Бен Брайант

Командир субмарины. Британские подводные лодки во Второй мировой войне

Схема подводной лодки типа «S» Королевских ВМС Великобритании «Силайон»

Командир субмарины Бен Брайант

ПРЕДИСЛОВИЕ

Со мной на флоте служило так много людей, что перечисление их всех потребует очень продолжительного времени. В моей книге будут упоминаться только те, без упоминании кого обойтись просто нельзя. При написании своего труда я пытался не перегрузить его именами, чтобы не превратить книгу в каталог названий судов и людей.

Если мою книгу прочитают те, кто служил со мной, то они непременно найдут в ней и упоминание о себе. Судьба подводной лодки зависит от каждого члена экипажа, и поэтому все те, кто служил со мной на лодке «Силайон» или «Сафари», конечно же заслуживают того, чтобы их упомянули.

То, что я буду рассказывать о своей службе на подводных лодках, будет интересно и тем читателям, которые интересуются службой на современных субмаринах, ведь с тех времен мало что изменилось. Наши подводные лодки в период Второй мировой войны имели крайне мало электронного оборудования. Командир субмарины мог узнать, что происходит наверху, над водой, только при помощи перископа и докладов гидроакустика, с помощью которых мог восстановить истинную картину по тем отрывочным данным, которые получал. У него не было времени, чтобы посоветоваться, все зависело только от его решения. Но один он, конечно, сделать ничего не мог, и от того, насколько быстро и точно умела выполнять его приказы команда, зависела судьба лодки. Развитие электронного оборудования и усовершенствование торпедных аппаратов изменили современную подводную войну.

Я хочу поблагодарить адмиралтейство за то, что оно позволило мне использовать архивные документы времен Второй мировой войны, а также воспоминания тех подводников, с которыми мне пришлось вместе делить тяготы войны.

Глава 1

МОРСКАЯ ПРАКТИКА

Знакомый скрип подвески моего старого автомобиля не предвещал ничего хорошего. Вот и еще одна задняя покрышка лопнула. Теперь, когда обе запаски были использованы, не оставалось ничего иного, как остановиться где-нибудь на обочине и заняться ремонтом. А если принять в расчет, что пошел дождь и подступили сумерки, перспектива вырисовывалась нерадужная. К тому же всю прошедшую ночь мы с любимой девушкой протанцевали.

Это было осенью 1927-го. Мы с Марджори направились в Бельгию, чтобы провести отпуск с родными. Из Дорсета в Дувр выехали за три недели до этой аварии. Проезжали в среднем по 40 миль в час, но на протяжении последнего часа пришлось ехать на такой скорости, на которой я никогда раньше не ездил по английским дорогам. Покрышки моего автомобиля уже давно имели изношенный протектор, а зарплата младшего лейтенанта не позволяла мне их обновить. После последнего рывка к Дувру пригодными к эксплуатации остались только два передних колеса. Стало очевидно, что нам придется пересмотреть наши планы.

Не помню, считали ли мы себя в то время обрученными или нет, но точно знаю, что ее родители об этом не догадывались. Я рассчитывал отвезти Марджори из Дувра домой в Нью-Форест, а затем вернуться на «Дельфин» – базу подводных лодок, стоявшую у форта Блокхауз в Госпорте, чтобы начать свою подводную практику. Я мог доехать на машине только до Госпорта. Вероятность того, что мои покрышки выдержат еще восьмидесятимильный пробег, казалась очень малой. Выбор лежал между возможностью навлечь на себя родительскую немилость и риском не попасть на свой новый корабль.

У военных личные дела всегда должны стоять на втором месте. С трудом добравшись до Фархема, мы сразу же двинулись к первой попавшейся гостинице. Долго убеждали подозрительную хозяйку, что с нами все в порядке, и после колебаний она дала нам ключ от комнаты. Уладив дело, я оставил Марджори, которая должна была вернуться домой одна и все объяснить родителям, тогда как мне предстояло направиться в Блокхауз. Следующий день должен был стать для меня первым днем подводной службы, а для Марджори – прелюдией к жизни жены подводника.

Я пересек старый разводной мост в форт Блокхауз, которого сейчас уже нет, и проехал через ворота крепостной стены. У меня и в мыслях не было, что двадцать один год спустя буду пролетать над этими стенами уже командующим эскадрой подводных лодок. В те же далекие времена я был всего лишь лейтенантом, которого беспокоил только один вопрос: куда мы отправимся?

В кают-компании только что закончились танцы. Слава танцоров Блокхауза гремела по всему флоту. Подводники получали шесть шиллингов в день в качестве дополнительной платы, что в 1925 году составляло почти половину зарплаты лейтенанта других родов войск, поэтому их можно было считать сравнительно богатыми молодыми людьми, которые могли позволить себе развлечения. Я вышел из тени и увидел стоящих в кают-компании офицеров в форме. Конечно, в тот момент там находились и женщины, но взгляд мой не мог оторваться от мужчин, для которых форт Блокхауз был домом. Я заметил, что некоторые из них в обход правил ношения униформы вдели в петлицы цветы, и это меня не удивило, поскольку я знал, что подводники отличались от остальных военных, имея свои уставы и правила. Многие старшие лейтенанты и капитан-лейтенанты уже имели медали. Они служили на субмаринах во время Первой мировой войны 1914–1918 годов, и в двадцать или тридцать лет виски их серебрила седина. Все они выглядели очень уверенными в себе, и в тот момент я был очень горд, что выбрал профессию подводника.

В то же время я чувствовал себя неуверенно и меня мучил вопрос, к кому же мне обратиться. Проблему вскоре разрешил швейцар, который увидел меня в дверях. Швейцары имелись во всех старых морских школах, и Блокхауз не был исключением. Они, и мистер Кавт, секретарь кают-компании, выглядели моложаво. Даже много лет спустя, послужив вдали от родины и вернувшись обратно, всегда можно было увидеть знакомые лица старых моряков. Швейцар имел список новичков, и, когда я назвал ему свое имя, он сообщил номер моей каюты и пошел показать, где она расположена.

Практиканты в те дни жили на старом, прогнившем судне «Дельфин». Оно не пропускало воду из днища, но она просачивалась через верхнюю палубу. Попав на судно, я понял, что мне оказали большую честь, выделив отдельную каюту, тогда как практиканты обычно жили по нескольку человек в каюте на одной из старых палуб судна. Насколько я могу припомнить, в то время никто, кроме практикантов, на «Дельфине» не жил. Все остальные жили на берегу.

Судно «Дельфин» в разное время носило разные имена. Будучи первоначально торговым судном, стало плавучей базой подводных лодок под именем «Пандора» и в преклонном возрасте была приведена в гавань Блокхауза и поставлена у причала. Ей требовался капитальный ремонт. Из-за того что во время отлива судно садилось на мель, большинство кают были признаны непригодными для проживания офицеров, однако вполне подходящими для проживания младших лейтенантов. Я привык к жизни в переполненной мичманской каюте линейного корабля «Ройал Соверен», и теперь самая маленькая и пропахшая сыростью каюта показалась мне роскошной. В дальнейшем «Дельфин», отремонтированный и залатанный, стоял в гавани Блокхауза до 1939 года. Когда в начале войны все суда были мобилизованы, «Дельфин» отбуксировали подальше, чтобы использовать как плавучую базу в Байте. Но вскоре старый, постоянно протекавший корабль приказано было затопить у Восточного побережья. Судьба «Дельфина» была типичной для базы подводных лодок, этих золушек Королевского флота, которые, так или иначе, умудрялись оставаться в строю, поддерживая у моряков безграничную веру в себя и высокий боевой дух. Однако к тому времени началась новая эра плавучих баз для подводных лодок, которые стали специально строить для этих целей. Там имелись даже специальные каюты для подводников.

На следующее утро в 9.00 практиканты в парадной форме и при кортиках в соответствии с традицией знакомства с новым кораблем были представлены командиру. Затем мы отправились в классную комнату, где офицер, отвечающий за наше обучение, начал читать первую лекцию. Когда его перевели к другому месту службы, нами занялся главный корабельный старшина Блейк – комендор подводной лодки с большим опытом службы. Блейк и старшина-минер на протяжении многих лет отвечали за инструктаж офицеров-практикантов. Он преподавал нам фактически все, кроме механики и радиосвязи. Устройство машинного отделения преподавал инженер-лейтенант Хаусего, подобно большинству подводных инженеров той эпохи прошедший трудный служебный путь. Не вынимая изо рта трубки, он читал лекции о работе тех или иных механизмов субмарины.

В это время надежность двигателей подводных лодок была низка – частые поломки требовали постоянных ремонтов. Конструктивные недостатки ранних дизелей усугублял тот факт, что они должны были функционировать, будучи укрепленными на гнущейся амортизационной конструкции. В те первые дни становления подводного флота у моряков была популярна частушка о «скачущем двигателе». В результате этого болты, которые крепили головку цилиндра, разбалтывались и ломались с такой регулярностью, что их замена считалась обычной процедурой. Когда цилиндр по тем или иным причинам отказывался работать, усилиями людей, вооруженных ломиками, его отсоединяли и закрепляли так, чтобы он не двигался, – для этой операции существовало даже специальное приспособление. Затем двигатель работал на оставшихся цилиндрах. И так продолжалось до тех пор, пока не ломались все цилиндры. Старые подводные инженеры соперничали друг с другом в рассказах про то, как мало поршней работало в ту пору, когда их лодки приходили домой. Поэтому логично, что практикантов обучали работе в машинном отделении не только в штатной ситуации, но и при поломках, которые часто происходят во время похода.

Несмотря на с каждым годом усложнявшиеся программы обучения и появление новых инструкторов, те, кто занимался с Блейком и Хаусего, получали огромные знания и неоценимый опыт. На курсах, кроме изучения имеющейся в наличии специальной литературы, мы черпали знания из лекций наших инструкторов, которые обладали большим запасом практического опыта, которого мы не могли найти в книгах. Оборудование в те дни было довольно простым, и офицер-подводник, как предполагалось, должен был знать работу всех механизмов. Разделения между использованием определенного оборудования в те дни еще не было.

Блейк был не только очень знающим и способным, но и весьма терпеливым человеком, что очень редко встречалось среди людей, обучающих неугомонных младших лейтенантов. По утрам нам читали лекции, а днем мы применяли свои знания на практике. По пятницам обычно на целый день выходили в море на одной из учебных подводных лодок. К концу четырехмесячного обучения мы были способны выполнять любую работу на субмарине самостоятельно.

В нашем отряде было тринадцать практикантов, и в соответствии с традициями Блокхауза некоторые из нас – я в их число не попал – должны были участвовать в соревнованиях по регби. К сожалению, эти матчи постепенно начинали терять популярность на Королевском флоте, хотя каждую субботу в Портсмуте собиралось для игр пять команд. Вскоре интерес к ним и вовсе исчез, поскольку автомобиль перестал быть роскошью даже для бедных младших офицеров, и на уикэнды они выезжали на своих авто за город, желая развеяться в поездке.

В офицерском гараже имелись разные машины, которые, несмотря на различия, обладали некоторыми схожими чертами. Автомобили в большинстве случаев запоминались не внешним видом, а ходовыми качествами, потому что внешний их блеск был давно утерян стараниями прежних владельцев. Там можно было увидеть и ранний эдвардский «мерседес» с цепным приводом и громадной выхлопной трубой, и 4,5-литровый «бентли», который недавно начал сходить с конвейера.

С началом войны в офицерской кают-компании произошли изменения. Обед, на который приходили в свежих белых накрахмаленных рубашках и где полагалось выпивать бокал порто или мадеры во славу короля, теперь перенесли на ночные часы. А вскоре экономические трудности и вовсе убили традицию выпивать на ночь бокал портвейна, которая раньше служила верным способом оживить разговор. Я бы не сказал, что традиционное табу на разговоры на профессиональные темы во время обеда строго соблюдалось в Блокхаузе, хотя ограничения в беседе существовали. Так, после королевского тоста не принято было говорить о женщинах. Беседы подводников можно было бы счесть профессиональным заболеванием, поскольку посторонним людям сложно было понять, как они могли столько времени обсуждать подводные лодки, их недостатки и достоинства. Но для молодого младшего лейтенанта эти беседы были неоценимы, поскольку бывалые офицеры часто рассказывали истории, которые потом могли помочь в службе. И благодаря одной из таких историй про немецкую подводную лодку мне удалось однажды спасти себе и экипажу жизнь.

Другим изменением в распорядке дня офицера стало исчезновение послеобеденной игры в бридж. Если в начале моей службы после обеда обычно игралось несколько партий в бридж, то через пять лет, с введением контрактной службы, бридж перестал быть игрой, в которую играла вся команда. Были популярны и другие игры. Я уже не помню правил игры в покер, хотя он был очень популярен среди младших офицеров. Перед ленчем или обедом, а также и в другое свободное время они обычно играли в кости на выпивку, а иногда и на деньги. Я считаю, что азартная игра – не очень похвальное занятие, но дело в том, что в то время это было практически единственным развлечением команды во время похода. К тому же я считаю, что покер, скажем, очень полезен для будущего командира, потому что помогает выработать твердый характер и умение следить за действиями противника. А кроме того, карточные игры в любом случае в большей степени тренируют ум, нежели телепередачи или бильярд. Любой двадцатилетний офицер в Блокхаузе, который начинал играть в азартную игру с опытным подводником, получал неоценимый опыт, даже если ему при этом приходилось платить за проигрыш.

Дни нашей практики проходили очень весело, и в те времена нам не приходилось переносить тягот. В то время с нами вместе обучали и призывников, которые через три года должны были возвратиться на обычную службу. На практике же получалось, что большинство призывников оставались служить в подводном флоте. Мы имели много свободного времени, и я до мельчайших подробностей выучил дорогу до Нью-Фореста. В то время мои будущие родственники со стороны жены, как и все родители беспокоясь за судьбу своих детей, догадываясь о нашем желании пожениться, запретили мне приходить в их дом, а дочери запретили видеться со мной. Бедный младший лейтенант был не самым подходящим претендентом на ее руку. И мне каждый раз приходилось придумывать что-то необычное, чтобы встретиться со своей любимой. Но прошло время, и ее родители смирились с неизбежным, после чего я встречал в доме ее родителей такой добрый прием, которого до меня никто не удостаивался.

Когда наша практика подошла к концу, пришло время сдавать экзамены. Помню, что наш класс горячо поздравили с теми результатами, которые мы показали на сдаче экзамена по радиоделу. И это было неудивительно, поскольку перед экзаменом мы получили такие наставления инструктора, после которых не сдать его было просто невозможно. Наш наставник сказал нам следующее: «Конечно, я не знаю, какие вопросы вам зададут, но могу вам сказать, какого они будут плана. Советую вам записать. Вопрос первый: „Охарактеризуйте дугу Полсона“» – и так далее от вопроса номер один до восьмого.

По странному совпадению, мало того что вопросы на экзамене попались такие же, какие нам продиктовали, но они даже располагались в том же порядке.

Но главная часть нашего экзамена состояла в практике и устном ответе проверяемого на вопросы опытных морских офицеров. Мы сделали все, что ждали от нас командиры.

Закончив практику, мы стали офицерами-подводниками, и у нас появился повод это отметить. Как практиканты, мы входили в офицерскую кают-компанию только во время ужина. В остальных случаях нас туда не пускали, и питались мы в морской школе, там, где сейчас находится вестибюль, на одной стене которого теперь висит портрет нашего погибшего товарища Тибби Линтона. За прошедшее время много изменений претерпел старый форт. С 1927 года построено множество великолепных зданий, но я надеюсь, что выпускной обед остается одним из самых запоминающихся моментов в жизни новоявленных офицеров.

Теоретически назначения на службу должны были проходить в соответствии с желаниями молодых офицеров и их оценками. Однако на практике все было иначе. Регбисты обычно распределялись среди блокхаузской флотилии, за что их прозвали Блокхаузскими Лодырями. Остальных распределяли по другим местам. Меня назначили во вторую флотилию, базировавшуюся в Давенпорте и преданную флоту Метрополии.

Из-за задержки в дороге я достиг Давенпорта довольно поздно и познакомился с Гарри, с которым позже очень часто общался. «Люсия», наша плавучая база, стояла в Корнуолльской гавани, и последний катер, который отвозил туда моряков с берега, уходил намного раньше, чем это было удобно молодым офицерам. Гарри был владельцем гребной шлюпки в бухте Муттона и постоянно по ночам развозил людей с побережья по кораблям.

На «Люсию» я также попал в разгар танцев. Когда-то это было немецкое торговое судно, но в 1914 году его захватили и переоборудовали в плавучую базу подводных лодок. Она тогда только принимала на себя обязанности старой базы «Мэйдстоун», пропахшей сельдью, но, в отличие от «Люсии», специально построенной в качестве плавучей базы. К тому же судно имело очень малую остойчивость. Танцы происходили на обоих судах, расположенных друг напротив друга. Так как большинство оборудования с «Мэйдстоуна» было перемещено, оно стало более легким и менее остойчивым, чем обычно. Пока шли танцы, кочегары вынуждены были постоянно перебрасывать уголь от одного борта к другому, чтобы не дать судну перевернуться. На следующий день ее отбуксировали на слом.

Моей лодкой стала «L.52», одна из шести лодок типа «L» серии III, составлявших вторую флотилию. Они были созданы в конце войны 1914–1918 годов и, как ни странно это звучит, просуществовали до окончания войны 1939–1945 годов благодаря тому, что их артиллерийскому вооружению придавалось большое значение.[1]

«L.52» и «L.53» все еще имели две 4-дюймовые пушки, с которыми были спроектированы, но другие лодки после заключения мира лишились своего надводного оружия, поскольку его сочли не очень эффективным и заменили гидроакустическим оборудованием. Лодки также имели шесть торпедных аппаратов, так что их можно было причислить к хорошо вооруженным судам, но среди субмарин они были наиболее неудачными. Вследствие ошибки проектировщика нижняя часть кормы ограничивала воздействие воды на винты – на скорости свыше 12 узлов винты как бы находились в вакууме и крутились вхолостую, поэтому дополнительное увеличение частоты их вращения приводило лишь к дополнительной вибрации и шуму, но не к росту скорости. Большая осторожность требовалась при всплытии и во время сигнала тревоги. Однако, учитывая артиллерийское вооружение «L.50» на корпусе, в 1939–1945 годах я мог причинить гораздо большие повреждения врагу, чем любая другая субмарина, которой мы располагали в течение этой войны.

Благодаря счастливому назначению на «L.52» я был способен оценить преимущество обоих пушек и огромных потенциальных возможностей субмарины, вооруженной пушкой. Хорошо помню, что в конце Второй мировой войны на корме американских субмарин имелась вторая 5-дюймовая пушка.

Другое преимущество, которое давало нам второе орудие, состояло в том, что на нашей субмарине служил еще один дополнительный офицер. Состав экипажа в те дни на Королевском флоте зависел от артиллерийского вооружения, и, так как у нас была дополнительная пушка, мы имели право на еще одного офицера. На лодках типа «L» в мирное время служило три офицера: командир, первый помощник командира, командир минно-торпедной боевой части (младший лейтенант) и около сорока членов экипажа. Если субмарина находилась рядом с плавучей базой, то командир часто высаживался на берег и прибывал на лодку только по приказу командования или с утра, проверяя готовность экипажа и корабля. Первый помощник отвечал за снабжение лодки с суши, а также за готовность лодки, за исключением машинного отделения, которое было в ведении старшего механика. Но на некоторых маленьких субмаринах последнего не имелось, и за двигатели также отвечал первый помощник командира. Также он отвечал за электрооборудование и аккумуляторные батареи и поэтому являлся обычно командиром минно-торпедной боевой части. Командир минно-торпедной боевой части отвечал за стрельбу, навигацию, корреспонденцию, сигналы и секретные бумаги, а также за то, что считал нужным делегировать ему первый помощник. Старший механик, кроме своих прямых обязанностей в машинном отделении, был техническим консультантом, наставником и советчиком для всех остальных. В то время старшие механики были мичманами и почти все имели огромный подводный опыт, пройдя долгий служебный путь. В то время механики получали повышение очень редко, многие из них долгие годы ждали своего часа, и это при том, что обладали огромным неоценимым опытом.

От механиков на корабле зависело многое. Однако прошло много лет, прежде чем их ценность была признана, и они были поставлены на одну ступень с остальными офицерами. Но несмотря на это, добиться признания этим людям было очень тяжело, и только один из них был отмечен высоким званием контр-адмирала, это был сэр Сидни Фрю, чей портрет не случайно висит в одном ряду с портретами прославленных подводников в Блокхаузе.

К счастью, во время моей службы в качестве помощника командира эра письменных отчетов еще не наступила, хотя уже была не за горами, и каждый выполнял свою работу, будучи избавлен от обязанности писать о ней. Но даже в этом случае существовала корреспондеция, которую младший лейтенант получал от начальника штаба флотилии подводных лодок, после чего должен был эти бумаги регистрировать и докладывать своему командиру, а тот должен был их завизировать. В случае если командир делал какие-либо пометки на документе, они передавались другим командирам подводных лодок. Хотя вторая подводная флотилия находилась под общим командованием, фактически ею руководил командующий подводными силами ВМФ Великобритании.

На субмарине для молодого офицера хорошо то, что на его плечи сразу же ложится ответственность. С момента начала службы он сразу же готовится стать будущим командиром лодки, и ответственность помогает ему в этом. То же самое касается и команды, потому что на субмарине роль каждого члена экипажа намного важнее, чем на большом корабле.

На каждой плавучей базе располагается одна или более запасных команд, чтобы в случае необходимости заменить выбывшего из строя подводника другим соответствующего звания и должности.

Мне повезло, что я попал на «L.52», потому что моя вахта проходила вместе со штурманом, резервным младшим лейтенантом, который прибыл на субмарину в начале войны. Большое преимущество наличия штурмана состояло в том, что на лодке становились три вахтенных офицера, и командир мог в таком случае не нести вахту, хотя постоянно работал во время учений и был бессменно занят во время похода. Если резервного офицера не присылали, то первый лейтенант и второй помощник стояли друг за другом вахты по четыре часа каждая, и так днем и ночью, не считая другой работы. Наши морские предшественники всегда несли службу в две вахты, но система была слишком трудной и от нее чуть позже отказались.

Хотя на «L.52» появился штурман, или мой третий помощник, работы от этого у меня меньше не стало. Первый помощник командира возложил на меня заботу о торпедах. Моя работа в качестве командира минно-торпедной боевой части «L.52» чуть не погубила мою карьеру подводника. Нашу лодку инспектировал командующий подводными силами ВМС. От результата проверки зависело повышение по службе нашего командира. Среди других военных операций, оценки за которые нам предстояло получить, была атака торпедами с холостым зарядом. Торпеда должна была пройти под целью, и по тому следу, который она оставит, предстояло судить, попала она или нет. У субмарины есть особенность всплывать на поверхность после выпуска торпеды, потому что из-за потери почти двух тонн веса требуется некоторое время, пока вода будет закачена в цистерны, чтобы восполнить потерянный вес.

Серия выстрелов несколькими торпедами, следующих один за другим, компенсируется на современных подводных лодках автоматически. На лодках более раннего производства, прежде чем открыть огонь, приходилось заранее заполнять торпедо-замещающую цистерну водой, чтобы не всплыть на поверхность после стрельбы торпедами и таким образом не дать себя обнаружить. Сами торпеды требовали очень тщательной подготовки, и любое даже незначительное упущение могло позволить этим ненадежным тварям повести себя неподобающим образом или, что еще хуже, затонуть. От запуска торпед во многом зависела репутация подводной лодки, и потеря даже одной из них могла повлечь за собой судебное расследование и привести к недовольству лордов адмиралтейства.

Когда началась война, на наших подводных лодках не хватало опытных и квалифицированных подводников, поэтому торпеды очень часто шли мимо цели и противник в большинстве случаев выживал не благодаря своему мастерству, а из-за наших промахов.

В довоенные дни военная инспекция прежде всего проверяла торпедный залп. На «L.52» в то время только начали практиковаться в торпедной атаке. Наш командир Литес по прозвищу Змей был мастером атаки и почти всегда попадал в цель.

Во время торпедного залпа внезапно раздался грохот. Мне показалась, что взорвался воздушный баллон в торпедном аппарате, возле которого я стоял. Носовой отсек заполнился дымом.

Это была «горячая прогонка» в торпедном аппарате.

В первый момент, когда торпеда покидает лодку, выбрасываемая потоком сжатого воздуха, она отбрасывает рычаг, который приводит в действие двигатель торпеды. Дальше торпеда двигается от работы собственного двигателя, в котором сжигается топливо и кислород, поступающий из огромного стального резервуара, который занимает большую часть торпеды. Двигатель охлаждается водой. Если двигатель начинает работать до того, как торпеда покинет подлодку, то ему не хватает охлаждения и винт торпеды крутится вхолостую.

Я знал, что может случиться в таком случае. Из-за ошибки внешняя крышка торпедного аппарата, которая должна была открыться перед тем, как произойдет пуск торпеды, не открылась. Я немедленно поспешил вниз, чтобы устранить поломку. В торпедном отсеке я обнаружил неисправный торпедный аппарат и поставил задвижку на место. Теперь кораблю ничего не грозило. Нам повезло, что торпеда не ударилась о внешнюю крышку аппарата только потому, что благодаря удачному стечению обстоятельств зацепилась стабилизаторами и в итоге встала на исходную позицию. Проблема была решена, и я поспешил в центральный пост, где находился командир, доложить, что все исправлено. Уже достиг верхней точки трапа в боевую рубку, но, не удержавшись, рухнул обратно в отсек.

Проснулся я на следующее утро и сообразил, что лежу в своей койке на «Люсии». Оказалось, что я отравился угарным газом и если бы подышал им чуть дольше, то, несомненно, умер.

Два судебных расследования не смогли установить причину аварии. Оглядываясь сегодня назад, я не понимаю, почему комиссия не нашла этой причины, но в то время был даже рад, что все так закончилось, потому что мы избежали ответственности.

От нашего командира я очень многому научился. Вскоре он погиб, командуя подлодкой «М.2». Он мог спать в любое время и в любом месте, когда выдавалась свободная минутка, – наверное, самое ценное качество для подводника. Он был высоким и худым, любил пить джин. Я спросил однажды, почему он не занимается спортом. Командир сказал мне, что, когда служил младшим офицером на подлодках в Первую мировую войну, отметил для себя, что те, кто возвращался из боевых походов, в течение которых занимались физическими упражнениями, очень часто заболевали. Он приучил себя обходиться без физических упражнений и, насколько я знаю, ни разу не изменил привычке. Я запомнил это и, когда десять лет спустя на горизонте сгустились тучи войны, научился обходиться без спортивных упражнений. В течение трех с половиной лет боевой службы я ни разу не заболел и имел отличное здоровье, что я приписываю следованию рецепту, который дал мне мой первый командир.

В то время я очень много полезного узнал от тех подводников, которые служили в Первую мировую войну. Когда тебе двадцать два, события, произошедшие два десятилетия назад, кажутся тебе древней историей, но у тех, кому за тридцать, те далекие события были свежи в памяти. Из того времени мне особенно запомнилась одна вещь. Однажды я читал о немецкой подводной лодке, которая добралась домой, будучи тяжело пораженной артиллерийским огнем судна-ловушки. Один из наших офицеров на «Люсии», старый подводник, рассказал мне, как обстреливали одну немецкую подводную лодку, которая после заключения мира вместе с германским флотом попала к нам в руки. Она оказалась необычно стойкой к нашему артиллерийскому обстрелу. И это было неудивительно, поскольку наиболее важные части субмарины заключены в очень прочном корпусе, разработанном с таким расчетом, чтобы сопротивляться давлению воды на глубине, а на поверхности на подводную лодку действует только малая часть омывающей корпус корабля воды. Между двумя мировыми войнами бытовала одна теория, которую одобряли все штабные офицеры. Они считали, что субмарины очень уязвимы на поверхности, поэтому все испытания в надводном положении прекратились. И когда началась Вторая мировая война, мою готовность сражаться на поверхности многие посчитали безрассудством. С моей же точки зрения необходимо было использовать все преимущества субмарины. В конечном счете наши подводные лодки приняли участие в многочисленных артиллерийских дуэлях, часто даже против превосходящего в вооружении противника. Субмарины не могли пострадать от этих действий, и в случае поражения винить следовало только тактику командира подлодки.[2]

В кают-компании плавучей базы подводных лодок существовало строгое разделение на касты, куда более четкое, чем в обычных военных частях. Высшим классом были командиры подводных лодок, за ними следовали первые помощники, затем шли вторые и третьи помощники. Технический и офицерский состав плавучий базы считались низшим звеном.

Вообще все подводники составляли спаянный коллектив, но командиры подводных лодок играли в нем самую главную роль, поэтому стояли особняком. Командиры подводных лодок, первые, вторые и третьи помощники могли находиться в одном звании, поэтому их и сажали за стол в кают-компании вместе. В том, что первый помощник порой был старше своего командира, не находили ничего необычного, если последний прибыл служить на лодку позже.

Лодки второй флотилии каждое утро выходили на учение в море и обычно возвращались к плавучей базе в Давенпорте под вечер. Служба требовала от нас работать по семь дней в неделю, поэтому в то время на флоте ходила такая поговорка: «Шесть дней ты работаешь, трудишься и делаешь все то, что должен делать, а на седьмой день работаешь еще больше и переделываешь то, что уже сделал». В воскресенье проходил военный смотр, на котором все подводники должны были быть одеты в форму номер 1. Смотр проводили командиры на своих лодках днем. Утром же вся команда готовилась к нему, надраивая палубу и тщательно полируя все металлические части корабля.

Офицерский смотр на подводных лодках проводился в субботу днем и был во многом более либеральным, чем на флоте. Даже если мы не выходили в море, команда была постоянно занята ремонтом и проверкой действия различных механизмов, оружия и оборудования, потому что на флоте существовало незыблемое правило: корабль должен быть готов к выходу в море в любую минуту. Все это занимало очень много времени, иногда приходилось работать без передышки. Но когда все шло хорошо, по традиции работа заканчивалась к полудню.

В таких случаях мой старый автомобиль ехал на восток к Нью-Форесту, который находился на расстоянии 140 миль, поэтому, когда Гарри доставлял меня на корабль, обычно не было и шести утра. Самые приятные воспоминания остались о ночных поездках назад на базу, когда на своем автомобиле я проносился под звездным небом, ветер раздувал мои волосы, впереди сверкали огни, вокруг только спящие деревни и ни души, а вся мощь стального коня управлялась одним лишь нажатием педали.

Частые задания должны были в конечном счете разлучить меня с любимым старым автомобилем. Я обвенчался, а к финансам в семье следовало относиться серьезно даже при том, что горючее стоило только шиллинг за галлон, и, прежде чем оставить Давенпорт, я продал автомобиль.

Младшим лейтенантом я прослужил всего год, и в декабре 1928-го был назначен первым помощником командира на подводную лодку «R.4», базирующуюся в Портленде.

Глава 2

ПЕРВЫЙ ПОМОЩНИК КОМАНДИРА

Подводные лодки типа «R» были блестящие по замыслу, но опередили свое время. Проектируя их в конце войны 1914 года как противолодочные, при постройке пожертвовали всем ради их боевых задач. Как предполагалось, они должны были двигаться под водой со скоростью 15 узлов. Хотя после некоторых доработок корпуса они потеряли в скорости, понадобилось четверть века, пока по скорости их догнали немецкие субмарины серии XXI. Основные конструктивные особенности их используются при проектировании подводных лодок и по сей день.

Их корпус был разработан специально для подводного плавания, а не надводного движения. Этим же целям служил и единственный винт, расположенный в конусообразной корме с горизонтальным рулем и обычным вертикальным рулем впереди него. В те далекие дни на них размещалась мощная аккумуляторная батарея, в то время как дизель имел мощность 240 лошадиных сил, а электродвигатели – 1200 лошадиных сил.

Спустя десять лет после окончания военных действий отправили на слом все лодки этого типа, кроме «R.4», имевшей репутацию лодки, с которой постоянно что-то случалось. Проблема этих лодок заключалась в том, что ими было чрезвычайно трудно управлять в подводном положении. Огромный единственный винт, укрепленный в задней части, был чрезвычайно уязвим при движении рядом с пирсом и причалом. Они имели небольшую надводную скорость, для зарядки их аккумуляторных батарей требовалось двадцать часов. Зато их было трудно обнаружить благодаря превосходной конструкции. Поэтому «R.4» не любили на подводной базе кораблей, для которой мы работали в качестве цели.

В Портленде, где размещалась шестая подводная флотилия, находилась плавучая база «Вулкан». В прошлом столетии она была предназначена для перевозки шести небольших паровых торпедных катеров, которые должны были при приближении вражеского линейного флота атаковать его торпедами. Эта концепция мало чем отличалась от применения самолетов-камикадзе, используемых японцами в конце Второй мировой войны на Тихом океане. Торпедные катера уже давно не использовали, и «Вулкан» превратился в плавучую базу подводных лодок, для чего к нему были сделаны дополнительные деревянные пристройки. Со временем они сгнили, и моя каюта имела мало общего с той, в которой я жил на «Дельфине». «Вулкан» заменил устаревший «Титан», бывшее торговое судно, которое уже очень давно служило в качестве базы подводных лодок.

Шестая флотилия была очень эффективной и действенной. В ее состав помимо «R.4» входили небольшие подводные лодки типа «H».

На них служили всего два офицера – командир и первый помощник, но время от времени, например во время учений, мог добавляться и еще один офицер. Кроме офицеров, на подводной лодке служило больше двадцати членов команды. Для многих командиров и первых помощников назначения на эти лодки были первыми в их карьере. Старший механик отвечал за машинное отделение. Большинство членов экипажа были молодыми людьми, и многие из них еще не знали своих обязанностей. Каждый должен был доверять и помогать друг другу, и если мы допускали просчеты, то совместная работа только объединяла нас.

На подводной лодке «R.4» я служил под началом трех командиров. Первый имел очень сильный характер и даже получил за это прозвище Ночной Ястреб. Однако он поздно ложился спать и по утрам подолгу не поднимался с кровати, поэтому мне приходилось будить его по утрам, когда мы выходили в море. Он мог научить молодого офицера очень многому и доверял мне намного больше, чем полагалось по моему рангу. Он всегда задерживался до одиннадцати часов вечера, когда я стоял вахту. Несомненно, это лучшая практика для молодого офицера, лучший путь для его обучения, но требующий много сил и нервной энергии со стороны командира.

Хотя друзья предупреждали меня о постоянных авариях и неполадках на «R.4», я прослужил на этой подводной лодке без единой поломки. Мы очень привязались к своему «гадкому утенку» среди флотилии, и, даже когда последними приходили на базу после учений, нас всегда переполняла гордость от того, что мы служим на этой лодке. Двигатель имел две скорости – полный вперед и полный назад. В последнем случае механики выжимали из небольшого двигателя столько, сколько не могли себе вообразить разработчики. Однако благодаря тому, что лодка имела небольшую рубку, корабль постоянно заливали волны, и морская вода постоянно была на мостике. Чтобы простоять вахту в суровую зимнюю погоду, требовалось иметь очень крепкое здоровье.

Есть удачливые люди, которые никогда не болеют, но я считаю, что лишь немногие из тех, кто служил на небольших субмаринах при штормовой погоде, могут, не покривив душой, сказать, что им ни разу не становилось дурно. Лично я не всегда мог, подобно некоторым морским волкам, спокойно переносить ужасную морскую качку. В штормовую погоду на небольших подлодках многие члены экипажа страдали морской болезнью. Под водой лодку качало намного меньше. Всюду всегда стоял запах сырости, затхлой воды. Всегда приходилось ходить в мокрой одежде, которая никогда не просыхала, и пребывать в постоянном напряжении, как бы во сне не сбросило с койки, что было обычным делом для любого судна и корабля в штормовую погоду, и чем меньше было это судно, тем тяжелее приходилось экипажу.

Субмарины – великолепные корабли, но, несмотря на это, очень сырые, и «R.4» была самой сырой из всех лодок, на которых мне пришлось служить. Если вы не спешите на задание, то всегда можете медленно погрузиться на своей подлодке и спокойно наслаждаться морскими глубинами. Но в ненастную погоду надо с осторожностью производить погружение. Когда балластные цистерны наполняются водой, лодка теряет плавучесть и, если утратить над ней управление, может затонуть. Точно так же осторожно следует поступать при всплытии в штормовую погоду, так как лодка имеет плохую остойчивость при всплытии и может перевернуться. Ее ходовые качества в подводном положении ограничены емкостью аккумуляторных батарей, поэтому слишком далеко вы не проплывете.

Есть люди, которые никогда не могут побороть морскую болезнь, но это скорее исключение. Большинство же имеют некоторую защитную реакцию и испытывают после качки только усталость, которая проходит после нескольких часов отдыха. Я навсегда запомнил инцидент, произошедший во время моей практики, когда мы вышли в море на учения. Тогда я впервые в жизни нес вахту в рубке один. Мы находились невдалеке от Нормандских островов, когда начался шторм. Я стоял вахту с четырех до восьми часов утра и чувствовал себя довольно скверно, когда на мостик пришел седовласый моторист с противно дымящейся маленькой черной трубкой в зубах. Он вынул трубку изо рта, перегнулся за борт, его вывернуло, после чего он сунул трубку обратно в рот и продолжил курить. Это окончательно меня добило. Санитарные условия на «R.4» оставляли желать лучшего, и было общепринято опорожнять желудок за борт.

После восемнадцатимесячного пребывания на «R.4», в течение которых я и Марджори успели сыграть свадьбу, пришло время послужить вне подводной лодки. Подводники рассматривали это как наказание, но, надо признать, адмиралтейство поступало мудро, таким образом расширяя наши знания. Год я прослужил гардемарином на корабле «Ройал Оук», в Средиземноморье.

Хотя временное лишение заработка подводника ударило по кошельку, но я, младший лейтенант с небольшим окладом, смог привезти на Мальту английскую няню, нанять местную домработницу и снять дом, на который я и рассчитывать не мог двадцать лет спустя. В то время, к сожалению, не существовало никаких пособий для молодоженов или их семей, но это не помешало мне отправить семью домой в жаркое время года.

Год спустя я снова вернулся в Блокхауз и был назначен первым помощником на подводную лодку. Едва мы заехали с женой в дом, я получил приказ в десятидневный срок быть готовым отправиться в Китай. Пособия для жен моряков не существовало, никого не волновали наши семейные проблемы, поэтому каждому приходилось разрешать их самостоятельно. В поездку я собрался быстро. Вещи мы отвезли к родителям жены, а ребенка с няней отправили к моим родителям. Для Марджори я купил билет второго класса на судно компании «P и O». Мне же на это судно адмиралтейство купило билет первого класса. На судне мы использовали преимущество обоих классов, и пятинедельное путешествие до Гонконга прошло очень приятно.

Мы прибыли в Гонконг январским утром. Не буду упоминать о лете в Гонконге – конечно, оно ужасно, но зима, по моему мнению, в этой стране прекрасна. Небо постоянно безоблачно, климат мягкий – не слишком холодно и не слишком тепло. Мы не знали, где лучше остановиться, но попутчики посоветовали нам несколько отелей в Коулуне. Мы наняли рикшу и доехали до одной из названных частных гостиниц. Большинство семейств военных жило в этих гостиницах. Приблизительно они платили по 20 фунтов в месяц, получая за эти деньги спальную комнату, ванную и гостиную, с питанием в столовой гостиницы. Во дворе гостиницы находился небольшой источник, возле которого постоянно сновали прачки, держащие наготове раскаленные утюги. Услуги прачки стоили приблизительно фунт в месяц, за эти деньги она постоянно стирала вам одежду, которую приходилось менять из-за жаркой погоды по нескольку раз за день. Жизнь в Гонконге была беспечной и веселой, и очень часто, ближе к вечеру, можно было слышать женский возглас: «Прачка!» – после чего та принималась за проглаживание вечернего платья. Прачки знали всех обитательниц гостиницы, поэтому вскоре разносили хорошо выглаженные платья своим клиенткам. Заработная плата чернорабочего в Китае в то время составляла приблизительно 10 центов в день. Вы могли проехать на рикше очень большое расстояние всего за 10 центов. Никто и никогда не брал с собой денег больше чем требовалось, чтобы нанять рикшу, доехать до порта и дать чаевые. Все покупалось посредством записок. Любая гостиница, любой магазин принимали ваши записки. Единственно, за что вы должны были платить наличными, – просмотр фильма. В конце месяца приходилось оплачивать счета. Это говорит о том, что репутация колониальных британских войск была очень высокой, и любой торговец мог принять записку от человека, которого никогда прежде не видел и ничего о нем не знал.

Плавучей базой китайской флотилии было судно «Мидуэй» – новое, большое, с великолепно оборудованными мастерскими и жилыми помещениями. Она обслуживала флотилию первых созданных после Первой мировой войны субмарин. Это были большие подводные лодки, оснащенные кондиционером, который, правда, работал крайне плохо, на которых имелось очень много всевозможных новшеств, и при этом они очень плохо плавали. Так, например, слабой стороной лодки типа «О» была сложная система электрооборудования.

К моей досаде, еще более глубокой из-за того, что я все еще платил арендную плату за дом в Англии, по прибытии для меня не нашлось места ни на одной из подводных лодок, и я должен был в качестве первого лейтенанта находиться в запасе, дожидаясь, пока какой-нибудь из офицеров не заболеет или не получит отставку.

Китайская флотилия зимой базировалась в Гонконге, а летом в Вэйхае на севере Китая. Британский арендный договор на Вэйхай должен был вскоре истечь, к сожалению местных китайцев, которые были чрезвычайно лояльными и восхитительными людьми и предпочитали находиться под мягким английским правлением, а не во власти соперничающих между собой криминальных кланов.

Я все еще ждал назначения на лодку, когда пришло время отправляться на север, и был назначен на буксирное судно. Капитан буксира оказался хорошим малым, но, так как он не имел морской лицензии, судном пришлось управлять мне. Я был назначен командовать чужим судном, и было неясно, кто же настоящий капитан, поэтому покинуть Гонконг оказалось не таким уж легким делом. Для того чтобы успокоиться, наш капитан постоянно выпивал по паре стаканчиков виски. Я никогда не управлял буксиром, да он к тому же занимал в доке слишком неудобную позицию, чтобы его можно было вывести оттуда без проблем.

В конце концов капитан все же сумел восстановить навыки судовождения, прекрасно справился с управлением и вывел буксир из гавани, а в море передал управление мне. Это был мой первый опыт командования. За исключением капитана и помощника, экипаж состоял из китайцев, и по мере того, как мы шли на север, они заполнили своими вещами помещения корабля. Запасная каюта была занята, поэтому мне пришлось спать в штурманской рубке. Однотипный буксир был потерян в Бискайском заливе незадолго до нашего рейса, поэтому нам были даны инструкции в случае шторма идти в укрытие, но, на наше счастье, путешествие прошло без приключений и помех, если не считать густого тумана, который окутал море, когда мы подошли к островам около Шанхая. Капитан был несказанно этому рад, поскольку рассчитывал на то, что какое-нибудь судно непременно сядет на мель, мы вытащим его и получим за это вознаграждение. Возможность того, что мы сами можем сесть на мель, очень обеспокоила меня, и я настоял, чтобы мы вышли в открытое море. В течение следующих дней я чувствовал себя очень неуютно, и отсутствие сигналов бедствия приободрило меня. Я бы никогда не простил себе, если бы нам не удалось спасти какой-нибудь корабль.

Севернее мы столкнулись с перелетными птицами, которых я видел в море в первый и последний раз. Встречные ветры, очевидно, сбили их с курса, и они сели на судно отдохнуть, совсем не боясь присутствия людей. Палуба сплошь была заполнена птицами. Они сидели повсюду. Однажды три ласточки уселись на мою фуражку. Были среди птиц и цапли, которые изо всех сил пытались держаться выше волн, но от истощения силы иногда их покидали, и они падали в море. Мы выловили некоторых. Хотя китайцы были католиками, не думаю, что хотя бы одна из птиц попала им в котел. Вероятно, это произошло потому, что у всех моряков развито чувство сострадания к тем, кто попал в беду. Птиц подкормили, и, когда на следующий день ветер утих, они улетели.

Достигнув Вэйхая, судно остановилось. Я не совсем понял, что произошло, но вскоре к нашему борту причалила небольшая джонка, с которой кто-то громко кричал. Наше судно быстро разгрузили. Очевидно, впереди нас поджидали таможенники. Оказалось, что я, сам того не ведая, управлял контрабандным судном, поэтому я решил сделать вид, что ничего не заметил, потому что это была китайская, а не наша таможня.

Когда мы подходили к пристани, буксир сильно раскачивало. Наконец мы пришвартовались к пристани Вэйхая, я сошел на берег, и мне стало не по себе: идти по неподвижной поверхности оказалось очень трудно, ноги, привыкшие постоянно нащупывать уходящую палубу, плохо слушались, меня сильно шатало на ходу.

Вскоре в полном порядке вернулась «Мидуэй», ее подводные лодки и остальная часть флота. Гавань представляла собой небольшой защищенный канал между полуостровом Вэйхай и материком; из-за постоянного волнения на море субмарины, пришвартованные к плавучей базе, сталкивались, поэтому большую часть времени они стояли отдельно на якоре, имея на борту младших офицеров и треть команды. Несмотря на недостатки, жить на них было достаточно удобно. К тому же за проживание на лодке платили дополнительные деньги, что было очень кстати. Вскоре меня назначили на лодку «Песьюс», на которой я прослужил в течение приблизительно двадцати следующих месяцев.

Вэйхай был восхитительным местом. На берегу было много полей для игры в гольф, и нигде больше нельзя было встретить таких веселых кедди, как там. Эти мальчики часто заключали между собой пари на игру или на точность удара, поэтому очень часто можно было слышать, как после удара поле наполнялось криком «Тинг хо!» или «Бо хо!». Почти все играли в гольф. Существовали и теннисные корты, но в теннис частенько играли прямо на палубах судов. На материке мы выезжали охотиться на уток.

На острове имелось несколько бунгало, которые арендовали высокопоставленные офицеры, но большинство женатых моряков жили в гостиницах. Длинная терраса, разделенная на секции циновкой, служила жилым помещением. Каждая семья занимала такую секцию, позади которой располагалась спальная комната, а за ней – ванная и туалет. Ваннами служили или большие глиняные сосуды, в которых раньше, скорее всего, хранили чай, или бетонные бочонки. Водопроводной системой служил кули, несший на плечах две 4-галлонные керосиновые канистры; воду из этих канистр могли использовать для принятия ванны или для туалета, согласно вашей надобности.

Имелся также и клуб для холостяков и одиноких мужей, которые ежедневно ходили туда одни, за исключением пятниц. В клубе, как, впрочем, и на всем побережье Китая, был очень популярен кегельбан. Пятницы завсегдатаи клуба называли «черными», поскольку в клуб допускались женщины легкого поведения и были танцы. Живя взаймы, здешние завсегдатаи постоянно нервничали. Женщины, не столь привычные к общинному существованию, как мужчины, почти не общались между собой, и поэтому эта ситуация очень напоминала рассказы Киплинга. Большинство китайских мальчиков, прислуживавших в клубе, были выходцами из Северного Китая, особенно из Вэйхая. Когда мы отправлялись на север, они покидали нас и уходили к своим семьям. Экономика семейств Китая зависела от работы их детей. Бытовала история о том, как один мальчик потребовал от капитана в Вэйхае отпуск, потому что его жена забеременела.

– Я не понимаю, А Чоу, – удивился капитан. – Все прошлое лето мы были в Гонконге, и ты не ездил к своей семье.

А Чоу озадачил этот вопрос, но через несколько секунд он ответил:

– Мой брат очень хороший человек и обо всем позаботился за меня.

На следующий год летом мы пришли в Гонконг на ремонт. Офицерский состав имел специальную униформу для этого времени года: белый мундир и брюки, тропический шлем от солнца и красно-желтый китайский бумажный зонтик. Дождь шел на протяжении многих дней, а то и недель, ночная жара была такой же, как и днем. Субмарина, стоящая в сухом доке, была похожа на духовку, и с нас рекой лился пот. В настоящее время к очень жаркой погоде относятся серьезно, но в тридцатые годы она принималось как нечто само собой разумеющееся. Моряки обычно работали раздетыми до пояса, отчего их спины покрывались корками от постоянных расчесов, то же самое было и у офицеров под рубахами. Я считаю, что ничего хуже, чем китель, в жаркую погоду придумать было нельзя, даже несмотря на то, что он был сшит из белого тика. Воротник накрепко стягивал шею, не давая воздуху поступать к телу. Рубашка с открытым воротом в неофициальной обстановке заменила китель, была намного более удобна.

Когда мой командир заболел, я по неопытности и незнанию поменял меню питания. Несмотря на жаркую погоду, моряки всегда питались горячей пищей, их примерное меню было таково: ростбиф и йоркширский пудинг, груды обжаренного картофеля и большая рюмка рома. Я решил, что днем им следует есть легкую пищу, а более плотный обед и ром перенести на вечер, когда зайдет солнце, что было, по моему мнению, очень полезно для здоровья. Старшина лодки предупредил, что команда этого не одобрит. Я был молод, глуп и настоял на своем. Вскоре возвратился командир, ощутил возросшее недовольство и восстановил традиционный обед – как раз вовремя, потому что еще немного – и поднялся бы бунт. Я получил ценный урок: британцы консервативны в отношении к еде и глупо пробовать менять их пристрастия к ней одним росчерком пера.

После того как прошло несколько счастливых лет в Китае, я должен был вернуться домой, чтобы принять командование над одной из подводных лодок. Это был еще один шаг в моем послужном списке подводника. Марджори уехала раньше меня, а я должен был сесть на судно компании «P и O» только после того, как меня заменят, а пока мне приказано было ждать на базе. Но случилось то, что иногда бывает, когда наше правительство решает экономить средства. Оно приказало мне ждать крейсер, следующий домой через несколько недель, чтобы не платить за билет. Это означало, что положенного отпуска я не получу, поэтому я решил купить билет домой на собственные средства, за что получил от адмиралтейства щедрое одобрение. Таким образом, мне удалось сэкономить время, чтобы съездить в отпуск за границу перед новым назначением.

Мы с еще одним офицером купили билеты второго класса на немецкое судно по огромной цене 42 фунта – по одному фунту за день в течение шестинедельного плавания. Немецкие суда были единственными судами на Дальнем Востоке, которые постоянно получали средства на военную подготовку, поэтому уже в 1934 году экипаж «Кобленца» был готов принять участие в боевых действиях.

Глава 3

Я КОМАНДИР ПОДВОДНОЙ ЛОДКИ

Для того чтобы стать командиром подводной лодки, следовало пройти кратковременные курсы, на которых отрабатывалось управление подводной лодкой во время атаки. Как и раньше, приборы и оборудование были слишком простыми, поэтому успех атаки почти полностью зависел от умений и навыков командира. Он один мог видеть, что происходит, а так как его зрительное восприятие было ограничено одновременно одним сектором, то он должен был уметь мысленно воссоздавать всю картину происходящего, точно перед ним открывался весь горизонт. Некоторые офицеры никогда не могли овладеть этим навыком, поэтому, даже несмотря на другие свои качества, были не способны сдать экзамен.

Большинство тренировок по атакам проходило на специальном тренажере. Будущий командир подлодки занимал место в помещении, которое представляло собой копию рубки подводной лодки и перемещалось со скоростью, с которой, как предполагалось, шла субмарина. Перископ смотрел на своего рода железнодорожную линию, по которой двигалась модель судна. Все это было сделано, чтобы максимально приблизить учебную ситуацию к действительности. Атакой руководили другие практиканты, которые использовали большую изобретательность в управлении своим кораблем. Если они преуспевали в маневрировании и таранили подлодку, то непременно сообщали об этом своим товарищам на подлодке ударами ботинок в стену их помещения.

Испытаниями руководили опытные подводники, и от них зависело, получите вы похвалу или выговор. Каждую атаку анализировали, и сдать экзамен было не так уж просто. Экзамена подводники не боялись и не очень-то беспокоились, если его не сдавали. Настоящее беспокойство появлялось, когда следовало проводить подводную атаку в море. Командиры должны были позволять практикантам исправлять сделанные ошибки и только в последнюю минуту, когда кораблю угрожала опасность, могли брать управление на себя и включать сирену, звук которой означал погружение. Главная проблема в атаке заключалось не в том, как подойти к намеченной цели и торпедировать ее, а в том, как бы быстрее эту атаку прервать и опуститься на глубину.

После того как практиканты оканчивали подводные командирские курсы, они сдавали экзамен и получали назначение на свои первые лодки, которыми им предстояло командовать. Для молодого офицера это, наверное, было самым замечательным периодом в карьере.

Мне едва исполнилось двадцать восемь, когда я стал командиром подводной лодки «Н.49», что было очень рано для подводника в мирное время. Для военного времени этот возраст считался достаточно солидным, поскольку тогда командирами становились уже в двадцать два года. Но я считаю самым лучшим возрастом для командира двадцать пять – тридцать лет, когда человек не слишком стар, но уже имеет опыт и личное мнение, но достаточно молод для того, чтобы размышлять о посторонних вещах. К тридцати пяти годам большинство мужчин становятся слишком осторожными.

Фактически я командовал лодкой до тридцати восьми лет, но служил на флоте без перерыва. Но были и такие подводники, которые уже ушли со службы, и, когда в свои тридцать с небольшим вернулись вновь, им приходилось очень трудно. Я считаю, что был потенциально намного лучшим командиром в двадцать восемь, чем в тридцать семь лет, несмотря на то что с возрастом приобрел мудрость и опыт.

«H.49» была одной из последних представительниц подводных лодок типа «H». Это были прекрасные небольшие лодки водоизмещением около 450 тонн, созданные в последние годы Первой мировой войны – в основном по американским проектам. Я снова присоединился к портлендской флотилии, хотя моя старая любовь, к «R.4», была пересмотрена. Портлендская флотилия, помимо старых лодок типа «H», имела две лодки нового типа «S», на представительницах которых я должен был воевать в течение войны. Тип «S» был возвращением к здравомыслию после полета фантазии, который привел к появлению огромных неуклюжих лодок типов «O» и «P» и длинных, быстрых, но имевших слабый корпус лодок «речного» класса. Для дальних океанских походов необходима большая лодка. Огромные американские субмарины отлично воевали против японского флота во время Второй мировой войны. Наши небольшие лодки типа «T» тоже проявили себя хорошо. Но лодки, которые могли с одинаковой эффективностью использоваться как в прибрежном районе, так и в океанских глубинах, по моему мнению, ничем не уступали им и были бесспорно лучшими субмаринами Второй мировой войны после немецких 500-тонных субмарин серии VIIC. Но это – личное мнение, и, подобно экономистам, два разных подводника всегда дадут разный ответ.

Первое командование подводной лодкой всегда является вехой в жизни подводника. Из первого моего командования я запомнил тот момент, когда я впервые приказал команде закрыть люк и погружаться. До того момента моя роль заключалась в наблюдении и обучении, теперь же я мог на практике реализовать свои навыки и идеи. Легко критиковать других и воображать, что ты непременно сделал бы все лучше, когда ни за что не отвечаешь. Когда же становишься главным, ты понимаешь, какая ответственность ложится на тебя. Позже я командовал сотнями людей, что намного превышало количественный состав команды субмарины, но не знаю другой такой должности, как командир подводной лодки, на которой от человека требуется столько напряжения и ответственности и где от него так много зависит. Работа командира-подводника очень похожа на работу летчика, но, в отличие от пилота самолета, управляющего в одиночку, лодкой управляет вся команда, но слушает указания одного человека, который один знает всю ситуацию и отдает приказы. Во время атаки нет времени объяснять или раздумывать, поэтому приказ командира всегда должен выполняться мгновенно. И все же какое-то время на его выполнение нужно. Опоздай повернуть лодку на пять секунд, и через пять минут ты поймешь, что тебе не хватило как раз пять секунд, чтобы выполнить намеченное.

Конечно, командиру подчиняются беспрекословно, и он является настоящим диктатором, но, с другой стороны, каждый член экипажа, как и сам командир, полагается не только на себя, но и на любого своего товарища. Хороший подводный расчет – гораздо больше, чем просто экипаж; они настолько сильно спаяны, что действуют под руководством командира как единое целое. Если читателю покажется, что я слишком часто использую местоимение «я», то надо учесть: это «я» относится не только ко мне, но и к людям, которых я описываю как единое целое с собой.

Так как лодка полностью зависела от своего командира, командующий флотилией всегда рассчитывал не на названия лодок, а на тех командиров, которые ими управляли. С течением войны, когда вследствие потерь командиры становились все моложе и моложе, выработалась доктрина, по которой все меньшая роль отводилась индивидуальности, но, по сути, командиры субмарин остались индивидуальностями. Когда в конце войны я был назначен на оперативную работу и инспектировал субмарины, уже по тому, как командир отдавал приказы, мог определить, у кого из моих товарищей он в свое время был помощником.

На «H.49» я постоянно держал в голове маршрут, потому что, кроме меня, офицером был только мой помощник, и мне приходилось самому быть штурманом. Конечно же проложить маршрут можно намного лучше, работая с параллельной линейкой и циркулем, но мы должны были как птицы выработать в себе инстинкт безошибочно угадывать, где мы находимся и куда нужно следовать, чтобы не зависеть от двигателей, которые имели свойство часто ломаться. В наше механизированное время мы редко используем органы чувств, но без них вряд ли можно обойтись. Чувство позиции и направления, которым располагали рыбаки и моряки на поверхности, было развито у нас ничуть не хуже, если нам требовалось его использовать.

Помню, однажды во время войны я пытался подойти к берегу в условиях плохой видимости. И вдруг внезапно почувствовал впереди опасность и дал полный назад. Когда туман рассеялся, мы увидели, что впереди в море врезались отвесные утесы, и, если бы я не повернул, мы бы обязательно погибли. Возможно, я отвернул случайно, но знаю одно: если долго концентрироваться на чем-то, то можно предугадать ситуацию и принять верное решение.

Когда я служил на «H.49», разгорелся абиссинский кризис, и почти все наши лодки, даже старые типа «H», были направлены в Средиземноморье на случай войны с Италией. К моей досаде, «Н.49» предстояло остаться в базе – здесь должны были проходить тренировки будущих командиров подводных лодок. Значит, мне предстояло оставить Портленд, который я очень полюбил, и направиться в Блокхауз.

В те дни еще не было пособий, и офицерам приходилось тратить много денег. Нужно признать, что мы не слишком бедствовали, поскольку я, тогда еще лейтенант, имел няню и повара, но постоянные переезды были неприятны. Открытые автомобили очень помогали в этом случае, и, когда мы ехали на своей «лагонде», она была настолько тяжело нагружена, что приходилось очень осторожно управлять ею, дабы не потерять вещи. Однажды нашу собаку, проявившую интерес к мелькнувшему у дороги кролику, снесло с багажа. Марджори к тому же не могла выйти из машины, пока часть вещей не была разгружена, поэтому иногда приходилось искать людей, чтобы они помогли справиться с тяжелым багажом.

Я оставался в Англии на протяжении двух лет, пока учился на командирских курсах и служил на «Н.49». Все остальные годы до войны постоянно находился за границей. Следующие два года я провел на австралийском корабле «Австралия», но это уже другая, совсем не подводная история. В 1938 году вернулся в Средиземноморье командовать подводной лодкой «Силайон».

Подводная лодка «Силайон»

Пребывание в Средиземноморье было чрезвычайно удачным для меня, но иногда очень хотелось вернуться домой. Первой подводной флотилией в Средиземноморье командовал Филипп Рук-Кин, или Рукерс (позже вице-адмирал), по моему мнению, самый дальновидный подводник предвоенных лет. Он не только сделал из нас отличных подводников, но сумел сломать стереотип некоторых мелких и незначительных наставлений подводников во время учений.

Эти правила были обязательны, но, возможно, покажется невероятным, что между 1927-м и 1938 годами я ни разу не погружал субмарину ночью, не принял участие в учениях флота в темное время суток, без сигнально-отличительных огней. Для каждого разумного подводника было очевидно, что ночная атака на поверхности будет играть главную роль в предстоящей войне, но нам не разрешали практиковаться в ней из боязни столкновения, которое случилось бы, если бы наша атака или контратаки условного противника оказались эффективными. Так как Великобритания потеряла в подводной войне большое количество транспортных судов и потопила больше чем кто-либо вражеских подводных лодок, существовала традиция преувеличивать превосходство наших противолодочных сил, которые, по общему признанию, были лучшими в мире. Все учебные занятия, которые мы выполняли, назначались в соответствии с этой непродуманной доктриной.

Например, субмарины могут одинаково хорошо действовать как в вертикальной, так и в горизонтальной плоскости. Но наши упражнения были рассчитаны только на горизонтальную плоскость, потому мы не имели оборудования, позволяющего оценивать глубину погружения субмарины и глубину, на которой следовало ожидать взрыва глубинных бомб кораблей противника.

Напрасно мы оспаривали результаты флотских учений, и обычно нас считали потопленными, не принимая в расчет глубину, на которой мы находились. Только несколько месяцев спустя мы начали учиться иметь дело с субмариной; много наших судов было потеряно, а много немецких – спаслось, потому что в адмиралтействе не слушали своих подводников.

На объединенных учениях флота весной 1939 года Рук-Кин разрешил лодкам действовать ночью без сигнально-отличительных огней. Бикфорд на «Салмон» и я на «Силайон» провели значительную часть ночи посреди «вражеского» флота, оставаясь для него невидимыми. Бикфорд «торпедировал» судно «Коурегиос», и оно было вынуждено снизить скорость до двух узлов. Спустя несколько месяцев «Коурегиос» был потоплен немецкой подводной лодкой. Капитан крейсера, торпедированного «Силайон», не признал повреждений. Когда несколько дней спустя в Гибралтаре я спросил его, почему он так поступил, он ответил, что субмарина не имела никакого права находиться в надводном положении посреди флота ночью, без огней. А несколько месяцев спустя в Атлантике началась битва с всплывающими на поверхность среди ночи немецкими подводными лодкам.

Мы также практиковали тактику «волчьей стаи», и, хотя впоследствии ее в основном использовали немцы, не было причин ею не заниматься.

Я думаю, что даже командиры подводных лодок неосознанно находились под влиянием тех учений, которые проводились перед войной. Самолетов очень боялись, несмотря на их примитивное оборудование и вооружение. Поэтому нам постоянно рекомендовали сразу же идти на глубину, где они не могли нас обнаружить. Стэнли по прозвищу Фон Крешмер, один из моих командиров подводных лодок во время моего командования в 1945 году Тихоокеанской флотилией, придумал способ борьбы с японскими противолодочными гидросамолетами «Джейк», который назвали Тетушка Салли. При этом он не стал самым лучшим мастером этого приема. «Джейк» был небольшим самолетом и мог нести только две глубинные бомбы. Сбросив их, он переставал создавать опасность и не мог нам больше угрожать. Методика приема заключалась в том, чтобы при приближении «Джейка» всплыть на поверхность. Как только он начнет атаку, следовало резко погружаться и уходить подальше от того места, куда сбрасывались бомбы. Если субмарина начинала погружаться слишком быстро, японцы бомбы не сбрасывали, если слишком медленно, обычно она погибала. Поэтому применение этого приема требовало точного расчета.

Гидросамолет «Джейк»

Война закончилась быстрей, чем Тетушка Салли преуспела в борьбе с самолетами, и, я думаю, его мало кто применял, кроме Стэнли. Но это был один из тех примеров, который разрушил неоправданные довоенные представления о борьбе с неприятелем.

Имея упрямую натуру и считая нужным анализировать некоторые результаты учений, я постоянно упражнялся в анализе. И в то время как штабное командование разбирало противолодочные успехи этих учений, я больше внимания уделял неудачам. Когда я был вынужден признать, что на этот раз, возможно, «был потоплен», я искал, где сделал ошибку, и выявлял не одну, а еще и множество других ошибок, которые до этого были скрыты от меня. Безотносительно всех «за» и «против» этих исследований, они должны были наделить меня уверенностью в моих знаниях и опыте. Если бы я бездумно следовал всем указаниям штаба, то непременно был бы уничтожен прежде, чем ввязался в бой.

1939 год был наполнен ожиданиями и постоянными передвижениями. День и ночь первая подводная флотилия не прекращала учения. Поэтому книга паролей, которую я создал, в это время осталась для меня неизменной на три с половиной года войны.

Несмотря на тревоги лета 1939 года, остров Мальта остался в памяти веселым местечком. Большая часть флота и в конечном счете наша плавучая база была направлена в Александрию. Те субмарины, которые остались, были расположены в старом форте на острове Маноель, в Марса-Мусетто, второй гавани Ла-Валетта. Много лет там не жил никто, кроме песчаных мух, но в любом случае многие из нас, когда не выходили в море, спали на берегу в форте Маноель. Лазаретто, другое древнее селение на небольшом острове, стал штабом знаменитой десятой флотилии до конца всей войны.

В клубе устраивали танцы, ночи напролет длились вечеринки, мы круглые сутки купались и устраивали пикники, скандалили и сплетничали, участвовали в гонках и играли в различные игры. Тень наступающей войны не вселяла в нас отчаяния и страха. Так что Мальта в перерыве между войнами веселилась и веселилась до того момента, пока не наступил конец затянувшемуся мирному времени.

Много военных книг написано теми, кто не служил в те годы, или теми, кто видел в них одни лишь потрясения и несчастья. Для меня же, профессионального моряка, еще достаточно молодого, чтобы участвовать в войне, казалось, наступил кульминационный момент всей жизни.

Марджори уехала домой, забрав с собой ребенка, а Билл Сладен (теперь капитан-лейтенант Сладен, кавалер ордена «За боевые заслуги»), Бикфорд и я остались в гавани Лазаретто. Красивый, талантливый Бики несколько месяцев спустя стал очень известным со своей подводной лодкой «Салмон». Припоминаю, что, пока мы бесконечно обсуждали тактику, которой будем придерживаться, Бики взбирался на крутые утесы южной оконечности Мальты. И когда позже, в ходе войны, мы часто подходили к берегу возле этих утесов, мне казалось, что я вижу фигуру веселого Бики, девиз которого всегда был: «Живей! Живей! Отдохнуть вы всегда успеете». Вот он и успел отдохнуть, погибнув совсем молодым летом 1940 года.

Время от времени «Силайон» направлялась в Александрию, чтобы принять участие в учениях флота по противолодочной обороне. Александрия – восхитительное место, и, когда командиры подводных лодок выходили в ее гавань, у них было много времени для отдыха. Некоторые из них участвовали в гонках, играли в гольф в спортивном клубе, катались на серфинге в Сиди-Бише, стреляли на озере Мазорин, а я имел обыкновение нанимать лодку и ловить рыбу. По вечерам на рынках Александрии начиналась торговля, главными продавцами конечно же были левантийские купцы, потомки знаменитых купцов древности. Если вам удавалось сторговаться с ними, это вызывало у них бурю эмоций. Ближе к полуночи мы обычно ходили по кабаре, которыми так славилась Александрия.

Меня часто спрашивали, заболевают ли люди клаустрофобией[3] при плавании на субмаринах, но я мог лишь ответить, что почувствовал симптомы этой болезни единственный раз, когда начал ходить по ночным клубам Александрии. В городе было очень много девушек, занятых «обработкой» иностранцев, в основном венгерки, ухоженные до известной степени, красиво одетые и очень дорогие. Танец был только началом – после этого они требовали шампанского, букеты роз и разные безделушки. Несомненно, они продавались новичкам, и те уезжали с пустыми карманами.

Иногда мы дурачились и развлекали друг друга. Так, однажды Хьюго Ньютон, первый помощник на «Силайон», надел феску, белый халат и, прикинувшись продавцом арахиса, стал расхаживать среди ничего не подозревающих моряков. Разоблачен он был только спустя час.

В это время я часто выигрывал в бридж и после игры обычно заходил в «Эклисиор», чтобы спустить выигрыш. Как частый посетитель, я получал от одной венгерской девушки скидку или бутылку шампанского по низкой цене. Взамен я однажды пригласил ее на нашу плавучую базу «Мэйдстоун», выпить и посмотреть мою подводную лодку.

Она была той девушкой, которую невозможно было не заметить, уж не говоря о том, что на нее нельзя было не обратить внимания в военном порту. Поэтому, когда шел с ней на свою лодку, я знал, что на нас, перегнувшись через борта своих кораблей, смотрят наши моряки. Вначале все было хорошо, мы спустились по трапу в торпедный отсек. И вдруг она схватилась за горло, сказала, что задыхается, и попыталась подняться по трапу. Однако у нее ничего не получилось, и она стала кричать. Я не знал в то время о клаустрофобии, но прекрасно понимал, что если она сейчас поднимется наверх с криками, то моя команда истолкует ситуацию по-своему, и я никогда не избавлюсь от пятна на репутации. Момент был неприятный, и на рассуждения времени не было.

Я обхватил ее вокруг талии, дотащил до офицерской кают-компании и дал двойную порцию виски. Это сработало, и потом я давал виски всем, кто боялся клаустрофобии. Но тот опыт оказался для меня неприятным.

Обычно люди думают, что нахождение в подлодке во время глубинной атаки сильно действует на команду. Шум вражеских винтов и ожидание скорого взрыва. Сброшены ли бомбы в нужный момент? Установлены ли они на нужную глубину? Ты знаешь, что выхода нет, и тебе не остается ничего иного, как ждать. Затем раздается грохот, гаснет свет, и лодка выходит из-под управления. А потом тишина и слабый, еле различимый звук воды от потекших сальников.

Самое опасное на подводной лодке – попадание воды. Некоторые члены экипажа заняты ремонтом или восстановлением управляемости подводной лодки, в то время как большая часть команды обычно ждет следующей атаки и не может ничего предпринять.

Осознание, что спасения не будет, известно подводникам всех национальностей. Нормальная реакция людей в этот момент сводится к тому, что они хотят куда-нибудь убежать с субмарины. Лица становятся бледными, а в ногах появляется такая сила, о которой они раньше не подозревали. Против желания убежать нужно бороться, сознательно или подсознательно. Подводник не должен паниковать, он знает, что погибнет или спасется только вместе с подводной лодкой, и поэтому не может выжить один и должен бороться за живучесть корабля вместе со всеми. Он вместе со своими товарищами часть лодки и поэтому в первую очередь должен заботиться о ее существовании. Конечно, команда подводной лодки состоит из самых храбрых моряков, которые попали туда по разным причинам, но тем не менее, поверьте мне, хотя мое описание не вполне адекватно происходящему и картина может показаться ужасной, все не так уж плохо. Хотя, конечно, вряд ли кто-то получает от этого удовлетворение.

Но все эти подробности были нам еще неизвестны. Можно было об этом думать, но не обсуждать. Война началась для нас на Маноеле, когда по радио мы услышали выступление нашего премьер-министра.

Впервые я видел, как проходят назначения на боевое патрулирование. И это меня расстраивало. Вместо того чтобы выходить в свободное плавание и изучать маршруты тральщиков и патрулей, вычислять вероятные области постановки минных заграждений, действуя самостоятельно, нам приказывали не самовольничать, а выполнять конкретные приказы в определенных районах действия.

В мирное время во время учений лодка занимает определенную позицию, так как действия противника заранее известны. В военное время подводная лодка не должна быть ограничена какими-либо рамками. Время суток, ветер, солнце и луна, небо и море, глубина или мелководье – все влияет на ее тактику.

Флажок на карте – это одно дело, а субмарина, которую этот значок обозначает, – совсем другое. Выпустите ее в море, и она сама найдет место, где ее действие эффективно. Но в то время нам необходимы были такие «карточные» маневры – нам всем недоставало знаний для настоящей борьбы.

Беспокойные недели прошли; мы завидовали нашим друзьям, служащим на флотилиях Северного моря, которые наблюдали за боевыми действиями или даже в них участвовали, хотя в тот период войны такая вероятность была крайне мала. Я постоянно волновался, что война окончится прежде, чем мы примем в ней участие.

Все перемещения кораблей были окутаны тайной. Узнавать о том, где находятся товарищи, нам часто приходилось от их жен или санитарок военных госпиталей. Время от времени нас предупреждали, что мы скоро вернемся домой. Сине-фиолетовая окраска наших субмарин для Средиземноморья была поспешно заменена серой специально для Северного моря. Торговцы, узнавшие о нашей отправке, закрыли кредит. Но когда опасность перебазирования исчезла и наши лодки снова сменили окраску на синюю, кредиты снова стали для нас возможны.

В середине октября 1939 года нам наконец сообщили, что мы отправляемся на север. В конце войны подводные лодки будут совершать переходы поодиночке и в безопасности, но тогда наш второй дивизион, в котором я был старшим офицером, должен был идти домой в полном составе и надводном положении. «Силайон», «Салмон» (Бикфорд), «Шарк» (Бакли) и «Снаппер» (Кинг) должны были действовать вместе, так как знали друг друга и тактику поведения при различных обстоятельствах. К тому же, насколько позволило время, мы были практически готовы к войне. И все же субмарина «Силайон» единственная из этих четырех лодок умерла естественной смертью. Прежде чем наступила следующая осень, «Салмон» и «Шарк» нашли свой постоянный причал на дне Северного моря. Несколько месяцев спустя «Снаппер» исчезла неподалеку от Ушанта.

Мы думали не об опасностях, а только о том, что наконец-то отправляемся на войну и если поспешим, то можем успеть до того, как она закончится. На самом же деле прошло долгих шесть лет до того момента, когда закончилась война. В тот момент я служил на Тихоокеанском флоте, и у меня появилось чувство, что все позади, но при этом я ощутил такое опустошение, какого не испытывал в 1939 году, когда закончился мир. На войне я научился сражаться, я управлял подводной лодкой, о чем мечтал всю жизнь. Что еще мог желать военный моряк?

Мы очень весело провели вечер в Гибралтаре, где остановились, чтобы заправиться топливом и получить разведывательную информацию. Я помню, что в тот день мне выпал огромный выигрыш от однорукого бандита[4] в «Рок-отеле». Нам оставалось сделать последний рывок. Проходя мимо портов испанского и португальского Атлантического побережья, мы изучали особенности потенциальной блокады, полагая, что в будущем такой случай нам представится. Два с половиной года спустя, когда мы направились на юг, чтобы участвовать в средиземноморской кампании, оказалось, что те же самые суда по-прежнему стояли в портах.

Одна спокойная ночь сменялась другой. Наши подводные лодки шли друг за другом на север вдоль португальского побережья. Вскоре мы заметили суда, идущие в темноте на запад. Я решил, что нам следует обойти их так, чтобы на фоне молодой луны рассмотреть получше и определить тип и принадлежность. И в случае если они окажутся вражескими, атаковать всем вместе или, как это называли немцы, «волчьей стаей», что в мирное время мы часто отрабатывали на учениях. Но Бики не захотел ждать и, думая, что мы не видим эти корабли, покинул строй и пошел в атаку. Я приказал ему вернуться сигнальными огнями. Луна осветила нос и трубы, которые могли принадлежать только французскому эскадренному миноносцу. «Салмон», поняв, что это французский корабль, дала сигнал о своей принадлежности и замедлила ход. Очевидно, его сигнал не поняли. Когда мы возвратились, в адмиралтействе меня спросили, видели ли нас немецкие подводные лодки, которые атаковали французский конвой.

Немецкая подводная лодка была замечена в Бискайском заливе, и нам дали приказ выйти в море и найти ее. Полагали, что она должна быть на поверхности и мы увидим ее первыми. Это была безрассудная тактика. Если вы хотите охотиться на субмарину, то необходимо погрузиться под воду, иначе из охотника вы превратитесь в жертву.

У «Снаппер» барахлил двигатель, и наше продвижение с каждым днем замедлялось, но не произошло ни одного инцидента до прибытия в Портленд. Мы столкнулись с одним из вспомогательных противолодочных кораблей, опознанным как наш собственный. Мы запустили опознавательные ракеты, но экипаж корабля состоял, вероятно, из малоопытных моряков, к тому же жаждавших крови. Не обращая внимания на сигнальные огни, они двинулись на нас. Я отдал приказ «полный вперед», с тревогой наблюдая, сможет ли «Снаппер» спастись. Миновало несколько томительных минут ожидания, и я увидел, как «Снаппер» набрала скорость и через некоторое время исчезла под водой.

Когда мы вернулись на базу, я спросил Билла Кинга, как им удалось набрать скорость и почему он постоянно задерживал нас, ссылаясь на неисправности двигателя. Он сказал, что вызвал механика на мостик и показывал, что произойдет, если тот, вернувшись в машинное отделение, не увеличит обороты. Главный механик, как оказалось, не ударил в грязь лицом.

Субмарин боялись все, и нередко им больше угрожали свои собственные корабли и самолеты, а не силы противника. Примерно в одно время с теми событиями, о которых я рассказываю, наша лодка, возвращавшаяся в базу из Северного моря, послала сигнал: «Расчетное время прибытия 9.00, если наши самолеты прекратят нас бомбить».

Подводная лодка – враг для всех, и не только наземные службы и самолеты ошибались в определении ее принадлежности. Трагедия свершилась из-за грубой ошибки, когда одна из наших субмарин, не опознав свою же подлодку, торпедировала ее и пустила на дно со всем экипажем.[5] Классический случай имел место в Первую мировую войну, когда итальянцы были нашими союзниками. Патрульный корабль в Средиземноморье сообщил на Мальту о потоплении немецкой подводной лодки. Вскоре с этого же корабля поступило донесение: «С сожалением сообщаем, что оставшиеся в живых говорят по-итальянски».

Глава 4

ТЕХНИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ

Я попытаюсь избежать технических подробностей и расскажу читателям то, что поможет им понять наши действия, приведу лишь краткую техническую информацию о подводной лодке, которая поможет лучше понять то, о чем написано на страницах этой книги.

Роль подводных лодок в военных операциях 1939–1945 годов

Субмарина – настоящая боевая машина, способная действовать под водой, оставаясь невидимой для противника. Но в общем, субмарины во Второй мировой войне более эффективно действовали на поверхности, чем под водой. Погружение было защитной мерой. Однако противолодочные средства становились все более совершенными, особенно после появления радара, и субмарина должна была все больше и больше действовать под водой, потеряв при этом свое наступательное качество. К концу войны из-за скорости передвижения под водой немцы вернулись к практике действий подводных лодок как в Первую мировую, надстраивая к своим подлодкам шнорхель, через который поступал воздух, необходимый для работы дизель-генератора, и выводился отработанный газ, так что не требовалось всплытия на поверхность.

Атомная подводная лодка была создана в ответ на усовершенствования противолодочной техники. Вооружение на лодках после этого изменилось: на смену достаточно дешевому оружию, которого было на корабле очень много, пришло единичное, но дорогое, в результате чего и стоимость самих субмарин значительно возросла. Однако, несмотря на мощность субмарины, она не может находиться в разных районах океана, и поэтому для защиты территории всегда была важна их численность.

Подводная лодка Второй мировой войны была «ныряющей», так как большую часть времени она находилась на поверхности океана. Ее успех оценивался количеством тоннажа вражеских потерь. Это было самое выгодное оружие с обеих сторон. Кроме того, лодка не только действовала против вражеских кораблей и судов, но и была активным участником противолодочной обороны. Ванклин однажды потопил два вражеских судна, на которых погибло столько людей, сколько не было на всех кораблях, потопленных нашими подводными лодками, вместе взятыми, в течение средиземноморской кампании.

Однажды во время осады на Мальте, когда появилась свободная минута, я подсчитал, что на каждый 16-фунтовый снаряд 3-дюймовой пушки нашей «Сафари» приходится 10 потопленных вражеских тонн. Противник же, в отличие от нас, израсходовал гораздо больше глубинных бомб, мин и снарядов, не принеся нам никакого урона. Мои подсчеты также показали, что неприятелю требовалось в пять раз больше, чем нам, боеприпасов, чтобы поразить цель. Количество топлива, которое им пришлось израсходовать, охотясь на нас, по сравнению со скромным потреблением наших дизелей, исчислялось астрономическими цифрами.

Подводные лодки, особенно в период Второй мировой войны, были универсальным оружием. Субмарины использовались как торпедные катера, канонерские лодки, минные заградители, транспортно-десантные корабли, плавучие базы, танкеры, навигационные маяки, проводники надводных кораблей, спасательные станции для самолетов, разведывательные суда, конвои эскортов, противолодочные корабли, электростанции, чтобы поставлять электрический ток.

Но главная их задача заключалась в уменьшении вражеских поставок по морю, что достигалось потоплением судов. На мой взгляд, благодаря тому, что торпедная атака была самым эффективным способом потопить суда и корабли неприятеля, субмарина во Вторую мировую войну была исключительно подводной лодкой. Немцы и американцы топили большинство плавсредств противника с поверхности в ночное время в открытом море, охотясь на большие конвои и полагаясь на то, что небольшой силуэт субмарины был практически невидим в темноте. Британцы, действовавшие в хорошо охраняемых водах европейского континента и Северной Африки, очень редко использовали артиллерию и в основном атаковали из подводного положения.

Большое преимущество подводной лодки заключается в том, что она может долгое время действовать против противника, не заходя на свою базу и не завися от нее. Единственное, что было плохо на субмарине, так это то, что она, в отличие от самолетов, которые в известной степени играли одинаковую с ней роль, не могла быстро уйти с места атаки. Ей всегда приходилось получать свою порцию от ответной вражеской атаки.

Охота на субмарины

Уход от преследования в большей степени зависел от применения вашего опыта и умения. Вы могли собрать некоторую информацию относительно местонахождения врага и его действий, прослушивая работу его винтов с помощью гидроакустической станции, в режиме шумопеленгации или эхолокации. Когда неприятель засекал вашу лодку, вы знали, что он обнаружил вас и очень скоро последует атака глубинными бомбами. Но главным образом противник полагался на чрезвычайно чувствительные гидрофоны, которые легко улавливали шум ваших винтов или малейший шум вспомогательных механизмов. Для того чтобы избежать обнаружения, следовало соблюдать общее правило, состоящее в том, чтобы идти на самой маленькой скорости, при которой шум электромотора и вращения винтов становился почти не засекаемым гидролокатором.

После того как вас обнаружат, следует резко менять скорость хода, сбивая противника со следа, а также изменить курс и глубину погружения. Не следовало этого делать, пока не начиналась атака и особенно если вас преследовало несколько кораблей противника, которые по шуму легко определят ваше местонахождение. Вам следует подождать, пока противник выпустит свои заряды, и только потом увеличивать скорость и менять курс, чтобы уйти из-под огня. Этот маневр требует расчета, особенно если вы находитесь в мелководном районе моря. Чтобы ускользнуть от преследователей, следует использовать плотность морской воды и изменения температуры и солености воды, которые могут помочь заглушить радиолокацию. Можно также использовать морской прибой или шум потопленных вами кораблей, но лучше всего уходить под шум падающих на вас глубинных бомб.

У командира лодки во время преследования нет времени испугаться. Для команды, как мне казалось, эта ситуация выглядит страшнее, хотя большинство из них в это время постоянно заняты управлением лодкой, поскольку командир постоянно отдает приказы о поворотах, ускорении и приостановке движения. Тем не менее они не теряли бодрости духа и нередко высказывали критические замечания в адрес тех ребят, которые сверху бросали на них бомбы. Их выражения были не всегда парламентскими, и главная их суть заключалась в пожелании прекратить затянувшуюся бомбежку.

Я не думаю, что кому-нибудь могла понравиться атака глубинными бомбами, но к ней в конце концов привыкали. Когда слышится всплеск направленной на вашу лодку бомбы, на несколько секунд все закрывают глаза и на субмарине наступает тишина, в течение которой команда ожидает, попадет ли она в их лодку или разорвется где-то вдалеке.

Если взрыв не достиг цели, команда ликует. Если же бомба разорвалась настолько близко к лодке, что неминуемо должна причинить ущерб, каждый почтет своим долгом сделать критический анализ вражеской техники.

Погружение

Субмарина не может погрузиться или всплыть на поверхность, стабилизировать глубину или изменить ее без большой осторожности и умелого управления. Все корабли как женщины, и субмарина среди них – очень своевольная леди, которая всегда должна находиться в хорошем расположении духа.

Для того чтобы сделать ее действительно управляемой, вы должны постоянно за ней ухаживать. Судьба субмарины зависит от прочности ее корпуса. Это – очень прочная стальная труба в форме сигары, заключающая в себе все необходимые механизмы, жилые помещения, а также торпеды. Некоторые лодки имели торпедные аппараты, расположенные вне прочного корпуса, но управляемые изнутри, так же как и внутренние торпедные аппараты. «Силайон» и «Сафари» имели по шесть торпедных аппаратов, расположенных в носовом отсеке, по три с каждой стороны; кроме того, было еще шесть запасных торпед, что доводило общее число торпед до двенадцати. Вне прочного корпуса располагались: боевая рубка, артиллерийское орудие, горизонтальные и вертикальные рули, винты и перископы.

Даже когда лодка шла в надводном положении, совсем небольшая часть прочного корпуса поднималась над волнами. Эта была стальная обшивка прочного корпуса, называемая легкий корпус. В ней много отверстий, которые позволяют легко опускаться под воду. До некоторой степени субмарина была бы более эффективна без надстроек; чем меньше надстроек, тем легче управлять лодкой под водой.[6] Но когда приходится действовать на поверхности, нужно иметь какую-то надстройку над основным корпусом, чтобы наблюдать за морем и не быть смытым. Боевая рубка соединялась с прочным корпусом посредством непроницаемого люка. И поэтому даже если боевая рубка затоплялась, что могло случиться при попадании артиллерийского снаряда, повреждении глубинной бомбой или столкновении, вы могли рассчитывать на то, что прочный корпус лодки останется водонепроницаемым. Орудийная рубка была похожа на боевую рубку, но уступала последней по размеру.

Вне прочного корпуса находились главные балластные цистерны, установленные с обеих сторон. Все они, за исключением цистерны номер 1, были булевыми,[7] сделанными из легкого металла и приваренными к прочному корпусу.

Они были заполнены водой, когда подводная лодка находилось под водой, и полны воздуха, когда лодка выплывала на поверхность. Погружаясь, вы открывали клапаны главных балластных цистерн. Эти клапаны назывались воздушными, поскольку через них выходил воздух и закачивалась вода. Главный балласт содержал достаточно воды, чтобы уйти на дно с большей или меньшей скоростью. Чтобы всплыть на поверхность, продували воздухом главный балласт, воздушные клапаны закрывались, воздух, подаваемый под высоким давлением, вытеснял воду из цистерн, позволяя вашей лодке всплыть.

Чем большую плавучесть имела ваша подлодка, тем дольше наполнялись цистерны и больше времени уходило на погружение. В любом случае не следовало до конца освобождать балластные цистерны, и по сравнению с надводными кораблями субмарины имели очень небольшую плавучесть. Лодка типа «S» при благоприятных обстоятельствах погружалась под воду приблизительно за пятьдесят секунд. Если погода была штормовая, дул сильный ветер на нос, то времени для погружения требовалось больше, поскольку цистерны заполнялись не так быстро. Находясь во вражеских водах, можно было не полностью заполнить цистерны главного балласта, чтобы держать на поверхности только одну боевую рубку, то есть идти в крейсерном положении. В подводной войне все зависит от сбалансированности действий экипажа. Если вы правильно балансируете, вам нечего опасаться.

Как я уже сказал выше, от вашего погружения зависит судьба и безопасность лодки. Очень часто нужно было погружаться спешно, поэтому главная задача, которая стояла перед вами, заключалась в умении правильно производить дифферентовку лодки.

Каждый день, даже каждый час, водоизмещение субмарины изменяется. Ваша лодка могла быть наполнена торпедами, топливом и запасами пресной воды. Вы могли при последнем погружении израсходовать часть своих запасов. Кроме того, ваши трюмы могли бы быть сухими или иметь воду, которая просочилась через сальники крепления руля, корпуса.

Для того чтобы компенсировать расход топлива и удифферентировать лодку, морскую воду подавали в топливные танки, таким образом топливо поднималось и попадало в двигатель. Будучи более тяжелой, чем топливо, морская вода оставалась у основания топливного резервуара и смешивалась с ним очень редко даже в штормовую погоду.

Для большей остойчивости и управляемости при погружении внутри лодки имелись вспомогательные балластные цистерны. Первый помощник подсчитывал, сколько воды требуется поместить в них, чтобы правильно распределить балласт и гарантировать погружение лодки в нужный момент. В дополнение к этому он должен был сбалансировать лодку так, чтобы она не была перегружена на носу и слишком легкой в корме. Вес должен был быть строго сбалансирован.

Если первый помощник ошибется в расчетах и балласта не хватит, вы не сможете уйти от вражеского эскадренного миноносца, идущего на вас на скорости 30 узлов, или самолета, вылетевшего из-под облаков. Если же балласт окажется слишком большим, то вы успеете погрузиться, но будете неспособны остановить погружение, даже начав продувать балласт. В этом случае возможен удар о дно, это очень плохо. При контакте с крутым и скалистым дном лодка может получить повреждение или пробоину, в песчаном и ровном дне может застрять и никогда не выбраться. Чем больше будет глубина, тем опаснее окажется для вас погружение. При погружении на каждые два фута глубины давление увеличивается почти на один фунт на квадратный дюйм. Так как корпус подводной лодки очень большой, то вскоре при погружении давление может стать критическим.

Для каждой лодки рассчитана определенная глубина погружения. Для «Силайон» она составляла 200 футов, для «Сафари» – 350 футов. На «Силайон» во время одной атаки глубинными бомбами я опустился на глубину 300 футов, отчего корпус лодки начал тревожно трещать и скрипеть. На «Сафари» во время атаки я регулярно погружался на глубину 450 футов, но корпус выдерживал давление. Я видел лодку типа «S», «Струборн», которая, потеряв управление, опустилась на глубину 500 футов. Ее обшивка стала трещать по швам, и, хотя выдержала, шпангоуты лодки выступали как ребра у скаковой лошади. Ей понадобился капитальный ремонт. Корпуса «Силайон» и «Сафари» были клепаные и, когда лодки погружались на опасную глубину, начинали скрипеть, что говорило нам о необходимости всплытия. Сварной корпус более поздних лодок хотя и выдерживал большее давление, но не мог предупредить вас об опасности. Он мог лопнуть внезапно, но, само собой разумеется, не могу говорить об этом, не имея опыта.

С одной стороны, заклепки более уязвимы во время глубинной атаки, но с другой, благодаря им можно было уйти на глубину, где бомба будет меньше воздействовать на корпус. Но во всяком случае вы погружаетесь в глубину, чтобы использовать в своих интересах скачок плотности воды, увеличить расстояние между вами и вражескими кораблями. Это было обычное хорошее вычисление риска. Чтобы погрузиться, следовало «утяжелить» лодку. Но из-за действовавшего на нее давления она становилась меньше, следовательно, вытесняла меньше воды, и для компенсации приходилось выкачивать ее из вспомогательных балластных цистерн.

Из всего вышесказанного следует, что никто не требовал от первого помощника абсолютно точных расчетов балласта. Всегда лучше было взять больше, потому что на войне лучше перебрать, чем недобрать, иначе вас потопят прежде, чем вы начнете погружаться. Достаточно было сделать приблизительные расчеты, и лодка уходила под воду, и при этом вы могли задействовать передние и задние горизонтальные рули для того, чтобы управлять погружением. Конечно, при расчете вы могли допустить серьезную ошибку, и лодка начинала погружаться слишком быстро, но, когда на вас охотятся, необходимо как можно быстрее опуститься под воду. Поэтому для управления лодкой первый помощник использовал различные методы: то подпускал воду в цистерны, то откачивал излишек, постепенно снижая скорость погружения до наименее возможной. Для того чтобы лодка правильно погружалась, нужно было задействовать все рули погружения (горизонтальные) лодки.

В подводном положении главный рулевой управлял кормовыми горизонтальными рулями, а второй рулевой горизонтальными рулями носовой части лодки. Чтобы удержать субмарину на глубине, особенно при нахождении в море, и совершать при этом маневры, от рулевых требовались немалая сноровка и умение. Опытный рулевой в тихую погоду может сбалансировать лодку так, что она способна полностью остановиться и зависнуть. Поднимая перископ, вы вытесняете несколько галлонов воды, и это может привести к тому, что вы всплывете. Опустите его, и вы начнете погружаться. Поэтому любые маневры всегда требует очень точной дифферентовки.

На субмарине все происходит слишком медленно, и, чтобы разогнать или остановить почти тысячетонную лодку типа «S», требуется много времени. Если вы намерены сохранить над ней полный контроль, вам надо все заранее предвидеть и начинать принимать меры, чтобы удержать своевольную дамочку до того момента, когда она начнет капризничать.

Перископы

На наших подлодках было по два перископа: перископ большой светосилы (H.P.) и командирский, или маленький, перископ. Оба длиной приблизительно по 34 фута.

H.P.-перископ был бифокален и давал нам шестикратное или полуторакратное увеличение дальности обзора. Вследствие потери части изображения в многочисленных призмах и линзах, полуторакратное увеличение давало нам ту же картину, которую мы могли увидеть с помощью обычного зрения. Для определения расстояния до объекта следовало иметь большой опыт.

Можно было увеличить дальность обзора перископа с помощью специального рычага; однако следовало приложить соответствующую силу, так как стоило немножко переусердствовать, как происходила ошибка в определении расстояния до цели, что могло привести к столкновению.

Шестикратное увеличение давало намного более детальную картину при хорошей видимости, но зато и намного более узкую. Вы могли наблюдать одновременно только за чем-то одним. Сквозь линзы меньшего увеличения можно было наблюдать более широкую картину.

Перископ

С помощью H.P.-перископа вы могли, развернув окуляр, наблюдать за небом. Когда перископ находился в наклонном состоянии или располагался против ветра, его линзы покрывались каплями воды, что очень ухудшало видимость. К тому же в наклонном положении линзы могли отражать солнечные лучи, и блики были бы замечены на вражеском судне или корабле.

Я никогда максимально не выпускал перископ и всегда считал, что, если неподалеку находился самолет, ни в коем случае нельзя использовать перископ. Мой большой перископ на «Сафари» имел специальную линзу для наблюдения за небом. Она не так сильно запотевала и бликовала на солнце, поэтому перископ не был слишком заметен. Всем хочется наблюдать над собой небо, но я считаю, что пережил многих моих товарищей, потому что научился обходиться без наблюдения за небом.

Большинство H.P.-перископов имели диаметр 91½ дюйма, но последние четыре их фута сужались до 4 дюймов. Каждый командир выкрашивал перископ по своему усмотрению, но я всегда считал, что лучше, когда он грязный. Остальная часть перископа сияла бронзой, поскольку обычно не выступала за пределы корпуса.

Командирский перископ имел диаметр 71½ дюйма и намного меньшее верхнее окно. Он сужался приблизительно до 2 дюймов и был почти незаметен над водой. При этом с его помощью было труднее наблюдать за противником, поэтому его применяли тогда, когда подходили к неприятелю для атаки. Практически вы использовали большой перископ на таком расстоянии, на котором осмеливались, считая, что вас не заметят. Я же использовал большой перископ на таком расстоянии, на котором никто другой делать этого не осмеливался, а именно около 4000 ярдов в спокойную погоду. Очень хочется наблюдать все очень четко. Я же всегда сопротивлялся этой точке зрения, поэтому, когда подходил к противнику, не поднимал небольшой перископ выше волн. По моему мнению, искусство использования перископа заключалось в умении за короткий период разглядеть обстановку и сделать точные выводы. Мое правило состояло в следующем: находясь вблизи противолодочного корабля, соблюдай осторожность и лучше лишись возможности наблюдать, чем выдай себя перископом. От этого во многом зависела судьба лодки и экипажа.

Обычно перископы находились в опущенном состоянии, их «глазки» в нижнем положении располагались почти у киля. Поднимали их гидравлически до тех пор, пока «верхнее окно» не оказывалось над водой. Для этого следовало находиться на глубине не меньшей, чем высота перископа, то есть 34 фута. Если вы находились ниже, это называлось ниже «перископной глубины».

Тумбы перископа и сетеотводящий трос

Наши перископы были бронзовыми, что давало им некоторые преимущества, но они не обладали той прочностью, какую имели бы, будучи сделаны из стали. И когда они находились в подводном положении, их следовало поддерживать, чтобы не сломались. Британские лодки поэтому имели перископные опоры или тумбы, от мостика не доходящие приблизительно на 10 футов до перископной глубины. Тумбы также служили опорой сетеотводящему тросу. Он представлял собой тяжелый зазубренный стальной трос, натянутый от носа к корме, необходимый для того, чтобы противолодочные сети не зацепили орудие, мостик или другие части лодки.

Подводная атака

Все склонны привносить в свою профессию ауру суеверия, я тоже не безгрешен. В 1914–1918 годах подводная атака, ввиду не слишком высокого уровня техники и оборудования, была очень осложнена. Недостаток денег для развития наших подводных лодок привел к тому, что их торпедная атака мало чем отличалось от таковой их предков времен Первой мировой. Различие состояло в том, что теперь приходилось иметь дело с усовершенствованными кораблями противника, которые, к счастью, тоже имели недостатки. В подтверждение моих слов могу привести тот факт, что горстка немецких подводников в Первой мировой войне нанесла противникам такой огромный урон, который мы не могли нанести всей нашей коалицией. Немцы изобрели специальные расчетные машины и специальные торпеды, которые сами выбирали курс, освобождая от расчетов командиров субмарин. Американцы пошли дальше и разработали действительно замечательный компьютер и дополнили его радиолокационной системой. Атаку же, которую часто использовали в Первой мировой войне, значительно развили, добившись значительных успехов во Второй мировой войне, британцы.

Природа, возможно, наделила британцев особым морским зрением, способностью при помощи его делать выводы на основе незначительной информации, которая предстает перед их глазами, причем способны делать это в далеких от комфорта условиях.

В те дни, когда о деяниях лодок «Силайон» и «Сафари» кричали во всех газетных заголовках, мои атаки называли «стремительными». Вряд ли можно было найти более неподходящее название для атаки, выполненной с лодки, идущей на скорости трех узлов или того меньше.

Я имел честь после войны быть командующим подводными силами, когда Черчилль открыл подводный мемориал в Вестминстерском аббатстве. Помню, что он, говоря о нас, упоминал о нашем «хладнокровии в минуты опасности». Я, возможно, в полной мере не обладал этим качеством, но считаю, что оно необходимо для командира подводной лодки, поэтому стремительность в действиях была характерна для тех, кто не слишком заботился о своей судьбе.

Для того чтобы избежать обнаружения, в течение атаки наша скорость была ограничена. Нацеливание торпед требует приблизительно четыре минуты на каждые 90 градусов ваших поворотов, но могло потребоваться и больше времени, если суда противника шли не в строю или ломаной линией.

На расстоянии 2000 ярдов ваша цель пересекает перекрестье прицела гораздо быстрее, чем можно повернуть лодку, поэтому часто приходилось производить атаку на встречных курсах, потому что во многих случаях догнать противника было очень сложно.

Идеальная позиция для атаки находилась на траверзе в пределах 600 ярдов, хотя расстояние от 500 до 1500 ярдов также было очень опасным для противника. Вне этого диапазона вы должны были полностью полагаться на ваш расчет движения противника и его скорости, а также на ваши торпеды, которые имели диапазон поражения вдвое больший, чем у американцев или немцев, и настигали цель, удаленную до 10 000 ярдов. В лучшем случае торпеда идет почти не отклоняясь от нужного курса, в худшем вы вполне можете поразить себя, а не врага. С расстояния 2000 ярдов в вашей атаке появлялся элемент удачи, и чем более это расстояние увеличивалось, тем больше уменьшались ваши шансы. Выстрелы с большого расстояния иногда могли принести успех, но их в большинстве случаев производили не по отдельной цели, а по скоплению судов.

Вражеский курс определялся на глаз, и это не было таким уж трудным делом. Для расчета вам необходимо было видеть контуры мачт, труб и борта вражеского судна. Опытный командир мог рассчитать курс в пределах 5 градусов, находясь по отношению к противнику в 45 градусах. Если этот угол увеличивался, то расчеты усложнялись. Курс некоторых судов рассчитать было сложнее – либо мешала маскировочная окраска, либо судно шло в полной темноте.

Оценить скорость противника было крайне трудно. Прежде всего следовало выяснить тип судна, чтобы знать, с какой скоростью оно могло идти.

Носовые корабельные волны вводили в заблуждение, они зависели от ветра, волнения моря и формы корпуса. Кормовые корабельные волны, если вы могли их видеть, были способны вам помочь. Корабль, идущий на большой скорости, оставляет после себя небольшие волны. Волна от эскадренного миноносца будет выше его квартердека. Но в любом случае эти примерные показания не дадут вам сделать точного расчета.

Существовала возможность вычислить скорость противника по работе его двигателей. Гидролокатор способен определить частоту вращения винтов. Узнав эту частоту, командиру следовало вычислить, судно какого типа могло развивать такую скорость. Сложность заключалась в том, что существовало много типов двигателей. Кроме того, все ваши расчеты зависели от точности показаний гидролокатора.

Самый точный метод состоял в том, чтобы проложить курс противника заранее и определить скорость, с которой он идет. Для этого требовалось знать определенные параметры. Перископ имел устройство, посредством которого вы могли наблюдать сразу два изображения цели и отделять одно от другого. Когда вы совместите два этих образа, чтобы ватерлиния первого проходила по верхним мачтам второго, сможете рассчитать координаты выстрела.

Если ваша цель шла вдоль берега, то вы могли определить скорость, измерив участки, которые прошел неприятель за определенное время.

Наконец, вы могли прикинуть координаты противника на глаз. Перед тем как выйти на поверхность и атаковать, подводник всегда измерял через перископ расстояние, затем прикидывал, куда переместится противник, когда лодка всплывет. Для опытного офицера это не составляло труда.

Получив курс и скорость вражеского корабля, командир передавал эти данные подчиненным – штурмовой группе, чтобы та очистила расчеты от возможных ошибок. После этого командир выставлял координаты на перископе и атаковал. Враг редко менял курс, но иногда это случалось. И самое обидное, что вы при этом ничего не могли поделать. Зигзагообразное движение – признанный и весьма эффективный, а потому регулярно применяемый во время войны метод запутывания подводной атаки. Вы никогда не могли убедиться в точности ваших вычислений, пока не выстрелили.

Эти вычисления были только незначительной частью всей атаки, хотя они очень много значили и должны всегда находиться у вас под рукой. Главная сложность заключалась в занятии правильной позиции для атаки – в нужное время и под правильным углом. Вы должны были все это сделать на небольших скоростях, так как, если бы увеличили скорость, вас могли запеленговать вражеские суда. Кроме того, перископ можно было использовать лишь ограниченно. Не следовало в этот момент постоянно давать указания первому помощнику и рулевому, которым и так было нелегко управлять лодкой. Заняв позицию, необходимо также суметь ее удержать, если море неспокойно.

Ваша цель всегда движется намного быстрее вас, и ваше движение в значительной степени зависит от ее пути. Если лодка находилась вдалеке от вас, все, что вы могли сделать, – преследовать ее на максимальной скорости и выстрелить по ней с самой короткой дистанции, на которую могли подойти. Затем вы должны были ждать, когда станет ясно, насколько верно вы определили вражеский курс и скорость и найдут ли торпеды свою цель. Стрелять приходилось издалека, а в этом случае эскорт мог заметить след от вашей торпеды и вашу цель могли предупредить, после чего она чаще всего меняла курс.

Большой ловкости и умения для атаки не требовалось, и если вы попадали, то, конечно, были рады, но не испытывали при этом гордости за свое мастерство, поскольку успех в полной мере зависел от удачи. Как ни странно, атака была наиболее опасной. Она напоминала охоту на большого зверя. В ней, как и вашей атаке, редко выживал тот, кто стрелял не наверняка. Чтобы атаковать при этих условиях, требовались выдержка для преследования цели на протяжении многих миль и мужество, чтобы пройти через гидролокаторы противника. Но если вы это сделали, то оказываетесь в безопасности и стреляете по цели оттуда, откуда вас противник не ждет. К тому же шум вашего выстрела сливается с шумом вражеских винтов. Ваша атака, скорее всего, увенчается успехом, и вы без проблем сможете уйти от преследования.

Приближение к противнику

Воздушные патрули находились вне вашей компетенции, поэтому, чтобы избежать обнаружения, вам следовало идти под водой как можно глубже, то есть на расстоянии около 50 футов ниже перископной глубины, и не увеличивать скорость, пока не станете полностью незаметным для противника. Если же до цели было значительное расстояние, то вам большую часть пути приходилось идти вслепую. Враг тем временем мог свободно изменить курс и таким образом сорвать ваши планы. При некоторых обстоятельствах лучше было начать атаку с большого расстояния, чем в течение долгого времени преследовать неприятеля и идти вслепую.

Воздушное сопровождение объекта вашего преследования не представляло для лодки большой опасности. Самое главное в преследовании противника – не выдать себя. В очень многих случаях успех атаки зависел от удачи. Заметить лодку можно было только во время атаки, когда она находилась на перископной глубине и торпеды после пуска оставляли на поверхности след из пузырьков воздуха. Именно так я дважды был обнаружен вражескими самолетами: в первый раз на «Силайон», когда нас почти не потопили, и во второй на «Сафари», когда нас хорошенько тряхнуло. Но с этим ничего не поделаешь, надо смириться.

Эскорт мог сопровождать вашу цель от начала до конца пути, что очень осложняло задачу. Почти всегда вас обнаруживали из-за ваших же ошибок, но обычно у вас не было оперативного пространства, чтобы избежать обнаружения.

Эскортные корабли идут приблизительно в 1500–3000 ярдах от сопровождаемого судна. Если суда шли на расстоянии 3000 ярдов, атаковать противника было для вас не так уж сложно. У вас в этом случае, чтобы выйти на позицию для выстрела, в запасе было около девяти минут, учитывая, что атакуемое судно идет со скоростью 10 узлов. Если же эскорт шел на расстоянии 1500 ярдов, дела осложнялись и часто приходилось довольствоваться огнем из-за пределов кораблей охранения. В этом случае эскортные корабли могли предупредить друг друга об опасности и изменить курс. При расстоянии 3000 ярдов вам всегда хватит времени скрыться от противника, уйдя на дно, а потом снова подняться и выстрелить. Как показано на рис. 1, где приведена типичная схема сопровождения из семи судов и курс подхода лодки для атаки цели, эскортные корабли 1–5 не представляют для субмарины особой опасности. Настоящую опасность представляет корабль 6. Он обычно находится в тысяче ярдов от той позиции, с которой лодка выпускала торпеды, и у вас поэтому будет не больше минуты, чтобы выстрелить и скрыться. Не очень-то приятно в этом случае понимать, что едва ты произвел выстрел, как противник взял тебя на мушку. Поэтому к выбору позиции следовало подходить очень внимательно.

Когда ваша лодка медленно проходит через вражеский эскорт, ее корма и нос представляют для него слишком маленькую цель, чтобы ее заметили, особенно после того, как она покинет расположение эскорта.

К сожалению, очень часто эскортные корабли меняли свой курс. На рис. 2 показано затруднительное положение, в которое попадает подводная лодка, если суда меняют курс, пока субмарина собирается пройти через конвой эскорта. Пока они идут на север, подводная лодка свободно может пройти между судами 1 и 2. После того как они пройдут, ей нужно повернуть и атаковать, что не составляет особой сложности. Но суда вдруг меняют свой курс на северо-восточный. Судно 2 в таком случае заметит лодку, если пройдет над ней или если та увеличит скорость. В таком случае ей придется погрузиться на дно. При этом у подводной лодки не так уж много времени, чтобы выполнить маневр, так как если она увеличит скорость, то, вероятнее всего, будет замечена. Если же эскортный корабль расположен как показано на рис. 1 под номером 4, то он также будет представлять опасность для подлодки и препятствовать ее маневрам, когда та попробует повернуть налево и увеличить скорость. Цель в таком случае также повернет вправо и пройдет намного дальше от того курса, на который вы рассчитывали. В таком случае подводная лодка должна очень быстро совершать маневр, если намерена занять удобную огневую позицию.

Даже если ваша цель идет с постоянной и малой скоростью, не так уж легко ее поразить, находясь на расстоянии от нее в 600 ярдов. При расстоянии 400 ярдов изменить направление торпед практически невозможно, поэтому они могут свободно пройти под вашей целью, даже не задев ее. Эта ситуация проиллюстрирована на рис. 3. Мы предположим, что в рассматриваемый день субмарина идет со скоростью 3 узла, приблизительно 100 ярдов в минуту, на глубине, при легком волнении моря.

Наша подводная лодка рассчитывает, что цель из точки T1 идет на скорости 12 узлов и до пересечения с ней около 2000 ярдов. При скорости 12 узлов (она проходит 400 ярдов в минуту) ей понадобится пять минут, чтобы достичь точки T2. За это время подводная лодка пройдет 500 ярдов и достигнет точки S2, заняв позицию, при которой до цели останется 600 ярдов.

Но все эти вычисления базируются на ваших личных оценках, а они могут быть и не верны. На них могла повлиять плохая видимость и неправильная оценка размеров цели. Ваша цель, возможно, делает только 9 узлов, и расстояние до нее 2400 ярдов, поэтому за минуту она проходит 300 ярдов, в результате чего ей необходимо восемь минут, чтобы достигнуть точки T2, что на три минуты больше, чем вы рассчитали. За эти три лишних минуты субмарина дополнительно пройдет 300 ярдов и окажется в точке S3, которая находится в 300 ярдах от цели, что слишком близко для атаки торпедами.

И последнее. Командир подлодки может допустить просчет в определении вражеского курса. В таком случае цель пройдет левее, чем следует из ваших вычислений. И прежде чем подводники поймут, что произошло, им будет угрожать столкновение, и придется отменить атаку и уходить на глубину.

Следует иметь в виду, что дела не всегда идут так, как было запланировано, поэтому следует предпринимать постоянную корректировку. Но к сожалению, это не всегда так уж легко сделать, поэтому ваша лодка может в итоге оказаться в очень тяжелом положении. Если же вашу цель сопровождает, кроме кораблей, еще и авиация, то ваши дела могут осложниться. В таком случае вам следует отказаться от проникновения через вражеское охранение и стрелять с расстояния 2000 ярдов. Враг может не заметить ваших торпед, и в любом случае через минуту с четвертью вы узнаете результат вашего выстрела.

Проблема в этой атаке состоит в том, что ошибка в ваших расчетах в три узла приведет к тому, что торпеда пройдет в 400 футах от цели, если вы стреляете с расстояния 2000 ярдов. Если же вы будете стрелять с расстояния 600 ярдов, то ваш просчет составит 120 футов. При этом всегда нужно знать, что корабль водоизмещением 7000 тонн имеет длину 400 футов.

Если цель совершает поворот или меняет курс, вам постоянно приходится делать новые расчеты. Когда цель постоянно поворачивает, а вы на протяжении долгого времени наблюдаете за ее маневрами, можете предсказать ее следующие движения. Однако полагаться на врага на войне не следует, поскольку ваши прогнозы могут быть ошибочными. Лучше всего атаковать противника в промежутках между его поворотами. Иногда можно даже предвосхитить действия противника, особенно когда он идет через узкий канал, покрытый минными полями. В этом случае, наблюдая за работой минных тральщиков, можно легко угадать курс вражеской цели.

Атаковать можно множеством способов. Пример худшей атаки показан на рис. 4. На нем изображена одна из атак «Силайон», о которой будет рассказано ниже. К счастью, в том случае она потопила другую цель, расположенную более благоприятно, потому что эскорт защитил основную ее цель. К несчастью, «Силайон» не смогла успешно атаковать основную цель, но это совсем другая история.

На рис. 4 наша субмарина в положении S1 расположена очень удобно, чтобы атаковать цель в точке T1. Когда цель доберется до точки T3, субмарина будет находиться в S3, готовая для хорошего выстрела. К сожалению, наша субмарина, когда цель достигла точки T2, изменила курс и повернула налево, что должно было привести к тому, что в точке S3 мы должны были столкнуться друг с другом.

Следовало немедленно что-то предпринять. Если бы мы могли идти задним ходом, все значительно упростилось бы. Субмарина способна к погружению при движении задним ходом, но управление лодкой в этом случае очень затруднено и недостаточно хорошо, чтобы рисковать в боевых действиях. И в этом случае конечно же пуск торпед почти сводится к нулю.

Лучшим выходом из этой ситуации было бы для нашей субмарины начать погружение, набрать скорость, пройти мимо вражеского судна, развернуться и атаковать его с правого борта. Если бы цель шла на малой скорости, наша подводная лодка смогла бы это сделать, но тогда ей придется стрелять в правый борт в район кормы, что очень осложняет точность выстрела. Это показано на рис. 5.

Субмарина, находящаяся в точке S1, чтобы атаковать цель, находящуюся в точке T1, должна изменить курс и повернуть налево. Чтобы сделать это, ей следует набрать скорость, пересечь вражеский курс и занять позицию в точке S2, чтобы атаковать свою цель, когда та будет в точке T2. Торпеда пройдет вдоль линии S2 к T3, где встретит цель. «Силайон» не могла этого сделать, потому что через точку Е проходил вражеский эскорт, что не позволяло ему быстро набрать скорость и не быть замеченным.

Выход из подобной ситуации показан на рис. 6. Необходимо развернуться к цели и уйти немного влево, затем повернуть вправо, чтобы выстрелить по корме цели, когда она будет в точке T2, торпеда пойдет, когда неприятельское судно будет находиться в точке T3. Фактически весьма проблематично выполнить этот маневр. Ваша цель могла очень быстро от вас уйти. В случае, произошедшем с «Силайон», нам повезло, потому что имелась альтернативная цель, шедшая курсом P1 – P2, и именно это судно мы и атаковали. В результате у нас конечно же не было шансов развернуться и атаковать основную цель.

Если же не удалось вообще ничего предпринять, то можно уйти на глубину, чтобы избежать столкновения с целью, и выстрелить, используя показания гидролокатора. В таком случае у вас, конечно, остаются шансы на успех, но они очень призрачны.

Аккумуляторная батарея

Еще об одном устройстве командир подводной лодки должен был думать в течение подводной атаки – об аккумуляторной батарее. Она имела ограниченное действие и приводила в движение электродвигатели, когда лодка погружалась. Чтобы зарядить ее, следовало подняться на поверхность и запустить дизели на зарядку.

На полной скорости в подводном положении вы могли идти только в течение часа, одолев за это время чуть больше 8 миль. На малой скорости, скажем два узла, вы могли идти под водой около полутора суток.

Аккумуляторная батарея подлодки – весьма громоздкая штука. На лодке типа «S» она располагалась в двух отсеках, и каждая ее часть весила около 50 тонн. Когда батарея разряжалась, дизели должны были работать на полную мощность, чтобы зарядить ее.

Без аккумуляторной батареи вы беспомощны. Постоянное беспокойство командира состояло в том, чтобы экономить ресурс, выбирая соответствующую скорость. Всегда необходимо было иметь запас ампер, чтобы в нужный момент использовать его для спасения.

Двигаясь ночью, постоянно приходилось советоваться с механиками, чтобы выяснить, с какой скоростью следует идти и какое время следует заряжать батарею. Для нормального патрулирования требовалось около шести часов в день тратить на зарядку аккумуляторной батареи.

Аккумуляторная батарея постоянно упоминалась в оперативных расчетах, потому что вся жизнь подводной лодки зависела от нее.

Дизель-генераторы и гребные электродвигатели

Движущая сила субмарины – два дизеля, приводящие в движение гребные валы; электрические гребные электродвигатели были установлены на тех же самых валах позади главных дизелей, соединенных муфтой, известной как муфта Бомага. Позади каждого гребного электродвигателя располагалась соединительная муфта гребного вала.

С помощью вращения муфты электрический мотор приводил в движение дизели. Если соединительная муфта гребного вала вращалась, то вращался и винт. Обычно именно так выплывали на поверхность, когда главный электромотор отсоединяли и он свободно вращался на валу, подобно маховику.

Главные электродвигатели могли одинаково хорошо использоваться как генераторы постоянного тока. В этом случае их подключали к аккумуляторным батареям, и главные дизели приводили в движение генератор постоянного тока, заряжавший батареи. Если требовалось зарядить их быстро, следовало освободить соединительную муфту дизеля. Двигатели не располагали такой мощностью, чтобы одновременно приводить в движение винты и быстро заряжать аккумуляторную батарею. Однако, располагая достаточным временем, вы могли медленно заряжать батарею и двигаться.

Для того чтобы при погружении привести в действие главные электродвигатели, следовало отсоединить муфту дизеля, оставив для работы соединительную муфту гребного вала, и тогда ваши винты будут работать, используя мощность батарей.

«Сафари» могла идти в надводном положении на скорости приблизительно 15 узлов, ее двигатели имели мощность около 2500 лошадиных сил. При 12½ узлах, что являлось обычной крейсерской скоростью, можно также заряжать аккумуляторную батарею.

Глава 5

СТРАННАЯ ВОЙНА

Скоро мы вышли из Портсмута, оставив «Снаппер» в ремонте, и начали практически вслепую пробираться вдоль темного южного побережья Англии и дальше на север вдоль меловых холмов, чтобы заступить в боевое патрулирование у берегов Дании. Хорошо известная военно-морская молитва – мы просим защиты «от опасностей моря и ярости врага», которую еще Елизавета I приказала ежедневно читать на всех своих кораблях, – в то время регулярно звучала на воскресных службах. Ее автор справедливо оценил, какое из двух зол требует большей защиты со стороны высших сил, и как истинный моряк, я тоже всегда ставлю опасности морской стихии на первое место, оставляя на втором вражескую силу.

В начале войны, проходя зимними ночами в водах близ южного и восточного побережья Англии, нельзя было проявлять легкомыслие, принимая во внимание напряженность движения кораблей в обе стороны, а также то, что все навигационные огни пришлось выключать. Но перед тем как потери от столкновений и от попаданий на мель перевесили безопасность, полученную ценой отказа от предательских навигационных приборов, вновь были введены маяки и бакены. Подводная лодка, относительно незаметная в темноте, как правило, обладала некоторыми преимуществами, поскольку, почти наверняка никем не замеченная, она имела все возможности избегать встреч. Но в узких проливах это преимущество исчезало само собой, и столкновение неизбежно приводило к гибели подлодки из-за ее плохой плавучести.

Так мы потеряли на восточном побережье две лодки. Шел октябрь 1939 года, ночь выдалась ветреной, дождливой, с плохой видимостью, и я чувствовал себя очень скверно, в частности потому, что абсолютно не понимал, где мы находимся, и должен был держать под контролем не только свой корабль, но и «Салмон», и «Шарк». Разумеется, я упустил их из виду, пока мы пробирались темными извилистыми путями вдоль меловых холмов. Каким-то образом нам все-таки удалось невредимыми протиснуться сквозь минные поля и выйти в Северное море, где в сером предрассветном тумане все мы и встретились. Никто из нас не мог сказать наверняка, каким путем он шел, но тем не менее мы вместе продолжили наш путь к боевым позициям. В подводной службе этот патруль окрестили Тонкой красной линией. Сохранялась опасность вторжения на побережье Англии, поэтому все имевшиеся субмарины выстроились в Северном море в линию, протянувшуюся с севера на юг. Это послужило прелюдией к реальностям войны, в воображении казавшейся столь романтичной, но для большинства ее участников превратившейся в непомерно затянувшееся и утомительное ожидание врага, который так и не появился.

Субмарины оставались ограниченны в своих действиях военными правилами, принятыми Гаагской конвенцией. Казалось, эти правила придуманы британцами для самих британцев. С нашей распростертой на необъятном пространстве империей, полностью зависящей от морского сообщения даже в том, что касалось хлеба насущного, мы гораздо больше теряли от подводной войны, чем приобретали. Свободное ведение подводной войны было запрещено. Встретившись с вражеским торговым судном, субмарина должна была сначала дать команде возможность эвакуироваться. И лишь после этого она имела право отправить судно ко дну. Поэтому стало обычным «правилом войны» для торговых судов идти не под своим, а под чужим, нейтральным флагом, таким способом спасаясь от преследования противника. На субмаринах шлюпка не предусмотрена вовсе, и команда вынуждена полагаться на сознательность капитана вражеского судна, который должен спустить шлюпку для инспекционной группы. Конечно, судно можно заставить сделать это. Но тогда подводная лодка, покачивающаяся на волнах в чужих водах в ожидании инспекционной группы, вряд ли может надеяться на какие-либо радужные перспективы. Поэтому на практике подобные правила означали, что, исключая северные моря, далекие от патрулирования, подлодка может атаковать только военные корабли. Это вполне устраивало Британию, и мы подчинялись правилам, надеясь таким образом установить должный порядок, а кроме того, заручиться доброй волей американцев. Ведь Америка придерживалась позиции «моя хата с краю» и лишь через два года, после нападения японцев на Пёрл-Харбор, вступила в войну на нашей стороне.

Нечего и говорить, что немцы оказывались в выигрыше и не теряли ровным счетом ничего, кроме симпатий мирового сообщества, не подчиняясь правилам, которые считали абсолютно нелогичными. Авиация могла бомбить и корабли, и города; армии могли превращать в руины деревни и убивать мирных жителей; но субмарины должны были воевать в лайковых перчатках. Война безжалостна; соглашения и договоры становятся ненужными бумагами в тот самый момент, когда военным угодно их нарушить. Ни один здравомыслящий человек ни минуты не верил, что Германия будет соблюдать правила, но потребовалось целых шесть месяцев, прежде чем наши собственные субмарины получили право неограниченной подводной войны.

Все это вовсе не означало, однако, что первые боевые походы наших субмарин прошли без энтузиазма; не означало это и отсутствие успеха. В одиночном патруле «Салмон», например, сумела нанести повреждения двум крейсерам и потопить эскортный корабль и подлодку. Но большей частью, конечно, дело превратилось в бесконечное пустое и бесцельное бодрствование в зимнем Северном море. Ночь за ночью проходили в полной темноте, без единой звезды на небе, по которой можно было бы определить координаты, и если днем солнце хоть на несколько минут пробивалось сквозь серые облака, давая возможность подняться и быстро оглядеться, то можно было считать дежурство удачным. Большей же частью мы передвигались исключительно по приборам – по показаниям эхолота. Морское дно имеет определенный рельеф – низменности и возвышенности, которые позволяют команде ориентироваться в подробно картографированных районах. Северное море картографировано великолепно, но в военных условиях субмарина вынуждена с осторожностью заходить в подобные воды. Враг, специализирующийся на подводной войне и знающий, как ориентируются субмарины и насколько они привязаны к особенностям донного рельефа, по логике вещей должен первым делом заминировать все банки и впадины. Именно поэтому я никогда не поддавался искушению и всегда старательно обходил эти точки. Северное море неглубокое, но даже в нем наш эхолот не отличался ни особой точностью, ни надежностью. Наша тактика заключалась в следующем: мы аккуратно опускали лодку на дно, считывали показания глубины, снимались с места, немного продвигались вперед и повторяли ту же процедуру. И так до тех пор, пока не получали линию показаний эхолота, которые можно было попытаться идентифицировать с линиями на карте морского дна.

Одной из существенных наших забот стало изобретение способов тепловой защиты в холодные зимние ночи в ледяных водах Северного моря. Именно во время этого первого патрулирования, за компанию со многими своими товарищами, я начал отращивать бороду в качестве первого шага к защите лица от холода. Сравнивать свои успехи в этом важном деле с успехами товарищей оказалось чрезвычайно забавно. Выяснилось, что бороды не растут строем: они своевольно вылезают в тех местах, где ты их не особенно приветствуешь, и в то же время проявляют явное нежелание появляться на других, более подходящих, на взгляд хозяина, местах. Некоторым не удается представить публике ничего, кроме бугристой, покрытой кочками волос поверхности. Однако со временем большинству людей все-таки удается вырастить нечто, представляющее достаточно широкие возможности для дизайна. В перерывах между патрулями, базируясь в Гарвиче, я ездил в Лондон, где на первом этаже отеля «Ритц» жил парикмахер – мастер своего дела, достаточно поживший на свете, чтобы помнить те времена, когда бороды были еще в моде. После долгих дней запущенности и воздержания в походе казалось высшим блаженством расслабиться и позволить себя мыть, стричь, брить и умащивать благовониями, в то время как многострадальная маникюрша пыталась что-то сотворить с твоими руками и ногтями, в которые въелась грязь.

Во время патрулирования никто тщательно не брился; пресной воды не хватало, а горячая вода к тому же служила дополнительным источником пара, усиливавшего концентрацию влаги на корабле. Все носили несколько слоев одежды; северной зимой на подлодке холодно, и подводники получали специальный набор теплых вещей; кроме того, в то время добрые дамы увлекались вязанием и присылали нам массу теплых шапочек, теплых перчаток и теплых носков. Как командир, обязанный пребывать в постоянной готовности, я не раздевался неделями, и, хотя пахли все мы примерно одинаково, никто этого не замечал. Но стоило нам вырваться на волю, все первым делом срывали с себя слои ненавистной одежды и бросались в ванну, чтобы провести в этой роскоши продолжительное время. Сорвав с себя последний слой одежды, ты обнаруживал свое тело покрытым белой пудрой, словно перхотью: на самом же деле это была кожа, которую мы в обычных условиях меняем день за днем, вовсе не замечая этого.

У нас на «Силайон» нашелся лишь один человек, отказывавшийся приспосабливать прелести гигиены к требованиям патрульной жизни. Поскольку он оказался в одиночестве, ограниченная конденсация позволяла другим терпеть его слабости. Он ежедневно раздевался и мылся, за что и был должным образом вознагражден появлением чесотки. Многое можно сказать в защиту удобной теории, согласно которой, не раздеваясь, ты имел возможность защититься от подобных радостей.

На подлодке не приходится мечтать об уединении, и на «Силайон» мы жили вместе в течение года лишь с небольшими перерывами. Но зато у нас появилась возможность узнать друг друга еще ближе. Командиру субмарины позволялось поддерживать компанию со своими подчиненными, несмотря на то что его офицерам предстояло «утекать»: командир минно-торпедной части и штурман становились старшими лейтенантами, а старшие лейтенанты переходили в ранг старших офицеров. Это приводило к созданию команды выдающейся квалификации, но в роде войск, где потери были наивысшими, по сравнению со всеми остальными, это оказывалось неприемлемым. Каждый раз теряя лодку, вы теряли целую команду прекрасно обученных военных, способных сформировать ядро нескольких кораблей. Я служил на лодке «Силайон» больше трех лет – и в мирное, и в военное время, – и несколько человек прошли весь этот путь вместе со мной. Вместе мы вступали в неизвестность; и хотя оказалось, что благодаря просвещенному руководству Рукерса теории наши по большей части оправдывались, их еще необходимо было доказать.

Мне особенно повезло на лодке «Силайон», поскольку я оказался на этой субмарине в течение именно того конкретного года, и мы своими руками сумели сделать ее подходящей для военных действий, в то время как письма, которые мы писали, валялись где-то в корзинах для входящей корреспонденции. Мы знали, что немцы используют гидрофоны; знали также и то, что некоторые из наших приборов слишком громко работают; поэтому мы изобрели средства, позволяющие нам работать бесшумно, хотя и ценой некоторой потери характеристик. Начальство не могло считать наши решения приемлемыми с точки зрения технических основ, но, однако, оно не представило альтернативы до тех пор, пока печальный опыт военных действий не ускорил процесс.

Тем временем «Силайон» проявляла себя весьма успешно, хотя техническое оснащение лодки не выдерживало никакой критики. Мы просили обеспечить нас биноклями ночного видения для ночных наблюдений. Несмотря на тот факт, что жизнь субмарины зависела именно от ее наблюдателей, а цена приборов казалась ничтожной по сравнению с ценой лодки и ее команды, штабные ученые мужи не считали необходимым обеспечить ими всех вахтенных. Моей же честолюбивой целью стало выжить. И поскольку мне подобная страховая политика показалась достойной, я купил несколько биноклей за свой счет – по странной иронии они оказались немецкими. Вскоре после начала войны в стране началась погоня за подобными биноклями – причем приборы с подводных лодок ценились особенно высоко. У нас оказался также самодельный ночной сканер; идею я почерпнул в немецких аппаратах времен Первой мировой войны, которые казались действенными, и смастерил подобное хитроумное устройство на орудии для ночной стрельбы.

Само же орудие измучило меня; я никак не мог сделать достаточно надежной его казенную часть. Изначально это была армейская пушка, и я получил инструкции у артиллеристов на Мальте. Нашел пожилого мичмана, который сказал, что помнит орудие, и договорился с ним о консультации. Однако когда он увидел само орудие, сказал, что единственное, что с ним можно сделать, так это выбросить, как это не раз делали военные в прежние времена. На самом же деле, если не принимать во внимание тот факт, что казенную часть заедало в самые неподходящие моменты, что ее металл был слишком легким для нашего дела и что она вообще не была предназначена выдерживать тяготы подводной жизни, пушечка оказалась замечательной. Большую часть ее болезней оказалось возможным вылечить при помощи сильного молодца со свинцовым молотком в руках, хотя некоторые и предпочитали способ пинков тяжелым морским ботинком.

Однако подобные недостатки доставляли лишь временные неприятности, и лодки класса «Силайон» зарекомендовали себя прекрасно. Конечно, для команды они оказались чрезвычайно неудобными, но подобные трудности должны во время войны приниматься с должной долей оптимизма. Лично я страдал оттого, что Господь наградил меня ростом выше среднего. Конструкторы из военно-морского ведомства, постоянно испытывающие трудности с экономией места, нашли выход в предположении о стандартном человеке, умещающемся на койке длиной 6 футов – а это примерно на два дюйма меньше моей собственной длины (или, если желаете, моего роста). Известно, что один очень высокий офицер-подводник не поленился пропилить отверстие в изголовье койки, а в ноги прибить ящик. Когда пару лет спустя я отправился на строительство лодки «Сафари», висел над душой у кораблестроителей фирмы «Кэммел-леэрд» до тех пор, пока они, готовые пойти мне навстречу, но в сомнениях относительно возможности отступить от инструкций адмиралтейства, не согласились сделать достаточно длинную койку. Тогда я отправился в отпуск, а выйдя из него, с отвращением увидел, что в мое отсутствие кто-то нагло оттяпал несколько драгоценных дюймов, чтобы поместить особенно далеко выступающую лампу. Несмотря на все мои протесты, менять что-то было уже поздно, и мои ноги постепенно привыкли занимать на койке то единственно возможное положение, при котором они могли успешно делить пространство с этой лампой. «Сафари» стала первой лодкой в своем классе, но несколько лет спустя я разговорился с одним очень высокого роста командиром подобной же субмарины более поздней постройки, и он пожаловался на необходимость делить свою койку с лампой. Он рассказал, что предъявил претензии по этому поводу фирме «Кэммел-леэрд», но получил ответ, будто бы капитан-лейтенант Брайант одобрил именно такой вариант.

Но на субмарине иметь собственную койку вообще казалось огромной роскошью. Во всяком случае, вы никогда не находились на ней настолько долго, чтобы терпеть что-либо помимо довольно быстро проходящего затекания конечностей от пребывания в скрюченном состоянии. Даже действуя по принципу «горячей койки», согласно которому человек, приходящий с дежурства, занимал место того, который отправлялся ему на смену, и используя любое свободное пространство, чтобы повесить гамак, вы все равно не получали достаточно спальных мест для всех членов экипажа. Люди спали на палубе, на столах, под столами, на рундуках – везде, где на них не могли наступить, – а ведь часто и наступали. В плохую погоду палубы не только оказывались мокрыми и грязными от перевернутой пищи, трюмной воды и машинного масла, но притягивали на себя конденсат, так что лежащему на ней человеку приходилось с головой накрываться непромокаемой накидкой.

На поверхности вентиляция оказывалась хорошей, если работали двигатели, – даже слишком хорошей для тех, на чье спальное место вентиляторы выдували ледяной поток. Если не удавалось выключить вентилятор, то смягчить напор можно было, например, при помощи старого носка. Аккумуляторные батареи также порой являлись источником газов (водород, хлор и др.). Если в них попадала соленая вода, они начинали выделять хлор, но, к счастью, это случалось лишь в случае неправильного выключения вентилятора; бывало также, что элемент батареи не выдерживал и давал трещину при зарядке, если в маслосборник попадала соленая вода. Но и с этой неприятностью удавалось успешно бороться, если, конечно, это не происходило в значительных объемах. Во время зарядки аккумуляторную батарею вентилировать приходилось особенно тщательно, используя ее собственную вентиляционную систему. Батарея была способна выделять взрывоопасные газы, поэтому курить во время зарядки категорически запрещалось. А если бы батарея к тому же была старой, то неприятности оказались бы особенно велики.

Несмотря на недостаток кислорода, высокую концентрацию двуокиси углерода, недостаток движения, скученность и иные неудобства жизни на небольшой субмарине, экипаж мог похвастаться отменным здоровьем.

В военное же время, но немного позже, это интересное явление глубоко изучали медики, и я лично имел в составе своего экипажа выдающегося физиолога. После того как мы находились под водой в течение четырнадцати часов, он выставил на стол маленькие стеклянные блюдца с розовым желе. А через полчаса запечатал их вместе с содержимым и, естественно, вместе со всеми микробами, которые туда набились. Вернувшись на берег, ученый сосчитал микробов (весь процесс, разумеется, происходил гораздо более научно, чем я это описываю). А вскоре меня проинформировали, что микробов в блюдечках оказалось значительно меньше, чем в гостиной дачного дома при открытых в сад дверях. Мы сделали вывод, что микробам не пришелся по нраву газ, испускаемый при зарядке аккумуляторных батарей.

Вообще говоря, подводники отличались отменным здоровьем и болели чрезвычайно редко. Те же болезни, что случались, обычно приходили вместе с хозяином с берега. Иногда моряки страдали расстройством желудка, бывали неприятности от любви, но в этом случае проблему успешно решали сульфамидные препараты; ну и разумеется, существовал туберкулез. Массовой флюорографии тогда еще не проводили, и в условиях скученного проживания он вполне мог распространиться. Два или три младших офицера с нашей подлодки впоследствии умерли именно от туберкулеза. Как позднее показал рубец на рентгеновском снимке, я и сам подхватил его, но как-то умудрился выздороветь без лечения. Сейчас, конечно, вряд ли возможно подобное.

В это время аккумуляторные батареи на «Силайон» доживали свои последние деньки, поэтому издавали ужасный запах. Один из вентиляционных выходов находился возле моей койки, и я нередко просыпался ночью оттого, что моя носоглотка горит огнем. Думаю, это и стало причиной моей единственной за все время подводной службы болезни.

Это случилось в январе 1940 года, во время третьего боевого похода подлодки. Вскоре после выхода в море я почувствовал себя отвратительно. Мне с трудом удавалось забраться в рубку, а если это и получалось, то устоять там на ногах я не мог. Проконсультироваться мне было не с кем, а поскольку я был единственным человеком, обученным атаковать, то либо мне предстояло выдержать, либо лодке пришлось бы вернуться в базу. Меня не покидала уверенность, что моя выучка позволит мне командовать действиями даже в полумертвом состоянии – а именно таковым я себя и ощущал – и заставит вытерпеть все испытания. В те дни рацион наш был чрезвычайно незатейлив: тушенка и морские крекеры, называемые еще собачьими, – очень уж они напоминали их внешне.

На подводной лодке нет солнечного света, а при тусклом искусственном освещении все лица имели один и тот же неопределенный оттенок. Тогда я не знал симптомов желтухи, которые, несомненно, были налицо, да если бы и знал, то делать мне все равно было нечего. Достаточно странно то, что с течением времени я стал чувствовать себя лучше, несмотря на полное отсутствие специального питания.

В начале боевого похода помимо крекеров у нас был хлеб, которого хватило дней на десять. В нашей сырости он очень быстро утратил и свежесть, и вкусовые качества, поэтому перед едой его приходилось засовывать в духовку, чтобы хоть немного оживить; это позволило продлить его жизнь еще на пару дней. Потом уже приходилось срезать заплесневелую корку, поливать хлеб концентрированным молоком и греть в духовке. Но наступило время, когда не помогали уже никакие ухищрения. Единственное, что оставалось, так это отрезать совсем испортившиеся части и съесть то, что еще было хоть сколько-нибудь съедобным. На самом деле заплесневелый хлеб не так уж и плох, особенно если употреблять его понемногу. Поэтому меня всегда удивляет, что мой спаниель, готовый в принципе есть что угодно, голоден он или сыт, всегда отказывается от заплесневелого хлеба. Возможно, хлеб этот не подходит собакам, но подводникам очень даже годится. Потом на субмаринах появился специально упакованный хлеб, сохраняющий свои качества гораздо дольше, а еще позднее специально обученные коки начали сами печь хлеб на камбузе.

Мы также брали с собой в море много мясных полуфабрикатов. На маленьких лодках холодильник отсутствовал из-за недостатка места, поэтому срок хранения продуктов позволяла продлить предварительная обработка. Некоторые верили, что если мясо начинало портиться, то хорошо было сбрызнуть его «милтоном». Лично я ничего не имел против этого дважды, трижды или даже большее число раз приготовленного мяса. До некоторых пор у нас не было обученных коков: предполагалось, что любой моряк умеет готовить, но я испытал явное облегчение, когда от сырого мяса мы перешли к мясным консервам – тушенке. Позже появилась замечательная консервированная пища, и подводники могли уже позволить себе вкусные супы из банки. Предпринимались попытки научить нас готовить суп с сельдереем, но в то время единственной реальностью оставался лишь суп из бычьих хвостов. Субстанция под названием «Блюдо из мяса и овощей», которое, возможно, рассматривалось некоторыми, включая и авторов, как жаркое, пришлось по вкусу в виде супа.

Во всяком случае, на диете, описанной выше, я постепенно стал чувствовать себя лучше и в конце похода, сходя на берег на восточном побережье Англии во время снежной бури, не ощущал особого дискомфорта даже после суточного дежурства на ходовом мостике в метель. Когда мы наконец пришли в Гарвич, там замерзло даже море.

Мои познания в медицине не отличаются изобретательностью, и я всегда считал бутылку виски и упаковку аспирина лучшим лекарством от всех болезней. И в данном случае я ощущал, что мне не хватает именно виски, чтобы полностью избавиться от хвори. Во время похода мы не пили принципиально, исключением была стопка рома в те дни, когда командир полагал, что какие-либо эксцессы невозможны; обычно это случалось после ночного всплытия, когда аккумуляторные батареи уже поставлены на подзарядку, воздушные компрессоры включены и все дела закончены. Те из офицеров, которые не пили ром, получали по бутылке пива или по маленькой стопке виски. Я никогда не отдавал приказания об этом ежедневном расслабляющем рационе – да и вряд ли кто-либо из других командиров это делал. Никто не мог позволить себе опуститься ниже определенного уровня боевой готовности. Воздействие алкоголя при погружении, в условиях повышенного атмосферного давления и концентрации углекислого газа, могло оказаться непредсказуемым, поэтому при погружениях стопочка никогда не шла в ход. Обычно из-за утечки воздуха из трубопроводов и баллонов высокого давления при всплытии требовалось соблюдать осторожность, даже открывая люк боевой рубки. По крайней мере один человек погиб при подобных обстоятельствах – его вышвырнуло в море, когда он открыл крышку рубочного люка. При всплытии, прежде чем открыть люк, полезно сначала запустить дизель, чтобы снизить давление внутри лодки. Но если погружение происходило в течение длительного времени, то дизели отказывались работать. Они гораздо более требовательны относительно содержания в воздухе кислорода и углекислого газа, чем организм человека.

Как только я вернулся на добрый старый «Сайклоп», наш спасательный корабль в Гарвиче, первым делом вплотную занялся своим здоровьем, а потом отправился в Лондон, чтобы оттуда поехать на поезде в Ливерпуль. Мне дали отпуск продолжительностью в целых четыре дня, и мы с Марджори собирались навестить моих родителей на острове Мэн – у них жила наша маленькая дочка. Однако ночью в поезде мне опять стало плохо.

В Ливерпуль мы приехали холодным, серым утром. Марджори взглянула на меня и тут же определила:

– У тебя желтуха.

Она стала первой, кто впервые за две недели увидел меня при дневном свете – не закутанного в шарф на капитанском мостике во время снегопада и не заросшего бородой. Почти все эти две недели я болел желтухой, но самым удивительным все-таки было то, что до моего лечения виски она словно проходила сама собой, потому что первое время у меня было ощущение, что я долго не протяну.

Помимо нескольких широко распространенных лекарств и небольшого запаса морфия, на субмаринах обычно имелся сундучок, в котором хранился набор страшных инструментов; по крайней мере, эти инструменты казались ужасными тем, кто имел лишь отдаленное понятие о принципах первой помощи. Среди них, например, была трубка, похожая на очень большую полую иглу, которую требовалось воткнуть в живот больному, чтобы облегчить колики. Инструмент казался смертельным, и я всегда смотрел на него с долей тревоги; было понятно, что втыкать его нужно не куда угодно, а в определенное место, поэтому я обратился за квалифицированной медицинской консультацией. Мне ответили:

– Примерно туда, где заканчиваются волосы.

Это мало успокоило мое волнение, поскольку для покрытых наиболее обильной растительностью воинов это означало район адамова яблока – там, где мужчина начинает бритье. К счастью, мне ни разу не пришлось выступать в качестве самодеятельного хирурга, хотя другим повезло куда меньше. В Тихом океане, где лодки уходили на большие расстояния, проводя в походах недели, и где позволялось нарушать тишину эфира, экипажи могли сообщать симптомы болезни, в ответ получая советы медиков; можно было и переводить больных на корабли, отправляющиеся домой.

Я сказал, что болели подводники редко, однако на самом деле во время следующего похода экипаж «Силайон» оказался сраженным эпидемией. Пока в родительском доме меня нянчила моя семья, подлодку вывел в море второй командир флотилии Симпсон, по прозвищу Креветка. Но ему пришлось прервать службу, поскольку почти половина экипажа слегла от болезни, которую посчитали гриппом. Однако лично я считаю, что причиной недомогания стал все тот же газ из аккумуляторной батареи; старая батарея уже выработала свой срок, и перед следующим выходом в море мы установили новую. К тому времени я уже снова был в форме. Батарея для субмарины – это большая и дорогая штука; каждый из элементов весит около тысячи фунтов, а на лодке – в зависимости от ее типа – находилось от 220 до 330 таких элементов.

У меня имеются основания винить в неприятностях батарейный газ. В Рождество 1939 года во время боевого патрулирования мы решили создать на лодке праздничную атмосферу. Смастерили какие-то украшения, натянули на голову бумажные колпаки и устроили гонки заводных машинок вокруг этих самых батарей. Кому-то в кают-компании пришло в голову засунуть в рот термометр, чтобы изобразить сигарету, поскольку дело происходило на глубине и курить было запрещено. Когда термометр извлекли, оказалось, что он показывает 100 градусов по Фаренгейту. Тогда все в кают-компании измерили температуру, она оказалась повышенной у всех. Это никого не взволновало, но, разумеется, не прошло незамеченным. Когда мы установили новые батареи, подобных проблем больше не возникало.

Один из наших старших офицеров (ныне покойный капитан-лейтенант Мартин) однажды даже командовал наступлением в состоянии лежачего больного. Это случилось в более поздние военные годы в Средиземном море. Он лежал на койке с высокой температурой. В зону наблюдения попал танкер, командира вызвали, он собрался с силами и отдал команду к погружению. Им страшно не повезло, поскольку танкер имел право свободного хода, так как должен был заправить итальянский лайнер, перевозивший беженцев. Капитан Мартин, конечно, обладал полной информацией, но в горячке додумался лишь до того, чтобы атаковать. Последствия оказались тяжелыми.

После дипломатических извинений мы согласились освободить танкер, который стоял заблокированным в нейтральном испанском порту Альхесирас, напротив Гибралтара. Там находилось два танкера. Итальянцы, не известив нас и, по крайней мере официально, не известив даже испанские власти, очень изобретательно приспособили один из них для водолазов-взрывников. Они очень умело потопили таким способом несколько кораблей в Гибралтарском проливе; мы не могли понять, как они туда попали. Когда взяли в плен одного из водолазов, он прикрылся историей о том, что его доставили на субмарине. Их служба безопасности работала отменно, и мы ничего не знали об этом танкере, превращенном в базу; сведения об этом поступили гораздо позже. К сожалению, танкер, который мы освободили, оказался не этой самой базой, а то итальянцы получили бы забавную уступку.

В тех боевых походах начала войны мало кто из нас имел возможность топить корабли противника, хотя я получил шанс в виде немецкой подлодки уже в своем первом походе. Мы возвращались с Тонкой красной линии в лиман Форт. При проходе мимо Доггер-банки задул ветер; била волна, соблюдение глубины казалось невозможным, и из-за того, что перископ захлестывало, не видели ровным счетом ничего. Мы погрузились, чтобы позавтракать, однако каждые несколько минут поднимались, чтобы оглядеться. В один из таких осмотров заметили небольшую немецкую субмарину, проходившую вблизи нашего борта. Хотя у нас имелись собственные стандарты установки перископа и половина мостика выступала из воды, чтобы перископ имел надежный зазор над водой, она нас не заметила.

Как и всегда при каждой моей встрече с вражеской подлодкой, мы располагались в противоположном направлении, и к тому времени, как успели на полном ходу развернуться, цель уже ушла довольно далеко и теперь показывала нам корму. Чтобы поразить ее, требовалось выпустить на небольшой глубине довольно много торпед, но мы ограничились лишь одним залпом, сразу уйдя на глубину в ожидании взрыва. Он раздался точно в запланированное время, и мы с торжеством поднялись, чтобы выяснить, можно ли кого-то подобрать. К нашему разочарованию, подлодка противника оказалась на поверхности цела и невредима; стрелять из орудия было бесполезно, да к тому же лодка вскоре погрузилась. Единственное объяснение этому факту, пришедшее мне на ум, заключается в том, что торпеда, как и субмарина, с трудом сохраняет уровень глубины, близкий к поверхности. Она прошла под лодкой, в то время как та, поднявшись на волне, снова опустилась. Таким образом субмарина опустилась возле хвоста торпеды, то есть позади боеголовки, нарушив ее траекторию, и торпеда, отклонившись от курса, взорвалась на дне.

Следующая возможность атаковать, или почти атаковать, другой военный корабль в тот первый североморский период представилась лишь в марте 1940 года, во время нашего последнего похода перед началом настоящей подводной войны у берегов Норвегии.

Мы патрулировали внутри «капустного поля», как называли якобы заминированный немцами участок, защищающий Гельголандскую бухту. Заминированным его провозгласили немцы, а истинного положения мы не знали и поначалу относились к нему с должным уважением, хотя со временем корабли начали регулярно пересекать этот участок. Недалеко от нас заступил в боевое патрулирование немецкий противолодочный траулер, который, несмотря на небольшие размеры, представлял хорошую цель для торпед. Чтобы поразить мишень такой величины, требовалось занять безошибочную позицию, поскольку промахнуться было бы непростительно.

Стоило выдать огнем свое присутствие, траулер тут же перешел бы в атаку, а воды в этом месте оказались до неудобства мелкими. Более того, немецкий корабль был оснащен гидрофонами для преследования субмарин, поэтому требовалась особая осторожность – режим подкрадывания. Едва мы занимали нужную позицию, траулер тут же изменял курс и начинал движение в другом направлении, и так продолжалось в течение нескольких часов. Все это время «Силайон» двигалась кругами, которые постоянно сужались. Вскоре движение вражеского корабля сделалось таким странным, что не осталось сомнений: он обнаружил нас гидрофонами и старался засечь нас. Роли поменялись, дичью оказались мы, и, хотя немцам так и не удалось осуществить атаку, мы испытали истинное облегчение, когда наконец оторвались от преследования.

Пытаться потопить небольшие противолодочные корабли – неблагодарное занятие, но когда находишься долгое время в районе патрулирования без всякого дела, то годится и такое.

Во время наших первых боевых походов мы очень мало знали об уровне и методах немецкой противолодочной обороны, поэтому все те многообразные звуки, которые слышали, мы просто не могли идентифицировать. Неизвестность всегда настораживает, и совершенно справедливо, что в условиях постоянной опасности люди с особым подозрением относятся к тем явлениям, которые не в состоянии объяснить. Шумы гораздо лучше передаются в воде, чем в воздухе, и один из звуков, который слышали все наши подлодки, получил название «ворчанье Северного моря». Это ворчанье походило на подводное кипение или бурление и раздавалось всякий раз, когда в поле зрения оказывался траулер. Во время этой «странной войны» Северное море все еще изобиловало рыбацкими судами, поэтому было трудно определить, то ли это настоящие рыболовецкие траулеры, то ли уже переделанные в противолодочные военные корабли. Особое подозрение они вызывали в том случае, если вокруг них не летали чайки, но, как бы то ни было, всегда требовалась осторожность. Вполне естественно, наши подводники заподозрили, что «ворчанье Северного моря» – это шум работы какого-то вражеского детектора, и обратились к ученым с просьбой исследовать явление. В конце концов его определили как звук, издаваемый морскими обитателями, так что, если заключение было верно, причиной тревоги стали дельфины.

Гораздо большее напряжение легло на плечи старших офицеров при переходе от мирной жизни к войне, а не позже, когда к военным действиям удалось уже в какой-то мере приспособиться. И все равно безвредные морские обитатели вызывали беспокойство, даже когда реальный противник уже создал поистине усовершенствованный шумопеленгатор. На подводной лодке, патрулирующей у берегов Таормины, возле Сицилии, услышали продолжительный хлопающий звук, а вскоре после этого из-за горизонта появился бомбардировщик и начал бомбить ее без всякой видимой причины. Хлопки эти слышали и на других лодках. Эти «ужасные удары» вызвали самое подозрительное и неприязненное к себе отношение. Прошло немало времени, прежде чем установили, что звук этот исходит от черепах, стаи которых периодически приплывают в Средиземное море. А хлопки и стук они издают в период любовного ухаживания.

И еще раз черепахи стали причиной напрасного волнения. На одной из субмарин в Средиземном море обнаружили, что со всех сторон лодка окружена бугорками мин, поставленных на небольшой глубине и лишь слегка прикрытых водой. Стоило командиру взглянуть в перископ, как он видел кругом эти мины, и ему немалых мучений стоило обойти их благополучно. Когда все на борту уже обессилели от ожидания беды, одна из мин вдруг нырнула. Оказалось, милые черепашки просто грелись на поверхности воды.

Для того чтобы сгладить скуку первых боевых походов в ожидании вражеского флота или хотя бы единичного корабля, было решено, что нам следует организовать бортовые проверки экипажа. Суда под нейтральным флагом все еще ходили в Северном море, поэтому было решено, что подлодки должны иметь право останавливать суда и осматривать их. Если досмотровая группа находила что-нибудь подозрительное, она имела право отправлять судно на британскую территорию Северного моря для более тщательного досмотра. Одним из выводов, которые мы извлекли из этих досмотров, стало то, что лишние люди на борту (экипажи потопленных судов) не только занимают много места, но также и потребляют много воздуха, которым должны были дышать мы. Мы обнаружили, что начинаем задыхаться. Явление позднее стало вполне привычным, но в то время еще было в новое.

Причина его заключалась в повышении концентрации в воздухе углекислого газа, который мы выдыхаем. Он не только вызывает удушье, но делает тебя холодным, словно моллюск, и таким же глупым. Фактически, как и другие слабые отравляющие вещества, он притупляет способность трезво оценивать реальность, делая каждого до глупости храбрым. Хотя нашими досмотрами мы ничего не достигли, они предупредили нас об опасности отравления углекислым газом, и к тому времени, когда норвежская кампания вошла в силу, мы уже были обеспечены столь необходимыми поглотителями углекислого газа.

Мне довелось остановить два торговых судна: одно выдавало себя за латвийское, а другое – за финское. Хотя они и выслали шлюпку, погода оказалась слишком бурной, чтобы открывать люк субмарины и высылать досмотровую партию. Тонкий легкий корпус совершенно исключал швартовку шлюпки при любой, кроме спокойной, погоде. Визит и обследование в данной ситуации оказывались просто-напросто невыполнимым мероприятием. Если бы торговое судно и отказалось остановиться и выслать шлюпку, вы ничего не смогли бы с этим поделать; торпедировать торговое судно, особенно нейтральное, на той стадии войны оказалось бы чрезвычайно непопулярной мерой с политической точки зрения.

«Салмон» перехватила большой немецкий лайнер «Бремен», пересекший линию блокады. Он отказался остановиться, и командир подводной лодки Бикфорд позволил ему уйти невредимым. Самое большее, на что была способна его маленькая пушечка, так это нанести «Бремену» какое-нибудь мелкое повреждение. Корабль к тому же имел в два с лишним раза большую скорость. Невозможно одновременно и вести переговоры, и атаковать торпедами. Все, что мы могли сделать, так это возвести великодушие «Салмон» в фактор пропаганды. С точки зрения подводника, война до апреля 1940 года действительно была странной, но она преподнесла нам много полезных уроков.

Глава 6

ПЕРВАЯ КРОВЬ

В конце марта 1940 года стало очевидно: что-то непременно должно вскоре произойти. Все наши подводные лодки были собраны для боевых патрулирований и пополнены. Все операции и передвижения наших субмарин строго засекретили. Мы не знали, где будем патрулировать, пока не выходили в море.

Макс К. Хортон, командующий подводными силами ВМФ Великобритании, умел с точностью оценивать положение на военном театре и имел большой авторитет среди подводников. Но даже он в то время не мог получить от правительства разрешения ведения неограниченной подводной войны. Мы вздохнули с облегчением, когда нам разрешили топить любые вражеские транспорты. Нейтральным торговым судам разрешалось проходить свободно только после досмотра.

Наши лодки должны были быть сконцентрированы в проливе Скагеррак и у входа в пролив Каттегат, где проходит самый узкий участок между Данией и Швецией, но «Силайон» была направлена вниз от южной оконечности Каттегата к проливам Бельт и Зунд патрулировать вход в Балтийское море. Нам не было известно, собираются ли немцы нападать на Швецию или Норвегию, и нас послали в этот район на тот случай, если они попытаются высадиться на юго-западном берегу Швеции. Ничего не скажешь – почетная миссия, хотя вряд ли это было то, чего мы ожидали.

1 апреля 1940 года третья подводная флотилия, в которую входили все лодки типа «S», отошла от нашей плавучей базы, «Циклопа», такого же старого, как первые подводные лодки, и отправилась в канал Ист-Кост, который надо было охранять. Субмарины других флотилий восточного побережья Англии поступили таким же образом. Обычно наши минные тральщики ограждали побережье, а конвой противника доверяли встречать нам, и мы всегда надеялись на хорошую охоту. Противник из-за этого должен был заботиться об охране своих конвоев.

Около банки Смита «Силайон» впервые встретилась с вражеским кораблем, который шел в полной темноте. Мы находились в наших водах, поэтому корабль мог быть как своим, так и вражеским. Как только мы осветили неизвестный корабль прожектором, в ответ он стал быстро уходить. Неопознанный корабль был небольшим и намного превосходил нашу подводную лодку в скорости, вследствие чего очень быстро исчез. Корабль, очевидно, был минным заградителем. Мы сразу же послали об этом донесение, и вражеские мины были протралены раньше, чем смогли причинить какой-либо вред нашим судам. Утром 7 апреля, пройдя через Северное море и Скагеррак, мы подошли к северной оконечности Дании, мысу Скаген. Никогда не забуду того ясного весеннего воскресенья, когда, лавируя между мелководьем у Нидегенского маяка, я понял, что мы оказались на войне; возможно, в следующий раз пройти через этот канал будет не так просто.

Мы медленно продвигались на юг вдоль западного края канала, в то время как под нашем килем было всего лишь несколько фатомов[8] воды, а в воздухе находился вражеский самолет, патрулирующий этот район.

По другой стороне канала под нейтральными флагами постоянно курсировали торговые суда Балтийских и Скандинавских стран. На север в Норвегию шли большие немецкие танкеры, тяжело нагруженные суда, представляющие для нас легкую мишень, так как их, за исключением противолодочных кораблей, патрулирующих канал, никто не сопровождал. Но были ли они транспортными судами? Для меня транспортом могло быть и пассажирское судно, тот же лайнер с солдатами на верхней палубе. Откуда я мог знать, размещены ли в его трюмах германские солдаты. Проходя по узким проливам через Балтийское море, немцы скрывали свои намерения как от датчан и шведов, так и от нас. Я все еще был связан по рукам и ногам Гаагской конвенцией и, какие бы ни имел подозрения, ничего не мог сделать. Несмотря на нашу обеспокоенность, немецкое вторжение в Норвегию проходило без каких-либо помех. Мне приходилось повиноваться приказам Макса K. Хортона.

Немецкий флот вначале не пользовался каналом, чтобы скрыть свое вторжение. А когда мы достигли южного края Каттегата, им снова пришлось отказаться от прохождения по нему. Мы могли одновременно закрыть только один из выходов из Балтийского моря, поэтому пространство, по которому передвигался противник, всегда оставалось открытым. Оглядываясь теперь назад, я думаю, что много жизней можно было спасти, если бы мы в то время действовали иначе. Несомненно, наше вторжение началось удачно. Через пару дней Берти Пизи одним залпом в Скагерраке отправил на дно судно с 8000 вражеских солдат. Но дальше дела наши пошли не так уж хорошо. Немецкий флот находился южнее нас и не был готов к действиям, имея малые шансы ускользнуть через узкие северные каналы.

Вскоре на юге нас подстерегли новые неприятности. Из-за таяния снегов вода в Балтийском море и Каттегате становилась все более пресной,[9] в результате чего мы становились все «тяжелее». В конце концов нам пришлось, чтобы не утонуть, постоянно продувать балластные цистерны. Мы прибыли в Зунд и заняли нашу боевую позицию, охраняя восточный вход в Балтийское море. Мелководье, спокойное море и постоянное дежурство в воздухе вражеских ВВС, способных заметить нас, – худшие условия для подводного плавания. В целях безопасности той же ночью, войдя в пролив, мы сожгли всю секретную документацию, за исключением нескольких необходимых сигнальных книг. Если бы нас потопили, вражеские водолазы легко смогли бы достать все наши бумаги.

Нам не приходилось скучать. Казалось, все рыболовецкие суда Дании и Швеции собрались в Бельте и Зунде. Днем мы находились в постоянной опасности быть ими протараненными, ночью же, поскольку поднимались на поверхность и через бинокль искали немецкие военные корабли, старались не попасться им на глаза, чтобы они не могли сообщить о нашем присутствии противнику. К счастью, я имел дополнительного офицера, Джорджа Сальта, недавно сдавшего экзамен на командира подлодки, но еще не получившего нового назначения на собственную субмарину. Джордж был веселым парнем, никто не мог предположить, что он выигрывал чемпионат военно-морского флота по сквошу в течение нескольких лет. Его присутствие причинило в итоге много беспокойства в Нортвейсе – штабе подводных лодок, поскольку он попал на лодку прежде, чем мы узнали, куда отправляемся. Шансов на то, что «Силайон» вернется, было немного, а Макс Хортон ни за что не желал терять сразу двух командиров. Джордж не погиб во время нашего плавания, ему суждено было погибнуть чуть позже, на своей подлодке во время средиземноморской кампании.

Тем временем мы мучались ожиданием. При той спокойной погоде и безветрии, вкупе с постоянным дежурством ВВС и фатомом под килем, наши возможности были слишком ограниченны.

Палубы не мылись, и к тому же в коридорах стояли санитарные ведра. На субмарине пользование гальюном дело весьма непростое. Если вы выполнили все операции в правильном порядке, то сливали отходы за борт, если же нарушали порядок, то все отходы выливались на вас. Но даже когда отходы спускали правильно, при этом шли пузыри, и существовала вероятность того, что в тихую погоду вас по ним сможет засечь вражеский самолет. Помню смешной случай, свидетелем которого стал, когда при всплытии на поверхность однажды ночью подводник, выносивший санитарные ведра, поскользнулся и выплеснул их содержимое на моряков, наблюдавших за ним.

Наконец, 11 апреля, спустя четыре дня после того, как вошли в Каттегат, мы встретили немецкий корабль. Теперь ограничения в действиях подлодок, наложенные на нас Черчиллем, были сняты.

Нам приказали с запада перехватить поврежденный линейный корабль «Шеер», торпедированный лодкой «Спеарфиш» и теперь буксируемый на юг. Позиция была крайне неудобная, поскольку пролив в этом районе был очень мелководным. Наша «Силайон» опустилась на перископную глубину (приблизительно восемь фатомов), в то время как под нашем килем осталось не более фатома. Но «Шеер» так и не прошел мимо нас. В тот период германское вторжение в Норвегию главным образом проходило в стороне от нас, и шансов встретить вражеское судно было очень мало. Мы уже почти окончательно отчаялись вступить в войну, когда заметили транспорт. Судно не имело кормового флага, но я смог прочитать название. Мы принялись лихорадочно искать названия немецких военных кораблей и судов в специальной книге, где имелись фотографии и были приведены тактико-технические данные кораблей. «Оттебурга» в этом списке не оказалось. Мы разрешили ему следовать дальше.

Вскоре мы заметили другое судно, шедшее вдалеке от нас, и должны были использовать полный ход, чтобы сблизиться с ним, потому что наша лодка слишком плохо управлялась в мелководном фарватере. Наконец мы подошли ближе. Судно оказалось датским, но из-за быстрого хода нас заметили вражеские корабли, и нам пришлось быстро скрыться в морской пучине.

В тот же день мы заметили мостик другого судна, показавшегося на горизонте, и еще раз приготовились к атаке. Однако снова заметили вражеские противолодочные корабли и сбавили ход. Мы заметили флаг на корме судна, но из-за безветрия не смогли определить его принадлежность, поскольку он висел на флагштоке без всяких признаков жизни. Все, что мы заметили, так это красный цвет. Но такую окраску имели советские, датские и норвежские кормовые флаги. Судно стало медленно уходить из поля нашего зрения. Ситуация с каждой минутой становилась для нас все более угнетающей.

И вдруг, за несколько мгновений до того, как судно должно было скрыться, подул небольшой ветерок. Кормовой флаг на судне развернулся, и мы отчетливо увидели свастику.

С большого, почти 3000 ярдов расстояния мы выпустили две торпеды.

Противолодочные корабли, которые беспокоили нас ранее, недавно скрылись за горизонтом, а вражеские самолеты улетели на север. Это был один из тех редких для субмарины случаев, когда можно было наблюдать за выстрелом. Обычно после пуска торпеды лодка сразу уходит на глубину, чтобы не попасть под вражеский огонь. В нашем положении уйти на глубину было нельзя, и мы могли остаться на перископной глубине.

В нетерпении мы отсчитывали секунды. При 45 узлах торпеде требовалось около двух минут, чтобы поразить цель. Командир минно-торпедной боевой части считал секунды. Прошло две минуты, но немецкое судно продолжало путь.

Ужасное чувство отчаяния переполняло меня; после долгих месяцев ожидания мы получили шанс атаковать и промахнулись.

Внезапно взмыл в небо огромный столб воды. Корма неприятельского судна стала уходить под воду, а нос медленно подниматься. Судно уходило под воду в вертикальном положении, а так как глубина была небольшая, мостик, мачты и труба остались над водой. Команда «Силайон» наблюдала в перископ первую жертву своей атаки.

Действия подводников часто сравниваются со звериной игрой, но подводники не более звери, чем кто-либо еще. Никто не вправе критиковать подводников, если не испытал на себе состояния, когда на него охотятся.

Я помню моториста, который, после того как посмотрел в перископ, с тревогой спросил меня:

– С командой все будет в порядке, сэр?

Я ответил, что, поскольку на море штиль и земля недалеко, они доберутся до берега на своих шлюпках в целости и сохранности. Он был счастлив, получив такой ответ.

Через несколько боевых походов, когда нам действительно пришлось очень трудно и мы торпедировали судно, помню, когда уходили, тот же самый моторист спросил:

– Какая погода наверху, сэр?

– Отличная. Полный штиль, – ответил я.

– О черт! – воскликнул он. – Боюсь, эти ублюдки уйдут.

Мы потопили наше первое судно, но это дало нам немного удовлетворения. Мы получали сообщения, что наши лодки, действующие на севере, в Скагерраке, топят суда направо и налево. Мы же торчали на этом мелководье, напичканном траулерами, в то время как главный театр военных действий был вдалеке от нас. Наступало новолуние, и при таком «освещении» наши действия были крайне ограниченны.

Когда наступила ночь, мы уже на протяжении семнадцати с половиной часов находились под водой. Санитарные ведра были наполнены, мы пережили охоту и атаку. Стало трудно дышать. В штатной ситуации экипаж работает в три вахты, и обычно, если нет рутинной работы, две трети команды всегда отдыхает. Это состояние, когда вахту несет только треть команды, называется «вахтой погружения», и всякий, кто фактически не занят работой, сидит или лежит, чтобы не тратить такой необходимый кислород. Мы находились под водой около суток, поэтому израсходовали почти весь воздух. За последние месяцы мы привыкли к постоянной нехватке кислорода. Мы всплыли, проветрили лодку и зарядили аккумуляторные батареи.

Наконец я получил команду идти на север; это очень облегчило наше положение. Я не представлял себе, что мы могли действовать в новолуние.

Той же ночью ко мне пришел старшина и доложил о нарушителе дисциплины. С нарушителями обычно разбирался первый помощник, и только если того требовали обстоятельства – командир. Но в тот момент мой помощник стоял на вахте, поэтому нарушителя привели ко мне. Нарушения дисциплины на подводных лодках были очень редки. Я помню только один подобный случай на «Силайон» до этого. Однако субмарина, находящаяся на задании, не то место, чтобы придумывать особое наказание. Жизнь на субмарине сама по себе гораздо сложней любого официального наказания.

Добронравные люди, наказывающие за жестокость заключением под стражу, забывают, что для матроса на небольшом корабле камеры, хотя условия в них и намного суровее, чем на суше, не такое уж страшное наказание. К таким наказаниям всегда относились с иронией. Постоянная пища, бесперебойный сон, безопасность, теплое и сухое жилое помещение – всего этого у моряка никогда не было.

И все-таки нарушитель дисциплины был, причем им, к моему удивлению, оказался наш кок. Я спросил старшину, в чем же виноват этот человек, и тот попросил меня посмотреть на его руки. Посмотрев, я увидел, что они очень чистые. Я поглядел на руки старшины и на свои собственные, покрытые грязью. Нарушение кока было очевидным.

Я потребовал объяснений, и кок смущенно ответил, что рук не мыл. Внезапно он что-то вспомнил и сказал:

– О! Я знаю, сэр, почему они такие чистые. Я же катал для команды фрикадельки.

В ту же ночь после того, как луна исчезла, наша самонадеянная атака на скрытое тьмой судно едва не обернулась для нас трагедией. В темноте определить на глаз расстояние очень трудно. Глядя на одно и то же судно, можно посчитать, что оно большое и находится вдалеке или небольшое и идет рядом с вами. Мы подошли почти к самому противолодочному кораблю, когда я понял свою ошибку и прошел незамеченным под его кормой. Урок был выучен. И в следующий раз, атакуя ночью, мы проявляли большую осторожность.

На другой день Каттегат был пуст. И, что привело нас в бешенство, Макс Хортон наконец-то дал нам свободу действий. Мы могли атаковать во вражеских водах любое судно, которое заметим. Для «Силайон» время было потеряно, все ушли на север, и не было видно ни одного судна.

Но рыболовецкие суда тоже исчезли, и впервые с тех пор, как мы пришли в Каттегат, я мог получить небольшой отдых.

В это время я обнаружил очень важную особенность своего организма. В экстремальной ситуации человеческий организм, оказывается, проявляет невиданные способности. Перед лицом опасности все чувства обостряются и организм почти не нуждается в отдыхе. Двадцать минут сна здесь, пятнадцать там – вот и все, что вам необходимо. Вы выходите из кратковременного, но глубокого сна в полной боевой готовности и сохраняете кристально чистый ум. Я уверен, что сон продолжительностью более семи часов не так уж необходим и полезен. Такой сон можно позволить себе только в мирное время и при постоянном режиме. Если же вы позволите себе длительный сон на море, то выйдете из него сонливым и с притупленным сознанием.

Большинство животных засыпают после еды. Слышал, что для людей это вредно, но в нашей жизни это было широко распространено, и я полагаю, для человека естественно спать после еды. Но сон, по моему мнению, должен быть глубоким и коротким. Как только научитесь спать таким образом, будете чувствовать себя после сна бодрым и готовым к любой работе. При мирных условиях на суше военный моряк, прикорнувший за рабочим столом минут на двадцать, достоин порицания.

В то время шумно обсуждался вопрос относительно того, можно ли командиру подводной лодки использовать бензедрин или другой возбуждающий препарат, наподобие тех, которые давали в немецких парашютно-десантных войсках. Идея была привлекательна. Во время длительного боевого патрулирования командир на лодке единственный может принимать решения и руководить всей работой лодки, поэтому, когда подступала усталость, бодрствующий препарат мог продлить его работоспособность. Трудность заключалось в том, что рано или поздно действие его заканчивалось, и человек снова хотел спать, и, ко всему прочему, наступало полное истощение организма, восстановить силы после которого можно было только через месяцы.

Макс К. Хортон не разрешил принимать эти препараты и оказался совершенно прав. Я никогда не слышал о том, чтобы этот вопрос ставили на обсуждение позже. Возможно, эта проблема получила обсуждение лишь потому, что весной и летом 1940 года мы находились в ужасном положении, практически на краю гибели.

Итак, этой же ночью нам приказали возвратиться, и, к счастью, мы шли на север.

Так как наш путь пролегал через узкие каналы, ночью мы всплыли и шли в надводном положении, и надо же такому случиться, что забарахлил наш главный мотор. Старший механик и его команда пытались устранить неполадки. Один из двигателей вышел из строя, и на оставшийся приходилась двойная нагрузка. Наша маневренность в результате этого была отчасти утрачена. Наступило 13 апреля 1940 года. Внезапно нас осветило несколько прожекторов. Неподалеку, прямо по курсу, мы увидели выстроившиеся в строй фронта восемь противолодочных кораблей, перегородивших канал. Мы должны были срочно погрузиться, поскольку они неслись к нам, и застыть на дне, чтобы не дать себя засечь. Это означало отключить гирокомпас и остаться с магнитным компасом, который не исключал ошибок. Размагничивающее устройство было в то время еще несовершенно, и, размагнитив корпус, чтобы защититься от магнитных мин, мы размагнитили и наш магнитный компас, который стал работать неточно.

Экипаж обернул гаечные ключи тряпками, чтобы при работе не создавать шума и не дать себя обнаружить. Мы медленно повернули назад, слушая по гидроакустической станции наших противников, и, хотя один корабль прошел прямо над нами, нас не заметили.

Слышать шум винтов проходящего над вами судна очень неприятно. Оператор гидроакустической станции, который может услышать эти звуки на более дальнем расстоянии, сообщает о движении «охотника». Но когда тот подходит близко, вы можете слышать его и без гидрофонов. Если он проходит над вами наверху, это означает, что глубинные бомбы, возможно, были сброшены, и вам осталось жить считаные секунды. Вам остается молиться о том, чтобы они оказались установлены на неправильную глубину. В мелководном фарватере Каттегата нельзя скрыться на глубине. К тому же ваша глубина известна противнику.

Нечего было надеяться и на то, чтобы попытаться пройти мимо противолодочных кораблей незамеченными в подводном положении с неисправным двигателем и на одном винте. Мы должны были выйти в более глубокие водные просторы. Вражеские суда стали постепенно отдаляться, но вскоре появились снова. Эти часы были для нас самыми беспокойными. Рано или поздно мы должны были всплыть для зарядки аккумуляторной батареи. Вскоре должен был наступить день, а запас электроэнергии заканчивался.

Шумы кораблей противника становились все слабее и вскоре стихли. Мы все еще видели патруль, перекрывший канал. Не было никакой надежды миновать их строй ночью. Нельзя было также предположить, что на следующую ночь их там не будет. Они знали, что мы находимся южнее и должны снова попытаться прорваться.

Но глубоководный канал не был единственным выходом. Через него можно было пройти как в погруженном положении, так и в надводном. Глубокую часть канала охраняли немцы, мы же решили попытаться пройти через мели Коббер-Грунда на датской стороне.

Ожидали они от нас такого отчаянного шага? У нас не осталось бы шансов на спасение, если бы они засекли нас. Но выбора не было. К следующей ночи наша батарея почти совсем разрядится, а луна будет светить еще ярче.

«Силайон» двинулась поперек песчаной отмели на одном винте и с сомнительным компасом. Мы вышли до рассвета, оставляя противника с запада. Противолодочные суда постепенно исчезли из нашего поля зрения, только теперь мы видели свет их прожекторов, направленных на канал. Мы не заряжали батареи, поскольку должны были идти на максимальной скорости. Но наконец из машинного отделения раздался долгожданный и радостный голос старшего механика, который сообщил нам по переговорной трубе, что они починили двигатель. Теперь мы могли позволить себе зарядить батареи, которые были нам необходимы на следующий день.

Когда закончился день 13 апреля, мы снова ушли под воду, и перед нами было открытое море. Идти через узкий канал было делом нелегким, но мы все же справились со своей задачей.

Мы все еще замечали множество противолодочных кораблей, но впереди нас лежало открытое глубокое море. Сначала мы заметили группу из восьми кораблей, возможно, тех же самых, которые мы встретили ранее. Мы ушли на большую глубину, чтобы пройти мимо них. Один из кораблей, очевидно, услышал шумы и пошел на сближение с нами. Мы прекратили всякую работу и стали ждать действий противника. Хотя и знали, как следует поступать в такой ситуации, но не имели опыта, чтобы проверить приемы на практике. Мы располагали хорошей для своего времени подводной лодкой и обученным экипажем. Нам нужна была только практика. Позднее положение изменилось, мы набрались опыта, нести службу стало легче, но не хватало ощущения новизны.

Мы избавились от преследования и пошли на север, но вскоре на нашем пути стала еще одна группа немецких кораблей. В этот раз их было три. Они все еще прилежно бомбили воображаемого противника в то время, когда мы обходили их стороной, предоставив им играть в свою игру. Они не были единственными кораблями, которые бомбили в Скагерраке. Немцы постоянно сбрасывали противолодочные бомбы, и их рев можно было слышать даже на большом расстоянии. Звук специфическим образом распространяется в воде. Отдаленный взрыв может показаться настолько близким, что вы воображаете, будто попали в вашу лодку.

Приблизительно в то же время нашим флотом была потоплена немецкая подводная лодка, но часть экипажа выбралась на поверхность. Они утверждали, что их бомбили за день или два до этого, и даже указали время. Расследование показало, что в это время действительно происходила атака глубинными бомбами, но достаточно далеко от места нахождения немецкой лодки. Таким образом, получилось, что немецкая субмарина, приняв разрывы глубинных бомб, происходившие вдалеке от нее, за взрывы в непосредственной близости, всплыла.

Страны «Оси», борясь с подводными лодками противника, использовали такую тактику: постоянно сбрасывали глубинные бомбы, иногда просто для того, чтобы напугать неприятеля. Шум на расстоянии мало чем отличается от рева разъяренного льва и часто приводит в оцепенение. Когда глубинная бомба взрывается в непосредственной близости, разрыв производит очень сильный шум, но реальное испытание наступает, когда лодку начинает качать, гаснет освещение, осыпается краска и т. д. Среди широкого выбора оборудования, которое позже мы имели на американских подводных лодках, было устройство, определяющее координаты разорвавшейся неподалеку от вас глубинной бомбы.

Я так и не понял, зачем нужно знать, на какой глубине произошел взрыв, ведь гораздо интереснее знать, где взорвется следующая бомба. Это было сложное оборудование с кучей всяких проводов и разноцветных лампочек, точно на рождественской елке. Я знал только одного командира, который научился управлять этим сложным оборудованием. Когда я спросил, как же действует устройство, он ответил, что во время одного из взрывов лампочки замигали как бешеные и вдруг одна из них взорвалась, напугав нас больше, чем взрыв глубинной бомбы.

Я лично считал это оборудование бесполезным, но каждый командир питает слабость к каким-нибудь безделушкам, без которых, как он считает, не выживет в войне. Я также не был исключением и, как любой моряк, трепетно относился к суевериям. Всегда считал, что, если вам жизненно необходима та или иная вещь, всегда берите ее с собой. Именно поэтому я с пониманием относился к тем командирам, которые пользовались этим оборудованием и считали его необходимым.

Грохот глубинных бомб был настолько част в Скагерраке, что, казалось, ни на минуту не прекращался. Иногда действительно кого-то бомбили, но в большинстве случаев бомбили просто для устрашения.

«Ансон»

По сравнению с Каттегатом Скагеррак оказался очень безопасным местом. Наконец мы имели под килем достаточную глубину и жаждали крови. Но пока шли домой, нам так никто и не попался.

Странно то, что мы были ближе всего к тому, чтобы нас потопили почти у самых Британских островов, а не где-то вдали от родины. Мы шли в надводном положении днем, потому что были в своих водах и из-за плохой видимости не хотели терять времени, блуждая под водой. Находясь в своих водах, мы чувствовали себя в безопасности, считая, что небо уже очистили от противника наши самолеты. Облачность была низкая, но я заметил в облаках самолет, который принял за наш «ансон». Мы дали опознавательный сигнал, чтобы показать, что мы англичане, но на всякий случай погрузились. Как оказалось, поступили очень разумно, поскольку сразу же после погружения услышали грохот рвущихся бомб, которые только благодаря нашей предусмотрительности нас не задели.

На каждом корабле, на котором я служил, всегда был человек, постоянно дающий повод посмеяться над собой. Был такой и на «Силайон». Он-то и стал единственным пострадавшим при этом налете. Поддон стоял под гидравлическим компрессором, наполненным маслом. Поврежденный взрывом механизм облил его маслом. Интересно узнать, что сказал бы летчик, если бы ему сообщили, что чего он добился, так это рассмешил нашу команду.

Когда мы наконец достигли Гарвича, единственным человеком, который был очень счастлив, оказался Джордж Сальт, который, когда мы проходили Каттегат, узнал, что стал отцом – у него родилась дочь. Мы были единственной лодкой, пришедшей в порт, но не слишком важными, чтобы нас приветствовали. Поэтому я был очень удивлен потрясающим приемом Рукерса. Он разрешил Марджори встречать нас, и она сказала мне, что четырьмя днями ранее Рукерс позвонил ей и сказал:

– Все в порядке, Марджори. Все в порядке. Мы получили известие от него.

Она конечно же не знала, где мы находимся и что с нами происходит. Вообще же, как я понял, наши шансы вернуться из Каттегата никто всерьез ни принимал.

Другие не были столь удачливы. У наших субмарин тогда наконец появилась возможность наказать противника, но за это приходилось дорого платить. Третья флотилия потеряла более чем половину своих подводных лодок. Другим флотилиям также пришлось нелегко.

Хотя позже я и воевал на субмаринах различных классов, это случилось после того, как ход войны изменился и наши потери стали меньше. В начале войны они были очень велики. Командующие соединениями беспокоились за свои экипажи едва ли не больше, чем сами эти экипажи опасались за свою жизнь. Эти же чувства испытывали их жены и матери. Война всегда сильнее всего отражается на женщинах.

Несмотря на значительный успех наших подводных лодок, норвежское вторжение прошло для немцев очень удачно. Целей в Скагерраке стало меньше, а дни длиннее. В Каттегат нас больше не посылали. Там остались только тральщики. Вскоре Скагеррак вышел из сферы нашего патрулирования. С наступлением коротких ночей наши действия в тех районах стали не эффективны. Лодки отозвали, чтобы задействовать их ближе к Атлантическому побережью Норвегии. В следующий раз «Силайон» вместе с «Санфиш» (капитан-лейтенант Джек Слогтер, кавалер ордена «За боевые заслуги») по приказу Макса Хортона послали в разведку к берегам Южной Норвегии.

«Санфиш» и «Силайон» снова появились в Скагерраке в конце апреля. В то время года ночи были не такие длинные и прикрытием служили сомнительным. Но чтобы зарядить батареи, всплыть нам было необходимо, и в темное время суток мы всплыли. Воздушное патрулирование противника усилилось, и нам чаще приходилось погружаться. К счастью, видимость была хорошей, и обычно мы замечали противника намного раньше, чем он обнаруживал нас. Если вражеские самолеты пикировали на нас или разворачивались для бомбежки, мы немедленно уходили под воду. Это было тяжелым испытанием, но, так или иначе, у нас со временем развилось шестое чувство, с помощью которого мы узнавали о приближении самолета. Из-за частого воздушного патрулирования и курсирования противолодочных кораблей нам потребовалось очень много времени, чтобы добраться до края Скагеррака, и, когда мы добрались до него, было трудно найти корабли. Мы произвели только одну атаку, и, хотя торпеда попала в цель, судно не утонуло, скорее всего, повреждение оказалось незначительным. Фактически наши действия были до того ограничены действиями вражеского дозора, что у нас постоянно не хватало кислорода и мощностей батарей, поэтому наши шансы на успех в охоте были практически равны нулю. «Сил» сумела проникнуть в Каттегат. Но когда на лодке закончился воздух, ей пришлось всплыть и сдаться неприятелю. Война есть война.[10]

По прибытии на базу я отправился в Нортвейс (штаб подводных сил ВМФ Великобритании), чтобы отчитаться о выполнении задания. Сообщил, что поход был сложным, но сделано все возможное. Макс Хортон потребовал от меня полный отчет о походе, и я подготовил доклад, упустив лишь описание одного дня.

Но с таким опытным человеком, как Макс Хортон, хитрость не прошла. В конце моего выступления он сказал:

– Ну ладно, все хорошо, а как насчет четверга?

Пришлось признаться, что в тот день мы ушли из опасной зоны, легли на дно и выспались. Даже командиру подводной лодки требуется выспаться, что я тогда и сделал. Но я не был уверен, что для Макса, великого командира Первой мировой войны, это послужит оправданием.

К моему удивлению, он улыбнулся и сказал: – Вот и правильно, я сам всегда так делал. Во время следующего похода у нас хватало времени, чтобы отдохнуть. Боевые позиции наших подводных лодок были проложены поперек Северного моря, прикрывая дюнкеркскую эвакуацию. Мы видели пожары, происходившие на берегу, но не совсем понимали, что там происходит. Было разумно предположить, что немецкие корабли выйдут, чтобы помешать эвакуации, но они предпочли укрыться в гаванях. Мы смотрели на их робость со смешанным чувством. Мы конечно же хотели, чтобы эвакуация прошла успешно, но разгрома немецкого флота наши подводники желали еще сильнее.

Глава 7

МОЙ САМЫЙ НЕУДАЧНЫЙ БОЕВОЙ ПОХОД

В июне 1940 года «Силайон» направили в пролив Скагеррак в разведку. Наши субмарины вышли в боевой готовности, но враг не должен был этого осознать; мы хотели, чтобы он ослабил свою противолодочную готовность, и планировали воспользоваться этим. «Силайон» снова оказалась подопытным кроликом.

Не успели мы с трудом протиснуться сквозь минные поля, которые были выставлены у входа в Скагеррак, как стало очевидно, что и воздушные, и морские дозоры немцев не дремлют. В час ночи – самое темное время суток – мы видели танкер с семью эскортными кораблями. И мачты, и капитанские мостики четко вырисовывались на фоне северного неба. Мы не могли их торпедировать, поскольку находились на большом удалении.

Противолодочные корабли лавировали взад-вперед; редко когда в небе не виднелся самолет; едва удавалось подняться, чтобы зарядить батареи и освежить воздух, которым мы дышали. С трудом пережили мы третий день, за двадцать четыре часа пройдя всего лишь 40 миль, причем оказались обреченными на тактику ухода от дозора: аккумуляторные батареи просто не могли подзарядить в данных условиях.

Речь больше не шла о нашей способности к действию, вопрос стоял лишь о том, сможем ли мы выбраться из западни живыми. Мы повернули обратно. Уже не возникало вопросов о ночных и дневных процедурах, мы всплывали тогда, когда позволяли условия. Днем 30 июня измученная и почти не способная к действию субмарина выскользнула из Скагеррака почти в надводном положении.

Едва выбравшись, мы доложили обстановку и получили приказ патрулировать возле Ставангера. Это было лучше, но ненамного. После Дюнкерка считалось, что флот вторжения формируется в Ставангере. Разведывательная авиация не смогла бы действовать в небе Норвегии, поэтому субмарины оставались единственным средством разведки, причем действовали они весьма рискованно – в условиях белых ночей. Максимальный срок пребывания у Ставангера равнялся четырем дням; лодки дежурили по очереди, а затем уходили отдыхать и заправляться.

3 июля «Силайон» патрулировала у берегов Ставангера. День выдался странным – море изменилось от зеркального спокойствия до ослепляющего шторма с ливнем, при котором действие перископа сужалось до нескольких ярдов. Когда один из этих штормов наконец утих, мы увидели направляющийся на юг конвой из шести транспортов с эскортом из семи катеров. В штормовых условиях они уже почти миновали нас, но тут мы бросились вперед, несмотря на низко патрулирующий над нами гидросамолет противника.

Нам не удавалось подойти близко, но все-таки мы сумели подобраться в пределах досягаемости действия торпед и приготовились открыть огонь. Это случилось как раз в радиусе действия «дорнье» (самолет ВВС Германии). Едва я отдал приказ стрелять, как увидел отрезвляющую картину: сначала его нос, затем крылья и, наконец, хвост – и всего в нескольких футах над нашим перископом.

Самолет, конечно, не мог не видеть следы торпед. И прежде чем перископ нырнул вместе с лодкой, я успел заметить, что конвой изменил курс, уходя в сторону от нас, в то время как эскорт повернул к нам.

Мы быстро ушли на глубину, развернувшись так, чтобы было удобнее стрелять.

«Дорнье» промахнулся, но ему не потребовалось много времени, чтобы вновь оказаться над нами. На сей раз он сбросил бомбы, и они взорвались под нами, почти вытолкнув лодку на поверхность. Хьюго Ньютон, мой первый помощник, делал все, что было в его силах, но лодка, выйдя из-под контроля, будто летела вверх, и мы уже слышали, как открыли артиллерийский огонь эскортируемые корабли.

«Дорнье»

Если бы мы выскочили на поверхность, нам тут же пришел бы конец – и поначалу казалось, что ничто не сможет остановить наше движение вверх. Однако Хьюго все-таки удалось взять управление лодкой под контроль, и в следующую минуту мы уже начали погружаться, хотя чрезвычайно тяжело и медленно. Мы двигались на большой скорости, пытаясь вырваться из-под патруля немецких кораблей ПВО, и при этом создавали такой шум, что противник, вероятно, слышал нас даже без чувствительных гидрофонов.

Глубинные бомбы падали в нашу сторону без остановки; все лампы лопнули; стрелки на измерительных приборах зашкалили; пробка с потолка и краска с обшивки сыпалась дождем – так сотрясался корпус от близких взрывов.

Мы включили аварийное освещение и эхолот, обычно выключенный и защищенный от давления, возникающего при взрывах. В темноте мы погрузились слишком глубоко – гораздо ниже рабочей глубины. Биддискомб и Дензи, рулевой и второй рулевой, буквально сражались с горизонтальными рулями, приводя их в положение на всплытие вручную. Воздух из трубопроводов свистел, когда мы открывали главные балластные цистерны; глубинные бомбы взрывались, все вокруг превратилось в сплошной ад и полную темноту, за исключением тонких качающихся бликов – там, где мрак пронизывал аварийный свет.

Наконец нос лодки стал понемногу подниматься, погружение прекратилось; мы продували главные балластные цистерны – враг не заметил пузырей воздуха, поскольку поверхность моря кипела от взрывов глубинных бомб. Мы удержали лодку на глубине вовремя – спустись мы еще немного, и корпус мог бы не выдержать и разломиться. Действительно, был случай, когда лодка «Санфиш», аналогичная нашей, вышла из подобной передряги со сломанными шпангоутами. Экипаж работал в условиях почти полной темноты, лодка металась под водой, словно раненый кит, а наш первый помощник изо всех сил старался усмирить ее и заставить слушаться. Противник прекратил на нас атаку и притаился. Наступила странная тишина, нарушаемая лишь скрипом корпуса, протестующего против навалившегося на него давления, но вот опять раздались взрывы глубинных бомб, к счастью, на этот раз уже дальше, да и лодка уже находилась под контролем экипажа.

После того как прекратилась бомбежка, которая вывела нас из равновесия и лишила управления лодкой и вопреки которой я не обращал внимания на мины заграждения, непосредственная опасность миновала и, как только лодка начала слушаться рулевых, мины снова приобрели обычную значимость. Следующей задачей была необходимость уйти от преследования. Мы проанализировали ситуацию. Гидролокатор, наши обычные «уши», вышел из строя. Свифт, старшина-акустик, славившийся невозмутимым нравом, переключился на ремонт своей аппаратуры. Эти панели, хотя и считались устаревшими и неэффективными, все-таки справедливо были признаны полезными во время строительства лодки шесть лет тому назад. Наконец Хьюго удалось удифференцировать лодку.

Охотники потеряли нас, хоть на некоторое время, в шуме собственных глубинных бомб. Римингтон, электрик, уже наладил кое-какое освещение, и мы смогли сконцентрироваться на возможных способах отрыва от преследования. Имея лишь один рабочий гидрофон, было достаточно трудно точно определить, кто и где за нами охотится, работа очень походила на игру угадайку, но фортуна нам явно благоволила, и взрывы глубинных бомб становились все реже и отдалялись. Я сообщил экипажу, что над нами находится девять противолодочных кораблей, каждый из которых несет по десятку глубинных бомб; мы имели возможность развлекаться, считая, сколько их еще осталось в наличии. Мнения разделились, и разговор в рубке перешел на другую тему.

Возникла оживленная дискуссия по поводу эффективности недавно введенного комендантского часа на спортивных сооружениях в Брайтон-Бич. Я так никогда и не смог полностью привыкнуть к способности британского подводника абстрагироваться от реальных условий. Конечно, и юмор, и характер беседы не всегда соответствовали стандартам светских гостиных, однако любое напряжение ловко снималось какой-нибудь шуткой или анекдотом, и смех никогда нельзя было назвать нервным.

Наши враги, очевидно, уже отправились охотиться на диких гусей, так как мы не могли поймать ни звука, поэтому пришлось вернуться на глубину, подходящую для наблюдений в перископ. Охота продолжалась меньше двух часов. Ничего, кроме дыма на горизонте, видно не было. Я осторожно поднял перископ, чтобы улучшить обзор. К нам шел танкер, причем без сопровождения. Сейчас козырные карты оказались в наших руках.

Сарл и его помощники начали спешно готовить торпедные аппараты. Мы не могли рисковать и сделать это раньше, пока за нами охотились, опасаясь, что тяжелая торпеда выйдет из-под контроля, пока лодку швыряло от обстрела. Оставалась минута-другая, когда торпедный расчет наконец доложил о готовности. Сейчас танкер пройдет примерно в тысяче ярдов от нас – легкая для поражения цель.

И тут, второй раз за этот день, удача отвернулась от нас. Начался сильнейший дождь. Видимость моментально сократилась до нескольких ярдов, и ни о какой атаке уже не могло быть речи. Мы повернули на параллельный курс и всплыли, чтобы начать преследование. Когда дождь прекратился, танкера уже и след простыл.

Спустя некоторое время я узнал, что через час или около того Билл Кинг на «Снаппер», следующей за нами в завесе субмарине, испытал абсолютно то же самое. Но Биллу больше повезло с конвоем, который мы атаковали. Пока корабли эскорта занимались нами, он сумел приблизиться на надежное расстояние. Наверняка именно поэтому наши преследователи ретировались так поспешно; они почувствовали, что лучше будет выяснить, что же «Снаппер» оставила от их конвоя.

Хотя охота прекратилась, воздушные патрули все еще действовали. Нам удалось всплыть и вдохнуть жизнь в нашу аккумуляторную батарею, однако ночью, в 2.45, пришлось погружаться, и довести до конца процесс зарядки мы так и не смогли. На следующий день ничего более выдающегося, чем постоянные патрули, не случилось, однако не оставалось сомнений в том, что костер разведен и горит.

На следующий день нас должен был сменить «Шарк», и я решил предупредить его командира, чтобы тот держал ухо востро. Это означало, что сначала надо связаться с базой, поскольку только Рагби мог передать сообщение погруженной лодке. Небо висело над морем низко, закрытое тяжелыми, темными облаками, однако самолетов нигде видно не было. Единственным объяснением этому могло служить то, что они скрыты облаками, но нам все равно требовалось всплыть, чтобы зарядить батареи и передать сообщение на «Шарк». Рисковать было необходимо.

Мы поднялись на поверхность, чтобы отдраить люк боевой рубки, и, как только она показалась над водой, я поднялся на рубку. И тут же увидел над головой самолет: он выскочил из-за облака прямо на нас. Я включил сирену, задраил люк, и мы погрузились. Рядом с нами разорвались две глубинные бомбы. Вертикальный и горизонтальные рули и гирокомпас были выведены из строя, некоторые из ламп погасли, и отвалилось еще некоторое количество пробки. На этот раз кораблей на поверхности не было, и мы привели все в порядок, вернув на рабочую глубину. А вскоре после полуночи я решил совершить еще одну попытку зарядки батареи. В любом случае мы должны были предупредить «Шарк» об опасности. Небо оставалось черным, все происходящее за облаками было скрыто от глаз. До тех пор пока мы не зарядим аккумуляторную батарею, мы бессильны, так как не сможем погрузиться и будем вынуждены передвигаться по поверхности моря.

Еще раз наша боевая рубка показалась из воды. На этот раз я едва успел открыть люк, как услышал рев: из-за облака выскочил бомбардировщик «хейнкель», да так близко, что даже не успел сбросить бомбу. Я быстро захлопнул люк, и мы вновь погрузились. Когда полетели глубинные бомбы, мы уже оказались и на глубине, и в другом месте – так что они не смогли нанести нам никакого вреда.

Теперь предстояло тщательно обдумать положение вещей. Воздух внутри лодки уже никуда не годился: мы начинали задыхаться. Это происходит всякий раз, когда концентрация углекислого газа превышает определенную норму. Мы совершили две попытки всплыть, но за все это время боевая рубка оставалась открытой всего лишь несколько секунд, так что свежий воздух не успел проникнуть в лодку. Батарея уже практически разряжена: еще одно срочное погружение, и ей придет конец. Враг знает наше положение; мы не можем уйти под водой, равно как не в состоянии и всплыть. Единственным выходом было погрузиться, оставаться на месте и ждать, пока врагу не надоест охотиться за нами. Мы выбрали нужную глубину, остановили электродвигатели, выключили практически все электроприборы и приготовились выжидать.

Время от времени мы меняли патроны с натриевой известью, расставленные по всей подводной лодке. Предполагалось, что они должны поглощать углекислый газ. Патроны это делали, но без должного кондиционирования воздуха, поэтому процесс шел лишь частично. Мы продолжали получать регулярные сигналы с базы, а время от времени и всплывали на перископную глубину, чтобы посмотреть, что делается на поверхности, но тут же обнаруживали охотника. Мы решили обратить неприятности себе на пользу, и все, кроме командира и акустика, улеглись, чтобы экономить воздух. Тянулись часы, у всех разболелась голова, спать оказалось невозможно, собственное тело казалось холодным и словно вылепленным из глины. Раньше я всегда считал, что, если люди оказываются закрытыми в субмарине, в которой на исходе воздух, они должны впасть в подобие ступора, задремать и больше не проснуться. Оказалось, однако, что это вовсе не так: спать невозможно. Принесли холодную еду и сок лайма, но и еда никого не заинтересовала.

Через некоторое время мы запеленговали вражеское сообщение и поняли, что к нам движется корабль. Он пройдет совсем близко. В батарее еще оставалось достаточно силы, чтобы развернуть лодку, но о том, чтобы перехватить корабль, не могло быть и речи. Мы поднялись на перископную глубину; торпедисты проверили готовность торпедного аппарата, и мы стали ждать. Дышать стало еще труднее, уже не оставалось сомнения, что воздух практически на исходе, но делать было нечего: повсюду виднелись противолодочные корабли. Сейчас они несколько отдалились от нас, но все равно оставались слишком близко, чтобы мы смогли уйти по поверхности. И я решил воспользоваться нашим небольшим запасом кислорода.

Когда опыт длительных погружений показал, что главной проблемой является воздух, на помощь призвали медиков. Они обеспечили нас абсорбентом углекислого газа, но заявили, что нет необходимости запасаться кислородом, потому что его на субмарине и так хватит на такое время, на которое мы не сможем обеспечить себя абсорбентом. Я знал, что по крайней мере одна немецкая подлодка наверняка носила запас кислорода уже в Первую мировую войну. А также еще во время учебы слышал какую-то запутанную историю о том, что будто бы одна сдавшаяся подлодка, на которой не осталось воздуха для создания высокого давления, открыла цистерны, соединив кислородные баллоны, имевшиеся на борту. Хотя я и верил специалистам, но все равно чувствовал, что вряд ли немцы таскали за собой кислород просто так, поскольку на субмарине и место, и затраты на хранение чего бы то ни было слишком ценны. На всякий случай все-таки захватил в этот поход несколько баллонов с кислородом и предохранительный редуктор.

К этому времени всем стало совсем плохо, так что навредить было трудно. Одолевали сомнения в том, что мы сможем изобразить хоть какое-то подобие атаки, если упомянутый корабль и в самом деле пройдет мимо нас. Клапаны на баллонах открыли, и кислород с негромким свистом начал наполнять уже почти безжизненную лодку. Все разговоры давно прекратились, за исключением изредка отдаваемых приказов. Когда задыхаешься, говорить трудно. С течением времени некоторые сказали, что чувствуют себя лучше. Я понимал, что это самообман, но, когда умираешь, приятно думать, что чувствуешь себя лучше.

Корабль, который мы так долго ждали, так и не прошел мимо нас; наверное, это было хорошо, но тогда все мы испытали разочарование. Вновь опустились в глубину и затихли. Кислород закончился; час тянулся за часом; головная боль усиливалась. На вторые сутки перед полночью небо наконец прояснилось. Люди встали к своим постам, был дан воздух высокого давления в балластные цистерны, и я вновь начал протискиваться сквозь боевую рубку, когда всплыли. На этот раз опасности не наблюдалось. И тут мне стало плохо. Я свесился с мостика, и меня стошнило. Конечно, поскольку я не ел около тридцати часов, почти ничего не получилось, но, во всяком случае, мне стало лучше. Вахтенные тоже вылезли на воздух, и с ними произошло абсолютно то же самое.

В самой лодке пытались запустить дизели, однако они ожили лишь после того, как некоторое время проработали вентиляторы. Машины оказались куда более чувствительными к качеству воздуха, чем люди.

Спустя некоторое время медицинские исследования показали, что в подобных случаях кислород совершенно необходим, так что моя осторожная обывательская философия принесла свои плоды.

Я сказал, что все вокруг было тихо и спокойно, однако на горизонте, по направлению к берегу, что-то происходило. Наступили сумерки, самое темное время суток в этих широтах, но все равно мы хорошо видели трассирующие пули и вспышки. Мы вновь попытались передать свой сигнал на «Шарк». Но, как оказалось, было уже слишком поздно: мы видели последний бой, который вела эта субмарина. Охотники погнались за другой лисой, и наши товарищи погибли, пока мы лежали на дне полуживые и неподвижные, не в состоянии прийти им на помощь.

Для того чтобы прошла наша головная боль, потребовалось три или четыре часа. После того, как все стало на свои места, мы миновали берег, и я спустился вниз, испытывая состояние полнейшей подавленности: «Салмон» не подавала сигналов, «Шарк» погибла – две из четырех субмарин, составлявших нашу дивизию до войны. Война шла вяло, и находиться в патруле было очень одиноко; казалось, ход войны зависит лично от меня, а я упустил конвой и чуть не потерял свою лодку. Я чувствовал, что подвел свой экипаж.

Так я пробирался по субмарине, где прямо на палубе спали мои товарищи, укрывшись от брызг непромокаемыми накидками, и постепенно атмосфера этого безмятежного отдыха передалась от них ко мне. Было ясно, что завтра без сомнений и лишних рассуждений они приступят к своей службе и что с таким личным составом, каким мне выпала честь командовать, мы не можем оказаться побежденными. Моя депрессия отступила.

Через два дня, возле Обрестада, мы вновь вступили в бой, из которого вышли победителями.

Наши неприятности имели забавное продолжение. По инструкции по воскресеньям все еще полагалась обязательная церковная служба. Но и помимо инструкций я считал, что люди, живущие на субмарине, нуждаются, кроме физического комфорта, в покое душевном. Поэтому каждое воскресенье я проводил небольшую мессу, которая, однако, не пользовалась популярностью, поскольку входила в противоречие с драгоценным сном. В прошлое воскресенье рулевой доложил, что экипаж собрался на мессу, но куда-то запропастился молитвенник. Наш единственный молитвенник. Книга была собственностью адмиралтейства, и я догадался, почему она пропала. Чувствуя себя страшно усталым, я отменил мессу.

В следующее воскресенье рулевой без всяких предварительных инструкций доложил, что экипаж готов к молитве. На мой вопрос об отсутствующем молитвеннике он ответил, что книга найдена. Ее действительно тут же принесли, несколько утратившую внешний лоск от пребывания в трюме. Прошлый раз мы пропустили молитву, и неделя выдалась крайне тяжелой и неудачной – это явно был плохой знак. И больше никогда, ни на «Силайон», ни на «Сафари», мы не пропускали воскресную службу. Нельзя испытывать судьбу.

Думаю, что большинство подводников были очень суеверными, особенно первое время. Многие из нас имели особую одежду, какие-то талисманы, без которых никогда не вышли бы в боевое патрулирование. А во время этого похода я привнес новый фетиш.

30 июня, день нашего выхода из пролива Скагеррак, стало датой объявления о повышении в звании командиров. Это продвижение по службе, от которого во многом зависела карьера, было выборочным и проходило на конкурсной основе, поэтому для заинтересованных лиц, каким являлся и я, день этот представлял собой огромную важность и был исполнен волнений. Для меня же он означал переход в ранг командера,[11] что позволяло носить на фуражке медную кокарду. Но в тот конкретный день 30 июня никакие даты не казались мне важными: когда все внимание сосредоточено на ежеминутном выживании, ни карьера, ни продвижение по службе никого не волнуют. Именно в тот день нам пришлось ретироваться без погружения. Однако мимо других эта дата явно не прошла. Кларк, офицер по личному составу, явился на мостик с ракетой, а с ним лейтенант Мэрриотт, несущий в руках мою морскую фуражку, козырек которой был украшен сделанными из меди дубовыми листьями. Явился и подарок в виде медного подноса, также исполненного в форме уставной морской фуражки. Так что мои товарищи предвосхитили выбор палаты лордов.

Фуражка с дубовыми листьями сопровождала меня в каждом из последующих патрулей, а когда через три года я покидал «Сафари», товарищи попросили меня оставить ее на лодке. Именно эти талисманы – фуражка и игрушечная собачка, подаренная мне матерью, – были со мной во всех боевых походах; а еще молитвенник, который мать дала мне после этого похода.

Вообще надо сказать, что я возлагал свои надежды на целый арсенал талисманов: так, например, на шее у меня всегда висела цепочка с причастия моей жены, а на ней – англиканский святой Кристофер и католическое святое сердце. Каждому ведь хочется вернуться домой с победой.

Глава 8

СТОЛКНОВЕНИЕ

27 июля 1940 года «Силайон» вышла из Розита в свой восьмой боевой поход. Погода стояла великолепная – весьма подходящая для прогулок на яхте, – как и на протяжении всего этого столь ужасного для наших субмарин лета. Пока мы продирались сквозь наши минные поля в Северном море, северное сияние демонстрировало нашим взорам самые роскошные картины. Весь небосклон казался задрапированным огромным занавесом всех возможных цветов и оттенков, от розового до пурпурного, с искрами золота. Этот занавес качался и переливался по небу в бесконечном взволнованном движении.

Почему-то так случилось, что весь ужас того мрачного лета, стоившего нам половины флотилии, оказался забытым. Прозрачное море, без единой волны, чтобы спрятать нас от врагов, летающих в небе; безоблачное небо, так редко темневшее в тех северных широтах, чтобы послать нам спасительный щит невидимости, которого мы дожидались, чтобы зарядить батареи; непреходящая тревога о том, когда мы сможем подняться, чтобы пополнить запасы сжатого воздуха и провентилировать лодку – ведь люди дышали шумно, словно собаки, высунувшие языки, задыхаясь от углекислого газа и испарений; заунывно повторяющиеся призывы базы, взывавшие то к одной, то к другой лодке флотилии с призывом сообщить свои координаты, – верный признак того, что еще с одной из субмарин потеряна связь. Все эти трудности и неприятности сейчас выглядят как далекие и нереальные воспоминания. Ярким пятном в памяти остается красота норвежского берега тем летом. Возможно, природа, выставившая против наших подлодок все свои карты, решила вознаградить нас именно таким способом. А может быть, так казалось именно мне и именно тогда – в то время, которое я ни за что не хотел бы пережить вновь.

Оглядываясь назад, я вижу, что поистине наслаждался морской подводной войной, как полагалось профессиональному вояке; в Средиземном море получил столько волнений и напряжения от большой охоты, сколько за огромные деньги не смог бы купить ни один миллионер.

Но для командира субмарины то лето 1940 года стало поистине кошмарным адом; мне кажется, что только двое из командиров наших передовых лодок, прошедших через то лето, сумели полностью восстановиться. Не буду говорить от имени Билла Кинга, но мне кажется, что он, как и я, уже никогда не стал тем командиром, каким мог бы стать. Некоторое время спустя, в Средиземном море, где условия для субмарин выглядели сравнительно комфортными, меня неоднократно критиковали за то, что дерзко всплывал среди бела дня в опасных водах, чтобы проветрить лодку. Я знаю, зачастую необходимости в этом не было, но я уже не мог подавить в себе глупую тревогу, что нас может застать врасплох недостаток воздуха. Тревога эта родилась именно у берегов Норвегии, когда основной заботой командира были не мины, не авиационные бомбы, не глубинные бомбы, не навигационные опасности, а воздух, которым дышат его люди.

Мы еще раз направились в пролив Скагеррак, и поскольку заслужили репутацию способных к выживанию ребят, то, что позднее обычно становилось достаточно сомнительной честью в походах, в то время рассматривалось как здоровое начало. Наши потери заставили нас вывести субмарины из этих вод, а сама идея состояла в том, чтобы вызвать тревогу в рядах вражеского противолодочного флота и таким образом заставить его распылить свои усилия, вместо того чтобы сконцентрироваться на Атлантическом побережье Норвегии, где ситуация казалась менее суровой и куда нам волей-неволей пришлось перенести наши подводные усилия.

Переход через Северное море прошел без приключений и, как обычно, совершался по поверхности. Риск атаки со стороны вражеской авиации и подводного флота признавался умеренным, поэтому с нашими небольшими силами мы не могли позволить себе тратить время на медленный переход на глубине. Однако на третий день похода, видя норвежский берег, мы перешли в подводное состояние, хотя пока еще и не пересекали вражеские корабельные маршруты. Единственное, что напоминало о нашем пребывании во вражеских внутренних водах, – это все увеличивающееся число противолодочных кораблей. День казался спокойным, свободные от вахты люди спали, и все лампы и приборы, кроме самых важных, были выключены в целях экономии драгоценной электроэнергии. Тускло освещенная подводная лодка двигалась в тишине, нарушаемой только жужжанием приборов, контролирующих глубину погружения, да периодического характерного звука центробежной помпы, когда офицер наблюдения Боукер поднимал и опускал перископ.

Внезапно раздалась команда к погружению, и Боукер доложил мне:

– Немецкая подлодка всплыла за нашей кормой.

Через считаные секунды все уже были на местах; Сарл, ответственный за техническую готовность, проводивший у своих орудий день и ночь, приводил торпеды в боевое состояние; лодка тряслась и становилась на дыбы из-за резкого переложения рулей и дачи хода «полный вперед» – попытка быстро развернуть лодку и нацелить наши орудия прежде, чем вражеская субмарина, зеленый 500-тонный гигант, пройдет мимо. Она находилась всего в 300 ярдах от нас: для ее экипажа этот день явно оказался счастливым.

В перископ я видел на ее мостике людей; они удалялись, и каждая минута приносила им все больше безопасности. Трудолюбиво и безумно медленно набегали на прицельной шкале градусы: почти на 180 градусов должна развернуться подводная лодка, а с ней и ее торпедные аппараты.

Если бы хоть один торпедный аппарат стоял у нас на корме или же мы имели бы хоть какое-нибудь из современных приспособлений, которые в то время были уже у всех подлодок, кроме британских, все прошло бы куда легче; но нам все еще приходилось разворачивать весь корпус лодки, чтобы нацелить торпедный аппарат в нужном направлении, а погруженная субмарина очень лениво слушается рулей, хотя «Силайон» в этом отношении была куда покладистее остальных. Немецкая подлодка всплыла в самой неудобной для нас позиции, а затем продолжила движение в самом неудобном направлении. И когда мы наконец-то развернулись, в поле зрения осталась всего лишь ее быстро убегающая узкая корма, в которую нам и приходилось целиться. И все-таки вражеская подлодка, пусть и стремительно удаляющаяся, стоила того, чтобы попытаться ее подстрелить. Торпеды пошли.

Через три минуты, когда стало ясно, что чудо на сегодня не запланировано и торпеды не попали в цель, «Силайон» всплыла на поверхность и ввела в действие свою артиллерию. Через несколько секунд вылетел первый снаряд, но его траектория оказалась слишком короткой. Взрыв раздался в 400 ярдах от нас, а это представляло собой лишь десятую часть необходимой дальности до вражеской лодки. Второй залп – и, несмотря на вертикальную коррекцию Табби Кроуфорда, снаряды упали еще немного ближе.

Вопрос о неправильной наводке орудий отпадал. Эпплтон, орудийный наводчик, был настоящий Дик Мертвый глаз. Но у нас на борту служил новый наводчик – ведь то были дни, когда людей на флоте не хватало, и их приходилось брать буквально со стороны, и зачастую времени на их обучение отводилось совсем мало. В возбуждении первого боя парень забыл все уроки и инструкции и поставил прицел на 400 ярдов вместо положенных в данном случае и приказанных 4000 ярдов; поток проклятий с мостика уже не смог успеть стимулировать его разум до того, как вражеская подлодка ушла на глубину, очевидно, чтобы отпраздновать счастливый для себя и неудачный для нас день. В любом случае наши 3-дюймовые снаряды не нанесли бы ей серьезного вреда, но мы могли бы вывести из строя мостик или перископ или заполучить кого-то из ее офицеров – в те дни начала войны это имело бы исключительную ценность.

Той ночью знакомые черные силуэты плавучих мин напомнили нам, что мы снова входим в пролив Скагеррак. Казалось, что по какой-то причине все многочисленные мины, которые оторвались от минных полей каждой из воюющих сторон, собрались именно здесь. Согласно Гаагской конвенции, когда мины отрывались от полей и начинали блуждать, приводилось в действие устройство для их обезвреживания. Но даже если допустить, что враг подчинился правилам, прибор очень легко выводился из строя всякой живностью типа морской уточки, да и надо сказать, что обходить их было достаточно занятно. «Триумф» однажды наткнулся на такую блуждающую мину, и она взорвалась у его борта, но – один шанс на миллион – он вернулся домой целым и невредимым.

В ту ночь небо впервые заволокло облаками и стало темно, так что вполне возможно было только тогда заметить небольшой бугорок в воде, когда ты уже на него наткнулся. Обычно, однако, их относило боковой волной, и мы с благодарностью махали им рукой.

Боукер, великий навигатор, ушел работать вниз, а я остался на его месте с правой стороны мостика, когда внезапно увидел мину по правому борту; по прихоти волн и течения она плыла прямо на нас. Мы ничего не могли поделать. Я автоматически скомандовал: «Полный вправо», чтобы избежать столкновения мины с кормой, но у лодки оставалось слишком мало времени на ответ.

Я невольно затаил дыхание, когда это отвратительное черное рогатое чудовище, заскрежетав по борту, ушло вниз, под корпус. Мина не взорвалась, так что, возможно, день этот оказался не совсем уж несчастным. Когда мина исчезла во мраке, я позволил себе снова начать дышать, с трудом сохраняя присутствие духа.

«Силайон» уже пережила период первой молодости и к этому времени давно нуждалась в технической поддержке, неся на себе последствия всех пережитых неприятностей и испытаний. Инженерам постоянно приходилось возиться над устранением очередных дефектов. Рецидив сбоя в главном электродвигателе, который за три месяца до этого едва не стоил нам провала на глубину при уходе из пролива Каттегат, сейчас заставил нас остановиться, а когда усталые люди наконец разогнулись после нескольких часов упорной борьбы с двигателем, начала показывать свой нрав муфта на двигателе левого борта. Чтобы моряки не особенно скучали, вышел из строя и привод перископа, так что мы оказались перед нелегкой задачей протянуть новый привод сквозь труднодоступные участки вокруг силового цилиндра. Таким образом, два последних дня июля субмарина провела в состоянии практически полной неисправности. К счастью, вокруг нас все было спокойно, хотя во второй перископ мы видели обычные морские и воздушные патрули. Когда же 1 августа нам пришлось уйти на глубину из-за угрожающего нашей безопасности самолета, я подумал, что мы наконец можем хоть как-то действовать и маневрировать. Эта приятная мысль тут же улетучилась, когда во время погружения внезапно выяснилось, что люк боевой рубки отказывается задраиваться. Я знал, что первый помощник, Джон Бромидж, обязательно успеет закрыть внутреннюю крышку рубки прежде, чем вода пойдет в лодку, но все равно – затопленная боевая рубка и неизбежное повреждение электрооборудования казались более чем нежелательными. Я снова вскочил на мостик. Самолет нас еще не засек, поэтому я включил звуковой сигнал на всплытие. Чиф, как обычно, оказался на месте происшествия мгновенно. Компенсационные грузы, которые уравновешивали тяжелый внешний люк боевой рубки, находились в лодках нашего типа низко в обшивке мостика и соединялись с петлями длинными прутами. Это, несомненно, представляло собой явную техническую недоработку, которая в последующих моделях была устранена. А в нашем случае противовес оторвался и застрял в обшивке.

Я встретился взглядом с механиком Ривиллом в тот момент, когда он протискивался сквозь узкую щель, через которую можно было добраться до обшивки. Оба мы прекрасно понимали, что если вдруг сейчас на нас пойдет самолет, то мне придется погружать лодку, закрыв внутренний люк рубки, и тогда он утонет, словно крыса в ловушке. Противовес скоро ответил на сильные удары и резкие, хотя и приглушенные, комментарии насчет правомерности и законности его появления на свет, и вскоре «Силайон» снова обрела полную способность погружаться.

В течение следующих двух дней, однако, ничего не произошло, и стало очевидно, что вражеский флот больше не использовал те маршруты, которые мы так старательно патрулировали. Но даже и в этих условиях отсутствие темноты и постоянное наблюдение с воздуха не позволяли регулярно заряжать батареи. На следующий день мы поменяли свои координаты, поскольку противолодочные корабли заметно активизировали свои действия, а одна группа из четырех кораблей явно вышла на наш след. Один из них больше часа кружил над нами, и, хотя мы старались производить меньше шума, он все равно что-то слышал. Прошло досадно много времени, пока нам удалось уйти от слежки. Несмотря на интенсивность вражеского дозора, цели отсутствовали, и на следующий день я решил двигаться прямо к берегу.

4 августа, рано-рано утром, «Силайон» с хорошо заряженной после нескольких спокойных дней аккумуляторной батареей, скрытая предрассветным туманом, направилась к берегу. Вскоре сквозь туман мы разглядели неясные очертания – это оказалось небольшое каботажное судно – и прибавили скорость с намерением атаковать. В этот момент вертикальный руль заело, и мы обнаружили, что проскочили заметно дальше, чем нам того хотелось. Сильные парни ломами и проклятиями исправили положение, но время оказалось упущенным, и когда мы вернулись, куда следовало, увидели, что атаковать уже некого.

Мы продолжали движение вокруг небольшого острова с маяком на горе до тех пор, пока не оказались в нескольких сотнях ярдов от пляжа. Взошло солнце, туман рассеялся, и настало великолепное ясное утро. На пляже стоял дом, и когда я осматривал через перископ берег, невольно задержал на нем взгляд. На втором этаже к окну подошла женщина, широко распахнула ставни и начала делать зарядку. Это была молодая блондинка, но что самое главное, одежды на ней не было совсем. Изучая свое прекрасное видение при полном шестикратном увеличении, я внезапно почувствовал, как вокруг меня наступила напряженная выжидающая тишина – все члены экипажа, конечно, решили по степени моего напряжения и концентрации, что я наблюдаю ни больше ни меньше, как за немецким Северным флотом.

В тот вечер вдоль берега крался весьма внушительный транспорт. Без сопровождения он представлял собой легкую цель и должным образом пошел ко дну с торпедой в машинном отсеке. А я все думал, смотрит ли на нас моя светловолосая красавица, а если смотрит, то получает ли от этого такое же удовольствие, какое я получил утром от созерцания ее действий.

Мы исследовали Манн-фиорд, о котором нам сообщили, что возле него сконцентрированы германские суда, чьи моряки отрабатывали высадку на берег. На самом деле фирд оказался пустынным и тихим, и пару дней спустя мы уже патрулировали порт Кристиансанн. Справа на горизонте внезапно показался дым, и мы бросились к приборам погружения. А вскоре на западе появился уже целый лес мачт.

Меня не раз спрашивали, какое чувство испытываешь при виде неприятеля. Для меня первая реакция всегда была такой же, как при трудностях плохо спланированной атаки; мои чувства ярко описаны в Библии. Я испытываю сильнейшее чувство товарищества по отношению к тем древним воинам, чьи кишки выворачивались наизнанку прямо в воду, желудок опускался куда-то до уровня нижних палуб, руки и ноги распухали и немели, и невольно в душе рождалась молитва, которую никогда бы не произнес вслух.

Думаю, что это и есть страх; страх той самой ответственности, которая, говорят, и превращает нас всех в трусов. Ты прекрасно понимал, что твой экипаж сделает все, о чем ты попросишь, но все их усилия, равно как и усилия тех людей, которые снабдили тебя этой мощной боевой машиной, закончатся ничем, если ты не сможешь правильно распорядиться всем, что тебе доверили. Это чувство никогда не возникало при охоте на нас, только перед атакой, хотя нечто подобное, хотя и в меньшем масштабе, я испытывал перед первым ударом в гольфе.

С первым же приказом приходила реакция. Возникало ощущение, словно после пережитого страха кровь приливала с удвоенной силой. Все вокруг прояснялось, чувства обострялись, и мозг начинал работать с повышенной уверенностью и оперативностью. Собственное «я» растворялось в азарте атаки.

Скоро «Силайон» уже на полной скорости шла наперерез конвою. Увеличивая скорость, приходилось уходить на глубину, в ином случае волнение на поверхности воды выдало бы нас разведывательным самолетам. Через четверть часа, когда мы подошли достаточно близко, картина прояснилась. В колонне по правому борту находился большой транспорт с носом ледокола; по левому борту шло судно средних размеров, ведущее за собой еще одно – маленькое; а вокруг них неправильным эллипсом расположились семь эскортных кораблей. По два болтались в каждой четверти линии наводки – трудная завеса для начала боевой операции.

Мы все еще находились по левому борту от нашей цели, когда конвой вдруг изменил курс, пропустив нас вперед. Времени было достаточно, и положение это казалось весьма выгодным: теперь, куда бы они ни повернули, все равно прошли бы мимо нас на доступном расстоянии.

В 14.30 «Силайон» находилась в трех с половиной милях впереди конвоя, и следующие двадцать минут были потрачены на то, чтобы проложить путь сквозь боевой порядок кораблей, которые, как обычно, окружали основные силы.

В немецких эскортах было заведено время от времени сбрасывать глубинные бомбы; думаю, с целью напугать субмарины в случае их присутствия. Эту тактику любили использовать и итальянцы. На практике же получалось все наоборот – субмарина могла слышать разрывы этих бомб с большого расстояния, и это давало ей возможность перехватить конвои, которые в ином случае прошли бы незамеченными ниже линии горизонта.

Если не считать этого периодического грохота и рева глубинных бомб, все проходило достаточно спокойно, и в 14.53 мы благополучно миновали эскорт – а это всегда вызывало чувство облегчения и удовлетворения. Хотя передвижение судов вновь поставило нас перед левой колонной, мы тихо шли под их носами, выбирая позицию для точного залпа по большому судну в правой колонне.

На этой стадии операции я записал в своем корабельном журнале: «Очевидно, что только сбой в торпедах может стать причиной неудачи».

Эта приятная мысль оказалась грубо опровергнутой в 14.55, когда враг неожиданно резко изменил курс влево, поставив нас слишком близко к своему левому борту, настолько близко, что стрелять стало невозможно. Мы не могли зайти справа, поскольку там был корабль эскорта, причем в самой неудобной для нас позиции; еще один зигзаг – и мы вновь оказались у его носа, хотя раньше уже прошли позади траверза.

С другой же стороны колонна кораблей по левому борту, чьи носы мы только что миновали, изменила курс влево, и сейчас мы находились в удобном положении для атаки с близкого расстояния, если, конечно, могли вовремя развернуться; сейчас мы стояли кормой к противнику.

Разворачиваться нам было и некогда, и негде – между колоннами едва виднелся зазор. Если бы мы значительно увеличили скорость, то этот вражеский эскорт немедленно нас засек; в то же время, если бы мы развернулись полностью и направили торпеды на левую колонну, это привело бы к неудобному градусу для прицела; пока бы мы развернулись, они могли уже почти миновать нас. И все равно, на таком близком расстоянии мы имели прекрасные условия для нанесения удара.

Во все времена достаточно неприятно оказаться в середине конвоя, совершающего активную перестройку и постоянно изменяющего курс, но в проливе Скагеррак в это время года подобное положение казалось особенно опасным.

Весной таяние снега вызывало значительный приток пресной воды в соленые воды Скагеррака, и это создавало слой воды небольшой плотности, распространявшийся немного ниже глубины, которую захватывал перископ. Субмарина могла лежать на плотном слое[12] ниже этого так, словно лежит на дне. Если же вы хотели уйти еще ниже, то, чтобы миновать этот плотный слой, должны были взять на борт дополнительно шесть тонн балластной воды. А это означало, что в случае необходимости субмарина не могла быстро уйти на глубину и теряла единственный способ защиты, если вражеское судно внезапно поворачивало и угрожало столкновением. Риск тарана постоянно присутствовал в случае атаки с прикрытием, особенно если вы проводили лодку сквозь линию охраны на глубине работы перископа.

Я предвидел эти трудности и приготовился к ним; мы оснастили «Силайон» предохранительными тросами, которые не дали бы основным противоминным тросам обмотаться вокруг винта в том случае, если бы они оказались порванными, а это вполне могло произойти, если бы при столкновении мы потеряли тумбы перископа.

Крайне неприятное ощущение возникало при тяжелом повороте неподатливой лодки под всеми этими болтающимися вокруг кораблями, тем более что в итоге мы вовсе не получали гарантий удобного и удачного выстрела. На этот раз, однако, мы располагали одним устройством, которое могло помочь. Наши торпеды могли быть установлены таким образом, чтобы повернуть на 90 градусов, не больше и не меньше, после того как они выйдут из трубы торпедного аппарата, избавляя нас от тяжелого труда по развороту самой лодки. Если бы система работала, это было бы величайшим благом. Однако офицеры смотрели на нее с большим подозрением: они знали, что наши торпеды не любят двигаться прямо, а уж о том, чтобы повернуть их на заданный угол, и говорить нечего. А если это так, то вы не могли рассчитать и угол прицела.

«Девяностоградусный», как его прозвали, не снискал популярности у практиков, а скоро оказался отвергнут и всеми остальными; но в то время канцелярские ученые мужи, существовавшие в мире бумажных инструкций вдалеке от реальной жизни, смотрели на него сквозь розовые очки. Поступил циркуляр, указывающий, что «девяностоградусный» должен применяться.

Если следовало построить для этого прибора декорации, то они уже были готовы. Война еще находилась в своей первой стадии, мне еще предстояло приобрести то циничное отношение к нашим торпедам, которое пришло с опытом. Я думал, что, возможно, зря не доверяю торпедам, тем более что приказано прибор использовать. Но вина за то, что я сделал это, равно как и ответственность, полностью лежала на мне; командир субмарины имеет беспрецедентную возможность использовать «слепую» тактику, впервые примененную величайшим из моряков – лордом Нельсоном. Но этот путь казался также очень заманчивым выходом из сложившейся ситуации, поэтому я и решил пойти по нему.

Мы оказались между двумя колоннами, представлявшими собой цели, носом к правой из них, но слишком близко, чтобы стрелять. Колонны находились на расстоянии примерно трех кабельтовых, то есть 600 ярдов, друг от друга. Это кажется хорошей дистанцией, но на море, к сожалению, оставляет мало места для маневра. Резкий разворот на левый борт удерживал нас внутри линии продвижения нашей первоначальной цели; и когда она прошла мимо, на расстоянии меньшем, чем длина «Силайон», мы легли на параллельный курс. Мы прицелились и выстрелили по головному транспорту левой колонны, под углом 90 градусов влево.

Едва торпеды ушли, мной внезапно овладело дурное предчувствие: эти отвратительные создания ни за что не послушаются приказа. И все-таки расстояние казалось оптимальным. Наверняка просить у судьбы точного удара – не значит искушать ее. На всякий случай я решил все-таки немного развернуть корпус лодки, чтобы в случае необходимости иметь возможность выстрелить еще раз, на этот раз прямо.

Наверное, к этому времени следы торпед уже выдали нас; один из самолетов прикрытия мог появиться с минуты на минуту, и, чтобы развернуться, мы погрузились ниже перископной глубины. Мы смогли уйти вниз всего лишь на пару футов, прежде чем почувствовали плотный слой, и это оказалось во благо.

Минуту спустя, когда ни один звук удара торпеды о цель не развеял моих дурных предчувствий, я приготовился ко второму залпу. Однако один лишь быстрый поворот перископа по кругу заставил отбросить все мысли об атаке. Маленький транспорт, второй в колонне левого борта, перешел на правый борт и двигался на нас.

Он был уже почти над нами.

Мы представляли собой очень удобную для него цель прямо по ходу с правой стороны. Необходимо было срочно уйти на глубину, под судно, но, чтобы это сделать, мы должны были пройти сквозь плотный слой воды.

Услышав приказ о погружении, Джон Бромидж стал срочно заполнять все балластные цистерны, в то время как я повернул вертикальный руль направо и машинным телеграфом дал команду «полный ход» левому электромотору и «стоп» – правому, чтобы постараться развернуться как можно скорее. Мы почти успели все сделать, но я увидел в перископ красноватое днище корабля, надвигающееся на нас; было видно даже, как из разболтавшейся заклепки сочится ржавая вода; затем раздался скрежещущий скребущий звук, объектив перископа почернел, лодка угрожающе накренилась на правый борт, зависнув в таком положении на бесконечные несколько секунд, в то время как люди ухватились кто за что мог, чтобы не упасть на пулубу. Винт корабля проскрежетал, но лодка сумела-таки выпрямиться. Мы попали под таран судна, но первый помощник все-таки сумел опустить нас на глубину. Нам повезло в том отношении, что к моменту удара мы уже достаточно развернулись, и столкновение прошло по касательной. Обшивка корпуса не пострадала.

В самой субмарине ничто не говорило о том, что произошло нечто из ряда вон выходящее; все занимались привычными делами, и, как всегда, дел этих было невпроворот. Пройдя сквозь плотный слой, с тоннами балластной воды в цистернах, лодка продолжала опускаться, словно свинцовое грузило на удочке. Ранние модели лодок типа «S» предназначены были выдерживать давление на глубине примерно 200 футов, хотя на самом деле им оказывались под силу куда большие нагрузки. Стояла задача остановить субмарину вовремя, чтобы ее не раздавило давлением воды; следующие несколько минут оказались наполненными пыхтением и вздохами балластных цистерн, из которых откачивали воду.

И тут с ревом и треском начали рваться глубинные бомбы, заставляя лодку сотрясаться от ударов. Нам эти бомбы были неприятны тем более, поскольку мы еще не знали наверняка, остался ли корпус невредимым после недавнего столкновения. Но налет оказался коротким и лишенным упорства. Скорее всего, враг решил, что уже отправил нас на дно.

Мы крадучись пробирались на глубине 230 футов; тяжелый слой воды, который так смущал нас раньше, теперь надежно защищал субмарину от немецких гидрофонов.

Проходили часы, и наконец шум винтов охотящихся за нами вражеских кораблей затих вдалеке. Пришло время подняться на поверхность, определить повреждения и устранить неполадки, если таковые обнаружатся. Мы знали, что обоим перископам пришел конец; скорее всего, люк боевой рубки открыть не удастся; однако несколько нервозное исследование рубки показало, что она все-таки осталась цела. Если мы не могли пользоваться люком на боевой рубке, значит, должны были использовать орудийный люк. Однако он находился глубоко внизу, и поэтому пришлось бы откачивать основной балласт, то есть полностью оказаться на поверхности и на протяжении долгих минут служить легкой добычей и для самолетов, и для какого-нибудь затаившегося эскортного корабля, терпеливо поджидающего нас на поверхности.

Часы показывали 23.00, смеркалось, а сумерки – это самое большее, на что можно было надеяться даже в августе. Акустик, который получал от своих несовершенных приборов на удивление точную информацию, отрапортовал об отсутствии опасности, и мы всплыли.

Я отогнул зажимы без малейшей надежды на успех, и вдруг, к моему удивлению, люк боевой рубки открылся в ответ на упавшее давление в лодке. Над головой показалось небо, вокруг никого, но мостик разрушен до основания. Поднялся ветер, море волновалось, вяло покачивая лодку. Обе перископные тумбы, отлитые из бронзы, сломались, и перископы согнулись под каким-то странным и неуклюжим углом. Сетеотводящий трос оторвался от мостика, но зацепился за обломки второго перископа, который при столкновении оказался выше. Прочный, но достаточно гибкий, он не отвалился, но болтался, потеряв опору, в то время как тяжелая стойка, сейчас свисающая на тросе, сломалась и била о корпус мостика. У самого мостика поврежденной оказалась лишь верхняя часть. Однако для любого стоящего на мостике опасность исходила от командирского перископа, который раскачивался в сильную волну и грозил разнести на куски боевую рубку.

Первым делом нужно было укрепить командирский перископ, мы не могли опустить его в таком состоянии. Канаты и такелаж рвались, словно бумажные бечевки, постоянно вырываясь из рук старавшихся приручить их людей. В конце концов нам удалось с помощью тросов и канатов закрепить перископ и повернуть лодку так, чтобы обуздать дифферент на корму.

Операция проводилась с повышенным энтузиазмом, поскольку мы находились на поверхности совсем близко к вражескому берегу, с разряженной батареей и, судя по всему, оставаясь объектом вражеской охоты.

Тумба перископа все еще раскачивалась, словно гигантский маятник. Сетеотводящий трос пришлось, словно лассо, зацепить за борт лодки. Необходимо было его разрезать. Пилить тяжелый стальной зазубренный трос, к тому же постоянно дергающийся, – нелегкая задача. Тем более, что приходилось сидеть среди обломков оборудования, одной рукой удерживаясь в достаточно неудобной позе, а другой держать пилу. Люди посменно, по пятнадцать минут, работали, в то время как двигатели изо всех сил накачивали амперы в севшую батарею. И даже в таком режиме мы успели отпилить только одну стренгу, когда потребовалось срочно уходить на глубину.

А тем временем старшина-телеграфист укрепил аварийную антенну и запустил в действие передатчик. Мне предстояло доложить командованию, что наше дальнейшее боевое дежурство невозможно и мы идем домой.

В то время книга кодов содержала слова и фразы, которые можно было представить единой группой, но любое слово вне этого ограниченного лексического списка должно было произноситься мучительно долго: каждую из букв предстояло описывать соответствующим словом. Больше того, чем длиннее сигнал, тем легче врагу запеленговать нас и открыть охоту, поэтому мы старались максимально сократить передаваемую информацию. Существовали специальные отряды для сопровождения на базу поврежденных лодок, но я хотел передать, что у нас все в порядке и мы не нуждаемся ни в эскорте, ни в воздушном прикрытии; пусть все верят, что мы абсолютно счастливы. Шифровки для слова «счастливый» не существовало, однако в географической секции имелась шифровка для названия порта Байт. А это по-английски звучит почти как «веселый», поэтому я и передал «Blind but Blyth» – «Слепы, но веселы». Эта моя фраза повергла в ужас Рена, которому пришлось ее дешифровать. А Макс Хортон получил информацию, что мы движемся в Байт, а не в свой порт приписки, и это означает, что нам срочно нужно укрытие. К счастью, Макс сразу понял мой достаточно слабый каламбур и расшифровал информацию правильно: мы хотим передать, что нет необходимости волноваться за нашу судьбу.

На самом же деле одна, но очень реальная тревога у нас присутствовала. В следующую ночь она улеглась, и нам удалось полностью устранить все неисправности, мешавшие дальнейшему движению. Однако я искренне благодарен тому счастливому дню, когда прочитал, как во время Первой мировой войны на субмарине сетеотводящий трос отнесло льдом, и он зацепился за винт. Это навело меня на мысль поставить предохранительные тросы, и именно они сейчас не давали сетеотводящему тросу обмотаться вокруг наших винтов.

Конечно, куда лучше, будь эти тросы сделаны из более тяжелой проволоки и не выгляди они такими тонкими и изношенными. Я с тревогой наблюдал за ними, но они исправно выполняли свою работу; последний из них окончательно протерся, лишь когда мы шли уже вдоль пирса в Южном Куинсбери. Тогда сетеотводящий трос намотался вокруг винта, и я самым постыдным образом воткнулся в пирс, добавив ко всем ранам, портящим красоту «Силайон», еще и разбитый нос.

Когда мы вернулись, нас встретил Рукерс, командующий флотилией. Я испытывал колоссальную тревогу и страдал от дурных предчувствий. Я допустил столкновение и подверг опасности вверенное мне судно; вывел его из строя в то время, когда флоту требовались все наличные субмарины. Надо мной угрожающе маячила перспектива военного трибунала или в лучшем случае сильнейшее недовольство палаты лордов. Но Рукерс встретил меня чрезвычайно радушно; больше того, я обнаружил, что мы стали героями прессы; огромное уважение и почет вызвал тот факт, что мы вслепую привели лодку домой: это рассматривалось как истинное чудо мореплавания.

На самом же деле отсутствие перископов не играло важной роли; оставалась еще часть мостика, вполне достаточная для штурмана, – она давала ему возможность определять по звездам наши координаты с характерной для него безошибочной точностью. И все равно, даже имея исправные перископы, приходится подниматься на поверхность, чтобы осмотреться.

Итак, мы внезапно почувствовали себя истинными героями, а дополнительная порция славы досталась нам после того, как Черчилль именно в это время представил парламенту достижения нашего подводного флота, несмотря на многочисленные печальные потери субмарин. Главнокомандующий британского флота, адмирал сэр Чарльз Форбс, невзирая на свои многочисленные обязанности, нашел время превознести наши достоинства в следующих выражениях: «… в несении их боевого дежурства непосредственно у вражеских берегов и в успешном выводе поврежденной субмарины из зоны военных действий они показали себя истинно достойными высочайшей чести. Если в это трудное время, когда мы глубоко переживаем потерю нескольких наших самых успешных субмарин, нам нужна моральная поддержка для укрепления духа и веры, то именно „Силайон“ сумела нам дать ее».

Все события, о которых я рассказал, помогли восстановить чувство собственного достоинства командира «Силайон», но тем не менее я так и не могу избавиться от разочарования и даже отвращения при одной лишь мысли, что мы не сумели сохранить лодку в боевом состоянии. Это правда, что капитан Уорнер, благосклонный историк действия субмарин во Второй мировой войне, позднее рассказал мне, что на самом деле мы столкнулись с судном. Возможно, из-за какого-то фокуса морской акустики мы не слышали самого удара или же приняли его за взрыв глубинной бомбы. Возможно также, что тот самый «девяностоградусный», который и без того принес так много неприятностей, был в данном случае обвинен совсем незаслуженно.[13] Но все-таки я не думаю, что такое могло случиться. С той несовершенной системой регистрации фактов, которой мы обладали, невозможно непосредственно, а тем более верно связать каждую потерю и повреждение с какой-то конкретной атакой, а конвой возле Кристиансанна навсегда останется для меня одним из тех, которые закончились очень печально.

Глава 9

ПРОЩАНИЕ С «СИЛАЙОН»

В Ньюкасле «Силайон» привели в порядок после всех ее последних приключений. Битва за Британию прошла без нас – мы в это время стояли в доках «Свон энд хантерз». Однако нам этот отдых казался приятным. Окружающие держались любезно, и мне даже удалось самым приятным образом порыбачить. Поскольку срочно требовалось средство передвижения, я приобрел «форд», который получил прозвище, а вернее, даже имя – Фанни. Машина стала полноправным членом семьи на целых десять лет. Изначально она представляла собой восьмицилиндровый двигатель мощностью 30 лошадиных сил, но прежний владелец установил четырехцилиндровый двигатель мощностью 15 лошадиных сил, который оказался не в силах конкурировать с передаточным механизмом. Однако все проблемы все-таки решались, хотя и не с первой попытки.

К тому времени, когда закончился наш ремонт, уже установилась зима, и мы присоединились в Байте к шестой флотилии. Моя прежняя флотилия, третья, прекратила существование в качестве действующего соединения восточного побережья. Наша плавучая база, корабль «Мэйдстоун», был прикомандирован к отряду эсминцев, а три оставшиеся субмарины распределены кто куда.

Два года мне пришлось прослужить под командованием столь динамичного командира, каким оказался Рукерс, и попытки адаптироваться к обычаям другой флотилии давались с трудом. Однако нас приняли гостеприимно и доброжелательно, хотя, конечно, сам Байт не всегда соответствовал общепринятым представлениям о приятном зимнем курорте. Зима у побережья Норвегии, с ее ненастьем и недостатком света, оказалась немногим хуже лета, которое отличалось своими неприятностями – в первую очередь к ним относились штилевое море и короткие ночи. Патрулирование, несмотря на скуку и неудобства, все-таки было достаточно безопасным, если не считать риска наткнуться на камни при попытке двигаться поближе к берегу, воспользовавшись преимуществом зимнего короткого светового дня. Темнота, однако, заставляла уйти подальше в море. Зимой, даже днем, обзор в перископ оказывался затрудненным и ограниченным из-за волнения на море и снежных бурь. Поэтому период эффективного патрулирования на позиции оказывался коротким, а цели для атаки и погружения, соответственно, редкими.

Спасибо Гольфстриму – было вовсе не так холодно, как мы ожидали, хотя вода, перехлестывавшая через мостик, казалась почти ледяной. В тихую погоду на мостик залетала только водяная пыль, которая тут же замерзала. Из-за этого орудия становились бесполезными ледяными глыбами, а капитанский мостик покрывался коркой льда. Замерзали и бороды, хотя это и не приносило особого дискомфорта.

Все суда прижимались к берегу, и на фоне черных скал, запорошенных снегом, увидеть их было достаточно сложно. Фактически, чтобы что-то разглядеть в перископ, приходилось подходить к берегу на расстояние менее двух миль; а поскольку даже в погожие дни световой день продолжался не более пяти часов, успех действий во многом зависел от того, насколько рано вы успели подойти к берегу, – чем быстрее вслед за рассветом, тем лучше. На короткое время включались береговые огни, дающие вражеским судам возможность благополучно огибать мыс, но лишь иногда по чистой случайности это совпадало с нашими потребностями. В темноте следовало держаться подальше от берега. А утром, еще до рассвета, после того как всю долгую зимнюю ночь приходилось бороться с ветрами и волнами, не зная своих точных координат, нужно было подбираться как можно ближе к невидимому берегу, чтобы максимально сократить дистанцию подводного хода при дневном свете. Тяжелое и хлопотное это было дело – подойти к крутому неосвещенному скалистому берегу, о котором эхолот очень неохотно предупреждал заранее. Поэтому каждый корабль, который удавалось потопить, доставался нам дорогой ценой. Слишком часто походы заканчивались ничем.

Однажды мне пришлось пережить столь же неприятную встречу с танкером, какую уже пережил однажды в других условиях – южнее, в Ставангере, и летом. Корабль неожиданно появился из снежного облака и, прежде чем видимость оказалась достаточной для залпа, также неожиданно пропал в следующем. Я напрасно потратил две драгоценные торпеды, выпалив их вслепую в то место, где мог находиться танкер. Должен признаться, что сделал это скорее от злости, чем в ожидании результата.

Хочу рассказать, каким интересным способом мы потопили вражеский корабль возле Стадлэнста, тем более что история эта имела интересное продолжение. Корабль огибал мыс в сумерках и как раз перед нашим залпом включил навигационные огни. Это оказалось грузопассажирское судно небольшого размера, поэтому я использовал одну из самых плохоньких торпед. Производство торпед еще не поспевало за потребностями, поэтому мы не брезговали старыми, которые уже оказались списанными для тренировок в мирное время. По какой-то причине старая боеголовка не сработала должным образом, раздался маломощный щелчок, корабль, хотя и остановился, тонуть явно не собирался. Мы подошли ближе, чтобы прикончить его из пушки и таким образом сэкономить одну торпеду.

Прежде чем открыть огонь, я послал международный сигнал «Покинуть корабль» и с некоторым удивлением получил от весьма любезного и игривого норвежского капитана ответ по-английски: «Спасибо».

Пока мы ждали, чтобы шлюпки отчалили, орудийный расчет совсем замерз. У многих скандинавских кораблей названия написаны большими буквами почти посередине борта, напротив машинного отделения, и я отдал приказ оружейному наводчику Эпплтону целиться «в надпись» (writing).

Ему же послышалось, что я распорядился целиться в фонарь (lighting), и с меткостью аса он с первого же удара снес носовой фонарь правого борта. После нескольких выстрелов мы оставили корабль горящим и идущим ко дну, в то время как шлюпки, на которых, насколько я понимаю, находилось немало немецких солдат, шли к берегу.

Помню, в ту ночь разыгрался самый яростный шторм из всех, которые мне довелось увидеть. Высоко над нами из темноты надвигались огромные водяные горы, словно имея намерение поглотить лодку. Постоянно казалось, что мы не успеем справиться с одним чудовищем, чтобы достойно встретить следующее. Насосы работали без перерыва, не позволяя вытечь основному балласту. Нам требовалась вся максимальная плавучесть, которую мы могли получить. Но ведь субмарина, хотя она и вечно мокрая с головы до хвоста, представляет собой великолепное морское существо: как только нам удалось зарядить аккумуляторную батарею, мы тут же нырнули. При погружении в сильный шторм всегда существует опасность повредить рубку, поскольку корпус подвергается мощным ударам еще до того, как успеет погрузиться на глубину. Проблема заключается в том, что необходимо точно выбрать единственно верный момент. Все прошло удачно, но я и сейчас помню, что даже на глубине 100 футов лодку все еще раскачивало. Обычно уже на глубине 50 футов вы не ощущаете волнения моря.

Через несколько лет я обедал с норвежским офицером-подводником в Блокхаузе; он прибыл на пассажирском пароходе, и я поэтому получил возможность поговорить с его капитаном. Этот капитан рассказал, как во время войны возле Стадлэнста его судно потопила британская субмарина, причем команде было предоставлено дополнительное время для эвакуации команды. В том случае я был уверен, что воздушного налета не будет, поскольку условия казались слишком неблагоприятными для самолетов, и дал команде судна это время. Поэтому, как оказалось через несколько лет, капитан Гаусдаль совершенно сознательно сказал мне тогда «спасибо».

Немногие из смертных, имея перед собой перспективу неприятной, нелегкой и довольно опасной шлюпочной «прогулки» в зимнем Северном море, в то время как их судно тонет от вражеского обстрела, способны найти время для человеческой вежливости, оценив риск, который другой берет на себя ради них.

Пока я разгуливал в Байте, мне пришлось пережить забавный случай – меня арестовали как германского шпиона и отправили в тюрьму в Морпете. У нас с Марджори была в Байте небольшая квартира, и, когда я оказывался в гавани, мы обычно откапывали «фанни» из снега, чистили ее и отправлялись на прогулку по окрестностям. В этот день шел особенно сильный снег, и, припарковав машину, мы отправились в Морпет пешком по железнодорожной насыпи, поскольку только там можно было как-то пройти. В окрестностях Морпета мы миновали тюрьму, очень похожую на средневековый замок, и Марджори призналась, что с удовольствием заглянула бы внутрь. Мы купили батарейки для радиоприемника и искали, где бы перекусить и выпить по чашке чаю, когда с нами поравнялась полицейская машина, из которой вышли двое полицейских и стали допрашивать меня.

Вокруг нас собралась толпа, и молодой полицейский, явно считая, что задержал опасного агента и стремясь произвести впечатление на зевак значительностью происходящего, распалялся все больше и больше – на мой взгляд, уже перейдя рамки своих полномочий. Я предложил отправиться куда-нибудь в менее людное место и продолжить дознание там. Полицейским идея очень понравилась. Меня поместили на заднее сиденье полицейской машины между двумя бравыми молодцами, а Марджори посадили в автомобиль, идущий следом. И всего лишь через полчаса после того, как моя супруга высказала желание побывать в тюрьме, она оказалась там.

Будь я на самом деле шпионом, последнее, что я сделал бы, так это отрастил бороду. Но очевидно, в Морпете именно борода считалась отличительным признаком вражеского шпиона. Случилось так, что именно тем утром моя фотография оказалась напечатанной в популярной иллюстрированной газете, и я подумал, что этот факт можно использовать для подтверждения моей полной невиновности, хотя на фотографии я был без бороды. Полицейские, однако, не сочли фотографию достаточно веским аргументом; только после того, как мне удалось дозвониться в Байт командующему флотилией подводных лодок Джорджу Филлипсу, я сумел доказать нашим доблестным стражам, что человек с бородой, открыто шагающий по железнодорожной насыпи на виду у всей округи, купивший батарейки для радиоприемника и сочиняющий историю насчет прогулки по занесенной снегом сельской местности исключительно для удовольствия, вовсе не является секретным агентом и вредителем. Расстались мы лучшими друзьями.

В марте два немецких линкора «Шарнхост» и «Гнейзенау», успешно завершив рейд в Атлантике, стали в Бресте. «Силайон» вместе с остальными лодками была отправлена патрулировать у Бреста. Это боевое дежурство моряки прозвали Железным кольцом. Даже несколько лодок старого типа «H» были отправлены на усиление этого кольца.

Погода стояла отвратительная, и даже современным подводным лодкам типа «S» оказалось нелегко оставаться на перископной глубине; зачастую обзор ограничивался всего лишь следующей волной. В этих условиях кольцо оказалось бы малоэффективным, реши немецкие корабли выйти в море, но им предстояло остаться на месте в течение нескольких месяцев.

Корму субмарины постоянно накрывает волна. Особенно от этого страдали старые маленькие лодки типа «H». Одна из них пропала в этом походе, и нет ни малейшего сомнения, что она оказалась жертвой непогоды и морской стихии. «Снаппер», пережившая норвежскую кампанию, хотя к тому времени Билл Кинг уже покинул лодку, исчезла в феврале где-то у берегов Ушанта, и никакой видимой причины для этого не было. Считалось, что эта лодка также оказалась во власти моря и погоды. Эти события оставили «Силайон» единственной действующей субмариной из четырех типа «S», входящих во второй дивизион, которые шестнадцать месяцев назад отошли от берегов Мальты.

По сравнению с надводными судами субмарины обладают малой плавучестью. Больше того, общепринятой оказалась практика делать их плавучесть еще ниже – на случай необходимости срочного погружения. Достигалось это просто: всего лишь частично заполнялись водой балластные цистерны. При этом страдала остойчивость лодки, да и вообще она становилась не слишком надежным кораблем. После Железного кольца «Силайон» обрела базу в Портсмуте и оттуда несколько раз выходила в походы к берегам Бреста в ожидании немецких линкоров «Шарнхост» и «Гнейзенау». Чтобы сэкономить время, мы обычно шли по Ла-Маншу без погружения. Небо, как правило, покрывали низкие облака, и всегда существовала опасность налета немецких самолетов. Поэтому срочное погружение представлялось делом весьма проблематичным.

Пытаясь погрузиться во встречную волну, субмарина часто становится неуправляемой; волна подходит ей под носовую часть и пытается вытолкнуть на поверхность. В Ла-Манше преобладали юго-восточные ветры, а это означает, что далеко не всегда удавалось легко и быстро погрузиться, двигаясь вдоль Канала. Чтобы облегчить задачу, я обычно «утяжелялся», то есть частично заполнял главные балластные цистерны водой. Из-за этого однажды едва не потерял «Силайон».

Юго-восточный ветер усилился примерно до четырех баллов, и я подумывал, не заполнить ли мне балластную цистерну. Но небо покрылось низкими облаками, так что самолет мы могли заметить прежде, чем он нас, поэтому я и решил немного подождать. Из предосторожности я стоял на мостике, держа одну ногу на крышке люка боевой рубки. Если бы волна стала захлестывать внутрь, люк можно было быстро захлопнуть – эта практика осталась от старых подводных лодок.

Неожиданно пришла волна, но «Силайон» на нее не поднялась. Она просто уткнулась в волну носом, и, прежде чем сообразили, в чем дело, мы оказались под водой.

Ногой я с силой толкнул люк, закрыв его, а сам ухватился рукой за стойку перископа. Вахтенные сделали то же самое. Однако Васко оказался застигнутым врасплох (на самом деле нашего штурмана, лейтенанта, звали Страуд, но на субмарине его величали в честь Васко де Гама, великого португальского мореплавателя). Его тотчас смыло за правый борт и отнесло к корме, но, к счастью, он успел ухватиться за свободный трос за стойкой перископа. Когда мы вынырнули после нашего незапланированного купания, Васко достаточно рискованно восседал на радиоизоляторе в самой дальней точке мостика. Этот случай научил меня больше не утяжелять лодку. Слишком большим оказался риск.

Моряк всегда должен ставить опасности морской стихии выше опасностей, исходящих от врага. Если бы мне вдруг не удалось тогда закрыть люк, «Силайон» больше никогда уже не всплыла.

Патрулирование у берегов Бреста оказалось очень скучным делом, поскольку приходилось болтаться, ожидая выхода германских миноносцев, которые так и не появлялись. Цель могла также появиться или в виде немецкой субмарины, или же в виде какого-нибудь смельчака, прорвавшего блокаду. Сейчас я понимаю, что в каком-то смысле это оказалось для меня удачным стечением обстоятельств, хотя тогда я этого и не осознавал: норвежское лето 1940 года сбило с меня спесь, и вынужденная, изнуряющая скука оказалась прекрасным средством для укрепления нервов.

Подводник Регги Дарк, кавалер ордена «За боевые заслуги», еще в Первую мировую войну организовал подчиненным очень приятную жизнь в Блокхаузе, к тому же Марджори вместе с очень симпатичной подругой снимала домик недалеко от Фархема. Так что летом 1941 года в перерывах между походами я наслаждался жизнью – тем более что Шелли Роллз нередко брал меня с собой порыбачить на Итчен. Все это стало приятной интерлюдией между периодами подводной жизни.

Примерно в это же время мне очень повезло с составом команды на «Силайон». Впервые в качестве командира минно-торпедной боевой части на субмарины стали направлять офицеров резерва Королевского военно-морского флота. До этого подлодки считались пунктом назначения исключительно для профессиональных офицеров военно-морского флота. Мне по очереди достались два прекрасных моряка. Первым оказался Канада (капитан-лейтенант Фредди Шервуд, кавалер ордена «За боевое отличие»), который позднее стал моим старшим помощником на «Сафари». Со временем его сменил Тедди Янг (капитан Эдвард Янг, кавалер орденов «За боевые заслуги» и «За отличие»), который много и подробно рассказывал о «Силайон» в своей книге.[14] Эти двое оказались предвестниками новых традиций в службе подводного флота.

В качестве развлечения в однообразной патрульной жизни возле берегов Бреста мы превратились в романтическую бригаду «плаща и шпаги».

Однажды мы отплыли из Блокхауза с целым чемоданом денег (это были франки), с несколькими канистрами бензина, а также с запечатанными пакетами, содержащими приказы. Мне было позволено вскрыть пакеты лишь после выхода в открытое море, а помимо этого я получил инструкции в определенный день (а точнее, вечер), в определенное время, в определенном месте (у берегов Конкарно) связаться с определенным рыбацким судном.

Отчеты об этих операциях считались настолько секретными, что их даже не подшивали вместе с моими отчетами о патрулировании, поэтому я не смог освежить свои воспоминания и уточнить все детали. Помню, что рыбацкое судно должно было быть бело-голубым, с сигнальщиком на мачте. Мы, как положено, явились в нужное место и в нужное время, но, хотя вокруг было полно рыбацких судов, среди них не было ни одного бело-голубого.

Вскоре я заметил, что в некотором отдалении на мачту взбирается человек, однако само судно ни в малейшей степени не напоминало описанное нам. Мы погрузились и приблизились к нему. Всплывать оказалось достаточно рискованно, хотя уже и темнело, поскольку мы знали, что немцы имеют своих агентов на нескольких кораблях, чтобы контролировать деятельность рыболовецкого флота. А кроме того, некоторые из траулеров запросто могли оказаться замаскированными противолодочными кораблями.

Я решил рискнуть, и мы всплыли. Приветствовал корабль фразой-паролем на своем школьном французском и с облегчением услышал в ответ правильный отзыв.

Общаясь с бретонцами, я обнаружил одно важное преимущество. Оно состояло в том, что французский, по сути, был для них лишь вторым языком. В их интерпретации он казался мне совершенно понятным, так же как и мой французский – им. Размытые фразы парижан всегда ставят меня в тупик, в то время как они, кажется, вообще не понимают, что я говорю с ними по-французски.

Скоро мы поравнялись с судном, и я передал все, что требовалось. В обмен на свежую рыбу мы дали новым знакомым кофе и ром, а также забрали к себе на борт несколько человек – небольшую группу беженцев от гестапо. Эти люди рассказывали необычайно захватывающие истории о ходе военных действий и, без сомнения, были самыми доблестными героями.

Именно так я повстречал Даниэля, которому суждено было стать моим офицером связи в последующих миссиях. В то время ему разрешили называть только свое имя: он происходил из очень известной бретонской семьи, имевшей крупный бизнес по консервированию тунца. Нельзя было давать гестапо повод мстить родственникам тех людей, кто работал с нами. В действительности же его фамилия была Ламанек, и позднее – уже после того, как он покинул нас для целой серии приключений, о которых я слышал рассказы, но которые сам не уполномочен описывать, – он стал известен своими романтическими секретными операциями. Как и немало других бретонцев – а они всегда отличались стремлением к независимости, – он не вошел в организацию «Свободная Франция», а имел поручение от Королевского военно-морского флота. Через три года, когда мы снова с ним встретились, он служил младшим лейтенантом во флотилии, которой я командовал.

Даниэль был более или менее предсказуем, поскольку выполнял секретные задания, но его товарищи нас удивляли. В команду входил польский летчик, уже в течение восемнадцати месяцев путешествующий по Европе, чтобы вновь включиться в военные действия. В Польше он бежал от русских и через Центральную Европу попал в Испанию, где угодил в тюрьму. Каким-то образом он сумел из нее выбраться, вступил во французское Сопротивление, а теперь должен был на «Силайон» попасть в Англию. Несомненно, Польша подарила миру самых отчаянных бойцов, возможно, лучших в каждой из воюющих группировок, поскольку польские батальоны сражались также и на немецкой стороне. Оказался там также французский летчик, столь же целеустремленный. Он хотел присоединиться к движению «Свободная Франция». Был и химик, в чьи задачи входило получать йод из морских водорослей. Следующий член команды имел менее интеллектуальное занятие – раньше, до того, как немцы присвоили себе эту функцию, он служил инспектором борделей в Бресте.

Последний из названных героев в некотором смысле принес нам немало разочарований. Когда много мужчин, причем все разного возраста, с различным прошлым и самыми разнообразными интересами, вынуждены долго жить рядом, то существует только один предмет, представляющий собой общий интерес. В тесноте субмарины все оказывались необычайно дружелюбными – там никогда не находилось места для мелочной зависти, перебранок и ссор. Жизнь под водой разительно отличается от обычного человеческого существования. На субмарине за выживание борются все вместе. Единственные новости, которые туда доходят, – это обычные выпуски службы новостей, представляющие интерес лишь для отдельных энтузиастов политической или финансовой деятельности, а больше никого особенно не волнующие. Основу разговора всегда составляла вечная тема, интересующая всех мужчин. Поэтому вполне естественно, что все ожидали от инспектора борделей интересных и пикантных рассказов на волнующую тему. Он, однако, настолько устал от того дела, которое считал рутинной работой, что даже и представить себе не мог, что кого-то могут волновать скучные подробности.

Время от времени, когда в очередной раз заходил разговор о женщинах, он доставал фотографию жены. Она, конечно, была женщиной чрезвычайно красивой, но, несомненно, и столь же добродетельной – а этот факт понижал градус нашего к ней интереса почти до нуля.

Но на самом деле мы вовсе не были цинично равнодушны к нашим пассажирам. Они ведь оставили на берегу семьи, и их души постоянно точил страх за судьбы близких, к которым гестапо вполне могло применить свои грязные жестокие методы. Больше того, им пришлось отказаться от всего, что могло напоминать о доме; и рисковали они всем на свете ради участия в войне, которую их страны уже проиграли. Такие люди, а вместе с ними и их семьи, стоят выше обычного уровня, занимаемого корыстным человечеством. Им нечего ждать – они готовы на жертвы ради идеала.

Выполнив нашу миссию, забрав пассажиров, мы продолжали бесконечное наблюдение за немецкими судами. Единственное, что вносило разнообразие в рутину жизни, – это частая перемена погоды да ночные фейерверки над Брестом, куда Королевские военно-воздушные силы регулярно, каждую ночь, доставляли свой груз. Эти патрулирования представляли массу времени для чтения, и я чрезвычайно добросовестно штудировал выпуски «Приказов адмиралтейского флота», которые тщательно собирал и во время предыдущего похода, и после него, в ожидании нынешнего. Эти маленькие сборники приказов еженедельно выходили, выпускаемые той бюрократической машиной, для которой они, по сути, представляли куда более значительный интерес, чем сам флот. Однако там имелся один приказ, сравнительно новый, который призывал всех, несмотря на естественное нежелание нападать на рыбацкие суда, топить таковые в том случае, если они действуют со стороны вражеского берега. Нам стоило огромных усилий блокировать побережье оккупированной немцами Европы, и поэтому казалось абсолютно нелогичным позволить им собирать урожай с тех тысяч миль побережья, которые они контролировали. Большая часть тунца – улова рыболовецких флотилий, действующих из портов Бискайского залива, – консервировалась и отправлялась в Германию. Даниэль и компания не оставили нам сомнений в искренней верности бретонцев союзным странам, и в том, что они рыбачили на немцев, нельзя было винить их самих; они оказались в полном подчинении и не имели выбора. Существовал шанс, что если мы потопим хотя бы несколько рыбацких судов, то этим заставим немцев повысить их защиту до такой степени, что все дело окажется экономически невыгодным или же, по крайней мере, даст бретонцам повод саботировать.

Через пять дней скучного и однообразного патрулирования, приняв во внимание рекомендации сборника приказов, я решил скрасить монотонность жизни небольшим налетом на рыбацкие суда.

Тунцовые лодки представляли собой самые замечательные плавучие ялы: они имели возможность выходить далеко в Атлантику, за сотни миль от берега, обладая чрезвычайно ограниченным навигационным оборудованием. Но все же большей частью они концентрировались не дальше чем в сотне миль от берега, и во время наших походов редко когда несколько подобных суденышек не маячили у нас на виду. Они не имели на борту никаких навигационных огней, и необходимость обходить их обычно доставляла немало забот вахтенным офицерам.

Дело происходило тихой лунной ночью в июле 1941 года. Мы подошли к рыбацкому судну, приказали всем покинуть его и забрали к себе команду, для начала выяснив, хотят ли люди, чтобы их забирали. Рыбаки оказались необычайно дружественно и философски настроены. Они считали, что если для успешного ведения войны необходимо отправить их ко дну, то они с удовольствием пойдут ко дну.

Когда мы топили следующее судно, совершили ошибку. Даниэль знал многие из этих судов и лодок по внешнему виду, а нам не хотелось уничтожать частную собственность рыбаков-одиночек; для крупного предпринимателя потеря оказалась бы не столь ощутимой. Команда того судна, о котором я сейчас рассказываю, не проявила особого энтузиазма в помощи военным действиям, поскольку имела долю в бизнесе. Забрав десять человек команды на борт, мы переправили их на другое судно, поручив им передать остальным рыбакам, чтобы все рыбацкие суда оставались в гавани: мы не имеем намерения их топить, но если они продолжат лов тунца, то будем вынуждены это сделать.

Преподав, как мы надеялись, урок рыбацким судам, мы переключили внимание на траулеры. Их, впрочем, оказалось не так уж и много. Считалось, что некоторые из них – это замаскированные противолодочные корабли. На следующий день мы выбрали траулер побольше, дождались, пока команда покинет борт, и потопили его. Несмотря на то что душа противилась уничтожению рыбацких судов, сам процесс потопления прошел очень забавно. На ярмарках всегда большим успехом пользуются соревнования по метанию кокосовых орехов и прочие состязания в меткости, особенно если при этом мишень ломается или разбивается. Стрельба по судам дает примерно такое же радостное чувство соперничества, как на ярмарке, только к нему прибавляется еще и искра опасности, которая придает всякому спорту настоящий интерес.

На этом траулере команда состояла из шестнадцати человек, не считая юнги, и, конечно, разместить их всех на подводной лодке было в немалой степени проблематично. Рыбаки выглядели исполненными энтузиазма, и, прежде чем спуститься в лодку, каждый из них горячо жал мне руку. Бретонцам казалось, что хотя бы британские войска что-то делают, и это вселяло в них новую надежду. Капитан сообщил мне много полезной информации о минных полях и дозорах. Все происходящее вообще казалось ему удачной шуткой, поскольку изначально их судно принадлежало Британии, но потом каким-то образом было захвачено немцами. Вся команда достаточно сильно пропахла рыбой, и соседствовать с рыбаками оказалось довольно неприятно в условиях замкнутого пространства и ограниченности воздуха на подводной лодке. Конечно, их единодушный энтузиазм по отношению к Британии в целом и в особенности к самому факту потери судна просто поразителен: ведь это был последний день их плавания, пойманная рыба доверху заполняла трюмы, и каждый из них ожидал своей доли из того астрономического количества франков, которое эта рыба им сулила. Единственное, о чем наши гости искренне горевали, так это о потере двадцати пяти литров вина, оставшихся на борту траулера. Немцы забрали у рыбаков все лучшее вино, и они душевно страдали от того, что этот маленький запас пошел ко дну.

Рыбаков поразило, что у нас на лодке оказался белый хлеб, пусть к тому времени уже заплесневевший, а то количество сахара, которое они увидели, их и вовсе ошеломило. Все, что они слышали раньше, ограничивалось пропагандой, а сами они очень давно, да и то в малом количестве, видели и белый хлеб, и сахар, и кофе. Неудивительно поэтому, что они считали, будто у нас дела обстоят совсем худо. Они испытывали благодарность от подарков в виде тушенки, рома, сахара и кофе. Как всегда, мы поинтересовались, не хочет ли кто-нибудь вступить в организацию «Свободная Франция», и, как обычно, желающих не оказалось. Очевидно, «Свободной Франции» недоставало хорошего офицера по связям с общественностью для вербовки бретонцев. На самом же деле, как мне кажется, один из наших пассажиров был агентом де Голля. А Даниэль работал непосредственно на бретонцев.

Очень скоро встала серьезная проблема: как нам отделаться от наших дорогих гостей; с одной стороны, они не имели ни малейшего желания идти с нами в Англию, а с другой – терпеть присущий им запах рыбы оказалось очень тяжело. Погода портилась, и сейчас, когда нам так остро понадобился какой-нибудь траулер, в поле зрения не оказалось ни одного: все исчезли, как по команде. Нам же предстояло уже на следующий день прекратить патрулирование. Однако вскоре после полуночи мы все-таки обнаружили небольшой траулер. Даниэль признал его безвредным, и мы подошли и потребовали спустить шлюпку. Погода стояла отвратительная, судно оказалось очень маленьким, поэтому его команда высказала вполне понятное нежелание это делать.

Стало очевидно, что ситуация требует лучшего владения французским языком, чем то, которым мог похвастаться я.

Я послал за капитаном потопленного нами траулера и объяснил ему сложившуюся ситуацию: если это судно не забирает с субмарины его самого и его людей, то они идут вместе с нами в Англию. Их выбор определялся страхом за судьбу семей; сами же они изъявили полную готовность сражаться с фашизмом и уверяли нас, что мы могли рассчитывать на их помощь и во время оккупации. А до этого оставалось еще три года. Интересно, сохранили ли они свой энтузиазм до открытия второго фронта, то есть до высадки американских войск в Нормандии.

Капитан, выразив полное удовлетворение тем фактом, что погода не слишком плоха для траулера, выскочил наверх и начал объясняться по-французски весьма решительным тоном. Я помню, как он сказал, что «был потоплен англичанами…», и еще добавил, что, если они не подчинятся, с ними произойдет то же самое. Траулер подчинился моментально. Спущенной с траулера шлюпке пришлось сделать три рейса, и несколько раз ее едва не залило волнами, но зато в последний рейс она отплыла под громкие крики «Vive l'Angleterre!» («Да здравствует Англия!»). Таким образом «Силайон» распрощалась со своими весьма галантными гостями.

В то время как бретонские рыбаки выражали бурный энтузиазм по поводу погружения на дно своих судов в интересах победы над фашистской Германией, их руководитель вовсе не выражал радости. Старый маршал Петен давно перешагнул тот возраст, когда какое-нибудь действие приносит радость. Мне сказали, что Петен передал Черчиллю свой персональный протест. Я не знаю, соответствовало ли это правде, однако в высших сферах действительно поселилась тревога. Макса Хортона допрашивали, какого черта одна из его субмарин свирепствует и портит отношения с Францией, да и много чего еще.

Макс вызвал своего штабного офицера по безопасности, офицера с блестящими способностями и обладающего энциклопедической образованностью. Он даже знал о существовании сборника приказов и о данном конкретном приказе в частности, хотя больше, казалось, о его существовании никто и не подозревал. Моя репутация оказалась спасенной. Макс же признался мне, что его удивило не столько то, что я топлю рыбацкие суда, но то, что прочитал и выполняю письменные инструкции. Однако больше мне не следует этого делать, сказал он, имея в виду, что я не должен топить рыбацкие суда.

Несколько бретонских рыбаков, несмотря на угрожающую им опасность, отсутствие комфорта и потерю собственности, продолжали приветствовать нас криками «Да здравствует Англия!», в то время как море грозило поглотить их суденышко. Они наконец увидели хоть какие-то, пусть и небольшие, действия со стороны тех, на кого возлагали надежду в связи со своим освобождением. Но далеко в Лондоне военные, которые сидели в кабинетах и руководили действиями в стерильной атмосфере, совершенно далекой от плоти и крови человеческой натуры, рассматривали мои действия как удар по «сердечному согласию».

Я очень переживал, что и в наши уже не доисторические времена продолжает существовать непреодолимая пропасть между теми, кто правит, и теми, кем правят. В те дни, когда лидеры в политике еще оставались и лидерами среди своих людей, когда в битву вступали сами короли, они хорошо знали, о чем думают их люди.

Во время нашего следующего патрулирования Даниэль приехал в Блокхауз, чтобы присоединиться к нам. На побережье им занялся начальник разведывательного управления, и он периодически исчезал и появлялся на транспортных судах адмиралтейства. Мы с ужасом увидели, что он одет в великолепный костюм, рядом с которым потрепанная одежда, которую мы носили в походах, выглядела еще хуже, чем была. По пути вдоль Ла-Манша нам пришлось зайти в Дартмут, чтобы забрать там автоматы Томпсона и другое снаряжение для движения Сопротивления, однако груз запаздывал. Меня пригласили на обед в военный колледж, и я взял с собой Даниэля. С огромным интересом он рассматривал картины с изображением морских баталий, которыми оказались увешаны стены колледжа, и в конце концов словно стал на якорь напротив одной, которую принялся рассматривать с восхищенным вниманием.

Автомат Томпсона 198

Через некоторое время, не выдержав, я спросил его, что его так заинтересовало в картине.

Он ответил, что на ней побеждает французский корабль.

Здесь я сообразил, что практически в каждом сюжете британское судно уничтожает корабль, несущий на мачте французский триколор: так много мы прежде воевали с французами. Но вдруг на этой, единственной в своем роде, картине французский корабль действовал на равных, а возможно, и лучше, чем его противник.

И этот поход, и следующий, оказавшийся для меня последним на «Силайон», прошли ровно, без событий и приключений. Обслуживание партизан в Бресте служило единственным лекарством от монотонности ожидания немецких линкоров. Правда, в одно из наших дежурств у берегов Бреста я попытался напасть на немецкую субмарину – и это не было моей последней попыткой, – но мне никогда не везло с немецкими подлодками. В следующий раз, уже на «Сафари», я зашел так далеко, что выпустил по немецкой лодке две торпеды, но из-за неполадок в боеголовках они так и не взорвались; позднее мы узнали, что единственный вред, который они нанесли, это пара вмятин на корпусе вражеской субмарины.

Когда германский линкор «Бисмарк» был потоплен Британским королевским флотом, а сопровождающий его «Принц Евгений» уходил к французскому берегу, мы надеялись перехватить его. Мы не видели крейсер, но заметили немецкую подводную лодку; как обычно, она стала заметной, только подойдя совсем близко, – немецкие лодки плохо видны в перископ, разве что в спокойную погоду. Однако она заняла выгодную для нас позицию: мы имели вполне достаточно времени, чтобы развернуться и нанести удар с относительно близкого расстояния.

Мы заняли позицию для атаки, и я передал показания шкалы перископа, по которым торпедисты могли рассчитать угол атаки. Угол атаки не соотносился непосредственно с такой небольшой целью, как немецкая подлодка, и нужно было умножать или делить полученные данные в соответствии с используемой техникой. Однако в расчетах произошла ошибка, которая запросто могла произойти: вместо того чтобы разделить число на два, его умножили на два. В результате получили расстояние прицела, равное 3200 ярдов. Я заметил ошибку, но не взял на себя труд сделать замечание по этому поводу; поскольку мы только начинали прицеливаться, я просто мысленно отметил, что расстояние равно 800 ярдам.

Однако мой первый помощник, не имея возможности видеть реальную картину в перископ, решил, что расстояние дано ему верно, и с облегчением вздохнул, считая, что имеет еще несколько минут, чтобы подготовиться. А тем временем лодка уже опустилась ниже уровня перископа. Бурная вспышка моего гнева мгновенно направила лодку вверх, но было уже слишком поздно. Противник ушел из поля зрения, пока мы находились ниже уровня обзора перископа.

Хотя мы на полной скорости развернулись, все равно в качестве цели для удара торпед нам досталась только удаляющаяся узкая корма. Таким образом, мы упустили предоставленный нам шанс.

Надо признать, что «Силайон» вообще не стала очень удачливой субмариной. Исключение составляла ее способность к выживанию. После того как меня уже сменил Джордж Колвин, «Шарнхост» и «Гнейзенау» наконец вышли из Бреста как раз во время дежурства «Силайон». Существовало два маршрута, по которым они могли отправиться. «Силайон», как назло, выбрала ложный. После этого Джордж повел лодку к Мурманску, где ей удалось потопить один-два корабля, а затем, совсем изношенная, она была отправлена в отставку и служила тренировочной базой: свои преклонные лета субмарина провела в экзаменационных походах будущих командиров – до тех пор, пока в финале активной морской жизни ее не сменила «Сафари». Конец ей пришел в 1944 году, когда я служил командиром учебной флотилии. Я получил инструкцию затопить старую подлодку возле острова Арран, на подступах к Клайду. Там она служила целью противолодочным кораблям, отрабатывающим удары по погруженным субмаринам.

Я думаю, что подлодка «Стуржеон», переданная датчанам, оказалась единственной субмариной одного с нами типа «S», которая, как и мы, мирно закончила свои дни. Это были прекрасные лодочки, честно служившие на переднем крае в первые военные годы, в том числе и в почти невероятных условиях у берегов Норвегии.

Хотя я от всего сердца любил «Силайон» и целых три года командовал этой субмариной и в мирное, и в военное время, я куда больше огорчался из-за того, что приходится расставаться с людьми, с которыми служил, чем с самой видавшей виды лодкой.

Мне предстояло участвовать в постройке усовершенствованных подводных лодок типа «S». За два года до этого Рукерс собрал у всех своих старших офицеров с лодок типа «S» предложения о необходимом усовершенствовании конструкции их субмарин и направил на верфи людей, знавших и использовавших все их механизмы, для того чтобы они помогли советами при конструировании новых лодок. По наивности я предполагал, что современные субмарины воплотят в себе все те новшества, о которых мы так мечтали, поэтому пришел в бурный восторг, узнав, что именно мне доверено выйти в море на первой из них. Но должен признаться, что она вновь воплотила в своей конструкции не мечты реального подводника, которому предстоит на ней воевать, а представление штабных мужей о том, что должен желать среднестатистический подводник.

Глава 10

«Р.211»

Как только осенью 1941 года я передал командование «Силайон» Джорджу Колвину, мы с Марджори загрузили наши пожитки в «фанни» и поехали в Беркенхэд. Предоставив Марджори поиски подходящего отеля, я направился в «Кэммел-леэрд», где меня встретил Билл Харрис, наш главный инженер. Мы сразу пошли осматривать лодку. В это время лодкам имена не давали, а, строго придерживаясь соображений практической пользы, их нумеровали. Лодки нового усовершенствованного типа «S» числились в серии «Р. 200», и первая из них, под номером «Р. 211», должна была стать моей. Харрис не отходил от лодки ни на шаг. На ней использовались новые адмиралтейские дизели, с прототипами которых Билл имел дело при строительстве «Санфиш» и о которых знал куда больше, чем кто-либо другой. Он принял меня очень радушно, посетовал, что никак не может договориться с адмиралтейством по ряду практических вопросов, а потому нуждается в моей поддержке. Строительство лодки немного задерживалось – во время одного из немецких налетов на Ливерпуль бомба прошла сквозь нее и разорвалась ниже, в доке. В то время это была пустая скорлупка, поэтому повреждения оказались на редкость незначительными. Хороший знак: лодка оказалась счастливой.

Путь в сухой док, где шло строительство, мы коротали за разговором. Под конец, торопясь увидеть свою новую лодку и сгорая от нетерпения, я почти бежал. Первым делом мне хотелось увидеть, какая у нас пушка, ведь именно в этом состояло слабое место лодок класса «Силайон». Я заглянул в док, и мое бурное нетерпение сменилось черной депрессией. На корпусе торчал жалкий ветеран Первой мировой войны – 3-дюймовая пушка «Марк-1». Эта пушка была сконструирована еще в 1915 году. Я посмотрел вдоль корпуса – следующим важным моментом представлялась труба кормового торпедного аппарата. Однако здесь таковой не было вообще. Может быть, внутри субмарина окажется лучше? Одной из недоработок «Силайон» был недостаток места в центральном посту, из-за чего невероятно затруднялось использование перископа. Не было даже приличного стола для работы с картой и схемами. Эта лодка была больше, и в ней должно было найтись место для автомата торпедной стрельбы. Мы специально просили сделать то, что теперь зовется операционно-информационным центром. Я отправился прямиком в центральный пост. Он оказался оборудован еще хуже, чем на «Силайон»: не предусматривался даже планшетный стол. Если что и изменилось в новой лодке, так это то, что главное место теперь занимал радиоприемник, – в то время адмиралтейство еще не разработало приемников, подходящих по габариту для субмарин. Казалось почти невозможным протиснуться между командирским перископом и переборкой, не говоря уже об использовании перископа в атаке. Однако два преимущества у этой лодки все-таки существовали: во-первых, был более крепким и прочным корпус, а во-вторых – более мощные двигатели. И то и другое, разумеется, чрезвычайно важно.

Оставшуюся часть дня мы провели, бродя вокруг строящегося чуда. Меня прислали сюда конечно же для того, чтобы использовать мой опыт при доведении лодки, поэтому первым делом мы набросали список необходимых изменений. А вечером мне передали приказ, и через два дня я уже участвовал в технической конференции в адмиралтействе.

Для меня эта поездка в Бат оказалась весьма неприятной, хотя немало предложений из моего списка оказались принятыми и получили гриф «не терпит отлагательства». Тому, кто последние два года провел в море, неторопливая сонная атмосфера Бата, кипы перекладываемых с места на место циркуляров, откладываемых в долгий ящик решений казались просто нереальными. Резолюция «не терпит отлагательства» оказалась не многим отличной от административной отговорки «одобрено в принципе». Когда на закате моих морских дней меня выбросило на берег адмиралтейства, я так и не смог получить четкое определение этой резолюции; очевидно, она призвана продемонстрировать, что возразить против конкретного дела нечего, но для воплощения его в жизнь никаких шагов предпринято не будет. А в то время меня очень вдохновило решение избежать отсрочки, и, когда совещание закончилось, я по наивности предположил, что все, кому положено, сразу приступят к действию. Однако намерение избежать отсрочки тут же куда-то испарилось. Я ведь давно забыл, что нормальные люди имеют ограниченный рабочий день, который в Бате вовсе не продолжался круглые сутки. Мне пришлось уехать, кипя от негодования.

Макс Хортон отказался принять меня, но послал мне письмо, в котором сообщал, что когда-то знавал командира, который в минуты гнева вырывал клочья из своей бороды. Его забавляла мысль о том, что я делаю то же самое.

Фирма «Кэммел-леэрд» оказалась открытой для сотрудничества, и мы сумели кое-что сделать, хотя более поздние лодки получили гораздо больше усовершенствований. Считается, что подводники – страшные индивидуалисты, и двое никогда не смогут прийти к общему мнению. Поэтому разработчики не могут угодить сразу всем. Но мне кажется, что ответить на запросы моря все-таки возможно.

Находясь в этой командировке, я съездил в Барроу, чтобы посмотреть на недавно захваченную немецкую субмарину[15] водоизмещением 500 тонн. Увидев ее, я едва не прослезился: там было все, о чем я мечтал, а также многое из того, о чем даже и не смел мечтать. Это оказалась лодка, в которой блестящий инженер предусмотрел все требования подводной практики, замечательно скомбинировав идеальные боевые качества и экономический расчет. Несомненно, в Германии существовала гораздо более тесная связь между теми, кто выходит в море, и теми, кто работает мозгами в конструкторском бюро.

И тем не менее, помимо немецкой субмарины, которая существовала в ином измерении, я не встречал такой, которую предпочел бы в качестве боевого подводного корабля для плавания в Средиземном море, даже среди наших собственных лодок нового образца. Правда, надо признать, что чудеса американской системы управления торпедами иногда приводят в полную растерянность. Практический опыт показал, что в конструкцию подводной лодки «Р.211», позднее названную «Сафари», вошло все лучшее из британского судостроительного мастерства, и я должен решительно признать, что лодочка получилась крепенькая и надежная.

Время шло, собирались офицеры и команда. Когда я приехал, некоторые из основных специалистов машинного отделения уже оказались на месте. Фредди Шервуд стал первым помощником; Делвин, младший лейтенант резерва Королевского военно-морского флота, прошедший обучение в Новой Зеландии, занял место штурмана. Основные посты, руководство подразделениями, должности старших и младших офицеров заняли люди, знакомые с действием наших субмарин в Средиземном море. Их опыт оказался бесценным при строительстве новой лодки, однако перед войной они служили в Китае, затем в Средиземном море, и, естественно, сейчас мечтали хоть какое-то время послужить дома, поэтому перед нашим выходом в Средиземноморье все, кто хотел этого, получили замену.

Наблюдение за рождением новой субмарины оказалось приятным и вдохновляющим занятием, равно как и приятной интерлюдией перед еще более напряженным периодом военных действий. Найти жилье в Беркенхэде оказалось почти невозможно, но нас очень любезно приютили Иоварды, у которых была ферма с просторным домом в Хутоне. В доках в это время строилось несколько субмарин, а также надводные корабли различных типов. Вскоре они начали по очереди отправляться в боевое плавание, и одна прощальная вечеринка сменяла другую.

Когда пришла наша очередь, и мы устроили такую вечеринку, после которой я, однако, не разрешил ни одной женщине подняться на борт. Нам предстояла серьезная работа по доводке лодки. В то время предоставляемый испытательный период едва превышал минимально необходимый, поэтому все новые лодки приписывались к третьей флотилии в Клайде на короткий, но интенсивный период доработки. Ронни Миллз и Ионидис, кэптен и командер нашей флотилии, достали все, что казалось возможным в то тяжелое время. Дела в Северной Африке обстояли настолько серьезно, что все лодки отправлялись на службу, едва их признавали готовыми к безопасному погружению. Надеялись, что им хватит время в пути, чтобы обтереться и навести окончательный глянец.

Такая политика диктовалась необходимостью, и те, кому удавалось выжить, получали хорошую закалку. Через восемнадцать месяцев мне пришлось сменить Ронни Миллза, который отвечал за учебно-контрольные походы наших лодок. Потери среди наших лодок во время первых боевых походов оказались столь тяжелыми, что Клод Бэрри, который сменил Макса Хортона на посту командующего подводным флотом, предоставил нам столько времени для тренировки, сколько мы считали необходимым, чтобы сделать лодку пригодной к боевому патрулированию. Конечно, ход военных действий создавал совершенно разные условия, поэтому трудно проводить какие-то аналогии, но, несмотря на тот факт, что большинство лодок имело новые сборные экипажи, лишь одна из всех прошедших долгий тренировочный курс пропала – это субмарина «Стоунхендж». Я уверен, что только чрезвычайные обстоятельства и острая необходимость могут послужить поводом для отправки в боевые условия недостаточно обученные экипажи. Флаги могут выглядеть очень нарядно и на мачтах, и на картах, украшающих стены кабинетов военных чиновников, однако, если эти флаги символизируют плохо обученные боевые единицы, об их ценности судить трудно.

Нам удалось получить немного больше учебного времени, чем остальным, поскольку мы оказались «первыми в своем роде», то есть первой лодкой нового поколения субмарин, и нам предстояло выполнить более обширную программу испытаний, но все равно, весной 1942 года из Клайда в Гибралтар вышла не совсем готовая к боевым действиям субмарина. Большинство рядовых, старшин и офицеров, кроме специалистов машинного отделения, присоединились к нам незадолго до нашего отплытия. Порой им не хватало опыта, а то и знаний в своем деле, зато энтузиазм компенсировал эти недостатки. На недавней встрече старых товарищей один из них, Данком, электромеханик, напомнил мне о том, как я его принял. При первой нашей встрече я сказал ему, что меня очень мало волнует отсутствие у него знаний в настоящий момент, но мне нужны парни, готовые учиться и работать как проклятые, с утра до ночи.

Тогда меня мало заботил тот факт, что столь значительная часть экипажа пропустила даже тот небольшой период практики, который мы получили; да и не было нужды волноваться на этот счет. Для командира субмарины было вполне обычным делом верить в то, что его команда – лучшая в Королевском военно-морском флоте, а значит, и в целом мире. Больше того, мне кажется, что экипаж отвечал взаимностью. Во всяком случае, я твердо знаю, что на «Сафари», так же как раньше на «Силайон», мы жили одной большой дружной семьей, хотя должен признать, что порой команде приходилось со мной нелегко.

Помню, что после войны кто-то сказал мне:

– Разумеется, мы всегда знали, когда обстановка начинала усложняться.

Это высказывание задело меня за живое: я-то пребывал в твердой уверенности, что всегда сохранял внешнее спокойствие и хладнокровность, невзирая на свои истинные чувства. Поэтому потребовал дальнейших разъяснений.

– О, все очень просто, – услышал я в ответ. – В таких случаях вы неожиданно становились излишне вежливым.

Некоторые люди умудряются постоянно дурачить своих начальников, но никому еще не удавалось долго обманывать тех, кем выпала честь командовать. Думаю, меня можно простить за непонимание того факта, что мои подчиненные знали, когда тучи сгущаются над моей головой. Я не могу вспомнить ни единого случая, ни на «Сафари», ни на «Силайон», когда каким-либо образом дал понять окружающим, что обстановка выходит за рамки обычной службы и работы.

И вот наконец настало апрельское утро, когда мы сказали «до свидания» нашим женам и подругам, попрощались с товарищами по третьей подводной флотилии, помогавшими справляться с неприятностями и неувязками, и отправились в Средиземное море. Нам предстояло присоединиться к восьмой флотилии, базирующейся в Гибралтаре. В то время из-за германских бомбардировок нашим субмаринам пришлось перебазироваться с острова Мальта, и восьмая флотилия совершала длинный переход из Гибралтара, чтобы действовать у берегов Италии и Сицилии. В то же время первая и десятая флотилии действовали с восточного побережья Средиземного моря. До тех пор пока нам не пришлось покинуть Мальту, восьмая флотилия занималась главным образом тем, что наводила лоск, как технический, так и в обучении персонала, на только что прибывшие из дома субмарины, а затем отправляла их дальше на восток. Теперь же ей предстояло превратиться в самостоятельную крупную боевую единицу. В то время Гибралтарский пролив служил для британских субмарин своеобразным односторонним клапаном – немногие из них выживали при исполнении боевого задания и по окончании положенного срока – восемнадцать месяцев – возвращались к родным берегам. Но тогда мы, конечно, совсем не думали об этом.

На начальном этапе моей главной и самой трудной задачей стало убедить подчиненных, что каждую минуту, остающуюся после выполнения обязательных ежедневных задач, даже в ущерб сну, мы должны посвящать учебе и тренировкам на новом пока для нас оборудовании. Все рвались в схватку с врагом, а нудные повторяющиеся упражнения раздражали людей. С моей точки зрения, даже если команда этого не понимала, выход из Клайда в Гибралтар оказался необычайно ценным уроком, и мы прибыли на место гораздо более боеспособной субмариной, чем начали свой поход. Исключение составляла лишь орудийная часть, поскольку условий для практики в этой области пока не представлялось. Нам пришлось учиться в боевых условиях.

Оставалась надежда встретить на своем пути немецкое судно, прорвавшее блокаду: именно так годом раньше наша лодка «Ург» потопила одно из них. Но нам в этом отношении не повезло. Подобные суда оказались чрезвычайно редкими, проходили на очень большом расстоянии и друг от друга, и от нас, а в португальских портах я видел знакомые названия германских кораблей, о которых сообщала разведка. Они стояли там, когда два с половиной года назад наши лодки – «Силайон», «Салмон», «Шарк» и «Снаппер» – шли на север, чтобы начать военные действия. Тогда мы боялись, что, пока до нас дойдет очередь, война закончится. А теперь от всей этой компании осталась лишь одна «Силайон», а конца войне все еще не было видно. Восьмая армия занимала оборонительную позицию, Роммель угрожал Египту; Мальта находилась в осаде и испытывала острый недостаток в снабжении; и только наши субмарины могли действовать в Центральном Средиземноморье. Когда весной 1942 года Муссолини вынудил наши лодки уйти с берегов Мальты, он весьма опрометчиво похвастался, что выгнал их и из Центрального Средиземноморья; однако ему пришлось удостовериться в том, что он глубоко ошибался.

Гибралтар представлял собой своеобразный «край изобилия»: магазины ломились от изысканных вещей и продуктов, которые очень трудно было найти дома. Однако с точки зрения многих тысяч военных существовал один очень ощутимый дефицит: особы женского пола встречались на удивление редко. Членов женской вспомогательной службы ВМС и медсестер было мало, свидания они расписывали на много дней вперед и, наверное, мечтали о выходном дне, когда могли остаться дома, без приглашения на какую-нибудь вечеринку. Прибытие команды ENSA (ассоциации зрелищных мероприятий для военнослужащих) вызвало куда большее оживление, чем могло бы вызвать появление вражеского соединения. Вспоминаю, что однажды один из воздушных налетов совпал по времени с приездом новой группы артисток: тогда стоило большого труда заставить людей принять всерьез первое из этих событий.

Иногда оказывалось возможным совершать набеги на испанский берег; в этих случаях проблема валюты решалась окольными путями. Итальянский консул в Альхесирасе, порте, расположенном от нас на другом берегу Гибралтарской гавани, снимал комнату в отеле «Королева Кристина», причем окна этой комнаты выходили на пролив. Это давало ему возможность наблюдать за всеми передвижениями судов по морю, как с заходом в Гибралтар, так и мимо него. Я вспоминаю свой воскресный набег на Альхесирас – вместе с двумя другими офицерами в перерыве между боевыми дежурствами. Там мы и наелись, и напились, а также неплохо развлеклись наблюдением за консулом через то самое окно, в которое он наблюдал за кораблями. Хотя, разумеется, сам он слишком привык к подобным демонстрациям, чтобы испытывать чувство неловкости. В целом же нейтральная Испания оказалась прекрасна. Мы старались не упустить ни одной доступной нам радости. Нужно помнить, что в это время Испания, Португалия, Швейцария, Турция и часть России оставались единственными местами на карте Европы, более или менее свободными от фашистской оккупации. Я не случайно говорю «более или менее», поскольку из всех Скандинавских стран захвачена была лишь Норвегия, однако наши друзья в Северо-Западной Европе не могли свободно и открыто поддерживать нас.

Я никогда не забуду увеселительную прогулку на испанский берег, которая подарила нам всем очень приятный день, но оказалась последним «выходом на сушу» для моих товарищей. На следующей неделе мы все выходили в море. Маккензи пропал без вести на субмарине «Р.222» где-то у берегов Неаполя, а Сэм Форд утонул в заливе Таранто на «Траваллере».

Нашей плавучей базой в Гибралтаре вновь оказался мой старый друг – судно «Мэйдстоун», и, к счастью, мне там опять досталась каюта в офицерском отсеке. В то время, когда база существовала отдельно от подводного флота, которому принадлежала, но не использовалась из-за малого числа субмарин, плавбаза принимала других постояльцев. Когда началась наша новая строительная программа, возобновилась поставка различного оборудования и вновь началось снабжение всем необходимым, а также когда вновь вступили в действие наши флотилии, эти люди съехали из кают, однако оставили после себя наследство. На судне стены кают были отделаны деревянными панелями, в которых весьма приятно себя чувствовали клопы, несмотря на все усилия капитана и корабельных плотников извести их. К этому времени я уже оказался самым старшим среди офицеров и по званию, и по возрасту, поэтому мне досталась лучшая на плавбазе каюта. В то время как другие страдали от того, что их каюты переворачивали вверх дном, поливали и окуривали всяческой химией, я наслаждался неприкосновенностью. Не стоит сомневаться в том, что в плачевном санитарном состоянии надо винить не сами каюты, а их жильцов. Когда я наконец освободил каюту, ее тут же занял ликующий преемник. Однако его быстро постигло разочарование. Я слышал, что он не выдержал и одной ночи: клопы совершили на него массированный налет. Очевидно, даже клопы имеют свои стандарты эпикурейской жизни, которым я по каким-то параметрам не соответствовал.

И командир базы «Мэйдстоун», и офицеры имели много проблем и помимо клопов. Восьмая флотилия все еще оставалась главным образом транзитной базой для субмарин. «Р.211» стала первой из подводных лодок Королевского военно-морского флота, которые действительно ей принадлежали, хотя лодки другой флотилии к тому времени уже создали оперативное ядро. Большей частью плотный поток субмарин присоединялся к ней на своем пути дальше на восток, и время от времени какой-нибудь покрытый шрамами ветеран, с командой, увенчанной лаврами и славой, навещал ее на обратном пути домой. Я могу вспомнить только два таких визита за все время моего пребывания в гавани в течение тех четырех месяцев, пока мы базировались в Гибралтаре на «Мэйдстоуне». Одной из таких лодок стала «Торбэй», под командованием Тони Майерса, а второй – «Сокол», субмарина, построенная в Британии, которой командовал Борис Карницкий, с польской командой, в полном составе ушедшей с Балтийского моря в 1939 году. Лодка «Сокол» серьезно пострадала при бомбардировке на Мальте, но Борис все-таки сумел вывести ее и залатать – так что оказалось возможным как-то передвигаться по морю. Борис был моим старым другом и остроумным рассказчиком с оригинальным видением мира; но то глубокое восхищение, которое мы испытывали по отношению и к самой субмарине «Сокол», и к его галантной польской команде, основывалось вовсе не на его версии их приключений.

И возвращение с войны, и поход на войну на маршруты снабжения генерала Роммеля становились поводом для празднования. Бедная база «Мэйдстоун» явно устала от бесконечных вечеринок, которые надламывали офицеров и вторгались в менее выигрышные, но бесконечно важные обязанности младших чинов – тех, кто старался сделать все необходимое для подлодок и экипажей, приписанных к этой замечательной базе. Это правда, что автогонщики выполняют чрезвычайно сложную работу, к тому же сопряженную с риском для жизни, и в случае успеха получают деньги, славу и признание, но без разработчиков, техников и тренеров машины вряд ли успешно пришли бы к финишу.

Когда я присоединился к флотилии, ей командовал Джордж Фолкер. С этим блестящим офицером я когда-то служил на лодке «Персеус». Сейчас ему уже порядком надоело командовать учебной флотилией, и он мечтал получить собственный боевой экипаж. Вскоре он принял командование крейсером, а год спустя пропал без вести вместе с ним у берегов Франции. Его сменил Барни Фокс, сам в прошлом подводник, по возрасту уже не соответствующий требованиям боевой обстановки. Однако блестящие качества кадрового офицера не давали ему уйти в отставку. Он получил задание сформировать новую восьмую флотилию как боевую единицу, командовать которой предстояло Берти Пизи. Прошло немного времени, и его флотилия смогла конкурировать с организованными ранее первой и десятой флотилиями в Средиземном море, хотя те уже и имели на своем счету длинный список успешных действий против Роммеля. Мне кажется, что Барни, только что получивший свою четвертую нашивку, видел во мне довольно-таки сомнительного компаньона для начала новой деятельности. Я был гораздо старше всех остальных офицеров, всего лишь на два года моложе его самого, к тому же зачастую достаточно въедливо критиковал кадровых офицеров в целом, кто мешает военным действиям своими слишком частыми и многословными приказами в особенности. Однако какими бы ни были его личные предубеждения, вскоре мы стали лучшими друзьями, и я многим ему обязан за его постоянное внимание и щедрость, которые я неизменно встречал в его гостеприимной каюте. Он очень проницательно предоставлял мне максимально возможную свободу действий, и под его командованием я провел несколько очень интересных боевых операций.

Мой первый боевой поход на «Р.211» стал частью заранее тщательно спланированной операции. Стягивались лодки, и уже становилось ясно, что затевается нечто новое, но тем не менее все хранилось в секрете. Мы поглядывали на убывающую луну и делали свои собственные выводы; поскольку в тайну никто посвящен не был, а следовательно, никто не владел конфиденциальной информацией, значит, вопрос был открыт для всеобщего обсуждения. Мы не сомневались, что организуется еще один конвой к берегам Мальты, и скоро тайное стало явным. Всегда очень трудно удержать в секрете планируемые операции, особенно в таких местах, как Гибралтар, с готовыми средствами коммуникации через испанскую границу, но лично я считаю, что всегда лучше рассказать правду всем заинтересованным лицам и таким образом избежать лишних разговоров и рассуждений. В ином случае все равно возникнут догадки, которые вполне могут оказаться правильными. Именно так случилось в этот раз: очень скоро кот выскочил из мешка.

Лодки вышли в море согласно приказу, среди них была и наша «Р.211», которую несколько позже я назвал «Сафари». Мы получили район между островами Сицилия и Сардиния, с тем чтобы защищать северный фланг конвоя от нападений итальянского флота.

Хотя мы все еще имели литерно-цифровой номер вместо названия, тем не менее нарисовали себе эмблему, которую обычно имеют все корабли флота ее величества. На нашей лодке его пропустили. Мы предпочли разработать наш собственный герб, хотя трудно было представить себе нечто с геральдической точки зрения близкое «Р.211». При ближайшем рассмотрении номер, однако, оказался лишь на один градус ниже температуры кипения – 212 градусов по Фаренгейту. Поэтому было решено, что подходящей эмблемой может стать «горшок, который заставляет долго себя ждать» (английская пословица гласит: горшок, которого ждут, никогда не закипает). У нас была очаровательная знакомая из медсестер, которая в более спокойные времена интересовалась геральдикой. Она нарисовала замечательный «ведьмин котел», свисающий с треножника над костром, а над ним внимательно наблюдающий за всем происходящим геральдический глаз. Поступило много предложений относительно девиза; успех имела фраза «Всегда в огне», однако в конце концов мы выбрали вариант «По горячему следу», который так и остался на английском, поскольку никто не сумел вспомнить, как это звучит на латыни. Эмблему отлили в литейной на судне «Мэйдстоун», раскрасили в красный и голубой цвета, и по счастливому совпадению он оказался чрезвычайно подходящим к нашему названию, когда таковое появилось.

Этот поход прошел без особых приключений для «Сафари», хотя именно в этот раз мне довелось единственный раз в жизни увидеть в перископ крупный германский военный корабль. Мы патрулировали по маршруту север – юг и обратно, разворачиваясь каждые полчаса. И как раз на подходе к северному концу нашего маршрута увидели в южном направлении два крейсера и четыре эсминца, идущие на восток из Кальяри, порта на юго-востоке острова Сардиния. Нам пришлось развернуться, но, хотя мы и спешили на полной скорости, все равно не смогли подойти на нужное для атаки расстояние. Корабли прошли в пяти или шести милях южнее нас, делая 20 узлов. Появись они на полчаса раньше или позже, когда мы находились в южной точке маршрута, мы сумели бы их атаковать. Но война есть война.

Эпос конвоя у берегов Мальты был уже неоднократно рассказан, но единственным ярким впечатлением, которое получили от него мы, стало возвращение в порт Гибралтар. Мы увидели итальянскую подлодку, в позиционном положении идущую на восток. В течение двух крайне напряженных часов, выжимая все, что можно, из дизелей и напрягая зрение, старались обогнать ее по поверхности, в то же самое время стремясь быть ею не замеченными. Наконец ее сигнальщики обнаружили нас, так же как и мы их, и она ушла на глубину еще до того, как мы успели занять позицию для атаки. Тем не менее эта погоня дала нам очень хороший урок, и мы вернулись на базу субмариной более высокого класса.

Следующий наш боевой поход пришелся мне очень по вкусу: нам выделили определенный участок моря и разрешили топить все, что мы там найдем. При этом нас регулярно снабжали данными разведки о передвижении вражеских кораблей. Никаких попыток руководить нами с базы не предпринималось. Связь с нами она держала лишь время от времени: в Средиземном море субмарины дежурили по две-три недели или даже меньше в том случае, если заканчивался запас торпед, которых мы несли двенадцать штук. Им определяли конкретные участки моря, но никто не знал, где они находятся, до тех пор, пока радисты не перехватывали вражеский сигнал SOS. Ничто не могло взбесить командира лодки больше, чем приказ о передвижении, отданный именно в тот момент, когда он видел перед собой цель и готовился к удару по ней.

Глава 11

«САФАРИ» ОТКРЫВАЕТ СЧЕТ

Шел июль 1942 года. Именно в это время «Сафари» впервые получила возможность действовать. Районом нашего патрулирования стало восточное побережье острова Сардиния. Участок казался не слишком укрепленным и защищенным, за исключением острова Маддалена на севере и порта Кальяри на юге. Поскольку мы еще не акклиматизировались как следует, я решил не начинать бегать, не научившись по-настоящему ходить, и в качестве места действия выбрал залив Орозеи, на полпути между этими двумя точками на карте. Большей частью море оказалось глубоким почти до самого берега, и именно невдалеке от берега мы надеялись найти наши цели. Итальянцы не отваживались выходить в открытое море и большей частью в своих передвижениях надеялись на прибрежные воды. Небольшие каботажные суда перевозили главным образом бензин и боеприпасы; они держались недалеко от берега, затем пересекали участок открытого моря по направлению к побережью Северной Африки у мыса Бон в Тунисе, а затем вдоль пустынного берега шли на восток, где старались подойти как можно ближе к территории, оккупированной армией Роммеля.

Воскресным днем, когда команда возносила молитву, нам попалась первая жертва. Божественную службу пришлось прервать самым бесцеремонным образом, все заняли свои боевые места, и субмарина пошла в атаку. Жертвой оказался старомодный пароходик, к тому же без сопровождения, если не считать летающий над ним гидросамолет. Для большинства из нас эта атака стала первой, помимо неудачных попыток напасть на два крейсера и подлодку во время прикрытия последнего конвоя на Мальту.

На практике погружение очень мало отличалось от обычного учебного, поскольку каждый, как всегда, занимался своим делом. Значительная часть экипажа во время погружения должна была контролировать поведение субмарины; это занятие всегда идет по одному плану – и в учебных, и в боевых условиях. Разница заключается только в уровне внутреннего напряжения людей. Основное же отличие состоит в цене ошибки, даже самой маленькой. Именно поэтому на субмаринах мы никогда не использовали термин «Быстрое погружение», говорили просто «Погружение», чтобы подчеркнуть, что и в боевых, и в учебных условиях все находится под контролем на случай нештатной ситуации. Когда все уже предусмотрено и вы застрахованы от непредвиденных опасных маневров, можете погрузить лодку, задействовав при этом примерно одну треть экипажа; это называется пробным погружением. Если придется открывать артиллерийский огонь, то в этом случае около трети экипажа придется отозвать с постов, чтобы собрать орудийные расчеты. Торпедные аппараты, например, в таком случае будут управляться уменьшенным составом. Матросы торпедного и машинного отсеков переводятся на обслуживание орудий, и таким образом, при необходимости использовать орудия, все оказываются чрезвычайно загружены работой.

Нам не удалось подойти на расстояние, достаточное для торпедного удара, поэтому мне представилась возможность применить свою теорию по поводу эффективности использования орудий во время плавания в Средиземном море, несмотря на активность воздушных дозоров, контролирующих самые оживленные маршруты. Воздушные дозоры, разумеется, ограничивали свободу передвижения подлодок, принуждая их в течение дня сохранять состояние полного погружения, хотя в ясную погоду хороший сигнальщик (а без круглосуточного наблюдения дни субмарины сочтены) всегда издалека увидит самолет и даст сигнал к погружению еще до того, как тот заметит субмарину. В нашем распоряжении всегда оказывалась ночь, оставляющая достаточно времени, чтобы зарядить аккумуляторную батарею и отправиться в необходимый район действия, поскольку враг еще практически не использовал радарные установки. Надо сказать, что в Средиземном море вражеская авиация вообще нас не беспокоила. По сравнению с летом 1940 года, проведенным у берегов Норвегии, обстановка складывалась достаточно благоприятная. Причина, по которой британские субмарины несли большие потери, заключалась в необходимости находиться слишком близко к берегу, поэтому противнику удавалось сконцентрировать и авиацию, и надводный флот. А кроме того, постоянно существовали подводные опасности, такие, как вражеские субмарины, всегда вызывавшие у меня глубокое уважение, и мины, об опасности которых нельзя было забывать ни на минуту. Тем не менее в то время авиация вызывала куда большее уважение, чем, на мой взгляд, она действительно того заслуживала, и прошло немало времени, прежде чем орудия стали действительно активно применяться. А в то время, о котором я рассказываю, меня считали слегка чокнутым. Субмарины типа «U», на которых Ванклин с компанией провели историческую операцию возле берегов Мальты, были оборудованы древними 12-фунтовыми орудиями с открытым прицелом, которые на деле оказывались почти такими же бесполезными, какими их считали, поскольку эти лодки не могли достичь надводной скорости, необходимой для сближения с противником на дистанцию действия орудий. Помимо этого, им попадалось достаточное количество судов для торпедных атак.

Патрульный гидросамолет к этому времени уже скрылся с глаз, исчезнув в южном направлении, поэтому мы смогли подняться на поверхность моря и двигаться на полной скорости. Наша жертва не пыталась увильнуть, и на расстоянии 3000 ярдов мы открыли огонь. Цель оказалась довольно крупной, и поэтому, даже несмотря на недостаточную квалификацию, нам удалось без труда ее поразить. Фактически девятнадцать выстрелов из двадцати, которые мы сделали, прежде чем орудие вышло из строя, попали в цель. Этого хватило, чтобы заставить транспорт остановиться, а нам занять выгодную позицию и прикончить его торпедой.

Наша торпеда оставила после себя ясный след – в ее фарватере вода выглядела более светлой, – и по нему мы шли до тех пор, пока огромный столб воды, вздымающийся над мачтами судна, не возвестил о его готовности пойти ко дну. Зрелище потрясающее, причем очень редкое – обычно дождаться и увидеть его не хватает времени. Дело происходило недалеко от берега, и я задумался, что об этом подумают местные жители – ведь рядом на берегу располагалась деревня.

Вся операция заняла около семи минут, и все это время мы не спускали глаз с возвращающегося самолета. Но здесь я заметил в бинокль, что несколько членов команды потопленного корабля оказались в воде, не успев эвакуироваться в шлюпках. Судно затонуло необычайно быстро. Иногда совсем маленькие суда шли ко дну долго, а другим на это хватало минуты-другой. В любом случае этот корабль был стар, его построили в год моего рождения, и переборки на нем не отличались особенной прочностью.

Мы подошли, не теряя, однако, из виду самолет, и выловили из воды четырех моряков. Конечно, сразу вставала проблема тесноты и перенаселенности лодки, но людей нельзя было оставить на произвол судьбы, тем более что один из спасенных вовсе не был молод: его выдавала седина на лысеющей голове. Едва заканчивалась горячка битвы, враги сразу превращались в моряков, терпящих бедствие.

К этому времени мы находились на поверхности уже довольно долго, и едва четверо пленников оказались в лодке, погрузились. Спасенных отправили в торпедный отсек, где хранятся запасные торпеды. Увидев, как торпедный расчет перезаряжает торпедный аппарат, потопивший их судно, они тут же бросились помогать. С этой минуты на протяжении всего времени патрулирования они оставались членами нашей команды, всегда готовыми прийти на помощь, и стали очень популярны среди экипажа субмарины. Моряки оказались исполнительными, даже дотошными работниками: наш рулевой жаловался, что если поручить им что-нибудь драить, то надо обязательно не забыть отдать команду остановиться, а то они так и будут тереть до бесконечности. Они испытывали огромную благодарность за свое спасение, даже несмотря на то, что мы оказались виновниками их несчастья, а самый молодой из пленных проявил особенную склонность к философии. Без сомнения, после этого путешествия ему предстояло вновь отправиться служить в армию, и такая перспектива не казалась ему светлой; в то же время ему явно пришлась по душе служба на «Сафари».

В любом патруле первый потопленный вражеский корабль – всегда заметное событие. Это можно сравнить с первой победой в крикете или с первой рыбой на рыбалке. Вы уже защитили себя от позора бесплодного патрулирования. В действительности же на «Сафари» нам везло: ни разу больше после того, как мы прикрывали первый конвой на Мальте, у нас не было безрезультатного похода, хотя цели и не всегда доставались с легкостью. К этому времени уже оказалась потопленной значительная часть неохраняемых целей, какими становились крупные суда, поскольку наши субмарины неплохо поработали на маршруте, по которому фашисты снабжали боеприпасами и снаряжением свои части в Северной Африке. Поэтому каждое судно водоизмещением больше 1500 тонн могло считаться удачей, а часто приходилось довольствоваться куда меньшим. Большие суда не только представляли значительную ценность, их было также легче торпедировать; субмарины обычно выбивали их из конвоя, и поэтому их осталось так мало.

Следующий шанс отличиться нам представился только через три дня. С севера на юг вдоль берега пробирался пароход солидных размеров и вновь без сопровождения, если не считать самолетов, летающих над побережьем. Дело было на закате дня, и освещение уже становилось скудным. Если бы мы стали дожидаться, пока жертва подойдет ближе, то оказалось бы уже слишком темно, чтобы разглядеть ее в перископ на фоне скал. А дожидаться темноты, чтобы атаковать на поверхности воды, тоже бесполезно – судно может зайти в маленький порт Арбатакс, расположенный недалеко на юге. Таким образом, появилась еще одна возможность применить ту же тактику, которую мы с успехом использовали в прошлый раз.

«Сафари» всплыла и в надводном положении на полной скорости двинулась к цели. Судно продолжало идти своим курсом на юг: возможно, у них несли сигнальную вахту. Субмарину не так легко разглядеть, но, скорее всего, они просто приняли нашу лодку за одну из своих. Ведь недаром же Муссолини заявил, что британские лодки изгнаны из Центрального Средиземноморья.

Но вскоре итальянским морякам пришлось отбросить иллюзии, поскольку мы стремительно приближались и с расстояния в 4000 ярдов открыли огонь. В сумерках пораженные цели ярко высвечивались красным огнем, и мы видели, что все снаряды попадали в корпус судна выше ватерлинии, не задевая жизненно важные отсеки. Насчитав восемнадцать попаданий, я заметил, что судно остановилось и стало спускать шлюпки, – команда готовилась к эвакуации. Я отдал приказ прекратить огонь. В душе у меня таилось чувство вины за то, что предыдущему судну я оставил мало времени для спасения; а в этот раз мне показалось, что уже слишком темно, чтобы возвращающиеся самолеты могли нас заметить, и решил дать морякам возможность отойти от парохода. Ошибка моя заключалась в недооценке противника; на борту у них оказалось несколько смельчаков. Судно имело орудие, которого я не видел, и, воспользовавшись затишьем, они открыли огонь. В то же самое время судно снова дало ход вперед и скрылось за скалами. Почти немедленно прореагировали береговые батареи, открывшие огонь, когда мы находились всего лишь в 4000 ярдов от берега.

Ради безопасности я старался сохранять достаточную дистанцию, поэтому субмарина не пострадала от обстрела. Я снова отдал команду открыть огонь. К сожалению, для нашего вооружения условия оказались слишком неблагоприятными. Быстро сгущались сумерки, судно пряталось в тени скал, и наш огонь был неточен. А прежде чем мы смогли развернуться, чтобы дать торпедный залп, цель наша и вообще полностью скрылась в прибрежных утесах.

Между тем наш собственный силуэт наверняка четко выделялся на фоне светлого морского горизонта, и рано или поздно мы послушно сыграли бы свою роль мишени. На берегу явно царило огромное возбуждение, а разнообразные вспышки наверняка сделали бы честь самому пышному фейерверку. Нас явно выпроваживали, и не оставалось ничего иного, как только уйти на более глубокие воды, где можно было затаиться. Ночь оказалась темной, и, хотя вскоре мы вернулись, я так и не нашел пароход на фоне неосвещенного берега, в то время как вражеские дозоры пытались обнаружить нас.

Я получил два урока. Во-первых: прежде чем тешить себя собственной гуманностью, убедись в том, что ты действительно довел дело до конца, повредив судно, и трезво оценивай как мужество, так и огневую мощь противника. Во-вторых: старые оптические приборы на прицелах обладают очень плохой светосилой.

Когда мы вернулись на базу из этого похода, нам поставили специальные адаптеры, позволяющие использовать в прицелах современную оптику, и в дальнейшем они служили нам верой и правдой. Обычно за уроки приходится платить: в этом конкретном случае судно, которое с легкостью можно было потопить, действуй я с долей необходимой на войне безжалостности, ушло с незначительными повреждениями; больше того, мы могли серьезно пострадать сами.

Субмарины, как свои, так и чужие, журналисты часто изображают как бессердечные хищные существа, беспричинно убивающие беззащитных моряков с торговых судов. Те транспорты, которые атаковали мы, несли военные грузы, предназначенные, чтобы уничтожать наших солдат. А как известно, на войне все средства хороши, хотя я вовсе не уверен, что это относится и к любви. Так что вражеское судно вполне могло воспользоваться предоставленной ему возможностью и уничтожить «Сафари».

Суда-ловушки, замаскированные под торговое или рыболовное судно и используемые британцами во время Первой мировой войны для борьбы с подводными лодками, были рассчитаны именно на послабление со стороны субмарины в ее роли безжалостного разрушителя. Они представляли собой мирные суда, однако несли тяжелые орудия, замаскированные съемными щитами. В случае атаки подлодки команда спешно покидала корабль (по сути, для отвода глаз), спуская шлюпки, оставляя орудийные расчеты спрятанными за щитами. Если субмарина клевала на приманку и отваживалась подойти ближе, то щиты снимались, и субмарина заканчивала свой век в шквале огня. Все эти хитрости достаточно оправданны с военной точки зрения, но не способны вызвать прилив гуманности в душе подводника.

В нашем случае, как раз на случай подобных игр, чтобы дать команде время эвакуироваться, я сохранял определенную дистанцию. Это стало логической ошибкой, поскольку уровень нашего вооружения не соответствовал требованиям, выдвигаемым военными действиями.

После того как мы погрузились, старший из наших пленников, тот самый, с сединой и лысиной, подошел ко мне и вежливо поинтересовался, все ли прошло благополучно. Я ответил ему, что, к сожалению, далеко не все. Он казался искренне разочарованным.

Конечно, лихорадка боя не могла оставить пленных равнодушными, и они принимали участие в подаче снарядов к орудиям. Наверное, просто невозможно было не поддаться всеобщему энтузиазму.

Во время этого патрулирования мы больше не обнаружили ни одной цели. Чтобы подойти к Гибралтару, потребовалось очень много времени, поскольку днем приходилось погружаться, а ночью заряжать аккумуляторные батареи. Так что на боевую охоту совсем не оставалось времени.

Когда мы подходили к Гибралтару, рулевой доложил, что Николя, главный из наших пленных, просит разрешения поговорить со мной. Смысл его обращения состоял в том, что им всем очень хорошо на нашей лодке, им нравится и пища, и компания и они просят дать им возможность продолжить службу именно у нас.

Мне пришлось ответить, что, к сожалению, этого нельзя разрешить.

В Гибралтаре им пришлось нас покинуть – с карманами, полными сувениров и подарков, которыми их осыпал на прощание экипаж. За ними пришел военный патруль. База «Мэйдстоун» стояла у южного мола, и я сошел на берег вскоре после них, после того как доложил о прибытии субмарины. Я увидел нашу маленькую компанию под надежной охраной хорошо вооруженных солдат, которые не забыли обыскать пленных и самым тщательным образом опустошить их карманы.

Я поймал укоризненный взгляд Николя; он явно говорил: «Неужели ты нам не поможешь?»

Я отвернулся, словно ничего не заметил, и пошел своей дорогой, чувствуя себя последним из негодяев.

В Гибралтаре безошибочно ощущались признаки созревания еще одного конвоя на Мальту, и в начале августа мы вышли на его прикрытие. Весь второй день похода нам пришлось провести под водой, поднимаясь лишь на минуту-другую, чтобы по солнцу определить положение. Это уже можно было назвать настоящим прогрессом: совсем не хотелось находиться на поверхности дольше, чем необходимо.

Мы всплывали в позиционное положение, чтобы в случае необходимости можно было побыстрее уйти обратно на глубину. Как только вахтенные сигнальщики докладывали, что самолетов и кораблей не видно, в рубку поднимался Делвин со своим секстантом, уже настроенным на примерную высоту солнца, «фотографировал» его, и мы вновь уходили на глубину.

Вы могли с достаточной легкостью засечь самолет в перископы, если он летел низко и на небольшом расстоянии, но если вам приходилось обозревать весь небосклон, то это занимало настолько много времени, что самолет вполне мог появиться на румбе в начале шкалы еще до того, как вы дошли до ее конца, – настолько узким оказывался ваш «луч обзора». В том случае, если вы всплывали днем, постоянно присутствовал шанс появления самолета, однако если он не был скрыт облаками, то его позиция не считалась опасной.

В этот раз самолета видно не было, но мы заметили боевую рубку вражеской подлодки примерно в пяти милях от нас.

Мы двинулись вперед, чтобы занять атакующую позицию впереди нее, поскольку она направлялась на запад, и мы оказались уже совсем недалеко. Возможно, итальянские подводники тоже всплыли, чтобы оглядеться, и, конечно, ожидали прихода конвоя. Нам трудно было достичь точки атаки из-за малой скорости в состоянии погружения. А кроме того, нахальством с нашей стороны было бы надеяться, что мы сможем держать лодку в поле зрения, сами оставаясь незамеченными, тем более что предстояла еще большая работа.

Довольно скоро субмарина нас обнаружила и погрузилась; мы последовали ее примеру. Затем последовал кон той игры, которая среди подводников называется «игра в собачку». И вы и противник слышите друг друга с помощью акустического оборудования и пытаетесь исключительно на слух стрелять торпедами.

В этой игре противник имел перед нами преимущество. Оно заключалось в том, что, обладая современной системой управления торпедами, ему не требовалось разворачивать всю лодку, чтобы нацелить торпеду на нас. Игра проходит по заведенному образцу: вы оба ходите кругами, стараясь попасть на траверз противника, чтобы точнее прицелиться. Обычно дело заканчивалось тем, что лодки сужали свои круги и начинали кружиться друг за другом, как бы ловя хвост противника: отсюда и название. Надо признаться, что процесс этот изматывающий и напряженный, поскольку и вы и ваш противник можете ориентироваться только по данным гидроакустика.

Одна из наших субмарин однажды ночью наткнулась на немецкую лодку, проходящую довольно близко, совершенно неожиданно для обеих сторон. Субмарины немедленно погрузились и довели игру до логического завершения, то есть столкновения. Каждая доложила командованию, что потопила вражескую лодку, в то время как обе ушли без значительных повреждений.

В нашем случае игра продолжалась до тех пор, пока не стало ясно, что перспектив не имеет ни одна из сторон, и не пришлось прекратить поиски и разойтись миром. В других обстоятельствах мы стали бы дожидаться в надежде, что представится случай нанести удар позже. Однако сейчас мы оказались ограничены во времени, поскольку должны были занять свое место в конвое в определенный срок, и единственное, что я мог сделать, так это доложить о присутствии вражеской подлодки, надеясь, что наши надводные силы справятся с ней.

Мы заняли патрульную позицию у мыса Галло возле Палермо, опять с целью перехвата итальянского флота в том случае, если он решит атаковать наш конвой. Нам было приказано не атаковать ничего меньше крейсера, чтобы не выдавать свое присутствие. Командиры субмарин обычно ненавидят это ограничение, столь любимое штабными. С одной стороны, мы понимали, что наши шансы столкнуться с итальянским флотом незначительны. С другой же – при такой концентрации субмарин, которая имела место в данном случае, если бы вражеские суда начали какое-то передвижение, то неизбежно должны были пройти недалеко от одной из наших лодок. Существовала полная вероятность, что сообщение о присутствии какой-то из подлодок заставит их отклониться в вашу сторону, равно как наоборот: сообщение о вашем присутствии заставит их подойти ближе к кому-нибудь из ваших товарищей. Третье же, и самое отвратительное, заключалось в том, что великолепные цели, обычно знаменательные своим отсутствием, вдруг проходят мимо вас именно в то время, когда вам запрещено их поражать. Конечно, так и случилось в этот раз, когда вооруженный лайнер – мне даже удалось прочитать его название – «Филиппа Гримани» – был обнаружен в перископ на вполне доступном для атаки расстоянии. Мое кровяное давление в этот момент достигло рекордной высокой отметки.

Стоял абсолютный штиль, море скорее напоминало зеркало, и скучать нам не давали вражеские патрульные корабли. Настал момент, когда мы получили ряд сообщений о приближающемся отряде вражеских крейсеров. Получалось, что они пройдут мимо нас 13 августа в начале ночной вахты. Ночь выдалась одной из тех отвратительно спокойных, когда в зеркальной воде отражаются звезды, и в то же время все скрыто легкой дымкой тумана, так что невозможно понять, где заканчивается вода и начинается небо. Не было ничего, что могло бы обнаружить силуэт корабля.

Около половины второго ночи мы наткнулись на эсминцы заслона, идущие на большой скорости, однако сами крейсеры прошли на значительном расстоянии от нас, ближе к открытому морю. К счастью, «Анброкен», следующая за нами в отведенном ей районе лодка, оказалась сдвинутой вражеским дозором со своего места как раз в ту сторону, и крейсеры прошли возле нее. Своими торпедами она повредила два из них.

К 14 августа основа военной операции, августовский конвой Мальты, достиг своего героического завершения, и нам было позволено покинуть свое место в линии дозора. Чтобы помочь понизить мое давление, субмарине «Сафари» выделили побережье Сардинии для свободной подводной охоты в течение нескольких дней.

Едва мы приблизились к берегу, как заметили вспомогательную шхуну, идущую на юг под прикрытием скал. Возможность для небольшой тренировки в артиллерийской стрельбе оказалась прекрасной, и, чтобы сделать упражнение еще более полезным, во время залпов я продолжал приближаться к цели на полной скорости. Это требовало постоянной коррекции прицела, поскольку расстояние стремительно сокращалось.

Я немного перестарался и в конце концов должен был дать «полный назад», чтобы избежать столкновения со скалами, в то время как цель уже ушла под воду в фонтане брызг.

В тот вечер мы заметили, как с юга приближается небольшой конвой, состоящий из маленького парохода, еще меньшего танкера и четырех противолодочных эскортных кораблей. Конечно, я ринулся в атаку. Операция сулила успех, когда неожиданно процессия изменила курс и направилась прочь от нас к порту Арбатакс. Мы преследовали конвой вдоль канала и даже постарались пройти у мола в гавани, но глубина оказалась недостаточной для лодки, и нам пришлось отойти мористее и ждать.

Ночь опустилась туманная. Нас очень беспокоили эскортные корабли. Казалось, что все четверо дежурят возле порта, и ночь прошла в напряжении. В тумане мы потеряли почти все наше преимущество и уже не могли первыми увидеть более крупный силуэт надводного судна; больше того, порою нам приходилось в спешке погружаться, если они появлялись из тумана почти над нами. В данном случае все корабли конвоя выполняли свою, непонятную нам задачу, и на следующее утро, на заре, весь маленький отряд куда-то ушел; очевидно, проскользнул мимо нас в тумане под прикрытием скал или же тогда, когда нам пришлось срочно погружаться. Ночью невозможно смотреть в перископ, если только не светит полная луна, тем более что перископ сам по себе теряет много света, так что его использование ограничено лишь дневными часами.

Однако удача все-таки не окончательно нас покинула, и незадолго до полудня мы заметили на севере небольшой пароход, направляющийся на юг под защитой гидросамолета. Мы приготовились к атаке и, когда самолет пролетел вперед, всплыли в тысяче ярдов от судна, недалеко от порта. Сразу после нашего первого выстрела команда покинула корабль.

Он нес две шлюпки, по одной на каждом борту. Их спустили в рекордное время, я никогда еще не видел столь искусной работы матросов. В мирных маневрах флота выполнение команды «Спустить обе шлюпки» потребовало бы значительно больше времени. Но скоро причина необычной оперативности команды разъяснилась: судно перевозило боеприпасы, и четвертый залп попал в груз и вызвал поистине грандиозный взрыв.

Такое развитие событий небезопасно для самой атакующей субмарины. Ведь все, что взлетает на воздух, рано или поздно обязательно опустится обратно. Во время Первой мировой войны одна немецкая подводная лодка затонула от удара грузовика, взрывом поднятого в воздух с палубы корабля-жертвы, а потом обрушившегося на нее. Одна британская субмарина вернулась из похода с обмотанным итальянским покрывалом стволом орудия. Другая получила пробоину прочного корпуса балкой грузового люка. К счастью, удар пришелся выше ватерлинии, и, поскольку лодка патрулировала недалеко от берегов Мальты, она смогла благополучно зайти в порт. Все эти неприятности происходили во время ночных атак на поверхности воды. Я отдал приказ к погружению; потребовалась всего лишь пара секунд, чтобы убрать людей от орудия и с мостика. Мы уже были под водой, когда с неба начали сыпаться обломки корабельного груза. Прячась в люк, Делвин успел нажать на спуск своей фотокамеры и получить в те еще доядерные дни уникальный снимок исключительного по своей необычности взрыва.

Гидросамолет «Z.501»

Когда все затихло, единственным следом осталось пятно на воде: бедные итальянские моряки в шлюпках просто куда-то испарились. И тем трогательнее выглядел старый гидросамолет, летающий взад-вперед, словно курица, бегающая в поисках своих цыплят. Однако его настойчивость, вкупе с усилиями катера, присоединившегося к поискам, помогла сохранить идущую на север вспомогательную шхуну, которая прошла мимо нас вдоль берега немного позднее.

Приобретя уже солидный опыт, особенно после уклонений от дозорных кораблей в ночном тумане, я чувствовал, что наша субмарина заслуживает более почетного места и важной роли. Пришло также время начать двигаться к дому, и мы направились на юг.

Заря застала нас на подступах к Кальяри, где оживление среди воздушных и надводных противолодочных патрулей указывало на приближение какого-то значительного судна.

В 8.43 вахтенный офицер заметил большой танкер, приближающийся с юго-запада. Мы моментально погрузились и пошли ему наперерез, а через тринадцать минут замедлили ход и вновь поднялись на глубину перископа, чтобы посмотреть, как идут дела.

Танкер спокойно шел своим путем, однако за нашей кормой, хотя и на достаточно большом расстоянии, плыла немецкая подлодка. Если бы мы не заметили танкер и не пошли ему наперерез, эта подлодка смогла бы подойти близко к нам и оказалась бы легкой мишенью для атаки. А сейчас она осталась довольно далеко; на корме у нас не было торпедной установки, и поэтому нужно было повернуться на 180 градусов, чтобы пустить в ход носовые торпедные аппараты. За это время противник уже успел бы уйти далеко и как боевая цель потерял бы свою ценность. Шансы утопить подлодку казались минимальными, в то время как танкер выглядел весьма аппетитно. Эскорта у него не было. Возможно, итальянцы считали залив Кальяри безопасным. И я решил, что синица в руке должна быть нашей. Случай этот вполне типичен для подводников: в течение долгого времени вы бродите, не видя ни единой цели, зато потом вам выпадают сразу две одновременно, и вы оказываетесь перед выбором, гнаться или нет за двумя зайцами.

Не каждый день на охоте в качестве дичи выпадает танкер, и в 9.14 утра мы выпустили три торпеды с расстояния 750 ярдов. Один удар пришелся почти посредине корабля, чуть ближе к носу, еще один попал в машинное отделение. Танкер тонет с большим трудом: вы можете пробить цистерны и вызвать утечку нефти, но если корабль не погрузится достаточно низко, чтобы более тяжелая морская вода не заняла ее место, то он будет продолжать удерживаться на поверхности воды. Все зависит от того, какие переборки вы разрушите. Самый серьезный вред для корабля – это сломать ему киль, а для этого самое надежное – целиться ниже, под него.

Обе противоборствующие стороны приложили немало усилий, чтобы создать образец торпеды с бесконтактной боеголовкой, которая смогла бы вызвать желаемый взрыв под килем. Обычная контактная боеголовка торпеды взрывается при столкновении с целью. У нас имелись торпеды с бесконтактным взрывателем. Можно было бы стрелять этими торпедами с установок на большую глубину, где на них меньше влияло бы волнение моря, в равной степени нарушающее глубинный режим и самой субмарины, и торпеды. А кроме того, заметно возросла бы разрушительная сила взрыва. С точки зрения субмарины это также принесло бы выгоду, дав возможность бороться с торпедными катерами небольшой осадки, постоянно нам угрожающими, но не боящимися наших торпед с контактным взрывателем, для которых их осадка недоступна. Еще одно преимущество глубокой траектории торпед – менее заметные следы на воде, предупреждающие об их приближении и показывающие, откуда они идут. Наш первый опыт создания бесконтактной боеголовки закончился неудачей, а новый вариант только что появился.

«Сафари» несла три таких новых боеголовки, чтобы их испытать, и именно в этой атаке они впервые вступили в дело. Поскольку я не был вполне уверен в достоинствах этой новой боеголовки, то нацелил не все три под корпус корабля, а только одну из них. Две же другие отправились в район ватерлинии. Я считаю, что первый из ударов оказался именно бесконтактным – на фотографии, которую удалось сделать через перископ, под мостиком виден образовавшийся бугор. Удар в машинное отделение получился контактным, однако он не разрушил переборку машинного отделения, и танкер, хотя и остановившись, все-таки не собирался тонуть. Экипаж эвакуировался, и позднее его подобрал противолодочный катер, который подошел к месту атаки и потом там дежурил, очевидно высматривая виновника. К нему присоединились моторный противолодочный катер и гидросамолет. Следующие два с половиной часа мы провели, ожидая, пока затонет танкер, и пытаясь торпедировать противолодочный корабль. Он же, в свою очередь, старался обнаружить нас в гидрофоны. Курс же его оказался настолько изломанным и непредсказуемым, что мне так и не удалось нацелиться для удара. Конечно, присутствие противолодочного катера и гидросамолета также очень мешало.

Утром имелось небольшое волнение моря, скрывающее от взоров врага наш след от перископа, но к 11.45 ветер совершенно утих, воцарилось зеркальное спокойствие, и мне пришлось заново оценить свои шансы в торпедировании патрульного корабля; в таких условиях он имел больше преимуществ. К этому времени на танкер уже была высажена спасательная партия.

Средиземноморское лето разогревает субмарину до очень высоких температур, поэтому команда страдала и от жары и от усталости. Особенно доставалось мне, хотя я, стоя на мостике, и принимал водяной душ. Еще одним экспериментальным приспособлением на лодке стал новый тип сальника для перископа. Перископ скользит вверх-вниз сквозь отверстие в прочном корпусе лодки, и поэтому трудно разработать сальник, который одновременно способен и выдерживать высокое давление воды, и давать перископу возможность свободно двигаться и поворачиваться.

Это новейшее решение давней проблемы оказалось самым плохим из всех, с которыми мне приходилось сталкиваться. Вы густо смазывали сальник, и некоторое время он не протекал, но зато и не давал перископу свободно двигаться. Однако постепенно смазка вытекала, сальник начинал пропускать воду, и вы оказывались с ног до головы мокрым от морской воды и жирным от смазки. В этом состоянии, правда, перископ слушался лучше, но через некоторое время утечка становилась настолько сильной, что смесь попадала вам в глаза и, что того хуже, на объектив перископа. Иногда же, и это было уж совсем страшно, она просачивалась внутрь аппарата. В этом случае вы видели все сквозь темную пленку. Затем инженер снова смазывал аппарат, и так продолжалось до завершения очередного цикла.

В холодную северную зиму протекающий сальник перископа доставлял много неприятностей, поэтому обычно мы надевали зюйдвестку;[16] летом же в Средиземном море нельзя было пожаловаться на физический дискомфорт, однако такая ситуация изматывала и доводила до бешенства.

В добавление к водным процедурам управление перископом в непосредственной близости от врага превращалось в гимнастическое упражнение. Когда перископ был опущен, его объектив оказывался значительно ниже настила, а верхушка убиралась в тумбу на несколько футов ниже поверхности воды. Если возникала необходимость осмотреться, перископ поднимался при помощи гидравлики, и, когда объектив оказывался на поверхности, вам приходилось караулить его и хватать за поворотные рукоятки. Затем предстояло приклеиться взглядом к объективу и в таком положении вместе с ним двигаться вверх. Едва объектив окажется над поверхностью воды, надо отдать приказ «Стоп», что на практике чаще ограничивается лишь движением мизинца. По этой команде техник, которому необходимы большое мастерство и опыт для плавного управления гидравлическим клапаном, прекратит подъем.

С этого времени перископ двигался по команде вверх и вниз, пока наблюдатель смотрел в объектив – так, чтобы над поверхностью возвышалась именно необходимая доля перископа, и никак не больше. Даже в спокойную погоду нелегко сохранять глубину субмарины постоянной – в пределах дюйма или двух, а в плохую погоду, тем более если вас крутит-вертит, зачастую оказывается трудно удержаться и в рамках одного-двух футов. При волнении на море вообще тяжело сохранить сколько-нибудь постоянную глубину, к тому же существует постоянная опасность быть выброшенными на поверхность воды. Если вы ведете обычное наблюдение и поблизости не заметно ничего особенного, можете позволить себе поднять перископ над поверхностью на два-три фута и работать в относительном комфорте. Но в тихую погоду, недалеко от врага, особенно если вы планируете умереть гораздо позже и в своей постели, неблагоразумно поднимать перископ выше чем на дюйм или два.

Как только наблюдатель получил достаточно информации для осуществления своих непосредственных целей, перископ должен быть немедленно опущен – до следующего сеанса наблюдения. В кульминационные моменты атаки или во время охоты (вашей или на вас) следующий сеанс может начаться уже через несколько секунд. В такие периоды наблюдающему придется попеременно то сидеть, скрючившись, на настиле, то выпрямляться в полный рост. А если добавить к этим гимнастическим упражнениям еще и усилие по вращению перископа (вы можете смотреть только в одном направлении, поэтому вам придется ходить вокруг него, часто на коленях, припав к объективу, с тем, чтобы окинуть взглядом весь горизонт), то вся процедура становится напряженным физическим упражнением.

Что касается умственных упражнений, с этим оказывалось еще сложнее. Во время Второй мировой войны субмарины Королевского военно-морского флота оснащались лишь самыми примитивными инструментами атаки, и вам приходилось держать в голове полную картину передвижения кораблей в данном районе, запоминая расстояния, скорости, угол изменения азимута и курсы, как свой, так и чужие. Удивительно, насколько трудно в пылу сражения решать в уме самые простые арифметические задачки. Иногда, когда ситуация складывалась не совсем успешно, у вас появлялось немало поводов для волнения, и в это время требовалось значительное умственное усилие, чтобы перевести, например, узлы в футы в секунду. Конечно, можно было спросить одного из помощников, который для решения подобных задач имел и таблицы, и логарифмические линейки. Но когда все складывалось удачно, мне эта процедура казалась слишком медленной, и я все-таки держал в голове таблицу перевода узлов в футы в секунду. В те времена мне вообще удавалось хранить в голове массу информации, например углы наводки орудий на цели при различных скоростях и направлениях.

При наличии современных систем атаки все эти задачки решаются механически, и даже в дни моей службы ответ можно было, при наличии некоторого времени, получить у помощника. И я действительно постоянно к ней обращался. Но иногда, как я уже сказал, этот способ получения информации казался слишком медленным. Возможно, я и ошибался, но мне всегда хотелось сэкономить хоть долю секунды, решив все самому, хотя я считаю себя всего лишь посредственным математиком. Остается неоспоримым факт, что некоторые из самых успешных старших офицеров, встреченных мной во время Второй мировой войны, обладали недюжинными математическими способностями: Ванклин и Линтон, оба получившие крест Виктории, Томкинсон, Дьюхерст, Лондерс и многие другие.

При возвращении в залив Кальяри утром 18 августа 1942 года до 11.45 я трудился у перископа в течение трех часов, гоняясь за ускользающим патрульным кораблем, за исключением лишь четырнадцати минут на первом этапе атаки. Больше того, мне пришлось делать это в обнимку с перископом, который больше подходил для последних терзаний грешных старших офицеров в чистилище. Но лишь после того, как мы наконец добили танкер, ушли на глубину и направились восвояси, истекая потом, морской водой и смазкой, я понял, что абсолютно истощен. В азарте атаки такое ощущение отсутствует.

Решив, что агрессия больше не принесет успеха, я выбрал момент, когда все охотники, и морские и воздушные, оказались по другую сторону от покинутого командой судна, и выпустил еще одну торпеду, в этот раз целясь непосредственно под днище. Мы не могли задержаться, чтобы понаблюдать за эффектом, но за взрывом торпеды немедленно последовали звуки разлома – это развалился корпус судна, – а через девять минут, когда мы отважились подвсплыть, чтобы посмотреть, танкер уже затонул. Мне кажется, что этот случай был единственным, когда наши бесконтактные торпеды потопили корабль наверняка. В определенных условиях на близком расстоянии – а в то утро я слышал, как торпеда, подбившая катер, сделала это – можно было услышать удар торпеды, похожий на громкий щелчок, за долю секунды до того, как боеголовка отделилась. Звук быстро распространяется в воде, а в определенных условиях – особенно быстро.

Я сказал, что считаю этот случай единственным, так как эта торпеда имела дефект, способный нанести ощутимый вред тому, кто выпускал ее. Если из-за неполадок в гироскопе торпеда не слушалась глубины и курса и, вместо того чтобы двигаться прямо, делала круг и возвращалась к вам, обычно вы могли нырнуть под нее; но в таком случае бесконтактная торпеда могла попасть в вас. Поэтому в дальнейшем эти торпеды были усовершенствованы таким образом, чтобы взрыв происходил только при контакте. Но даже и контактные торпеды порою подводили. Именно из-за них Хэггард пережил несколько пренеприятных минут, атакуя однажды крейсер. Он услышал щелчок от столкновения торпеды с бортом крейсера, однако ожидаемого взрыва за этим не последовало: крейсер ушел как ни в чем не бывало.

В тот вечер мы повернули к дому и как раз, когда начало смеркаться, проходили южный вход в залив. Вахтенный офицер доложил, что видит нечто похожее на цель: Кальяри представлял собой военно-морской порт. Я понял, о чем говорит дозорный, – это боевая рубка вражеской подлодки.

– Готовиться к погружению! – пропел я.

Лодка направлялась домой, возможно предвкушая все те радости, которые сулит берег, и – вполне естественно при виде дома – потеряла бдительность. Она поднялась на поверхность прежде, чем по-настоящему стемнело, и так на полной скорости шла к порту. Расстояние казалось слишком большим, а позиция не самой благоприятной для атаки, однако мы развернулись на полной скорости почти на 180 градусов в положение залпа, так что хвост нашей лодки затрещал, в то время как торпедисты в спешке готовили торпедный аппарат к выстрелу.

У нас на борту было шесть торпедных аппаратов, и я решил дать залп из всех шести, чтобы закрыть большую площадь и повысить шансы на успех. В сгущающихся сумерках видимость была очень слабой, и точно определить курс и скорость противника казалось невозможным. Два из наших торпедных аппаратов имели торпеды нового образца, остальные же четыре заряжались бывшими бесконтактными торпедами, теперь уже переделанными исключительно в контактные и, как все переделанное, не слишком эффективными. Старые контактные торпеды уже не выпускались. Но иногда отдельные экземпляры еще можно было найти в складских залежах, и я всегда использовал любую возможность, чтобы их получить.

Наводка закончилась, и мы начали выпускать торпеды с интервалом в несколько секунд, чтобы увеличить площадь обстрела и скорректировать возможную ошибку в оценке угла попадания. Прежде чем мы успели выпустить шестую торпеду, прямо по курсу раздался оглушительный взрыв, субмарина вздрогнула и затрещала.

Торпедозамещающая балластная цистерна не заполнилась после выхода торпед полного залпа, и мы выскочили на поверхность. Многие в команде решили, что нам удалось совершить прямое попадание, и по субмарине прокатилась волна ликования, но я знал, что цель находится примерно в 2500 ярдах от нас. Это также не могла быть глубинная бомба, поскольку поблизости не видно было ни самолетов, ни патрульных кораблей. Дело, конечно, заключалось в том, что торпеда разорвалась преждевременно – непосредственно перед установкой и слишком близко, чтобы событие это могло оказаться приятным.

В своем отчете о патрулировании я написал, что было невозможно, даже для итальянцев, не заметить одно или оба эти происшествия – преждевременный взрыв торпеды и всплытие субмарины на поверхность, – и во второй раз за время военных действий я увидел, как цель повернула обратно. На самом же деле та заслуга, которую я приписал итальянским сигнальщикам подводной лодки, выполнявшим нудную работу, абсолютно чуждую по духу латинской крови, им вовсе не принадлежала. На будущий год именно эта лодка, «Бронцо», попала в плен у берегов Сицилии, а вместе с ней оказались и все ее бумаги. Раньше до меня уже доходили слухи, что итальянцы заявляли, будто в тот раз потопили нас, как уже неоднократно это делали и они, и немцы. Но по отчету командира «Бронцо» дело обстояло следующим образом. Подходя к Кальяри с юга, он услышал взрыв торпеды, явно произошедший в конечной стадии ее траектории. На самом же деле она взорвалась, едва начав свой путь.

Быстро оценив ситуацию, он повернулся к атакующей субмарине. В действительности, конечно, он отвернулся от нас, но если бы взрыв оказался произведенным торпедой в конце траектории, то поворачивал бы к лодке; в любом случае он так и не увидел, как мы выскочили на поверхность. Почти сразу после этого он якобы столкнулся с субмариной, что вызвало бурное волнение воды и множество пузырей. Он заявлял, что таким образом потопил вражескую подлодку. Отчет сообщал, что осмотр в доках показал наличие значительных повреждений корпуса «Бронцо», одно повреждение ниже орудия и одно возле машинного отсека. Это было признано достаточным доказательством его правоты, и капитана должным образом наградили. Справедливости ради необходимо заметить, что обе воюющие стороны награждали офицерский состав за уничтожение субмарин, которые на самом деле не получили никаких повреждений. На самом деле весь шум, волны и пузыри, о которых он говорит, происходили от ударов двух наших торпед; вес почти в две тонны на скорости 45 узлов производит совсем не маленький удар даже при отсутствии взрыва. В данном случае обе боеголовки как раз не взорвались.

Во время этого похода я имел дело с тремя подлодками; удивительно, как часто мы встречались: это заставляло всегда держать ухо востро. Чтобы гарантировать себе преимущество, а следовательно, и жизнь, желательно было первым увидеть соперника. Наши субмарины потопили немало вражеских подлодок, но, как я уже говорил, судьба распорядилась таким образом, что мне ни разу не удалось выйти победителем в подобных состязаниях. Хотя три моих торпеды непосредственно достигли цели, ни одна не взорвалась и не нанесла сколько-нибудь серьезного повреждения. Больше мне не довелось атаковать субмарины. В следующий раз итальянцы увидели нас первыми и выстрелили, но промахнулись, так что, возможно, заклятие действовало в обоих направлениях.

Именно после этого патрулирования, которое оказалось еще более зацикленным на субмаринах, чем обычно, я должен был сопровождать конвой через Гибралтар в подводном положении. На самом деле нужно было всплыть на расстоянии примерно 50 миль и пройти по поверхности под защитой запретов на атаки, с известными всем дозорам маршрутом и временным графиком. Под водой же нас могли принять за вражескую субмарину и, выследив, атаковать. Но, как и другие, я предпочел принять этот риск, нежели оказаться мишенью для итальянских лодок.

Возможно, в своем повествовании я не раз нелестно отзывался о штабных работниках, но должен признаться, что на самом деле они беззаветно служили нам: именно им мы обязаны защитой от своих же военных, в которых любая субмарина моментально вызывала бурный боевой энтузиазм, затмевавший выяснение такой мелочи, как ее государственная принадлежность.

Хотя мы еще и не могли назвать себя субмариной, достигшей всех высот военного мастерства, но период нашего ученичества закончился, и теперь «Сафари» готовилась вступить в военные действия.

Глава 12

МАЛЬТА И АДРИАТИЧЕСКОЕ МОРЕ

Налеты немецких бомбардировщиков весной 1942 года заставили наши субмарины перебазироваться с острова Мальта. В ее гавани мы потеряли слишком много лодок. Десятая (базировавшаяся на Мальте) подводная флотилия присоединилась к первой флотилии в Бейруте, в то время как восьмая, моя флотилия, действовала из Гибралтара. Это означало, что для того, чтобы добраться до основных маршрутов снабжения армии генерала Роммеля и с востока, и с запада, нашим подводным лодкам приходилось проходить около девяти сотен миль. И поскольку днем находиться на поверхности было опасно из-за самолетов и вражеских субмарин, путь занимал около пяти дней – то есть использование подводного флота в данном случае совсем не имело смысла. А с Мальты можно было добраться до места назначения в течение одного дня, и в конце лета 1942 года десятая флотилия вновь начала собираться на Мальте. Субмарины «Сафари», «Сахиб» и «Сарацин» были откомандированы из Гибралтара на поддержку десятой флотилии, ослабленной и истощенной тяжелыми потерями.

Мы отнеслись к походу на Мальту с восторгом: ведь там наши субмарины завоевали отличную репутацию, хотя на более близком расстоянии романтический ореол заметно бледнел. Мальта предстала голодной, усталой и потрепанной. Десятая флотилия глубоко переживала потерю подлодки «Апхолдер», которой командовал капитан-лейтенант Ванклин, кавалер креста Виктории, величайший из наших подводников. Погибло и еще несколько лодок такого же уровня. Никаких развлечений не предусматривалось; никакой дополнительной еды, не говоря уже об алкоголе, взять было негде, а рацион не радовал разнообразием. Хотя, конечно, и подводники, и летчики-истребители получали дополнительное питание и не голодали. Подобно Королевским военно-воздушным силам, мы имели доступ и к радостям жизни, закупоренным в бутылках.

На мой взгляд, действительными героями Мальты – забытыми героями – стали солдаты. В 1938 году я оказался на этом острове вместе с пехотинцами. Они там оставались до сих пор. С большим трудом узнал я в изможденном, исхудавшем человеке, одетом в старый болтающийся на плечах китель, майора Сэма Брауна. В прошлую нашу встречу он казался полным сил и энергии. Ни моряки, ни военные не получали никаких дополнений к рациону – ни под водой, ни на поверхности. Никаких связей с фермой в Гоцо они не имели, поэтому не могли найти себе дополнительного пропитания из неофициальных источников. Всеми забытые, иногда они разгружали добравшееся до них сквозь жуткие бомбежки судно. В то время как другие прятались по убежищам, им приходилось чинить выбоины на взлетно-посадочной полосе, чтобы могли приземлиться наши истребители. А кроме того, они неустанно вели наблюдение за побережьем и сумели отразить ту единственную атаку острова с моря, на которую решились враги.

Шримп Симпсон командовал базой подводного флота в форте Лазаретто, древнем сооружении, когда-то служившем больницей, а затем складом сантехники у инженеров-строителей Мальты. Эмалированные изделия, конечно, в значительной степени пострадали от бомбежек, но зато мелкие вездесущие мошки, которые в изобилии населяли здание, чувствовали себя прекрасно. Им очень не понравилось наше вторжение, а у нас не было никаких средств для борьбы с ними. Особенно зверствовали они в бомбоубежищах, поэтому многие из нас искренне предпочитали рисковать жизнью под бомбами, чем терпеть их атаки.

Что мы имели в изобилии, так это фильмы – они считались исключительно ценным подводным грузом. Во время пребывания в гавани некоторые из моряков торжественно созерцали ежедневно по две кинокартины. В суете и толчее ежедневного прихода и ухода субмарин разговор зачастую ограничивался лишь специальными темами и едой. В этих бесконечных дискуссиях адские машины, изобретенные врагом для уничтожения субмарин, представали еще более страшными и вездесущими, чем это было на самом деле, и поэтому настроение среди подводников нельзя было назвать жизнеутверждающим. Но благодаря умелому руководству Симпсона атмосфера в Лазаретто оставалась благоприятной, и нам удалось провести там немало приятных вечеров. Немцы бомбили Мальту регулярно, словно по часам: вы могли спокойно принять решение, позавтракать ли сегодня до налета или лучше сделать это после него. Если же приближался ленч, да еще и прибыла партия джина, то стоило задуматься, съесть ли быстро ленч или лучше выпить еще порцию джина, а ленч взять с собой в укрытие и, сдувая мошек, не спеша подкрепляться во время бомбежки. Но обычно выбирали самый неосторожный и глупый вариант – выйти из укрытия и наблюдать за организованными полетами бомбардировщиков, с редким аккомпанементом наземных орудий. Боеприпасов у нас оставалось настолько мало, что своими выстрелами мы могли лишь обозначить цель. А самолеты тем временем продолжали спокойно летать в безоблачном небе.

Внезапно откуда-то из-за горизонта появилась горстка сверкающих точек – сквозь разрывы снарядов и группы немецких самолетов она с шумом приближалась: это летели наши истребители, чтобы посеять панику и смятение среди врагов. Новые самолеты разорвали повисшие полосы дыма – они шли на такой высоте, что было трудно сказать, какой стороне принадлежит авиация. Бомбы, разорвавшись, подняли вверх тучи песка, потом небо вновь прояснилось, и в тишине лишь спокойно скользили несколько белых точек спускающихся парашютов.

В это время бомбежка сконцентрировалась на наших аэродромах, и наши истребители – а это военное время, несомненно, стало золотым для фирмы «Скьюболд Берлинг и Ко» – все увеличивали счет сбитых немецких бомбардировщиков. Постепенно им пришлось уступить, и натиск ослаб, а затем и вовсе прекратился. В небе появлялось все больше наших истребителей – «спитфайров», немецкие самолеты отступили, и сейчас для нас единственной реальной, однако весьма насущной угрозой оставался надвигающийся голод.

Нашим субмаринам уже не было необходимости оставаться на дне гавани в течение всего долгого знойного дня, имея возможность подняться на поверхность только ночью, чтобы срочно зарядить аккумуляторные батареи, пополнить запасы воды и продовольствия и произвести необходимые ремонтные работы. Время от времени в гавань все-таки попадала бомба, но стоило развеяться пыли и дыму, из всех укрытий, бухточек и заливчиков внезапно появлялась масса когда-то ярко раскрашенных, хотя сейчас уже значительно поблекших, гондол: это местные жители отправлялись собирать оглушенную взрывом рыбу.

«Спитфайр»

Что касается денег, то в это время вся мелочь исчезла, как по команде: говорили, что она надежно закопана в садах острова Мальта. Самым мелким денежным знаком стал банкнот стоимостью в два шиллинга; поэтому если вдруг приходилось пользоваться услугами гондольера, чтобы пересечь гавань, то платить нужно было либо этим банкнотом, либо парой сигарет. Последний способ пользовался наибольшим успехом. Катушка ниток стоила пятнадцать шиллингов и шесть пенсов; незрелая картошка – шиллинг; ценность же таких предметов, как, например, губная помада, и вообще не могла быть измерена презренными деньгами.

Субмарины, приходящие с востока и запада, обычно привозили такие мелочи, как душистое мыло, самую обычную вещь в Гибралтаре, но абсолютный дефицит на Мальте. Вскоре по прибытии на остров я отправился с визитом к чете Тенч, одной из немногих супружеских пар, оставшихся там до этих пор. По бестолковости в качестве сувенира я взял набор душистой соли для ванн, но, когда Грета открыла пакет, она лишь горько рассмеялась: разумеется, о горячей ванне здесь все давно забыли, поскольку для нее просто-напросто не было топлива. На нашей базе в Лазаретто Сэм Макгрегор, шеф-повар флотилии, вышел из затруднительного положения, изобретательно смастерив печурку из старой бензиновой бочки, топливом для которой служило отработанное дизельное масло. Это позволяло подводникам, вернувшимся из патрулирования, принять горячую ванну – конечно, если в данный момент это отработанное масло оказывалось доступным. Но конечно, для купаний мы всегда имели в своем распоряжении море, очень приятное, несмотря даже на то, что в гавани вода была в значительной степени загрязнена. А изумительные курортные пляжи Мальты оказались недоступными, так как были огорожены несколькими слоями колючей проволоки.

Процветала чесотка, и в жаркую погоду больно было видеть, что почти у всех женщин босые ноги перевязаны. Говорили, что распространению этой болезни очень способствует недостаток жиров. Когда пришла моя очередь подхватить эту болезнь, я очень добросовестно, хотя и безуспешно, лечился единственным доступным нам лекарством – серной мазью. Через несколько месяцев, когда уже после освобождения Мальты мы ушли в Алжир, я показал военным медикам свои болячки и попросил совета. В ответ я услышал, что первым делом надо выбросить серную мазь; одно из двух: или я давно уже лечился от болячек, которые на самом деле представляли собой сыпь от мази, или же мне помогла сытая жизнь в Алжире, но вскоре мою болезнь как рукой сняло.

В Лазаретто я жил в одной комнате с Линчем Мэйдоном (капитан-лейтенант Мэйдон, кавалер орденов «За выдающиеся заслуги» и «За боевые заслуги»). Комната представляла собой исключительно хорошо проветриваемое помещение с двумя кроватями и шкафом. Если приходилось открывать дверцу шкафа, то вы оказывались сразу на заваленной обломками улице: в эту часть дома недавно попала бомба. Комната имела и еще одну особенность: на лестнице, которая в нее вела, отсутствовала ступенька. Самое удивительное, что никто из нас ни разу не упал с этой лестницы, даже в те дни, когда на остров прибывала партия джина. Линч обладал беспримерной способностью ко сну. Вернувшись из очередного похода, он словно впадал в транс, умудряясь не просыпаться сутками. Но разумеется, во многом это объясняется необходимостью пополнить «запасы сна», поскольку командиру подводной лодки во время боевого похода спать просто некогда.

База Лазаретто располагалась на острове Маноель, между бухтами Слиема и Лазаретто в Марса-Мусетто. Субмарины могли подойти к ней для обслуживания, но большей частью, находясь в гавани, они оставались там, где считали более удобным для себя, связываясь с берегом подвесными сходнями. База имела в своем распоряжении подземные мастерские и уже упомянутые бомбоубежища с койками вдоль стен. Непосредственно за Лазаретто находился форт Маноель, последний из построенных рыцарями Мальтийского ордена и для своей эпохи ставший чудом фортификации. Как и все старые укрепления, он отлично выдерживал бомбежки, но тем не менее мы все-таки оставили его в распоряжение мошек. Недалеко от нас располагалось кладбище, относящееся, очевидно, к тем дням, когда в Лазаретто размещалась больница, а между ним и самой базой находилась наша ферма.

Слово «ферма», конечно, звучит слишком громко, но, во всяком случае, там мы держали домашнюю птицу и несколько свиней. К тому времени, о котором я рассказываю, после длительной осады, предприятие выглядело далеко не процветающим. Теоретически свиньи питались объедками с базы. Любой, кто служил в армии, знает, какое огромное количество еды для свиней остается от стола сотен военных, и поначалу свиньи действительно вели сытую жизнь, несмотря на постоянно сохраняющуюся опасность попадания в их пищу бритвенных лезвий, чайного листа и других не способствующих пищеварению предметов, которые, несмотря на все просьбы и предупреждения со стороны хозяйственников, все равно отправлялись в ведра для свиней.

Однако со временем рацион на Мальте становился все более скудным, объедки постепенно исчезали, и бедные свиньи тоже почувствовали, что такое голод. Они прекратили приносить потомство, интерес со стороны поваров к ним пропал, и к этому времени, о котором я говорю, лишь изредка на кухню попадала какая-нибудь исхудавшая свинья. Но однажды кого-то из моряков осенило. Незадолго до этого в качестве трофея была захвачена итальянская шхуна с грузом. Поговаривали, что это какой-то продукт из дуба. В тот момент груз лежал в подвалах Лазаретто. Никто не знал, что представляет собой странная коричневая масса, и какой-то шутник предположил, что это корм для верблюдов. Скоро идея получила дальнейшее развитие. А так как путь от верблюжьего корма к свиному корму очень короток, то вскоре свиньи и получили его вместе со скудными объедками. Этот акт едва не прекратил существование свинофермы; продукт из дуба оказался дубильным веществом и произвел крайне неблагоприятное воздействие на пищеварительную систему несчастных животных. Прошло немало времени, прежде чем система эта как-то наладилась. Свиней берегли к Рождеству, и, хотя в действительности Мальту освободили уже в ноябре, они все равно стали нашим рождественским обедом, несмотря на худобу и жесткость. Особенный успех они имели во время боевого дежурства.

Наверное, единственным продуктом питания, имевшимся в Лазаретто в изобилии, оставалось блюдо под названием «пирог из телятины». Назывался он так, очевидно, по принципу внешнего сходства. Поначалу я очень активно его потреблял, но со временем заметил, что более искушенные обитатели базы предпочитают ходить голодными. Спросив о причине, я получил ответ, что в качестве начинки в нем использовано козье мясо. Мальтийская коза должна, по идее, являть собой весьма экономически выгодный способ преобразования всяческого мусора в молоко. Однако она представляет собой чрезвычайно отвратительное и по внешнему виду, и по запаху животное. Вернее будет сказать, представляла, поскольку, как и во многом другом, романтические ассоциации уже уступили место современным требованиям гигиены. Огромное вымя свисает почти до земли и, путаясь между задними ногами, делает походку животного весьма неуклюжей. Говорили, что коза заслуживает чести стать пирогом из телятины исключительно после продолжительной болезни и долгих лет недоедания, когда даже это огромное вымя высыхает. Поэтому привередливость некоторых моряков оказывалась вполне понятной.

Тем не менее даже наша база Лазаретто время от времени радовала подобием роскоши. Например, иногда вдруг удавалось заполучить настоящий тост, то есть красиво обжаренный кусочек хлеба: роскошью это считалось потому, что и хлеб, и топливо, чтобы развести огонь и поджарить его, достать было трудно. Делвин, наш штурман, рассказывал историю о том, как однажды он вернулся из похода и пошел пить чай. Официант-мальтиец принес ему большой тост. Сидевший рядом офицер возмущенно заявил, что ему только что отказали, сказав, что тостов нет.

Ответ буквально уничтожил его:

– Это правда, сеньор, но ведь этот офицер потопил вражеское судно.

Персонал базы, состоявший из жителей острова, отличался необыкновенным терпением и тактом по отношению к нервным и усталым подводникам, и мы многим ему обязаны.

Итак, питание на Мальте тщательно нормировалось. Однако этого нельзя сказать о напитках, правда, за исключением пива. В рацион входило две бутылки пива в неделю, и вполне понятно, что эти две бутылки исчезали моментально. Все другие завозившиеся напитки потреблялись, пока имелись в наличии: о следующем дне обычно не думали, справедливо полагая, что если он наступит, то сам о себе и позаботится.

С точки зрения офицера-подводника, главным преимуществом Мальты оставалось то, что на сотни миль вокруг только субмарины представляли собой наши родные вооруженные силы. Позже, участвуя в военных действиях в Тихом океане, я обнаружил, что американские субмарины, как и наши, с куда большей настороженностью воспринимали именно свои, а не вражеские самолеты. Вражеская авиация вела себя хотя бы более предсказуемо. В Центральном Средиземноморье все, что летало и плавало, за исключением субмарин, должно было считаться принадлежащим врагу, и поэтому трудностей с распознаванием не возникало. Все казалось восхитительно простым, и поскольку Симпсон и его немногочисленные подчиненные представляли собой весь наличный управленческий персонал десятой флотилии и были слишком заняты, чтобы издавать многоречивые приказы, люди и так прекрасно понимали, что надо делать. Иногда казалось, что главным мотивом существования штабных работников во время военных действий становились попытки воспрепятствовать столкновению сил, воюющих на одной стороне. На Мальте, во всяком случае, мы были избавлены хотя бы от этих осложнений.

Когда я собирался выходить на боевое дежурство с Мальты, Боб Тэннер, наш старший офицер управления, снабдил меня своим последним шедевром экономного подхода к изданию приказов. Он представлял собой один из тех маленьких лиловых билетиков, которые обычно отрывают от рулона; в данном случае он представлял собой транзитный билет через гавань в столовую в Маноеле, сохранившийся еще с тех пор, когда эта столовая существовала. На нем было написано: «Адриатическое море, действителен до 11 октября». Все сразу становилось кристально понятным: мне предстояло покончить с патрулированием в Адриатическом море и вернуться на базу не позднее чем к 11 октября.

На самом деле, разумеется, мне было сказано, что Адриатическое море должно стать нашим, и я должным образом себя к этому готовил. В недрах береговой базы существовала небольшая комната, где хранились все отчеты о боевых походах, рассортированные по районам дежурства. Все, что мне нужно было сделать, так это взять папку Адриатического моря и посмотреть, где ходила каждая вернувшаяся оттуда подводная лодка. В отчетах излагались замечания о передвижении судов, минных полях, навигационных вспомогательных средствах и опасностях, территориях патрулирования и так далее. Затем следовало изучить карты и схемы, отметив, где зондирование показало благоприятные условия действия, и запомнив рекомендации по управлению субмариной, – те замечательные рекомендации, составившие неисчислимые тома, которые вместили в себя многолетний опыт моряков по всему миру. Возможно, позже, в походе, и не найдется времени просмотреть их.

Симпсон пришел проводить нас, чтобы снабдить полученной в последние минуты информацией и дать напутственные инструкции. Последний швартовый наконец отброшен на берег – мы не брали на борт швартовые, так как в случае повреждения обшивки корпуса они могли обмотаться вокруг винта, – и вот весь маленький штабной персонал флотилии уже машет нам на прощание. Эти люди несли свою службу из месяца в месяц по двадцать четыре часа в сутки и все же всегда находили в себе силы проводить или встретить очередную субмарину, боевую готовность которой они обеспечивали.

К этому времени у берегов Мальты работали уже четыре минных тральщика, которыми командовал Джейк Джером, сам старый подводник. Два из них вывели нас по каналу на глубокую воду к югу от острова. Они еще не успели полностью очистить акваторию от мин, расставленных врагом, поэтому субмарины не могли прогрузиться до тех пор, пока не достигнут очень глубоких вод возле маленького острова Фильфола, недалеко от южного берега Мальты. Поэтому вполне естественно, что нас сопровождали минные тральщики, защищая своими орудиями, – ведь мы не могли воспользоваться своим обычным способом самозащиты, то есть уходом на глубину. В этот раз нас никто не атаковал, и поэтому тральщики пожелали нам успешной охоты и повернули обратно в Ла-Валетт, а мы снова оказались предоставленными самим себе.

Нам повезло: экипаж получил задание патрулировать Адриатическое море. Хотя каждый потопленный корабль становился вкладом в долговременную политику, однако это был период незадолго до Эль-Аламейна, поэтому поставка судами снаряжения в армию генерала Роммеля становилась жизненно необходимой. Само по себе уничтожение кораблей по своей значимости отходило на второй план, сохраняя значение только в том смысле, что, вынуждая противника распылять свои противолодочные силы, вы ослабляли его мощь на североафриканском направлении. В течение некоторого времени субмарины не выходили в Адриатическое море, поэтому нашей задачей стало посеять там беспокойство и тем самым отвлечь противолодочные корабли от наших лодок в других районах. Охотничьи угодья оказывались весьма богатыми, и обычно их приберегали для тех лодок, которые остро нуждались в добыче, а мы не могли на это претендовать.

Переход наш прошел спокойно, и ночью 30 сентября мы миновали в надводном положении пролив Отранто, по пути встретив только один эсминец.

В мои планы входило первым делом атаковать порт Груц. Он находится в неглубоком фиорде с узким мысом, выступающим в сторону моря, от которого на север отходит цепь островов, тянущаяся к югославскому берегу. Подход к острову очень узкий, слишком узкий для подводных маневров, поэтому, двигаясь по нему, мы использовали погружение кормой. После атаки нам следовало отклониться примерно на милю. Я надеялся, что противник считает эту потаенную маленькую гавань защищенной естественным образом, так как разведка не докладывала ни о минных заграждениях, ни о противолодочных сетях.

Мы подошли к берегу севернее Дубровника погожим днем 1 октября. В 13.35 пароход, пробиравшийся на север вдоль берега и поэтому недоступный нам, свернул от мыса полуострова Груц, острова Гребини, между первым островом – Колосеп и вторым – Лопуд и исчез в лабиринте внутренних каналов. Мы медленно подползли к берегу с включенным гидролокатором, хотя и существовала опасность, что нас засекут вражеские гидрофоны.

Гидролокатор был приспособлен таким образом, чтобы можно было слышать эхо, отражающееся от мин и, конечно, от многих других предметов – камней и даже небольших водоворотов, а также морских обитателей. Мина представляет собой слишком маленький объект, чтобы производить отчетливый «эффект эха», однако прибор хорошо служил в этих случаях и, хотя и был далек от совершенства, все-таки мог гарантировать некоторую безопасность. К счастью, тогда я не имел схем вражеских минных полей: если бы они попались мне на глаза, я ни за что не отважился бы проникнуть в этот район так, как прошел на самом деле. После того как Италия капитулировала и мы получили доступ к ее картам и документам, оказалось, что большую часть времени мы провели именно на минных полях. Однако море в тех краях глубокое, а в глубокой воде мина не может стоять на тяжелом якоре, потому что он ее потопит. Легкие же якоря не удерживают мины на одном месте, а поскольку после того, как территория была заминирована, уже прошло определенное время и некоторые из поставленных мин «разбрелись», появился реальный шанс избежать опасности. Я заметил, каким путем проходит между островами Колосеп и Лопуд пароход, и пошел по его следу. Однако тогда я предположил, что судно держит путь на север, и не сделал выводов из того факта, что оно не прошло сквозь первые ворота в цепи островов, в которые я намеревался зайти с запада, прежде чем повернуть на юг и направиться к Груцу. Чтобы пройти в следующие ворота в северном направлении, потребовалось бы еще целых два часа, поскольку расстояние составляло шесть миль.

Гидролокатор показал, что путь свободен, и в 15.30 мы направились сквозь узкий пролив между островами Колосеп и Гребини. На берегу стоял маяк, и в перископ было хорошо видно, как около него в огороде возится человек. Вокруг, на суше, радовали глаз прелестные пейзажи Далмации, и в этот сияющий день наша цель – разрушение и уничтожение – казалась еще более абсурдной. Впрочем, так же как и то, что мы и сами находились среди плавучей смерти. Субмарина медленно продвигалась по фиорду, а тонкое жало перископа лишь изредка рассекало поверхность воды, поднимаясь на один-два дюйма. Если бы мы подняли перископ выше, то любой праздный зевака на каждом из берегов сразу же его заметил. Тревогу могла поднять даже женщина, загорающая на пляже.

Вот мы подошли к последнему повороту, за которым открывался порт Груц. В объективе перископа перед моими глазами отчетливо предстали картины жизни гавани: крейсеры, субмарины, тучные торговые суда – все это представляло собой заманчивые неподвижные цели. Это зрелище занимало мои мысли уже несколько недель; а сейчас мы преодолели канал никем не замеченными и совсем скоро, буквально за поворотом, надеялись узнать, что же наш ждет. В 17.00, через полтора часа после начала похода, мы обогнули мыс. Перед нами лежала гавань Груца – мирная и, к нашему великому разочарованию, почти пустынная. Там стоял пароход, свернувший к островам на наших глазах около трех с половиной часов назад, и еще небольшой торпедный катер. Кроме них, там не было больше никого. Но и они представляли собой немалую добычу.

Пока мы ползком пытались занять позицию, удобную для атаки, нам готовилось еще большее разочарование. Ровный ряд буев означал, что коридор перегорожен плавучим заграждением. Мы подошли к нему вплотную, но, как ни старались, так и не смогли найти зазор, сквозь который можно было бы направить торпеду. На самом деле итальянцы оказались вовсе не такими беспечными, как предполагали мы сами и как свидетельствовали донесения разведки.

Делать было нечего, приходилось ретироваться. Рулевой и второй рулевой поменялись местами; рули на корме, в обычных условиях находившиеся в ведении рулевого, теперь должны были действовать в качестве носовых и наоборот. Двигатели заработали в режиме заднего хода, и мы начали двигаться в обратном направлении быстрее, чем пришли сюда, причем ниже уровня обзора перископа. Одна малейшая ошибка рулевых, и нас могла подстерегать любая из двух опасностей: или мы выскочим на поверхность, что повлечет за собой самые печальные последствия, или ударимся о дно и повредим винты. Все шло благополучно, и мы аккуратно следовали по тому маршруту, каким пришли сюда, поскольку знали, что он свободен от мин. Проходя еще раз мимо острова Гребини, вновь порадовались за своего приятеля-огородника: он продолжал мирно и с видимым удовольствием копаться в земле.

Теперь мои подозрения, появившиеся после того, как первый пароход, показавшись в архипелаге, обогнул мыс в южном направлении, подтвердились. Приближавшийся второй пароход, едва мы намерились атаковать, тоже прошмыгнул между островами Колосеп и Лопуд, очевидно, в поисках безопасности. Скорее всего, канал, по которому мы шли, уже был заминирован, хотя наши приборы и указали нам его в качестве безопасного. Такова судьба субмарины: это оказался уже второй транспорт, который мы упустили в течение дня. Если бы нам удалось за пять миновавших после выхода с Мальты суток сэкономить всего лишь один час – а наш выход задержался из-за обычной волокиты в порту, – мы смогли бы атаковать первое судно еще до того, как оно прошло между островами. А стоило нам оказаться за островом Гребини раньше всего лишь на полчаса, мы смогли бы заполучить и этот второй пароход.

Однако мы знали, где теперь находится первый, и я исполнился решимости добраться до него. Я полагал, что он покинет Груц на заре и отправится вдоль архипелага на север. А мы в таком случае просочимся между островами севернее его и утром пойдем наперехват.

Тем временем мы отошли от берега, чтобы зарядить аккумуляторные батареи. Луна еще не поднялась, и ночь казалась бездонно-черной. Мы медленно отошли на одном из двигателей, а заряжаться начали на другом. Мягкий прибрежный бриз успокаивал и баюкал, мертвая тишина нарушалась лишь приглушенной работой дизеля и едва слышным плеском воды о корпус, очертания которого были едва заметы в темноте из-за слабого фосфорного свечения. Мирная красота ночи, однако, не усыпила часовых; в безупречном спокойствии этой бархатной ночи горизонт оказывался едва различимым, а ведь именно на его фоне только и можно увидеть суда, если, конечно, вы хотите заметить их первыми.

Субмарины выживают только за счет умения первыми увидеть противника. В то время, когда радары еще не существовали, все зависело исключительно от дозорных; а бесконечно всматриваться в темноту сквозь бинокль необычайно утомительно. Вахтенные офицеры обычно брали на себя наряду с общим контролем отрезок между положениями штурвала «полный вперед» и «право по борту». А двое сигнальщиков поочередно то следили, что делается за кормой, то контролировали положение лодки. Кто-то из старшин или главных старшин обычно брал на себя сектор левого борта. Вахта могла продолжаться без перерыва только час, а после этого уставшие от бинокля глаза становились ненадежными и в конце концов совсем отказывались работать. Некоторые командиры, находясь в прибрежном районе, не уходили с мостика всю ночь, но я такого не делал, всегда полагая, что лучше чувствовать себя относительно свежим, на случай ответственных обстоятельств. Обычно я оставался на посту до тех пор, пока не разрешались все вопросы и обстановка не принимала нормальный для ночи спокойный характер. В следующий раз я появлялся на мостике уже перед рассветом. Раздеваться на ночь не приходилось, все всегда спали одетыми, поэтому в случае необходимости можно было оказаться наверху в считаные доли минуты. А вахтенный офицер всегда знал, что делать. В спокойной ситуации я обычно рассчитывал на два-три часа ночного сна, а остальное урывками добирал в течение дня. Наряду с командиром только старший радист и кок оставались единственными людьми на субмарине, освобожденными от вахт. Все остальные жили по режиму «два часа вахты, четыре часа отдыха». Некоторые дозорные имели иной распорядок: час дежурства, три часа отдыха. В эти часы отдыха подводнику приходилось справляться со всеми своими делами: есть, спать, не говоря уже о выполнении всей работы по обслуживанию вверенного ему оборудования. Частые тревоги и нештатные ситуации постоянно требовали срочного погружения, нарушая распорядок. Помимо официального времени наблюдения еще до заступления на пост дозорный должен был потратить по крайней мере десять минут на адаптацию глаз к полной темноте на мостике. Свободная минутка иногда выдавалась у кока и радиста, хотя, как правило, рутинная работа и их заставляла трудиться постоянно, иногда по двадцать четыре часа в сутки. Больше того, в неофициальные, но общепризнанные обязанности кока входила игра в уккерс, совершенно яростную адаптацию детской настольной игры лудо. Играть приходилось в любое время дня и ночи с каждым свободным от вахты офицером, которому почему-либо не спалось.

Молчун Харрис предпочитал шахматы, и раз или два мне приходилось с ним играть, но шахматы не годились для игры на субмарине, несущей боевое дежурство. Постоянно, хотя и подсознательно, даже во сне, все вслушивались в малейшие изменения в работе дизелей, в распоряжения на мостике, которые были слышны в кают-компании благодаря мегафону, или в гудение сирены, вызывавшей офицеров на мостик. Уккерс же в этом смысле оказывалась идеальной игрой во время боевого дежурства. Она достаточно захватывала, не требуя при этом полной концентрации; в достаточной мере распаляла эмоции, когда вас «съедали» на подступах к дому, лишая надежды на безопасность; приносила искреннее удовлетворение, если вам удавалось победить оппонента в подобной же ситуации. Пощады никто не просил и никто не давал. На любой патрулирующей подлодке в любой неразберихе в уккерс играли повсюду – с носа и до кормы. Психологи наверняка смогли бы дать этому явлению научное объяснение, ну а мы пристрастились к этой игре самым естественным образом.

Аналогично в начальный период военных действий мы все принялись поглощать сладости в таких же количествах, как это обычно происходит у детей. Возможно, это случалось оттого, что нельзя было курить. Позднее же врачи, изучавшие, почему и каким образом нам удалось выжить, предписали обязательное потребление сладостей, и они вошли в рацион подводников. Но мы уже и сами поняли, что без сладкого жить не можем.

Неожиданно покой той чудесной ночи в Адриатическом море был нарушен.

В воздухе появился легкий запах дыма. В мегафон прозвучал приказ к боевой готовности. В считаные секунды лодку развернули по ветру. Зарядку аккумуляторной батареи приостановили. Поставили соединительную муфту гребного вала. В работу включились оба двигателя. Все члены экипажа заняли свои места по команде к погружению, а на мостике бинокли нацелились против ветра.

В ночном наблюдении главным всегда было повернуться кормой в нужном направлении; это давало возможность занять любое положение или же, при погружении, как можно точнее определить расстояние. Если вы видели цель, то всегда оставалась возможность развернуться, определив ее курс и скорость; если в поле зрения попадал патруль противника, то каждая секунда оказывалась драгоценной, давая возможность избежать неприятной встречи. Предположим, видимость составляла одну тысячу ярдов – а часто она оказывалась меньшей – и на вас двигался эсминец со скоростью 20 узлов. Это означало, что он приблизится через девяносто секунд. Если вы находились на поверхности, то он мог увидеть вас с расстояния примерно в 500 ярдов, а это давало вам сорок пять секунд, то есть приблизительно то же самое время, за которое вы смогли бы погрузиться в стационарном состоянии. Но по собственной воле никто никогда не останавливался. Обычно продолжали движение таким образом, чтобы, повысив скорость и удаляясь от объекта, иметь возможность рассмотреть подробно, что же этот объект собой представляет. Ночные погружения не сулили ничего хорошего, поскольку, за исключением самых светлых лунных ночей, вы обрекали себя на очень плохую видимость при наблюдениях в перископ, а каждый встреченный объект мог оказаться достойной целью. В лучшем случае вы отказывались от активных действий, но все равно в течение некоторого времени должны были оставаться на поверхности, чтобы зарядить аккумуляторную батарею.

Редко удавалось выследить судно по дыму. Во всяком случае, в моей практике мы сумели сделать это лишь дважды. В этот раз перед нами оказался небольшой торпедный катер: силуэт был низким и поэтому плохо виден. Обойти его нам не стоило труда, но беспокойства он причинил много, так как всю ночь болтался поблизости. Поэтому, когда поднялась луна, нам пришлось всерьез обходить стороной это докучливое суденышко. В итоге, погрузившись на заре, мы оказались дальше от входа в архипелаг, чем я планировал, и из-за этого опоздали к нашему пароходу.

Я решил перехватить его в бухте Цульана, напротив канала Мейет, в который мы под водой вошли на рассвете. Обнаружив гидролокатором мину, мы погрузились еще ниже и прошли между островами на четыре мили вперед, а потом вновь поднялись на рабочую глубину перископа, чтобы приблизиться к материку. Берег оказался крутым, так что разглядеть в его тени корабль было бы трудно.

Но вскоре, однако, мы увидели наш пароход. Он представлял собой грузопассажирское судно, выглядевшее почти как океанский лайнер, только меньших размеров. Через перископ вообще трудно определить размер корабля, а этот тип часто становится особенно обманчивым. Из-за нашего опоздания нам уже не удалось подойти на нужное для торпедного удара расстояние. Но судно шло без сопровождения, а воздушный противолодочный патруль пролетел лишь недавно, а значит, должен был вернуться не очень скоро. Соответственно, мы имели возможность остановить судно орудийным залпом. Мы подошли на расстояние 3000 ярдов, и, прежде чем экипаж судна успел понять, что происходит, его борт уже крушили наши 3-дюймовые снаряды. Скоро начался пожар, но прежде чем нам удалось нанести завершающий удар в машинное отделение, корабль сумел пристать к берегу возле крохотной деревеньки Падубице. Он служил транспортом, и многие из находящихся на нем людей, чтобы спастись, начали прыгать за борт. Мы решили подстраховаться и погрузились, под водой приближаясь к нашей цели, и уже с расстояния в тысячу ярдов отправили торпеду в севший на мель пароход. Он тут же загорелся, и даже на следующий день издалека, в открытом море, был виден дым от пожара.

Эта атака получила интересное и неожиданное послесловие. Двенадцать лет спустя я разговаривал с капитаном Орхайловичем, военно-морским атташе Югославии в Лондоне, и разговор коснулся особенностей действия береговой артиллерии. Я вспомнил и рассказал, что однажды во время войны был обстрелян югославской береговой артиллерией – стреляли, конечно, итальянцы. А произошло это во время боевого дежурства у берегов Далмации. Тогда мой собеседник поинтересовался, не служил ли я на той самой подводной лодке, которая загнала на берег пароход. Оказалось, что во время войны он командовал партизанским отрядом в той самой горной местности, и именно в тот день они располагались в горах над деревней Падубице. Партизаны наблюдали за происходящим, а потом, спустившись, напали на итальянских моряков, мокрых, измученных и не готовых отразить неожиданную атаку. Их трофеем тогда стал огромный запас винтовок, пулеметов и боеприпасов.

Мы оставались в бухте Цульана весь день, надеясь на продолжение истории. Хотя дым на севере и вселял надежду, движение судов явно приостановилось; единственным движущимся объектом оказалась вспомогательная шхуна водоизмещением 300 тонн. Но нам пришлось ее отпустить, так как к этому времени в небе начали слишком активно летать противолодочные самолеты, а саму шхуну сопровождал эскорт, упорно не желавший уходить восвояси. Поэтому мы не имели возможности подняться на поверхность, чтобы ввести в дело орудие. Шхуна не могла служить целью для торпедного удара и ушла невредимой.

Вечером, когда мы направились в открытое море, чтобы зарядить батарею, внезапно появились четыре торпедных катера и начали хорошо организованную охоту. Один из них, казалось, точно взял наш след и долгое время кружил поблизости. Все это очень действовало на нервы, поскольку после восхода луны мне совсем не хотелось застрять, словно в ловушке, среди островов. А пока мы упорно занимались тем, что прятались от охотников, и поэтому не имели возможности уйти в открытое море. Однако с приходом темноты суда противника приняли строй фронта и начали прочесывать пространство между островом Главет и мысом Голинут. Этот маневр оказался чрезвычайно удобным: «Сафари» поднялась на поверхность и двинулась вслед за ними, обеспеченная первоклассным путеводителем по всем возможным минным полям. Забавно было смотреть, как корабли посылают друг другу сигналы, не подозревая, что та самая субмарина, на которую они открыли охоту, идет прямо за кормой одного из них.

Потревожив спокойствие югославского берега, мы решили, что пора совершить набег и на итальянское побережье Адриатического моря. В этом районе море преимущественно неглубокое, и, следовательно, угроза безопасности субмарины вполне реальна. Так что работа вблизи берега не обещала стать результативной. Вражеские суда старались держаться поближе к берегу, но я надеялся на то, что хоть кто-то из них решит сократить путь и пойдет через залив Манфредония. Там мы безрезультатно провели весь следующий день, и после этого стало ясно, что необходимо двигаться ближе к берегу. Лучшим ориентиром служил полуостров Гаргано, так как к нему можно было подойти на расстояние трех миль, после чего глубина уменьшалась до десяти морских саженей, той минимальной глубины, на которой мы могли действовать.

Соответственно, на следующий день на рассвете мы погрузились на линии десяти саженей и возле мыса в прибрежном утреннем тумане увидели расплывчатые очертания достаточно крупного судна. Производить оценку не было времени, но я на глаз определил, что его скорость примерно 10 узлов. Самое близкое расстояние, на которое мы могли подойти, равнялось 5000 ярдов, и поэтому решено было выпустить четыре торпеды, распределенные таким образом, чтобы покрыть возможную погрешность в оценке скорости.

Оказалось, что судно шло со скоростью между 8 и 9 узлами, причем команда его отличалось исключительно высокой квалификацией. На палубе заметили, что первая торпеда прошла мимо – а в зеркальном спокойствии воды следы наших торпед выглядели словно широкие серебряные ленты. Судно моментально круто развернулось, чтобы избежать следующих залпов. Сначала казалось даже, что оно собирается протаранить прибрежные скалы. Однако, когда мы всплыли, чтобы посмотреть, нельзя ли использовать орудия, увидели, что курс соперника вновь выправился.

Стоило нам открыть огонь, как тут же раздался очень энергичный ответ, причем проявленная быстрота реакции сделала бы честь любому военному кораблю. На палубе стояли две пушки: одна на корме, калибром крупнее наших орудий, а вторая на носу, меньшего калибра. Стрелять было трудно, так как в тумане на фоне скал судно казалось едва различимым, и нашему наводчику никак не удавалось прицелиться. Конечно, тогда безрезультатность этой небольшой битвы буквально выводила из себя, но на самом деле она была достаточно занимательной. Время от времени один из наших снарядов попадал в цель, и тогда судно прекращало ответный огонь и начинало двигаться к берегу. Но затем, когда мы опять принимались стрелять мимо, вновь набравшись мужества, оно снова начинало стрельбу.

Корабль стрелял еще более неудачно, чем мы, а кроме того, на корме пушка стреляла каким-то подобием черного пороха, который обволакивал цель густым дымом.

К этому времени мы имели под килем глубину абсолютно недостаточную для того, чтобы можно было погрузиться в случае опасности. Воздушный противник мог появиться с минуты на минуту, а боеприпасы исчезали до неприятного быстро. Таким образом, вообще никакого смысла в продолжении стрельбы не было. Поэтому нам пришлось признать победу этого прекрасного судна – я помню его название: «Валентино Кода» – и подобру-поздорову убраться на глубину.

Воодушевленный нашим отступлением, противник умудрился едва не подстрелить нас: один из снарядов пролетел всего лишь в 50 футах. Мы перехватили переданный судном сигнал SOS, включавший слова «SALVE CARTA». Тогда я записал в своем отчете о походе дословный перевод выражения, вызвавший фривольные предположения насчет того, что за бумага была спасена, вызвал к жизни единственную светлую мысль на протяжении всего этого мрачного утра.

Прежде чем добраться до глубокой воды, мы выставили один из наших фиктивных перископов. Эти своеобразные имитации стали плодом мысли Симпсона. Они представляли собой точную копию перископа, но изготавливались из дерева и весили ровно столько, чтобы плавать вертикально, возвышаясь над поверхностью воды на три фута. Гениальность идеи состояла в том, что эти перископы заметят с кораблей противника, о них доложат по уставу, а потом итальянцы потратят немало горючего и энергии, бросившись их атаковать. Больше того, наши моряки развлекались тем, что писали на дереве грубейшие послания в адрес Муссолини. Подчинись он их призывам, даже этот плотного сложения человек почувствовал бы нестерпимый дискомфорт.

Мы вернулись на югославское побережье и направились к Сибенику. Утром гидролокатор показал наличие минных полей возле острова Коморика, но мы прошли под минами на большой глубине и таким образом попали в приятнейшие прибрежные воды, омывающие великолепные острова. В 9.40 недалеко от острова Муло показался дымок, а вскоре он превратился в небольшой пароход водоизмещением меньше тысячи тонн, палубы которого оказались заполнены солдатами. Он представлял собой торпедную цель более чем скромных размеров, однако в 10.21 мы подошли к нему на расстояние тысячи ярдов. Еще не был выпущен нами первый снаряд, как меня удивил на редкость дружный огонь вражеской береговой батареи, которая, очевидно, расслышала нашу стрельбу неподалеку. Очень скоро снаряды начали сыпаться вокруг нас. Наши же снаряды все время попадали в судно выше его ватерлинии, и, когда цель развернулась кормой, три из них легли вокруг ее руля. Судно понесло на рифы острова Трара. Люди начали прыгать в воду, которая сразу стала черной – столько в ней оказалось пытавшихся спастись солдат. К этому времени береговая артиллерия пристрелялась, и мы, решив, что на глубине нам будет спокойнее, погрузились. Между всплытием и новым погружением прошло не больше трех минут, и за это время мы дали около двадцати залпов, причем все они попали в цель. При этом мы оставили прицелы не снятыми, в то время как орудийному расчету пришлось спуститься вниз: этого требовали вражеские береговые батареи, стрелявшие в нас прямой наводкой. Нам предстояло при первой же возможности вновь подняться и снять их, а затем техник должен был их разобрать и высушить. В немецкой армии существовала такая роскошь, как водонепроницаемые объективы и орудия, разработанные специально для подводных лодок, с механизмами из нержавеющей стали. Когда же во время Первой мировой войны конструктор проектировал то орудие, которое теперь находилось на борту «Сафари», предполагая, что оно будет стрелять по дирижаблям, он понятия не имел, что с ним может произойти дальше. Но несмотря на постоянные претензии и упреки, выпавшие на долю нашей пушки, на самом деле она сумела заслужить искреннюю симпатию всех подводников.

Наша жертва уже плотно уселась на рифы, но я все-таки чувствовал, что мы можем себе позволить торпедный залп. Очень хотелось удостовериться, что корабль уже не сможет освободиться из своего плена. Неприятность заключалась в том, что между ним и нами лежала еще одна полоса рифов, и, чтобы выбрать траекторию для торпеды, нам предстояло совершить целый ряд маневров. Следующие двадцать пять минут прошли в маневрировании вокруг навигационных препятствий и поисках прямого пути к цели. Вода была зеркально гладкой, вражеские батареи прекрасно знали, где мы находимся, и на таком расстоянии в тихий безоблачный день каждый мог увидеть перископ, даже если бы он возвышался над водой всего на дюйм или два. Противник потратил множество боеприпасов, пытаясь сбить перископ, поскольку понимал его ценность для подлодки. Наконец мы нашли нужное положение и выпустили торпеду. Однако гироскоп нас подвел, торпеда не послушалась и, сделав круг, вернулась к субмарине.

Как правило, в таких случаях мы уходили на глубину, чтобы избежать столкновения с вышедшей из повиновения торпедой; трудно сохранить присутствие духа, когда понимаешь, что за тобой гонится посланная своей рукой смерть. В данном случае, однако, мы не располагали достаточной для погружения глубиной, и я почувствовал огромное облегчение, когда торпеда в конце концов налетела на камни.

Тибби Линтон (капитан-лейтенант Линтон, кавалер креста Виктории и ордена «За боевые заслуги») однажды пережил не самый приятный момент с подобной циркулирующей торпедой. Он выпустил по конвою несколько торпед, и все они достигли цели, кроме одной, которая пошла по кругу. Когда его подлодка «Турбулент» погрузилась, итальянский эсминец, пытаясь по следу торпед выследить ее, наткнулся на эту бродягу и затонул.

А мне предстояло принять решение, стоит ли снова начать маневрировать, чтобы занять положение, пригодное для удара, а потом потратить еще одну торпеду. Меня немного беспокоило наше положение, при котором территория, подходящая для маневра в случае появления еще одной бродячей торпеды, оказывалась слишком мала. То же самое касалось и появления самолетов. Тщательное наблюдение показало, что наша жертва уже не смогла бы вернуться к жизни. Однако решение пришлось принимать как можно быстрее, поскольку между островами показались пароходные дымы и мы уже просто не имели времени для еще одной атаки. А судно, поврежденное нами, вскоре затонуло на мелководье.

Уходя, мы, прежде чем перезаряжать торпедные аппараты, выставили один из наших фальшивых перископов. Я не знаю, тратил ли на это боеприпасы противник и видел ли он вообще наш перископ, потому что для перезарядки аппарата требовалось время. Мы значительно расширили сферу действий, и мое честолюбие уже побуждало к большему.

Дым принадлежал еще одному приближающемуся судну, и мы вновь приготовились атаковать. Но очевидно, кому-то удалось его предупредить, и, развернувшись, оно двинулось между островами в обратном направлении, подальше от опасности.

Сибеник представлял собой укрепленный морской порт, и помимо огня береговых батарей нам наверняка еще угрожала и охота противолодочных кораблей, поэтому мы предпочли двинуться в сторону открытого моря. День пришлось посвятить попыткам уйти от двух самолетов и торпедного катера, которые преследовали нас с завидным упорством, иногда подходя непростительно близко.

Следующий день, 6 октября, застал нас на пути от Промонторе к Пола, еще одному морскому порту. Фарватер оказался слишком мелководным, и я прекрасно понимал, что, едва нас обнаружат, надо будет сразу уходить в открытое море. Мы не могли позволить себе остаться в том районе, где произвели много шума.

День казался очень подходящим для действия подводных лодок, с ветром и хорошей рябью на воде. Он должен был принести немало боевых целей. Но долго ни одно судно не появлялось, и лишь позднее показался небольшой каботажный пароход. Я нарушил свое правило целиться во все, что движется, и дал ему пройти, надеясь на более достойную добычу. У нас заканчивались боеприпасы. И вот наконец в объективе перископа появилось нечто напоминающее мираж – чудо-корабль представлял собой необычайное зрелище, так как при пересечении линии горизонта мостик его преобразился и представлял собой подобие дома. Однако при ближайшем рассмотрении он оказался гораздо меньших размеров.

Я поплатился за свою жадность, поскольку в тот день не появилось больше ни одного судна, а потом погода в Промонторе испортилась, исключив всякое судоходство.

На протяжении всего дня нас никто не беспокоил, что само по себе казалось странным, но ночью мы наткнулись на два противолодочных корабля, которые доставили много хлопот. На следующий день, курсируя по маршруту Анкона – Сильба, мы снова никого не обнаружили. Значительная активность вражеских дозоров будила в душе надежду о цели, но ни одного судна так и не появилось. Несомненно, это невезение стало местью судьбы за упущенную позавчера возможность.

Пришло время снова двигаться на юг, и утром 8 октября мы вновь подошли к берегу у острова Муло. В прибрежных водах вдоль островов, хотя и достаточно далеко от нас, двигался солидных размеров конвой. Он указал нам тот маршрут, который избирали корабли, и мы направились в его сторону. Вскоре из канала Дрвеник вышел противолодочный катер и встал на пост по направлению к морю. В 11.30 к нему присоединился еще один. В 15.31 из-за острова Смоквица показался торпедный катер; под своей защитой он вел небольшое каботажное судно. Однако дым в стороне Сибеника говорил о том, что приближается более значительная цель.

В отчете я записал: «Ни один островок, ни одна скала не отказывали судам в укрытии, и в тени утесов пролегал их фактический курс».

Это делалось для того, чтобы как можно меньше двигаться по открытым пространствам. Однако там, где находились мы, пролегал небольшой участок, не имевший естественного прикрытия; возможно, именно поэтому там и появился вражеский патруль. Проводив своего маленького подопечного в канал Дрвеник, торпедный катер вернулся и стал в патруль примерно в трех кабельтовых к берегу от нас. Таким образом, мы оказались зажатыми между ним и двумя противолодочными катерами. А в довершение ко всем неприятностям появился гидросамолет. Море лежало безмятежно зеркальное, как и все эти дни. В 16.20 дым преобразился в солидных размеров пароход, вышедший из-за острова Смоквица, и мы пошли в атаку.

Нам очень мешал торпедный катер, болтавшийся недалеко от нашей цели, ближе к морю. Теперь, чтобы открыть огонь, нам нужно было развернуться. Едва мы медленно зашевелились, слегка разрезая воду перископом, как торпедный катер изменил направление и пошел в нашу сторону. Если бы мы сейчас погрузились, то ни за что не успели бы вовремя к своей цели и пропустили атаку. Единственным выходом оставалась остановка правого двигателя – мы шли только на нем, – и тогда катер проскочил бы мимо. Так и случилось: катер прошел так близко, что можно было слышать звук его винтов. Создавалось впечатление, словно по баку прошел поезд. Если бы с палубы катера кто-то взглянул в этот момент вниз, то в прозрачной воде наверняка увидел бы субмарину.

Стоило пройти катеру, как в видоискателе появилась цель, и мы выстрелили точно под ее корму. Уйдя на глубину, мы слышали, как наша торпеда попала в корпус корабля с расстояния в тысячу ярдов. Это случилось всего через девять минут после того, как наша цель появилась из-за острова Смоквица.

Цель эта не представляла собой особой ценности, и прицелиться к ней оказалось достаточно легко, так как скорость можно было вычислить по отношению к берегу. Но из всех проведенных мной атак именно эта принесла наибольшее удовлетворение.

Почти всегда, анализируя наедине с собой ход действий, находишь тактику более успешную и более выгодную, чем та, которую использовал. Но в этот раз, из-за присутствия самолета и противолодочных катеров на самой малой скорости на одном винте, мы медленно вышли на курс атаки. Причем два противолодочных корабля закрывали нам путь в море, над головой находился гидросамолет, а море отличалось совершенно нестерпимым спокойствием и прозрачностью. Когда нам пришлось позднее часами патрулировать в этом же районе, мы всегда видели артиллерийскую батарею на берегу и наблюдателей на скалах.

Восхваляя сам себя, я просто обязан сказать, что эта атака действительно оказалась единственной из всех мной проведенных, которой я остался в полной мере доволен. Именно этим она мне так памятна. В то время, однако, нельзя было тратить ни минуты на самолюбование и гордость, и мы постарались уйти из опасной зоны как можно быстрей.

Торпедному катеру не потребовалось много времени, чтобы развернуться и сбросить глубинные бомбы именно в то место, отмеченное красноречивым масляным пятном на воде, откуда мы только что стреляли. Надо сказать, что он сделал это очень быстро. Бомба ушла на глубину, и военные действия приняли свои обычные формы. Лампы лопались и гасли, пробка с подволока облетала, и все мы вместе с лодкой сотрясались от сильнейших взрывов. Шумопеленгатор быстро вышел из строя, но старшина-акустик сумел должным образом вернуть его к жизни. Но все-таки наша лодка получила достаточно серьезное повреждение. Мощная линза перископа потрескалась, покрывшись звездочками, и лишила нас дальнего видения на все оставшееся время дежурства. Среди взрывов глубинных бомб раздавались негромкие удары. Как оказалось, это горячие парни из береговой артиллерии вступили в игру.

Нам не стоило особого труда стряхнуть с себя всю эту охотившуюся на нас команду, и, поднявшись той ночью на поверхность, мы оставили на воде подальше от себя еще один фальшивый перископ – в надежде, что на следующий день он привлечет к себе новую порцию вражеских боеприпасов. Возвращаясь ночью среди островов, мы пережили неприятность. Заметив вражеский дозор к востоку от острова Свети-Андрия, мы пошли вдоль западного побережья. Держась как можно ближе к крутым берегам, я старался защитить силуэт лодки от света восходящей луны. Но в той же тени скал прятался и торпедный катер, который тут же выскочил на нас. Мы нырнули как раз вовремя. Катер не очень умело охотился на субмарину, но тем не менее эта игра в прятки стоила нам значительной части драгоценного ночного времени, и, когда встало солнце, мы находились еще за двадцать три мили от того места, где мне хотелось бы быть.

Еще до появления торпедного катера с острова открыли огонь, и эти вспышки, скорее всего, означали, что нас засекли и с берега. В этих замкнутых водах нельзя было надеяться на то, что в то время, как ты все видишь, тебя не видит никто. В подобных условиях все настраиваются совершенно иным способом, в особенности сигнальщики, чья вахта жизненно важна для подводной лодки. Да и сама природа, кажется, склонна несколько расширить способности человека. Момент был опасным, но сейчас мы уже отошли от островов и могли спокойно, с интересом победителя наблюдать за игрой прожекторов вдалеке от нашей кормы. Они упустили нас из виду.

Но все-таки мы потеряли много времени, и следующий день уже подходил к концу, когда «Сафари», наконец, подошла к острову Колосеп, месту нашей неудачной атаки на Груц во время этого же похода, но немного раньше. Подходя, мы заметили дым множества приближающихся труб. Когда настало время, в разбитом объективе перископа появилась очень странная картина. Это оказалась процессия, состоящая из одного буксира, ведущего два лихтера, и еще двух буксиров, тянущих землечерпалку. Мы не смогли бы перехватить их до того, как они достигнут острова Колосеп. Буксиры всегда вооружены, а у нас оставалось лишь четырнадцать снарядов. Кроме того, их наверняка прикрывали береговые батареи. Они представляли собой слишком мелкую цель, чтобы ее можно было поразить торпедой, кроме как прямой наводкой, а мы не могли подойти достаточно близко. Три вооруженных судна под прикрытием береговой батареи представляли собой слишком ответственную цель даже для «Сафари», и случай этот оказался именно таким, когда приходилось с сожалением признавать, что осторожность – это лучшая часть доблести. Процессия беспрепятственно свернула к Груцу.

Мы прошли вдоль берега, заглянув в гавани Дубровника и Котора (обе оказались пустыми), а на ночь отошли подальше, чтобы в спокойной обстановке зарядить аккумуляторные батареи. В первый и последний раз наша заключительная патрульная ночь прошла совершенно безмятежно, не потревоженная ни единым противолодочным кораблем, и следующее утро застало нас на подходе к скалам островов в нужное время. Мы собирались провести последний день на маршруте Дубровник – Котор.

В девять утра мы увидели на юге дым и решили атаковать. В испорченный перископ трудно было что-то рассмотреть под скалами, но тем не менее мы увидели два торпедных катера, а ближе к берегу еще и конвой из трех судов. Торпедные катера шли особенно красиво. И хотя противолодочное вооружение этих катеров не представляло собой ничего особенного, искусство мореплавания, проявляемое ими у берегов Далмации, заслуживало самой высокой оценки. Они представляли собой удобные небольшие корабли, слишком мелко сидящие в воде, чтобы служить целью для торпед. Очевидно понимая, что их противолодочное оборудование находится на рудиментарном уровне даже по стандартам итальянской армии, они использовали тщательно продуманный метод физического воздействия. Эти два катера на хорошей скорости постоянно кружили вокруг своих подопечных. Мне больше нравилось, когда эскорт двигался в традиционной манере, в начале колонны, перед остальными судами. Тогда можно было первым делом сконцентрироваться на прорыве сквозь заграждение, а затем уже искать удобную позицию вдоль любого из судов или, что даже лучше, слегка за ним, чтобы без помех нанести торпедный удар. Ничто так не удручает во время торпедного обстрела, как присутствие агрессивно настроенного эскорта. Это всегда вызывает излишнюю спешку. Субмарину обнаружат только после ее торпедных залпов, а судно получит удар раньше, чем ей воздастся по заслугам. Но понятно, что ее экипаж вовсе не желал дожидаться возмездия, имея на это свои очень веские причины.

В нашем случае торпедные катера шли так, словно их вели сами офицеры-подводники, и поэтому атака с близкого расстояния казалась исключительно трудной и ненадежной. Однако я имел точный план движения этого конвоя вдоль берега, знал его курс и скорость и поэтому мог нанести удар с довольно значительного расстояния. Мы выпустили три наших последних торпеды с расстояния 2000 ярдов, то есть за 500 ярдов до ближайшего эскортного судна. Через одну минуту двадцать пять секунд и одну минуту тридцать семь секунд мы услышали, что торпеды попали в цель.

Дожидаться результата мы не стали. Атака эта не принесла большого удовлетворения, поскольку все, что происходит на расстоянии значительно большем, чем тысяча ярдов, во многом зависит только от поведения торпед. Но на этот раз все получилось. К тому времени, как в нашу сторону полетел первый снаряд, мы уже спрятались на очень большой глубине, так что атака, как я записал в своем патрульном отчете, «оказалась абсолютно безопасной».

Через три с половиной часа вражеские суда сдались. Конечно, один напряженный момент все-таки случился – мы были даже вынуждены использовать балластную помпу, чтобы скорректировать свое положение, а в это время один эскортный катер подошел слишком близко. Но в целом мы не ощутили особенного беспокойства.

В ту ночь, поднявшись на поверхность и направившись к дому, у себя за кормой мы видели лучи прожекторов и огни самолетов. Очевидно, противник устроил серьезную облаву. Я чувствовал, что мы сделали именно то, что нам приказывали делать; вражеские противолодочные силы получили неплохую и вполне заслуженную встряску. Мы выставили наш последний оставшийся фальшивый перископ. Он также оказался должным образом отягощен посланиями, в которых Гитлера приглашали разделить с его другом Муссолини такой физический дискомфорт, которого его субтильное сложение наверняка не смогло бы выдержать.

Все были вполне счастливы. Во-первых, на нашем счету оказалось уже четыре уничтоженных судна, а во-вторых, в отличие от других боевых походов, мы не испытывали ни минуты скуки. Конечно, еще парочка кораблей нам не могла помешать; ушел пароход «Валентино Кода», а ведь на него мы потратили немало ценных торпед. Суровая необходимость экономить заставила нас отпустить на свободу каботажное судно возле Промонторе. А потом принес горькие разочарования и Груц, после того как все планы и намерения оказались напрасными. Но разочарования необходимы: ведь именно они учат ценить успех, пусть даже и небольшой. Погода стояла прекрасная, и мне доставляло огромное удовольствие вести субмарину среди красивейших пейзажей, тем более что иногда у людей появлялось искушение вести себя совсем неразумно.

Особенно мне запомнился один толстый и важный итальянский генерал, облаченный в голубой с золотом мундир, которого везли на остров на моторном катере. В перископ мы изучили и его самого, и всех, кто находился с ним на катере. Было бы так здорово наскочить и сцапать его, предоставив команде возможность рассказывать байку об этом происшествии, к раздражению итальянцев и удовольствию югославов. Но я все-таки сумел устоять перед искушением, так как это нас сразу бы выдало, отпугнув возможные серьезные цели.

Забавным казалось наблюдать, как итальянские солдаты прыгали в море, когда мы обстреливали их транспорты. Торпедная атака представляла собой довольно серьезное дело, только старшие офицеры могли видеть, что происходит, но в орудийном обстреле могли участвовать и члены команды, чтобы потом рассказывать в компании свои бесконечные истории. Нельзя забывать, что во время похода многие из экипажа, а особенно мотористы, не имели возможности вдохнуть ни капли свежего воздуха. В лучшем случае им удавалось по очереди на одну минуту выбегать на мостик, так как, кроме дозорных, там разрешалось находиться только одному человеку. Не допускались задержки во времени, которые неизбежно возникали, когда сквозь узкий люк боевой рубки протискивались «посторонние» люди. Ведь ночью часто возникала необходимость срочно погрузиться, чтобы избежать столкновения с вражеским патрулем. Однажды эйфория едва не стоила субмарине жизни, и только обычная увертливость смогла нас спасти. Когда мы выходили из пролива Отранто, от радости, что покидаем замкнутые воды, откровенно расслабились. Именно в этот момент нас и выследила вражеская подлодка и, не замеченная нами, атаковала.

К счастью, она промахнулась.

Возможно, на ее стороне оказалось преимущество светлого горизонта, но этого не должно было случиться. Мы не забыли этот урок: нельзя позволять себе расслабиться в походе, с момента выхода и до возвращения на базу. Но я должен признаться, что этот поход стал очень приятным, пожалуй, самым приятным для меня. Противник пребывал в достаточно хорошей форме, чтобы стимулировать и нас; в последние дни нам, кроме того, просто сопутствовала удача – а без удачи в патруле не выжить.

Через два дня после нашего возвращения на Мальту мы снова ушли, чтобы перехватить конвой возле острова Пантеллерия, и спустя тридцать шесть часов уже потопили очередное судно. Да, хотя Мальта и не могла нас досыта накормить, зато предоставила нам богатые возможности для интересной охоты.

Глава 13

ВЫСАДКА ДЕСАНТА В СЕВЕРНОЙ АФРИКЕ

Вклад субмарин в высадку десанта в Северной Африке, помимо более ранних романтических операций по высадке отдельных агентов, состоял в том, чтобы прикрыть наши войска, если итальянский флот вдруг отважится пойти в наступление. К этому времени я провел уже немалую часть своей жизни, патрулируя Тонкую красную линию, Железное кольцо, Дюнкерк, конвои у берегов Мальты и многое другое, с целью перехвата немецкого и итальянского флотов, которые так и не материализовались. Поэтому нынешняя перспектива совсем не вызывала у меня энтузиазма. Вместе с несколькими другими субмаринами из флотилии Мальты мы заняли позицию между островами Сицилия и Сардиния, но, как обычно, наши сети оставались пустыми. Однако подлодка «Р.46», позднее получившая название «Анрафлд», очень точно определяющее характер ее командира (лейтенант Стивенс, кавалер ордена «За боевые заслуги» и креста «За безупречную службу»), получила возможность атаковать новый крейсер типа «Реголо». Она повредила корабль, и мы с завистью смотрели на вздымающиеся над ним клубы дыма, в то же время вслушиваясь, хотя и с куда меньшей долей зависти, во взрывы глубинных бомб, ставших логическим продолжением действия.

В воскресенье вечером, когда мы, как всегда по воскресеньям, проводили мессу в центральном посту, Пэрис, старшина-телеграфист, принес мне сигнал от Шримпа Симпсона. Телеграмма гласила:

«Поврежденный вражеский крейсер „N.E“ вышел от мыса Сан-Вито в сопровождении восьми эсминцев, шести сторожевых кораблей и вдобавок самолета. „Р.44“ находится рядом. „Р.211“ („Сафари“), идите к мысу Галло наперерез крейсеру».

В своем заключительном отчете об этих операциях Симпсон писал:

«Должен заметить, что за два года управления десятой флотилией я никогда так остро не ощущал своего кабинетного существования и руководства, как посылая этот сигнал субмаринам „Р.211“ и „Р.44“. Мое преимущество состояло в том, что я знал: оба командира обладают и опытом, и чувством юмора».

Для одного-единственного корабля защита казалась просто огромной, и, несомненно, должны были быть приняты столь же рекордные меры против субмарин.

Конечно, возможность уйти из скучного района патрулирования казалась приятной, но перспектива встретиться с этой компанией ночью на поверхности, да еще и в прибрежных водах, несколько отрезвляла. Я счел, что наше движение наперерез вражеским кораблям может дождаться конца мессы, и, возможно, с этой минуты моя молитва стала более пылкой.

Отважусь заметить, что, возможно, многие церковные службы проводились и в более странных местах, но никто на «Сафари» не пропускал нашу молитву в центральном посту. На местах оставались совсем немногие, кто действительно не мог покинуть пост ни на минуту: вахтенный офицер, внимательно вглядывающийся в объектив перископа, рулевой, контролирующий глубину, штурвальный. Одна особенная молитва – ее найдешь далеко не во всех молитвенниках, да и я не помню, где я ее откопал, хотя и помню, что она называется «Рыцарская молитва», – звучала особенно воинственно, и мы считали, что она принадлежит нам одним. Все, кто мог, протискивались в небольшой отсек, чтобы участвовать в службе, – запачканные машинным маслом и небритые. А приверженцы Римско-католической церкви, которые не могли к нам присоединиться, стояли у двери. С сожалением должен признаться, что месса носила слишком светский характер; говорилось в ней о том, что было сделано на прошлой неделе, разбирались совершённые ошибки и сообщались планы на грядущую неделю. Докладывалась также общая информация. В этот же раз я зачитал сигнал Симпсона, который был встречен с обычной невозмутимостью. После этого мы поднялись на поверхность и на полной скорости пошли к мысу Галло недалеко от Палермо.

Вообще-то воскресенье считалось на «Сафари» счастливым днем. Однажды мы увидели вражеское судно даже во время мессы и, прервав ее, тут же его уничтожили. Но в этот раз мы крейсер так и не нашли. В эти дни ни на «Сафари», ни в итальянском флоте еще не существовало радарных установок, а все ночные операции сводились к попыткам увидеть как можно больше и в то же время самому остаться незамеченным. Поэтому на подступах к мысу Галло два часа спустя нам пришлось снизить скорость, поскольку в ином случае и носовая, и килевая волна могли нас выдать с головой.

Ночь выдалась темной, увидеть что-нибудь в тени скал было трудно, и мы осторожно подходили к кораблям со стороны моря. Первый из эсминцев мы заметили, только когда оказались почти рядом с ним, и поэтому нам пришлось в спешке погружаться. С 19.45 до 1.00 мы держались преимущественно на поверхности между кораблями сопровождения, время от времени ныряя, когда какой-нибудь из них подходил слишком близко. Прежде всего требовалось пробраться между ними, чтобы самим спрятаться под скалы и обеспечить себя лучшим обзором моря, а кроме того, возможно, и найти тот самый крейсер. Но на нашем пути постоянно возникали препятствия. Заслон непрерывно двигался, четырнадцать кораблей занимали практически весь участок, и нам постоянно приходилось от чего-то спасаться. На протяжении пяти с лишним часов в наших перископах присутствовало не меньше двух эсминцев. В конце концов нам удалось добраться до скал, но крейсер мы так и не нашли.

Нельзя забывать, что в такую ночь даже в сильный бинокль видимость в тени скал не превышает одну милю. Мы часто оказывались на расстоянии меньше 600 ярдов от эсминцев, причем во избежание волны, на небольшой скорости. А наша цель могла находиться где угодно, в любой точке на площади 75 квадратных миль. И каждый раз, погружаясь, чтобы избежать преследования, мы теряли дистанцию. В таких условиях опасно вновь подниматься на поверхность: вы не способны рассчитать расстояние, а просто вынуждены предполагать по звуку винтов, где в настоящее время может находиться ваш противник. В то же время частью вражеской техники использования гидрофонов была необходимость остановиться и внимательно прислушиваться; в таком случае вы вполне могли наскочить на кого-нибудь, если, конечно, не следили пристально за всеми кораблями в округе. Из-за этого на операторов гидролокатора ложилась огромная ответственность.

К часу ночи стало ясно, что крейсер беспрепятственно ушел в Палермо, и даже несмотря на то, что его эскорт не смог нас ни увидеть, ни определить наше положение по показаниям приборов, он выполнил свою миссию. Мы провели пять исключительно напряженных часов. Позволь мы хотя бы одному из этих эсминцев себя выследить, я, скорее всего, не писал бы сейчас эти воспоминания. Наши глаза почти выкатывались из орбит: неудача часто оказывается подготовленной более тяжелой работой, чем та, которая приводит к успеху.

Мы с огромной радостью узнали, что нас не собираются снова возвращать в район патрулирования; все наши субмарины сейчас сконцентрировались в Центральном Средиземноморье. Уже была проведена первая высадка десанта, но реакция французов в Северной Африке еще не была известна. Нас отправили к острову Суза, к востоку от Туниса, чтобы выяснить и доложить ситуацию.

Мы с трудом пробирались сквозь минные поля Сицилийского пролива, именно той территории, где любили собираться черепахи, так близко напоминавшие плавающие мины и тем причинявшие массу лишнего беспокойства. А выйдя из пролива, поднялись на поверхность и направились к острову Суза. Когда мы, погрузившись, подошли, французский триколор все еще развевался над крепостью, но никаких признаков деятельности не было заметно. Возникал вопрос, каким образом здесь можно собрать какую-нибудь информацию.

Наше уныние развеяла вспомогательная шхуна итальянского флота водоизмещением примерно 400 тонн, доставлявшая грузы в армию Роммеля. Конечно, она должным образом отправилась на дно. Мы выловили парочку парней, барахтавшихся в воде, и подошли к шлюпке, чтобы отдать их товарищам. В то же самое время потребовали, чтобы «El Capitano» поднялся к нам на борт. В ответ на это к нам на борт прыгнули все, кто сидел в шлюпке. В конце концов первый помощник указал капитана. А неуемное желание итальянских моряков остаться на субмарине привело к тому, что нам пришлось снова столкнуть их всех в воду.

Прежде чем открыть огонь, мы позволили им снова сесть в шлюпки, выполнив, таким образом, старомодный обычай, сейчас, в дни нахождения в воздухе самолетов противника, не всегда возможный. Так что, скорее всего, мы остались в их памяти как хорошие ребята. Во всяком случае, сицилийцы не испытывали вкуса к войне, а Германия к этому времени достигла уже крайней непопулярности и худшей репутации, чем любая другая страна. Так что моряки в шлюпках устроили нам пышные проводы, когда мы уходили, предоставив им грести к острову Суза. Я полагал, что капитан сможет дать нам какую-нибудь полезную информацию. Когда он пролезал сквозь люк боевой рубки, Делвин, наш штурман, заметил в его нагрудном кармане пачку бумаг и вытащил их. Там оказались итальянские опознавательные сигналы на всю следующую неделю, а также приказы по маршрутам и некоторые очень полезные навигационные данные, которые мы передали дальше – на Мальту.

Следующий полученный нами приказ предписывал как можно быстрее отправляться на восток: поступили сведения, что к линии фронта движется немецкий танкер. Восьмая армия уже захватила Эль-Аламейн, но еще не дошла до Бенгази. Наши подлодки держали Роммеля на голодном пайке в отношении горючего. Нет сомнений в том, что нехватка горючего всегда оказывала очень серьезное влияние на результат сражений, и Германия рассчитывала на нашу увлеченность высадкой десанта в Алжире, надеясь под шумок провести свой шкипер.

В обычных условиях в этом районе никто не стал бы днем подниматься на поверхность. Однако, полагая, что все вокруг очень заняты своими делами, мы храбро вывесили итальянский флаг и, вооружившись итальянскими же опознавательными сигналами, уже очень скоро мчались по поверхности воды на восток. Механику Харрису вместе со всем машинным отделением пришлось извлекать из дизелей максимально возможное число оборотов.

Следующим утром, на заре, мы приближались к Рас-Али в северо-восточной части залива Сидра, когда заметили судно, направлявшееся на север в сторону Бенгази. Без сомнения, это был тот самый танкер, который мы искали.

Должно быть, о нашем появлении уже сообщили многочисленные транспортные самолеты, позиция была сверена с расположением субмарин противника, а флаг распознан как фальшивый. Мы пустились в погоню. Нужно было обогнать танкер, чтобы атаковать, держась ниже линии горизонта, а затем погрузиться и выжидать. Погоня оказалась захватывающей; дело происходило недалеко от линии фронта, вокруг летали различные самолеты, и, как и следовало ожидать, скоро появился германский бомбардировщик «Юнкерс-88» – специально чтобы разобраться с «Сафари».

«Юнкерс-88»

Нам пришлось довольствоваться тем, что мачты танкера выделялись на фоне горизонта; время от времени четко проявлялось «воронье гнездо» – наблюдательный пункт на мачте. Но это уже означало, что с танкера могут точно так же видеть и нас. Танкер двигался зигзагом, и, судя по изменениям в положении двух заметных мачт, иметь с ним дело было бы не просто. На счету оказывалась каждая минута: порою казалось, что мы все делаем правильно, но вдруг изменение курса танкера в один момент стирало все наши успехи.

Позднее я узнал, что командование на базе, на острове Мальта, следило за ходом операции по немецким сигналам. Танкер имел жизненно важное значение для немцев, полностью загруженный цистернами с бензином. Обнаружив неизвестную подлодку, он стал просить о помощи, но итальянский флот в это время находился где-то в другом месте. Танкер получил сообщение о нашем присутствии и от авиации; поэтому мы не могли позволить себе тратить время на погружение при виде каждого из бесчисленных транспортных самолетов противника.

Наконец ближе к полудню, как раз когда мы собирались погрузиться и идти под водой, танкер вдруг развернулся.

Почти два дня машинное отделение творило чудеса, выжимая из двигателей полную мощность, и вот сейчас все оказалось сведено к нулю. Появились противолодочные корабли; мы уже не могли продолжать погоню и были вынуждены погрузиться. Я решил, что танкер направится обратно в Рас-Али, где на пустынном пляже имелся маленький каменный причальный пирс. Пустынный берег Северной Африки – не самое уютное место для ночных прогулок; он слишком низок, и отмели заходят далеко в море.

Взошла луна, и, выбрав время, когда она окажется на юге и сможет нам помочь, мы подошли к берегу. Глубина моря стала уже слишком маленькой, и мы не могли погрузиться, но, спрятавшись в тени песчаных дюн, нашли свою жертву. Она занимала довольно неудобное положение, и, чтобы получить возможность выстрела, нам пришлось подойти достаточно близко к берегу. Оказалось, что танкер окружен немецкими торпедными катерами, в лунном свете выглядящими маленькими темными тенями. А в слишком мелких водах, где нельзя нырнуть, встреча с ними не сулит ничего хорошего. Однако выстрел состоялся, и торпеда ушла в заданном направлении, оставляя за собой на воде серебряную ленту.

Прежде чем уйти, мы должны были выяснить, попала ли торпеда в цель. Внезапно вокруг стало светло, словно днем. Танкер взорвался, в небо взметнулся столб пламени, и субмарина оказалась видна как на ладони, возле вражеского берега на мелководье перед торпедными катерами противника. Я приказал дать полный ход, и корма затрещала от резкого поворота штурвала. В мелкой воде лодка плохо слушалась руля, и при этой роскошной иллюминации мы чувствовали себя поразительно одинокими и беззащитными.

Самое интересное и приятное во всей этой кутерьме заключалась в том, что на самом деле никто не обратил на нас ни малейшего внимания, и волноваться нам было не о чем. Корабли, которые мы приняли за торпедные катера, оказались всего лишь десантными катерами.

Я вспомнил о нашем пленнике, который, без сомнения, чувствовал себя сейчас весьма скверно. Он жил в захламленной каморке радиста и проводил свои дни во сне, причем спать ему приходилось под столом. Я решил, что немного свежего воздуха и пиротехнических забав смогут его развеселить, тем более что он не питал любви ни к Германии, ни к немцам. Я пригласил его выйти подышать свежим воздухом. Но его депрессия оказалась слишком глубокой, и развеять ее оказалось непросто. Выяснилось, что основной его проблемой в данное время оказались желудочные проблемы. Конечно, языковой барьер мешал ему объясниться, но, как оказалось, все можно выразить знаками. Его депрессия продолжалась. Нашему пленнику предстояло ждать квалифицированной медицинской помощи, которая могла быть оказана только на базе; а тем временем он продолжал спать под столом.

Когда мы вернулись, итальянского капитана отправили в штаб на допрос, а через пару дней я встретил работавшего там офицера и поинтересовался настроением своего приятеля. Тот сказал, что поначалу от пленного не могли добиться никакой информации, он только просил слабительного.

Когда, наконец, проблема была решена, он вновь явился на допрос; по заведенному правилу его спросили, как с ним обращались.

Он ответил:

– Командир был ко мне очень добр; относился как джентльмен к джентльмену.

В следующую пару дней развлечение нам доставили германские десантные катера. Самые большие из них назывались «паромами Зибель» и были хорошо вооружены. Некоторые имели 88-миллиметровые орудия, а кроме этого, все несли автоматические малокалиберные скорострельные орудия – смертельное оружие, даже несмотря на то, что в калибре оно уступало нашим 3-дюймовым (75-миллиметровым) орудиям. К тому же эти орудия были на четверть века моложе наших. Десантные баржи отличались небольшой высотой и малой осадкой, потому заметить их, а тем более поразить, было трудно. Мы с ними имели достаточно оживленный артиллерийский диалог. Их автоматические орудия, предназначенные для защиты от авиационных налетов, использовали определенного типа взрыватель, который срабатывал на расстоянии примерно 2500–3000 ярдов. Приходилось держаться от них подальше. Между нами и ними пролегала полоса сверкающих шаров – от разрывов снарядов закипала вода.

Мы не слишком успешно воевали с катерами; вместе они представляли собой целую батарею наших 3-дюймовых орудий, тогда как мы с трудом могли в них попасть. Кроме того, у нас не хватало боеприпасов, хотя в обычных условиях в подобном походе каждый уголок на подлодке оказывался заполненным боеприпасами. Но мы вышли в это патрулирование, чтобы атаковать итальянский флот; лишние снаряды представляют собой опасность, если вас постоянно бросает из стороны в сторону от ударов глубинных бомб. Поэтому, кроме стандартного артиллерийского боезапаса, мы взяли совсем мало дополнительного вооружения. А стандартный запас, хотя и соответствовал нормам, в боевом отношении никуда не годился. Все-таки мы подстрелили парочку кораблей, но с их артиллерией и постоянно появлявшимися в самый неподходящий момент самолетами ничего большего нам сделать не удалось. Как правило, катера невозможно было потопить торпедами из-за слишком малой осадки, но тем не менее на следующее утро после иллюминации на танкере, в Рас-Али мы все-таки неплохо в них постреляли. А танкер пошел ко дну. Его корпус оставался выше поверхности воды, и весь следующий день из него поднимались небольшие огненные языки. А кроме того, море оказалось усеяно бочками по пятьдесят галлонов каждая, тем более опасными, что их едва удавалось увидеть в перископ.

На мелководье, где дно усыпано серебристым песком, субмарины, как правило, прекрасно видны с самолетов. Но в этот раз вода покрылась рябью, и нам удалось пройти 4500 ярдов, прежде чем стало совсем мелко. Пирс Рас-Али оказался забит десантными катерами и баржами; мы выпустили торпеду, почти по поверхности моря, так, чтобы она могла преодолеть отмели. Она попала точно в пирс, и раздался необычайной силы взрыв. Очевидно, у пирса стояли суда с боеприпасами. Когда дым рассеялся, стали видны маленькие темные фигурки, быстро взбиравшиеся вверх по песчаным дюнам. Недалеко от пирса стоял танк, но, когда дым осел, его уже не было. Таким образом, «Сафари» вполне может претендовать на то, чтобы считаться единственной субмариной, которой удалось торпедой уничтожить на берегу танк.

Мы шли вдоль берега, выискивая жертву. Казалось забавным наблюдать в перископ за вражеской армией, но бесило отсутствие возможности что-либо предпринять. Стрелять по берегу из нашей маленькой пушечки стало бы пустой тратой боеприпасов. Эль-Агейла не принесла ничего, но в тот же вечер мы обнаружили большую трехмачтовую шхуну, спрятавшуюся в Эль-Брега. Вход туда оказался узким и утыканным рифами, с отвратительной отмелью, а если какие-то вехи и существовали, то в лунном свете заметить их было очень трудно. При первой попытке выпустить торпеду мы едва не застряли в скалах, выскочив на риф.

Просматривая свой отчет, я читаю такую запись: «Яростно издеваясь над штурвалом и винтом, едва дыша, дергаясь и извиваясь на мостке, проклиная все на свете, я все-таки заставил лодку уйти в море, чтобы сделать еще одну попытку».

Игроки в гольф, которые помогают мячу катиться в нужном направлении с помощью невероятных усилий лицевых мускулов, очень хорошо поймут использованную мной технику. Дальше, впрочем, все пошло хорошо, и со второй попытки наша торпеда сделала свое дело. Но у нас заканчивалось топливо, почти все боеприпасы уже разошлись, и приходилось возвращаться на Мальту. Сделав паузу, чтобы потопить легкий паром, оставленный возле Рас-Али в качестве лоцмана для десантных судов, мы решили напоследок еще раз прицелиться в тяжело вооруженных десантников. Для этого нам пришлось пробраться по отмелям на глубине перископа, стараясь подползти поближе к пляжу. Однако погода резко испортилась, и, хотя один раз мы все-таки прицелились и выстрелили, торпеда не смогла справиться с бурным морем и затонула. У нас в запасе еще оставались торпеды, но уже стало ясно, что в данных условиях они не принесут никакой пользы.

Мы шли вдоль берега, удивляясь тому, насколько резким контрастом предстают немецкие истребители на фоне развалин римской цивилизации. Одновременно мы вглядывались, разыскивая достойное применение своим последним боеприпасам. Десантное судно, ведущее за собой лихтер, конечно, представляло большой интерес, но «Юнкерс-88», который осуществлял противолодочный патруль – а воздушные дозоры к этому времени стали регулярными, – помешал нам в самый ответственный момент. Бомбардировщик улетел, и мы всплыли. На вражеском судне орудие было лучше, чем у нас, и стреляло оно хорошо; я заметил, что несколько снарядов упали ближе 50 ярдов от нас. Но нам все-таки удалось, прежде чем закончились снаряды, развести у него на палубе небольшой костер. И с этим мы отправились прямиком на Мальту.

Мы прошли в походе 2800 миль. Наш трофейный список оказался не очень большим, но достаточно разнообразным: ведь армия Роммеля так и не получила примерно 5000 тонн горючего и массу другого снаряжения.

Глава 14

БЕСПОРЯДОЧНАЯ СТРЕЛЬБА НА ПУСТЫННОМ БЕРЕГУ

С Мальты сняли осаду вскоре после операции «Факел», то есть высадки союзных войск в Северной Африке, но прошло еще некоторое время, прежде чем восстановилось полноценное снабжение. После того как 1-я армия и американские войска укрепили свои позиции, плавучая база «Мэйдстоун» и восьмая флотилия направились в Алжир. Немцы, однако, не собирались отказываться от борьбы за Северную Африку. Когда под давлением 8-й армии Африканский корпус Роммеля отошел с востока через Киренаику и Триполи к Тунису, немцы бросили все силы, которые смогли собрать, в Тунис, чтобы сдержать союзные войска, наступающие с запада. В задачу же наших субмарин входило уничтожение поставок для отступающей армии Роммеля на востоке и тех группировок, которые силы коалиции пытались создать в Тунисе, к западу от линии фронта. Большая часть этого снаряжения поступала по воздуху, и, неся боевое дежурство на позиции, мы постоянно видели плотный поток транспортных самолетов. Но в то же время предпринимались противником и попытки доставки груза по морю. Вскоре после высадки союзных войск в Алжире наши субмарины вступили в какую-то черную полосу, и, хотя порой им удавалось топить суда, все-таки большей частью атаки заканчивались неудачно. Потери же противника на всем пути от Италии до Туниса оказывались вовсе не такими значительными, как раньше.

«Сафари» некоторое время оставалась на Мальте, туда же подошло и несколько кораблей первой флотилии, базировавшихся в Бейруте, в Ливане. А в это время боевые действия переместились на запад. Разумеется, это подкрепление приветствовалось от всей души, но особенно горячий прием получали те бутылки с запечатанными в них прелестями жизни, которые прибывали в составе этих подразделений. События развивались быстро, и скоро Центральное Средиземноморье уже перестало считаться личным охотничьим хозяйством наших субмарин. Начали подходить, присоединяясь к охоте, надводные суда. Штабы заметно увеличили численность, и, соответственно, эфир наполнился самыми разнообразными сигналами. В то время как одни штабные офицеры проводят значительную часть времени, посылая сигналы, другие штабные офицеры озабочены уменьшением количества сигналов; одним из способов для достижения этого стал радиоперехват в эфире. Радисты задерживали сигналы на различных волнах, дешифровали их, выбирали те, которые нельзя было считать жизненно важными, а затем командование выносило порицание виновникам загрязнения эфира.

Субмарина «Турбулент» пришла на Мальту из Бейрута, и Симпсон послал ей сигнал, определяя маршрут. Существовала настоятельная необходимость направлять подходящие к острову подлодки по конкретному маршруту в соответствии с точным графиком, чтобы избежать ошибочных столкновений с дружественными силами – в воздухе, на море или под водой.

Перечислив необходимые параметры времени, расстояний и географических точек, Симпсон закончил такими словами:

– И везите побольше спиртного, чтобы можно было хорошо провести время.

Этот сигнал, к сожалению, перехватили, и Шримп получил выговор от главнокомандующего за фривольное использование эфира.

Совсем, впрочем, не растерявшись, он твердо стоял на своем и в ответ заявил примерно следующее:

– Сэр, осмелюсь доложить, что за все время моего командования десятой подводной флотилией я ни разу не видел таких многочисленных и сокрушительных потерь, как те, которые случились в течение последнего месяца. И этот факт совпал с тем, что запасы укрепляющих напитков в Лазаретто окончательно иссякли. События эти явно взаимосвязаны. Я уверен, что снять напряжение моих старших офицеров жизненно необходимо.

Разумеется, как всегда в военно-морском флоте, отношения между главнокомандующим и одним из его ближайших подчиненных установились давно и были самыми сердечными. Однако в этом утверждении присутствовало нечто большее, чем просто добродушное подшучивание. К концу осады Мальта уже совсем выдохлась и обнищала, превратившись в отчаянно тоскливое место. А люди, испытывающие значительные перегрузки, не слишком быстро отдыхают и восстанавливают силы и работоспособность, если давит полная безысходность. В подобной обстановке они быстро утомляются и изнашиваются. А утомленный командир имеет замедленную реакцию. И может упустить ту самую секунду, которая и перевешивает чашу весов в сторону успеха или поражения. Подводники не пьют спиртного в море, кроме разве что маленькой стопки; и если офицер-подводник начинает набираться на берегу, это верный признак нервной перегрузки. Не утверждаю, что алкоголь был необходим всем в гавани. Лично я переходил исключительно на чай и переставал курить за тридцать шесть часов до выхода на боевое патрулирование, чтобы иметь полную уверенность в том, что и ночное видение, и реакция меня не подведут. Но большинство из нас нуждались в чем-то, что могло помочь нам расслабиться по возвращении из боевого похода. Алкоголь хорошо справлялся с этой задачей. Конечно, годились и другие средства, но они оказывались или недостижимыми, или нетранспортабельными.

Воздушные налеты прекратились. Стремительно возросшая численность наших истребителей заставила врага на некоторое время решить, что применение бомбардировщиков невыгодно, и поэтому перейти на налеты истребителей-бомбардировщиков. Их можно было встретить, проходя по очищенному от мин каналу, вернее, очищенному лишь на поверхности воды, поскольку имеющиеся ресурсы все еще не позволяли нам совершать тщательную подводную проверку, и погружение оставалось сопряжено с большим риском. Однажды, выходя в море, мы наткнулись на мину неподалеку от мола; к счастью, беды не случилось, и сопровождающий нас минный тральщик уничтожил одно из покушавшихся на нас чудовищ. Когда мы огибали восточную оконечность острова, я заметил низко идущий на нас из-за скал истребитель. Остин, наш сигнальщик, остался рядом со мной наверху, чтобы помочь справиться со спаренными противовоздушными пулеметами «Виккерс-303». Это вооружение нельзя было назвать слишком грозным, а тем более смертельным, но даже оно приносило огромную пользу. Самолет шел низко, поливая все вокруг орудийным огнем, к счастью, совсем не прицельным, и, когда он пролетал у нас за кормой, всего лишь в нескольких ярдах, я дал очередь из пулемета. На таком расстоянии промахнуться было просто невозможно, и я прекратил огонь, чтобы понаблюдать за падением истребителя. Это оказалось совершенной глупостью – мне, разумеется, следовало опустошить обойму. Несколько пулеметных очередей не принесли результата, и, слегка покачиваясь, противник улетел. Однако второго захода уже не последовало.

Рождество 1942 года мы встретили в заливе Хаммамет, и оно оказалось уже третьим, которое я отпраздновал на позиции. Мы устроили так называемую особую вечеринку в шлюпках, предназначенную специально для смельчаков, суть которой заключалась в том, чтобы добраться от субмарины до берега в опасных водах и вернуться обратно. В их задачу входило взорвать железную дорогу поблизости от Хаммамета. В нашем распоряжении оставались всего лишь две ночи до того, как новолуние сделает операцию невозможной. Но получилось так, что и в эти ночи погода не благоприятствовала прогулкам на веслах, и операция не состоялась.

Это оказалось во благо, так как неведомые нам силы в Алжире и на Среднем Востоке вели в радиоэфире живую дискуссию, стоит взрывать железную дорогу или нет.

Нам пришлось утешиться уничтожением морских поставок Роммелю. Его армию держали на голодном пайке, так как немного судов, и малых и больших, смогли бы рискнуть и направиться на восток. «Сафари» удалось уничтожить одно судно из последнего крупного конвоя, который попытался пройти в Триполи. Я думаю, что это был смелый и хорошо вооруженный танкер, рискнувший доставить горючее непосредственно к пустынному берегу. Сейчас попадались только мелкие суденышки, хотя во второй день мы заметили одно довольно внушительное судно, но не смогли подойти к нему на необходимое для атаки расстояние. Воздушный эскорт, сопровождавший нашу потенциальную жертву, не позволил нам и носа высунуть из воды.

Судно ушло за горизонт в направлении острова Суза, но скоро именно в том районе мы услышали сильный взрыв и сочли вполне возможным, что оно подорвалось на мине. Долго ждать очередной жертвы нам не пришлось, так как сразу два судна появились почти одновременно с разных направлений, как будто специально стараясь пройти поближе к нам, примерно в трех милях от небольшого городка Хаммамет. На север двигался очень потрепанный буксир в сопровождении такого же потрепанного минного тральщика. А в южном направлении шла тяжело груженная вспомогательная шхуна. Суда, идущие на север, направлялись домой, поэтому я решил, что сначала лучше напасть на шхуну, идущую на задание. Едва буксир и траулер прошли, мы поднялись на поверхность и открыли огонь по шхуне. Потребовалось всего лишь несколько выстрелов по ее грузу – это оказалось горючее. Ее команде едва хватило времени, чтобы прыгнуть в шлюпки. Минный тральщик очень бойко развернулся, намереваясь вступить с нами в бой, и я уже предвкушал серьезное развитие событий.

Однако я знал, что сразу за линией горизонта находится торпедный катер, а «Юнкерс-88», который патрулировал акваторию в направлении открытого моря, направился к нам, явно привлеченный дымом и огнем. Делать было нечего, оставалось только погрузиться и отойти на безопасное расстояние, что оказалось мудрой предосторожностью, так как сразу два торпедных катера быстро примчались, чтобы атаковать нас. А глубокое море манило и сулило безопасность.

В тот вечер мы получили сообщение от нашей заботливой радиостанции с рекомендацией держаться по крайней мере в 20 милях от берега. Поступили сведения, что на нас собирались открыть охоту. Наш командующий подводным флотом всегда искренне заботился, стараясь предупредить своих подопечных. Оглядываясь назад, я с раскаянием понимаю, что вовсе не всегда мы отдавали должное его стараниям. Обычно мы и сами очень хорошо знали об охоте, которую, как правило, сами и провоцировали, и подобно ребенку, стремящемуся к самостоятельности, считали, что вполне можем сами о себе позаботиться и не нуждаемся в опеке. В то время я еще не знал, как он волновался за своих детей; я почувствовал это позже, когда сам стал командовать подводным флотом. Всегда можно было почувствовать, где найдется цель – обычно она появлялась там, где активно нагнеталась обстановка. А если вы уходили оттуда, то прекрасная цель обязательно должна была там оказаться после вашего ухода. В этом случае должен был пройти еще целый день, прежде чем вам выпадала возможность вернуться к работе. Так получилось, например, когда нас послали выполнять одно из тех поручений, которые часто давали субмаринам, – исследовать акваторию у берегов острова Пантеллерия в поисках летчика, которого, как надеялись, еще можно было спасти.

Когда мы возвратились, у берега нас встретил шквал дождя, и в нем мы разглядели судно. Еще не поняв, что оно собой представляет, бросились в атаку. К счастью, вскоре дождь немного стих, и мы смогли рассмотреть небольшой танкер. Поднявшись на поверхность, сразу открыли огонь. Мы едва успели сделать шесть выстрелов, как примерно в четырех милях от нас показался «Юнкерс-88», патрулирующий акваторию. Я надеялся, что он не увидит нас у береговой черты в тени песчаных дюн, но в его присутствии необходимо было прекратить огонь и затаиться. Я отправил вниз орудийный расчет на тот случай, если придется срочно погружаться. После того как самолет пролетел, мы вновь открыли огонь по танкеру и в итоге загнали его на мель, где изрешетили снарядами. У нас на субмарине появился новый орудийный наводчик, и мне не терпелось посмотреть, как он работает. Оказалось, что он не только хорошо обучен, но и обладает природной меткостью. Соответственно возросла боеспособность «Сафари», а значит, и моя уверенность в борьбе с вооруженным противником. Его предшественники, конечно, были замечательными людьми и приобрели огромный опыт боевых походов, но обучение и тренировка, конечно, незаменимы.

На следующий день нам пришлось решать, атаковать ли вновь появившуюся, еще не виданную прежде цель: на берегу, растянувшись длинной чередой, показался караван верблюдов. Видимо, у бедного генерала Роммеля дела с транспортом обстояли действительно неважно. Стрелять в животных казалось невыносимо отвратительно, и, хотя такая щепетильность не приветствуется на войне и не может служить определяющим фактором, инспекция наших боеприпасов показала, что мы не можем позволить себе тратить снаряды на такую мелкую цель. Тем временем противник оказал нам огромную честь, собрав вокруг нас не менее пяти торпедных катеров. Если можно было бы пустить в дело бесконтактные торпеды, то мы смогли бы дать им отпор, но в реальных обстоятельствах они имели возможность атаковать нас беспрепятственно. Поэтому нам оставалось только улизнуть в район Хаммамета.

Следующий день прошел спокойно, но к вечеру, когда уже стало смеркаться, на севере показалось небольшое судно; оно приближалось. Погрузившись, мы подошли ближе, но, прежде чем я смог разглядеть что-то, кроме того, что это военный корабль, видимость в объективе перископа совсем упала. Мы поднялись и обошли его, став так, чтобы видеть мачты на фоне заходящего солнца. Нам хотелось разделаться с жертвой поскорее – ведь вокруг было много торпедных катеров. Прежде чем открыть огонь, нам удалось подойти незамеченными на 500 ярдов по правому борту. Команда корабля не успела пустить в ход орудия, как в его борт уже полетели снаряды. Почти немедленно в воде оказалась шлюпка, и, увидев, что люди начали прыгать за борт, мы прекратили огонь. Но, как выяснилось, ненадолго: кое-кто из команды остался на борту, и я заметил, что в дело готовится вступить носовое орудие. Однако стоило нам снова открыть огонь, как смельчаки оставили всякие попытки обороны и тоже прыгнули за борт.

Корабль проявил удивительную стойкость, отказываясь и гореть и тонуть. Потратив сорок один снаряд, мы прекратили огонь. Ответного огня бояться уже не стоило, так как от орудий остались одни обломки, да и сам корабль представлял собой сплошные развалины. Оказалось, что это был один из новейших итальянских магнитных минных тральщиков с командой из двадцати четырех человек, вдобавок перевозящий пятнадцать пассажиров, тоже военных. Многие из них оказались в воде, и, хотя до Хаммамета оставалось всего две мили, доплыть казалось невозможно. Поэтому, в то время как дозорные напрягали зрение, стараясь рассмотреть в бинокли вражеские катера, которые наверняка не заставят долго себя ждать, мы принялись вылавливать из черной, зеркально-спокойной ночной воды людей, лишь однажды сделав паузу, чтобы пустить торпеду в развалины судна и тем ускорить его конец. Наконец оно массой обломков пошло ко дну, а мы повернули на север и по поверхности отправились своей дорогой.

Наши пленные оказались достаточно странной компанией. Четверо из них были ранены, причем серьезно, но все они имели одно общее качество – отчаянную ненависть к свои хозяевам, то есть к нам. Они признались, что немцы предупреждали их, будто лучше сразу застрелиться, чем попасть в руки жестоких англичан, и некоторые, кажется, действительно ожидали, что их убьют.

Я спросил командира тральщика, носившего звание лейтенанта военно-морского резерва, когда, по его мнению, закончится эта совсем бессмысленная для Италии война.

Он ответил:

– Для меня – сегодня, для Италии – завтра.

Ронни Ворд, наш первый помощник, отобрал у него пистолет. Это оказалась «беретта», совсем маленькая, и я поинтересовался, для чего годится такая крошечная игрушка. Насколько я понял ответ, смысл обладания ею заключался в возможности воодушевлять команду.

Пистолет «беретта», модель 1934 г.

Потом я отправился осматривать раненых, лежавших на корме под присмотром старшины Стокера. Один оказался ранен в бедро: 3-дюймовый снаряд задел его, оторвав большой кусок мяса. Невозможно было представить себе, как он умудрился взобраться на корпус лодки и пролезть сквозь люк боевой рубки. Один из наших уже успел смастерить для него жгут из пенькового каната и большого гаечного ключа. Я высказал предположение, что сооружение может оказаться излишне громоздким, а нечто меньшее даст возможность крови лучше циркулировать. Автор посмотрел на свою работу с сомнением.

– Во всяком случае, – ответил он, – это не даст ему превращать мою палубу в кровавое месиво.

Компания состояла из армейских артиллеристов, электриков, механиков и матросов. Пока продолжался период возбуждения и разговоров, неизбежный после спасения от гибели, мы успели почерпнуть немало интересной информации, касающейся итальянских магнитных минных тральщиков и особенностей их работы. Эти сведения могли когда-нибудь пригодиться нашим минерам и саперам. Но даже для нашей гостеприимной субмарины компания оказалась слишком большой, и поэтому мы поспешили к Мальте, чтобы отделаться от пленных. Я вовсе не был уверен, что и на Мальте их примут с распростертыми объятиями, поскольку, хотя Мальта и была уже освобождена, места для размещения пленных не хватало, да и пища не радовала изобилием.

На базу мы вернулись на следующий день, заправились топливом и боеприпасами, а вечером опять вышли в море. Вернулась субмарина «Турбулент», и было очень приятно снова встретить Тибби Линтона, моего старого товарища по патрулям в Средиземном море и, больше того, друга юности и однокашника. Он привез спиртное, а именно о виски с содовой я и мечтал уже долгое время.

Рождество застало нас возле Триполи, но подводное братство строго блюло праздник. В этих местах недалеко от берега проходила железная дорога, и мы видели, как время от времени над песчаными дюнами поднимался дымок паровоза. Нам хотелось развеять скуку, немного постреляв по поездам. Занятие это получило популярность среди командиров подлодок. Но мне оно всегда казалась достаточно экстравагантным способом расходования боеприпасов; для того чтобы полностью разбить поезд, потребовалось бы очень много снарядов, а маленькая шхуна всегда сможет перевезти больше снаряжения, чем товарный состав.

На итальянском побережье железные дороги часто проходили очень близко к берегу, ныряя в туннели, пробитые сквозь скалы, и классическим способом борьбы с ними стала отправка по ночам шлюпок, перевозящих специальную лодочную бригаду. Обычно они размещали взрывчатку прямо в туннелях, для того чтобы поезд взорвался именно там и на какое-то время заблокировал железнодорожный путь. Но итальянцам это не понравилось, и они выставили вдоль берега охрану у железных дорог, ограничив наши вылазки движением только в одну сторону, так что нам поневоле пришлось прекратить подобную практику. Но надо сказать, что число людей, охранявших итальянские железные дороги, казалось чудовищно огромным.

Конечно, субмарины обстреливали поезда и мосты, но хотя они и достигали некоторого успеха, все равно снаряд мог нанести очень незначительный вред каменным конструкциям. Мне такая трата снарядов всегда казалась слишком убыточной, и я предпочитал приберегать силы для морских судов.

Но именно в этот поход мы снарядились на Мальте очень основательно; в самой субмарине приходилось постоянно ходить по боеприпасам, и их расход способствовал бы определенному увеличению комфорта. На выходе с базы все проходы между койками были заставлены ящиками с консервами и другими припасами, занимая и без того малое жизненное пространство, поэтому дорогу себе приходилось в буквальном смысле «проедать».

И все-таки, несмотря на упорные усилия, мы так и не смогли найти место, где железнодорожные пути не были бы защищены песчаными дюнами, и Рождество принесло одни разочарования, хотя блюда из волокнистой свинины, ознаменовавшие собой конец свинофермы в Лазаретто, получили высокую оценку и немного скрасили праздник.

«День подарков» также не принес удовлетворения, а если говорить точнее, огорчил еще больше. Мало того что мы не увидели ни одной цели, пришли пять торпедных катеров и очень нас напугали. Если субмарина попадает в прибрежный патруль лунной ночью, а вокруг нее крутятся пять вражеских торпедных катеров, то ей уже не приходится ждать ничего хорошего. Они видят вас так же хорошо, как вы видите их. Поэтому нам пришлось срочно ретироваться в море, подальше от берега.

Вернулись мы уже перед рассветом и перехватили большую шхуну, везущую горючее. Всего четыре выстрела из орудия, и она взлетела на воздух в красочном сиянии, которое, как ни странно, не заметили два высоко пролетавших самолета: во всяком случае, они нас не потревожили. Мы стали вытаскивать из воды выживших моряков, но едва успели забрать к себе двоих, как появился гидросамолет, и нам пришлось погрузиться и уйти. Эти двое пленных были уверены в том, что их расстреляют. Становилось ясно, что немцы, и не без основания, начинали сомневаться в энтузиазме своих итальянских союзников и пытались их стимулировать небылицами о зверствах британских войск. Вскоре пленные успокоились и принялись старательно и с видимым удовольствием работать на субмарине, а когда пришло время, как и все подводники, приняли боевое крещение бомбежкой, правда, от своих же соотечественников.

Самым разговорчивым и красноречивым пленным, выловленным из воды одним из наших подводников, стал некий Вилли Воп, пилот германских военно-воздушных сил. Его самолет упал в море, и его, тонущего, спасли итальянские моряки, направлявшиеся домой. В ту же ночь этот транспорт, несший на борту пару крупнокалиберных пушек, повстречал Джона Бромиджа на субмарине «Сахиб». Джон потопил его наилучшим образом. Команда судна так удивилась, что открыла огонь из единственной пушки, которую догадалась пустить в дело, правда не в ту сторону.

Среди выживших моряков, подобранных лодкой «Сахиб», и оказался Вилли Воп, который в течение двадцати четырех часов умудрился покататься на самолете, пароходе и субмарине, во время пересадок принимая морские ванны. График движения германских военно-транспортных самолетов, который у него обнаружился, также выдержал испытание водой и был передан в штаб ВВС на Мальте. Это помогло нашим истребителям перехватить ряд самолетов немецкой воздушно-транспортной авиации, прежде чем его руководство успело изменить и сам график, и маршруты.

Рождественские праздники закончились, все снова пришло в движение, и на сцене появилась вооруженная яхта, без сомнения судно-ловушка. Мы уже приготовились всплыть и наброситься на нее, как в мгновение ока появилась авиация противника, и в изменившейся ситуации нам пришлось занять значительно менее воинственную позицию. Вспомогательные противолодочные суда имели серьезный недостаток: они оказались недоступны торпедам. Все то время, пока мы держались под водой, шхуна имела полную возможность нас разбить. А у нас не было иного выбора, кроме как тихонько уползти в сторону.

В полдень мы получили сигнал с приказом перехватить пароход, который должен пройти примерно в 10 милях от нас. Но пароход так и не появился, зато мы наблюдали, как вдоль берега, именно в том месте, откуда мы только что ушли, движется солидная трехмачтовая шхуна. Она явно направлялась в Триполи, и, когда после выяснения обстоятельств стало ясно, что наш пароход ушел в другом направлении, мы всплыли и на полной скорости бросились наперехват.

Небо закрывали облака – очень неприятная ситуация в этих водах для работы на поверхности, и вскоре случилось то, что должно было случиться. Из-за облака вылетел итальянский самолет «капрони» и засек нас еще до того, как мы успели уйти на глубину. Прежде чем полетели глубинные бомбы, субмарина оказалась защищенной толстым слоем воды, но прошло еще целых два часа, пока самолет потерял к нам интерес и мы смогли продолжить свою погоню.

«Капрони-314»

Вскоре нам пришлось изменить нашу достаточно амбициозную программу; «Сафари» явно становилась непопулярной в этих местах, и на нас организовали охоту, в самую гущу которой мы и попали.

Мы опять почувствовали себя дичью.

Уже стемнело, а наша субмарина снова оказалась слишком близко к берегу. Мы прекрасно видели светящийся выхлоп низко летающих самолетов, а они, в свою очередь, подавали сигналы надводным кораблям, которые подошли, чтобы помочь в поисках. Самым неприятным оказалось то, что они непрерывно запускали ракеты, озарявшие море, словно осветительные снаряды, хотя, скорее всего, эта иллюминация казалась нам куда более опасной, чем была на самом деле.

В тот день, гоняясь за несуществующим пароходом, мы в значительной степени разрядили аккумуляторную батарею, а теперь сидели под водой и не могли всплыть. Мне вовсе не нравилась перспектива всю ночь торчать на глубине и встретить новый день с разряженной батареей. Так что главной задачей оставалось отойти подальше от берега, до того как поднимется луна.

Мы едва тащились на дизелях, чтобы избежать слишком красноречивого следа на воде, пытаясь разнюхать путь в открытое море. К счастью, по сигналам ракет можно было определить, где находятся надводные корабли, но каждый раз, когда приближался светящийся хвост самолета, сразу возникало страшное подозрение, что он выпустит ракету прямо над нами и осветит субмарину во всей ее наготе. Мы пережили напряженные и нервные пятьдесят минут, но стоило взойти луне, как охота начала отставать, мы смогли увеличить скорость, и уже примерно через час спокойно заряжали батарею. И только после того, как она уже вернулась к жизни, вражеский самолет внезапно спикировал и снова загнал нас на глубину, причем надолго.

На рассвете мы подходили к маленькому порту Цуара с предвкушением серьезного дела, поскольку уже издалека заметили возле берега дым парохода. Дым воплотился в военный корабль и, ближе к берегу от него, движущуюся к дому шхуну в сопровождении воздушного эскорта. Мы поняли, что их нам достать не удастся, и не стали начинать преследования.

Но вот показались еще дымы, и через некоторое время над горизонтом возникли мачты и мостик какого-то парохода. Наконец-то появилась цель, пусть и не очень роскошная. Пароход казался потрепанным и, судя по медленному ходу, нуждался в ремонте. Его эскортировал сторожевой корабль «Кротон», круживший вокруг нас самым неприятным образом на расстоянии примерно 300 ярдов. Благодаря хорошей ряби на воде мне удалось внимательно рассмотреть эскорт в перископ, и я с облегчением понял, что описываемые им круги были совершенно произвольными, ни орудие, ни бомбосбрасыватели глубинных бомб в готовность не приведены, да и признаков жизни на верхней палубе не заметно нигде, кроме как на мостике. Однако казалось разумным предположить, что гидроакустическая аппаратура на корабле работает, и поэтому нам необходимо сохранять осторожность.

Сам подопечный, однако, упорно держался ближе к берегу и этим не давал шанса атаковать с этой стороны, поскольку не уходил далеко от отмелей. Эскортный корабль пошел свой дорогой, но дело уже было сделано, и атака задержана. Прежде чем мы получили шанс атаковать нашу жертву, она сделала изящный разворот в сторону порта и зашла в Цуару. Эскорт не последовал за ней, а начал патрулировать возле порта. Создались благоприятные условия для торпед, и я решил попробовать обстрелять судно на небольшой глубине.

Если раньше собратья-подводники стремились довести себя до состояния полного изнеможения и разочарования, они обычно готовили атаку на эскортный корабль, патрулирующий недалеко от берега в обе стороны по одному и тому же маршруту. В мои честолюбивые планы всегда входило все-таки осуществить подобную атаку, и, хотя мне уже пришла пора умнеть, я все-таки снова ввязался в это дело.

Экипаж был в постоянном напряжении, и перед выпуском торпед всегда наша цель резко меняла курс, и нам приходилось возвращаться к тому, с чего начали.

Наконец создалось впечатление, что еще немного, и у нас все получится. Сторожевик застопорил ход, и я смог хорошо разглядеть на мостике вахтенного офицера, пытавшегося биноклем освежить свой горящий лоб, – самая изысканная картина похмелья.

«Сафари» начала медленно разворачиваться, чтобы прицелиться, так как мы находились к цели кормой.

Когда оставалось повернуться всего лишь на 30 градусов, на мостик вышел командир, вахтенный офицер резко поднял голову, под кормой корабля возник бурун, корабль резко развернулся и пошел прямиком в Цуару.

Делать было нечего, оставалось только ждать, пока снова появится эскортируемое судно, и остаток дня мы провели на подступах к Цуаре, разделяя территорию с двумя самолетами противника, к которым присоединилась еще и парочка торпедных катеров. В конце концов мы решили, что разумнее будет немного отойти в сторону.

Ближе к вечеру дым и активность самолетов над Цуарой подсказали, что наш приятель уходит на запад. Лунная ночь, мелководье и опека нашей цели и с воздуха, и с моря вовсе не служили рекомендацией к немедленной атаке; поэтому я решил, что разумнее будет последить за судном ночью, а на рассвете погрузиться впереди него.

Соответственно, мы прошли вперед и всю ночь пытались не выпускать цель из поля зрения. Мы потеряли ее недалеко от острова Йерба, но рано утром вновь увидели, а на рассвете погрузились. Поначалу мы ничего не могли различить в перископ, и прошло целых сорок тревожных минут, пока, наконец, появилось то, что мы так искали.

Я начинал чувствовать полное недоумение и растерянность, не говоря уже о волнении, поскольку корабль уже должен бы был появиться, но в перископе до сих пор так ничего и не прояснялось. Становилось понятно, что случилось что-то непредвиденное. И только когда стало совсем светло, я вновь увидел свою цель; она зашла очень далеко в сторону, совсем оторвавшись от нас, и стало ясно, что если мы хотим перехватить ее, то должны спешить изо всех сил.

Конечно, сейчас было не время экономить электроэнергию, и следующие полтора часа мы провели на курсе перехвата. Эскортный корабль, с которым мы играли за день до этого, почему-то вдруг развернулся, и мы остались всего лишь перед завесой из четырех торпедных катеров и двумя самолетами «Юнкерс-88» – с ними мы и имели возможность сразиться.

В своей попытке ускорить события я недооценил возможности торпедных катеров и на небольшом расстоянии от них развил слишком высокую скорость. Все шло хорошо, и сейчас мы находились уже в идеальной позиции. Субмарина стояла между двумя катерами, и оставалось только ждать, пока цель пройдет три четверти мили, чтобы с расстояния 600 ярдов нанести безошибочный выстрел.

Внезапно, как показалось, жертва очень резко изменила курс. Единственным выходом для нас оставалось быстро развернуться и нанести удар издалека, надеясь на удачу. Мы примерно знали скорость корабля – мы высчитывали ее всю ночь, – но уверенность в успешности атаки оставалась слабой, даже когда я послал торпеды с расстояния 4000 ярдов в ее кормовую часть. Больше того, в то время, как мы стреляли, над нами пролетал «Юнкерс-88», и, прежде чем мы смогли замести следы, он сбросил целую серию глубинных бомб, взрывы которых разбили нам несколько ламп и достаточно сильно нас встряхнули.

Я был почти уверен, что самолет предупредит судно, чтобы оно ушло от торпеды, которая должна была достичь цели только через три минуты. Однако оказалось, что наш друг-летчик слишком занят нами и вовсе не позаботился предупредить своего подопечного. К моему огромному удивлению, мы услышали взрыв торпеды, как раз когда заканчивалось время ее хода. Однако это вполне мог оказаться взрыв глубинной бомбы. Двадцать минут спустя мы отважились подняться на поверхность и выяснить ситуацию. К своему огромному удовлетворению, мы увидели пароход тонущим – корма его уже оказалась глубоко в воде. Пока я наблюдал, нос оказался уже выше трубы, а вскоре судно скользнуло под воду целиком. Конечно, в удаче этого залпа огромную роль сыграло везение, но, с другой стороны, мы эту удачу заслужили. Мы начали атаку двадцать семь с половиной часов назад: эта атака оказалась самой длинной из всех, которые я предпринимал.

Пришло время возвращаться, и на следующее утро мы вошли в бухту Лазаретто и пошли по ней. Если измерять пять потопленных нами судов в тоннах водоизмещения, то цифра может показаться не слишком большой, но нельзя оценивать боевой поход только этими потопленными тоннами. На два или три дня, до тех пор пока противник не сумел собрать солидные противолодочные силы, все судоходство в районе нашего действия прекратилось. Немцам пришлось потратить на погоню за нами массу горючего и сил, они оказались вынуждены даже одну-единственную шхуну обеспечить и морским и воздушным эскортом, а кроме того, немало бензина, ожидаемого Роммелем, ушло на освещение Средиземного моря и дымовую завесу над ним.

Когда мы вернулись, мне сказали, что нас ожидает поход в Алжир, поскольку в течение трех дней мы должны присоединиться к своей родной флотилии. Известие было встречено с энтузиазмом; сведения о злачных местах этого города уже дошли до ушей подводников. Я дал волю своей команде и, поскольку Мальта уже не страдала от сухого закона, предложил, чтобы вахта левого борта отправилась в загул в эту ночь, а вахта правого борта – в следующую. Но в третью ночь все должны быть на месте абсолютно трезвыми, поскольку выходить в море нам предстояло на следующий день. Эта команда оказалась выполненной со всей пунктуальностью. Прощальную вечеринку мы устроили в кают-компании «Сафари» в первый же вечер по прибытии в порт. Она продолжалась долго, а когда закончилась, я неожиданно обнаружил, что добраться до берега по узким мосткам, соединяющим субмарины, далеко не просто. Упасть оттуда – дело нешуточное; после бурно проведенной ночи, бывало, люди пробовали это делать и в результате получали серьезные ранения и даже погибали. Я попросил дежурного натянуть еще один страховочный канат, а тем временем остался в кают-компании, чтобы немного посплетничать с замешкавшимся гостем. Через некоторое время поступило сообщение, что все готово к переправе на берег. Я взобрался на первую планку и понял, что дежурный оценил мои возможности сохранять равновесие еще ниже, чем я сам: целая густая сеть канатов оказалась натянутой с каждой стороны трапа. Торжественно и медленно, концентрируя стеклянный взор на светящемся окне Лазаретто, я совершил переход под сочувствующими взглядами моряков. Если рассматривать этот случай отвлеченно, то по всем стандартам он подходит под самое грубое нарушение дисциплины. Но в военное время дисциплина не рассматривалась у нас как нечто застывшее, мы уже слишком хорошо знали друг друга.

Мне очень понравилось пребывание на Мальте, или, по крайней мере, походы с Мальты. Но и покидал я ее без особого сожаления. К этому времени я оказался намного старше всех своих товарищей-подводников: между возрастом двадцать с небольшим и тридцать пять лет лежит глубокая пропасть. А небольшой штабной состав флотилии был постоянно слишком занят, чтобы стать приятной компанией. Обломку старшего поколения офицеров-подводников было очень одиноко в гавани, и я уже устал от бесконечных прогулок наедине с собой по полям и террасам острова. Поэтому боевые походы казались мне средством развеять скуку.

2 января 1943 года, исполненные приятных ожиданий, мы попрощались с десятой подводной флотилией. Считалось честью служить в ней, пусть даже всего лишь квартирантом. Прощаясь с Симпсоном, я заметил, как поседели его волосы с тех пор, как три года назад он служил командиром старого «Циклопа» в Гарвиче. Ведь именно на его плечи лег огромный груз забот.

Глава 15

АЛЖИР

На подходе к Алжиру мы получили сигнал от «S.8» с сообщением, что командующий подводным флотом ждет нас у мола на своей машине. И правда, едва мы обогнули волнорез, как появился Барни в своем джипе-амфибии. Джипы вообще, не говоря уже о водоплавающих, являлись для нас абсолютной новинкой. Транспорт на Мальте был ограничен. В Лазаретто имелся очень маленький мотоцикл для срочных поездок в доки. Это транспортное средство казалось куда более роскошным, чем то, чем располагал лорд Горт; господин губернатор разъезжал по острову на велосипеде, что приносило порой немало огорчений его подчиненным, многим из которых не хватало его атлетического сложения и мощи.

Горт подавал пример не только в использовании спартанских транспортных средств, но и в своей спартанской жизни. Те, кто приглашался к губернаторскому столу, предполагали, что рацион губернатора отличается от питания простых смертных. Но их ожидало жестокое разочарование, тем более сильное, что губернатор, естественно, не имел права способствовать процветанию черного рынка. Помню свой разговор с одной дамой после того, как она обедала у губернатора. Она очень сожалела, что отказалась от предложенной добавки супа: она и предположить не могла, что это не только первое, но единственное блюдо в меню.

Нам, которым даже кусочек поджаренного хлеба еще недавно казался верхом роскоши, Алжир действительно сулил манну небесную, и первым таким чудом стал джип, на котором разъезжал Барни. Было приятно вновь увидеть его улыбающееся добродушное лицо. Но внезапно улыбка пропала; джип резко повернул к берегу, погружаясь все глубже и глубже в воду. Это указывало на то, что машина переходит в подводный режим. Но в данном случае просто испортилась трюмная помпа.

Джип-амфибия

Восьмая флотилия совершала основную часть десантных операций – и высадки, и погрузки на суда – еще до действий в Северной Африке. В качестве награды американский генерал Марк Кларк подарил флотилии два джипа с водителями, одного из которых звали Джо, а другого – Бо. Главное назначение этих удивительных машин виделось в повышении боевого духа утомленных подводников при помощи автомобильно-водных прогулок по местности. Надо думать, что в итоге своей деятельности и Джо, и Бо могли бы написать подробнейший путеводитель по питейным заведениям Алжира.

Барни, очевидно, полагал, что мой дух нуждается в некотором укреплении, и, спустившись в его каюту для доклада, я обнаружил там не только шампанское, но и нескольких молодых дам. Все они работали в офисе Айка Эйзенхауэра; две из них даже служили личными водителями в лондонский период его деятельности. Все выехали вместе с боссом в Алжир, причем по пути их транспортное судно было потоплено.

В действительности шампанское не представляло собой особого чуда; в то время оно стоило около полукроны за бутылку традиционной формы с традиционной пробкой и этикеткой. Оно казалось чересчур сладким, но приятным. Однако присутствие дам стало главным изыском; их было очень мало, а потребность существовала огромная, поскольку вокруг собрались две армии и соответствующие военно-воздушные и военно-морские силы. Однако наша база «Мэйдстоун» могла предложить одну вещь, практически недостижимую в Алжире, и это была горячая ванна. А женщин, хотя и не в большом количестве, обязательно приглашали также и на вечеринки, проводимые там, на корабле.

Особенно мне запомнилась одна вечеринка, устроенная в каюте Барни. Нашему хозяину, командиру корабля, потребовалось отлучиться, чтобы разобраться с воздушным налетом, который как раз начал нас донимать. Надо заметить, что для подводников базовый корабль служил и гостиницей, и станцией обслуживания. А вся их личная ответственность связывалась непосредственно с субмаринами. Так что тот факт, что базовое судно, несшее тяжелое противовоздушное вооружение, могло оказаться в действии во время воздушного налета, совершенно не волновал подводников. Поэтому не было ни малейшей необходимости прерывать праздник, а рев орудий и разрывы бомб всего лишь придавали дополнительные краски происходящему. Однако из-за всей происходящей вокруг кутерьмы выходить из каюты не стоило, поэтому вечеринка затянулась на неопределенный срок. Среди присутствующих как раз и была одна из водительниц Эйзенхауэра, которая утром того же дня как раз доставила из Орана новый автомобиль для персонального пользования великого человека и оставила его на набережной.

Именно во время этого налета коалиция начала испытания новых циркулирующих торпед, которые как раз и сбросил в гавани самолет. Идея их состояла в том, что они должны двигаться кругами до тех пор, пока во что-нибудь не ударятся и не разорвутся. Надеялись, что этим «чем-то» окажется судно. Одна из подобных торпед закончила свои блуждания как раз под новым автомобилем Айка, после чего прекрасное средство передвижения утратило свои практические свойства и качества. Когда рейд закончился, Кей пришлось доложить верховному, что машина пришла в негодность и что в тот момент, когда это произошло, она вместе с другими отдыхала на базе «Мэйдстоун». К сожалению, доклад состоялся в присутствии нашего главнокомандующего, адмирала Каннингема. Мне кажется, что если бы «Мэйдстоун» уничтожили в то самое время, когда там проходила наша вечеринка, то дело повернулось бы так, словно мы не принимаем войну всерьез. Скоро подобные вечеринки запретили.

Вскоре по прибытии меня пригласили на ленч к главнокомандующему. Его репутация в Средиземном море была поистине легендарной. Насколько я смог понять из услышанных историй и как подтвердил дальнейший ход событий, французы почитали его как второго адмирала Нельсона. Когда в 1940 году Британия казалась всей Европе всего лишь битой картой и тот неоспоримый факт, что хваленый флот Муссолини вместе с немецкими военно-воздушными силами вышвырнут ее из Средиземноморья, считался только делом времени, именно адмирал Каннингем принял вызов и с честью его отразил. Теперь же погода переменилась. Он имел необыкновенную память, знал в лицо и по имени каждого из своих офицеров, даже самых низших, и уж наверняка держал в голове позицию и назначение каждого из вверенных ему кораблей. Управлялся он с очень маленьким, по нынешним стандартам, но очень квалифицированным штатом. С точки зрения боевых кораблей это именно то, что надо: мой личный опыт доказывает, что раздутые штаты приводят к путанице и неразберихе.

Я прекрасно помню тот совет, который он дал мне в это первое из нескольких наших совместных застолий. Он спросил меня, что я думаю об американцах, и я заметно замешкался в поисках подходящего ответа. В это время в Средиземном море действовали крайне незрелые силы Соединенных Штатов, особенно в сравнении с теми великолепными бойцами, которые служили на Тихом океане. Судя по результатам, они только начинали понимать, что для успешной борьбы с немецкими силами необходимо нечто большее, чем просто хорошее снаряжение. И поэтому нам, знающим реальное положение вещей, их отчеты о собственных достижениях казались не просто неправдоподобными, но и крайне безвкусными.

Каннингем, должно быть, прочитал мои мысли, так как, не дождавшись моего ответа, заметил:

– Нельзя судить их по нашим стандартам только из-за того, что они говорят на языке, более-менее похожем на наш. Необходимо помнить, что на самом деле мы имеем гораздо больше общего с итальянцами и греками; американцы – это совсем другая цивилизация.

И это правда. Именно потому, что байка в пивной рассказывалась по-английски, она казалась такой безвкусной. Старшие офицеры американской армии не питали ложных иллюзий; каждый провал анализировался самым серьезным образом. Истинная правда, что каждый урок достается тяжело, но, несмотря на дорогую цену, из всего извлекались необходимые выводы. Учились они быстро, не сдерживая себя особой любовью к прошлому. Причем надо признать, что учились они куда быстрее, чем мы.

Неделя проходила за неделей, и время от времени мы встречали в Алжире людей из 8-й армии. Спутать их с кем-нибудь было просто невозможно. Мускулистые и худые, с цветом лица, напоминающим блестящую бронзу, они вели себя с той естественной уверенностью, которая отличала любого из воинов этой армии. Возможно, самой лучшей армии из всех за время войны, причем как с нашей, так и с вражеской стороны. Мне всегда было приятно и интересно встретить кого-то из этих людей.

Когда я возвращался из боевых походов, Барни обычно снабжал меня автомобилем. Это был откуда-то прикомандированный восьмицилиндровый «бугатти». Конечно, он знавал лучшие времена, но все равно приносил много радости. В нем я и разъезжал туда-сюда, по делу и без дела, и жизнь в гавани снова показалась интересной. К этому времени я, как, без сомнения, и многие другие, пережил настоящее раздвоение личности; одна моя половина годилась для полной событий жизни во время боевых патрулирований, другая же – для бесцветного прозябания на берегу.

Восьмицилиндровый «бугатти»

В первой жизни дни продолжались двадцать четыре часа и расписание строилось вокруг цикла зарядки аккумуляторной батареи. Сон становился чем-то необязательным, разбитым на отдельные кусочки – тогда, когда их можно было выкроить. Даже если вы и не хотели спать в настоящую минуту, то все равно спали – на всякий случай. Все словно пытались набить себя сном до отказа, так как никто не знал, когда представится следующий шанс. Но все время, проводимое в походе, спали ли вы или бодрствовали, вы подсознательно постоянно прислушивались. Кают-компания располагалась по соседству с центральным постом, переборки между ними не было, и со своей койки я слышал все, что происходило в отсеке. А за центральным постом находилось машинное отделение, так что во время движения по поверхности воды можно было слышать и работу дизельных установок.

Когда все шумы держались в пределах нормы, человек обычно спал глубоким сном без сновидений, но едва слышалось малейшее изменение в работе дизелей, какой-нибудь необычный доклад с мостика, и в одно мгновение сон слетал. Я обычно носил очень низкие морские ботинки, единственный предмет экипировки, который я снимал на время сна, оставляя возле койки. Стоило мне опустить ноги, как они попадали непосредственно в ботинки, и требовалось лишь одно движение, чтобы допрыгнуть до трапа в боевую рубку. И обычно к тому времени, как вахтенный офицер вызывал меня на мостик, я уже пробегал половину трапа. Возможно, это и есть телепатия, а может быть, виноваты перемены в ставших привычными звуках.

Каждый час суток имел свое предназначение, и всегда требовалось принимать какие-то решения. Когда все казалось спокойным, можно было позволить себе почитать. Я обычно набирал в поход великое множество разнообразной литературы: набор триллеров, одну-две книги о рыбалке и одну-две исторические книги. Но я ни разу не позволил им занять все мое внимание, поэтому часто к концу книги я не помнил ни ее названия, ни о чем в ней говорится. Постепенно я даже обнаружил, что в походах меня не тянет курить. Во время погружения курить запрещалось, и даже ночью, находясь в надводном положении, я некоторое время оказывался слишком занят, чтобы позволить себе закурить. В обычной жизни я представлял собой умеренного курильщика, предпочитающего трубку, и непременно ждал той минуты, когда смогу закурить. Однако на этой стадии моей подводной карьеры мне уже не хотелось курить в море. Сказывался возраст, мое ночное зрение становилось хуже, чем во времена молодости, и отказом от курения я старался его хоть как-то поддержать. И все-таки на берегу мое второе «я» начинало требовать никотина. Стоило мне пересечь черту между морем и сушей, как я начинал суетливо заботиться о возможности выкурить трубочку, хотя в походе долгое время ни о чем подобном и не задумывался. Я заметил, что для всех подводников самым тяжелым периодом становятся первые сутки на субмарине, когда люди еще не переключились на свое подводное существование. Поэтому счастьем казался тот факт, что неприятности обычно не встречались в первый же день похода.

В течение двух последних дней на берегу большинство из нас избегали разгульной жизни. Подозреваю, что многие, к которым относился и я, в последний перед походом день не ощущали себя целиком и полностью в своей тарелке. Лично я за завтраком перед походом даже не трогал солонку, чтобы не опрокинуть – дурная примета. В результате этих волнений сам выход в море приносил разрядку и облегчение, так как все сразу становилось на свои места, и человек вновь обретал себя. Я прослужил командиром на море три с половиной года, с коротким перерывом на дежурство при завершении строительства «Сафари», и кажется, что мне удалось провести гораздо больше боевых походов, чем кому-нибудь из других командиров подводных лодок.

Большое внимание всегда уделялось изучению состояния командиров и их способности переносить нагрузки боевых походов. На Мальте Симпсон завел порядок среди своих субмарин, в соответствии с которым в особенно напряженных условиях командиру подлодки иногда позволялось пропустить один поход, в то время как на его место назначался другой офицер. Однако я ни разу не воспользовался такой возможностью, считая ее неприемлемой для себя.

Впрочем, никто не считал необходимым вводить на субмаринах посменную работу. Позднее, но еще во время войны, во время командования флотилией на Тихом океане, я периодически внимательно анализировал вместе с командиром всю команду той или иной субмарины, проявившей мужество, на предмет представления людей к награде. Среди экипажей находились подводники, прошедшие в походах всю войну, хотя их и было не слишком много из-за значительных потерь. Обычно выяснялось, что они по какой-то причине уходили с той или иной субмарины незадолго до того, как она погибала. Эти люди не искали продвижения по службе, поэтому их не посылали на переподготовку и не переводили учить других; им также, как правило, не выпадала судьба служить на показных лодках, где награды лились рекой. Они тянули год за годом, не стремясь к более безопасному месту, хотя, попроси они, им бы его непременно предоставили. Некоторые даже намеренно избегали продвижения по службе, чтобы иметь возможность продолжать плавание на субмаринах.

Американцы, щедро раздававшие награды, придумали медаль для подводников, которую я с удовольствием скопировал бы. Адмиралтейство обычно проявляло огромную щедрость ко всем, начиная со старших офицеров, кому удавалось что-нибудь потопить. Поэтому подводники получали немало наград. Но для большей части экипажа подводной лодки оказывалось просто делом случая, придут ли они из патрулирования на «наградной» лодке. Какой бы ни оказывалась субмарина, преданность ее экипажа оставалась неизменной, как и риск, которому подвергались эти люди.

Я уже сказал, что я постепенно старел. В свои тридцать семь лет и Тибби Линтон, и я оказались лет на двенадцать старше, чем большинство офицеров, служивших в Средиземном море в то время. И случилось так, что и «Турбулент» и «Сафари» перед выходом в последний поход отдыхали в Алжире вместе. Мы с Тибби обсуждали наше старческое состояние – конечно, мы ни за что не рассказали бы кому-нибудь другому, что ощущаем его, – и признались друг другу, что, возможно, становимся чересчур осторожными. Утешились мы, однако, тем, что появившийся опыт и хитрость многое компенсируют.

На самом же деле единственный вызов со стороны возраста, который я ощущал, заключался в том, что мое ночное зрение уже оставляло желать лучшего. Вообще-то я на зрение никогда не жаловался, но в те дни, когда радаров еще не существовало, командирам субмарин было необходимо обладать хорошей остротой зрения для проведения ночных атак. Поэтому я сконцентрировал свои усилия на атаках днем и сумел успешно пополнить число трофеев, хотя, будь я моложе, их могло бы быть и больше.

До войны я слыл ярым сторонником ночных подводных атак. Как я уже рассказывал, именно «Силайон» стала первой из британских субмарин, оснащенных ночным прицелом. Но постепенно я понял, что мой возраст уже не позволяет мне успешно осуществлять ночные атаки, и поэтому почти все мои победы произошли в дневное время.

Восьмая флотилия, базируясь в Алжире, концентрировала свои усилия к западу и северу от острова Сицилия. А одним из самых плодотворных районов оказались подступы к Неаполю. Море возле Неаполя было глубоким, и поэтому казалось очень странным, что несколько наших подводных лодок погибло именно в этом районе. Барни очень не любил отправлять туда субмарины. Я тоже никогда не считал это место счастливым, но не из-за происков врага. В бухту Неаполя с юга ведут два входа, Бокко-Пикколо и Бокко-Гранде. Ночью оттуда обычно приходилось уходить, так как оба входа слишком активно патрулировались, но какой бы дорогой я ни направился в дневное время, это всегда оказывался именно тот канал, который в данное время не использовался. И я мог сколько угодно наблюдать корабельные мачты именно в том месте, где меня не было. Однако однажды нам все-таки удалось перехватить на заре конвой, покидающий Бокко-Пикколо, и выхватить из него хорошее судно. И именно недалеко к востоку от этого канала «Сафари» получила хорошую трепку.

Меня, разумеется, страшно раздражала собственная неспособность выбрать правильный судоходный фарватер, но в то же время я заметил, что некоторые корабли после выхода из Бокко-Пикколо, восточного канала, держатся очень близко к итальянскому берегу. Поэтому я и сконцентрировал внимание на восточном направлении. И правда, там двигались два судна: сначала шел танкер, а за ним каботажный пароход. Но самое удивительное состояло в том, что эскорта при них не было. Мне кажется, что в обеспечении судов охраной произошел какой-то сбой, и она должна подойти позже. В то же время обычные воздушные дозоры и противолодочный флот, опекавший оба канала Бокко, оказались на месте.

Мы выпустили две торпеды по танкеру, и он затонул на удивление быстро. И едва торпеды взорвались, мы сразу всплыли и орудийным огнем атаковали каботажное судно.

Оно развернулось, пытаясь от нас уйти, поскольку маленький приморский городок Позитана находился всего лишь в полутора милях от нас. В нашем распоряжении оказалось только две с половиной минуты до того, как возвратился воздушный патруль, и мы срочно погрузились, но и за это время успели выпустить двадцать шесть снарядов. В следующие несколько минут пришлось еще глубже погрузиться и сменить район атаки, чтобы не быть обнаруженными самолетом. Когда мы снова поднялись на перископную глубину, я имел удовольствие наблюдать, как каботажный пароход резко накренился, готовясь медленно пойти ко дну.

Эта атака вызвала увеличение радиообмена противника. Существовала очень эффективная система перехвата итальянских сигналов, и с их помощью штаб флотилии имел возможность получить полное представление обо всем происходящем. Сами субмарины никогда не нарушали тишины эфира, за исключением самых редких случаев, когда нужно было сообщить о появлении крупных военных кораблей или происходило нечто из ряда вон выходящее. Они просто не хотели выдавать свое присутствие. Но противник не без основания опасался субмарин и постоянно докладывал о реальных или вымышленных британских подлодках. Командующий не мог знать, действительно ли существовала та или иная субмарина или ее просто выдумали, но если передаваемая позиция совпадала с районом действия одной из его подлодок, то он считал сообщение правдивым. Он и понятия не имел, осознавала ли сама субмарина, что ее видят; если нет, что могло произойти в том случае, если ее засекли с самолета, то предупредить ее о готовящихся неприятностях оказывалось весьма трудно. Чтобы удостовериться, что лодка не попадет впросак, он обычно посылал сигнал: «Вас могли видеть в…»

Противник уже имел повод убедиться в присутствии в этом районе «Сафари» и поэтому послал серию сообщений своим судам. Барни уже надоело сообщать нам, что нас могли увидеть. Обычно субмарина очень хорошо знала, почему вражеские радиостанции подняли крик, поскольку сама и давала повод к этим крикам. Вполне понятно, что порой подлодки не так благодарно принимали отеческую заботу командующего, как были бы должны это сделать. Барни заботился о нашем благополучии. Потеря танкера и каботажного судна прямо под носом собственного дозора в Бокко-Пикколо вызвала буквально вой итальянцев в эфире; затем последовал сигнал от «S.8». Когда его расшифровали, то удалось прочитать следующее:

«Бен, Бен,

Не попал бы ты в плен.

Среди бела дня

Дыма нет без огня».

Именно во время этого патруля «Сафари» получила свое имя. А поскольку произошло потрясающее совпадение, историю стоит рассказать. К этому периоду патрулирование превратилось уже в куда более достойное джентльменов занятие, чем представляло собой в первые военные дни. Прекрасная консервированная пища; хороший кок и свежеиспеченный хлеб; радиоприемник, регулярно сообщающий интересные новости. Вскоре газета «Дейли миррор» обеспечила подводников собственным печатным изданием, которое называлось «Доброе утро». Эта газета содержала главным образом карикатуры и статьи беллетристического характера, поскольку конкретные даты выпуска в данном случае не имели никакого значения. Если субмарина собиралась в поход на двадцать один день, значит, для нее надо было подготовить двадцать один выпуск. Все они хранились у рулевого, и каждое утро за завтраком открывался новый номер, причем за приключениями Джейн, описываемыми в газете, все следили изо дня в день с огромным энтузиазмом. В наш рацион входили нехитрые сладости и ячменный сахар. В один из первых походов на «Силайон», еще до того, как сладости вошли в рацион, но когда уже невозможно было их просто купить, мы не могли достать ничего, кроме древнего лакричного ассорти, которое я с тех пор просто терпеть не могу.

Мы все еще носили литерно-цифровой номер «Р.211», но ходили упорные слухи, что субмаринам снова будут давать названия. В выпуске новостей по радио мы услышали, что уже издан приказ и все подлодки получат собственные имена. Тот тип, к которому относились и мы, будет иметь названия, начинающиеся на букву «С». Мы бурно обсуждали, какое же имя нам дадут. Горькие пессимисты предполагали, что это окажется нечто совсем скучное и лишенное фантазии, типа «Шекспир» или «Спенсер». А потом мы начали обсуждать, как бы мы хотели называться. Мы воображали себя охотниками и чувствовали, что имя «Шикари» оказалось бы просто великолепным, но уже существовал старый эсминец, узурпировавший это чудесное слово. От него мы перешли к «Сафари», и все до одного в кают-компании согласились, что именно так мы и должны называться.

Вернувшись из этого похода, я отправился с докладом к Барни. Он спросил:

– Вы наверняка знаете, что субмарине присвоили имя.

– Да, – ответил я. – Мы слышали об этом по радио. Наверное, «Шекспир».

– Нет, – ответил он, – «Сафари».

Я не сразу смог поверить. Действительно, одна из лодок нашего класса получила название «Шекспир» и, разумеется, очень гордилась и радовалась им. Плохим оно могло оказаться только в нашем понимании. «Сафари» же, кроме всего прочего, идеально подходило к нашей самодельной эмблеме, которую я уже описывал.

Тирренское море становилось чрезвычайно перегруженным, и, хотя войска коалиции еще доминировали в воздухе, они больше не обладали монополией. По ночам наши крейсерские силы совершали набеги на вражеские суда к западу от Сицилии, а кроме того, им постоянно угрожали наши воздушные налеты. Они могли очень помешать субмарине, преследующей конвой, прежде чем атаковать его. Во-первых, осветительные бомбы, которые сбрасывали самолеты, освещали не только конвой, но и субмарину, а во-вторых, корабли эскорта сразу начинали предпринимать меры по организации обороны от атак авиации.

Госпитальные суда, отличающиеся ярким освещением, превратились в знакомое ночное зрелище. Они должны были представлять собой хорошо обозначенные, с собственным именем, суда, что могло защитить их от нападения. Но помимо истинно госпитальных судов, коалиция имела еще и другие, окрашенные в белый цвет, с красными крестами на борту, которые не были обозначены. Я так и не знаю, действительно ли эти суда перевозили раненых или они просто маскировались под медицинские, чтобы безопасно доставлять по назначению грузы. Мы их не атаковали, но с помощью перископа сфотографировали одно из этих сомнительных госпитальных судов.

Мы все еще сталкивались с вражескими подводными лодками, а от одной из них едва спаслись. Ночь выдалась лунная и настолько светлая, что позволяла вести наблюдения в перископ, а мы находились на поверхности, заряжая батареи. Неожиданно вахтенный офицер заметил, что по нашему правому борту всплывает немецкая подлодка, возможно, для выстрела. Мы резко развернулись, чтобы избежать столкновения, и не увидели следов залпа. Коалиция использовала электрические торпеды, которые хотя и имели скорость хода меньше парогазовых, но не оставляли следов на воде. Ночью никогда нельзя гарантировать, что первым сможешь увидеть вражескую подлодку, особенно при низкой луне, поскольку многое зависит от четкости силуэта. В данном случае наш оппонент имел на своей стороне преимущество светлого горизонта и сумел погрузиться, оставшись не замеченным нами. Мы же смогли извлечь выгоду из его несколько неудачных действий, из-за которых немецкая субмарина и выскочила на поверхность. В своем патрульном журнале я записал: «Следы не заметны, но торпеда стукнулась о корпус, не взорвалась и, уйдя вниз, обеспечила нам накал эмоций».

На самом же деле, находясь ночью на поверхности при зарядке аккумуляторной батареи или во время перехода из одной позиции в другую, приходилось постоянно следовать очень сложными зигзагами, чтобы получить реальный шанс избежать прицела торпед, не важно, знали вы об этом или нет.

Я оказался на грани потери своей субмарины, впервые за все время пребывания в Алжире, и это стало следствием излишней самоуверенности. В наибольшей степени опасности подвергались как самые неопытные, так и самые опытные подлодки, последние из-за излишней уверенности в себе, порою приводившей к небрежности.

Едва заря начала освещать горизонт, мы заметили приближающийся эсминец и погрузились, готовясь к атаке. Освещение скорее мешало, чем помогало, но нам удалось занять очень выгодную для атаки позицию. Дело происходило в январе, и состояние воды казалось особенно благоприятным для гидролокатора врага и крайне невыгодным для самих субмарин. По правилам я должен был постараться уйти от встречи. Но меня преследовала идея, что это вполне может оказаться большой эскадренный миноносец, сразиться с которым я так давно мечтал. Эти корабли хорошо подходили для игры с торпедами, в отличие от более мелких, которые обычно угрожали нам, а сами оставались вне торпедной досягаемости из-за низкой осадки. Силуэты итальянских эскадренных миноносцев и сторожевиков выглядели практически одинаково. Практически единственным отличием в носовой части являлась двойная орудийная установка – два орудия вместе в одной установке на полубаке. Эсминец приблизился уже на 1500 ярдов и продолжал хорошо идти, но при неверном освещении я никак не мог разглядеть его тип и, неразумно пытаясь все-таки идентифицировать корабль, слишком высоко поднял перископ. Противник моментально нас заметил. Эсминец угрожающе развернулся в нашу сторону.

Ситуация становилась более чем критической. Времени для маневрирования не оставалось, поэтому я набрал скорость и пошел прямо на него, постепенно увеличивая глубину.

Он прошел прямо над нами, но, к счастью, не смог предугадать той скорости, с которой мы приблизились, и сбросил глубинные снаряды слишком поздно. Нас они здорово встряхнули, даже повредив корму, в частности вызвав очень досадную течь в сальнике. Поврежденным оказалась и одна из лопастей винта, заставив его петь – вернее, издавать очень высокий звук, который означал, что все оставшееся время похода этот винт уже нельзя было использовать вблизи противолодочных кораблей.

Течь в сальнике на корме приносила массу неприятностей все время, пока мы находились на глубине и служили дичью для охотников. Для них акустические условия оставались идеальными, и всякий раз, когда мы включали главную балластную помпу, чтобы откачать трюмную воду, собравшуюся из-за течи в сальнике, положение становилось особенно опасным. Но так или иначе, мы не могли позволить себе оставить в трюмах воду, поскольку, во-первых, могла нарушиться дифферентовка, а во-вторых, уровень скопившейся воды мог подняться и стать причиной короткого замыкания электросистем.

В конце концов мы нашли выход в том, чтобы держаться у поверхности. В этом случае давление на сальники оказывалось не так велико. Кроме того, мы следили за герметичностью муфт и сохранением в них высокого давления. Это не позволяло воде проникнуть внутрь. Нам все-таки удалось уйти от погони, и, пожалуй, я никогда еще не чувствовал такого облегчения. Тем более, что причиной всех неприятностей стала моя самоуверенность.

В целом итальянцы вели не слишком пристальное наблюдение. Не отличались особой эффективностью и их противолодочные силы. Но в их распоряжении находился эскадренный миноносец типа «Фёрст Елевен», высококачественный во всех отношениях, и эсминцы этого типа определенно входили в число сильнейших кораблей. Уже с самого начала охоты вы могли безошибочно определить, что имеете дело с одним или несколькими подобными кораблями.

В феврале, когда уже вовсю шла подготовка к высадке десанта на Сицилии, «Сафари» вместе с двумя другими субмаринами получила задание наблюдать за возможными зонами высадки. Мне все это не очень понравилось. Подобные спецоперации, всяческие высадки, снятия и другие кампании «плаща и шпаги» я всегда рассматривал как недостойные внимания серьезного и опытного экипажа субмарины. Они годились для мальчиков с подлодок, только начинающих службу, или оказывались полезными для отдыха экипажа. А матерые волки больше подходили для требующих расчета, мужества и решимости боевых налетов на вражеские суда.

Но если эти операции и могли показаться недостаточно интересными для субмарин, они наверняка представляли собой важную задачу для картографов, находящихся у них на борту. Каждая их команда состояла из двух человек, и каждый из них отличался высокой штурманской квалификацией. Их наряжали в водолазные костюмы и спускали на воду в шлюпках. Даже в самых тщательно картографированных акваториях вполне могли встречаться неучтенные подводные рифы и камни, которые невозможно было найти на плане. Для обычного плавания, не имеющего целью подойти близко к берегу, это может и не иметь особого значения. Но если десантные корабли, перевозящие войска, намерены подходить близко к берегу, им очень важно не пропороть по дороге дно на неучтенных камнях.

Специальное подразделение, носящее длинное название – объединенная лоцманская группа проводки военных судов, – как раз и было призвано заранее осматривать побережья и пляжи. Обычно водолазы-картографы отправлялись на своих шлюпках, причаливали к берегу и тщательно, фут за футом, прочесывали дно в поисках возможных препятствий. Разумеется, все это должно было происходить в темноте. Работа требовала и высокой квалификации, и мужества. Все более-менее пригодные для высадки пляжи тщательно охранялись. Водолазы были вынуждены прятать шлюпки, выбирая для этого моменты, когда часовой находился в дальней точке маршрута, и выполняя свои сложные операции, постоянно за ним следить, в случае опасности моментально ныряя под воду. А когда приходило время, закончив работу, они отправлялись на поиски своей субмарины, которая, как правило, поджидала их примерно в полумиле от берега. Для подобных действий выбирались только самые темные, безлунные ночи, и нельзя было издать ни единого звука: малейший крик и шум могли привести к катастрофе. Две такие опытные команды выполняли первые операции такого типа. Для того чтобы они могли на обратном пути отыскать субмарину, обе имели на вооружении инфракрасные сигнальные фонари. Инфракрасные лучи удается заметить только с помощью специального приемника, так что противник не сможет обнаружить поступающих сигналов. Однако для того, чтобы связь состоялась, передатчик необходимо было направить непосредственно на приемник, а поскольку лоцманы не знали, в каком именно месте их ждет субмарина, то инфракрасные приборы оказывались абсолютно бесполезными. Я совсем не доверял подобным методам возвращения шлюпки и обычно очень старательно заранее назначал свидание. Никакая форма научной навигации не приживалась в совершенно мокрой и неустойчивой шлюпке.

Вехи, заметные при дневном свете, совершенно не видны ночью; приходится обязательно выбирать естественный ориентир, такой, например, как крутая насыпь или вершины холмов. Мы предприняли массу усилий, чтобы найти действительно подходящий путь, по которому шлюпки могли без проблем подойти к субмарине. И после некоторой практики шлюпки приступили к работе на северном побережье Сицилии.

Хотя подобным операциям, конечно, не хватало той напряженности и накала страстей, которые присутствовали в погоне за судами и в атаках, тем не менее в них присутствовала собственная интрига и чувство опасности. Не думаю, впрочем, что хотя бы одна субмарина пострадала, а тем более погибла в этих действиях.

В позиционном положении с возвышающейся рубкой над водой субмарина обычно старалась подползти как можно ближе к берегу. Финальная часть пути обычно оказывалась пройдена на очень малой скорости на электродвигателях, чтобы избежать шума и плеска. Затем, примерно в полумиле от берега, подлодка останавливалась. Открывался передний люк, причем происходило это со всеми возможными предосторожностями, чтобы не издать ни звука. По воде звук распространяется очень быстро, и когда ветер дует с берега, то можно прекрасно слышать, как разговаривают люди, лают собаки и тому подобное. Молча, все в резиновой обуви, чтобы как можно меньше стучать по корпусу, водолазы выводили свои шлюпки через торпедный люк. Окончательные сборы происходили на палубе. Затем шлюпки вываливались за борт, торпедный люк закрывался, а нос субмарины слегка направлялся вниз, чтобы бесстрашным исследователям стало легче погрузиться в лодки. Приходилось придерживаться колоссальных предосторожностей с балластом, поскольку даже открыть одну из цистерн означало уже произвести определенный шум: звук, напоминающий журчание китового фонтана, моментально насторожил бы часовых на берегу. Услышав напутственное «Удачи!», произнесенное шепотом, лодки скользили в черноту ночи, чтобы пропасть из виду уже через сотню ярдов. А субмарина отходила назад, чтобы дожидаться в двух-трех милях от берега времени назначенного свидания.

Одна из наших команд не вернулась с ночной операции. Мы имели обыкновение назначать несколько встреч; ведь могло случиться, что команде придется пережидать опасность, прячась в скалах или даже на берегу, если вдруг что-то возбудит подозрение часовых. Иногда приходилось откладывать встречу до следующей ночи. Эта цепь назначенных встреч порою доставляла массу хлопот. Всегда присутствовал страх, что люди могут оказаться в плену, подвергаться немыслимым пыткам, а саму субмарину ожидает в месте встречи засада. Мы ждали свою пропавшую команду три ночи подряд. Они действительно попали в плен, но, к счастью, никаким издевательствам не подверглись.

Заставила нас поволноваться и единственная оставшаяся на субмарине команда. Мы пытались подойти к пляжу недалеко от Палермо и вышли в небольшую бухту с достаточно узким проходом. Зона охранялась, поэтому днем мы двигались под водой, а потом до темноты лежали на дне, выжидая, когда появится возможность подняться и отправить на задание команду. Мы уже открыли торпедный люк, и шлюпка наполовину вышла в воду. Оказаться в таком положении исключительно неприятно, так как торпедный люк расположен очень низко, и даже активно маневрировать на поверхности, пока он открыт, невозможно. И вдруг именно в эту минуту недалеко от нас на берегу вспыхнул прожектор и начал обыскивать все вокруг, направляясь в нашу сторону.

Люди начали лихорадочно засовывать шлюпку обратно, чтобы закрыть люк, а прожектор продолжал обшаривать воду. Еще минута, и мы, словно покачивающаяся на волнах утка, предстанем во всей красе на расстоянии прямой наводки. Луч света уже подходил вплотную, освещая людей на корпусе подлодки так, что с мостика уже стало возможно рассмотреть их лица. И вдруг он внезапно остановился, посомневавшись несколько секунд, а затем повернул в сторону моря. Исход оказался вполне удачным, но мы быстренько спрятали резиновую лодку и ушли восвояси, чтобы проводить ночные операции в других местах. Мы и понятия не имели, что разделяем нашу маленькую бухту с прожектором береговой охраны.

Чтобы сохранить в секрете наше присутствие, мы не имели права атаковать суда, и, как обычно в случае подобных ограничений, море оказалось полным потенциальных целей. Днем делать было абсолютно нечего, кроме как ожидать прихода ночи, чтобы иметь возможность продолжать осмотр прибрежных вод. Во время патрулирования вообще большая часть жизни субмарины проходила в вычислениях координат и поисках достойной цели. Однако море – это большая лужа, даже внутреннее море, такое, каким является Средиземное. Поэтому единственными точками, где цели находились в значительном количестве и существовала уверенность их увидеть, оставались входы в крупные порты. Но соответствующим образом там усиливалась и оборона, поэтому вопрос состоял главным образом в том, насколько близко к этим портам вы сможете подойти и сумеете ли выжить в ожидании доступной жертвы. В этом отношении было куда более удобно перехватывать суда на значительном расстоянии от подобных узловых точек, но остро вставала проблема поиска дичи после того, как она уже рассеялась. Сейчас, конечно, стоило только нам спрятаться от дневного света, как мимо, на расстоянии прямого выстрела, совершенно не стараясь скрыться, прошел конвой. Все, что мы могли себе позволить, – это провести тренировочную атаку, то есть прицелиться в судно сквозь заграждение, затем повернуть в положение выстрела, но не стрелять. За подобные эксперименты меня критиковали на том основании, что я нарушаю маскировку и неоправданно рискую. Но я считал подобные действия вполне обоснованными; они давали хорошую возможность отточить технику атаки, а я такую возможность никогда не упускал. Я записал в отчете: «Можно только молиться, чтобы такие же прекрасные цели были посланы „Сафари“, когда она возобновит свои боевые действия, если, конечно, до тех пор сохранится здравомыслие ее командира».

Какими бы скучными ни казались нам эти задания, мы сумели в огромной степени обеспечить жизнь нашим командам. И Макхарг, и Синклер получили ордена «За боевые заслуги». В первом раунде на трех субмаринах вышли на задание шесть команд. Меня страшно огорчила потеря одной из моих команд. Но к счастью, вернувшись, мы узнали, что единственной пришедшей на встречу и благополучно совершившей свое задание стала именно наша вторая команда – и это из всех трех субмарин. Еще одна вернулась на Мальту – ей пришлось пройти 57 миль в открытом море в хилой, подверженной стихиям лодке. И все это расстояние было пройдено на веслах. Из-за стертых до полного обнажения мягких тканей рук моряки попали в госпиталь. Это, несомненно, стало выдающимся подвигом. А произошло все из-за того, что водолазы не смогли на обратном пути найти свою субмарину. Необходимо было придумать лучший способ определения позиции субмарин, и впоследствии это уже происходило с помощью акустических систем, путем подводной передачи звука.

На самом деле этот поход, конечно, не остался совершенно безрезультатным. Однажды, при слабой видимости и дожде, на нас вышла тяжело груженная шхуна. В таких условиях мы оказывались практически незаметными, и несчастный корабль был потоплен. Он исчез, как обычно говорили немцы, «бесследно». Не слишком почетный для нас успех, хотя на войне все считается допустимым. Сейчас у меня на столе в качестве пепельницы стоит гильза от расстрелянного в той атаке снаряда. В минуты разочарования, задумываясь о несовершенстве людей, я нахожу ее полезным напоминанием о неприятном опыте собственной жестокости.

Глава 16

МОЙ ПОСЛЕДНИЙ БОЕВОЙ ПОХОД

Мартовским весенним вечером, когда «Сафари» выскользнула из гавани Алжира, я ощущал себя тем самым десятым маленьким негритенком. К этому времени мы ходили в Средиземном море уже целый год, и в течение этого года погибли все те немногочисленные офицеры-подводники, которые еще оставались на службе. Во время кампании в Северной Африке потери подводного флота союзных войск составляли около 50 процентов, причем главный удар пришелся именно на британские субмарины. А в самое последнее время, среди прочих, пропала и лодка «Турбулент», командир которой Тибби Линтон оставался последним из моих сверстников в Средиземном море. Немало прочих наших товарищей уже ушли, и их место заняли блестящие молодые офицеры, но моя душа с трудом принимала новое поколение, тоскуя о друзьях.

Странно, но казалось, что некоторые предчувствовали приближение конца, словно ощущая мрачные знамения. Иногда человек внезапно менялся, словно теряя волну внутреннего энтузиазма, ту самую беззаботную уверенность в себе, которая внушает, что ничего плохого произойти не может. Я не перестаю размышлять о взаимосвязи событий: то ли у моих товарищей появлялось некое шестое чувство, позволяющее им ощущать за своей спиной смертельную опасность; то ли, напротив, начинало сказываться перенапряжение, и люди теряли боевую интуицию и хватку, которые и помогали им бороться и выживать. Но Тибби казался совсем иным. Ему предстояло заслужить свой крест Виктории посмертно, после того, как его субмарина «Турбулент» подорвалась на мине, выполняя рискованную, но тщательно продуманную операцию по уничтожению двух итальянских крейсеров, прятавшихся возле острова Маддалена.

Однако тот весенний вечер нес с собой куда больше, чем просто приятную погоду, он сигнализировал о том, что Средиземное море начало прогреваться и скоро за его температурными скачками сможет спрятаться субмарина – точно так же, как самолет прячется за облаками.

Но времени на длительные размышления не оставалось; первые часы похода, так же как и последние, несли с собой особую опасность. Конечно, вражеский флот вряд ли мог подойти так близко к Алжиру. Но воздушные асы всегда остаются воздушными асами, поэтому существовала реальная опасность, что Королевские воздушные силы совершат ошибку и утопят нас еще до того, как мы сможем воплотиться в свое второе «я», то есть стать бдительной командой патрулирующей боевой субмарины. Всего лишь за несколько походов до этого, едва мы вышли из порта Алжир, нас атаковал самолет «веллингтон». И хотя мы успели погрузиться как раз вовремя и его глубинные бомбы не нанесли нам повреждений, он ни за что не смог бы найти нас на поверхности, успей мы войти в свою обычную боевую форму. Только достигнув абсолютной концентрации воли, оказывалось возможным заострить разум настолько, что он начинал интуитивно ощущать и понимать невидимое и без единого слова или сообщения воспринимать затруднения вахты, несущей службу на мостике.

«Веллингтон»

Мы вновь оказались в Тирренском море, возле восточного берега острова Сардиния, где год назад мы совершили свое первое погружение. Сейчас мы представляли собой уже совсем иную команду, не потому, что изменился списочный состав, хотя и в этом смысле произошли некоторые сдвиги, а потому, что сейчас мы стали сплоченной боевой командой. Тогда некоторые из нас ворчали, еще не увидев военных действий, недовольные невозможностью выспаться из-за поломок и маневров. Сейчас же, потопив не менее тридцати вражеских кораблей и избежав смерти от сотен глубинных бомб, мы моментально вошли в бесконечный круговорот патрульной жизни, с теми же авариями и передвижениями, которые мы знали уже очень хорошо. И все-таки слишком хорошо их не может узнать никто.

Мне нравилось побережье Сардинии. Хотя оно и не отличалось изобилием целей, мы провели там два вполне приличных патрулирования. Утром на заре ветерок доносил с берега совершенно восхитительные запахи вересковых пустошей и рождал ностальгические мысли о родных местах: так хотелось побродить там с ружьем или посидеть с удочкой. Но что касается меня лично, то для меня вереск имел небольшой изъян: он неизменно вызывал у меня приступ сенной лихорадки.

В походе все старались находиться на своих местах, чувствуя, что каждая потерянная секунда может иметь роковые последствия. На практике же всегда оказывалось, что, прежде чем попадалась приличная цель, приходилось немало потрудиться, рассчитывая, планируя и выжидая.

Атаки глубинными бомбами и преследования воспринимались субмаринами как неизбежное зло, следующее за атакой, – так же, как ночь следует за днем. Они представляли собой нечто, что необходимо выдержать, пусть и с большим трудом. Это нечто захватывало, так как для того, чтобы спастись и выжить, требовалось мобилизовать все мыслимые и немыслимые средства. А выжить нужно было, чтобы продолжить свое главное дело – охоту на военные корабли. Настоящее волнение и охотничий талант приходили ко мне, да надо думать, и к другим, в погоне, а достигали кульминации в момент атаки. Все происходящее потом больше походило на спад. Если торпеда прошла мимо цели и атака оказалась неудачной, все вокруг окрашивалось в черный цвет и положение казалось совсем никуда не годным, как, впрочем, это и было на самом деле. Шум и кутерьма, вызванные уничтожением судна и попытками спасти тех из моряков, кого еще можно было спасти, всегда нарушали сосредоточенность противника на охоте.

Боевой поход всегда планировался заранее: первые день-два предпочтительнее было провести, исследуя заграждения, прежде чем стараться проникнуть в основные вражеские убежища. Первый период проходил в изучении границ охраняемых районов, в примерной оценке сил противника и особенно в регистрации перемещений вражеских минных тральщиков – там, где они прошли, должен образоваться свободный от мин фарватер, по которому можно без опаски передвигаться. Сначала мы организовали патрулирование в заливе Орозеи, немного позже перешли в хорошо защищенный залив Кальяри, на самом мысу которого и расположен порт, давший имя заливу.

Первой появившейся целью оказался крупный то ли противоминный, то ли противолодочный тральщик, двигавшийся вдоль берега на юг. Однако он не представлял собой той цели, о которой можно было мечтать. Он мог нести орудия лучше наших и вполне имел шанс оказаться оборудованным для охоты и подводной атаки субмарин. Собственно говоря, именно для таких целей подобный флот и предназначался. Но он мог изначально предназначаться и в качестве минного тральщика – мы не знали, в каком именно варианте оборудовано это судно.

Конечно, им стоило заняться, но стоило ли рисковать собственной жизнью?

Для торпед цель казалась слишком маленькой. На поверхности я не сомневался, что преимущество на нашей стороне; огромный плюс заключался в неожиданности атаки; из-за нашей спины светило солнце и дул ветер: солнце ослепляло противника, а ветер относил дым орудий в глаза наводчику. Но если бы вдруг появилась противолодочная авиация, то шансы резко изменились бы, нам пришлось бы срочно погрузиться, и тогда из охотника мы превратились бы в жертву. Воздушный патруль только что пролетел на юг; обычно в одну сторону он двигался примерно час, так что его скорого возвращения ждать не приходилось. Единственным нашим слабым местом представлялось орудие: его казенная часть постоянно норовила заклинить, а наш признанный силач, чьим грубым методам она повиновалась, остался, заболев, на берегу в Алжире. Его последователь еще не обладал достаточной сноровкой и знанием материальной части орудия, чтобы стукнуть капризный агрегат в единственно верный момент с должной силой и в нужном месте.

Команда сохраняла полную готовность к обстрелу, а боеприпасы были заранее приготовлены и собраны на камбузе под орудийной рубкой. Кок субмарины призван представлять собой разностороннюю личность. Наш кок, Деннис Лич, отвечал за сохранность боеприпасов, а кроме этого, занимался массой других важных дел. Все это он выполнял, не забывая о своем основном назначении, которое подразумевало обслуживание аппетита подводников в совершенно непредсказуемое время. К боеприпасам у себя на камбузе он привык почти так же, как и к продуктам. Я понимал, что если мы не дотянем нашу операцию до кульминационного момента стрельбы, то все окажутся страшно разочарованными. Все получали от стрельбы огромное наслаждение, и дух ожидания реял над субмариной. Не важно, предстояла ли орудийная или торпедная атака. Команда жаждала действия, словно речь шла о спортивном состязании, несмотря на то что все прекрасно представляли себе неизбежные последствия. Пока атака не выдавала присутствия подлодки, можно было надеяться на относительную безопасность, не считая, конечно, мин и вражеских субмарин. Но после атаки контратаки начинались практически всегда. Если цель прикрывалась эскортом, то вам неминуемо грозила атака глубинными бомбами.

Мы сумели занять идеальную позицию, и, пока перископ скользил вниз, я обдумывал все «за» и «против». Но в этот момент я заметил взгляд орудийного наводчика. Если вы когда-нибудь встречали взгляд своего спаниеля, когда тот уже понял, что хозяин собирается на охоту, но еще не окончательно уверен, что пригласят и его, то вам не надо объяснять, что я имею в виду. Так что сомневаться дольше я уже не мог.

– Готовься, орудийная атака. Румб Зеленый двадцать. Вооруженный тральщик. Расстояние тысяча двести. Угол горизонтальной наводки четыре слева.

– Полный вперед. Привести в готовность дизель-генераторы. Погрузиться.

Субмарина опускается ниже глубины перископа.

– Остановить правый двигатель! Сцепить муфту правого двигателя! Подняться! Залп!

Ронни Ворд, наш первый помощник, продолжает:

– Огонь второй аппарат. Пуск четвертый торпедный аппарат.

Он передает механикам приказы о всплытии, называя главные балластные цистерны по номерам, чтобы гарантировать ровный подъем лодки. После доклада о герметичности вентиляционных отверстий открываются главные балластные отверстия. К шуму воздуха, поступающего в цистерны под высоким давлением, добавились напоминающие пыхтение звуки из машинного отделения; для того чтобы избежать попадания воды в цилиндры, дизели постоянно продуваются.

Во время продувки цистерн главного балласта субмарина удерживается горизонтальными рулями до тех пор, пока вытесненная вода не даст лодке возможность преодолеть тяжесть лодки. Рулевые поворачивают горизонтальные рули на всплытие, и подлодка начинает движение вверх.

– Запустить правый дизель!

После того как начинает работать правый двигатель, требуется ясность мышления, чтобы в нужный момент открыть клапан, выпускающий выхлопы. Выхлопная труба еще находится на 20 футов ниже поверхности воды. Если ее открыть раньше, чем струя газа сможет противостоять воде, то двигатель окажется затопленным. Во время всплытия дизель работал, втягивая воздух изнутри до того момента, как открылись люки.

Непосредственно перед тем, как люки орудийной и боевой рубки показались над поверхностью воды, старший помощник засвистел в сигнальный свисток. Люки моментально открылись, и через них начали выбираться люди с боеприпасами и прицелами. Со стороны их деятельность могла показаться хаотичной, но в действительности каждое движение руки и каждый шаг отличались скрупулезной точностью. Каждый точно знал, что ему делать, и люди выходили именно в том порядке, который мог обеспечить одновременную работу всех систем.

С момента приказа о всплытии до свистка прошло полторы минуты; еще сорок пять секунд прошло от свистка до первого орудийного залпа.

Вода еще продувалась из балластных цистерн, а орудия уже заряжались. Для экономии времени казенная часть орудия оставалась открытой, что означало, что если противник обнаружит нас, то у него окажется сорок семь секунд с того момента, как он увидел всплывающую субмарину, до первого попавшего в него снаряда.

Я последним поднялся в боевую рубку, уже с трапа отдавая приказ запустить дизель левого борта. Лейтенант Блэкберн отвечал за орудия и уже стоял наверху. Сигнальщику Остину досталась, наверное, самая трудная обязанность: ни он, ни штурман Делвин не могли наблюдать за операцией, оба они имели зрение ястреба, и в их обязанности входило вглядываться в небо на противоположной от действий стороне и за кормой, чтобы убедиться в отсутствии самолетов и кораблей.

Тэллэми стрелял хорошо. Мы подошли на четверть румба и увидели, что орудие траулера находится в готовности, но скрыто мостиком, поэтому, чтобы открыть огонь, кораблю придется развернуться. Мы запустили двигатели на полную мощность, чтобы своим маневром не дать ему сделать это.

Прогремел первый выстрел; за одну только минуту в борт вооруженного траулера попало пятнадцать снарядов, и его команда еще не успела понять, что происходит. Все шло хорошо. Если удается открыть огонь сразу, еще до того, как противник успеет прийти в себя, то существует реальная возможность деморализовать его. Сейчас траулер даже не пытался бороться, а повернулся в сторону берега, ища спасения, благо до него оставалось всего лишь несколько кабельтовых с подветренной стороны. Положение становилось рискованным, жертва уже почти ушла от нас. Но когда до берега оставалась всего лишь сотня ярдов, Тэллэми все-таки сделал свое дело. Он целился в ватерлинию и сумел нанести решающий удар в машинное отделение. Окутанное клубами пара, судно начало погружаться. Мы прекратили стрельбу. Я заметил, что на юге из-за горизонта показались мачты шхуны, и, прежде чем траулер исчез под водой, мы пошли к ней.

Я описал эту орудийную атаку потому, что она типична для действий такого рода вообще. По времени она заняла около двух с половиной минут. Конечно, это легкая добыча, и вряд ли она достойна джентльмена, однако все здесь зависело от готовности действовать в считаные доли секунды. Если бы мы дали траулеру время и возможность открыть ответный огонь, то дело не оказалось бы таким успешным.

Следующая операция пошла легко. Мы проскользнули к берегу и на полной скорости всплыли недалеко от шхуны так, чтобы наша добыча нас не заметила. Если бы она изменила курс, увидев нас, то сумела бы уйти невредимой, поскольку наверняка скоро должен был вернуться воздушный патруль.

Шхуна первый раз заметила нас, когда мы показались из-под скал. Шансов на спасение у нее не оставалось. До тех пор пока противник экономил на организации конвоев и посылал свои суда без сопровождения, его моряки были обречены страдать от наших атак. Вот и сейчас еще один груз вражеского снаряжения пошел ко дну прежде, чем показались самолеты воздушного патруля.

Все это произошло недалеко от вражеского берега. Представьте себе, какой поднялся бы шум, если бы немецкая или итальянская субмарина сновала взад-вперед в сотне ярдов от британского берега, топила из своих орудий каботажные суда и минные тральщики. Однако наши подлодки делали именно это, причем довольно часто.

Между тем все это служило лишь закуской, и поэтому мы отправились в Кальяри, чтобы попытаться отведать главное блюдо. Мы знали, какой канал очищен от мин, и встали в дозор возле Каволи, возвышенного мыса, окруженного глубокими водами. Правда, как мы вскоре обнаружили к большому нашему разочарованию, глубина оказалась далеко не такой, как ее обозначали карты. Но в тот момент положение казалось идеальным; из-за мыса можно было наблюдать за главными подходами к Кальяри, а естественный шум воды под скалами вполне мог сбить с толку гидрофоны тех, кто за нами охотился.

Долго ждать нам не пришлось. Уже на второй день на востоке показался дымок, который скоро превратился в тяжело нагруженное судно, за которым шел корабль береговой охраны. Эскорт был представлен самолетом и эсминцем. Погода стояла слишком тихая, чтобы быть для нас приятной. В штиль в прозрачных водах Средиземного моря самолет может с легкостью заметить погруженную подводную лодку, даже если она постаралась спрятаться. Однако все шло в соответствии с планом. У нас имелся точный график движения нашей цели вдоль берега. Пришлось нам пережить и обычные тревожные и напряженные минуты, когда под водой мы должны были незаметно пройти прямо под носом у эскорта. Тонкое жало перископа время от времени разбивало поверхность воды, показываясь всего лишь на дюйм-другой. А потом мы повернули на мой любимый курс и заняли мою любимую дистанцию – 600 ярдов, – чтобы не торопясь начать торпедную атаку.

И здесь я совершил ошибку.

Я выпустил три торпеды: одну в нос судна, вторую посреди корпуса и третью – в корму, предполагая, что две из них наверняка достигнут цели и потопят ее. Когда мы немного погрузились после выпуска торпед, я смог увидеть высокий водный столб. Это первая из торпед попала в нос судна. Второго взрыва не последовало, так как торпеда ушла в сторону. Третья, должно быть, прошла под его кормой. Зная курс и скорость корабля, я мог бы и догадаться, что выстрелы всех трех торпед должны прийтись ближе к середине корпуса. Секрет успеха заключался в том, чтобы как можно меньше надеяться на точность самих торпед. Я должен был прекрасно знать это.

Кальяри располагался совсем близко, и, несмотря на повреждения, судно зашло в порт. Я не знал, что еще долго нам придется убегать от обычного преследования среди рева и разрывов глубинных бомб. В своем бортовом журнале я отметил, что контратака оказалась до боли неумелой, и, как положено, в тот вечер мы ушли, чтобы зарядить аккумуляторные батареи. Этот день, 6 апреля, годовщина нашей с Марджори свадьбы, был для меня знаменательным, и я постоянно возвращался мыслями к дому.

Первым делом надо было решить, куда двигаться дальше. Как правило, субмарина быстро уходит с места атаки, но на этот раз я решил блефовать и остаться на месте. Как оказалось, по тревоге поднялись в воздух только противолодочные самолеты. Однако на следующий же день на наше место пришла бригантина – судно-ловушка, направленное в противолодочное патрулирование. Обычно мы оставляли их одних. Они имели на вооружении и глубинные бомбы, и гидрофоны и, как правило, действительно могли справиться с подводной лодкой – до тех самых пор, пока она оставалась под водой. Команды этих ловушек не отличались ни особой сообразительностью, ни быстротой реакции, но почему-то существовало поверье, что если их очень часто топить, то итальянцы могут придумать что-нибудь получше. Эта конкретная бригантина упорно ходила вокруг нас, заставляя быть на глубине. Она, конечно, оказалась не очень приятной соседкой. Дело закончилось тем, что «Сафари», вздымая пену, выскочила на поверхность, обстреляла бригантину, и, прежде чем та успела осознать, что происходит, она уже горела. На борту нашлись смельчаки, и до того, как судно пошло ко дну, два ответных снаряда просвистели над нашим мостиком.

Бригантину было жалко, потому что в этих прекрасных кораблях, украшенных многими квадратными ярдами парусов, всегда ощущалось нечто романтическое, хотя в качестве дополнительного современного средства передвижения они уже давно получили двигатели. Однако война не оставляет места для сантиментов, которые не приносят выгоды и не гарантируют выживания.

В качестве забавного следствия этой маленькой войны между нами и берегом показался минный тральщик. Решив, что может оказаться следующим в списке утопленников, он поспешно бросился к берегу. К этому времени начали подавать голос береговые батареи, и мы ушли на глубину.

Снова встал вопрос, куда идти дальше. Я решился на двойной блеф. Никто не мог ожидать нас вблизи порта после того, как мы второй раз выдали себя таким дерзким способом. Мы действительно отошли, чтобы зарядить аккумуляторную батарею, но уже на следующий день снова вернулись к Каволи. Фортуна нам улыбнулась, и запахло очень вкусным блюдом.

Огромным преимуществом нашего положения возле Кальяри стало то, что практически каждому кораблю приходилось миновать «Сафари» по пути в порт. Очищенный от мин канал имел всего две мили в ширину, и именно в нем мы и стояли. Из этого, правда, также следовало, что ограничен и путь к отступлению, но мы всегда решали проблемы по мере их поступления.

День 10 апреля 1943 года стоял ясный и тихий. Активное движение противолодочных кораблей и авиации, а также дым по направлению к Кальяри говорили о том, что приближается нечто достойное пристального внимания. По такому случаю я позволил себе выше, чем обычно, поднять большой перископ. Картина сразу прояснилась: на нас двигались вооруженный лайнер, танкер и старомодный пароход. Их прикрывал со всех сторон конвой. Ближе к нам шли два больших эскортных корабля, к сожалению слишком прижимавшиеся к скалам, чтобы мы имели возможность атаковать их от берега. Появилась также целая компания противолодочных кораблей и минных тральщиков – я их так и не сосчитал, поскольку нам все равно неизбежно предстояло иметь с ними дело; лошадь может с таким же успехом планировать свою индивидуальную борьбу с целым облаком оводов. А в небе вокруг конвоя и впереди него летали два самолета.

Море лежало в зеркальном спокойствии, и теоретически «канты» – итальянские самолеты-амфибии – вполне могли видеть, как мы ходили кругами посреди канала на глубине перископа. На практике же, если вы двигались очень медленно, чтобы не создавать пены, и очень осторожно, на небольшую высоту, поднимали перископ, то вас вполне могли не заметить.

Самолет-амфибия «кант»

Старшина Харрис совершал свой обычный обход лодки, чтобы проверить, все ли переборки герметично задраены перед ожидаемым обстрелом. Я помню времена, когда подобные предосторожности вызывали у людей холодок дурного предчувствия; сейчас же это стало уже самым обычным и привычным делом.

Неожиданно Ватсон, рулевой, доложил, что горизонтальные рули вышли из строя, а старшина машинного отделения к этому добавил, что упало давление в гидравлике. Эта гидравлическая система обеспечивала действие всех приборов: горизонтальных рулей, рулевого устройства, перископов и вентиляторов. Мы тут же перешли на ручное управление рулями, но это привело к замедленному действию всей аппаратуры. Теперь мы годились только на то, чтобы продвигаться под водой, если нам никто не угрожает. Раздетые по пояс люди, обливаясь потом, вручную перекладывали горизонтальные рули, тратя драгоценный воздух, который мог оказаться жизненно важен в случае длительной охоты на нас. Дело предстояло тяжелое, но не безнадежное; мы обязаны были двигаться вперед, надеясь, что удастся все исправить до начала атаки.

Инженеры быстро обнаружили причину всех неприятностей: испортился перепускной клапан. Я вздохнул с облегчением, когда все вновь встало на свои места прежде, чем к нам подошел первый корабль эскорта.

Мы пытались просочиться сквозь охрану, время от времени, когда над нами проходило судно, уходя на глубину еще ниже. Всякий раз, когда я поднимал маленький боевой перископ, казалось, что какое-то из судов стоит почти над нами. Мы медленно ползли, ориентируясь по очередному эскортному кораблю. На субмарине царила полная тишина. Работал только один винт, чтобы дать нам возможность двигаться вперед, да и тот приходилось останавливать, когда какой-то из кораблей оказывался слишком близко. Наконец мы прошли, совершенно никем не замеченные.

Стоило нам преодолеть это первое препятствие, как тут же нам на помощь поднялся легкий бриз, вполне достаточный, чтобы поднять на море небольшую волну и тем помочь нам. Я решил рискнуть и уничтожить сразу три судна.

Медленно-медленно мы заняли огневую позицию, с трудом преодолевая искушение немного увеличить скорость. Британские субмарины были построены таким образом, что для прицельного залпа торпеды приходилось разворачивать всю лодку. Приходилось откладывать разворот до самой последней минуты, так как, начав его, вы не могли бы должным образом реагировать на изменения курса вражеских судов. Всегда при этом появлялось ужасное чувство, что момент поворота слишком долго откладывается. Однако увеличивать скорость мы не могли; вся наша маскировка сразу бы исчезла.

Напряжение спало. Мы установили азимут и сделали минутную паузу. Если бы только они не сменили курс; если бы только эскорт у нас за кормой не засек нас; если бы только летающий вокруг гидросамолет не увидел нас. Тогда они у нас в руках.

Кажется странным, что в моменты, подобные этому, человек не молится. Штурман Ронни Ворд сделал все, что мог в этот напряженный момент, для дифферентовки субмарины. Рулевой и второй рулевой изо всех сил напрягали зрение, вглядываясь в показания глубинометра. Каждый малейший сбой требовалось исправить еще до того, как он произошел. Если бы мы в эту минуту потеряли глубину, то атака не смогла бы состояться. У торпедных аппаратов ждал своей очереди Джон Макинтайр с товарищами: именно от них зависела кульминация атаки. Скорее всего, он перебирал в уме все мельчайшие детали подготовки торпед к бою, вспоминая, могло ли какое-то звено процесса остаться незавершенным.

Медленно тянулись секунды. Казалось, что главное судно так никогда и не появится в объективе. Я с ужасом задумался, не перепутал ли я в своих расчетах его скорость и не снять ли мне градус-другой с угла обстрела. Сейчас перископ поднимался на дюйм-два над водой через каждые несколько секунд, чтобы сквозь легкую дымку воды я мог видеть хотя бы верхушки мачт. Мы находились на расстоянии 600 ярдов и поэтому не могли рисковать, подняв перископ на приличную высоту, чтобы получше осмотреться.

Сигнальщик Остин считывал показания перископа. Осталось два градуса. Потом один. А потом он схватил меня за руки, чтобы удержать перископ в огневом положении.

– Готовься!

Форштевень главного судна, лайнера, пересек шкалу прицела. Затем показалась его фок-мачта.

– Огонь первой! Двадцать слева! Половина скорости по правому борту!

Теперь через считаные секунды торпеда вспенит воду между нами и нашей целью. Мы не могли ждать, пока корабли появятся в нашем поле зрения, и поэтому постарались ускорить процесс. Когда появилась грот-мачта, прозвучал приказ:

– Огонь второй!

Субмарина снова слегка вздрогнула от выстрела в тот момент, когда вторая торпеда ушла к цели, а мы постарались поскорее повернуться влево, хотя, как обычно, градусы на шкале ползли невыносимо медленно. Чем скорее удастся уйти от слишком красноречивых следов торпед на воде, тем выше наши шансы остаться в живых.

Появилась фок-мачта танкера.

– Огонь третьей!

Появилась грот-мачта.

– Огонь четвертой!

Но на этом все и закончилось. Субмарину уже оказалось невозможно удержать под контролем из-за потери дифферента, вызванной торпедными залпами, а именно в это время акустик доложил, что со стороны кормы на нас надвигается эскортный корабль. Оставалась лишь какая-то религиозная вера в возможность сбить все три судна. Теперь уже наша позиция была ясно отмечена, и оставаться еще какое-то время на одном месте оказалось бы равным самоубийству.

С выходом четвертой торпеды я выбрал направление посредине корабля, набрал скорость и двинулся вперед. Прежде чем убрать перископ, я взглянул на жертву и увидел столб воды и вздымающийся к небу дым; это первая из торпед дошла до цели, поразив лайнер. И тут же я услышал грохот взрыва.

Второй удар торпеды раздался, когда мы быстро уходили на глубину. Звук винтов приближающегося эскорта был уже явственно слышен.

Блэкберн, командир торпедного отсека, считал секунды до третьего взрыва; наконец прозвучал оглушительный взрыв. А через пять секунд сработала и четвертая торпеда.

Напряжение последних сорока пяти минут спало. Атаку можно было с уверенностью назвать успешной. Оставалось только убраться восвояси.

Мой план отхода казался простым, мы должны нырнуть поглубже под линию кораблей, а потом затеряться среди шума воды у скал. Судя по карте, до дна здесь примерно 270 футов, и мы собирались опуститься до 250, а потом, как только первый помощник удифференцирует лодку, снизить скорость.

Но стоило нам резко двинуться вниз, как лодка ответила душераздирающим ударом и скрежетом; мы со всей силой стукнулись о дно уже на глубине 210 футов; к нашему счастью, в этом месте не оказалось камней. И в этот же момент на нас посыпалась первая серия глубинных бомб. Я повернулся к штурману:

– Мне казалось, ты говорил, что здесь сорок пять морских саженей.

Он выглядел страшно обескураженным; он вновь уткнулся в свои карты и линейки, подтвердив, что показания верны. Я взглянул через его плечо: действительно, ровно сорок пять морских саженей. Карта врала.

Наверху шум угрожающе усиливался, лодка сотрясалась от ударов глубинных бомб, и все прекрасно понимали, что мы стоим слишком близко к полю боя, чтобы сохранить безопасность. Необходимо уходить отсюда.

Я запустил электродвигатели на полную мощность, чтобы набрать максимальную скорость. Но единственным ответом стал шквал глубинных бомб; вполне естественно, что противник нас слышал. Но лодка и не думала трогаться с места.

Мы быстро откачали часть балласта, а вся команда перешла на корму. Я вновь попытался запустить двигатели задним ходом, и немедленно последовала реакция противника. Гром взрывов, причем неприятно близко. Несколько ламп погасли; и без того уже скудное пробковое покрытие посыпалось с обшивки корпуса. Эта пробковая крошка надоела своим неиссякаемым запасом: все время оставалось что-то, что могло осыпаться.

Будущее начало представляться в мрачном свете. Мы застряли крепко-накрепко, и единственной возможностью вырваться оставалась продувка главного балласта. Однако если бы мы решились на это, то тут же стрелой взлетели бы вверх, если бы вновь не заполнили цистерны. Все это означало множество пузырей, хорошо заметных на поверхности всем вокруг и четко определяющих наше положение.

Оставалось только тихо сидеть и надеяться, что противник решит, будто мы ушли вперед, а корпус субмарины примет за одну из выпуклостей морского дна. Все, что работало, мы выключили, устроившись ждать темноты, которая скроет предательские пузыри. Может быть, к тому времени как раз закончатся и глубинные бомбы, и терпение противника.

Не давала покоя еще одна неприятная мысль – я все решал, думают ли об этом и остальные. Еще ни одной из субмарин после удара о дно не удавалось вновь подняться. Именно таким образом 24 февраля 1943 года недалеко от Клайда в учебном плавании погибла подводная лодка «Вандал». Ее так и не нашли, настолько глубоко она застряла в грязи и иле.

Эти мысли, однако, были сродни взятию барьеров еще до того, как спортсмен успел к ним подбежать, а наверху пока продолжался шум, хотя уже и не такой явственный, как раньше.

Олден, старший торпедный электрик, вошел в отсек центрального поста со своими приборами, собираясь измерить напряжение в аккумуляторной батарее и проверить состояние баков. При ударе о дно мы вполне могли повредить батарею, и если бы в эбонитовых баках серная кислота смешалась хотя бы с малым количеством соленой воды, то произошла бы утечка хлора. Он добавил в контейнер с баками немного углекислого натрия и перешел к следующей батарее. К счастью, батарея была цела, и он доложил, что все в порядке. Это, конечно, принесло огромное облегчение. Весь свет, кроме самого необходимого, мы выключили, ведь каждый ампер наших батарей может потребоваться позже, чтобы уйти отсюда. Если, конечно, нам удастся оторваться от морского дна.

В тускло освещенной субмарине висела тяжелая тишина. Разговаривали только шепотом. Все оставались возле своих механизмов на постах погружения, поскольку существовал шанс, что нас «сдует» взрывной волной глубинной бомбы. И только вахтенный стойко выполнял свою задачу. Шумопеленгатор находился в киле, то есть сейчас был закопан в донном грунте, но это принесло свой результат.

– Справа приближается торпедный катер.

Было слышно, как шелест винта охотника приблизился, а затем прошел над нашими головами. Звук отдавался по всей субмарине. На протяжении нескольких секунд никто из нас не дышал; глубинным бомбам нужно время, чтобы погрузиться. Если охотник прошел над головой, то это вполне могло означать, что он точно бросил бомбу. Ждать, чтобы проверить, так ли это, совсем не весело. На сей раз, однако, все обошлось. Нас не заметили, и мы вздохнули спокойно. Взрывы глубинных бомб постепенно удалялись, а это говорило, что охотники нас потеряли.

Но вдруг раздался еще один звук, куда более страшный. Мы привыкли к глубинным бомбам, но этот вселял ужас. Мы его тоже знали – сначала треск, как будто что-то раздавили, а потом скрежет. Раньше мы вслушивались в него с удовлетворением. Это раскалывался корпус торпедированного судна. Скрежет издавали ломающиеся балки и переборки.

Сейчас этот звук раздавался прямо над головой, страшно близко, а мы сидели на дне совершенно беспомощные. Я взглянул на штурмана, мы оба понимали, как близко к вражеским судам находились в тот момент, когда застряли на дне.

Я благодарил ветер, поднявшийся, чтобы помочь нам в заключительной стадии нашей атаки. А сейчас оказалось, что он тащит на нас обломки потопленного нами же судна, и над нами нависла реальная угроза оказаться погребенными под тысячами тонн стали. Если нам удастся как-то подняться с места, то мы наверняка заденем эту махину. Альтернатива остаться под ней нас тоже мало привлекала. Разговоры стихли. Все взгляды устремились вверх.

А потом произошло событие, которое может ярко проиллюстрировать, как команда субмарины обычно выполняет свою работу. За своим плечом я вдруг услышал спокойный голос:

– Чашечку чаю, сэр?

Это подошел Сатклиф, вестовой офицерской кают-компании, опытный моряк, который помимо множества других обязанностей выполнял и эти. Он помогал коку, спокойно заваривая чай, в то время как глубинные бомбы грохотали вокруг нас. Это правда, что мы давно привыкли к обстрелу, но полюбить его почему-то так и не смогли.

Я так и не привык к чаю, подаваемому на субмарине, – темной крепкой жидкости, сваренной на безвкусной дистиллированной воде, слегка забеленной сгущенным молоком и при этом жутко сладкой. Эту бурду приходилось пить из грубых глиняных кружек, к которым неприятно прикоснуться губами. Но в этот момент, вслушиваясь в скрежещущие звуки над головой, я понял, что действительно совсем пересохло в горле от напряжения атаки. Эту чашку чаю я никогда не забуду.

Время тянулось медленно. Вполне возможно, что прошло всего лишь несколько минут, но казалось, что скрежет продолжается уже целый век. Наконец он стих. Обломки, наверное, проползли мимо или окончательно увязли в грунте. Потихоньку зажурчал ручеек беседы – это означало, что напряжение слабеет. В таких случаях человек поневоле становится слегка болтливым. Охотничья команда явно удалилась, продвигаясь в сторону моря. Нас радовал любой ее маршрут, но именно этот означал, что корабли противника находятся между нами и нашей свободой, хотя нам предстояло еще немало трудов и волнений, прежде чем можно будет думать о выходе на свободу.

Конечно, мы имели спасательные люки и спасательные жилеты, но после такого долгого погружения и на такой глубине они ничем не могли помочь. Мы задохнемся от углекислого газа прежде, чем сможем поднять давление в субмарине настолько, чтобы открылись спасательные люки. Я вообще сомневаюсь, что кто-то вспомнил о них. Они годились только на тот случай, когда вы, находясь в гавани, утром высовывали на воздух тяжелую с похмелья голову: ведь в этих случаях кислород творит чудеса. Но на дне Средиземного моря они казались абсолютной глупостью.

Торпедисты начали заряжать запасные торпеды в торпедные аппараты, кто-то отправился проверять оборудование, за которое отвечал, а те, кому это позволяла служба, прилегли. Лежа человек потребляет меньше кислорода. Выставив патроны с литием для удаления углекислоты, мы приготовились к длительному ожиданию. До темноты делать было нечего.

Я забрался на свою койку. Сон – драгоценное богатство, которое нельзя упускать, тем более когда впереди ждут немалые трудности. Однако мне не удалось долго проспать. Вновь доложили о близости торпедного катера: охотники возвращались, подходя все ближе.

Неожиданно раздался оглушающий взрыв, субмарина вздрогнула, и в носовой части погас свет. В нас едва не попали.

В темноте прозвучал голос Джона Макинтайра, начальника торпедной службы, который погиб на субмарине «Тракулент» в мирное время, семью годами позже. Он заметил:

– У нас в этом конце стоит только второстепенное вооружение, но парни там, наверху, похоже, этого не понимают.

Торпеды, разумеется, представляли собой важнейшее оружие, но из-за моей любви к артиллерийским орудиям Макинтайр постоянно подкалывал, намекая на вторичную роль его торпед.

Кто-то спросил счет; на носу и на корме велся свой учет взрывов глубинных бомб, но самое интересное, что результаты никогда не совпадали. У нас уже перевалило за шестьдесят взрывов.

Этот последний удар, конечно, не был прицельным: били наугад, и охота продолжалась. Кто-то уже начал играть в уккерс. Единственным признаком напряжения, который я уловил, стал чей-то недовольный возглас при слишком громком стуке фишки.

Субмарина казалась странно тихой. Я задумался, кто из подводников сейчас размышляет о путях спасения. Может быть, они все просто надеются, что я обязательно что-то придумаю? Мы находились на дне уже шесть часов, причем некоторое время в темноте. Гидролокатор больше не слышал охотников. Так что откладывать решение проблемы было уже некуда.

Знакомый ответ на приказ «К приборам погружения!», запуск двигателей. Привычный ритуал возвращает уверенность в себе. А дальше все прошло очень спокойно и буднично: лодка поднялась без сопротивления, и первый помощник так же просто сумел ее удифференцировать.

Сюрпризом оказалась новая атака глубинными бомбами; очевидно, кто-то из охотников затаился совсем близко. Мы стряхнули его без труда. А в полночь уже оказались свободными и на поверхности – наконец-то снова свежий воздух, звезды над головой, начало нового дня. Поступил сигнал, сообщающий, что этому дню предстояло стать последним в патрулировании.

Времени отправляться куда-то уже не было, поэтому я решил проверить, не остался ли кто-то из наших жертв у берега, и не попытаться ли провести небольшую спасательную операцию. Штурман Дев провел нас знакомым путем сквозь минные поля. Из-за просочившегося масла перископ потерял четкость изображения, и было трудно что-то разглядеть под скалами. Но все-таки мы рассмотрели судно и два противолодочных тральщика, дежурящих между ним и морем. Это оказался третий из судов, престарелый грузовой пароходик. Должно быть, капитан его, увидев, как взлетели на воздух товарищи, и резко переложив штурвал, выбросился на берег. Мы обошли противолодочные корабли и выстрелили в грузовое судно пару торпед, чтобы уж наверняка освободить его от тяжести. Дев сквозь объектив перископа сфотографировал один из взрывов; поскольку мы находились между тральщиками и берегом, это было вполне безопасно.

Но они все-таки атаковали нас, причем, судя по количеству взрывов глубинных бомб, позвали кого-то на помощь. Так мы и вернулись в Алжир. В наш послужной список вошли вооруженный лайнер, танкер, старый грузовой пароходик, значительно поврежденный транспорт, минный тральщик, судно-ловушка и шхуна. Конечно, нужно было потопить и транспорт.

Тогда я еще не знал, что этот поход окажется последним в моем послужном списке. Барни Фокс, командующий подводным флотом, убедил меня заняться другими делами. Считалось, что мой опыт окажется более полезным в обучении новых офицеров-подводников.

Глава 17

ПРОЩАНИЕ С «САФАРИ»

Было воскресенье, когда я отправился в горы со своим «бугатти», решив посвятить день знакомству с местной кухней, которой так славится Алжир. Когда я вернулся на «Мэйдстоун», я почувствовал некоторое сожаление от того, что сейчас мне снова придется заняться приготовлением к следующему походу, в который должен был уходить через пару дней.

Когда я прибыл на базу, квартирмейстер сказал, что меня ищет командующий флотилией подводных лодок; было уже за полночь, но командующий флотилией подобно своим лодкам работал по двадцать четыре часа; я подумал что он, вероятно, хочет спросить моего совета по какому-то вопросу, касавшемуся действий наших субмарин.

Когда я пришел, Барни сидел за столом. Увидев меня, он предложил виски с содовой. После этого я сел в одно из кресел и внимательно уставился на шефа. Он взглянул на меня как-то виновато, а потом сказал:

– Я освобождаю вас от командования «Сафари», она не выйдет в море до среды, пока Беркли Лакин не примет командование.

Беркли был резервным командиром. Он уже прославился на подводной лодке «Урсула», и я не мог пожелать своей бывшей субмарине лучшего командира. Но Барни знал очень хорошо, что я хотел завершить свою службу командиром подлодки. Об этом мы говорили с ним и раньше. Бытовало поверье, что удачливый командир подводной лодки обычно не возвращается из своего последнего плавания. Возможно, как считали, это случалось из-за того, что человек в такой ситуации терял чувство осторожности и с ним случалось то же, что и в пословице «Повадился кувшин по воду ходить, тут ему и голову сложить». В конце концов наступает момент, когда глубинные бомбы делают свое дело, и в такой момент никакой опыт и удача уже не помогут.

Как я уже раньше говорил, в то время мы несли очень тяжелые потери; к счастью, эти потери в подводной войне вскоре почти прекратились, но не могли полностью исчезнуть. С изменением военной ситуации они стали относительно малы. С падением Туниса операции подлодок почти прекратились, а с ними и наши потери. Это означало, что нам следовало перебазироваться в Тихий океан, где американцы уже доказали свое преимущество над врагом. Японцы стояли на краю гибели. Учитывая то, что их навыки были куда менее развиты по сравнению с немецкими подводниками, с которыми мы имели дело в Норвегии и Средиземноморье, проблем с японцами на Тихом океане мы не встретили.

В это время мы все еще не могли забыть своих старых потерь. «Сплендид», «Сахиб» и «Сарацин», которые, как и «Сафари», базировались на Мальте, погибли. Вскоре их судьбу разделила и лодка Линтона. Я указал Барни, что сейчас не то время, чтобы освобождать от службы опытного командира. Было бы лучше использовать мой опыт, а опытных моряков к тому времени осталось не так уж и много, чтобы обучать молодых подводников. Но, несмотря на мои доводы, я знал, что вскоре служба для меня закончится. Я становился слишком старым для службы, и, во всяком случае, теперь, когда театр боевых действий изменился, я еще более в этом убедился.

Но Барни знал, что нужно делать, и без меня. Он сказал, что главнокомандующий приказал мне «заболеть». При этом дело не выглядело так, будто меня освобождали специально. Поэтому я отправился в свою каюту, где старшина дал мне пузырьки с лекарствами, и, поскольку я не знал, что в них было, сразу же вылил их содержимое. Мне разрешили встать с постели, чтобы я мог попрощаться с командой, прежде чем они уйдут в боевой поход. Мои подчиненные попросили меня, чтобы я оставил мой молитвенник и фуражку.

Билла Харриса также оставили на берегу. Он уже давно должен был окончить службу, но мы никак не могли с ним расстаться. Я считаю, что, даже если механик прослужит половину того срока, который прослужил Билл, его можно считать опытным подводником.

Мы поднялись по холму и стояли рядом, наблюдая, как отходит «Сафари», – в первый раз она уходила без нас. На этот раз Тихий Харрис соответствовал своему ироническому прозвищу. Лодка, вероятно, значила для него больше, чем для меня; он знал каждую гайку на ней; он принял участие в ее строительстве за несколько месяцев до того, как я к нему присоединился. Для нас обоих карьера подводников завершилась.

Как только «Сафари» исчезла под водой, наши глаза наполнились слезами. Мы молча повернулись и пошли пропустить по стаканчику джина.

Эпилог

МОЛИТВА «САФАРИ»

Молитва звучала каждое воскресенье, когда «Сафари» находилась в походе. Все ее называли «молитва „Сафари“», хотя конечно же она была написана задолго до нас.

Боже Всемогущий и Всесильный, Творец и даритель всего хорошего, благослови нас на отважную борьбу за правое дело. Всели в нас уверенность, что Ты на нашей стороне. Даруй нам в битве непоколебимую смелость и боевой дух, чтобы ничто не помешало нам исполнить свой долг.

И в победе, о Господи, позволь нам быть достойными Твоей вечной любви и позволь нам продолжать служить Тебе верой и правдой до конца наших дней.

Об этом мы просим Тебя, Иисус Христос. Аминь.

Примечания

1

Все подводные лодки типа «L» в 1940 г. выведены из боевого состава флота и использовались в учебных целях.

2

Сомнительное утверждение. Прочный корпус подводной лодки не бронирован. Он выдержит давление воды, но не удар артиллерийского снаряда. (Примеч. ред.)

3

Клаустрофобия – болезнь замкнутого пространства.

4

Речь идет об игровом автомате.

5

Эта трагедия произошла 10.09.1939 г. «Окслей» была торпедирована лодкой «Тритон».

6

Рубка является своеобразным поплавком, позволяя лодке находиться в определенном положении, а иначе лодка перевернется.

7

Були – легкий корпус субмарины, закрывающий только часть прочного корпуса по ее бортам.

8

Фатом морская сажень, равная 6 футам или 182 сантиметрам.

9

Пресная вода имеет меньшую плотность, чем морская соленая.

10

04.05.1940 г. «Сил» подорвалась на мине в проливе Алес-Ренпе, повреждена авиабомбами гидросамолетов 196-й авиагруппы ВВС Германии и сдалась в плен. Восстановлена и 30.11.1940 г. введена в состав ВМФ Германии под литерно-цифровым обозначением «U-131».

11

Командер – воинское звание, идентичное русскому капитан 3-го ранга.

12

Жидкий грунт.

13

Вероятно, имеется в виду попадание в подводную лодку своей торпеды, совершившей циркуляцию. Такие случаи были на всех флотах.

14

Янг Э. Крадущиеся на глубине. М.: Центрполиграф, 2003.

15

Лодка «U-570» была зачислена в состав ВМФ Великобритании под наименованием «граф».

16

Зюйдвестка – непромокаемая клеенчатая шляпа у моряков.

Content

Бен Брайант
Командир субмарины. Британские подводные лодки во Второй мировой войне

ПРЕДИСЛОВИЕ

Глава 1 МОРСКАЯ ПРАКТИКА

Глава 2 ПЕРВЫЙ ПОМОЩНИК КОМАНДИРА

Глава 3 Я КОМАНДИР ПОДВОДНОЙ ЛОДКИ

Глава 4 ТЕХНИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ

Глава 5 СТРАННАЯ ВОЙНА

Глава 6 ПЕРВАЯ КРОВЬ

Глава 7 МОЙ САМЫЙ НЕУДАЧНЫЙ БОЕВОЙ ПОХОД

Глава 8 СТОЛКНОВЕНИЕ

Глава 9 ПРОЩАНИЕ С «СИЛАЙОН»

Глава 10 «Р.211»

Глава 11 «САФАРИ» ОТКРЫВАЕТ СЧЕТ

Глава 12 МАЛЬТА И АДРИАТИЧЕСКОЕ МОРЕ

Глава 13 ВЫСАДКА ДЕСАНТА В СЕВЕРНОЙ АФРИКЕ

Глава 14 БЕСПОРЯДОЧНАЯ СТРЕЛЬБА НА ПУСТЫННОМ БЕРЕГУ

Глава 15 АЛЖИР

Глава 16 МОЙ ПОСЛЕДНИЙ БОЕВОЙ ПОХОД

Глава 17 ПРОЩАНИЕ С «САФАРИ»

Эпилог МОЛИТВА «САФАРИ»

Примечания