом заложников.

Черчилль понимал гнев Сталина. Он попытался спасти хотя бы что-нибудь. Он убедил Рузвельта отказаться от личной беседы с маршалом Сталиным. Вместо этого на предварительную конференцию в Москве должны были собраться министры внутренних дел. Напряжение, безусловно, следовало устранить. Рузвельт понял это и согласился. Отношения между западными державами и Советским Союзом постепенно улучшались.

В это время – в ночь на 10 июля – парашютисты союзников были сброшены на Сицилию.

Утром 10 июля судьба жителей Сицилии была решена. Британские и американские войска прочно закрепились. Западные союзники ступили на землю Европы.

Второй фронт стал действительностью.

Но вернемся на Курскую дугу к 9-й армии генерал-полковника Моделя.

На Восточном фронте намечалась новая катастрофа. Ранним утром 12 июля к северу и востоку от Орла разразился сущий ад. Советские самолеты непрерывно бомбили немецкие позиции в районе населенных пунктов Сухиничи и Новосиль. Русская артиллерия вела массированный обстрел немецких позиций в районе Орла. Затем в атаку пошли штурмовые войска.

Советские войска Западного фронта под командованием генерал-полковника Соколовского и Брянского фронта под командованием генерал-полковника Попова начали летнее наступление. Наступление было начато, хотя операция «Цитадель» еще шла, и советские войска несли большие потери. Смысл действий русских было несложно понять. Советы хотели вырвать Орел, от которого генерал-полковник Модель со своей 9-й армией наступал на Курск, из немецкого фронта. Важнейший город Орел должен был снова оказаться в руках русских.

Уже в первый день наступления наступающим с севера советским частям удалось прорвать фронт 2-й танковой армии на ширине 28 километров. Массы танковых и стрелковых подразделений хлынули через брешь, рассыпались по тыловым областям и устремились дальше на юг – к Орлу.

Немецкие войска оказали отчаянное сопротивление. Но и здесь оказалось, что противник сильнее.

Вторая советская ударная группа, которая наступала с востока на Орел, также добилась успеха. Здесь русские нанесли сокрушительный удар в стык между 262-й и 56-й пехотными дивизиями. Брешь была пробита, и через нее тоже устремились массы советских штурмовых войск.

Ведущееся из района Сухиничей на Орел советское наступление сначала было самым опасным. Оно угрожало тылу 9-й армии генерал-полковника Моделя, которая к этому моменту находилась перед Ольховаткой. Генерал отреагировал очень быстро. Его танковые части оторвались от противника, развернулись на 180 градусов и устремились навстречу наступающим с севера русским. Тем самым северная ударная группа вышла из операции «Цитадель».

Между тем южная ударная группа продолжала действовать и прорвала последние советские укрепления перед Обоянью. Фельдмаршал фон Манштейн, командующий группой армий «Юг», уже 12 июля узнал, что генерал-полковник Модель по собственной инициативе прекратил операцию «Цитадель». Тем не менее он отправил свою армию под командованием генерал-полковника Гота дальше.

В эти часы, когда операция «Цитадель» приближалась к финалу, южная ударная группа добилась еще одного успеха. Все выглядело так, как будто она сумеет самостоятельно взять Курск. II танковому корпусу СС удалось продвинуться довольно далеко – на Прохоровку. Танковые формирования ваффен СС разбили советские танковые части и заставили их отступить. Штурмовые войска ваффен СС вышли к окраинам Прохоровки.

Дивизия «Великая Германия» и 11-я танковая дивизия тоже не отставали. Они продолжали наступление и атаковали высоты к западу от Обояни. Боевая группа генерал-полковника Гота находилась в 50 километрах от Курска.

А тем временем первые подразделения ударной группы Моделя приблизились к Орлу. 36-я пехотная дивизия под командованием генерал-лейтенанта Гольника, которая незадолго до этого сражалось у Ольховатки, стала «затычкой» в бреши, образовавшейся между 262-й и 56-й пехотными дивизиями. Эта брешь уже была расширена русскими до ширины 30 километров. Восемь советских стрелковых дивизий и одна танковая дивизия с 260 танками прошли через эту брешь. Подразделения Моделя, которые были изнурены наступлением на Курск, снова оказались в бою.

14 июля Гитлер решил прекратить операцию «Цитадель». Курским наступлением он рассчитывал добиться перелома в ходе войны и получить возможность снова навязывать Советам свои действия. Кроме того, он ожидал крупного политического успеха. Победа должна была уничтожить союз между западными державами и русскими. Однако надеялся он напрасно. Ибо и южная ударная группа была вынуждена остановить наступление на Курск, не дойдя до него 50 километров.

III танковый корпус генерала Брейта также был остановлен. II танковый корпус обергруппенфюрера СС Хауссера, который сражался в районе Прохоровки с сильными танковыми частями противника, был выведен из боя. 17 июля по приказу ОКХ он был снят с фронта и начал готовиться к переброске в Италию. Высадка англичан и американцев в Европе начала оказывать влияние на события на Восточном фронте.

15 июля 4-я танковая армия Гота и армейское подразделение Кемпфа перешло к обороне.

Операция «Цитадель» завершилась.

С этого момента основное внимание сосредоточилось на сражениях в районе Орла. Идущие там бои были тяжелыми. Обе стороны несли потери. Хотя немцы оказывали отчаянное сопротивление, русские все же сумели прорвать позиции 2-й армии к востоку от Орла на ширине 70 километров. Одновременно наступающим на Орел с севера советским войскам удалось развить этот успех. Над немецкими дивизиями, находившимися к востоку от Орла, нависла угроза окружения. Оставалось только одно – отступать.

Несмотря на очевидную опасность ситуации, генерал-полковнику Моделю удалось несколько ослабить напряжение. Танковые и пехотные дивизии, устремившиеся обратно от Курска, немедленно вступили в бой. В районе Болхова и Рудни завязались ожесточенные бои.

Фельдмаршал фон Клюге и генерал-полковник Модель обратились к командованию сухопутных сил с просьбой санкционировать операции на орловском участке фронта. 28 июля разрешение было получено. И уже 29 июля Болхов оказался в центре десятидневного кровопролитного сражения.

Операция «Цитадель», на которую Гитлер возлагал такие большие надежды, в конечном итоге повлекла за собой только освобождение орловского участка фронта.

Однако русские наступали не только в районе Орла, но и начиная с 15 июля в районе Белгорода. И там бои были упорные и кровопролитные. 4-я танковая армия Гота и дивизии Кемпфа противостояли шестикратно превосходящему их по силе противнику.

Вечером 23 июля южная ударная группа снова очутилась на позициях, с которых начала наступление 5 июля.

Советское наступление так и не было остановлено. 4 августа советские танки ворвались в Орел. Подразделения 2-й немецкой танковой армии и 9-й армии отошли в район Брянска и построили новую, тянущуюся с севера на юг оборонительную линию.

На белгородском участке фронта 53-я и 69-я советские армии продвинулись вперед, сконцентрировали силы для удара по городу, и уже 5 августа он перешел в руки русских.

Фельдмаршал фон Манштейн отвел свои подразделения в район Харькова, где они заняли позиции.

Удивительно, но того, к чему стремился Гитлер, добились русские. Они перехватили инициативу и отныне стали навязывать немецким армиям на востоке свои правила игры.

Последнее наступление, на котором настоял Гитлер, лишило армию ее бронетанковых войск.

Красный прилив покатился на запад. Военный успех Красной армии произвел сильное впечатление на экспертов британского и американского Генеральных штабов.

Бреслау

На протяжении всей войны не было ничего подобного фанатичным и драматичным сражениям, которые проходили в Бреслау, где бои по своей ожесточенности и пренебрежению к смерти превзошли все предыдущие.

«Свенска дагбладет» от 23 марта 1945 года

«20 января 1945 года стал днем, – поведал Отто Рогалла, бывший сотрудник полиции Бреслау, – когда сложилось впечатление, что Господь отвернулся от этого мира. Шел сильный снег. По улицам гулял ветер, надувая у стен домов высокие сугробы. Над городом повис толстый слой почти черных облаков, и даже к полудню не стало светлее.

Начиная с Рождества мы жили в постоянной боевой готовности. Служащие в Бреслау после окончания рабочего дня не расходились по домам. Причем это касалось не только полиции, но и администрации, и ряда других служб. Лично я, как квалифицированный связист, в начале войны был прикомандирован к полиции, где служил во взводе связи.

С самого Рождества все мы жили в подвале управления полиции и ждали. Чего именно мы ждали, признавать не хотелось. И все же мы понимали: с замиранием сердца мы ожидаем подхода русских танковых войск.

То, что мы в часы службы видели на городском вокзале, заставляло нас покрываться холодным потом. С самого Рождества люди двигались почти бесконечным потоком человеческих несчастий. Казалось, они уже переполнили город, но продолжали прибывать. Они ехали с берегов Варты и из Верхней Силезии, с рюкзаками за спиной, детьми на руках и отчаянием на лицах.

У некоторых не было ничего. Рюкзаки они потеряли по дороге, детей с ними больше не было. Я видел людей, которые несли на руках мертвых детей, замерзших в пути.

Они не только приезжали на поездах. Они приходили по шоссе, ведущим в город, волоча за собой тачки и тележки. По городу бродил мычащий скот. Дети звали матерей, матери искали детей.

Мы не спали уже трое суток, но не роптали. И мы все же могли чуть-чуть облегчить их страдания. Мы направляли поток беженцев, расселяли их, регистрировали и возвращали детей матерям.

Все мы оцепенели от человеческого горя. Наши возможности были невелики, но мы делали все от нас зависящее. Мы жили одновременно тревогой и надеждой. Ибо чувствовали, что и нас чаша сия не минует.

После полудня 20 января нас отправили в пригород патрулировать шоссе на Кант.

Когда мы ехали через город, услышали доносившийся из громкоговорителя голос: „Женщины и дети, немедленно покиньте город. Следуйте в направлении Опперау – Кант. Там для вас уже готов транспорт. Женщины и дети, покиньте город“.

Люди спешили в пригород и сворачивали на шоссе, идущее в Кант. Было очень холодно. Снега было много, и мне было очень жалко детей, которым вместе с матерями приходилось пробираться по сугробам.

Мы помогали всем, чем могли. Мы остановили военный грузовик и попросили водителя посадить женщин и детей. Но мы не только просили. При необходимости мы действовали жестко и решительно.

По шоссе на Кант шли не только женщины и дети. Мы задерживали также сильных, вполне способных держать в руках оружие мужчин, которые с тяжелыми чемоданами в руках спешили оказаться в безопасности.

Одного из них я помню особенно хорошо. Это был известный в Бреслау фабрикант, один из ведущих представителей оборонной промышленности, которые в прежние дни с удовольствием щеголяли в форме политических лидеров. Теперь он был в гражданском и нес два чемодана из свиной кожи с украшениями, пачками денег и добротной зимней одеждой. Он орал на меня и утверждал, что выполняет ответственное задание, что должен по приказу сверху срочно прибыть в Берлин. Но приказ предъявить он не смог и весьма оперативно изменил свою позицию. Теперь он предлагал мне деньги и золото, чтобы я его пропустил.

Я передал его патрулю криминальной полиции, который доставил его обратно в Бреслау. Я выполнил свой долг, и все же мне было как-то не по себе. Все случилось с нами слишком внезапно. Еще совсем недавно здесь царил мир».

Бреслау до той поры был оазисом мира. Здесь не было воздушных налетов, не ощущалось нехватки продовольствия. У кого были деньги, тот мог купить у крестьян в окрестностях Бреслау все, что угодно. А вечерами горожане нередко засиживались в пивной за кружкой пива, в то время как на западе рейха население проводило эти же часы в бомбоубежище.

Но теперь все изменилось.

Рано утром 12 января 1945 года советские войска после тяжелой артподготовки перешли в наступление с плацдарма Барановице. Немецкая оборона была уничтожена ураганным огнем. Через крупные бреши в линии немецкого фронта хлынули советские формирования и устремились к Одеру. Город Бреслау был объявлен крепостью.

Одним из немногих, кто сумел уцелеть в хаосе Бреслау, был генерал фон Альфен. Он вместе со своим штабным офицером и маленькой боевой группой едва успел отойти со своих позиций на Висле, когда прорвались советские танки и наводнили местность.

Генерал фон Альфен, даже захлестнутый красным приливом, сохранил присутствие духа. Он пробился сквозь массу советских танков и привел своих людей в Бреслау, где 17 января доложил о своем прибытии вышестоящему командованию и остался в ожидании дальнейших приказов.

Шефом вышестоящей командной инстанции был генерал Краузе, который был не только командиром расквартированных в Бреслау подразделений XII армейского корпуса, но и отвечал за безопасность и укрепление города.

После катастрофы в Барановице он стал поспешно готовить круговую оборону Бреслау.

При этих начальных подготовительных оборонительных мероприятиях был заложен зародыш гибельного раздора, который позднее существенно затруднил оборону города.

Чтобы было возможно вообще занять круговую оборону вокруг города, необходимо было сформировать из мужского населения Бреслау отряды народного ополчения.

Может показаться странным, но и гаулейтер Нижней Силезии Карл Ганке, и генерал Краузе – оба распоряжались этими отрядами. Они оба отдавали приказы, оба подписывали распоряжения – независимо друг от друга или вместе.

Относительно отдачи военных приказов, касающихся обороны города, конечно, сомнений не было. Ответственным за оборону Бреслау был генерал Краузе.

Однако оборона была скверно подготовлена. Оборонительные сооружения располагались примерно в тридцати километрах от городских окраин и окружали город кольцом. Само по себе это было не плохо, поскольку при круговой обороне важно, чтобы позиции располагались как можно дальше от обороняемого объекта. Однако не было боеспособных войск, которые могли бы эти позиции удерживать.

Злая участь постигла город в ночь на 22 января 1945 года. Советские танковые войска под командованием генерала Конева вышли на Одер в районе Брига, к востоку от Бреслау, и в районе Штейнау, к северу от Бреслау. В Штейнау курсант унтер-офицерской школы Яуэр организовал героическое сопротивление, стремясь во что бы то ни стало остановить русских на Одере. Но усилия его отряда оказались тщетными. Русские все равно форсировали Одер в районе Брига. Танки Конева покатили севернее и восточнее Бреслау в тыловые районы. Город оказался перед угрозой окружения.

В этой ситуации произошло нечто труднообъяснимое. Генерал Краузе с большей частью своего штаба исчез из Бреслау. До сегодняшнего дня неизвестно, покинул Краузе находящийся под угрозой город по собственной инициативе или подчиняясь приказу. В любом случае решительного человека, который отвечал за оборону, контролировал обстановку и досконально знал возможности по обеспечению города, больше не было.

Этот факт не должен остаться без внимания, чтобы правильно оценить поведение гаулейтера и рейхскомиссара обороны Карла Ганке. Ибо гаулейтер все же остался там, откуда скрылся генерал. Но прежде генерал Краузе передал генерал-майору фон Альфену командную власть над расположенными в Бреслау подразделениями вермахта.

Фон Альфен оказался в весьма сложной ситуации. Подчиненные ему войска состояли из остатков трех дивизий, которые прибыли в город изрядно потрепанными. Кроме того, он мог располагать отрядами из наземного персонала люфтваффе, воздушной разведки, резервов и некоторых отдельных подразделений, имевших общую численность около 45 000 человек.

Впрочем, у фон Альфена не было возможности ознакомиться с существующими оборонительными сооружениями. На него с большой поспешностью взвалили ответственность за город с населением 250 000 человек.

Между тем советский генерал Конев направил свою 4-ю танковую армию между Глогау и Бреслау. В Шпроттау и Загане немецкие боевые группы оборонялись с отчаянием обреченных. Все же русские прорвались в Лаузиц, и перед ними двигались бесконечные колонны беженцев.

12 февраля Глогау был окружен. Слабый гарнизон под командованием оберста графа Ойленбурга держал оборону со всех сторон.

16 февраля настал тяжелый час для генерал-майора фон Альфена, поскольку кольцо вокруг Бреслау замкнулось. По приказу Гитлера гаулейтер Ганке принял командную власть.

Военная подготовка Ганке была более чем скудной. Он был кандидатом в офицеры во время Польской кампании и лейтенантом и офицером для поручений в «призрачной дивизии» Роммеля во Французской кампании. Дальше этого его военные знания не распространялись.

В отличие от противоречий в высшем командовании настроение городского населения было не слишком скверным. Питание было налажено, поскольку скот, пришедший в город с беженцами, обеспечил людей мясом на месяц. Кроме того, в Бреслау было некоторое количество заполненных складов, созданных специально для снабжения находящихся под угрозой воздушного налета областей. Эти склады также использовались для обеспечения населения города.

К тому же войска и население были убеждены, что оборона города имеет смысл. Если удастся удержать Бреслау, тогда, по крайней мере, останутся безопасными шоссе, по которым на запад шли колонны беженцев.

Это, конечно, была побудительная причина, но не всеобъемлющая идея. И партийное руководство Бреслау, судя по всему, это понимало. Чтобы укрепить волю к сопротивлению защитников города и мужество городского населения, по улицам проехали машины с громкоговорителями. Жителям сообщили, что расхождения во мнениях между западными союзниками настолько усилились, что можно рассчитывать на скорое перемирие. Вследствие этого высвободятся войска, которые будут переброшены для укрепления Восточного фронта. После этого планируется мощное немецкое контрнаступление на востоке, так что полное освобождение Бреслау не за горами.

Людям в окруженном городе следовало верить в эти сообщения. Что они и делали весьма охотно.

При планировании обороны в первую очередь речь велась о безопасности важных аэродромов Бреслау – Гандау. На этих аэродромах могли приземляться транспортные самолеты Ju-52 с важнейшими снабженческими грузами. Транспортных машин такого типа было явно недостаточно, поэтому приходилось использовать для доставки снабжения также и боевые машины. Машины этих типов из-за высокой наземной скорости нуждались в более длинных взлетно-посадочных полосах. Как вынужденная мера, военные грузы туда сначала сбрасывали на парашютах. Однако воздушное снабжение вскоре было снова восстановлено, поскольку многие парашюты относило ветром, и грузы попадали в руки русских.

Учитывая такую ситуацию, создание большого аэродрома стало первоочередной задачей. Поэтому уже в первые дни февраля началось сооружение расширенных посадочных полос на Фризенвизе[5]. В конце февраля генерал-майор фон Альфен получил от Гитлера приказ начать строительство еще одного аэродрома на территории города.

На это Альфен объяснил, что сооружение аэродрома в городе не является необходимым, поскольку запасной аэродром Фризенвизе уже почти готов.

Этим аэродромный вопрос для Альфена был решен, но не для гаулейтера Ганке. Он тотчас приготовился, в соответствии с приказом фюрера, строить новый аэродром. Для осуществления этого плана он приказал взорвать целый жилой квартал, а для выравнивания территории согнал женщин и детей.

Это строительство стало причиной первой стычки между гаулейтером Ганке и генерал-майором фон Альфеном.

Основаниями для дальнейших разногласий явилось то, что Ганке одновременно начал активно вмешиваться в военное командование крепостью Бреслау. Он делал это ловко, но в высшей степени некорректно.

Он объяснил генерал-майору фон Альфену, что областное управление имеет в своем распоряжении мощный коротковолновый передатчик, имеющий непосредственную связь с радиостанцией рейхсканцелярии. Иначе говоря, имеется возможность поддерживать прямой контакт с фюрером. Эту выгоду генерал-майор не должен упустить. Если у него имеются неотложные пожелания, он должен сообщить их областному управлению, которое передаст их в Берлин от его имени.

Фон Альфен посчитал эту любезность приемлемой и согласился с предложением. А Ганке начал плести закулисные интриги. Хотя он и отправлял радиограммы фон Альфена в Берлин, но делал это не от имени коменданта крепости, а от имени областного управления. Таким образом, создавалось впечатление, что вся инициатива исходит от гаулейтера Ганке.

В последние дни февраля возник еще один спорный вопрос. Гаулейтер Ганке для укрепления гарнизона крепости затребовал батальон парашютистов, которые вскоре после этого прибыли в Бреслау на транспортных самолетах. Этот батальон Ганке хотел использовать для попытки прорыва. Парашютисты должны были прорвать русские позиции южнее Бреслау и установить связь с войсками генерал-фельдмаршала фон Шернера в Цобтене.

Однако прибывшие для усиления солдаты в действительности не были парашютистами. Они были жертвой «генерала Хельденклау», который посетил аэродромы, на которых базировались бомбардировочные эскадрильи, и лично освободил летный состав для использования в наземных войсках.

Эти часто имевшие высокие государственные награды летчики были объединены со ставшим безработным техническим персоналом в наземные боевые формирования, когда абсолютное господство союзников в воздухе над Западноевропейским театром военных действий уже довольно давно сделало применение бомбардировщиков нереальным.

К тому же переброшенный в Бреслау батальон парашютистов был плохо оснащен. Он располагал только пистолетами, винтовками и ручными гранатами.

Генерал-майор фон Альфен сначала поместил батальон в резерв и оснастил его пулеметами и тяжелыми орудиями. Он также был против использования людей совершенно неопытных в наземных боях для задуманной Ганке вылазки.

Но гаулейтер продолжал настаивать на своем плане прорыва. Он даже связался с генерал-фельдмаршалом Шернером, который удерживал фронт к югу от Бреслау в районе Мюнстерберга – Штрелена. Ганке удалось ввести Шернера в заблуждение, внушив ему не соответствующие истине сведения относительно своих парашютистов.

Поэтому довольно скоро Шернер направил генерал-майору фон Альфену телеграмму следующего содержания: «Батальон парашютистов хорош. Ожидаю от вас высокой активности».

Генерал-фельдмаршал Шернер впоследствии тоже стал жертвой изощренных игр Ганке. Фельдмаршал не имел представления о взаимоотношениях руководителей Бреслау. Согласно сложившемуся положению вещей создавалось впечатление, что обороной города интересуется только областное управление – комендант крепости лишь изредка давал о себе знать. Поэтому у Шернера вполне могло сложиться убеждение, что фон Альфен командует боями вокруг Бреслау совсем не так, как тому велит долг.

А тем временем русским войскам удалось прочно обосноваться в южной части города. Советы продвигались от Южного парка в направлении Гинденбургплац.

Одним из участников этих боев был штабс-ефрейтор люфтваффе Герберт Рихтер. Он так описал события тех дней:

«Чтобы преодолеть расстояние примерно в два километра от Южного парка до Гинденбургплац, русским потребовалось одиннадцать дней. Это показывает, насколько упорные уличные бои здесь велись.

Мы удерживали дом, пробивали бойницы и вели наблюдение за окнами расположенного напротив дома, где обосновались русские снайперы. Как только кто-то из нас двигался, раздавался выстрел. И зачастую вслед за выстрелом следовал крик.

Я вспоминаю шестнадцатилетнего парнишку из числа добровольных помощников люфтваффе, который был прикреплен к нашему подразделению. Юноша быстро освоился в занятой нами квартире и в кухне обнаружил шкаф, доверху наполненный продуктами. Он на животе подполз к шкафу, распахнул дверцы и встал, прячась за ними, чтобы достать банку консервов. Но банка выскользнула у него из рук. Парень попытался ее поймать и на несколько мгновений оказался на виду. Тотчас из окна дома напротив грянул выстрел. Юноша вскрикнул и упал. Он был мертв. Пуля русского снайпера попала ему прямо в лоб.

Но и для русских бои в Бреслау вовсе не были легкой прогулкой. Однажды нам удалось захватить целую группу, которая засела в подвале соседнего дома. Ротный связной услышал их голоса и предупредил нас об опасности.

Наш командир взял связку ручных гранат и вызвал добровольца. Таким добровольцем стал я.

Под защитой опустившихся сумерек мы выбрались из дома и, пригнувшись, пробежали вдоль стены до соседнего здания. Вскоре после этого мы услышали голоса русских. Там было не меньше десяти человек. Они выбрали этот подвал для укрытия. У меня так сильно стучало сердце, что оно казалось переместившимся куда-то в горло. А дальше все прошло очень быстро. Командир прыгнул вперед и бросил в подвальное окно две гранаты. Я сделал то же самое, после чего мы оба упали на землю.

Мне показалось, что секунды растянулись, превратившись в вечность. Неожиданно все снова стихло. Голоса в подвале умолкли. После взрывов слышались только стоны.

Очистив дом, мы его сразу же подожгли. Таков был приказ – поджигать дома, чтобы помешать русским их занять. Но у русских были пожарные войска, которые весьма оперативно тушили пожары. В таких случаях мы тотчас наносили контрудар, причем с единственной целью – снова поджечь дом. Тогда в наступление переходили русские и снова его тушили.

Так я своими глазами во всей отчетливости увидел страшную абсурдность войны…»

В первые дни марта бои снова вспыхнули на доселе относительно спокойном участке фронта севернее Бреслау. Ударные войска русских попытались войти в северную часть города. Генерал-майору Альфену удалось отбить натиск русских.

В то время как фон Альфен был занят обороной Бреслау, судьба окруженного города решалась за его пределами. Генерал-фельдмаршал Шернер пребывал в твердой уверенности, что фон Альфен пренебрегает своим воинским долгом. Но Бреслау следовало во что бы то ни стало удержать. А для этого требовался командир, который направил бы все свои силы на выполнение этого задания.

Гаулейтер Ганке наконец сумел поставить мат своему сопернику фон Альфену.

Шернер искал нового коменданта крепости Бреслау. И нашел его в лице генерал-лейтенанта Германа Нихоффа. Разумеется, утверждали, что этот выбор имел свою закулисную сторону.

Нихофф тогда командовал 371-й пехотной дивизией, которая 1 марта 1945 года в районе Кляйна – Эльгута добилась внушающих уважение успехов против русских. Генерал-фельдмаршал не имел никаких оснований быть недовольным Нихоффом и подыскивать для него «горячую должность». Он сделал это, потому что не генерал-лейтенант, а один из его штабных офицеров впал у Шернера в немилость. Тогда прошла молва о вопиющей бестактности известного офицера из штаба Нихоффа. После этого Шернер тотчас отправился на командный пункт Нихоффа и рассказал ему эту историю. Генерал-лейтенант не был информирован о происшествии и проигнорировал упрек Шернера. Генерал-фельдмаршал разозлился. Нихофф был отправлен в моравийскую Остраву[6], где должен был ожидать дальнейших распоряжений. Ждать ему пришлось недолго. Вскоре он получил следующую телеграмму:

«Штаб армии,

1-й адъютант, 2 марта 1945 г., 0:15.

Господину генерал-лейтенанту Нихоффу.

По приказу Верховного командования довожу до сведения господина генерала, что для господина генерала по предложению генерал-фельдмаршала Шернера намечено назначение на трудное место. Значение этой командной инстанции выходит далеко за рамки функций обычного командира. Решение по поводу этого предложения будет уже сегодня ночью согласовано с высшими инстанциями. Господина генерала просят быть готовым к отъезду утром 2 марта.

Подлинник подписан 1-м адъютантом».

Генерал-лейтенант Нихофф понимал, что кроется за формулировкой «на трудное место». И не хотел обманываться.

Шернер в телефонном разговоре сообщил, что фюрер назначил его комендантом крепости Бреслау. Поэтому он обязан тотчас вылететь в столицу Силезии и сменить генерал-майора фон Альфена.

Генерал-лейтенант знал, что его назначают командовать подразделением смертников. Об этом свидетельствует письмо, написанное им накануне жене и пятерым ребятишкам.

«Моя любимая!

В самый тяжелый момент своей жизни я шлю тебе и нашим детям свои искренние пожелания. Боже, дай мне силы выстоять! Я знаю, чего от меня ждут. Живите счастливо!

Ваш отец».

Бреслау и его защитники были втянуты в план, который предусматривал раскол флангов наступающих на Берлин главных сил русских. Для этой цели Шернер сконцентрировал в районе Мюнстерберга – Штрелена сильную ударную армию, которой он хотел нанести контрудар в направлении Бреслау. После снятия осады с города гарнизону крепости предстояло перейти в наступление.

Все это генерал-лейтенант Нихофф узнал из беседы с командующим 17-й армией генералом Шульцем, которая состоялась 3 марта 1945 года в Вальденбурге. Шульц сказал: «…если вы сможете удерживать Бреслау в течение четырнадцати дней, тогда Шернер будет с вами и вы сможете двигаться дальше…»

Генерал-лейтенант Нихофф был готов к вылету в Бреслау. Аэродром, с которого взлетел транспортный самолет, располагался примерно в сорока пяти километрах от окруженного города. Еще до начала полета пилот сказал генералу, что при подлете к Бреслау существует вероятность сильного советского зенитного огня. Кроме того, на борту самолета для генерала нет парашюта.

Нихофф все равно поднялся на борт. Ju-52 очень скоро попал в перекрестье лучей советских прожекторов. Когда генерал уже видел в иллюминатор огни пожаров, бушевавших в окруженном городе, самолет был подбит советскими зенитками.

Пилот, молодой лейтенант, доложил о повреждении двигателя. Он вывел самолет на встречный курс и через некоторое время с большим трудом посадил сильно поврежденный самолет на запасном аэродроме.

В телефонном разговоре со штабом 17-й армии Нихофф получил заверения, что ему будет немедленно предоставлена другая машина.

Самолет прибыл в три часа утра.

Но и этот самолет находился под явно несчастливой звездой. Он снова попал под сильный зенитный обстрел. На подлете к Бреслау пилот тоже был вынужден лечь на обратный курс и посадить самолет на том же аэродроме, с которого вылетел. После приземления пилот объяснил, что из-за обледенения рулевого управления не мог выполнить посадку в Бреслау.

Третий пилот, который должен был доставить Нихоффа в Бреслау, оказался награжденным Рыцарским крестом фельдфебелем. Он сначала поднял машину на большую высоту, затем, приблизившись к аэродрому, перевел двигатели в режим холостого хода и спланировал на землю. После благополучной посадки экипаж транспортного самолета попал под обстрел. Генерал и его сопровождающий сумели добраться до края летного поля, где были встречены инструктором. А на летном поле в это время был настоящий ад. Инструктор – обер-лейтенант из штаба коменданта крепости по имени Фишер – проводил генерала к мотоциклу. По пути он объяснил Нихоффу, что русские атаковали аэродром Бреслау.

Мотоцикл с генералом на заднем сиденье мчался сквозь сильный артиллерийский огонь. То здесь, то там темноту разрывали яркие вспышки взрывов. Звучали автоматные очереди.

Тем не менее генерал Нихофф невредимым прибыл на командный пункт в Либихгохе, устроенный в заброшенном пивном подвале. Там под пропитанными сыростью сводами его встретил генерал-майор фон Альфен.

Комендант крепости выглядел утомленным. Стараясь перекричать грохот артиллерии, Нихофф объяснил, что имеет приказ занять пост коменданта крепости. Генерал-майор фон Альфен должен следующим бортом отправиться в Цоссен и явиться в управление кадров.

Генерал-майор обманывался относительно глубокого смысла этого приказа. И он кратко ввел Нихоффа в курс дела.

В это время фон Альфен уже хорошо понимал, какую роль в действительности играет гаулейтер Ганке. Поскольку он мог покинуть Бреслау только когда противник будет оттеснен от аэродрома, у него оставалось достаточно времени, чтобы написать докладную записку относительно ситуации в Бреслау. Нихофф ее изучил, и у него сложилось впечатление, что генерал-майор фон Альфен во всех отношениях выполнил свой воинский долг и использовал все возможности для защиты крепости. Поэтому ему было нетрудно подтвердить правильность всех принятых фон Альфеном мер.

Пока два генерала совещались в подвале в Либихгохе, перед немецкими позициями звучали громкоговорители русских: «Не надейтесь на Нихоффа, прежде чем Ганке будет висеть…»

В ночь после своего прибытия новый комендант крепости отправился на командный пункт Ганке в Ноймаркт.

Войдя в защищенное от бомбежек подвальное помещение, Нихофф был изумлен комфортабельной внутренней обстановкой бункера гаулейтера. В распоряжении Ганке была душевая, обшитая деревянными панелями спальная комната, кухня с выложенными кафелем стенами и уютный рабочий кабинет, в центре которого стоял массивный письменный стол.

За столом сидел сам гаулейтер Нижней Силезии Ганке. Нихофф увидел рослого молодого человека внушительного телосложения, одетого в коричневую форму с красно-золотыми петлицами.

Разговор был начат весьма вежливым, учтивым тоном. Слегка «прощупав почву», Ганке решил, что может позволить себе большее, и заявил, что считает прежнего коменданта крепости фон Альфена неудачником, не справившимся со своими обязанностями. Далее он выразил радость, что в лице Нихоффа нашел наконец хорошего коменданта крепости.

Нихофф внимательно выслушал собеседника, прежде чем подойти к делу с совершенно другой стороны… И первые же его слова не могли не встревожить Ганке.

– Гаулейтер, – сказал генерал, – я нахожусь здесь по приказу фюрера. В соответствии с этим приказом я должен удерживать город, пока не будет снята осада силами извне.

Ганке намекнул на возможность компромисса:

– Полагаю, мы договоримся.

Генерал не был впечатлен:

– Гаулейтер, здесь, в Бреслау, я обладаю командной властью. Во всем, что касается боевых действий и обороны города, приказываю только я один. И я не позволю вам вмешиваться в мои дела.

Ганке оперся о письменный стол, встал и в упор уставился на генерала.

– Вы хотите меня отодвинуть в сторону?

– Во всем, что касается ведения боевых действий в Бреслау, да.

Далее последовал короткий поединок взглядов. Генерал его выдержал. Ганке подошел к Нихоффу и протянул ему руку.

Свою первую задачу генерал Нихофф видел во внесении ясности в вопрос о намерениях своих русских противников.

Он установил, что советский генерал-лейтенант Глуздовский совершил много ошибок. Одна из них, по мнению Нихоффа, заключалась в том, что русский военачальник атаковал город преимущественно с южного направления. Он добился бы более существенных успехов, если бы одновременно организовал наступление с запада. В таком случае Нихоффу пришлось бы распылить свои резервы. А пока он мог их сконцентрировать в самой важной точке.

Сопротивление защитников Бреслау было несколько облегчено тем фактом, что русские принципиально отправляли свои радиограммы открытым текстом. Поэтому немцы во многих случаях заранее знали, где следует ожидать очередного штурма.

Первые меры Нихоффа нашли выражение в приказе: оборонительное кольцо вокруг города ослабить и эшелонировать оборону в глубину. Хотя в основу этой стратегической концепции коменданта крепости была положена логическая последовательность, эта мера столкнулась с сильным сопротивлением войсковых командиров. Понятно, что ни один из них не желал уступить и тем самым ослабить собственную позицию. Сопротивление командиров перешло в открытый протест, когда генерал перебросил два самых сильных батальона с фронта в город для использования в качестве «пожарных команд».

Насколько верными были планы Нихоффа, показала первая же крупная атака русских. Сразу после вторжения ударных частей русских Нихофф бросил в бой тыловые резервы. Брешь в линии фронта была закрыта раньше, чем противник сумел закрепиться.

Подразделениям Красной армии, кроме прорыва в пасхальные дни, больше не удалось достичь решающих успехов.

В это время чрезвычайно обострился вопрос снабжения боеприпасами. Аэродром под Бреслау для обеспечения снабжения больше не мог быть использован, поэтому срочно необходимые боеприпасы приходилось сбрасывать в специальных контейнерах с парашютами над окруженным городом. Но при этом значительная часть контейнеров оказывалась в руках русских.

Обеспечение амуницией временами оказывалось столь трудным делом, что применялись даже русские трофейные боеприпасы. Бывали дни, когда артиллерия Бреслау не имела ни одного снаряда. Постоянная нехватка боеприпасов вынуждала защитников города пускаться на хитрости. В частности, ими была сооружена катапульта, как это делали в Средние века, с помощью которой они забрасывали ручные гранаты и взрывчатку на русские позиции.

Положение могло быть исправлено только появлением в Бреслау полноценного аэродрома. Было установлено, что запасной аэродром Фризенвизе из-за сырого грунта непригоден для низколетящих самолетов. Многие транспортные машины при посадке на рыхлую почву вязли и терпели крушение.

По крайней мере, теперь некоторые прежние планы Ганке были признаны верными. Сооружение приказанного Гитлером, желаемого Ганке и отвергнутого фон Альфеном аэродрома в центре города теперь было принято всерьез. Все население в возрасте от 14 до 65 лет было привлечено к отбыванию трудовой повинности и использовалось для строительства аэродрома. Впоследствии на строительстве работали преимущественно девушки и женщины.

Фрау Хельга Шлипкорте, которая была эвакуирована в Бреслау из Дюссельдорфа, рассказала о тех днях следующее:

«Саперы взорвали целый городской квартал с жилыми домами, улицами, скверами, аллеями и памятниками.

Наша работа заключалась в выравнивании территории таким образом, чтобы получилось ровное летное поле. Все мы были привлечены для отбывания трудовой повинности, но наша работа считалась „почетной службой“. На это название реагировали не иначе как с язвительной усмешкой. Ибо каждое опоздание, каждый прогул, каждый затянувшийся перерыв и каждое нарушение правил карались драконовскими наказаниями. Так что наш труд был скорее рабским, чем почетным. Но со сторожевых вышек все выглядит совсем по-иному, как и из люков командного бункера. И все же каждый рабочий делал все, что от него зависит, поскольку никто и думать не хотел о том, что Бреслау может быть оставлен. Все мы были убеждены, что Шернер придет и освободит нас.

Мы грузили телеги обломками камней. Полные телеги везли на край поля и там опрокидывали. Затем строительный мусор использовали для выравнивания.

Нередко мы подвергались обстрелу советской артиллерии. Но мы уже приобрели некоторый опыт и умели оценивать близость попадания снарядов, так что лишь редко уходили в укрытие.

Намного опаснее были советские истребители-бомбардировщики. Как только один из охранников замечал такую машину, он включал тревогу, после чего все работающие начинали искать укрытие.

Зачастую тревогу объявляли слишком поздно. Я один раз видела, как под огонь бортового орудия самолета попало сразу шесть молодых девушек – вряд ли хотя бы одной из них было больше восемнадцати.

По меньшей мере один раз в день прилетали советские бомбардировщики, и тщательно выровненные поверхности снова покрывались воронками. Незадолго до Пасхи большая группа рабочих была засыпана в убежище. Мы работали без перерыва шестнадцать часов, чтобы расчистить завал, но оказалось слишком поздно. Они все задохнулись.

Между Фюрстенфельдбрюке и Кайзербрюке, где сооружался аэродром, погибло много людей. Ни на одной мемориальной доске не указаны их имена. Они пали безымянными. Возможно, многих из них до сих пор ждут родные и близкие…»

Русские между тем изменили наступательную тактику. Теперь они начали штурмовать оборонительное кольцо вокруг города с востока.

Нихофф контролировал ситуацию, впрочем, остался на прежних позициях. Пренебрегая существующим риском, он убрал все боеспособные подразделения с других позиций вокруг Бреслау и бросил их на запад, где в районе Пильзница, Козела, Гандау, Мохберна и Шмидефельда русские готовили наступление. Эти подразделения подчинялись оберст-лейтенанту Мору. Направленное Моделем подкрепление еще не успело занять позиции, когда русские начали мощное наступление. Бывший штабс-ефрейтор Тео Клозе рассказал: «Солнце грело так сильно, что я снял шинель. Я проезжал на своем мотоцикле мимо городской ратуши, которая до сих пор осталась невредимой.

И тут все началось. Прилетела эскадрилья советских бомбардировщиков. Воздух наполнился грохотом разрывов. Облако пыли закрыло небо. Тут же раздался пронзительный вой. Советская артиллерия и „сталинские органы“ открыли огонь.

Я опрокинул свой мотоцикл и вслепую кинулся в ближайшую подворотню. Пока я нащупывал ступеньки, вблизи прогремел взрыв. Я кубарем скатился по ступенькам и оказался между стонущих, кричащих людей.

Это невозможно описать. Давление, созданное взорвавшимися снарядами, давило на барабанные перепонки. Кричали дети, плакали женщины. Казалось, что стены подвала качаются. С потолка сыпался цемент, в воздухе висела пыль. В дом попал снаряд – он горел. Но люди не торопились выбираться наружу. Я снова нащупал ступеньки лестницы и подошел к двери. Мой мотоцикл превратился в груду металлолома. Я побежал вдоль стены в уверенности, что живым мне из этого ада не выбраться. Вся улица горела. Длинные языки пламени вырывались из домов, которые до сей поры война щадила. Не знаю, сколько раз я падал на землю. Только знаю, что разбил все лицо. В конце концов я увидел бомбоубежище. Здесь тоже слышались крики и плач.

Ураганный огонь длился до самого вечера второго дня Пасхи. Весь город превратился в пылающий костер. На улицах лежали трупы. Наконец я увидел солдат, занимавшихся пожаротушением. Это был самый страшный штурм, который мне довелось пережить…»

Только это было еще не все. В самой гуще массированного налета появилась искорка новой надежды. В небе над Бреслау появилась целая эскадрилья немецких боевых самолетов.

Люди облегченно вздохнули. Но им было суждено жестоко обмануться в своих надеждах. Немецкие машины были захвачены русскими. В них посадили советских пилотов, загрузили немецкими бомбами и отправили против Бреслау.

Штурм русских сопровождался ураганным огнем. Их боевой клич гремел над немецкими линиями. К винтовкам были примкнуты штыки.

Солдаты полка Мора ждали в своих стрелковых окопах. Нападавших встретил концентрированный оборонительный огонь. В сражении также участвовали находившиеся в Бреслау зенитные и артиллерийские орудия.

Генерал Нихофф немедленно отправился на опасный участок фронта. Вместе с оберст-лейтенантом Мором он принял все необходимые меры для усиления обороны. Было решено направить семь батальонов на западный участок фронта вокруг Бреслау. Две боевые группы были оставлены вблизи аэродрома Гандау в качестве резерва. Они имели задание, в случае прорыва русских, остановить и отбросить противника.

Русские наступали, имея примерно двенадцатикратный перевес в силах. Их поддерживал огонь тяжелых орудий и танки.

Завязался жестокий бой. Немецкие защитники оборонялись с отвагой обреченных. Зачастую доходило до ближнего боя, в процессе которого в качестве оружия использовались только штыки и саперные лопатки.

Генерал Нихофф и оберст-лейтенант Мор следили за сражением, находясь в непосредственной близости. На западном участке советской ударной группе силой до роты удалось осуществить местный прорыв. Противостоявшие им немецкие солдаты отчаянно оборонялись, но силы были неравны.

Когда вечер опустился на гибнущий город, сражение этой кровавой пасхальной субботы наконец подошло к концу. Подразделения Мора потеряли 73 процента живой силы. В некоторых ротах в живых осталось лишь полтора десятка человек.

Мирная передышка продлилась недолго. Уже в шесть часов утра советская артиллерия снова открыла ураганный огонь. Русские орудия стреляли шесть часов.

Около двенадцати часов в наступление пошли советские танки. Советские танки появились и возле командного пункта Нихоффа, устроенного в приюте для слепых. Несмотря на страшный огонь и превосходящую силу противника, это массированное наступление тоже было отбито.

На станции Пёпельвиц тоже шел кровопролитный бой. Несмотря на сильное сопротивление, русские все же сумели прорваться и оказались в тылу немецкого боевого формирования силой до роты. В ходе последующего сражения командир роты обнаружил брешь в кольце русских. Его люди сумели просочиться сквозь нее и выйти к собственному переднему краю обороны.

В то пасхальное воскресенье судьбы защитников Бреслау находились на острие ножа. Однако случай дал им трофей, имевший огромное значение. Полицеймейстер Бреслау Герман Душау рассказал об этих событиях следующее: «Было пасхальное воскресенье, когда мы вблизи Гнезенерштрассе сумел вывести из строя советский бронированный автомобиль. Экипаж – два красноармейца и советский старший лейтенант – сдался в плен. У советского офицера был при себе большой планшет, верхняя сторона которого была целлофановой. Я взял планшет и увидел под целлофаном карту Бреслау, покрытую координатной сеткой».

Оказавшаяся в руках полицеймейстера Бреслау Германа Душау карта была воистину бесценной. На ней было указано движение войск на всем театре боевых действий вокруг Бреслау.

Теперь немецкие радисты могли давать ценные сообщения относительно тактических замыслов противника. Когда, например, перехватывалась советская радиограмма, содержащая текст «Танковая рота Макарова передислоцируется с В 1 на G 3», достаточно было одного взгляда на трофейную карту, чтобы установить новые позиции подразделения, о котором шла речь.

В вечерние часы того памятного пасхального воскресенья советский натиск стал слабее. Тем временем красноармейцы вышли к Одеру. Благодаря этому три батальона в районе Козела оказались в окружении. Генерал Нихофф принял немедленные меры к деблокированию окруженных войск.

Запланированная попытка вырваться из окружения оказалась успешной. Под прикрытием темноты три батальона на шлюзах Рамзенер отошли за Одер и вернулись окольными путями обратно на западный участок фронта. Насколько своевременным оказался их подход, стало очевидно очень скоро. Уже в ночь на пасхальный понедельник солдаты этих батальонов столкнулись с русскими, принимая участие в отражении концентрированного удара советских войск.

В пасхальный понедельник сражение вокруг Бреслау снова пошло по нарастающей. Около восьми часов утра советский генерал Глуздовский снова бросил свои войска в атаку на немецкие позиции. Ее тоже поддержал сильный артиллерийский огонь. В ходе сражения в небе над городом появились советские самолеты. Во время воздушной атаки только на здание, в котором находился командный пункт гаулейтера Ганке, упало 22 бомбы.

К этому времени советские танки подошли к району скотобойни. Состоявший в основном из железнодорожников отряд народного ополчения сумел остановить русских. В ходе сражения это боевое формирование было усилено полицейским батальоном. Советские войска понесли тяжелые потери.

Но только резервы русских казались неисчерпаемыми. Все новые и новые ряды красноармейцев шли в атаку на немецкие позиции. И постепенно силы немцев пошли на убыль. А русские продолжали наступать. Вперед катили советские танки, за стальными колоссами бежали красноармейцы. Ударные отряды русских вышли к железнодорожной насыпи Пёпельвица и ворвались в «сады Шредера», расположенные на так называемом выгоне. Ввиду большого превосходства сил противника два батальона СС Цицмана и Рогге были вынуждены покинуть свои ранее твердо обороняемые позиции. Да и батальон майора Тилгнера тоже не смог больше сдерживать вражеский натиск.

Ситуация становилась критической. Почти все резервы уже были брошены в бой.

В распоряжении командования оставалась единственная боевая группа ополченцев – последний резерв. Она состояла из шестнадцатилетних подростков. Пришлось генералу Нихоффу принять тяжелое решение – бросить в бой детей. Но выбора у него не было.

Что делали эти дети – уму непостижимо. Они шли на советские танки с ручными гранатами и фаустпатронами. Они использовали бутылки с зажигательной смесью и другие импровизированные средства. Назначенный командиром взвода в этом мальчишеском отряде житель Бреслау Герхард Шмоллер один уничтожил в течение двух часов четыре русских танка.

Затем юноши Бреслау перешли в наступление. Уже при первом штурме они прорвали линии русских. Несмотря на тяжелые потери, они не остановились. Этим подросткам из Бреслау удалось освободить от противника район «садов Шредера» на выгоне! К вечеру в их руках оказалась железнодорожная насыпь Пёпельвица.

Два батальона из гитлерюгенда Бреслау в тот пасхальный понедельник 1945 года сумели еще раз изменить судьбу своего города.

Ночью над полем боя были слышны только отдельные пулеметные очереди. Иногда раздавались ружейные выстрелы. После вакханалии боя предшествующего дня над полем залитым призрачным лунным светом воцарилось безмолвие.

К этому времени сила советских атакующих частей тоже начала уменьшаться. Учитывая тяжелые потери, генерал Глуздовский приостановил дальнейшие попытки прорыва.

Советский военачальник решил взять измором гарнизон и гражданское население города. Сражения, имевшие место впоследствии, носили только местный характер.

В оборонительном кольце вокруг Бреслау к этому времени образовалось множество слабых мест. Одним из них был маленький деревянный мост через Одер, который находился в 600 метрах от передовых линий русских. По этому мосту русские доставляли к фронту подкрепление. Этот мост через реку был настоящей «занозой в теле» оборонительного фронта Бреслау.

В штабе коменданта крепости уже давно размышляли, как лучше всего уничтожить этот мост. Отправка к мосту ударной группы, которая устроила бы взрыв, ввиду принятых русскими беспрецедентных мер безопасности представлялась невозможной. Проще всего было уничтожить его воздушной атакой.

Генерал Нихофф связался с 17-й армией и потребовал воздушной поддержки.

Спустя два дня звено ^-111 вылетело к цели. Самолеты попали под жесточайший зенитный огонь. Предназначенные для поражения цели бомбы упали примерно в трехстах метрах от моста. Атака пикирующих бомбардировщиков тоже не принесла желаемого результата. Хотя бомбы упали ближе к цели, мост все равно остался невредимым.

В эти дни в штаб Нихоффа явилась молодая девушка с телефонной станции, которая изъявила желание поговорить с генералом. Она объяснила офицерам, что, работая на коммутаторе, узнала, что деревянный мост через Одер доставляет генералу много забот. Генерал спросил у девушки, почему, собственно, ее это интересует.

Девушка – она назвалась Урсулой – дала ошеломляющий ответ. Он сказала, что хочет взорвать мост. Она сообщила, что очень хорошо знает местность и нуждается только в инструктаже относительно производства непосредственно взрывных работ. Для выполнения этой задачи девушка планировала подплыть к мосту на складной лодке.

Нихофф отклонил ее предложение. Он сказал, что уже нашел способ уничтожить мост.

Телефонистка покинула командный пункт. Генерал больше ее не видел.

Однако девушка из Бреслау имела весьма серьезные намерения. Говорили, что она вскоре после этого познакомилась с сапером-фельдфебелем, который научил ее, что надо делать.

Где девушка впоследствии раздобыла необходимую взрывчатку, никто так и не узнал. Но как-то раз юная жительница Бреслау решила претворить свое намерение в жизнь. Ей помогали две подружки.

Свидетелей этого безрассудного предприятия не было.

А мост взлетел на воздух.

О трех девушках никто и никогда больше не слышал.

Бои вокруг окруженного Бреслау продолжались. Положение день ото дня ухудшалось. Страдания населения даже трудно себе представить. Электричества не было, водоснабжение осуществлялось с большими перерывами. Также не было возможности вовремя хоронить мертвецов, и воздух был насыщен зловонием разлагающейся плоти.

Каждый день и каждую ночь над городом появлялись советские бомбардировщики и истребители. Артиллерийский обстрел не стихал. Несмотря на тяжкое бремя, моральный дух защитников и населения не был сломлен. Люди продолжали надеяться на освобождение города немецкими войсками. Когда же последние искорки надежды начали гаснуть, люди стали тешить себя мыслью о возможности вырваться из окружения. Они считали, что можно нанести удар в южном направлении, прорвать кольцо окружения и затем достичь линии фронта фельдмаршала Шернера.

Генерала Нихофф отчаянно боролся со своей совестью. С одной стороны, он получил приказ защищать город до последнего патрона, с другой стороны, он осознавал, что ситуация безнадежна. Ибо русские уже стояли у ворот Берлина.

Никто не знал, каким именно размышлениям предавался в те дни комендант крепости Бреслау. Но одна идея вполне могла прийти к нему в голову, когда он обдумывал план прорыва из окружения. Эта идея основывалась на том факте, что прорыв мог быть осуществлен, только оставив мирное население.

Сверх того существовала только возможность капитуляции. О собственной судьбе генерал не тревожился. Командование переправило в Бреслау «Физелер-Шторьх», чтобы генерал мог обеспечить свою безопасность, если у него не останется другого выхода.

Самолет ожидал, спрятанный в ангаре. Но только Нихофф меньше всего думал о спасении собственной жизни.

В те апрельские дни 1945 года Нихофф узнал от одного профессора из Бреслау, что в церкви Святой Доротеи начинается подземный ход, который следует вдоль Швейдницерштрассе и выходит за пределы города. Старые карты подтвердили это заявление.

Генерал тотчас отправил роту саперов на разведку, и ход действительно был обнаружен. Однако надежда угасла так же быстро, как и зародилась. Требовалось выполнить большой объем работ, чтобы сделать этот ход проходимым для большого числа людей.

Этот крохотный шанс тоже исчез.

По многим признакам генерал понимал, что гражданское население и войска исчерпали все свои силы.

Только 1 мая, после того как до Бреслау дошла информация о самоубийстве Гитлера и падении имперской столицы, Нихофф решился на капитуляцию. Генерал был исполнен решимости добиться приемлемых условий для населения. Этого можно было достичь, только продолжая временно удерживать позиции вокруг крепости, тем самым демонстрируя противнику свои силы.

После падения Берлина борьба продолжилась. В первые дни мая к генералу Нихоффу явился высокопоставленный сановник католической и протестантской церкви.

Викарий Ферхе, который под непрекращающимся вражеским обстрелом явился в комендатуру в полном церковном облачении, от имени двух религиозных общин обратился к генералу с просьбой прекратить борьбу. Но Нихофф смог только намекнуть духовному лицу, что готов к капитуляции. Он заверил, что окончательное решение примет в ближайшие часы.

Гаулейтер Ганке тоже проведал о готовности Нихоффа к капитуляции. Он явился на командный пункт вскоре после священнослужителя и потребовал объяснений.

Нихофф не стал отпираться. Да, он действительно готов к капитуляции.

Ганке был возбужден.

– Генерал, я прикажу вас немедленно арестовать!

Нихофф презрительно отмахнулся и дал понять гаулейтеру, что все это уже не имеет никакого значения.

После этого Ганке сломался. Он извинился за свои угрозы и попросил у генерала совета, что теперь делать.

Нихофф сказал:

– Быть может, вы выберете самоубийство?

– Нет! – воскликнул Ганке. – Я еще не исполнил своего жизненного предназначения! Генерал, умоляю вас, помогите!

Тогда генерал предложил ему смешаться с солдатами, раздобыв фальшивую солдатскую книжку. Ганке отказался. Вероятно, он боялся, что его узнают и линчуют собственные соотечественники.

Наконец, Нихофф предложил ему наложить повязку на голову и присоединиться к раненым. Но и этот совет показался Ганке неприемлемым.

Тогда генерал выразил готовность проводить гаулейтера ночью через кольцо русских в тыл. А там он сможет сам решить, что делать дальше.

На это гаулейтер с радостью согласился и сразу распрощался, сообщив, что с наступлением темноты вернется на командный пункт.

Но он так и не пришел. Гаулейтер сам позаботился о своем спасении.

Приготовленный для генерала Нихоффа «Физелер-Шторьх» стоял в ангаре целым и невредимым и готовым к взлету.

Пилот – молодой фельдфебель – нервничал. Он ежедневно приходил к генералу и напоминал ему о готовой к взлету машине. Но генерал только от него отмахивался. Вопрос об отлете из обреченного города для него не стоял.

Однако у пилота имелось страстное желание вырваться из ада Бреслау. И он отправился к гаулейтеру Ганке. Тот рассказал ему, что в новом имперском правительстве назначен рейхсфюрером СС и шефом немецкой полиции и, кроме того, министром внутренних дел. Поэтому он должен немедленно вылететь из Бреслау, чтобы занять новые посты.

Пилоту это было очень удобно. Таким образом, он мог покинуть Бреслау, не опасаясь обвинений в трусости. Как-никак у него есть приказ нового рейхсфюрера СС, нового шефа немецкой полиции и министра внутренних дел!

И под покровом ночи маленький самолет вылетел из Бреслау. Ганке перед вылетом облачился в форму обершарфюрера СС.

Но над городом «Шторьх» попал под огонь советских зениток. Бак с горючим оказался поврежден осколком. Топливо вытекло. Поэтому между Кляйн-Вирау и Швейдницем пилот был вынужден пойти на вынужденную посадку.

Бывший в то время старший наряда вермахта фельдфебель Абратис, теперь живущий в Брауншвейге, заметил «Физелер-Шторьх» и потребовал у нервно бегавшего вокруг самолета обершарфюрера СС документы. Вскоре он сообразил, что перед ним сам Ганке. Гаулейтер разъяснил фельдфебелю Абратису, что должен немедленно лететь к фельдмаршалу Шернеру, чтобы вместе с ним организовать деблокирование Бреслау. После того как бак был отремонтирован и вновь наполнен, самолет опять взлетел и взял курс на Швейдниц.

В Швейднице Ганке видели в последний раз. Ходили слухи, что он был убит в Чехословакии или что его самолет был сбит русскими. Никто точно не знает, куда он делся.

А тем временем для крепости Бреслау начался последний акт драмы.

5 мая генерал Нихофф собрал командиров боевых групп. Он поблагодарил их за мужество и жертвенность, освободил от воинского долга и только попросил в час капитуляции оставаться вместе со своими людьми.

Самый старый из командиров, генерал Руофф, подошел к Нихоффу и протянул ему руку.

Командиры боевых групп покинули командный пункт коменданта крепости молча. Один из офицеров свернул за развалины старого дома. Через несколько мгновений прозвучал выстрел. Обергруппенфюрер СС Херцог, один из самых храбрых командиров Бреслау, застрелился.

Немного позже на немецких позициях южного участка фронта вокруг Бреслау был установлен громкоговоритель, через который знавший русский язык зондерфюрер говорил снова и снова, что генерал Нихофф предлагает капитуляцию крепости Бреслау.

Русские ответили, тоже используя громкоговоритель. После недолгих переговоров с 8 часов 6 мая было согласовано перемирие.

В полдень 6 мая три немецких офицера прошли через полосу ничейной земли к русским позициям. Их встретили дозорные сторожевого поста и отвели в штаб армии, где офицеры передали предложение о капитуляции.

Через несколько часов перед немецкими позициями появилось два советских офицера с белым флагом парламентеров. Один был в чине полковника, другой – майора.

Советских офицеров проводили к генералу Нихоффу, который принял их на своем командном пункте. Русский полковник передал письмо генерала Глуздовского, в котором тот признавал мужество гарнизона крепости и обещал ему почетное обхождение. Но генерал Нихофф не удовлетворился обещаниями. Он хотел иметь подписанный договор с гарантиями для города и людей.

Обе русских офицера не имели полномочий для ведения подобных переговоров. Они попрощались, и генерал Нихофф решил встретиться с генералом Глуздовским лично.

Нихофф отправился на южный участок фронта. Там он выбрался из расположенной ближе всех к передовой траншеи и зашагал вместе с ординарцем и переводчиком к позициям русских. На группу немцев был направлен ствол русского пулемета, но выстрела не последовало.

Генерал спрыгнул в ближайший русский окоп. Тотчас появился офицер. В приветствии он приложил руку к стальной каске и повел немецкого генерала по хитросплетению траншей.

Чуть дальше обнаружилась штабная машина.

Поездка была недолгой. Генерала Нихоффа встретил человек небольшого роста с болезненно желтоватым лицом. Он представился: генерал Глуздовский.

Прохладное приветствие. Внимательные глаза. Оценивающие взгляды. Сдержанное покашливание.

Никакой ненависти, никакого высокомерия, никакого торжества победителей со стороны русских.

Нихофф объяснил Глуздовскому, что, когда будут выполнены его условия, он готов сдать город и крепость Бреслау.

Советский капитан по фамилии Кауфман, поволжский немец, выполнял функцию переводчика.

Глуздовский выразил готовность выполнить условия Нихоффа. Все уже было изложено в письменном виде, генералу оставалось только проверить документы.

Нихофф внимательно прочитал условия сдачи крепости. Глуздовский гарантировал военным корректное обращение в плену и возвращение на родину после окончания войны. Гражданскому населению было гарантировано обеспечение условий для жизни.

Нихофф облегченно вздохнул. Но его очень тревожил еще один вопрос. Что будет с расположенными в Бреслау частями ваффен СС, которые тоже были солдатами и выполняли свой воинский долг?

Он попросил генерала Глуздовского распространить гарантии не только на регулярные части вермахта, но и на подразделения ваффен СС. Глуздовский согласился, и в договор было внесено соответствующее дополнение.

Теперь Нихофф мог чувствовать себя довольным. Генерал Глуздовский подписал документ. Нихофф тоже.

Крепость Бреслау капитулировала.

6 мая 1945 года ровно в 21:00 советские войска вступили в Бреслау. Немецкий гарнизон собрался в условленном месте и сдался русским.

Русские устремились в город. Они пили, что-то горланили, пели. Они прочесывали развалины, скатывались в подвалы. Весь вечер отовсюду доносились крики женщин и девушек. Дома, уцелевшие во время осады, поджигались. На пленных сыпались удары прикладами.

Гарантии, с готовностью данные генералом Глуздовским генералу Нихоффу, не стоили даже бумаги, на которой были написаны.

Генерала Нихоффа и многих его офицеров несколько раз переводили из одного лагеря для военнопленных в другой. Только через одиннадцать лет после окончания войны он вернулся домой, к ждущей его в Дюссельдорфе семье.

Своего младшего сына он впервые увидел в 1956 году.

Примечания

1

Беспристрастно (лат.).

2

Перед войной Гудериан выпустил книгу под названием «Внимание, танки!», в которой указал, что число боеспособных советских танков составляет 10 000 единиц. Но ни Гитлер, ни прежний начальник Генерального штаба генерал-полковник Бек не восприняли это всерьез. (Примеч. авт.)

3

Шпионская организация «Красная капелла» управлялась из Москвы через Париж и Брюссель. Ее отделения находились в Берлине, Марселе, Гааге, Брюсселе, Женеве, Берне, Базеле и Стокгольме. Швейцарское отделение известно под названием «Красная тройка». (Примеч. авт.)

4

Улица Четырех ветров (фр.).

5

Луг фризов (нем.).

6

Острава – город в австрийской провинции Моравии на реке Остравице в 4 км от прусской границы.

Content

Вольф фон Аакен
«Ведьмин котел» на Восточном фронте. Решающие сражения Второй мировой войны. 1941–1945

Предисловие

Смоленск

Москва

Сталинград

Операция «Цитадель» Последнее наступление на востоке

Бреслау

Примечания