Реймон Блок

Этруски. Предсказатели будущего

Введение

Из всех народов античного мира этруски сегодня занимают особое место в наших представлениях. Их долгая история на земле Апеннинского полуострова началась в первые годы VII в. до н. э. и подошла к концу незадолго до наступления новой эры. Благодаря войнам – против греков, у которых этруски оспаривали гегемонию над Средиземным морем, а затем против римлян, покоривших их лишь после тяжелой борьбы, – этот народ занимает важное место в сочинениях как греческих, так и латинских авторов. Их имя, когда-то внушавшее великий страх, постоянно появляется в «Анналах» Ливия; а Вергилий в своем эпосе о возникновении Рима подробно рассказывает о подвигах лихих всадников древней Тускии. До наших дней в Умбрии, Тоскане и Лации сохранились многочисленные следы этрусских городов и погребений. Случайные открытия и организованные раскопки в течение многих веков привели к появлению на свет бесчисленных предметов всевозможных видов – образцов скульптуры, живописи и прикладного искусства, – созданных в студиях и мастерских Этрурии. Сейчас они хранятся в частных собраниях и музеях Европы и Америки.

Однако, несмотря на уцелевшие свидетельства высокоразвитой, но исчезнувшей цивилизации, образцы искусства, представляющие собой большую историческую и художественную ценность, Этрурия все равно остается для специалистов и непосвященных таинственным и непонятным феноменом. Столетия терпеливых попыток и настойчивых усилий ни к чему не привели: покров тайны, за которым скрывается эта культура, до сих пор непроницаем.

Например, неизвестно, откуда пришли первые обитатели Тосканы; на каком языке говорили? Проблема происхождения этрусков обсуждается в течение уже долгого времени. Даже в древности на этот счет имелись самые разные мнения. Всеобщую поддержку, впрочем, получило традиционное объяснение, изложенное Геродотом. По его словам, этруски приплыли к солнечным берегам Тирренского моря из анатолийской Лидии или каких-то других областей Малой Азии. Азиатское происхождение этрусков без колебаний принимали подавляющее большинство древних авторов. Однако Дионисий Галикарнасский, греческий ритор, который жил в Риме в эпоху Августа, не разделял этого мнения и настаивал на автохтонности этрусского народа. Эта дискуссия продолжается до настоящего времени, и ниже мы проанализируем, как рассматривают данную проблему сегодня.

Столь же трудным и спорным вопросом остается расшифровка этрусского языка. Несмотря на столетия настойчивых попыток – разумеется, порой несистематических и чрезмерно смелых, но также проводившихся людьми многоопытными и рассудительными, – этот странный язык, стоящий особняком среди древних наречий, так и не разгадан. В должное время мы попытались разобраться в причинах, приведших к одному из самых поразительных провалов современных лингвистических исследований.

Именно эти затруднения обычно поражают воображение широкой публики, удивленной, что наука, несмотря на ее прогресс, в данном случае так долго топчется на месте. Но они не должны отвлекать наше внимание от основ этрускологии. Этрусская история и цивилизация, сыгравшие такую важную роль в судьбе западной цивилизации в древности, в целом не представляют собой ни тайны, ни загадки. Греческие и римские тексты по поводу древних тусков, и прежде всего превосходная документация, появившаяся благодаря предметам, обнаруженным либо по прихоти случая, либо археологами, дают нам возможность получить вполне четкое представление об этой цивилизации; и хотя о некоторых ее сторонах у нас меньше сведений, чем о других, мы можем себе представить, каким был этот народ с его политической и социальной организацией, экономикой, религиозными традициями и произведениями искусства. Цель данной книги – сперва откровенно проанализировать нерешенные проблемы, а затем описать поразительную историю древней Этрурии и последовательно рассмотреть различные аспекты цивилизации этрусского народа, его общественной и частной жизни, религии и искусства. Таким образом мы узнаем ближе страну и народ, сыгравший столь важную роль в истории Запада в начале VII в. до н. э. и покоренный Римом лишь после длительных и ожесточенных войн. И даже после того, как Этрурия пала под натиском римских легионов к середине III в. до н. э., она не утратила своей культурной роли. Этрусские мастерские продолжали работать в Тоскане до середины I в. до н. э.; а этрусских религиозных обрядов, практиковавшихся гаруспиками (жрецами), римляне придерживались вплоть до падения империи, когда греко-римское язычество окончательно отступило перед торжествующим христианством. Что касается множества проблем, связанных с этрусской цивилизацией – первоначально независимой, а позже покоренной римлянами, – или с ее наследием, наложившим отпечаток на жизнь Рима, то благодаря непрерывной работе археологов и историков мы постоянно восполняем пробелы в наших знаниях. Я уверен, что для оценки нынешней степени наших знаний мы должны описать весь ход развития этрускологии от ее первых неуверенных шагов в начале нового времени до полного расцвета. Имея дело с такой сложной и трудной темой, как древняя Этрурия, будет чрезвычайно полезно изучить исследования и мнения древних ученых, связанные с ней. В результате мы получим более ясное представление о методах изысканий, неизменно совершенствовавшихся с течением времени, а прошлые неудачи помогут нам избежать ошибок в суждениях, которых мы и сегодня должны остерегаться. Более того, изучать представления наших далеких предшественников, часто весьма наивные, чрезвычайно интересно, а писать историю людей, которые сами создавали историческую науку, – возможно, одно из самых захватывающих занятий для историка.

Поэтому наша книга начнется с общего исторического обзора этрускологии. Затем мы рассмотрим ключевые вопросы, на которые современные исследования по-прежнему не могут дать окончательного ответа, – происхождение этрусского народа и его языка. Основная часть книги будет посвящена различным сторонам этрусской цивилизации; мы попытаемся воссоздать, насколько это возможно, историю любознательного народа, влюбленного в жизнь, однако уделяющего внимание и жизни после смерти, – народа, повседневная деятельность которого запечатлена на замечательных фресках, покрывающих сырые стены его мрачных гробниц.

Часть первая

Современность и Этрурия

Глава 1

История этрускологии

Уже во времена Римской империи внимание исследователей привлекала нация, которой еще раньше Рима чуть было не удалось объединить Апеннинский полуостров в интересах своего процветания. Тусские священные книги были переведены на латынь и собраны Тарквинием Приском – этруском по происхождению – в I в. до н. э. От этого перевода сохранилось лишь несколько небольших отрывков, которые цитируют Сенека, Плиний Старший и несколько других авторов. Весьма интересовался этрусским прошлым Италии и император Клавдий. Он располагал архивами знаменитых тосканских семей, попавшими к императору, вероятно, благодаря его первой жене Ургуланилле, уроженке знатного этрусского рода; но, к сожалению, до наших дней не сохранился ни один из трудов Клавдия. В частности, ничего не осталось от его этрусской грамматики, и это действительно невосполнимая потеря. Однако интерес римских исследователей к этрусскому народу свидетельствует, что даже в древности он был окружен аурой тайны, до сих пор не разгаданной. Сегодня можно сказать, что Этрурия была заново открыта в XVIII в., но это вовсе не означает, что до того момента исследователи начисто позабыли о ней, ведь в Тоскане археологи обнаружили множество разнообразных предметов.

Однако изначально объектом изучения был Рим, особенно в эпоху Ренессанса; живописные районы Тосканы оставались лишь фоном для предполагаемых событий. Но этрусские гробницы, случайно найденные во время полевых работ, все же привлекали внимание художников, они порой посещали их в поисках источников вдохновения. Этрусские фрески, не дошедшие до нас, наверняка послужили образцом для Микеланджело, когда тот ваял голову Аиты, покрытую волчьей шкурой. Аита – не кто иной, как Аид, царь этрусского мира мертвых. Превосходные образцы этрусского искусства появлялись на свет случайно. Знаменитая Капитолийская волчица была известна уже в Средние века; в XVI столетии в 1553 г. была обнаружена Химера из Ареццо (фото 51), в 1554 г. – Минерва из Ареццо, а в 1556 г. – статуя, которую принято называть «Arringatore» – «Оратор». Эти три бронзовые скульптуры и по сей день являются предметом гордости Археологического музея во Флоренции. В XVII в. были найдены тарквинийские гробницы с фресками – в 1699 г. гробница Тартальи и гробница Кардинала, названные соответственно в честь адвоката Тартальи и кардинала Гарампи, епископа Тарквинии, первыми проникших в эти подземные жилища мертвых. Фактически многие заинтересовались Тосканой после книги, написанной еще в 1616—1619 гг. шотландским ученым сэром Томасом Демпстером. Этот объемистый труд из семи томов, озаглавленный «De Etruria regali libri septem»[1], оставался в виде рукописи более ста лет. Во Флоренции его издали лишь в 1723—1724 гг.

Демпстер, великолепно знавший древнюю литературу, попытался изложить историю древних тосканцев, исходя в первую очередь из письменных источников. Его работа была проиллюстрирована 93 превосходными гравюрами, воспроизводящими различные этрусские документы. Флорентийский сенатор Буонаротти снабдил их объяснениями и гипотезами в качестве комментария к этому первому скромному своду памятников Этрурии. Так было положено начало археологическим и историческим исследованиям в Тоскане.

Рис. 1. Фриз из Гроттадель-Кардинале. Крылатые гении везут умершую женщину к Аиду. С гравюры Байреса в «Гипогеях Тарквинии», часть II, илл. 8.

Эти исследования в скором времени разделились на три тесно взаимосвязанных направления: полевые раскопки, коллекционирование этрусских предметов и теоретические труды, касающиеся этих коллекций или общих исторических вопросов.

Первые раскопки были начаты в 1728 г. в местечке Вольтерра на крайнем севере Тосканы. В 1739 г. была обнаружена гробница прославленного семейства Чечина, в ней нашли около сорока урн, ставших первой коллекцией археологического музея в Вольтерре. Этот музей по сей день носит имя аббата Марио Гварначчи, основавшего его около 1750 г. Так было положено начало тщательному исследованию этого места, одного из самых живописных во всей Тоскане. Вольтерра, по-этрусски – Велатри, расположена вдоль крутого холма в долине Чечины. Судя по остаткам этрусских стен, современный город куда менее значителен, чем этрусский Лукумоний. До наших дней наряду с существенными фрагментами внешней стены сохранились этрусские ворота, известные как Порта-дель-Арко, украшенные скульптурами – головами божеств. Этот великолепный архитектурный памятник запечатлен на многочисленных гравюрах XVIII в.

Как и повсюду в Этрурии, гробницы располагались за пределами стен в соответствии с неизменно соблюдавшимся в античности правилом: поселения мертвых должны быть отделены от поселений живых. К сожалению, одна из сторон плато, на склоне которого обнаружили гробницы, за несколько столетий осела в результате колоссальных оползней. Из-за этого древнее кладбище Вольтерры почти полностью исчезло. А в музей Гварначчи попали преимущественно предметы эллинистической эпохи.

Самую примечательную часть коллекции музея Тосканы составляют терракотовые или алебастровые погребальные урны. Алебастр применялся тосканскими ремесленниками только в этом регионе. На крышках урн обычно изображена склоненная фигура усопшего. Сами урны покрыты рельефными сценами из повседневной жизни или этрусско-греческой мифологии; как правило, они использовались как погребальные символы, чем объясняется постоянное повторение на этих барельефах темы ухода и путешествия. Путник, готовый отправиться пешком или на экипаже к неведомой цели, – не кто иной, как умерший, собирающийся войти в мрачное царство Аида. К этой обширной серии погребальных урн вполне применимы прекрасные комментарии Франца Кумонта, выдающегося историка религии, о погребальном символизме римлян. Археологи XVIII в., находя подобные памятники, обнаруживали предметы, которые по своему стилю и религиозному смыслу были типично этрусскими.

Рис. 2. Барельеф, украшающий фронт саркофага в Вольтерре, II в. до н. э. Улисс слушает пение сирен.

В то же время в Палестрине (древняя Пренеста) примерно в 25 милях к востоку от Рима был случайно найден древний шедевр бронзового рельефа – сундук Фикорони, теперь выставленный в Этрусском музее на вилле Джулии в Риме. Антиквар Франческо Фикорони в 1738 г. обнаружил в земле этого древнего римско-этрусского города огромный цилиндрический сундук из бронзы с рельефными изображениями на крышке и боках, иллюстрирующими, к великой радости Фикорони, различные эпизоды мифа об аргонавтах. Корабль «Арго» («Стремительный»), управляемый отважными моряками, бросил якорь в Вифинии, в земле бебриков. Корабль вытащен на берег, и с него сходит юноша с бадьями и амфорами, чтобы наполнить их из ближайшего источника. Амик, царь этой страны, вызывал на кулачный бой всех, кто осмеливался ступить на его землю. Обладая колоссальной силой, он забивал пришельцев до смерти. Его вызов принял Поллукс; одолев царя, он привязывает его к дереву. В руках Поллукс по-прежнему держит цест, ремень кулачного бойца, которым пользовался в бою. Трудно вообразить себе более благородную композицию и более изящное исполнение. Этот шедевр этрусского искусства, который посчастливилось найти Фикорони, сохранил в себе дух эллинского классицизма, очевидно в его поздних проявлениях, так как сундук датируется приблизительно 330 г. до н. э.

Короче говоря, в земле Тарквинии продолжали находить – и случайно, и в результате нескольких организованных раскопок – погребальные камеры с росписями. В середине XVIII в. священник Джанникола Форливези, уроженец Тарквинии, исследовал несколько гробниц с фресками в окрестностях Корнето и написал труд о своих изысканиях, к сожалению утраченный. Однако мы находим ссылки на его рукопись в сочинениях этого периода. Тем не менее, здесь, как и повсюду, приходится ждать начала XIX в., когда в результате более масштабных исследований были найдены выдающиеся произведения тосканского искусства.

Открытия следовали одно за другим через разные промежутки времени, будучи результатом скорее случая, чем методичных исследований. Для будущего этрускологии гораздо большее значение имело изучение новых документов. Их использовали двумя способами: был основан ряд крупных музеев, и поныне являющихся важнейшими собраниями этрусского искусства, увеличивалось количество книг, посвященных произведениям этого искусства. Мы уже видели, что в это время был создан музей Чивико в Вольтерре. Но описание вольтерранских собраний вскоре издал не основатель музея Гварначчи, а флорентиец Антон Франческо Гори. Это исследование входило в выдающийся по тем временам труд, который Гори издавал в 1737—1740 гг. под названием «Museum Etruscum exhibens insignia veterum Etruscorum Monumenta»[2]. Этот «Этрусский музей» состоит из трех больших томов. Текст очень неровный по качеству, но его сопровождают триста иллюстраций, воспроизводящих не только значительное на тот момент количество этрусских произведений искусства, но и – следует признать – греческих и римских работ, ошибочно приписывавшихся этрускам. Три этих прекрасных тома делают честь одному из пионеров этрускологии. Более того, из-за ошибочности некоторых суждений Гори мы не должны недооценивать значение его исследования, а также тщательность исполнения и красоту гравюр. В частности, Гори приводит рассказ Форливези об открытии тарквинийских фресок. В настоящий момент у нас нет других свидетельств о некоторых из них. Тарквиния также привлекала внимание художников и граверов, порой весьма знаменитых. Сохранились рисунки, показывающие, как выглядели гробницы в момент их открытия, Джеймса Байреса, английского художника, дружившего с Пиранези (рис. 1, 3, 6, 19). Их издали в Лондоне в 1842 г. под названием «Гипогеи, или Погребальные пещеры Тарквинии». Пиранези тоже, как мы увидим, интересовался погребениями в Кортоне.

Рис. 3. Открытие гробницы Тифона. С гравюры Байреса в «Гипогеях Тарквинии», часть I, илл. 4.

Тем временем создавались новые коллекции и открывались новые музеи. Центром так называемой «этрускерии» – этрускомании XVIII в., проявлявшейся в повышенном интересе к этрусскому искусству и цивилизации, о котором стоит поговорить подробно, – являлась Кортона, живописный городок в самом сердце Тосканы на вершине холма, окаймленного густыми оливковыми рощами и виноградниками. Именно здесь 29 декабря 1726 г. была основана Кортонcкая этрусская академия – организация, чья зачастую бессистемная деятельность все же своим наивным рвением производит приятное впечатление. Это общество продолжало исследования в течение всего XVIII в. Осязаемыми результатами его усилий стали музей и библиотека. Благодаря тому же Антону Франческо Гори было незамедлительно издано описание коллекций этого маленького итальянского провинциального музея. «Museum Cortonense» Гори служит дополнением к его книге о музее в Вольтерре. Здесь, как и в Вольтерре, а позже во Флоренции, исследования научных обществ XVIII в. велись параллельно со сбором коллекций древностей. Мы видим тесную взаимосвязь между археологией и зарождением исследований в области древней истории, и эта связь остается одним из важнейших законов, управляющих трудами в этой сфере.

Чрезвычайно любопытной оказалась судьба этого местного научного общества, память о нем и поныне жива в Тоскане. Кортона, знаменитая столица древней Тускии, город, где после бурных Средних веков родился самый прославленный из его сынов – Лука Синьорелли, создатель замечательных фресок в соборе Орвието, – безусловно заслуживал чести стать колыбелью этрусского ренессанса. 26 августа 1726 г. аббат Онофрио Бальделли при содействии трех своих родственников основал Этрусскую академию, которой суждено было добиться больших успехов в изучении античной истории. Одним из важных аспектов ее деятельности было возрождение этрусских имен и древних этрусских обычаев. Ежегодно академия выбирала президента, его называли «лукумон», то есть царь. В академии было 140 членов, из которых 40 – жители Кортоны, а остальные – уроженцы других мест. Их собрания назывались Le Notti Coritane – «Кортонские ночи», ночи, однако, были всецело посвящены исследованиям. Колокола городской ратуши созывали академиков дважды в месяц, на их заседания приглашали благородных дам. На этих заседаниях зачитывали письма и сообщения, демонстрировали новонайденные античные предметы, а члены академии участвовали в куртуазных дискуссиях о наиболее животрепещущих проблемах.

Эта деятельность продолжалась в течение столетия; ее итогом стали девять превосходных томов, изданных в 1738—1795 гг. Огромное удовольствие доставляет листать страницы этих изящных томов ин-кварто, под благородным названием «Saggi di Dissertazioni accademiche pubblicamente lette nella nobile accademia etrusca deH'antichissima citta di Cortona». Тексты этих сообщений проиллюстрированы превосходными гравюрами, а рассматриваемые темы отличаются большим разнообразием (фото 68). Не все они касаются Этрурии; путешественники и исследователи описывают также памятники Рима и Малой Азии, а некоторые статьи посвящены таким широким вопросам истории религии, как поклонение в древности священным рощам, известным как nemora.

Истории и искусству этрусков уделяли внимание два величайших ученых столетия – граф де Кайлюс и Винкельман. «История искусств» Винкельмана, как и «Recueil des Antiquites»[3] графа де Кайлюса, содержат главы, посвященные древней Тускии. Первый, естественно, старается представить искусство этрусков как составную часть обширной системы, которую он усматривал в эволюции древнего искусства; граф де Кайлюс, напротив, ограничивается описанием и анализом различных памятников, которые он видел или которыми владел. Заслуживает внимания, что эти два выдающихся мыслителя не пугались серьезных проблем, связанных с древней Этрурией, и мы вскоре увидим, в какой степени их методы были уместны, и ознакомимся с сутью их умозаключений. Что касается Пиранези, то, хотя его сердцем владел Рим со своими бесчисленными чудесными древностями, он знал и исследовал Тоскану; заслуживает интереса относительно малоизвестная дискуссия об Этрурии, которую он вел с французским исследователем Мариэттом.

Этот героический период этрускологии завершается работами аббата Луиджи Ланци. Аббат Ланци, родившийся в 1732 г. и умерший в 1812 г., посвятил свою жизнь ревностному изучению и разработке различных вопросов, которые ставит этрусская история. Он разделял заблуждения своего времени, но в своем анализе различных образцов и в выводах Ланци показал, что был менее подвержен полетам фантазии, чем большинство его предшественников. Будучи археологом и лингвистом, аббат Ланци воплощает в себе знания своего столетия, но он внес и новый вклад в давно дискутировавшиеся проблемы. Ланци был по рождению флорентийцем и большую часть времени провел в родном городе. Умберто Сегре отдал должное его отважной жизни в книге «Luigi Lanzi e le sue opere». Весьма справедливо, когда современные ученые отводят своим дальним предшественникам заслуженное ими место в истории первых нерешительных шагов и ранних успехов своей науки.

В 1789 г. аббат Ланци издал трехтомный труд, в котором наконец-то определил место этрусского языка среди древних италийских наречий. Его «Saggio di lingua etrusca e di altre lingue antiche d'ltalia», в сущности, представляет собой сумму знаний того периода не только в сфере языка, но и в отношении обычаев, истории и искусства этрусков. При содействии своего ученика Дзаннони аббат Ланци постарался упорядочить этрусскую коллекцию в музее Уффици во Флоренции. Она положила начало Флорентийскому археологическому музею, основанному в 1870 г. В одной из своих книг Ланци впервые систематически доказывает греческое происхождение большинства расписных ваз, найденных в итальянской земле, которые, по традиции, приписывались этрусской цивилизации.

Но мы должны задаться фундаментальным вопросом о методе, использовавшемся в этих эпиграфических и археологических работах. Как в то время проводились исследования и какова была причина грубейших – с нашей точки зрения – ошибок стольких выдающихся людей? С другой стороны, в чем заслуги пионеров этрускологии и насколько далеко продвинулась наука благодаря их усилиям?

В попытках ответить на эти захватывающие вопросы мы должны ясно представлять себе состояние исторических и археологических знаний о древней Тускии в начале XVIII в. В принципе эти знания сводились к информации, почерпнутой у античных авторов. Шотландец Демпстер собрал ее и попытался прокомментировать в своем «De Etruria regali». Однако эти интерпретации представляли собой плод чересчур смелого воображения, а обширная эрудиция их автора безнадежно перемешала точные факты, безосновательные мнения и самые дикие предположения. Такое состояние знаний о всех аспектах жизни этрусков было неизбежно, археология еще пребывала в младенчестве. Для нас сегодня ясно, что основу тех надежных знаний об этрусском народе, которые мы можем получить, почти не понимая его языка, более того, не располагая никакими литературными текстами этрусков, должно составлять детальное исследование тех документов, которые представляют собой изображения, созданные этрусскими художниками.

И по сей день археология этрусков, вероятно, в большей степени, чем археология любого другого народа, ставит перед нами крайне сложные проблемы. Этруски не являлись творческим народом, сопоставимым с древними греками; по крайней мере, для творчества им требовалось внешнее влияние. Вначале это был Ближний Восток, потом Эллада. Поэтому невозможно понять и выделить различные периоды этрусского искусства без постоянной ссылки на влияние эллинских образцов. Этрусские художники руководствовались этими образцами по-разному в зависимости от времени и места; тем не менее их мировоззрение носило личный характер, а порой было весьма странным. Но вопрос о влиянии и прототипах нельзя игнорировать при честном анализе их искусства.

Теперь рассмотрим плачевную ситуацию, в которой находился этрусколог XVIII в. Греческое искусство по-прежнему оставалось почти неизвестно. Да, путешественники бывали в Греции и на Ближнем Востоке, но информация, полученная благодаря греческой археологии, была ничтожной, расплывчатой. В таких условиях трудно сделать какие-либо серьезные выводы относительно предметов искусства, время от времени появлявшихся на свет в Тоскане сперва случайно, а позже благодаря раскопкам. Необходимые точки для сопоставления отсутствовали, и этот факт сильно тормозил прогресс этрускологических исследований. Это, в частности, объясняет и ошибки наивной «этрускерии». Более того, кое-какие задачи мы и по сей день не решили. Иные бронзовые изделия, найденные в Этрурии, не позволяют точно установить, являлись ли они этрусскими или греческими; не закончились даже дискуссии по поводу некоторых из самых знаменитых бронзовых скульптур античного происхождения, таких, как Химера из Ареццо. В XVIII же веке слабое знание эллинского искусства и незнакомство с тосканской продукцией приводили к фундаментальным ошибкам. В этрусских гробницах часто содержится множество импортных греческих ваз, а в Вульчи, где систематические раскопки ведутся с начала XVIII в., найдено больше образцов аттической чернофигурной керамики, чем в почве самих Афин, и все благодаря защите, которую обеспечивали тосканские гробницы, вырытые в туфах Мареммы или в предгорьях Апеннин. Любители и исследователи XVIII в. долгое время верили, что эта огромная коллекция греческих ваз, найденных в земле Тосканы и Кампании, этрусского происхождения. Чтобы опровергнуть это заблуждение, требовалась тщательная аналитическая работа.

Таким образом, невежество и сомнения обсуждаемого периода могут быть объяснены зачаточным состоянием археологии и науки; но к этим причинам мы, несомненно, обязаны прибавить еще одну, на этот раз коренящуюся в национальной психологии. Италия была расколота, и ее север находился под властью Австрии. Вполне естественно, итальянцы пытались найти в истории своей страны какую-либо компенсацию за унижение своего самолюбия. До объединения было еще далеко, но национальные чаяния уже пробуждались. Это и привело к тенденции переоценивать итальянское прошлое, и в первую очередь этрусскую цивилизацию – самую раннюю из зародившихся на итальянской почве. Итальянцы любят возвеличивать свою былую славу. В этом заключалась одна из коренных причин этрускомании, которая продолжалась до того дня, когда наступавшие французские армии освободили Ломбардию и Милан.

Но следует более подробно рассмотреть настроения отдельных людей, поскольку они сильно различались. Хотя тон зачастую задавало воображение, уже был налицо и дух научных исследований. Понятно, что этот научный дух не проявлялся в полевых археологических изысканиях, они еще не вышли из младенческого возраста. Предметами, не имевшими художественной ценности, пренебрегали. Никто не вел учета открытий, что в наши дни сильно затрудняет исследование находок того времени. Мы вынуждены ждать до второй половины XIX в. или даже до начала XX столетия, когда постепенно были выработаны в значительной степени благодаря исследованиям доисторической эпохи фундаментальные принципы научной археологии, основанные на тщательном изучении местности и стратиграфическом исследовании почвы.

Различия в темпераменте хорошо просматриваются на примере изучения существующих памятников и сделанных выводов. Одни при анализе фактов не выказывали никакого почтения к истине; другие, напротив, демонстрировали выдержку и благоразумие, достойные истинных ученых. В число первых мы должны поместить Гварначчи, основателя музея в Вольтерре. Читая его трехтомный труд «Origini italiche ossiano Метопе istorico Etrusche sopra 1'antichissimo regno d'ltalia» (Лукка, 1767—1772), мы переходим от педантичной эрудиции к самым смелым и, по всей очевидности, ложным заключениям. По словам Гварначчи, этруски были не только культурными вождями всех прочих италийских народов, но в некоторые периоды обгоняли даже греков. Примерно в то же время в Риме вышли в свет несколько томов труда Джованни Баттиста Пассери «Picturae Etruscorum in vasculis primum in unum collectae»[4]. В них Пассери описывает замечательную коллекцию греческих и италийских ваз, найденных в окрестностях Кьюси и Неаполя, которая в то время принадлежала кардиналу Гвальтиери. Впоследствии эта коллекция оказалась в Ватиканской библиотеке и сегодня составляет основу чрезвычайно богатого собрания расписных ваз в Григорианском этрусском музее. Пассери считал, что эти вазы, вывезенные из Греции либо сделанные греками, имели этрусское происхождение и представленные на них сюжеты были связаны с представлениями древних этрусков о загробном мире. Таким образом, весь его анализ и интерпретации с самого начала шли в неверном направлении. Труд Пассери, носящий отпечаток несомненной этрускомании, потерял всякое значение, хотя нужно отметить, что это обширное собрание документов оказалось полезным для дальнейших исследований. Гравюры этого периода часто слишком неточные, однако эти достаточно вольные интерпретации не лишены некоторой ценности, а также очарования.

Тем временем к этрусскому вопросу подступались более пытливые умы. Примерно в 1770—1775 гг. знаменитый гравер Джанбаттиста Пиранези и француз Мариэтт вступили в очень оживленную дискуссию о значении этрусского искусства и его влиянии на Рим. Этот спор хорошо иллюстрирует то ожесточение, к которому могла привести стычка между двумя выдающимися умами, уже пытавшимися обобщить имевшиеся сведения в период, когда еще не был собран базовый материал. В 1761 г. Пиранези, с гордостью носивший звание Socius antiquariorium regiae societatis londiniensis – член общества лондонских антиквариев, – издал свою большую работу «Delia magnificenza ed architettura dei Romani». Текст на 212 страницах фолио, сопровождавшийся 40 иллюстрациями и виньетками, был призван продемонстрировать величие латинского гения и Рима. Эти страницы, как выразился господин Фосийон в своей прекрасной книге о Пиранези, полны пылкой страсти. На них Пиранези, как художник и как человек вдохновения, защищает латинскую цивилизацию. В то время некоторые ненавистники Древнего Рима утверждали, что до завоевания Греции римляне были полными невежами в зодчестве. Пиранези обращается к латинским текстам и римским археологическим памятникам, чтобы реконструировать Рим Тарквиниев. В придачу к этому мы получаем ряд отличных изображений Большой клоаки – канализационной системы, построенной во времена этрусско-римской династии, и некоторые ее фрагменты сохранились до наших дней. Проблема возникновения римского искусства вынуждает Пиранези исследовать этрусское влияние на Рим. Его вывод таков: римская архитектура родилась на итальянской почве; она носит национальный характер; она не являлась заимствованием; своими достижениями она обязана не греческому искусству, а архитектуре этрусков. Далее он приводит не одну гравюру, воспроизводящую план и украшения этрусского храма по описанию Витрувия, и пытается реконструировать этот храм.

Гравюры Пиранези очень красивы, но в них есть ошибки. В трехчастном храме, план которого восстановлен по Витрувию, Пиранези помещает три целлы, в них находились статуи богов, вдоль одной из сторон святилища, в то время как в реальности они выходили непосредственно в заднюю часть наоса. Крыша прорисована с чрезмерной тщательностью. Разделяя преобладавшее в то время мнение, Пиранези считал, что этрусское искусство происходит от египетского. Однако в связях, которые Пиранези обнаруживает между этрусками и искусством Древнего Рима, содержится не просто зерно истины, а нечто куда большее.

Такая защита национального искусства древней Италии нашла противника в лице выдающегося французского любителя искусства Пьера Жана Мариэтта. Он был поклонником Пиранези, но считал, что тот приписывает грекам слишком незначительную роль в развитии римского искусства. По его мнению, именно Греция влияла на Рим. Мариэтт твердо выражает свое мнение в письме в «Gazette Littéraire de l'Europe», опубликованном в приложении к этой газете в воскресенье, 4 ноября 1764 г. Аналогичное расхождение во мнениях и поныне наблюдается у некоторых ученых. В таких запутанных вопросах чрезвычайно затруднительно прийти к истине, если, вместо того чтобы выносить тщательно взвешенное суждение, пытаться решить сложные проблемы с помощью формулировок, которые, как правило, оказываются отчасти ложными. Мариэтт не был исключением из этого правила, когда писал: «Синьор Пиранези утверждает, что, когда римляне впервые захотели возводить массивные здания, основательность которых приводит нас в изумление, они были вынуждены обратиться за помощью к своим соседям – этрусским архитекторам. С теми же основаниями можно сказать «за помощью к грекам», ибо этруски, происходившие от греков, были невежественны в искусствах и знали лишь те из них, которым были обучены их предки в стране, откуда они пришли». Ошибочное рассуждение, хотя его можно встретить и в некоторых современных сочинениях.

Дискуссия между Пиранези и Мариэттом на этом не заканчивается. Пиранези, оскорбленный замечаниями противника, довольно едко отвечает ему в «Osservazioni». Он справедливо критикует смелое утверждение оппонента, что этруски были греками. Кроме того, он упрекает Мариэтта, что тот недооценивает римское искусство, которое француз рассматривает всего лишь как искаженный отголосок греческого искусства.

Этот диспут имеет большое значение в истории этрускологии, так как привлек внимание публики к фундаментальной проблеме происхождения этрусков. Тем временем Пиранези – и как археолог, и как итальянский патриот – продолжал интересоваться памятниками тосканского искусства. Он ездил и в Кортону, и в Кьюси, чтобы на месте скопировать фризы, украшавшие стены некоторых гробниц. В изданном в 1765 г. труде «Delia introduzione e del progresso delle Belle Arti in Europa nei tempi antichi» он снова обращается к некоторым фундаментальным идеям, которыми руководствовался в своем диспуте с Мариэттом. Несколько иллюстраций в его новой книге воспроизводят геометрические орнаменты, скопированные с расписных фризов недавно открытых гробниц в Тарквинии и Кьюси. Пиранези дает довольно фантастические интерпретации и помещает на одну гравюру различные элементы из различных гробниц. Отсутствие точных указаний, откуда скопированы узоры, и ложные интерпретации в значительной степени лишают работу Пиранези ценности как исторический документ.

Нельзя не заинтересоваться методами самых знаменитых ученых того времени – Винкельмана и графа де Кайлюса. Однако Винкельман, значительно повлиявший на развитие идей и на искусство своего времени, ни в своей жизни, ни в работах не демонстрирует сколько-нибудь реального интереса к этрусской археологии и искусству. В своих пространных сочинениях он не обращается к этрусским коллекциям, собранным во Флоренции, Кортоне и Вольтерре. Не пользовался он и многотомными трудами Гори. Его наблюдения и замечания по поводу этрусского искусства достаточно скудны, невзирая на живость его интеллекта, в основном это довольно поспешные общие рассуждения. Однако Винкельман заслужил нашу большую благодарность: в отличие от общепринятого мнения того времени, он подметил, что большинство ваз, найденных в этрусских гробницах и в земле Кампании и Сицилии, имеют греческое, а не этрусское происхождение, и отстаивал это мнение. Но лишь аббату Ланци удалось обосновать этот факт научно.

Иное впечатление возникает у нас от «Recueil d'antiquités égyptiennes, grecques, etrusques at romaines»[5], изданного графом де Кайлюсом в Париже в 1752 г. Действительно, Кайлюс, изучая этрусское искусство, сталкивается с теми же трудностями, что и его современники. Но он более осторожен, чем Винкельман, и его суждения о древностях, которыми он либо владел, либо мог видеть, всегда основательны и точны. Он признает свое невежество, и такие рассуждения, как нижеследующее, могут принадлежать лишь истинному ученому. «В этой области, – пишет Кайлюс, – часто приходится иметь смелость не знать и не стесняться предположений, которые приносят больше чести, чем помпезная демонстрация бесполезной эрудиции». Он понимает значение и необходимость сравнения предметов аналогичных или принадлежащих к одной серии. «Хотелось бы, чтобы документальные свидетельства чаще подкреплялись сравнительным методом, который для антиквария является тем же, чем являются для физика наблюдения и эксперимент». Кайлюс возвращается к той же идее, когда сожалеет, что слишком часто не может решить, следует ли приписывать конкретный предмет египтянам, грекам или этрускам: «Мы находимся не в том положении, чтобы различать произведения этих различных народов, у нас недостаточно предметов для сопоставления».

Те же воззрения позволили аббату Ланци опровергнуть заблуждение, укоренившееся в этрускомании его времени, о том, что все расписные вазы, найденные в итальянской земле, приписывались этрускам. В трех диссертациях, опубликованных им во Франции в 1806 г. под общим названием «Dei vasi antichi dipinti volgarmente chiamati etruschi», мы видим ту же интеллектуальную честность, что и в работах графа де Кайлюса. Значение его выводов велико, поскольку впервые было проведено определенное, хотя по-прежнему не до конца полное, различие между греческой и этрусской керамикой, и эта работа может считаться отправной точкой для современной науки. Аббату Ланци пришлось бороться с очень древним предрассудком, распространенным в обществе. Ведь и Гете писал в своем «Italienische Reise»[6], изданном в 1787 г.: «Теперь этрусские вазы оцениваются очень дорого… Нет ни одного путешественника, который не желал бы их приобрести…» Так, аббат не без грусти замечает: «Non vi é errore piu difficile a sterminare di quello che a radice in una falsa nomenclatura» – «Труднее всего искоренить те ошибки, которые основаны на ложной терминологии». Неверное название, продолжает аббат, все равно что фальшивая монета, пущенная в оборот. Даже если ее признают фальшивой в одной стране, все равно она останется в обращении в другом месте.

Он довольно решительно опровергает представления этрускоманов той эпохи, проведя тщательный анализ ваз и надписей на них. Почему, спрашивает он, мы должны приписывать этрускам предметы, имеющие на себе греческие надписи? С этим доказательством не сразу согласились. Почти невероятное количество прекрасных аттических ваз, извлеченных на свет благодаря раскопкам начала XIX в. в гробницах Вульчи, в самом сердце Тосканы, порождало непрерывные разговоры об этрусских вазах; «этрусская ваза», фигурирующая в одной из лучших новелл Проспера Мериме, конечно, была греческой вазой, сделанной в Греции или в одной из греческих мастерских, процветавших в Южной Италии начиная с IV в. до н. э. И только во второй половине XIX в. с этим заблуждением было покончено, так как в Греции нашли вазы с теми же греческими клеймами, что были и на вазах из тосканских могил.

Ланци умер в 1812 г. Его похоронили в церкви Санта Кроче во Флоренции, и на его могиле высечена хвалебная надпись. Такую честь Ланци вполне заслужил. Благодаря своим обширным познаниям, которые не упускали ни одного аспекта этрусской цивилизации, этот непредубежденный ученый, эпиграфист и археолог открыл дорогу современным исследованиям.

С началом XIX в. ход развития истории этрускологии изменился. Колебания и ошибки предшествующего периода сменяются методичными и более уверенными исследованиями; археология и лингвистика постепенно выходят из тумана, сквозь который они брели на ощупь, и становится возможным проследить непрерывный прогресс этих дисциплин вплоть до нашего времени. Но открытия происходят столь часто, а разнообразные труды столь многочисленны, что их историю приходится давать лишь в общих чертах. К 1820 г. вокруг молодого ученого Герхарда и герцога де Линя образовался кружок исследователей из разных стран. Благодаря поддержке принца Фридриха Прусского удалось основать институт, Istituto di Correspondenza archaeologica[7]. Первое собрание этого института состоялось на Капитолии 21 апреля 1829 г. Герхард, человек большой энергии, не случайно проявил интерес именно к этрусскому миру. Работы, посвященные такой очаровательной теме, как этрусские зеркала, не утратили своего значения и сегодня. В период, когда произошло зарождение этой новой науки, на свет были извлечены великолепные памятники тосканского искусства. В Тарквинии было обнаружено несколько гробниц с росписями, а среди них ряд шедевров античной живописи – гробница Биг и гробница Барона, открытые в 1827 году.

В этот период удач этрусской археологии началось систематическое исследование гробниц, чьи сокровища оказались воистину неиссякаемыми. В 1828 г. упряжка волов, пахавшая землю, обрушила потолок гробницы поблизости от Вульчи. Так началась лихорадочная, нередко неуклюжая и почти ничем не ограниченная деятельность в сфере, до тех пор практически неизвестной. Руководил этими поспешными исследовательскими работами, которые, к сожалению, велись без должной осторожности или научной осмотрительности, Люсьен Бонапарт, князь Канинский и владелец большей части земель, где были древние гробницы Вульчи. Менее чем за год его коллекция древностей пополнилась приблизительно двумя тысячами греческих ваз. Одновременно возникали и другие частные собрания; коллекция Кампанари, богатого землевладельца из этой местности, стала основой восхитительного собрания греческих ваз в Григорианском этрусском музее в Ватикане (фото 12). Однако эти плодотворные раскопки проводились крайне неметодично. Интерес проявляли только к редким и ценным предметам, все другие бросали за ненадобностью или уничтожали, гробницы снова закапывали, даже не пытаясь точно зарисовать их или составить опись найденных в них предметов. Ущерб, нанесенный такой небрежностью, невозместим, так как у нас нет каких-либо документальных свидетельств о найденном ценном материале. Тем не менее бесчисленные предметы, оказавшиеся в распоряжении ученых, очень быстро расширили их знания о Греции и Этрурии; восторженные письма Герхарда служат тому достаточным доказательством.

Эти новые находки пробудили широкий интерес. В 1834 г. в Тоскане был найден прекрасный саркофаг Адониса; в 1835 г. обнаружили большую статую Марса недалеко от умбрийского города Тоди. Две эти скульптуры стали важнейшими экспонатами выставки этрусского искусства и цивилизации, которая объехала всю Европу в 1955—1956 гг. Затем было сделано открытие колоссального значения, подтвердившее, что с середины VII в. до н. э. Этрурия вступила в период великого процветания. 22 апреля 1836 г. в Черветери архиепископ Реголини и генерал Галасси обнаружили очень богатую гробницу, найденные в ней золотые украшения представляют собой вершину мастерства тусских ювелиров (фото 70). Весь материал, извлеченный на свет, доказал наличие прочных связей (в культуре и искусстве) между Этрурией VII в. и странами Восточного Средиземноморья. Примерно в то же время появилась первая книга, где рассматривалась вся этрусская история с истинно научных позиций: это было сочинение «Die Etrusker» Карла Оттфрида Мюллера. Она была издана в 1828 г., перепечатана под редакцией Дееке – другого исследователя и в этом новом виде до сих пор актуальна. Однако очень немногие научные труды выдержали испытание временем. В первой половине XIX в. особенно важно было лучше узнать тосканскую глубинку, практически неизвестную публике. Источником для ученых служили различные описания путешествий по тем местам. Самое ценное из этих описаний сделал британский консул в Италии Джордж Деннис, путешествовавший по областям, в то время пребывавшим в полудиком состоянии. Его книга «Города и кладбища Этрурии» появилась в 1848 г. и выдержала несколько переизданий.

Этот успех был вполне заслужен, поскольку Деннис, образованный любитель, сумел написать интереснейший отчет, сочетая в нем самые тщательные и подробные наблюдения с приятным и живым стилем. Даже сейчас вряд ли найдется лучшее вступление к исследованию древней Этрурии, чем чтение этого маленького шедевра; его очарование и ценность нисколько не потускнели со временем.

Примерно до 1880 г. – даты, отмечающей конец очередного этапа в истории этрускологии, – разнообразные сочинения и открытия следуют одно за другим. Появляются обширные коллекции изобразительного искусства и других произведений искусства одного типа, например ваз зеркал и погребальных урн. Сегодня эти коллекции следует изучить заново, так как с тех времен материал невероятно обогатился, а методы экспонирования тоже видоизменились. Но даже в их нынешнем виде они представляют большую ценность. Например, этрусские надписи, собранные Фабретти в первом Coprus – «Corpus Inscriptionum Italicarum»[8], дополнения к которому издавались вплоть до 1880 г. и до сих пор не утратили своего значения для ученых.

Важные открытия совершались одно за другим. В 1857 г. Франсуа нашел в Вульчи монументальную гробницу с фресками на стенах, названную его именем. Вскоре росписи были сняты со стен гробницы и доставлены в Рим, в музей их владельцев Торлониев. Франсуа не дождался вознаграждения за свои труды первооткрывателя, так как из-за неблагоприятного климата Вульчи, где до самого недавнего времени свирепствовала малярия, он умер. Очень богатый любитель искусств Маркезе Кампана собрал разнообразную коллекцию древностей; образцы этрусского искусства занимали в ней существенное место. Его деятельность приобрела особый размах в Черветери. Вскоре в его коллекции насчитывалось огромное количество греческих и этрусских ваз, нередко очень ценных, и знаменитый саркофаг с двумя фигурами, лежащими на погребальной колеснице, который сейчас выставлен в Лувре. После смерти владельца эта огромная коллекция была распродана, и ее экспонаты попали в ряд европейских музеев, в том числе в Лувр и Эрмитаж (фото 21—23). Чуть позже, около 1860 г., благодаря неиссякаемым богатствам кладбища в Черветери римский гражданин Кастеллани собрал великолепную коллекцию ваз разного происхождения. Когда он умер, часть из них попала за границу, другие оказались в римских музеях. В 1855—1866 гг. семья Барберини вела обширные раскопки в районе Пренесте – сперва этрусского, а затем римского города, расположенного примерно в 25 милях к востоку от Рима. Там были найдены чудесные гробницы, содержащие, подобно гробнице Реголини-Галасси, сокровища VII в. до н. э. Они выставлены в Риме в залах музея виллы Джулия и в Доисторическом музее Пигорини. Все вышеупомянутые открытия существенно обогатили историческую науку.

Одно из важных открытий было совершено за границами Этрурии – в Вилланове, примерно в трех милях к северу от Болоньи. Эта область была заселена этрусками в VI—IV вв. до н. э. и стала известна как Циркумпаданская Этрурия. В 1853 г. граф Гоццадини раскопал в Вилланове кладбище, в довольно бедных гробницах которого содержались вазы, своей формой напоминавшие двойной усеченный конус. Здесь мы сталкиваемся со следами италийской цивилизации, которая предшествовала самой этрусской цивилизации и была названа вилланованской по месту открытия. Этот факт имел важнейшее значение для историков, и весь вопрос о происхождении этрусков отныне следует рассматривать в свете этого открытия.

Начало последнего этапа в эволюции этрускологии следует поместить где-то около 1870 г. С тех пор никакие факторы уже не влияли на направление современных исследований или их непрерывный прогресс. В 1869 г. в древней Чертозе под Болоньей было обнаружено огромное этрусское кладбище, сильно отличающееся от гробниц в Вилланове. Эти раскопки, которые руководил Дзаннони, стали первыми, проводившимися в соответствии со строгими правилами археологии. Каждую гробницу тщательно описывали, все находки описывали в каталогах, различные слои почвы скрупулезно идентифицировали, как и должно быть, если мы хотим, чтобы истории был от них какой-нибудь толк. Таким образом, Дзаннони первым подал пример современных научных раскопок в этрусской гробнице.

Его примеру последовали и другие. Археологи появились в Тарквинии, Вульчи, Кьюси, Ветулонии, Болонье и Орвието. В Тарквинии в 1873—1892 гг. были найдены великолепные архаические гробницы охотников и рыбаков, львиц и быков. В 1876 г. был основан официальный бюллетень итальянских раскопок, «Notizie degli scavi»; с тех пор он регулярно выходил раз в год. Был также создан департамент по организации раскопок и надзору за древностями на полуострове, благодаря чему значительно увеличилось число квалифицированных археологов.

Рис. 4. Бронзовые фибулы в форме пиявки, украшенные гравировкой. Ок. 700 г. до н. э. Из Капены. Музей виллы Джулия, Рим.

Появились и музеи, например на вилле Джулия в Риме, где собирали находки из южной Этрурии и Нация; Археологический музей во Флоренции для материала, найденного при раскопках в современной Тоскане; музеи в Болонье, Тарквинии, Кьюси и других местах. Вместе с Григорианским этрусским музеем в Ватикане, основанным еще в 1836 г., музеи виллы Джулия и во Флоренции стали крупными собраниями этрусского искусства. Первый этаж Археологического музея во Флоренции разделен на секции, которые соответствуют древним центрам Этрурии. Фактически это топографический музей, позволяющий и посетителю, и исследователю последовательно ознакомиться с различными царствами, входившими в Этрусскую конфедерацию. Размещением материала по географическому принципу мы обязаны Милани, бывшему хранителю музея. Его «Museo topographico dell' Etruria» был основан в 1897 г. и с тех пор постоянно развивался.

Весьма разумная и продуманная организация этих великих этрусских музеев, а также создание и расширение второстепенных музеев оказались тем более полезны, что резко увеличилось количество исследований, проводившихся по всей Тоскане. Мы ограничимся лишь перечислением важнейших открытий, сделанных после 1916 г. в окрестностях города Вейи, в десяти милях к северу от Рима. Благодаря им мы смогли увидеть великолепные скульптурные украшения большого вейянского храма, названного в честь Аполлона, где найдена серия терракотовых статуй почти в натуральную величину (фото 39—42), исполненных с поразительным мастерством, в том числе и статую Аполлона, несомненно изваянную скульптором Вулкой, которая быстро завоевала вполне заслуженную славу.

Начались исследования и в городах. Так, примерно около 1890 г. Брицио исследовал город Марцаботто и остатки его домов. Позже на плато, где стоял священный город Тарквинии, успешные раскопки провел г-н Романелли, нынешний хранитель древностей на Форуме и на Палатине (фото 59). Американская школа в Риме смогла провести исследования в древней Козе, на берегах Тирренского моря, а французская школа в Риме получила в 1946 г. разрешение изучить район, где находились Вольсинии, столица Этрусской конфедерации (фото 6, 7). В результате был обнаружен пропавший город, и появилась возможность исследовать его, а также окрестности. Мы должны быть благодарны молодой Итальянской республике, столь великодушно выдающей иностранным школам разрешения на раскопки. Также радует, что Франция смогла восстановить свое положение в области этрускологии, которого она, как казалось одно время, лишилась.

Издано много монографий, посвященных различным этрусским городам, аспектам их жизни и искусства. В 1893 г. был начат серьезный труд, целью которого было собрать все известные эпиграфические тексты, – это «Corpus inscriptionum etruscarum»[9], в его составлении участвовали многие ученые. В роли координационного комитета по всем вопросам, связанным с древней Этрурией, выступает Институт этрусских исследований во Флоренции, состоящий из ученых разных стран. С 1927 г. под патронажем института издается очень важный обзор «Studi etruschi»; в нем участвуют не только археологи и лингвисты, но и медики, натуралисты. Ведь прогресс науки требует сотрудничества людей, которые занимаются на первый взгляд чрезвычайно далекими областями знания.

Новые технологии постоянно развиваются (фото 1—4); поэтому было бы удивительно, если бы археология, и этрусская археология в частности, постоянно находящаяся в контакте с физическим миром в своем поиске прошлого, не обращалась бы к совершенствующимся научным методам.

Здесь мы рассмотрим только приложение к этрускологическим исследованиям новых методов, изобретенных или развитых итальянским специалистом К.М. Леричи. Автор лично имел удовольствие наблюдать работу г-на Леричи в гробницах Черветери в апреле 1957 г. Один из его методов, весьма отличающихся от общих принципов, применяющихся при всех систематических раскопках, основан на использовании электричества. Идея проста. Земля проводит электричество, но ее проводимость зависит от состава пород, из которых состоит земная кора. Наличие террас, стен, канав, дорог, гробниц и колодцев в конкретном районе изменяет проводимость пород, составляющих земную кору, и это можно обнаружить с помощью потенциометра. Колебания в показаниях этого прибора позволяют специалисту очень точно установить местоположение руин, которые он ищет.

Насколько известно автору, первым такой метод в археологии применил английский ученый, Р.Дж. К. Аткинсон из Эдинбургского университета. Леричи, усовершенствовав метод, обнаружил в Черветери много гробниц, в которых были предметы этрусско-греческого происхождения, хотя район этот уже не раз тщательно исследовали. Кроме того, Леричи усовершенствовал метод, благодаря которому можно определить, стоит ли в данном месте заниматься раскопками, а если да, то как к ним приступать. Метод годится только для гробниц с камерами. Электробуром просверливают отверстие диаметром примерно десять сантиметров, через землю, камень и крышку самой гробницы. Затем небольшую электрическую фотокамеру со вспышкой и дистанционным управлением – наподобие тех, что использовали во время войны шпионы, – помещают в металлический цилиндр с окошком. Длину цилиндра можно менять, он пригоден для использования на глубине до шести метров. После этого весь аппарат просовывают в отверстие. Благодаря вспышке с дистанционным управлением можно сфотографировать стены гробницы. Цилиндр медленно вращается, гробница по всему периметру запечатлена на двенадцати снимках. По ним можно точно судить о содержимом гробницы, была ли она разграблена или нет, стоит ли ее раскапывать. Наконец, при фотографировании устанавливается, где расположен вход. Получив все необходимые данные, археолог может приступить к работе в наиболее благоприятных условиях.

Итак, мы подошли к концу нашей краткой экскурсии в прошлое этрускологии. Теперь мы должны получить представление о состоянии наших знаний и, оставив всякое самодовольство, указать и на провалы в них, и на достижения. Что мы знаем о происхождении древних жителей Тосканы и об их языке? Таковы первые два вопроса, на которые мы постараемся ответить.

Часть вторая

Две точки зрения на этрусскую «загадку»

Глава 2

Происхождение этрусского народа

Этруски всегда считались таинственным народом, имевшим мало общего с окружавшими его племенами. Вполне естественно, и в древности, и сейчас пытались выяснить, откуда же он взялся. Это тонкая и сложная проблема, и по сей день не получившая общепризнанного решения. Как обстоят дела в наше время? Чтобы ответить на вопрос, важно вспомнить мнения древних авторов по этому поводу, а также последующие суждения современных ученых. Таким образом мы выясним, позволяют ли известные нам факты прийти к какому-либо разумному решению.

В древности по данному вопросу сложилось почти единодушное мнение. Оно основывалось на рассказе Геродота, первого великого греческого историка, о приключениях, которые привели тирренцев на землю Тосканы. Вот что он пишет:

«Говорят, в правление Атиса, сына Мана, всю Лидию охватил великий голод. Какое-то время лидийцы старались вести обычную жизнь; но, поскольку голод не прекращался, они пытались что-нибудь придумать: одни предлагали одно, другие – другое. Говорят, именно тогда были изобретены игра в кости, игра в бабки, игры в мяч и другие, но только не игра в шашки, так как на ее изобретение лидийцы не претендуют. И вот как эти изобретения помогали им бороться с голодом: из каждых двух дней один день целиком посвящали игре, чтобы забыть о поисках пропитания. На следующий день люди прерывали игру и ели. Так они жили восемнадцать лет.

Но так как бедствие не только не утихало, а, напротив, усиливалось, царь разделил лидийский народ на две части; одна из них по жребию должна была остаться, вторая – покинуть страну. Царь возглавил ту группу, что должна была остаться, а во главе второй группы поставил своего сына Тиррена. Те лидийцы, которым жребий велел покинуть страну, отправились в Смирну, построили корабли, погрузили на них все свои пожитки и отплыли на поиск земель и средств к пропитанию. Исследовав берега многих стран, они наконец достигли земли умбрийцев. Там они основали города, где живут по сей день. Но они перестали называться лидийцами, взяв себе название по имени возглавлявшего их царя. Таким образом, они получили имя тирренцы».

Мы действительно знаем, что жители Тускии, которых римляне называли тусками или этрусками (отсюда и нынешнее название Тосканы), у греков были известны как тирренцы. Отсюда, в свою очередь, возникло название Тирренского моря, на берегах которого они построили свои города. Таким образом, Геродот рисует картину миграции восточного народа, и в его изложении этруски оказываются теми же лидийцами, которые, согласно хронологии греческих историков, покинули свою страну довольно поздно – в XIII в. до н. э. и поселились на берегах Италии.

Следовательно, вся этрусская цивилизации происходит непосредственно с Малоазиатского плато. Геродот писал свой труд в середине V в. до н. э. Почти все греческие и римские историки приняли его точку зрения. Вергилий, Овидий и Гораций в своих поэмах нередко называют этрусков лидийцами. Согласно Тациту («Анналы», IV, 55), во времена Римской империи лидийский город Сарды сохранил память о своем далеком этрусском происхождении; лидийцы и тогда считали себя братьями этрусков. Сенека приводит этрусков как пример миграции целого народа и пишет: «Tuscos Asia sibi vindicat» – «Азия считает, что она породила туcков».

Итак, классические авторы не сомневались в истинности древних преданий, которые, насколько нам известно, впервые огласил Геродот. Однако греческий теоретик Дионисий Галикарнасский, живший в Риме при Августе, заявлял, что не может придерживаться этого мнения. В первом своем труде по римской истории он пишет следующее: «Я не думаю, что тирренцы были выходцами из Лидии. Язык у них и у лидийцев разный; и нельзя сказать, что они сохранили какие-либо другие черты, которые носили бы следы происхождения с их предполагаемой родины. Они поклоняются иным богам, чем лидийцы; у них другие законы, и, по крайней мере с этой точки зрения, они отличаются от лидийцев сильнее, чем даже от пеласгов. Таким образом, как мне кажется, правы те, кто утверждает, что этруски – народ коренной, а не пришедший из-за моря; по моему мнению, это вытекает из того факта, что они очень древний народ, который ни своим языком, ни обычаями не похож ни на какие другие народы».

Таким образом, уже в древние времена существовали два противоположных мнения о происхождении этрусков. В новое время дискуссия разгорелась снова. Некоторые ученые вслед за Никола Фрере, который в конце XVIII в. был постоянным секретарем Академии надписей и изящной словесности, предлагали третье решение в придачу к двум уже существующим. Согласно ему, этруски, как и другие италийские народы, пришли с севера; они имели индоевропейские корни и входили в состав одной из волн захватчиков, которые последовательно обрушивались на полуостров начиная с 2000 г. до н. э. В настоящее время этот тезис, хотя и не опровергнутый полностью, имеет очень мало приверженцев. Не выдерживает он и проверки фактами. Поэтому мы должны сразу же его отбросить, чтобы избежать ненужного усложнения проблемы.

Эта нордическая гипотеза основывается на мнимой связи между названием ретов, или ретийцев, с которыми сражался Друз, сын Августа, и именем «расена», которым, по свидетельствам классических авторов, называли себя этруски. Наличие ретийцев якобы представляет собой историческое доказательство, что в древние времена этруски пришли с севера и пересекли Альпы. И это мнение вроде бы находит подтверждение у Тита Ливия, который отмечает: «Даже альпийские племена, особенно ретийцы, имеют то же происхождение, что и этруски. Ретийцев сама природа их страны обратила в дикое состояние, так что они не сохранили ничего от своей древней прародины, за исключением говора, да и то в крайне искаженной форме» (V, 33, II). Наконец, в областях, где жили ретийцы, действительно были найдены надписи на языке, аналогичном этрусскому.

На самом же деле перед нами пример того, как из истинных фактов выводятся ложные заключения. Присутствие этрусков в Ретии – реальность. Но это произошло сравнительно недавно и никак не связано с гипотетическим переходом этрусков по альпийским долинам. Лишь в IV в. до н. э., когда из-за кельтского вторжения этрускам пришлось уйти с Паданской равнины, они нашли убежище в альпийских предгорьях. Ливии, если внимательно проанализировать его текст, не имеет в виду ничего иного, и найденные в Ретии надписи этрусского типа, созданные не ранее III в. до н. э., превосходно объясняются именно этим перемещением этрусских беженцев на север.

Тезис о восточном происхождении этрусков имеет куда больше оснований. Похоже, он недвусмысленно подтверждается многими данными лингвистики и археологии. Многие черты этрусской цивилизации очень сильно напоминают то, что нам известно о цивилизациях древней Малой Азии. Хотя различные азиатские мотивы в этрусской религии и искусстве, в конце концов, можно объяснить случайным совпадением, сторонники этого тезиса полагают, что восточные черты этрусской цивилизации слишком многочисленны и слишком заметны; поэтому, указывают они, следует исключить гипотезу о чистом совпадении.

Самоназвание этрусков – «расена» – можно найти в многочисленных очень похожих формах в различных наречиях Малой Азии. Эллинизированное название «тирренцы» или «тирсенцы» также, видимо, происходит с Анатолийского плато. Это – прилагательное, скорее всего, образованное от слова «тиррха» или «тирра». Нам известно о местности в Лидии, которая точно так и называлась – Тирра. Появляется искушение увидеть взаимосвязь между этрусским и лидийским словами и приписать какое-то значение этой любопытной параллели. Если судить по латинскому слову turris – «башня», – несомненно, происшедшему от этого корня, то название «тирренцы» буквально означает «люди цитадели». Корень tarch очень часто встречается в этрусском языке. Достаточно вспомнить Тархона, брата или сына Тиррена, который основал Тарквинию и додекаполис – лигу из двенадцати этрусских городов. Или же саму Тарквинию, священный город древней Тускии. Однако имена, образованные от корня tarch, часто встречаются и в Малой Азии. Там их давали богам или правителям.

В 1885 г. два молодых ученых французской школы в Афинах, Кузен и Дюррбак, сделали крупное открытие на острове Лемнос в Эгейском море. Неподалеку от деревни Каминия они нашли погребальную стелу с украшениями и надписями. Мы видим на ней изображенное в профиль лицо воина с копьем и два вытесанных текста: один вокруг головы воина, другой на боковой стороне стелы. Этот памятник, творение местного архаического искусства, создан не позже VII в. до н. э., то есть гораздо раньше, чем греки завоевали остров (510 г. до н. э.). Надписи выполнены греческими буквами, но их язык – не греческий. Очень быстро было подмечено сходство этого языка с языком этрусков. Здесь и там одни и те же окончания; похоже, словообразование совершается по одинаковым правилам. Таким образом, на острове Лемнос в VII в. до н. э. говорили на языке, похожем на этрусский. И стела – не единичное доказательство. Незадолго до Второй мировой войны исследователи итальянской школы нашли на острове и другие фрагменты надписей на том же языке – очевидно, на языке, которым пользовались обитатели острова до его завоевания Фемистоклом.

Если же тирренцы происходили из Анатолии, они вполне могли останавливаться на таких эгейских островах, как Лемнос, оставляя на них небольшие общины. Появление стелы из Каминии, более или менее совпадающее по времени с зарождением этрусской цивилизации, вполне объяснимо с позиций гипотезы о восточном происхождении этрусков.

Рис. 5. Погребальная стела из Каминии на острове Лемнос. Национальный музей, Афины.

Пытаясь решить эту проблему, исследователи обратились к антропологии. Систематическое исследование примерно сорока черепов, найденных в этрусских могилах итальянским антропологом Серджи, не дало убедительных результатов и не выявило сколько-нибудь существенной разницы между данными из Этрурии и из других областей Италии. Сэр Гэвин де Вир недавно выступил с идеей воспользоваться генетическими свидетельствами, основанными на группах крови. Пропорция, в которой встречаются четыре группы крови, более или менее постоянна у каждого народа. Следовательно, изучая группы крови, можно узнать о происхождении и степени родства народов, не слишком разделенных во времени. Поскольку на протяжении веков население Тосканы оставалось относительно стабильным, современные тосканцы должны сохранить гены, унаследованные от этрусков. На картах, показывающих распределение групп крови в современной Италии, в центре полуострова выделяется область с явными отличиями от остального населения Италии и имеющая сходство с восточными народами. Результаты этих исследований позволяют нам оценить возможные признаки восточного происхождения этрусков. Однако следует соблюдать величайшую осторожность, поскольку этот феномен можно объяснить воздействием и совершенно иных факторов.

Понадобится слишком много места, чтобы перечислить все этрусские обычаи, религиозные представления и художественные приемы, которые часто и обоснованно связывают с Востоком. Упомянем лишь наиболее заметные факты. Женщины у этрусков (фото 38) занимали привилегированное положение, не имевшее ничего общего с униженным и подчиненным положением греческой женщины. Но такой признак цивилизации мы наблюдаем и в социальной структуре Крита и Микен. Там, как и в Этрурии, женщины присутствуют на спектаклях, представлениях и играх, не оставаясь, как в Греции, затворницами в тихих покоях женской половины. Мы видим этрусских женщин на пиру рядом с мужьями: на этрусских фресках часто изображают женщину, возлежащую рядом с хозяином дома за пиршественным столом (рис. 6). Вследствие такого обычая греки, а затем и римляне безосновательно обвиняли этрусских женщин в аморальности. Надписи дают еще одно подтверждение видимого равноправия этрусской женщины: нередко лицо, посвящающее надпись, упоминает имя матери наряду с именем отца или даже без него. У нас есть свидетельства распространения такой матронимии в Анатолии, особенно в Лидии. Возможно, в этом проявляются следы древнего матриархата.

Рис. 6. Супружеская чета на погребальном пиршестве. С гравюры Байреса в «Гипогеях Тарквинии», часть IV, илл. 8.

В области искусства и религии точек совпадения еще больше. В отличие от греков и римлян, подобно многим восточным народам, этруски исповедовали религию откровения, чьи заповеди ревностно оберегались в священных книгах. Верховные боги этрусков составляли троицу, которой поклонялись в тройных храмах. Это Тиния, Уни и Менерва, которых римляне, в свою очередь, стали почитать под именами Юпитера, Юноны и Минервы. Культ троицы, которой поклонялись в святилищах с тремя стенами, – каждая была посвящена одному из трех богов – также присутствует в крито-микенской цивилизации. Этрусские гробницы нередко окружают cippi – низкие столбы с украшениями, являющимися символом божественного присутствия, или без них. Они высечены из местного камня – либо из ненфро, либо из вулканических пород – диорита или базальта. Это напоминает малоазиатский культ, в котором божество часто представлено в виде камня или колонны. Яйцеобразные этрусские колонны также изображают в схематической и символической форме покойника как обожествляемого героя.

Даже древних поражало нездоровое и маниакальное отношение этрусков к божествам, их постоянное стремление узнать будущее, изучая предзнаменования, посланные людям богами. Такая пагубная религиозность, столь большой интерес к прорицаниям неизбежно заставляет вспомнить аналогичные настроения у многих восточных народов. Позже мы подробнее рассмотрим технику предсказаний, необычайно распространенную у этрусков. Этрусские жрецы – гаруспики – у других народов древности имели репутацию мастеров в искусстве прорицания (фото 78). Они преуспели в толковании знамений и чудес. Аналитический метод гаруспиков всегда основывался на невероятно запутанной казуистике. Удар грома, столь сильно ассоциирующийся с тосканскими небесами, где часто бушуют ужасные и жестокие грозы, являлся предметом исследований, поражающих нас своим подробным и систематическим характером. Гаруспики, по мнению древних, не знали себе равных в искусстве фульгуратуры. Однако некоторые восточные народы, например, вавилоняне, задолго до них пытались истолковывать грозы с целью угадать волю богов. До нас дошли вавилонские тексты, в которых объясняется смысл грома в зависимости от соответствующего дня года. Они имеют несомненное сходство с этрусским текстом, который сохранился в греческом переводе Иоанна Лидийского и представляет собой не что иное, как календарь гроз.

Любимым занятием гаруспиков было изучение печени и внутренностей животных, принесенных в жертву богам; кажется, само название гаруспиков происходит от этого обряда. Мы видим на этрусских барельефах и зеркалах изображения жрецов, совершающих эту странную операцию, которая также напоминает нам о древних ассиро-вавилонских обычаях. Разумеется, такой метод прорицания был известен и применялся в других странах. Например, есть многочисленные свидетельства, что он практиковался в Греции. Но нигде больше ему не придавали такого колоссального значения, как в некоторых странах древнего Востока и в Тускии. В ходе современных раскопок в Малой Азии и Вавилонии было обнаружено множество терракотовых моделей печени. На них вырезаны пророчества, основанные на конфигурации изображенных органов. Аналогичные предметы найдены и в этрусской земле. Самый знаменитый из них – бронзовая печень, обнаруженная в окрестностях Пьяченцы в 1877 г. С внешней стороны она разделена на несколько частей, носящих имена тусских богов. Эти божества занимают определенные области на небе, которым соответствуют четко определенные фрагменты печени жертвы. Каким богом послано знамение, определялось по тому, на какой части печени был найден знак; точно так же молнию посылал бог, который владел той частью неба, откуда она ударила. Таким образом, этруски, а до них вавилоняне, усматривали параллелизм между печенью жертвенного животного и миром в целом: первая представляла собой всего лишь микрокосм, воспроизводящий в крохотном масштабе строение мира.

В сфере искусства на связь с Востоком указывают очертания некоторых предметов и специфические способы обработки золота и серебра (фото 65—67, 69). Этрусские предметы из золота и серебра сделаны с большим мастерством еще в VII в. до н. э. Сокровища из гробницы Реголини-Галасси поражают совершенством и технической изобретательностью. Восхищаясь ими, мы невольно вспоминаем тонкую технику ювелиров Ближнего Востока.

Понятно, что такое совпадение хорошо известных фактов лишь подкрепляет убежденность сторонников «восточной гипотезы». И все же немало ученых склонны принять идею о коренном происхождении этрусков, которую почти две тысячи лет назад выдвинул Дионисий Галикарнасский. Они ни в коем случае не отрицают родства, связывающего Этрурию и Восток, но объясняют его по-иному. До индоевропейского вторжения Средиземноморский регион был населен древними народами, связанными многочисленными узами родства. Захватчики, явившиеся с севера в период с 2000-го по 1000 г. до н. э., уничтожили почти все эти племена. Но тут и там неизбежно оставались некоторые элементы, пережившие общий катаклизм. Этруски, говорят нам сторонники этой гипотезы, представляют собой именно один из этих островков; они пережили катастрофу, что объясняет средиземноморские черты этой цивилизации. Таким образом можно объяснить бесспорное родство этрусского языка с некоторыми доэллинскими идиомами Малой Азии и Эгейского бассейна, наподобие тех, что запечатлены на Лемносской стеле. Такова весьма привлекательная точка зрения, которой придерживается ряд лингвистов – учеников итальянского исследователя Тромбетти. Две недавно изданные книги Массимо Паллоттино и Франца Альтхайма дают научное обоснование этого тезиса. Оба автора подчеркивают один существенный момент своей аргументации. По их мнению, вплоть до нынешнего времени проблема крайне некорректно формулировалась. Мы всегда задаемся вопросом, откуда пришли этруски, словно это самое естественное дело, когда целый народ неожиданно объявляется в каком-то регионе, который позже становится его родиной. Этруски известны нам лишь по Апеннинскому полуострову; фактически здесь разворачивается вся их история. Тогда зачем мы должны задаваться чисто академическим вопросом об их происхождении? Историка скорее должно интересовать, как формировалась этрусская нация, ее цивилизации. Чтобы решить эту проблему, ему не обязательно постулировать восточное происхождение этрусков, которое невозможно доказать и которое в любом случае весьма маловероятно. Рассказ Геродота следует воспринимать как разновидность тех многочисленных легенд, к которым обращаются древние авторы, повествуя о происхождении народов. Этруски, видимо, происходили от смешения этнических элементов различного происхождения; именно из такого смешения возникает этнос, нация с четко определенными характеристиками и физическими чертами. Таким образом, этруски снова становятся тем, чем они никогда не переставали быть, – чисто италийским феноменом. Поэтому мы без сожалений можем расстаться с гипотезой об их миграции из другой страны, источник которой в любом случае требует крайне осторожного к себе отношения.

Такова суть нового учения, которое отрицает полуисторическую-полулегендарную традицию и странным образом повторяет выводы Дионисия Галикарнасского, первым попытавшегося опровернуть эту традицию. Так люди, имеющие репутацию в современной этрускологии, объявили себя сторонниками автохтонности, или, по крайней мере, частичной автохтонности этрусского народа, отрицая традиционную гипотезу, хотя ее продолжает поддерживать значительное число исследователей.

Мы должны признать, что нелегко сделать выбор в пользу той или иной теории. Попытки Альтхайма и Паллоттино доказать италийское происхождение этрусков опираются на ряд наблюдений, безусловно верных и выдерживающих проверку, что бы мы ни думали об их идее в целом. Разумеется, куда более важно проследить строго историческую эволюцию этрусского народа на тосканской земле, чем растрачивать силы, пытаясь выяснить, откуда он взялся. В любом случае, не подлежит сомнению многообразие корней этрусского народа. Он появился на свет благодаря слиянию различных этнических элементов, и мы должны отказаться от наивного представления о народе, который внезапно, словно чудом, появляется на итальянской земле. Даже если и были миграция и нашествие завоевателей с востока, они могли быть довольно малочисленными группами, которые смешались с италийскими племенами, уже давно жившими между Арно и Тибром.

Итак, вопрос в том, следует ли придерживаться идеи о мореплавателях из Анатолии, которые прибыли в Средиземное море и искали на берегах Италии место, где они могли бы жить.

Нам представляется, что с такой четко определенной точки зрения предание о пришельцах с Востока сохраняет свое значение. Только оно позволяет объяснить зарождение в конкретный момент времени цивилизации в значительной степени совершенно новой, но обладающей многими чертами, которые связывают ее с крито-микенским и ближневосточным миром. Если теорию об автохтонности довести до ее логического завершения, будет трудно объяснить неожиданное зарождение ремесел и искусств, а также религиозных представлений и обрядов, которые ранее не были известны на тосканской земле. Выдвигались предположения, что произошло своего рода пробуждение древних средиземноморских народов – пробуждение, вызванное развитием морских и торговых связей между Восточным и Западным Средиземноморьем в начале VII в. до н. э. Но такая аргументация не в силах объяснить, чем вызвано такое быстрое развитие культуры в Италии, чья цивилизация находилась на отсталом и во многих отношениях первобытном этапе.

Разумеется, миграцию нельзя датировать, как утверждает Геродот, 1500—1000 гг. до н. э. Италия входит в историю на более позднем этапе. На всем полуострове бронзовый век продолжался примерно до 800 г. до н. э. И лишь к VIII в. до н. э. мы можем отнести два события, имевшие величайшее значение для истории древней Италии, а соответственно, и всего Западного мира, – прибытие первых греческих колонистов на южные берега полуострова и на Сицилию ок. 750 г. до н. э. и первый расцвет этрусской цивилизации в Тоскане, происшедший, по бесспорным археологическим данным, не ранее 700 г. до н. э.

Таким образом, в Центральной и Южной Италии более или менее одновременно развивались два великих центра цивилизации, и оба внесли свой вклад в пробуждение полуострова от длительного сна. Ранее тут не существовало ничего сопоставимого с блестящими цивилизациями Ближнего Востока – египетской и вавилонской. Это пробуждение отмечено началом этрусской истории, а также прибытием эллинов. Прослеживая судьбу Тускии, мы видим приобщение Италии к истории человечества.

Глава 3

Загадка этрусского языка

Вопрос об этрусском языке представляет собой проблему, которая, несмотря на многочисленные попытки решить ее, по-прежнему озадачивает ученых. На протяжении столетий величайшие авторитеты в лингвистике и сравнительной филологии старались расшифровать язык, на котором в Тускии говорили вплоть до начала христианской эры и который этрусские жрецы использовали и в Тускии, и в Риме вплоть до падения Римской империи, то есть до конца V в. н. э. Однако в других областях не было недостатка в открытиях, позволивших нам разобраться в идиомах, с виду еще более трудных, чем этрусские. Больше ста лет назад были расшифрованы египетские иероглифы; около десяти лет назад – пиктографическое письмо хеттов; совсем недавно – язык, на котором говорили микенцы в 2000—1000 гг. до н. э., известный как линейное письмо Б. Приступим же к рассмотрению проблемы этрусского языка – какие успехи были сделаны в его расшифровке и какие препятствия остаются на пути его интерпретации.

Источники

Дошедший до нас этрусский лингвистический материал достаточно обширен. Плодородная земля Тосканы подарила нам около десяти тысяч надписей, вырезанных или написанных на всевозможных предметах и произведениях искусства – зеркалах, гробницах, вазах, статуях, росписях и керамике, на колоннах, погребальных урнах и саркофагах (фото 72). Это эпиграфические тексты, и их большое количество не должно нас обманывать: фактически почти все они сводятся к нескольким словам. Девять десятых всех надписей надгробные, эти краткие эпитафии сообщают нам лишь имя покойного, кто были его родители и в каком возрасте он умер. Мы можем прочесть их без всякого труда, так как этрусский алфавит не представляет никаких сложностей; в течение столетий любители и специалисты с легкостью расшифровывали эти туманные тексты. Проблемы появляются, когда мы сталкиваемся с более длинными надписями, но они, к сожалению, попадаются очень редко. Фактически нам известно лишь около десяти текстов, состоящих более чем из одной строки; и лишь два – один вырезан на черепице, найденной в Капуе, а второй – на надгробном камне (cippus), найденном около Перуджи, – состоят примерно из сотни слов.

Рис. 7. Этрусский алфавит – архаический и поздний варианты (вторая и третья колонки), – а также послуживший для него образцом греческий алфавит и транскрипция (первая и четвертая колонки).

К ним следует добавить и довольно длинный рукописный текст. Как ни странно, он написан на двенадцати холщовых бинтах, в которые была запеленута мумия греко-римского периода, найденная в Александрии и хранящаяся в Загребском музее. Это подобие холщовой книги, которой нашлось совершенно неожиданное применение. В ней полторы тысячи слов, правда, собственно словарь ее составляет всего пятьсот слов из-за повторов. Тем не менее, это все равно довольно много, и текст на загребской мумии очень важен для этрускологических исследований. Удалось почти наверняка установить, что перед нами нечто вроде священного календаря, перечисляющего религиозные обряды, которые следует проводить в честь богов. Текст разделен на главы, и общий смысл различных выражений известен. Но многие моменты неясны, и в целом этот фундаментальный текст так и не расшифрован.

К этим непосредственным источникам информации по этрусскому языку мы должны добавить другие источники, в том числе и косвенные, но не менее ценные. Существуют глоссарии этрусских слов, составленные древними авторами, в частности компилятором Гесихием Александрийским. Сэр Томас Демпстер, которого мы уже упоминали как одного из пионеров этрускологии, сочиняя в 1616—1619 гг. свой великий труд по Этрурии, позаботился включить в него этот бесценный материал, который и в наше время остается одним из немногих надежных источников. Так, мы знаем, что «aisoi» в этрусском – это «боги»; «capys» – «сокол»; «falado» – «небо»; «lanista» (слово, перешедшее в латынь, как и «subulo» – «флейтист») – «гладиатор». К этому можно прибавить названия месяцев, содержащиеся в «Liber glossarum»[10] VIII в. Название июня – «aclus» – появляется в форме «acale» на загребской мумии. Все это очень ценный материал, но из него мы узнаем значение не более чем тридцати слов.

В ходе самых недавних исследований известный эпиграфический материал пополнился благодаря раскопкам, проводившимся в разных частях Тосканы, и случайным открытиям. Но и новые открытия нисколько не приближают нас к столь желанному решению; однако из извлеченных на свет надписей мы то и дело узнаем ценную информацию об истории этрусских городов и о различных аспектах этрусского языка. Самые важные находки были сделаны на границах собственно этрусской территории, в Помпеях и в Лации. Зимой 1942—1943 гг. Майури – выдающийся археолог, чье имя всегда будет связано с научными раскопками в Помпеях, Геркулануме и Кампании, – обнаружил в Помпеях под фундаментом храма Аполлона мусорную яму с различными предметами, датированными 550—460 гг. до н. э., в том числе фрагменты керамики буккеро с этрусскими надписями. Майури сразу же узнал в них архаические посвящения с выражениями типа «mini muluvanice» – «такой-то посвятил меня…». Следовательно, около 500 г. до н. э. в Помпеях жили люди, говорившие по-этрусски; вероятно, этот факт связан с периодом недолгого политического и коммерческого контроля этрусков над городом в промежутке между двумя периодами греческого господства, которые приходятся на VI и V вв. до н. э.

Гегемония этрусков над Лацием и Римом в последние десятилетия VI в. упоминается в нескольких греко-латинских литературных источниках. Кое-кто ставит ее под сомнение без всяких оснований, так как факт этрусского культурного влияния в архаическом Лации подтверждается археологическими открытиями, а присутствие этрусков можно легко определить по надписям, найденным в Сатрике и в Риме у подножия Капитолия.

Некоторые языки первоначально являлись более трудными для понимания, чем этрусский. Фактически они содержали в себе два неизвестных элемента: с одной стороны, алфавит, а с другой – значение слов. В качестве примера можно привести расшифрованное линейное письмо Б (рис. 7). Правда, за этим письмом в реальности скрывался диалект, близкородственный древнегреческому и, следовательно, знакомый людям, которые пытались его расшифровать. В случае этрусского языка остается лишь один неизвестный элемент – сам язык. Этрусский алфавит в наши дни не представляет собой сколько-нибудь серьезных трудностей, и его близкое родство с греческим алфавитом уже давно всем известно. Последний этрусский символ, вызывавший затруднения, – знак «+», который неверно интерпретировался как «Т», – был определен в 1936 г. Эвой Физель как шипящий звук. Поэтому мы с легкостью можем читать этрусские надписи, даже те, которых совсем не понимаем.

С этрусским алфавитом связана проблема, но чисто исторического характера. Может ли тот факт, что этруски позаимствовали определенный тип алфавита у греков, каким-либо образом объяснить загадку их происхождения? Архаические греческие алфавиты можно разделить на две большие группы, известные как Западный и Восточный алфавиты. В первой группе X означает «кс», a ψ – «χ». Первоначально так было и у этрусков, поскольку самый древний алфавит, в весьма больших количествах найденный в этрусской земле, – алфавит Марсильяны д'Албеньи, датирующийся примерно 700 г. до н. э., – носит ярко выраженный западный характер. Но каким путем этот алфавит был позаимствован? Сторонники теории восточного происхождения этрусков считают, что те позаимствовали этот алфавит, еще когда обитали в родной Анатолии, и эта аргументация представляется весьма обоснованной. В алфавит Марсильяны д'Албеньи еще входят три шипящих финикийского происхождения, в частности, знак, называющийся «самеш», который, насколько нам известно, не был включен ни в один из западно-греческих алфавитов. Таким образом, похоже, заимствование этрусками алфавита произошло в период еще до разделения греческих алфавитов на западную и восточную группы, то есть до начала греческой колонизации в Италии. Согласно этой гипотезе, этруски могли позаимствовать алфавит лишь до своей миграции на запад. Однако, каким бы сильным ни был этот аргумент, он не может быть решающим, поскольку известные нам греческие алфавиты Южной Италии моложе алфавита Марсильяны д'Албеньи. В более старых алфавитах мог содержаться знак «самеш», который позже, как и в Этрурии, вышел из употребления. Поэтому мы не можем исключить вероятности, что этруски позаимствовали свой алфавит из греческой колонии на юге Апеннинского полуострова, например из Кумеи, где пользовались халкидским алфавитом, имеющим много аналогий с этрусским. Ни одну из этих гипотез невозможно опровергнуть, и очень нелегко сделать выбор в пользу того или другого варианта.

Методы интерпретации текстов

Теперь мы подходим к сложной и все еще нерешенной проблеме смысла этрусских надписей, которые может с легкостью прочесть даже студент после нескольких месяцев обучения и практики. Нам катастрофически не хватает каких-либо двуязычных текстов, наличие таких текстов стало бы колоссальной подмогой для исследований, даже если бы не позволило прийти к однозначным выводам. Однако этрусский Розеттский камень еще не найден, и нам остается лишь подвести итог попыткам исследователей, упорство которых отнюдь не всегда вознаграждалось судьбой.

С конца XIX в. эта проблема нам известна с методологической точки зрения. Можно попытаться выяснить скрытый смысл этрусских текстов двумя способами: либо так называемым этимологическим и дедуктивным методом, когда этрусский язык сопоставляется с каким-либо уже известным языком, считающимся родственным этрусскому, либо так называемым комбинаторным, или индуктивным, методом; последний метод не требует внешних сопоставлений и ограничивается исследованием этрусского языка посредством него самого, скажем, путем сравнения аналогичных терминов и формулировок, использующихся в различных текстах, предпринимаются попытки выяснить значение рассматриваемых слов и фраз. Мы должны признать, что этимологический метод вплоть до настоящего времени не принес почти никаких результатов. Все попытки найти какое-либо сходство между этрусским языком и любыми другими идиомами оказались бесплодными. Потребуется большая глава только для того, чтобы перечислить все ключи к этрусскому языку, предлагавшиеся любителями и специалистами. Предпринимались попытки расшифровать этрусский язык путем его сравнения с греческим, латынью, санскритом, ивритом, албанским, баскским, венгерским и анатолийским языками, если говорить только о наиболее известных вариантах. Мы должны покориться очевидному. Насколько мы можем судить в настоящее время, этрусский язык не входит ни в одну из известных языковых семей и у него не обнаруживается даже отдаленных родственников, не говоря уже о близком родстве. Это не означает, что этимологический метод совершенно бесполезен – надо лишь применять его осторожно и в очень ограниченной сфере. Поскольку по-этрусски говорили в центре полуострова, этот язык не был совсем оторван от окружающих наречий. Между этрусским, латинским и умбрийским языками происходили обмены и заимствования вследствие контактов между различными цивилизациями не только полезные, но и неизбежные. Анализ таких заимствований иногда позволяет нам объяснить один набор терминов через другой.

Судя по непрерывным неудачам дедуктивного метода, похоже, этрусский язык не принадлежит к великой семье индоевропейских языков. Наличие в этрусском некоторых слов индоевропейского происхождения, таких, как «nefts» – «nepos» (внук), «sac» – «sacni», напоминающее латинское «sanctus» (святой) и умбрийское «saahta», и «tur» (давать), похожего на греческое «doron», не представляет загадки, так как это фактически заимствования, попавшие в этрусский из географически соседних языков. Можно привести еще несколько примеров, единственно, чтобы доказать слабое проникновение индоевропейских элементов в этрусский словарь в течение столетий. На самом деле было бы странно, если бы этого не происходило. Но ни в строении этрусского предложения, ни в системе глаголов в целом нет ничего индоевропейского. Например, невозможно отличить действительный и страдательный залоги. Что касается спряжений, то они не соответствуют стройной системе индоевропейских спряжений.

Помимо греко-латинских глосс, мы можем понять весьма большое число этрусских слов. Почему так происходит, если, как мы уже выяснили, этимологический метод почти полностью провалился? Эти конкретные результаты были получены путем анализа и сравнения коротких эпиграфических надписей. В то же время можно сделать ряд выводов, обращая внимание, на каких предметах сделаны надписи. Так, благодаря надгробным надписям, обнаруженным в одной и той же гробнице, путем сравнительного анализа мы выяснили смысл основных слов, обозначающих родство, – «clan» (сын), «sech» (дочь), «nefts» (внук), «ati» (мать); но слово, обозначающее отца, до сих пор неизвестно. Те же надписи позволяют с легкостью выяснить смысл постоянно повторяющегося слова «lupuce» – «он мертв». Из фраз, сообщающих возраст покойного, мы узнаем значение слова «avils» (лет). Так постепенно мы выяснили смысл очень ограниченного, но базового словаря, позволяющего нам совершенно точно понять такие короткие эпитафии, как «Partunus Vel Velthurus Satlnal-c Ramthas clan avils lupu XXIIX», что означает «Вел Партуну, сын Велтура и Рамты Сатлнии, умер в возрасте 28 лет» (Corpus inscriptionum etruscarum, 5425).

Трудности появляются, когда надгробные надписи становятся длиннее и содержат сведения о жизни и успехах покойного или когда конкретные надписи посвящены какому-либо предмету или памятнику. Значение большинства используемых слов нам неизвестно, и комбинаторный метод, даже используемый с максимальной тщательностью и осторожностью, не позволяет проникнуть в истинный смысл используемых терминов и выражаемых идей.

Однако благодаря остроумному открытию появилась возможность применить еще один вспомогательный метод, известный как двуязычный, или метод параллельного текста. Становится ясно, что в различные периоды происходило взаимное влияние между народами, населявшими Апеннинский полуостров: этрусками, латинцами, оско-умбрийцами и греками. Это приводит нас к концепции об относительном единстве и культурной общности древней Италии. Так, по-прежнему неясные ритуальные формулы или молитвы, обнаруженные в этрусских текстах, можно сравнить с латинскими и умбрийскими ритуалами, между ними наверняка имеются глубинные и формальные аналогии. Этот метод уже применялся, не без успеха, для истолкования длинных текстов на капуанской черепице и загребской мумии. Сличение ритуальных правил, описывающихся в последнем тексте, коротких римских молитв, которые сообщает нам Катон в своем сочинении «О сельском хозяйстве», и стихотворных молитв на умбрийских табличках из Губбио, позволяет нам объяснить, хотя бы в общих словах, некоторые отрывки и формулы этрусского ритуала.

Естественно, применение этого двуязычного метода также требует величайшей осмотрительности. Здесь, как и во всей сфере этрусской лингвистики, исследования следует проводить с величайшей возможной осторожностью и неизменно бдительным критическим отношением. Тем не менее, первые результаты, полученные новым сравнительным методом и благодаря созданию в некоторой степени искусственных двуязычных текстов, весьма обнадеживают. Поскольку новый метод разработан недавно, можно ожидать многого от его дальнейшего применения.

Полученные результаты

Этрусская лингвистика в последнее время активно развивается, и поэтому нелегко точно сказать, какие результаты могут считаться определенными, а какие подлежат пересмотру. Поэтому ограничимся общим обзором.

Безусловно, лучше всего мы знакомы с этрусской фонетикой. Этрусская транскрипция хорошо известных имен из греческой мифологии – имен героев и богов – позволяет нам до конца разобраться в основных фонетических тенденциях этрусского языка. В раннюю эпоху вокализация была более развита, чем в более поздние периоды, и поэтому часто встречаются вариации в произношении гласных. Так, одно и то же женское имя встречается в форме «Ramatha», «Rametha», «Ramutha» и «Ramtha». Мы отмечаем случаи гармонии гласных, например, греческой Klytaimestra соответствует форма «Cluthumustha». В целом глухие согласные имеют тенденцию превращаться в придыхательные звуки, а те – во фрикативные. С переходит в сh, t – в th, ρ – в ph и f В начале слова придыхательный или фрикативный звук нередко превращается в простое придыхательное h. Характерно отсутствие звонких согласных b, d, g, которые были неизвестны в этрусском языке, по крайней мере в исторические времена. Ударение строго фиксировано на первом слоге слова, что нередко приводит к синкопе гласных в безударном слоге. Это особенно часто происходит в поздний период, и в результате возникают сложные скопления согласных. Греческому «Alexandras» на этрусских зеркалах соответствуют формы «Alechsantre», «Elchantre».

В области морфологии наши знания также существенны. Благодаря работам таких исследователей, как Тромбетти и его ученики, нам известно немало важных фактов. Судя по всему, структура этрусского языка сильно отличалась от структуры индоевропейских языков. Суффиксы, используемые при словообразовании, взаимозаменяемы, а некоторые грамматические категории выражены слабо. Любопытный факт – суперпозиция различных суффиксов для выражения конкретной грамматической функции. Так, чрезвычайно распространенное имя Larth имеет два родительных падежа Larthal и Larthals – последняя форма представляет собой склонение уже измененной словоформы. Реальные типы склонения реконструировать непросто, но мы можем выделить две группы по форме родительного падежа, которая оканчивается либо на s, либо на l. Можно определить некоторые личные местоимения (так, mi и mini – формы первого лица), указательные местоимения и некоторые частицы. Досадно, что загадка первых шести числительных, вырезанных на двух игральных костях, хранящихся в Кабинете медалей, до сих пор не решена, хотя есть надежда, что современным исследователям это вскоре удастся. Серьезную проблему по-прежнему представляют этрусские глаголы. Многие формы, образованные от глагольных корней, имеют именную категорию. Единственная четко выявленная форма – третье лицо единственного числа совершенного вида на -се: «mulvenice» означает «посвятил», «turce» – «дал».

В семантическом плане мы только что говорили о расшифровке различными методами некоторого количества этрусских слов. В целом уже четко определено значение около ста корней. Они позволяют нам более или менее определенно интерпретировать очень короткие надгробные надписи, в которых повторяются одинаковые формулировки. Как только в панегириках мертвым или в более длинных надписях появляются слова, более сложные по смыслу, – слова, отсутствующие в коротких эпитафиях, – буквальный перевод становится невозможен. Мы часто можем понять, к какой семантической сфере принадлежит то или иное слово, но не способны дать его точный перевод. До сих пор продолжается дискуссия относительно трех слов, которые, несомненно, обозначают три высшие должности в этрусских городах: «zilath» или «zilch», «purthne» и «marunuch»; но, несмотря на усилия лучших ученых, их точное значение по-прежнему неясно.

В последние несколько лет исследования больших ритуальных текстов на черепице из Санта-Мария-ди-Капуя и на загребской мумии шли особенно интенсивно. Выводы ученых не подлежат сомнению: эти тексты определяют порядок необходимых жертвоприношений, и соответствующие ритуалы перечислены чрезвычайно подробно, что весьма напоминает умбрийские ритуалы, зафиксированные на таблицах из Губбио. Загребский текст определяет необходимую последовательность церемоний, очевидно, являясь религиозным календарем, в котором перечислены месяцы и дни религиозных праздников. Ритуал из Капуи носит погребальный характер и дает нам представление о знаменитых книгах Ахерона, где содержалось этрусское учение о смерти и загробной жизни. Была непонятна пунктуация этрусских текстов, казавшаяся чрезвычайно запутанной. Ее уверенная интерпретация была сделана совсем недавно, дав возможность более углубленного изучения таких текстов и несколько упростив их понимание. Именно так случилось с текстом на капуанской черепице, который, вдобавок сильно поврежденный, до решения проблемы с пунктуацией практически не поддавался расшифровке. Точки следуют за согласными на конце слога, а также обозначают звонкие согласные в начале слов. Эта странная система не встречается в самых древних надписях и известна нам лишь с середины VI в. Откуда она взялась, до сих пор непонятно. Мы слишком далеко отклонились бы от темы, если бы попытались воспроизвести здесь различные интересные гипотезы на этот счет. Так или иначе, теперь система понятна, что стало еще одним шагом на пути к решению этрусских загадок.

Ближайшие перспективы

Все вышесказанное иллюстрирует нынешнее состояние исследований этрусского языка. Научные методы, безусловно, совершенствовались и обогащались; исследователи больше не блуждают в потемках. В то же время во всех областях этрускологии налицо медленный, но несомненный прогресс. Появилась возможность составить грамматику этрусского языка, и она составлена. Разумеется, в ней еще много неясного, но нам стало известно и большое количество четких правил. Больше всего проблем вызывает перевод текстов. Наш словарь очень невелик, и это серьезно затрудняет попытки интерпретировать тексты, имеющиеся в нашем распоряжении.

Что можно ожидать от будущего? Трудно ответить на такой вопрос, поскольку ответ зависит от непредсказуемого фактора – количества и смысла надписей, которые станут известны благодаря случайным находкам или организованным раскопкам. Если материал, находящийся в распоряжении исследователей, не обогатится, прогресс в этрусской лингвистике наверняка окажется очень медленным, и для каждого нового достижения потребуются колоссальные усилия. Крайне маловероятно, что предпринимавшися недавно сопоставления с любыми другими известными языками объяснят природу происхождения этрусского языка. Лишь перечисленные выше методы приведут к успеху, хотя продвижение вперед будет постоянно сопровождаться затруднениями и препятствиями.

Однако нет оснований не верить, что ситуация не переменится благодаря открытиям – либо на Востоке, либо в Этрурии – неожиданных документов, которые позволят разобраться в загадке этрусского языка либо в отдельных ее аспектах. В распоряжении археологии также появились более точные методы. Итогом новых исследований могут стать сюрпризы на Анатолийском плато, которое все еще малоизучено. Или же из этрусской земли, которую археологи продолжают перекапывать с рвением, вдохновляемым непрерывно множащимися открытиями: вдруг будет найден документ, который даст ключ к разгадке, – действительно пространный текст, а то и двуязычный на этрусском и каком-либо уже известном языке, например латыни или греческом. Подобные двуязычные документы наверняка существовали; может, их клеили на стенах домов этрусских городов, где после покорения Римом в течение столетий сосуществовали тосканцы и римляне, ведя один и тот же образ жизни и подчиняясь одним законам. До недавнего времени раскопки ограничивались гробницами, кладбищами, где исследователь мог быть уверен, что в случае открытия ему попадутся великолепно сохранившиеся предметы большой художественной ценности. На каменистых плато, где стояли тосканские города, открытия менее эффектны: кирка извлекает на свет лишь руины культовых и гражданских построек. Но история и лингвистика могут многого ожидать от таких исследований. В древней земле Тарквинии недавно были обнаружены поразительные панегирики, написанные на латыни, но повествующие о жизни и достижениях этрусских граждан отдаленных эпох: наследники этих людей пожелали воздать своим предкам почести в торжественных похвальных надписях. Эти тексты, относительно короткие и сильно испорченные, все же дают нам важные сведения о социальных институтах в этрусских городах. Несложно представить, каким подарком для лингвиста окажутся аналогичные тексты, написанные на двух языках. Итогом станет решение многовековой загадки.

Часть третья

История этрусского народа

Глава 4

Возникновение народа и его экспансия

Народ с его историей становится вполне понятен нам лишь тогда, когда мы познакомимся с регионом, где он зародился и развивался, и получим ясное представление о состоянии его культуры в момент начала экспансии (рис. 8, 11, 16). Каковы же важнейшие особенности Тускии и каким было ее доэтрусское прошлое? Только подробный ответ на два эти вопроса позволит нам верно поместить возникновение новой цивилизации в пространстве и во времени.

В зените своего могущества этруски властвовали в Италии от Паданской равнины до Кампании. Но даже тогда Туския оставалась важнейшим центром, сердцем их империи. Эта лесистая область, богатая многоцветьем красок, протянулась с севера на юг между Арно и Тибром и ограничена на востоке частично руслом Тибра, а частично – изломанной линией Апеннин (рис. 8). На большом протяжении она выходит к Тирренскому морю. Одна из важнейших географических особенностей всего Апеннинского полуострова – необычайное разнообразие его природных условий. Запутанная цепь Апеннин делит территорию полуострова на четко выраженные области, отделяет восточное побережье от западного, ограничивает и изолирует друг от друга плодородные равнины страны – Паданскую, равнины Лация и Кампании. В Тускии эта особенность выразилась наиболее ярко. В нее вторгаются боковые отроги Апеннин, в результате чего вся область представляет собой скопление холмов, долин и гор, оставляющих место для небольших ровных участков лишь вдоль рек, озер и у побережья. В обоих случаях одинаковые причины привели к одинаковым следствиям. Различные провинции полуострова с его самодостаточными регионами всегда обладали четко выраженными местными особенностями. Объединение страны в современную эпоху произошло достаточно поздно. Неоднородность самой Тускии таким образом объясняет, почему разные этрусские города сохраняли подлинную автономию, всего лишь образовав федерацию, которую скрепляли достаточно слабые связи.

В Италии нет крупных рек; такого названия достойна лишь По на севере страны. Однако в Тоскане есть весьма значительные реки – Арно, ее приток Кьяни и прежде всего Тибр. Но эти реки судоходны лишь на части своей длины и ограничивают этрусскую территорию, не заходя на нее сколько-нибудь глубоко. Некоторые реки пересекают страну наискось, впадая в Тирренское море. Но это лишь ручьи, протекающие через различные зоны и не объединяющие их. Единственное подлинно объединяющее звено – побережье – протянулось на 200 миль, и его многочисленные бухты пригодны для использования в качестве портов, откуда отправлялись экспедиции в ближние и дальние страны. Этруски воспользовались бухтами, совершенствуя свои мореходные навыки, и приобрели в глазах Древнего мира вполне оправданную репутацию смелых моряков и опасных пиратов.

Рис. 8. Важнейшие этрусские поселения в Тоскане и Лации.

Подобный гористый регион не годится для сельского хозяйства. Однако здесь можно разводить крупный рогатый скот и другую живность. Леса, в древности еще более густые, чем сегодня, обеспечивали охотников обильной добычей, а море и озера – большие и многочисленные по всей стране – регулярно и щедро вознаграждали рыбаков за их усилия. Охота и рыбалка были любимыми развлечениями богатых этрусков; более того, они считали, что в загробном мире их ждут те же удовольствия, столь высоко ценимые ими на Земле. Мы находим в их гробницах орудия и приспособления, которыми пользовались на суше и на море, а на некоторых фресках изображены подвиги покойных.

Но главное богатство Тосканы – это, конечно, ее колоссальные минеральные ресурсы, которые в доисторические времена, несомненно, влекли к себе мореплавателей, искавших места для поселения. Этруски интенсивно разрабатывали месторождения в течение всей своей истории. От севера страны до окрестностей Сиены в холмах, известных сегодня как Коллине-Металлифере (Рудоносные холмы), в больших количествах содержатся железные, медные, цинковые и оловянные руды. Добыча и обработка этих металлов были основой богатства и силы этрусской нации. Остров Эльба, расположенный очень близко к побережью и долгое время входивший в состав Этрурии, обладает такими же сокровищами и являлся местом точно такой же деятельности.

В каком состоянии культуры и общего развития находилась Тоскана между 2000-м и 1000 гг. до н. э., когда здесь появились этруски? Сохранились свидетельства, что здесь, как и по всей Италии, существовала цивилизация бронзового века. Около 1000 г. до н. э. по полуострову пронеслась новая волна захватчиков. Они принесли с собой технологию обработки железа, с помощью которого коренное население было обращено в рабство. В течение этого первого железного века важнейшие обитаемые центры находились либо к северу от Апеннин на Паданской равнине, либо в обширном районе по соседству с Лацием – в нынешних Тоскане и Умбрии. Там возникла чрезвычайно активная цивилизация, которую принято называть вилланованской, по названию Виллановы, деревушки под Болоньей, где в ходе раскопок были обнаружены первые следы ее существования.

Этой вилланованской цивилизации присущи некоторые весьма характерные черты (рис. 4, 9, 10). До нас дошло очень мало остатков вилланованских деревень и сооружений. Исследуя гробницы, можно найти множество следов этой цивилизации. В основном, по крайней мере до 750 г. до н. э., вилланованцы кремировали покойников и пепел помещали в урны обычно биконической формы, которая появляется еще до 1000 г. до н. э. в керамике бронзового века, а теперь становится общепринятой и широко распространенной. Урны эти довольно грубые и представляют собой то, что итальянцы называют impasto – керамика из нечистой, плохо обожженной глины (фото 30). Урны имеют одну либо две ручки, и те, что находятся в гробницах, закрыты небольшой крышкой, перевернутой нижней частью вверх. Иногда эту крышку заменяет шлем с большим гребнем из листовой бронзы. Смысл этого ритуала очевиден. Чашка или шлем схематично и грубо представляют голову покойного. Таким было скромное начало погребальной скульптуры, которая, как мы увидим, получила широкое распространение на этрусских кладбищах. Однако в Лации, особенно в районе Альбано, пепел покойных помещали не в биконические урны, а в урны, имевшие форму пастушеской хижины (рис. 9). Они так и называются – урны-хижины. Много подобных предметов найдено и в Риме, в частности, на огромном кладбище, которое в начале XX в. раскопал на Форуме итальянский археолог Бони.

Урны-хижины, очевидно, делались по образцу настоящих жилищ. Эти скромные предметы дают нам представление о хижинах, в которых жили первые обитатели римской земли на вершинах семи холмов – этим латинским или сабинским пастухам. Эти первые подданные Ромула и Рема, должно быть, вели простую жизнь первобытных пастухов. Археологи, открывшие остатки вилланованских поселений, дали нам возможность более ясно представить себе ранние этапы существования Рима. Нет ничего более поучительного, чем подобная проверка легенды историей.

Рис. 9. Терракотовая урна-хижина из Альбанских холмов с резным геометрическим узором.

Биконические урны, или урны-хижины, помещали в ямы, выбитые в скале или иногда выкопанные в земле. В эти погребальные сосуды – или рядом с ними – клали подношения. Мужчинам – их оружие: копья из бронзы или с железными наконечниками, бронзовые шлемы, железные кинжалы и мечи. Женщинам – фибулы: бронзовые застежки и булавки, которыми скреплялась их одежда (рис. 4). Эти фибулы крайне важны для нас, поскольку их форма меняется со временем, и, сравнивая их, мы можем провести датировку всего найденного материала. В женских могилах также содержались самые различные предметы – бляшки и украшения из янтаря и бронзы, гребни, иглы, веретена и все прочее, чем покойная пользовалась в повседневной жизни. Уже в этот первобытный период в погребальном культе видны следы заботы жителей древней Италии – они стремились обеспечить покойных всем, чем те пользовались при жизни, ведь все это снова понадобится им после смерти. Для древних людей смерть отнюдь не была концом всего; умершие продолжали жить в своих гробницах, занимались тем же, чем и в земной жизни. Поэтому они крайне нуждались в подношениях и жертвах. В древности пренебрежение тщательным ритуалом ухода за мертвыми всегда считалось непростительным преступлением.

Долгое время керамические и бронзовые вилланованские предметы украшали незатейливым геометрическим узором, состоявшим из прямых или ломаных линий, зигзагов, треугольников и свастик. Со временем эти декоративные элементы, выгравированные или рисованные, становятся более сложными и пышными. В середине VIII в. до н. э. мы наблюдаем перемены в обычаях и ритуалах. Покойных отныне не всегда сжигают; возникает и получает распространение обряд предания земле. Помимо гробницы-колодца, мы находим гробницу-канаву с четырьмя углами, отмеченными камнями или гравием. Увеличивается количество бронзовых предметов. Вазы из листовой бронзы, сохраняя древнюю биконическую форму, становятся изящными, а гравировки на них – оригинальными. Плоские бронзовые фляжки, тупо– или остроконечные шлемы и круглые бронзовые щиты (рис. 10) своей формой напоминают предметы, распространенные у эгейской цивилизации Восточного Средиземноморья. Как декоративный элемент появляется очень схематично изображенная человеческая фигура. Во всем этом чувствуется иностранное влияние. Начиная с 750 г. до н. э. греческие мореплаватели начали селиться на южных побережьях Италии и Сицилии. Они не могли не контактировать с жителями тусских городов.

Рис. 10. Бронзовый щит с двумя вырезами, вероятно предназначавшийся для танцев. Найден в 1955 г. под Больсеной. 700 г. до н. э. Ширина – 28,8 см.

К концу столетия изменения в форме предметов и архитектуре гробниц становятся более заметными. На севере Этрурии – в Ветулонии и Популонии – появляются монументальные мавзолеи, резко отличающиеся от скромных гробниц предшествующего периода. Это огромные курганы из земли и камней с гробницей внутри в форме настоящей камеры со сводом или куполом, образованными положенными плашмя, перекрывающими друг друга каменными блоками. Такие ложные своды и куполы – пока что лишь предшественники классических форм этрусской и римской архитектуры. Памятники такого типа непосредственно связаны со строениями, которые возводились в Малой Азии и Эгейском бассейне между 2000-м и 1000 гг. до н. э. Они даже смутно напоминают знаменитые микенские гробницы. Момент, когда они появляются в Тускии, совпадает с началом цивилизации нового типа, имеющей очевидные восточные признаки. Обычно ее называют ориентальной. С этого времени уже можно говорить об этрусской истории, как таковой. Принимаем ли мы или нет традиционную идею о миграции мореплавателей из Восточного Средиземноморья во всей ее полноте, но то, что возникает на итальянской почве, несет на себе отпечаток Востока.

Зарождение этрусского могущества. Этруски и море

С самого начала своего существования этрусский народ предстает в глазах Древнего мира богатой и могущественной нацией, и то же впечатление складывается у нас сегодня, когда мы видим великолепные предметы, почтительно уложенные рядом с мертвыми в гробницах VII и VI вв. до н. э. Фибулы, ожерелья, браслеты и архаические серьги этого периода свидетельствуют о высоком мастерстве ювелиров.

Все эти восхитительные украшения – осязаемые следы той роскоши, которую Этрурия знала с самого начала своей истории. Этот период совпадает с великим периодом греческой колонизации на Западе. В сценах, украшающих кубки и позолоченные серебряные сосуды, чувствуется восточное влияние – сперва финикийское и киприотское, а с конца VII в. в основном греческое (фото 69, 70). Темы, позаимствованные из египетского, месопотамского и сирийского репертуара, перемешиваются причудливым образом. Как и во всем искусстве Средиземноморья этого периода, важное место занимают фантастические звери – химеры, сфинксы и крылатые кони (фото 36). Среди этих предметов местного производства нередко встречаются многочисленные вещи, привезенные из-за границы – с Сардинии, из Египта или Сирии.

Колоссальные сокровища этих гробниц, которые называли «золотые гробницы», демонстрируют, что Этрурия с поразительной быстротой поднималась к вершинам процветания. В то время, должно быть, уже разрабатывались железные и медные рудники вокруг Популонии. Доходы от них позволяли стране в больших количествах ввозить золото, серебро и слоновую кость, необходимую для работы ремесленникам и художникам.

Для охраны этой торговли этруски нуждались в морской мощи, достаточной, чтобы отразить любую угрозу. И они действительно достигли господства на всех западных морях (рис. 11). Именно в этот момент предприимчивые народы восточного мира – финикийцы и греки – во множестве устремлялись в далекие и еще дикие страны Запада в поисках земель под торговые фактории, рынков и богатства. Их манили к себе рудники Испании, Сардинии и Италии. Именно тогда зарождались могущественные государства в Африке, Испании, на побережье Сицилии и Италии. Греки и финикийцы основали сильные опорные пункты, которым было суждено славное и яркое будущее. На этой огромной арене началась ожесточенная борьба за сырье – борьба, которая предвещала конфликты современных великих империй. На протяжении столетий греки и финикийцы соперничали друг с другом, а за этим противостоянием последовал решительный поединок за мировое господство между Римом и Карфагеном.

Именно в этом бурном мире первопроходцев и авантюристов взошли ростки великой славы этрусков. Мы не знаем многих подробностей, которые пролили бы больше света на этот далекий период. Однако ни письменные источники, ни данные археологии не оставляют сомнений в этрусской морской мощи. С ней столкнулись моряки Греции и Карфагена. Греческие тексты изобилуют упоминаниями о сильном этрусском флоте. Он обычно описывается – возможно, вследствие естественной неприязни к старым врагам – как грозная пиратская армада. В гомеровском гимне Дионису упоминается смелое похищение этого бога тирренскими пиратами, которых его волшебство превратило в дельфинов. Плутарх рассказывает о похищении этрусками женщин из аттического Браврона. Этруски осмелились украсть статую Геры с Самоса. А их смелых набегов на греческие колонии в Италии и на Сицилии не счесть.

Но мы должны принять во внимание неприязнь греков к своим соперникам, если хотим верно оценить морскую политику молодой Этрурии. Этруски первые обратили внимание на остров Эльба, крупный центр добычи железной руды, и быстро захватили его. На крупных островах Корсика и Сардиния имелись многочисленные безопасные гавани для кораблей, направлявшихся к далеким землям. Сардиния была родиной древней цивилизации, знаменитой своими циклопическими постройками – нурагами – и странными маленькими и тонкими бронзовыми статуэтками, имеющими неожиданно современный вид. Коммерческие связи между этрусками и сардинцами зародились очень рано, о чем свидетельствуют предметы сардинского производства, найденные на кладбищах Ветулонии. У обоих народов имелись искусные мастера бронзовых дел, и у обоих металлургия развивалась параллельно. Что касается Корсики, то за нее со временем разгорелась ожесточенная борьба между этрусками и греками.

Рис. 11. Италия в эпоху расцвета этрусского могущества.

Этрусские моряки и купцы торговали и разбойничали в регионах, где и по сей день сохраняются следы их пребывания, – на берегах Прованса и Испании, от Марселя до Каталонии, на африканском побережье и на берегах Греции. Эта стремительная морская экспансия привела к тому, что этруски безраздельно господствовали в Тирренском море, что дало грекам повод говорить об этрусской талассократии. За этим достижением, очевидно, стояли великие прибрежные города: Керы, Тарквинии, Вульчи, а также более северные Ветулония и Популония.

Однако тусский флот встретился с двумя могущественными соперниками. Все больше греков селились на берегах Кампании и Сицилии, их привела сюда массовая колонизация, впоследствии сильно повлиявшая на будущее Запада. Карфагенские финикийцы, в свою очередь, распространяли сферу своего влияния на Западную Сицилию и на более близкие к Тускии западный и южный берега Сардинии, где они основали такие города, как Кальяри, Сульчи и Нору. Эти три великие морские силы Западного Средиземноморья обладали слишком большими амбициями, чтобы их экспансия могла продолжаться без столкновений. В VI в. определилось, кто будет врагами, кто – союзниками.

Именно тогда греческие колонисты с берегов Малой Азии, избегая перенаселенных областей Сицилии и Южной Италии, обратили свое внимание на восточное побережье Испании и Прованс, где основали Антиб, Ниццу и прежде всего Марсель. Этруски отныне чувствовали греческую угрозу и на севере и на юге, им совсем не нравилась такая ситуация, особенно когда в середине VI в. греки, имея в тылу новые владения на лигурийском побережье, основали Аланию на восточном берегу Корсики и, может быть, также Ольбию на севере Сардинии. Это событие совпадает с появлением в этих местах беженцев из Фокеи, спасавшихся от персидского господства в Малой Азии.

Рис. 12. Бронзовые фигурки, украшавшие канделябры: воин и дискобол.

Этрурия решила бросить вызов опасному врагу. Она смирилась с карфагенским проникновением на Сардинию как со свершившимся фактом, хотя, конечно, ей не могло это нравиться, и заключила с Карфагеном союзный договор, который впоследствии несколько раз возобновлялся. Статьи договора имели большое значение; они касались торговли, взаимного признания завоеваний и военного союза. Корсика оставалась в этрусской сфере влияния; Сардиния – в сфере влияния Карфагена. Об этом грозном союзе против эллинов упоминает Аристотель в своей «Политике». Скоро дошло дело и до войны. Около 540 г. до н. э. греческие корабли сразились с союзными карфагенскими и этрусскими флотами. Согласно рассказу Геродота, греки вынудили врагов отступить. Но в реальности они, скорее всего, потерпели поражение, так как впоследствии были вынуждены оставить Корсику, и эту территорию быстро оккупировали этруски, основавшие здесь город, названный ими Победа. Таким образом, этрусский флот остался хозяином в северной части Тирренского моря. Но реальным победителем в войне, конечно, был Карфаген. Он сумел защитить свои линии коммуникации, по которым в страну доставлялось серебро из Испании и олово из Великобритании. Кроме того, в руках Карфагена оставался жизненно важный Гибралтарский пролив. Вскоре карфагеняне стали рассматривать воды между Сардинией, Африкой и Испанией как свою собственность. Пока между Карфагеном и Грецией продолжалась ожесточенная схватка за обладание Сицилией, Этрурия лишилась возможности расширять свои морские пути, а в отведенной ей ограниченной зоне было затруднительно сохранять свой статус в условиях возобновившихся нападений греческого флота. В V в. этрусская талассократия рухнула, серьезной угрозе подверглись и континентальные владения Этрурии. Итак, VII и VI вв. до н. э. стали периодом недолгой гегемонии Этрурии над Апеннинским полуостровом.

Глава 5

Гегемония Этрурии на континенте. Упадок и римское завоевание

В отличие от италийских греков, которые ограничили свои владения на материке прибрежными городами и окружающими их территориями, этруски проникли в глубь Италии. Туския более не удовлетворяла их амбиций. Поэтому в течение VI в. до н. э. они заняли на севере значительную часть Паданской долины, а на юге – Лаций и богатые равнины Кампании. Эти пираты западных морей основали обширную империю на суше и готовы уже были объединить всю Италию. В римские времена люди помнили этот период этрусской гегемонии, и Ливий вспоминает славные страницы этрусской истории.

Этрусское проникновение могло бы идти на восток – за Абруцци, к берегам Ионического моря (фото 37). Но восточнее Тибра труднопреодолимое препятствие представлял собой один италийский народ – умбрийцы, надежно укрепившиеся в регионе, который ныне носит их имя; в этом направлении русло Тибра было для этрусков как бы границей. Обширные территории к северу от Апеннин были заняты лишь разобщенными племенами, слишком слабовооруженными, чтобы помешать появлению регулярной армии в долине По. Этрусские торговцы наверняка уже провели разведку этой плодородной долины, за пределами которой они могли торговать с альпийскими народностями и установить контакт с племенами Германии и Галлии. Зная о ситуации от купцов, этруски во второй половине VI в. до н. э. преодолели цепь Тоскано-Эмилианских Апеннин и начали методично завоевывать страну. Сперва они захватили Болонью, которую называли Фелсина, и вскоре она превратилась в большой этрусский город, став центром новой северной империи. Ее значение возросло, когда этруски, дойдя до Адриатики, основали там торговые фактории. После захвата Равенны и Римини на одном из рукавов По при впадении в море была основана Спина. Богатство ее кладбищ свидетельствует о процветании этого города в V в. до н. э. Торговые пути к берегам Адриатики и Греции пролегали через эту новую колонию. В долине По наверняка насчитывалось около десятка крупных этрусских городов, которые образовали федерацию наподобие федерации этрусских столичных городов. Благодаря своему местоположению и богатству они успешно развивали отношения между Тускней и еще дикими странами севера. К северу от Альп, особенно в Бургундии и Швейцарии, были найдены бесчисленные этрусские бронзовые и золотые предметы того периода и более поздние.

Таким образом, этрусские купцы стали посредниками, доставляя заальпийским племенам кельтов заказанные в городах Греции или Великой Греции произведения греческого искусства, несомненно в обмен на содействие при транспортировке олова. Судя по всему, эллинское проникновение в кельтский мир, кроме прямого пути через Марсель и вверх по Роне, шло также по обходным маршрутам через альпийские перевалы, при этом этруски играли роль связующего звена. Возможно, использовался и путь по Дунаю. Во всяком случае, греко-этрусское влияние на кельтскую цивилизацию в конце Гальштатского периода и начале периода Ла-Тен было вполне заметным. В кладе, недавно обнаруженном в княжеской могиле в Ви, под Дижоном, были предметы самого разного происхождения – греческие, этрусские и кельтские. Греческие предметы, в частности, огромный бронзовый кратер (чаша для вина), очевидно, сделанный в каком-то из городов Великой Греции, попал в Бургундию по торговому пути, проложенному этрусскими купцами.

Территориальные амбиции этрусков не ограничивались севером полуострова. Они отправились и на равнины Лация и Кампании; эти земли к югу от Тускии находились под их властью с конца VII в. до н. э. и в течение следующего столетия. Таким образом этруски повлияли на историю Рима и судьбу всего Запада.

Рис. 13. Чаша буккеро. Ок. 600 г. до н. э. Из Черветери. Музей виллы Джулия, Рим.

Латинские народы входили в конфедерацию, созданную в первую очередь по религиозному признаку. Рим, все еще небольшой городок, не обладавший серьезным политическим или военным значением, был одним из членов этой лиги. Могущественная Этрурия без труда удерживала в своем подчинении все латинские племена, и ее воины обосновались в своем Риме, который занимал чрезвычайно важное положение. Рим, построенный на невысоких, но крутых холмах рядом с Тибром, примерно в десяти милях от его устья, представлял собой хорошо защищенную крепость. Этруски старались во что бы то ни стало удержать за собой этот важный оборонительный пункт.

Сохранилось немало свидетельств о пребывании этрусков в Риме; считается, что с 616-го по 510 г. до н. э. Римом правила тусская династия Тарквиниев. Археологические раскопки подтверждают точность этих преданий. Древние авторы рассказывают следующее. В правление римского царя Анка Марция в Риме поселился Лукумон, богатый житель этрусского города Тарквинии. Женой Лукумона была знатная этрусская дама Танаквиль. Прибытие этой четы в Рим сопровождалось важным знамением. Когда Лукумон был на Яникульском холме, слетевший с неба орел сорвал с него шляпу. Затем он стал кружить над колесницей новоприбывших, издавая пронзительные крики, после чего вернул шляпу на голову ее потрясенного владельца. Танаквиль с радостью восприняла этот божественный знак, не сомневаясь, что боги готовят ее мужу какое-то высокое предназначение. Лукумон поселился в Риме и взял имя Луций Тарквиний Приск – Тарквиний Древний. Благодаря своим деловым качествам и непревзойденному ораторскому искусству после смерти Анка Марция он был избран царем.

В этой поразительной легенде мы находим характерные черты, присущие этрусским прорицаниям. Рассмотрим более подробно реакцию Танаквиль, которая, согласно Ливию, преуспела в чтении божественных знамений. По ее мнению, все свидетельства позволяли Лукумону надеяться на исполнение самых смелых надежд: то, что птицей, выступившей в роли небесного вестника, был именно орел; область неба, из которой он спустился; личность того бога, чьим посланцем он был, – Юпитера, царя богов, поскольку орел – царь птиц; и, наконец, голова – наиболее благородная часть человеческого тела. Следует отметить значение, которое придавалось – в соответствии с этрусским методом интерпретации знамений – направлению, откуда был подан знак, и взаимосвязям между чисто материальными факторами и моральным смыслом, которыми они наделялись. Огонь, который в детстве окружил голову Сервия Туллия, предвещал его восхождение на трон после смерти Тарквиния Древнего, и точно то же предсказывала находка прекрасно сохранившейся человеческой головы во время строительства этрусскими тиранами храма Юпитера Капитолийского – она свидетельствовала о величии и человека, и святилища. Шесть веков спустя аналогичное чудо возвестило о будущем величии Октавия, которому суждено было стать императором. Как рассказывает Светоний, слетевший с небес орел вырвал хлеб у него из руки, а затем отдал.

Рис. 14. Чаша буккеро с резными украшениями. VII в. до н. э. Музей виллы Джулия, Рим.

Итак, этруски с самого первого момента появления на римской земле принесли с собой представления о знамениях и технику их толкования, зародившиеся у них на родине. В сущности, на семи холмах обосновалась сама этрусская цивилизация. Имя Лукумон, которое Ливий считает именем царя, на самом деле не являлось личным именем. По-этрусски это слово означало «властитель, господин». Каждый город Этрусской федерации имел своего лукумона. Кроме того, наивность повествования чувствуется в рассказе о том, что Лукумон сменил свое имя на Луций Тарквиний Приск, то есть Тарквиний Древний. Прозвище Приск, скорее всего, было приписано ему в более поздние времена, чтобы отличить этого царя от его сына и наследника.

По преданию, Тарквиний Древний был сыном грека из Коринфа по имени Демарат. Мы не можем проверить эту легенду, но она напоминает о греческом влиянии в VI в. на Этрурию, в частности пелопоннесского города Коринфа. Этрусская династия, согласно римскому преданию, состояла всего из трех человек – Тарквиния Древнего и его сына Тарквиния Гордого, а между ними был безродный Сервий Туллий. Но он тоже вел себя как великий тусский монарх. Император Клавдий в речи, произнесенной им в 48 г. и записанной на бронзовой таблице, найденной в Лионе, говорит, что по-этрусски Сервия Туллия звали Мастарна. Однако на фресках из гробницы Франсуа в Вульчи изображены два брата – Авл и Целий Вибенна, сражающиеся вместе с вождем по имени Мастарна против другого воина, который значится как римлянин Гней Тарквиний. Таким образом, этрусская версия легенды показывает нам трех этрусских царей Рима своего рода кондотьерами, чьи войны как бы показывают ту враждебность, которую испытывали друг к другу этрусские города. Возможно, правление Сервия служит признаком временного триумфа в Риме вождей могущественной «лукумонии» Вульчи. На недавно найденной вазе буккеро того периода (рис. 13, 14, 21, 22) написано имя Авла Вибенны, и, соответственно, подтверждается историчность тех героев, о которых говорит предание.

Рис. 15. Бронзовая статуэтка сражающейся Минервы. Начало V в. до н. э. Британский музей, Лондон.

Ливий подчеркивает значение политических и военных мер, предпринятых тосканскими царями, покорение ими латинских городов, обширное строительство, предпринятое в гражданских и религиозных целях. Похоже, некоторые мероприятия он датирует этим периодом ошибочно; но в целом его рассказ подтверждается результатами раскопок, проводившихся в Риме. До этрусков Рим был скорее объединением деревень, чем настоящим городом. Этруски превратили его в город, сопоставимый с царскими столицами южной Этрурии. В этот период вокруг семи холмов была построена внешняя стена из местного туфа, обеспечившая их оборону. Эта стена была очень длинная, ее перестроили после вторжения галлов в 378 г. до н. э. Тарквиний создали эффективную канализационную систему – Большую клоаку, благодаря ей болотистая равнина Форума впервые стала местом проведения народных собраний. Дошедший до наших дней впечатляющий фундамент на Капитолии, в подвале Музея консерваторов, является осязаемыми остатками знаменитого храма, посвященного Тарквиниями Капитолийской Троице в последние годы VI в. до н. э. По этрусскому обычаю храм состоял из трех священных камер – целл, – посвященных Юпитеру, Юноне и Минерве, которым здесь поклонялись под их этрусскими именами. Тройная структура храма сохранялась, несмотря на многочисленные перестройки в римский период. Когда Рим основывал бесчисленные колонии в провинциях своей империи, в центре этих городов всегда строился Капитолийский храм – копия легендарного здания, в которое вложили свои знания и свое искусство зодчие Тарквиниев.

Этрусские цари принесли в Рим все внешние признаки и символы, которые в тосканских городах свидетельствовали в глазах людей о силе и славе лукумонов. Так, Тарквинии носили золотую корону, золотой перстень и скипетр. Их церемониальной одеждой служила тога-пальмата, а царскую процессию возглавляли ликторы, которые несли на плечах внушавшие благоговение фасции – знак неограниченной власти повелителя. Фасции состояли из розог и топорика – церемониального оружия и символа политической и религиозной власти вождя. Этот материальный символ верховной власти сохранился в Риме после изгнания Тарквиниев и установления республиканского режима. При нем фасции стали знаком консулов, которые находились у власти всего год, обладая верховным командованием над легионами, – такая мера должна была устранить опасность реставрации монархии. Аналогично и триумф, праздновавшийся после победы над врагами Рима, на протяжении всей римской истории повторял религиозные ритуалы, исполнявшиеся этрусскими царями, одолевшими своих противников. Во время этой торжественной процессии, которая заканчивалась на Капитолии жертвоприношением Юпитеру, полководец стоял в своей боевой колеснице, возглавляя кортеж пленников и солдат, и временно уподоблялся верховному божеству.

Этруски, завладев Лацием, решили покорить и плодородные земли Кампании. Коренные племена – авзоны и опиции, – происхождением и обрядами родственные латинам, были относительно малочисленны и не могли воспрепятствовать захватчикам. Греков, надежно укрепившихся на побережье, не интересовали внутренние области. Поэтому этрусский поход превратился в буквальном смысле в захват земли. Ее поделили между новыми колонистами в соответствии с древними правилами землепользования в виде наделов, имеющих форму аккуратных и тщательно отмеренных квадратов. Этруски в то время уже разбирались в геодезии и измерительной технике, и римские землемеры, от которых до нас дошел ряд сочинений, стали их прилежными учениками. Таким образом, деление итальянских земель и территории древнеримских провинций на квадраты со стороной 710 метров (по данным аэрофотосъемки в различных странах, в частности в Северной Африке) – деление, поражающее нас своей чрезвычайной распространенностью и совершенной геометрией, восходит еще к тусскому наследию. В Кампании этруски основали города, которые образовали процветающую федерацию, тесно связанную с исторической родиной. Главным среди них была Капуя, построенная, по обычаю, в центре региона, разделенного наподобие шахматной доски. Река Вольтурно обеспечивала городу прямую связь с побережьем, и это благоприятствовало развитию торговых связей Капуи. Другими важными и процветающими центрами были Нола, Ацерра и Ноцерра.

Подобная экспансия во внутренней Кампании, очевидно, стала еще одной причиной конфликтов с греками – ведь у них в тылу появились извечные враги. Для многочисленных эллинских торговых факторий на побережье и даже для могущественого города Кумы, появившегося в VIII в. до н. э., соседство этрусков создавало непрерывную угрозу. Между противниками неизбежно начались столкновения. Этруски пытались закрепиться на побережье и окончательно расправиться с Кумами, своим самым сильным соперником. Великий поход, в котором участвовали войска этрусков, и туземные отряды, набранные в далекой Апулии, окончился поражением под стенами Кум благодаря упорному сопротивлению греков и энергии их вождя Аристодема. В 524 г. до н. э. надежда этрусков на полное завоевание Кампании рухнула окончательно. Однако через долину Сарно этруски прошли дальше по побережью и на какое-то время покорили Помпеи, Геркуланум и Сорренто, они захватили и залив Салерно. Пределом их продвижения на юг стала река Силарис. Дальше лежала область, полностью занятая греческими колонистами. Но империя, созданная этрусками к концу VI в., и без того была обширной, и они вполне могли считать, что им под силу объединить весь полуостров под своей эгидой. Однако военное счастье от них отвернулось; начиная с V в. до н. э. империя, созданная ими за такое короткое время, вступила в трудный период. История ее постепенного упадка и одновременного наступления римских легионов длилась еще почти двести пятьдесят лет, пока вся Этрурия не покорилась римским орлам.

Бедствия Этрурии. Борьба с Римом

В первой книге своей «Истории» Ливий приводит крайне живописный рассказ об изгнании Тарквиниев из Рима. Несмотря на завоевания и общественные работы, проводившиеся в его царствование, Тарквиний Гордый – гордый и жестокий тиран – вызывал ненависть у римского народа. Воспылав неистовой страстью к добродетельной матроне Лукреции, он совершил над ней насилие, и та покончила с собой, чтобы смыть бесчестье. Народ восстал, революцию возглавил Луций Юний Брут. Тирана, его жену и детей изгнали. В 510 г. до н. э. возникла Римская республика, которой суждено было просуществовать пять столетий; Comitia centuriata – собрание римского народа – избрало консулов. Таким образом, лишение Тарквиниев власти описывается в римских анналах как чисто политическое происшествие, как конец монархии, основанной на единовластии и порабощении граждан. Отныне власть принадлежала ее законному владельцу, народу, и это стало основой свободы – бесценного сокровища, оказавшегося во владении города и его граждан. Лишь через пятьсот лет на руинах гражданской войны возникнет новый личный режим сперва Цезаря, а затем Августа.

Легендарная традиция, которая таким образом объясняет коренную смену режима, происшедшую в тот момент в Риме, умалчивает о подлинных причинах изгнания этрусского тирана. Истинной причиной было не республиканское восстание римского народа, а, скорее всего, военные поражения, которые нанес этрускам союз латинских народов и города Кумы, захвативший Лаций. Когда Ливий далее описывает осаду Рима Порсеной, царем Клузия, за этим рассказом, несомненно, скрывается взятие города этрусскими армиями, которые привели подкрепления.

Рис. 16. Этапы покорения Этрурии Римом: 1) Первая половина IV в. до н. э.; 2) Вторая половина IV в. до н. э.; 3) Ок. 280 г. до н. э.

Потеря Рима в последние годы VI в. до н. э. была серьезным ударом для Этрурии. Она означала конец тусской гегемонии в Лации и начало трудного периода в отношениях между этрусками и латинами. Одновременно были перерезаны прямые сухопутные коммуникации с Кампанией. Период величия эфемерной Этрусской империи закончился (рис. 16). В V в. неудачи следуют одна за другой, трудности множатся, и общий кризис заметен по очевидному упадку в ремесленно-художественной сфере. Повсеместно объем продукции уменьшается, а ее качество ухудшается. В этрусской земле не найдено ничего, равноценного произведениям эллинского искусства V в., хотя, как мы увидим, классический эллинский идеал по своей природе явно не мог не найти живого отклика в тосканских мастерских.

Этрурии предстояли тяжелые битвы на суше и на море. Рим стал более значимой силой в Латинской конфедерации, и у него теперь разыгрался аппетит. Естественно, в первую очередь угрозе подверглись Вейи. Однако союзные им Фидены, маленький латинский городок на левом берегу Тибра, устоял перед натиском. На море положение складывалось более серьезное. Лишившись сухопутных коммуникаций со своими колониями в Кампании, Этрурия попыталась завладеть Кумами и создать форпост на побережье. Но в этот раз ей пришлось сражаться в одиночку, так как Карфаген только что потерпел поражение от объединенных сил Сиракуз и Акраганта. Кумы же тем временем получили подкрепление от Сиракуз и обратили этрусский флот в бегство. Эллинизм восторжествовал; Первая Пифийская ода Пиндара в эпическом стиле прославляет победы греков. В Олимпии был найден бронзовый шлем, посвященный Гиероном и сиракузянами Зевсу.

К концу века ситуация еще больше ухудшилась. Кампании угрожали спустившиеся на равнину закаленные горцы – самниты. В 432 г. до н. э. они взяли Капую – это было фатальное событие для всей Этрурии. Почти в то же время, в 425 г., Фидены были разрушены римскими войсками, и над Вейями нависла смертельная угроза. Город выдержал изнурительную десятилетнюю осаду, но в 396 г. римский диктатор Марк Фурий Камилл, которого справедливо прославляет Ливий, взял Вейи штурмом. Этрурия с поразительным равнодушием наблюдала за страданиями и падением этого важного города. Такое отсутствие патриотизма свидетельствует о стремительном распаде бывшей империи. Этот процесс уже начался в южной Этрурии, где римляне штурмом взяли крепость Сутры.

Но в этот момент доселе неведомая угроза наполнила страхом и Рим, и Этрурию. Фактически речь шла о последнем великом преображении древней Италии под влиянием кельтских захватчиков, которые ворвались в долину По и вплоть до середины III в. до н. э. тревожили своими набегами весь полуостров. Древние авторы оставили нам яркие описания ужаса, который охватывал страну при появлении этих высоких воинов, чьи обычаи были по-прежнему полуварварскими и чьему натиску, казалось, никто не мог противостоять. Согласно Ливию, вторжение кельтских орд в долину По произошло в 600—400 гг. до н. э. Однако археология не подтверждает такую раннюю датировку. Предметы из кельтских захоронений на севере полуострова свидетельствуют, что кельты появились в Италии не ранее середины V в. Последовательные волны захватчиков, очевидно, приходились на период 450—350 гг. до н. э. Более того, именно в это же время кельты начали наступление из Центральной Европы на запад, в Галлию, и на восток, в долину Дуная. Родина тех кельтов, которые пришли в Италию, вероятно, находилась в долине Дуная и в Чехии. Причину их миграции, а также их сородичей, которые почти в тот же момент отправились с востока на запад, следует искать в давлении, которое оказывали на них племена, пришедшие с севера и востока и известные нам под общим названием германцев.

Перейдя Альпы и оказавшись на полуострове, кельты немедленно столкнулись на Паданской равнине с этрусками. Для них, а чуть позже и для римлян пришельцы были варварами, пришедшими из далеких северных стран. Их колоссальная численность и дикие крики повергали в ужас противников. Возможно, кельты даже шли в бой совершенно голыми, если не считать огромного щита – единственного оборонительного вооружения. Воинская нагота, изображенная на некоторых этрусских барельефах, была не признаком бравады, а древним религиозным обычаем, существовавшим у многих первобытных народов. Отдельные акты доблести импонировали кельтскому воину больше, чем организованная битва в этрусском или римском стиле. Во время боя кельты часто ломали строй и вызывали на единоборство наиболее доблестных из числа врагов. Кроме того, они распевали гимны, в которых прославляли свою храбрость и издевались над противником.

В этот период этрусские земли в долине По оказались в большой опасности. Считается, что Мелпий был взят в 396 г. до н. э., тогда же, когда пали Вейи. Римские предания описывают ужасное поражение от кельтов на берегах Аллии – незначительного притока Тибра. Кельты рассеяли римские легионы и встали лагерем на римском Форуме, но Капитолий, который с таким героизмом защищал Манлий, им взять не удалось. Они разграбили город и подожгли его. Чтобы кельты ушли, римлянам пришлось уплатить огромный выкуп. Именно в тот момент, когда выкуп взвешивали, надменный кельт бросил свой меч на другую чашу весов и произнес слова, повторения которых, как говорит Ливий, не допустит ни один римлянин: «Vae victis!» – «Горе побежденным!» Битва на Аллии, которая, несомненно, произошла в 381 г., осталась в римской истории как ужасная и унизительная катастрофа. Однако для Рима она не имела никакого продолжения. После ухода победоносных орд римляне, наученные горьким опытом, поспешили окружить город новой, более крепкой стеной. Тем временем этрусские города на севере один за другим попадали в руки новых завоевателей. Фелсина упорно сопротивлялась, и бои вокруг нее продолжались долгое время. Она капитулировала около 350 г. до н. э. Последующий приход инсубров, кеноманов, бойев, сенонов и лингонов привел к окончательному покорению всей равнины, и вскоре после середины IV в. Циркумпаданская Этрурия – этрусские земли на По – стали Цизальпинской Галлией. Те этруски, которые не смогли найти убежище на родине, бежали в альпийские долины. Однако наследие этрусков весьма заметно повлияло на материальную цивилизацию завоевателей.

Начиная с этого времени старая Этрусская империя существует лишь в преданиях. Тусский народ, больше и не смея мечтать о победах, сравнимых с прошлыми завоеваниями, оказался заперт в регионе, который служил его колыбелью; но и здесь он не нашел ни мира, ни спокойствия. Кельты давили на Тоскану с севера; греки осмелели и нападали на побережье и опустошали этрусские порты; под непрерывными ударами римских легионов царства, столь гордившиеся своим прошлым, сдавались одно за другим. Естественно, тосканцы пытались воспользоваться случайными благоприятными моментами и предпринимали контратаки, пытаясь ослабить сжимавшуюся вокруг них петлю. Порой они даже вступали в недолговечные союзы со своими злейшими врагами – умбрийцами, кельтами и греками, – чтобы раз и навсегда покончить с Римской республикой, которая недвусмысленно намеревалась уничтожить их самих. Все эти усилия оказались тщетными. Римские завоевания медленно, но уверенно шли к логическому концу.

Рис. 17. Терракотовая статуэтка женщины с ребенком, предназначенная для подношения.

За потерей Паданской равнины сразу же последовала потеря Корсики и Эльбы. Сиракузяне, отныне не опасавшиеся тирренских пиратов, устремились на север и захватили острова, имевшие огромное стратегическое значение для их этрусских обитателей. Они проникли глубоко в Адриатику, взяли штурмом Адрию и Спину и основали Анкону. Таким образом, и на восточном, и на западном берегах полуострова греки прервали торговые связи этрусков – источник их былого величия. Этрурия, ставшая континентальным государством, была обречена на сухопутную войну, к которой была подготовлена гораздо хуже, чем ее соперник Рим. Только союз и сосредоточение всех этрусских сил могло бы остановить римское наступление. Но Этрурия страдала той же болезнью, которая привела к гибели Грецию. Местный патриотизм различных городов превалировал над интересами нации в целом, что, естественно, не укрепляло государство в борьбе с римскими легионами.

Первыми сдались Черветери, расположенные всего лишь в двадцати пяти милях от Рима. В 351 г. до н. э. этот город вышел из Этрусской лиги, благодаря чему Рим позволил ему сохранить видимость автономии. Такое соглашение избавило город от ужасов осады и резни. В конце столетия Рим завоевывал Апулию и Кампанию. Этруски попытались воспользоваться этой ситуацией, чтобы напасть на врага, но Квинт Фабий Руллиан смело вторгся в густые леса южной Этрурии, столь подходящие для засад, и оказался под стенами Перуджи, где одержал победу над крупными силами противника. В 308 г. кампания закончилась. На этот раз настал черед Тарквинии уступить Риму часть своих земель.

Начался финальный этап этой длительной борьбы. Ни появление в 307 г. этрусских кораблей в сицилийских водах, ни поддержка, оказанная в рамках неожиданно возобновленного союза Сиракузам, которые были осаждены карфагенянами, не должны нас обманывать. Этрурия утрачивала свои позиции и была вынуждена сражаться за свое существование. Она вступила в коалицию италийских народов, образованную, когда в 299 г. Рим вел 3-ю Самнитскую войну. Была создана армия, в которую входили самниты, галлы, умбрийцы и этруски. Но коалиционное войско своей сплоченностью редко когда сравнится с национальной армией. Дисциплина римских легионов одержала верх над численным превосходством врагов.

Победоносная битва произошла в 295 г. до н. э. под городком Сентинум. Согласно преданию, в момент, когда казалось, что римляне не выдержат натиск вражеских полчищ, консул Публий Деций Мус пообещал принести себя в жертву богам подземного царства и Земли. Это был очень древний ритуал, имевший магическую силу. Посвятив себя божествам Земли, римлянин в то же время давал им власть над своими врагами, а произнесенные им ритуальные формулировки отдавали в руки Смерти тех людей, чью атаку он пытался отразить. Древние римские верования придавали важное значение такой странной разновидности симпатической магии.

Рис. 18. Бронзовое зеркало из Пренесте. III в. до н. э. Силен Марский и маленький Пан (Паинискос) танцуют перед кратером. Надпись на архаической латыни: «Vibis Pilipus cailavit» («Vibius Philippus caelavit»), то есть «(это зеркало) гравировал Вибий Филипп». Музей виллы Джулия, Рим.

У Этрурии остался последний шанс – союз с галлами. Этруски приветствовали как друзей дикие племена, наступавшие на юг с Паданской равнины. Консул Луций Целий Метелл, родом из знаменитого семейства, дал бой коалиции галлов и этрусков под стенами Ареццо и погиб в битве. Но в бою у озера Вадимон римские подкрепления отомстили за это поражение. Два последних крупных города, сумевшие сохранить энергию и ресурсы, – Вульчи и Вольсинии – подписали мирный договор на тяжелых условиях. Вульчи теряли свою независимость, а большая часть их земель была аннексирована. Там в 273 г. римляне основали свою колонию Коза. Остался последний оплот сопротивления – древние Вольсинии, укрепленные колоссальными стенами (фото 6, 7), которые были обнаружены в ходе раскопок, проводившихся французской школой в Риме несколько лет назад (рис. 33). Патриции и богачи, которых терроризировали восставшие рабы, призвали Рим на помощь. Это был опрометчивый шаг, приведший к гибели города. Римляне взяли Вольсинии штурмом, разрушили дома и памятники, а всех уцелевших переселили в окрестности озера Больсена, на пологие предгорья, где вскоре возник римский город. В середине III в. до н. э. борьба закончилась, Этрурия покорилась Риму. Ее военная и политическая роль была ликвидирована, и этруски даже не попытались вновь восстать, когда во время 2-й Пунической войны карфагеняне во главе с Ганнибалом шли на юг, угрожая Риму. Этрурия перенесла слишком тяжелые испытания; она сохранила верность своим римским господам.

Однако Туския не лишилась своей самобытности. Ее религиозные традиции и ремесла процветали почти до самого начала христианской эры. Двести лет этрусские мастерские по-прежнему производили в огромном количестве свою продукцию, и в том числе создали множество шедевров (рис. 35). Романизация региона шла очень медленно. Города южной Тускии, расположенные наиболее близко к Риму, вскоре захирели. Но более северные города, такие, как Кьюси, Перуджа, Кортона, Вольтерра и Ареццо, и под властью римских орлов сохранили промышленное и торговое могущество, и начиная с эллинистического периода расположенные на их территории захоронения своим богатством напоминают более древние гробницы.

В I в. до н. э. кровопролитная борьба между Марием и Суллой привела к тяжелым последствиям для Тускии и ее обитателей. Несколько этрусских городов встали на сторону Мария; Сулла, победив, жестоко отомстил им. Он конфисковал все, что только смог, а вскоре там было основано несколько военных колоний. С того момента исчезают последние следы автономии, и воспоминания о древней этрусской цивилизации тускнеют. Однако вплоть до крушения Римской империи жители этой области ежегодно посылали делегатов на религиозное собрание, проводившееся около главного святилища Вольтумны – Fanum Voltumnae, – точное местоположение которого остается загадкой. Таким образом, до самого конца римской истории жители Этрурии ощущали себя связанными смутными узами древнего национального братства и воспоминаниями о великих свершениях их предков.

Глава 6

Этрусские социальные институты и обычаи

Социально-политическая организация этрусских городов

Этрусская цивилизация являлась преимущественно городской цивилизацией, в то время как у окружающих италийских народов преобладал сельский образ жизни. История Этрурии, как и Греции, стала историей могущественных, независимых городов, объединенных узами братства, национальности и религии, но не сумевших создать эффективный политический союз. Двенадцать племен этрусков назвались по имени их столичных городов, например, вольсинийцы из Вольсиний и тарквинийцы из Тарквинии, каждое из них занимало область, полностью находившуюся под контролем столицы. Рим сильно выиграл от такой раздробленности вражеской страны.

Однако федеративные связи, по всеобщему признанию никогда не бывшие особенно прочными, позволяли завязывать контакты, а порой и действовать совместно. Ежегодно или в случае очевидной угрозы двенадцать племен созывали всеобщее собрание в святилище Вольтумны; оно называлось «concilium Etruriae». Список двенадцати городов Этрурии наверняка менялся с течением времени, но их количество оставалось неизменным, пока не увеличилось до пятнадцати уже во времена Римской империи. К середине VI в. до н. э. возникла необходимость создания Этрусской лиги; она напоминала Ионийскую конфедерацию Малой Азии, состоявшую из двенадцати городов, объединившихся вокруг Эфеса, где находился храм Артемиды. Этрусская лига была религиозным объединением; ее политическая и военная деятельность носила производный и второстепенный характер. Политическое собрание проводилось по случаю всеэтрусских религиозных праздников; они были ежегодными и сопровождались большой ярмаркой.

Ежегодно избирался верховный вождь лиги, который первоначально носил титул rex (царь), а позже, в республиканскую эпоху, sacerdos (верховный жрец). При Римской империи появились также любопытные фигуры, игравшие роль федеральных чиновников, – претор или эдил пятнадцати народов Этрурии. Несомненно, это было напоминание об ушедшем прошлом. Являлись ли общие институты, характерные для Этрусской лиги, отражением в национальном масштабе институтов отдельных городов? У этой привлекательной гипотезы находилось немало защитников, но подобный параллелизм сталкивается с серьезными затруднениями, как только мы попытаемся интерпретировать хвалебные надписи этрусков, прославляющие заслуги покойных должностных лиц. Этрусские федеральные связи, несомненно, были лишены приписывавшейся им прочности и жесткости. Местный патриотизм этрусков допускал лишь нечто вроде свободного союза, которого было недостаточно, чтобы гарантировать будущее империи.

Недавние исследования позволяют нам разобраться в политическом устройстве этрусских городов и его эволюции. Этрусская цивилизация формировалась, как мы теперь понимаем более четко, в сотрудничестве с другими народами Центральной Италии, и политическая эволюция, по-видимому, шла аналогичным путем. Тоскана, Умбрия, Лаций и Рим пережили аналогичные кризисы практически в одно и то же время, и выходы из ситуации, к которым прибегали в различных странах, позволяют лучше понять ход развития политической эволюции.

Первоначально в этрусских городах существовала монархия, особенно яркий пример которой представляет римская династия Тарквиниев. Мы уже видели, что римские историки сохранили для нас точное описание царских атрибутов, титулов и полномочий, которые были идентичны в Риме и этрусских царствах. В конце VI в. до н. э. Этрурия, как и все италийские народы, прошла через кризис государственности. Монархия сменилась республикой; царь – регулярно переизбиравшимися должностными лицами. Новое государство по своей сути было олигархическим, с постоянным и сильным сенатом и ежегодно сменявшимися магистратами. В итоге вся власть оказалась в руках олигархии, состоявшей из principes – ведущих граждан (фото 21). Но подробности внутренней организации нам неизвестны. Аристократический класс – ordo principum – контролировал интересы общины и, по-видимому, делегировал часть исполнительной власти одному из своих членов, виднейшему гражданину. В этрусских надписях содержится множество названий должностей, но, к сожалению, по-прежнему очень трудно определить их суть и место в иерархии. Ведутся обширные дискуссии об относительном значении и взаимоотношениях между такими должностями, как zilath, purthne и maru. Ни одно из предлагавшихся до сих пор объяснений не получило единодушной поддержки.

Рис. 19. Погребальная урна с лежащей молодой женщиной. С гравюры Байреса в «Гипогеях Тарквинии», часть V, илл. 4.

Многочисленные этрусские надписи более поздних времен позволяют нам ознакомиться с запутанной генеалогией крупнейших этрусских семей и проследить ее. Как и в Риме, семьи отличались именами – nomen gentilicum, – но этрусский gens очень часто представляет собой весьма обширную семейную группу, в которой для обозначения различных ответвлений от общего ствола служит cognomen. Наконец, каждый человек имел личное имя, оно принадлежало лишь ему одному. Следовательно, ономастическая система у этрусков была идентична той, что существовала в Риме.

По сравнению с привилегированным классом плебс, состоявший из свободных людей и рабов, вел скромную и тяжелую жизнь. Начиная с VII в. до н. э. в прибрежных городах появляются греческие иммигранты – ремесленники и купцы. В Церах, а позже и в Спине существовали настоящие эллинские колонии. Эти иммигранты занимали в Тоскане ту же позицию, что и иностранные колонисты в Элладе. Этрусская знать и в городе, и в деревне содержала большое число рабов – либо потомков древних умбрийских племен, либо военнопленных. Когда Этрурия зашаталась под ударами римлян, они восстали против своих хозяев, захватив власть в Вольсиниях.

На фресках из Тарквинии мы видим множество рабов, певцов, танцоров и флейтистов, суетящихся вокруг своих хозяев, которые безмятежно возлежат за пиршественными столами, – воспоминание о благословенном времени, когда тусская аристократия пользовалась услугами отборной и изящной свиты (рис. 6, 28). Но подобные произведения искусства не должны заслонять от нас более мрачную реальность – бедственное и угнетенное положение тех, кто не принадлежал к привилегированным классам и не находился под их защитой.

Экономика и торговля

К несчастью, тексты и памятники, которые могут дать какие-то сведения об экономической жизни Этрурии, довольно редки, и лишь в последнее время исследователи начали обращаться к этой доселе малоизвестной области.

Важный отрывок из Ливия (XXVIII, 45) сообщает нам о характере этрусского производства в конце III в. до н. э. Очевидно, различные города Этрурии в то время продолжали, хотя и не так энергично, пользоваться теми богатствами, которые принесли им процветание в предыдущую эпоху. В 205 г. до н. э. Сципион Африканский готовил великую экспедицию, чтобы высадиться на африканской земле и раз и навсегда покончить с Карфагеном. Сенат уполномочил его собрать дань с союзников на постройку флота. И вот что этрусские города предложили римскому полководцу: «Популония – железо; Вольтерра – зерно и оснастку для кораблей; Ареццо – три тысячи щитов, примерно столько же шлемов (рис. 20), пятьдесят тысяч римских и галльских дротиков и длинных копий, топоры, кирки, косы, ведра и весла для сорока больших кораблей, сто бушелей пшеницы и продовольствие для декурионов и гребцов; Перуджа, Кьюси и Руселлы дали сосну для строительства кораблей и пшеницу в больших количествах».

Из этого подробного списка можно узнать, какие округи – например, Церы, Кьюси, Перуджа – занимались сельским хозяйством и эксплуатацией обширных тосканских лесов. Популония, очевидно, была металлургическим центром, а Ареццо – крупным промышленным городом. В сущности, вся северная Этрурия представляла собой горно-рудный район и, очевидно, с древнейших времен играла важнейшую роль в экономике всей страны. Месторождения в холмах на ветулонийской территории, богатые залежи руды на острове Эльба, захваченном жителями Популонии, интенсивно разрабатывались начиная с VII в. до н. э., немедленно став источником и зависти, и огромного богатства.

Рис. 20. Бронзовый церемониальный шлем с серебряными инкрустациями. На нащечниках изображены сражающиеся воины. Из кладбища в Тоди. Середина V в. до н. э. Высота 27,3 см. Музей виллы Джулия, Рим.

Этруски были самыми активными металлургами во всем Центральном Средиземноморье. Железные и медные руды, находившиеся в распоряжении этрусков, позволяли им ковать надежное оружие, превосходное качество которого сильно облегчало экспансию и завоевания, а также всевозможные инструменты и орудия для обработки земли и разнообразную бытовую утварь и предметы для украшения жилищ. Важным центром металлообработки в античные времена был Бисенцио на озере Больсена. В Перудже находились знаменитые мастерские, где делали треножники и предметы из бронзы и кованого железа (фото 33, 34, 44). Вульчи славились бронзовыми треножниками, подсвечниками и оружием.

О колоссальных масштабах производства – сперва добычи руды и выплавки металлов, а затем их обработки – однозначно свидетельствуют шлаковые кучи, которые до сих пор сохранились в некоторых местах в окрестностях Популонии. Поскольку древняя технология не позволяла извлекать весь металл, содержащийся в руде, современные предприятия посчитали целесообразным утилизировать эти отходы. Туристу, путешествующему по этому живописному району Тосканы, не стоит удивляться, увидев, как бульдозеры штурмуют колоссальные груды шлака, оставшиеся с древних времен.

Значение этой конкретной отрасли проливает свет на многие моменты истории. Оно в общих чертах объясняет, почему греки постоянно угрожали северному побережью Тускии, а также стремительную этрусскую экспансию в VII и VI вв. до н. э. Внешняя и внутренняя торговля собирала большие барыши с непревзойденной валюты тех времен – сырых или обработанных металлов. Плодотворные торговые связи установились между этрусскими моряками и купцами с одной стороны и финикийцами, а позже карфагенянами – с другой. В обмен на руды и, несомненно, кое-какую сельскохозяйственную продукцию Этрурии финикийцы и карфагеняне везли свои товары, слоновую кость и изделия из стекла. Не менее активными были отношения с Южной Италией, Сицилией и Грецией. Этрусская бронза высоко ценилась афинянами; в результате раскопок на Акрополе найден фрагмент треножника, сделанного явно в Вульчи.

Рис. 21. Амфора буккеро. VII в. до н. э. Из Черветери. Музей виллы Джулия, Рим.

Рис. 22. Кувшин буккеро. Ок. 600 г. до н. э. Из Черветери. Музей виллы Джулия, Рим.

Эта заморская торговля, очевидно, достигла своего пика в течение VII и особенно VI вв. до н. э. Именно тогда богатые этруски клали рядом с покойниками множество ваз, вывезенных из Греции, в частности из Афин. Эту великолепную керамику – причину грубейших ошибок, совершенных учеными XVIII в., – разумеется, невозможно было приобрести, не дав что-нибудь взамен; греки получали от этрусков предметы из ковкой стали и бронзы, но в первую очередь, вероятно, сырую руду, необходимую для их мастерских.

Этрусская керамика никогда не достигала красоты и законченности греческой керамики (фото 72, 74), отсюда и страсть этрусских аристократов к продукции эллинских гончаров. Однако в архаический период в Этрурии существовало крупномасштабное производство керамики определенного типа, легкоузнаваемого по своему единообразному черному цвету и резным либо рельефным украшениям. Эту керамику итальянцы называют «буккеро». Ее формы были весьма разнообразны и обычно очень изящны: чашки, кубки, чаши для вина. Она пользовалась большим спросом в Галлии, Испании и во многих областях Центральной Европы. Керамику буккеро находят при раскопках от Африки до Британии. Ее подробная классификация дает ценную информацию о путях, которыми пользовались этрусские купцы.

Частная жизнь и обычаи

Психология и душа народа нигде не выражаются более непосредственно и свободно, чем в привычках повседневной жизни. Поэтому вполне оправдан глубокий интерес к частной жизни экзотических или вымерших народов, если мы желаем хотя бы отчасти их понять.

И здесь утрату этрусской литературы, конечно, невозможно ничем возместить. Где мы найдем более подробное и достоверное изображение людей и общества, как не в комедиях, сатирах, нравоучениях, цель которых и состояла в том, чтобы изобразить его и выставить напоказ все его безумства? Если греки и римляне зачастую кажутся нам столь близкими и понятными, то именно потому, что их литература, хотя и дошедшая до нас в сильно изувеченном виде, оживляет их перед нашими глазами со всеми их достоинствами и недостатками, страхами и надеждами.

Но к счастью для этрусков, досадную потерю их сочинений отчасти компенсирует обстановка кладбищ и гробниц, представляющая собой точное изображение форм, в которых протекала жизнь в Этрурии, и ее фона (рис. 31, 37). Большое значение, которое этруски придавали посмертной судьбе человека, их вера в загробную жизнь, аналогичную земной жизни, привели к тому, что они строили подземные жилища для своих мертвых – жилища, представлявшие собой точные копии того окружения, в котором проходила их жизнь. Единственное отличие состояло в прочности и долговечности этих мрачных сооружений. Этрусские дома делали из непрочных материалов, не устоявших перед временем и человеческой алчностью, а свои усыпальницы этруски выбивали в скалах либо строили из каменных глыб (фото 15, 19). Благодаря этому они легко пережили многие столетия, сохранив в своих непроницаемых стенах вазы, оружие, драгоценности и всевозможные предметы, положенные рядом с мертвецами, чтобы те могли ими пользоваться в другой жизни. Весь этот материал чрезвычайно хорошо сохранился, поскольку, после того как гробница запечатывалась, в нее не проникали ни воздух, ни влага. Таким образом мы познакомились с предметами утвари, которыми этруски пользовались дома. Погибли лишь непрочные материалы, такие, как ткань, кожа и большая часть древесины; для того чтобы они сохранились, нужен сухой жаркий климат наподобие египетского.

До этого момента мы говорили о неживых предметах, использовавшихся этрусками. Но некоторым из их погребальных памятников, в частности настенным фрескам и барельефам, все же удается вдохнуть настоящую жизнь в наш материал. Этруски, не довольствуясь тем, что обеспечивали мертвых всем необходимым для загробного мира, окружали их изображениями пиров, танцев и игр, которые сопровождали их жизнь на Земле и, как они надеялись, продолжатся в царстве Аида (фото 24, 26, 27). Эти поразительные картины предназначались не только для того, чтобы оживить прошлое. Этруски верили, что, как только гробница запечатывалась, эти сцены каким-то волшебным образом должны были ожить, создавая реальный фон для нового существования, которое ожидало покойного. Поэтому погребальная живопись и скульптура открывают нам самую суть привычной жизни людей во всех ежедневных и ежечасных занятиях. Невозможно сомневаться в достоверности сцен, изображенных на штукатурке и на камне, происходивших перед глазами художников. Их творения изобилуют конкретными материальными деталями, полными глубокого чувства реальной жизни.

Посетителя, проникшего в подземные камеры Тарквинии, поражает чувство свободы и жизнерадостности, излучаемое древней живописью. Мужчины и женщины бок о бок возлежат за пиршественными столами, предаваясь веселью, их окружает шумная толпа слуг, а также танцовщики и танцовщицы, словно одержимые демоническим ритмом. Различные эпизоды счастливого существования, не знающего никаких ограничений, следуют один за другим на сырых стенах этих мрачных усыпальниц, что, конечно, тоже поражает современного туриста. Однако жизнь этрусских аристократов должна была представлять собой именно такую карусель роскоши и удовольствий. Возможно, древние авторы были правы, когда усматривали в таком чрезмерно беззаботном существовании причину быстрого упадка Этрусской империи. «Дважды в день, – пишет Диодор Сицилийский (V, 40), – накрываются изобильные столы, и в ход идет все связанное с избыточной роскошью – цветы, платья и многочисленные серебряные кубки различной формы; но только не число рабов, ибо прислуги мало. Одни из них отличаются красотой, другие ценой своей одежды».

Рис. 23. Колонна из гробницы Барельефов. Черветери. III в. до н. э. Штукатурные рельефы изображают домашних животных и предметы повседневного обихода.

Рис. 24. Другая колонна из той же гробницы.

Жена участвовала в праздниках и пирах наравне с мужем – мы уже говорили о привилегированном положении этрусских женщин и о том, насколько оно контрастировало с подчиненностью и даже затворничеством, уделом греческих жен вплоть до эллинистической эпохи. Греки и римляне считали такое положение скандальным и не стеснялись в нападках на мнимую аморальность этрусков. Но здесь трудно провести границу между истиной и простым непониманием со стороны другой, зачастую враждебной цивилизации. Эти презрительные или враждебные замечания повторяют два греческих историка IV в. до н. э.: согласно Тимею, у этрусков было в обычае, чтобы им прислуживали нагие слуги. По словам Теопомпа, этрусские женщины свободно отдавались кому попало и часто не имели представления, кто является отцом их детей. Плавт, в свою очередь, упоминает в «Шкатулке», что молодые этрусские девушки зарабатывали себе приданое, открыто занимаясь проституцией. Такой же обычай Геродот приписывает девушкам Лидии (I, 93). Эта параллель производит поразительное впечатление. Высказывались предположения, что лидийское происхождение этрусков, которое в античности обычно не подвергалось сомнению, навело латинского драматурга на мысль высмеять бывших врагов Рима, приписав им этот обряд. Но у нас нет никаких доказательств в поддержку этой остроумной гипотезы.

На фресках и барельефах архаического периода мужчины нередко изображены полуобнаженными, одетыми лишь в нечто вроде расшитой юбки. У нас есть свидетельства, что мужская полунагота была распространена во многих средиземноморских странах того периода. Однако этруски позаимствовали у греков короткие туники – хитоны – пестрых расцветок. Чтобы защититься от холода, они использовали tebennos – плащ; иногда его вышивали или окрашивали, и от него берет происхождение римская тога. Женщины одевались в туники, ниспадающие до пола и сделанные из легкой плиссированной материи. Поверх они надевали разноцветные плащи из толстой ткани. Судя по всему, им очень нравились расшитые вещи.

И мужчины и женщины отличались любовью к роскошной обуви. Этрусская обувь была очень популярна в древней Италии. Ее делали из кожи или расшитой ткани, длинную, с высоко закрытой пяткой и острым загнутым носком. Она называлась «calcei repandi» и имела восточное происхождение. При раскопках были обнаружены также более обычные низкие сандалии.

Рис. 25. Бронзовое зеркало с двумя беседующим эфебами. IV в. до н. э. Лувр, Париж.

Архаические статуэтки изображают конический головной убор – нечто вроде тока из расшитой материи, которым пользовались и мужчины и женщины (фото 45, 46). Он назывался «tutulus», и мода на него также пришла с Востока. В более прохладных районах Паданской равнины этруски носили шляпы с огромными полями, которыми в Тускии, похоже, пользовались лишь слуги и рабы.

Стили причесок, естественно, очень сильно менялись в течение столетий. В раннюю эпоху мужчины носили бороды и длинные волосы, порой до самых плеч. Начиная примерно с 500 г. до н. э. молодые люди коротко стригутся, наподобие греческих эфебов (рис. 25), и всегда бреются. На архаических саркофагах изображены женщины с длинными волосами, уложенными или заплетенными на уровне шеи и плеч.

Чуть позже их волосы уже свободно ниспадают кудрями по обе стороны лица. В V в. до н. э. волосы заплетают в косу, уложенную короной; в IV в. плотные кудри снова обрамляют лицо. В поздние времена в Этрурии прижилась греческая мода на шиньон, присобранный на шее. Но, несмотря на такие перемены в моде, прическа этрусков неизменно свидетельствует о большой утонченности и изяществе. Насколько можно судить по фрескам, в V в. женщины любили осветлять волосы.

В этрусском костюме важную роль всегда играли украшения. В архаический период этрусские ювелиры создавали великолепные украшения (фото 64—71). Некоторые их работы довольно неуклюжей формы почти наверняка предназначались лишь для погребальных целей. Однако большинство ювелирных изделий украшало живых, прежде чем оказаться рядом с покойниками в качестве подарка для загробной жизни. Оригинальность этрусских украшений кроется прежде всего в поразительных достижениях ювелирной техники, к рассказу о которой мы вскоре вернемся. Знатным дамам нравились фибулы, диадемы, браслеты, серьги и перстни. В некоторые периоды – как правило, в очень раннюю или очень позднюю эпоху – такая демонстрация роскоши была чрезмерной и несколько варварской. В то время этруски не стеснялись коллекционировать самые роскошные изделия ювелирного мастерства. Но в VI в. до н. э., в эпоху величайших достижений этрусков, стандарты вкуса полностью соответствуют великолепию их искусства.

В тусских гробницах мы находим многочисленные коробочки для косметики и лопаточки, чтобы пользоваться ею. Эти предметы клали в восхитительные бронзовые сундучки, служившие у аристократии туалетными ящичками и шкатулками для украшений. Согласно источникам, этруски преуспели в приготовлении любовных напитков и разбирались в лекарствах. Кроме того, они наверняка уделяли большое внимание приготовлению косметических средств и красок, пользовавшихся столь большим спросом у женщин.

Рис. 26. Терракотовая статуэтка запеленутого ребенка, предназначенная для подношения. Эллинистический период. Музей виллы Джулия, Рим.

Несмотря на скудность имеющихся в нашем распоряжении источников, мы можем предположить, что в Тускии широко практиковалось искусство фармацевтики и медицины. Согласно легенде, сыновья колдуньи Цирцеи, столь опытной в ужасающем искусстве приготовления зелий, стали этрусскими князьями, по крайней мере, так говорит Гесиод в 1014-м стихе своей «Теогонии». Другие греческие авторы подчеркивают репутацию тосканцев как изготовителей медикаментов. Примечательно, что хвалят их греки, которые достигли больших успехов в медицине. Любовь этрусков к очень свободной и очень активной физической жизни, естественно, сопровождалась углубленным исследованием лекарств против боли и болезней. Они наверняка пользовались природными целебными средствами, которые представляли собой термальные источники. Эти источники до сих пор играют немаловажную роль в тосканской экономике. Многие авторы римской эпохи упоминают целебные воды: fontes Clusini, которые, несомненно, следует идентифицировать со знаменитыми и в наши дни водами Кьянчиано, а также Aquae Populoniae; вероятно, их мы можем отождествить с Калданскими водами под Кампилья-Мариттима. Этруски, безусловно, были предшественниками римлян в медицинском применении термальных вод своей страны. Несомненно, именно этот факт и принес им лестную репутацию специалистов по эффективному лечению.

Рис. 27. Терракотовая статуэтка запеленутого ребенка, предназначенная для подношения. Эллинистический период. Музей виллы Джулия, Рим.

Об этрусской хирургии нам ничего не известно. Зато благодаря раскопкам мы имеем доказательства их мастерства в лечении и защите больных зубов. У скелетов из гробниц Тарквинии, Каподимонте на озере Больсена и Чивита-Кастелланы обнаружены золотые зубные коронки и мосты, причем очень легкие, сделанные с невероятным мастерством тосканскими ювелирами. Этот обычай, должно быть, попал в Рим при Тарквиниях. Законы Двенадцати Таблиц, датирующиеся серединой V в. до н. э. – всего через пятьдесят лет после изгнания Тарквиниев, – запрещают класть в гробницы золото, за исключением того золота, из которого изготовлены зубные протезы покойных. Это свидетельствует о том, какой утонченности достигла этрусская цивилизация.

Любимым развлечением знатных мужчин и женщин были музыка, песни и игры (рис. 18). Существуют многочисленные свидетельства большой любви этрусков к музыке. Самым распространенным инструментом была двойная флейта, чьи резкие звуки сопровождали религиозные церемонии и различные события в частной жизни. Согласно греческим авторам, под пронзительный аккомпанемент флейты пекли хлеб, проводились состязания борцов и даже бичевания. Это подтверждается некоторыми фресками, например из гробницы Велиев, обнаруженной под Орвието. На них мы видим флейтиста, играющего на своем инструменте, пока пекарь месит тесто.

Согласно любопытному рассказу Элиана, греческого ритора, который жил в III в., этрусские охотники пользовались магическим воздействием музыки на животных. Вот интересная страница из «Истории животных» Элиана (XII, 46):

«Рассказывают, что туски ловят оленей и вепрей не только при помощи сетей и псов, как это принято; гораздо чаще они прибегают к помощи музыки. Вот как это делается. Со всех сторон они выставляют сети и другие охотничьи приспособления для ловли животных. Потом выходит опытный флейтист и играет самую чистую и гармоничную мелодию. Он извлекает из флейты самые сладчайшие тона, на какие только она способна. В молчании и тишине звуки легко долетают до вершин холмов, долин и лесов и проникают в логова зверей. Звук, доходя до их ушей, сперва поражает их и пугает, но затем они не могут противиться удовольствию от музыки и, поглощенные ею, забывают и о своих детенышах, и о своих норах. Звери не любят уходить далеко от своих жилищ. Однако они, словно зачарованные, идут вперед, и сила мелодии гонит их в сети, превращая в жертв музыки».

Таким образом, считалось, что флейтист – subulo, как его называли римляне, позаимствовавшие это слово из этрусского языка, – обладает таинственной властью не только над людьми, но и над миром зверей.

Его слава разошлась далеко за пределами родной страны. Греция и Рим никогда не скрывали своего восхищения перед ним. Возможно, в этой любви к двойной флейте следует видеть традицию, пришедшую с Востока. В Лидии и Фригии флейта также была любимым музыкальным инструментом и сопровождала оргиастические сцены во время религиозных церемоний.

Кроме того, большим почетом у этрусков, судя по всему, пользовалась труба. Она была изогнутой и издавала пронзительные звуки. Струнные инструменты, такие, как лира, также изображенные на тарквинийских фресках, своими сладкими и более благородными тонами смягчали резкую песню флейт и фанфарное звучание труб.

Певцы и танцоры, выступавшие под музыку, оживляли праздники и играли важную роль в религиозных церемониях и на погребальных играх, проводившихся в честь покойного в момент захоронения (фото 77, рис. 28). В Этрурии, как и во многих других цивилизациях, игры и танцы имели ритуальное происхождение и характер. Властители Рима призывали этрусских танцовщиков и мимов, чтобы они ритмом своих движений умиротворили злых богов, наславших на город ужасный бич – чуму. Согласно Ливию, это произошло в 364 г. до н. э. «В поисках способов умилостивить гнев небес были учреждены сценические игры – дело для воинского народа небывалое, ибо до тех пор единственным зрелищем были бега в цирке… Игрецы, приглашенные из Этрурии, безо всяких песен и без действий, воспроизводящих их содержание, плясали под звуки флейты и на этрусский лад выделывали довольно красивые коленца». (VII, 2)[11]. Вот какими были танцоры и мимы, которых римляне называли histriones – этот термин также позаимствован у этрусков.

Рис. 28. Каменная погребальная урна с изображением ритуального танца. Конец VI в. до н. э. Из Кьюси. Кьюси, музей Чивико.

Этрусские воины с древнейших времен учились военным танцам, которые были не просто разновидностью воинской тренировки, а имели религиозный и магический смысл – они должны были привлекать внимание и завоевывать расположение богов войны. На фресках и скульптурных барельефах мы видим вооруженных людей в шлемах, танцующих и стучащих копьями по щитам в такт ритму. Этот пиррический танец напоминает те танцы, которые в течение всей римской истории салии – жрецы-воины – исполняли в честь Марса. Нельзя исключить возможность, что эти жрецы имели этрусское происхождение – из города Вейи поблизости от Рима; по крайней мере, так утверждает Сервий в комментариях к «Энеиде».

Греки справедливо отводили гимнастике и атлетике первостепенную роль при обучении. Они считали, что благодаря им человеческое тело достигнет гармонического совершенства, и верили в тесные связи между физической красотой и выдающимися способностями разума и духа. Этрусские игры, похоже, не имели такого возвышенного нравственного предназначения. На гравированных зеркалах и росписях мы часто видим изображение состязаний и скачек. Разведение лошадей почиталось у этрусков, искусных и опытных наездников. Однако были зрелища куда более кровавые и жестокие. На фресках тарквинийской гробницы Авгуров наряду с парой борцов появляется некто в маске, названный ферсу. Он натравливает огромную молоссийскую гончую на человека с головой замотанной мешком. Несчастный пытается отбиться от свирепого зверя дубинкой. Этот странный поединок, несомненно, должен был окончиться смертью одного из противников. Либо человек будет разорван собакой на куски, либо, если ему удастся поразить ее своим оружием, страшной угрозе подвергнется уже сам ферсу. В другой части этой поразительной картины мы видим другого ферсу, участвующего в скачках.

Встречая подобные сцены, мы отчетливее понимаем, что жестокие гладиаторские бои римляне вполне могли позаимствовать из Тосканы, либо непосредственно, как утверждает Николай Дамасский, историк эпохи Августа, либо через Кампанию. Эти игры, проводившиеся в амфитеатрах и при республике, и при империи и разжигавшие в толпе нездоровую и неутолимую страсть, безусловно, стали для Рима печальным наследием. Согласно новейшим теориям, они восходят к погребальным играм Этрурии, во время которых в честь покойников устраивались безжалостные бои между противниками, отчаянно старавшимися спасти свою жизнь. Кровь убитых, пролитая на землю, должна была на какое-то время утешить и оживить мертвецов, которые – по представлениям античности – нуждались в жертвах и подношениях, чтобы сохранить часть своей жизненной энергии. Munera gladiatoria – гладиаторские игры в Риме впервые провел в 264 г. до н. э. консул Децим Юний Брут по случаю похорон отца. Но в Риме погребальный характер этих бесчеловечных боев быстро утрачивается, и популярность игр у толпы, заслужившей вечный позор тем, что она находила наивысшее удовольствие в зрелище человеческой гибели, не знает никаких границ.

Часть четвертая

Этрусская цивилизация

Глава 7

Литература и религия

Нелегко выразить свое мнение о этрусской литературе. Как мы уже видели, литературные тексты погибли, а найденные во многих местах эпиграфические документы по большей части до сих пор нечитаемы. Таким образом, желая вынести суждение о литературной деятельности этрусков, мы вынуждены собирать и тщательно рассматривать отзывы греков и римлян.

Похоже, этруски не отличались литературным вкусом и талантом, в отличие от сферы ремесел, строительства и искусства. Тем не менее, не будучи литературно одаренными в той же степени, что греки и римляне, известных литературных успехов они все же добились. Этруски были знакомы с различными сочинениями, память о которых сохранили для нас древние авторы. По словам Ливия, ему стало известно из своих источников (IX, 36), что к концу IV в. до н. э. римские дети учились этрусским буквам, так же как при возникновении империи они учились греческому письму. Впрочем, Ливий удивлен таким обстоятельством и заявляет, что это сообщение неправдоподобно. Но тем не менее данное свидетельство показательно. В любом случае оно доказывает значение этрусского элемента в начале римской литературной деятельности.

В области письменности, как и в области искусства, этруски не могли не попасть под плодотворное влияние Эллады. До нас дошли многочисленные образные памятники, такие, как саркофаги, погребальные урны, фрески, зеркала, сундуки и даже рельефы, сильно различающиеся возрастом и происхождением, которые иллюстрируют различные эпизоды греческой мифологии, причем этруски зачастую выбирали те сцены с участием героев и богов, которые мы больше нигде не встречаем в античном искусстве. Нас нередко поражает знание этрусскими художниками греческой мифологии. И представленные сцены отнюдь не всегда являются простой имитацией греческих работ. Этрусские художники и ремесленники были хорошо знакомы с греческой религиозной вселенной. Очевидно, они имели в своем распоряжении переводы или сокращенные варианты наиболее широко известных работ греческих мифографов.

В своей книге о латыни (V, 9, 55) Варрон приводит имя автора этрусских трагедий, некоего Вольния, который жил, по-видимому, во II в. до н. э., незадолго до Варрона. Подобные трагедии, написанные в эпоху расцвета эллинизма, несомненно вдохновлялись непосредственно греческими произведениями. Мы не знаем, какую роль в них играло оригинальное тосканское творчество.

Гораций и Ливий несколько раз упоминают фесценнинские песни – сатирические импровизации, излюбленные тосканским народом, мода на которые попала в Рим очень рано. Их название, несомненно, происходит от Фесценния, города фалисков возле Фалерий, чье точное местоположение нам неизвестно. Вот как описывает Гораций в одном из своих посланий (II, I, 139) эту популярную, даже простонародную разновидность поэзии, которая не изменила своего характера, попав из Тосканы на Римскую землю:

Встарь земледельцы – народ и крепкий,

и малым счастливый —

Хлеб уберут лишь с полей, облегчение в праздник давали

Телу и духу… и с детьми, и с супругою верной

В дар молоко приносили Сильвану, Земле – поросенка,

Гению – вина, цветы за заботу о жизни короткой.

В праздники эти вошел Фесценнин шаловливых обычай:

Бранью крестьяне в стихах осыпали друг друга чредою.

С радостью вольность была принята,

каждый год возвращаясь

Милой забавой, пока уже дикая шутка не стала

В ярость открыто впадать и с угрозой в почтенные семьи

Без наказанья врываться… издан закон наконец был:

Карой грозя, запрещал он кого-либо высмеять в злобной

Песне – и все уже тон изменили, испуганы казнью,

Добрые стали слова говорить и приятные только.[12]

Как сообщает Авл Геллий в «Аттических ночах», в Риме во второй половине II в. н. э. некто Анниан собрал и перевел большое количество этих песен, мода на которые еще не прошла.

Согласно достаточно позднему свидетельству Цензорина, Варрон в своих трудах цитировал какие-то «Тосканские истории», несомненно, написанные не раньше чем в IV в. до н. э. Они представляли собой хроники и анналы, касающиеся конкретных тосканских городов. Память о выдающихся событиях в жизни этих городов, должно быть, перемешивалась с преданиями старинных аристократических семей. Свидетельство римского ученого подтвердилось в наше время открытием в Тарквинии, священном городе Этрурии, латинских надписей, датирующихся I в., но превозносящих славу этрусских граждан давно ушедших эпох. Эти надписи являются очень поздним отражением древней семейной традиции, основанной на воспоминаниях о подлинных событиях и неизбежном преувеличении роли семей, гордящихся своими именами. Веррий Флакк, писавший свои «Res tuscae»[13], и император Клавдий – большой эрудит и этрусколог, сочинивший двадцать книг не дошедшей до нас «Тирреники», наверняка знали эти, не только очень древние, но и имевшие колоссальную ценность источники. Важнейшей частью этрусской литературы – и той, о которой мы имеем наиболее точную информацию, – была литература религиозная. Эти священные книги знакомят нас с захватывающим и многогранным царством этрусской религии, к рассмотрению которой мы и обратимся.

Этрусская религия

На Западе в древности не было народа, более подверженного всевозможным ритуалам, чем этруски. Все время пребывать в состоянии тревоги, связанном с божественными силами, управляющими жизнью человека, – несомненно, одна из характерных черт этой поразительной нации. Древние авторы также это отмечали. Этруски – народ тем более преданный религиозным ритуалам, поскольку преуспел в искусстве их исполнения, отмечал Ливий. В гораздо более поздние времена Арнобий еще помнит об Этрурии одновременно как матери и творце суеверей. В сущности, вся жизнь этрусков была окружена сложной системой табу и правил поведения. Похоже, в Этрурии не происходило, как в Греции, а позже в Риме, постепенного отделения религиозной жизни от светской.

Этим Этрурия очень сильно отличается от языческих Греции и Рима, и оригинальная позиция этрусков четко проявляется в их отношении к событиям. По мнению греков и римлян, в мире за многие столетия все уже устоялось. Первобытный человек усматривал повсюду постоянное взаимопроникновение священного и обычного, а благодаря накопленным знаниям люди смогли объяснить неизбежные связи между многочисленными феноменами и понять, что повседневные события не требуют вмешательства внешней силы. Но как ни странно, отнюдь не так считали этруски, для которых на протяжении всей их истории любые поступки человека были окружены аурой святости. Самые обыденные и легкообъяснимые явления живой природы и человеческого общества были для них неразрывно связаны с присутствием и постоянной деятельностью таинственных сил Небес и Преисподней.

Этрусская религия была религией откровения. Первым источником откровения стало таинственное существо, родившееся из недр земли. Вот что говорит миф: однажды некий пахарь из Тарквинии, прорыв более глубокую борозду, чем обычно, увидел, как из нее вырвался крохотный дух с лицом ребенка, но с седыми волосами и мудростью старика. На крики изумленного земледельца сбежалась вся Этрурия, и тогда этот дух-гений, который звался Таг и был сыном Юпитера, огласил царям двенадцати городов те правила для расшифровки знамений, которые передавались позднейшим поколениям. Исполнив свою миссию, Таг исчез или, согласно некоторым версиям, умер. Эту чудесную историю пересказывает Цицерон в своем трактате о гадании (II, 23).

Согласно другим авторам, этруски своим откровением частично обязаны нимфе по имени Вегоя или Бегое. Считалось, что она обучила их некоторым ритуальным правилам и сообщила людям принципы измерения и способ отмечать границы полей. Ее откровения якобы хранились вместе с Сивиллиными книгами – таинственным кодексом, авторство которого приписывалось Кумской сивилле, – в храме Юпитера Капитолийского, а во времена правления Августа – в храме Аполлона на Палатине.

В этрусскую эпоху текст откровения содержался в священных книгах, которые, возможно, были отчасти написаны в более поздние времена. Эти антологии пророчеств делятся на три категории: libri haruspicini, повествующие об искусстве исследования внутренностей жертвы и получения на его основе ценной информации о будущем; libri fulgurales, рассказывающие о молниях, их происхождении, смысле и значении, и libri rituales, наиболее всеобъемлющие из всех книг, поскольку они содержат весь свод правил, определяющих жизнь людей в городах, полное изложение учения о смерти и посмертной участи человека и, наконец, запутанную систему, объясняющую знамения, которыми боги выражают свою волю земным жителям.

Такая фундаментальная классификация того, что римские авторы называли disciplina etrusca («этрусская дисциплина»), раскрывает важный момент – значение толковательного искусства в этрусской религиозной жизни. Теория молний, исследование внутренностей жертв и анализ знамений имели единственную цель и значение: дать людям возможность выяснить волю богов, узнать, какие церемонии следует провести, чтобы умиротворить их, и узнать, насколько неизбежны те явления, о которых говорят священные знаки.

Благодаря этому мы яснее понимаем, какое место занимало в жизни этрусков Mantike, или прорицание, – это чрезвычайно странное и запутанное искусство, во все времена интересовавшее людей, озабоченных судьбой и будущим. Этрусские жрецы – гаруспики – были умелыми специалистами и обязаны были знать все правила сложной теологии. Первоначально их роль заключалась в том, чтобы тщательно подмечать все божественные знамения, проявляющиеся на Земле, и на их основе делать практические выводы, касающиеся поведения людей. Этимология слова «гаруспик» неясна и служила источником многих споров у античных авторов. Хотя вторая часть слова явно представляет собой индоевропейский корень, связанный с идеей исследования и наблюдения, его первый элемент всегда считался чужеродным для латыни. Предполагалось, что он связан с ассирийским «хар» – «печень». Но такое толкование остается спорным.

Так или иначе, в течение всей истории древней Италии гаруспики считались непревзойденными мастерами прорицания не только в Этрурии, но и в Риме. Мы уже отмечали любопытные восточные мотивы, раскрывающиеся в некоторых аспектах их искусства. В основе своей оно опиралось на неизменную тенденцию этрусков читать в мировой книге не только откровения прошлого, но и предвестия будущего. При естественном порядке, имеющем глубокие священные корни, любое явление служит знамением, а чудо является всего лишь знамением особой важности.

Хотя греки уже давно не очень-то беспокоились по поводу будущего и воли богов, прорицательство все-таки играло очень важную роль и в Элладе. Но эта общность интересов не должна нас обманывать. Пророчества были очень распространены в Греции, о чем свидетельствуют число и популярность тамошних оракулов, однако греки крайне сдержанно относились к необычным и рационально необъяснимым явлениям. Разумеется, Бессмертные, живущие на Олимпе, могли чудесами нарушить ход повседневной жизни, но обычно они уважали его и сообщали о своих пожеланиях лишь малозаметными знаками – мелкими знамениями, не нарушающими естественных законов, или же вещали устами своих прорицателей и жриц.

Непосредственное вмешательство богов в земные дела было редкостью – например, землетрясение, гром и молнии, вызванные Аполлоном для спасения своего святилища в Дельфах, когда тому угрожали нечестивые кельтские захватчики. В целом греки неохотно признавали нарушение естественного порядка вещей божественными существами. Этим они очень сильно отличались от этрусков, которые во всем усматривали знак – мирный либо грозный – божественного вмешательства. Греческая философия очень рано противопоставила себя вере в события, противоречащие природе. Гераклит и Анаксагор сознательно отвергали веру в чудеса. Позже такую же позицию занял Эпикур и его последователи, из которых самым знаменитым был Лукреций. Однако некоторые школы, например стоическая, допускали реальность и эффективность прорицаний. Низшие греческие классы тоже были склонны признавать различные формы сверхъестественного. Но полное отсутствие в Греции письменного ритуала, устанавливающего точные правила прорицания или их применения, а также отсутствие специального корпуса жрецов, выполнявших эти правила, показывают, насколько по-разному относились к знамениям греки и этруски.

Этрурия не разделяла таких сдержанных и неуверенных чувств; она страстно интересовалась осязаемыми проявлениями священного и гордилась своим институтом жрецов-гаруспиков: только они могли разобраться в запутанных инструкциях, содержавшихся в ритуальных книгах, и применить их на практике. Странной была судьба этих жрецов, впервые появившихся в Италии в VII в. до н. э. при зарождении этрусской цивилизации и доживших до последних дней римского язычества в свите императора Юлиана! Занимая важнейшее место в этрусской религии, они вмешивались по самым разным поводам в жизнь тусков. Поэтому следует рассмотреть их науку и ритуалы.

Основные принципы этрусского толкования грозы описывают Сенека и Плиний Старший. Туски, как пишет Плиний (Естественная история. II, 137—148), делят небо на шестнадцать секторов. Наблюдатель встает лицом к югу. Сектора слева от него, на востоке, благоприятные; те, что на западе, – неблагоприятные. Таким образом, небо делится в соответствии со сторонами света, и его различным областям приписываются разные атрибуты. Право метать молнии имеют девять богов, но Юпитер может метать молнии трех разных видов. Следовательно, всего существует одиннадцать разновидностей молнии. Самое главное – заметить, из какой точки исходит молния и в какую точку она бьет. Тщательные наблюдения дают возможность точного истолкования. Наконец, следует вознести молитвы и принести богам жертвы, чтобы обеспечить исполнение обещаний или предотвратить угрозу.

На учении об ориентации по сторонам света, лежащем в основе этрусского истолкования грома и молнии, покоится все искусство гаруспиков. Для туcков освященный предмет по своей сути являлся образом Вселенной. Печень животного, принесенного в жертву богам, будучи вместилищем жизни, отражает состояние мира в момент жертвоприношения (фото 78). Жрец находит на поверхности печени местоположение богов и в соответствии с конфигурацией частей, связанных с каждым богом, может предсказать будущее. Бронзовая печень из Пьяченцы, точно таким же способом разделенная на области, соответствующие отдельным богам, представляет собой микрокосм. А применение принципа ориентации создает соответствие между наблюдениями за небом, громом, молнией и печенью жертвы.

Это ключевое учение об ориентации также позволяет воспроизвести на Земле, где живут люди, образ неба – жилища богов. Слово templum (по-латыни – храм) первоначально являлось термином из словаря этрусских прорицателей, обозначавшим выделенную жрецом конкретную область неба, в которой он искал знамения и толковал их. В ходе этой операции жрец всегда был обращен лицом к югу. Если расширить эту концепцию, то храм будет обозначать место на Земле, посвященное богам, святилище, которое в Этрурии обычно было ориентировано на юг и фактически представляло собой проекцию на землю священного участка неба. Тиния, Уни и Менерва – тезки Юпитера, Юноны и Минервы – бросали из глубины своих священных камер, как и с небес, защищающие или угрожающие взгляды на южную половину мира.

Таким образом, этрусские представления занимают важное место в символических и космических концепциях. В этой связи интересно отметить, что латинское слово mundus (мир), вероятно, имеет этрусское происхождение. На этрусских зеркалах изображается богиня женского туалета. В латинском же языке первоначальным значением слова mundus были женские украшения, а позже его стали применять к звездам – этим украшениям небес. Тосканское происхождение этого слова кажется очень вероятным.

Этрурии и Риму был хорошо известен подземный mundus, канава, закрытая сводом, где мир живых соприкасался с миром мертвых. В дни, которые в Риме назывались religiosi, римский mundus открывался, и на Землю через это зловещее отверстие выходили духи преисподней.

От священных правил, описывавших применение этой чрезвычайно сложной системы ритуалов, осталось лишь несколько коротких фрагментов в латинских переводах. Особенно большое значение имеет речь Цицерона De Haruspicum responso («Об ответе гаруспиков»), произнесенная в 56 г. до н. э. Она знакомит нас с выводами, к которым пришли гаруспики, когда Римское государство попросило у них совета по поводу подозрительного рокота грома в Лации. Практически в течение всего существования Римской республики сенат призывал тусских жрецов всякий раз, когда Рим сталкивался с особенно зловещими знамениями, на истолкование которых у понтификов – верховных хранителей римской религиозной традиции – не хватало знаний.

Согласно Цицерону, ответ, который специалисты по этрусскому прорицанию дали в 56 г. до н. э., состоял из трех пунктов. Во-первых, в нем раскрывалось, гнев каких именно богов проявлялся в рокочущих звуках, – это были Юпитер, Сатурн, Нептун, Земля и Dii caelestes, боги небес. Далее объяснялась причина их гнева – пренебрежение различными религиозными ритуалами, святотатственное убийство ораторов и несоблюдение клятв. Наконец, описывались неизбежные и грозные опасности, предвещаемые знамениями. Рим должен опасаться раздоров между знатью и городом, грозящих погубить лучших граждан государства. Следует опасаться заговоров против государства и свержения режима.

В тексте Цицерона не упоминается лишь четвертый пункт, обычно встречавшийся в ответах авгуров, то есть перечисление искупительных церемоний, которые умиротворили бы богов и предотвратили надвигающуюся угрозу. Гаруспики пользовались в Риме в течение всей его истории огромными привилегиями вследствие глубокой веры простого народа в эффективность их рецептов.

Такое сложное истолкование природных явлений, которые человек не мог понять, напоминает, как мы уже говорили, этрусский каледарь, известный нам в переводе Иоанна Лидийского на греческий. В нем тоже тщательно объясняется и трактуется в зависимости от дня месяца смысл громовых раскатов. На ум сразу приходят вавилонские ритуалы, которые точно так же истолковывали смысл грома в зависимости от дня года.

При этом мы, разумеется, должны – как и в случае с гаданием по внутренностям – объяснить временной провал между навыками прорицания, восходящими примерно к 2000 г. до н. э., и искусством, которое проявилось в Италии лишь с начала VII в. до н. э. Прогресс в востоковедении, похоже, ведет к раскрытию все большего количества промежуточных ступеней. Однако следует подождать, пока исследования, все еще продолжающиеся, не приведут к определенным выводам.

Так или иначе, мы находим у гаруспиков очень заметную тенденцию интерпретировать знамения и чудеса в политическом смысле. Это отношение осталось неизменным в течение всей истории Этрурии, а позже и Рима. Жрецы, которые происходили из аристократического класса, старались внушить всем, кто обращался к ним за советом, необходимость избегать внутренних разногласий в городе, опасаться беспорядков, угрожающих государству и законным органам власти. В течение всего своего существования коллегия гаруспиков проявляет поразительное постоянство в политической ориентации, храня верность как своим аристократическим традициям, так и ритуальным правилам, тщательно фиксировавшимся на протяжении веков. Гаруспики, будучи хранителями священных правил поведения, одновременно всегда пытались играть роль защитников существующего строя.

Фрагменты этрусских ostentaria, то есть книг о смысле знамений, сохраненные для нас Макробием, Сервием и Аммианом Марцеллином, поражают нас странным и подчас ребяческим характером предлагаемых толкований. Овца или баран, чье руно покрыто золотыми или пурпурными пятнышками, предвещает силу и славу правителю города и его потомству. Деревья и животные делятся на противоположные категории. Одни из них служат благоприятными знамениями, а другие, наоборот, предвещают неудачу. Этрусская мудрость широко пользовалась этим разделением деревьев и животных на предвестников хороших и плохих событий. Оно было столь же фундаментальным, как различие между знамениями, прочитанными на печени жертвы, которые были хорошими или плохими в зависимости от отдела исследуемой печени, и предсказаниями, полученными из наблюдений за молнией – также благоприятными или неблагоприятными, судя по направлению, откуда исходила молния.

Разделение деревьев и животных на противоположные категории представляется как демонстрация человеческому обществу образа его собственного состояния. Все необычное в arbores infelices предсказывало человеческие несчастья; напротив, arbores felices управляли развитием людей. Тем самым различные царства природы оказывались связаны священными и таинственными узами. Но нам следует провести более детальный анализ, если мы хотим получить представление о невероятной сложности учения, которое, невзирая на свою фундаментальную несостоятельность, любило облачаться в одежды истинной науки.

В Риме Тарквиниев гаруспики, естественно, пользовались всеми гражданскими правами и практиковали свое искусство так же, как в городах Этрурии. После изгнания этрусских тиранов ситуация радикально изменилась. Рим снова стал латинским городом, и его религиозные представления претерпели изменения. Римляне продолжали уделять большое внимание знамениям и чудесам, но больше не искали в них точной информации о будущем. Искусство предсказания было чуждо их рациональному уму. В глазах римлян чудеса просто свидетельствовали о гневе богов, и они предпринимали все возможные меры, чтобы отвратить от себя этот гнев. Знамения также не служили информацией относительно будущего. Наблюдая за небесными знаками, за птицами и священными цыплятами, авгур всего лишь старался узнать, одобряют ли боги начинание, предпринятое Римским государством, и можно ли рассчитывать на их содействие. Если одобрения богов не наблюдалось, от начинания следовало отказаться, дабы избежать серьезнейшей опасности.

Если римляне и обращались к этрусским гаруспикам в случаях особенно зловещих предзнаменований, то лишь для того, чтобы узнать, как наиболее эффективно умилостивить богов. В данном случае клиенты больше всего ценили в гаруспиках их несравненное умение очищать оскверненную душу. Но ситуация в Риме изменилась во время Пунических войн. Паника, вызванная победами Ганнибала, привела к новому увлечению предсказаниями. Как обычно происходит в моменты тяжелых кризисов, римские граждане ощущали непреодолимую потребность знать будущее. Отсутствие авгуров в среде латинян заставило их обратиться к гаруспикам, чье значение в городе снова увеличилось. Теперь они могли применить на практике все тонкости своего искусства и объявить Риму ожидающую его судьбу. С тех пор и при республике, и при империи мода на прорицания только возрастала. Усиливавшееся неверие образованных классов не мешало народным массам все больше и больше полагаться на пророков и авгуров. Но в Риме постоянно не хватало специалистов в искусстве прорицания, их число никогда не отвечало потребностям момента. Поэтому римляне постоянно обращались к всевозможным личностям, унаследовавшим древние традиции прорицания, – греческим оракулам, иранским магам, халдейским астрологам, египетским жрецам и вплоть до конца языческой эры к гаруспикам, – чтобы найти ответы на вопросы, которые интересовали народ, но которые он не мог решить.

Боги и загробная жизнь

Нелегко дать точное представление о богах, составлявших этрусский пантеон. В целом мы знаем их в обличье греческих божеств, с которыми они частично отождествлялись. Но они должны были сохранить оригинальные характеристики, не сразу просматривающиеся за их эллинским обликом.

Поздний текст, относящийся к V в. и дошедший до нас благодаря Марциану Капелле, несомненно восходит к появившимся намного раньше переводам этрусских ритуальных сочинений, сделанным в эпоху Цицерона ученым Нигидием Фигулом. Согласно Марциану, этрусских богов помещали в следующем порядке. Вокруг Юпитера находились верховные боги, senatores deorum. Далее шли двенадцать богов, управлявших знаками зодиака, и семь богов, соответствующих планетам. Наконец, имелись боги, связанные с шестнадцатью областями неба. Сенека рассказывает нам, что, когда Юпитер мечет молнии, он может сделать это либо по своей воле, либо после совещания с другими богами. В такой космогонии ощущаются признаки сходства с халдейской, которую, по словам Диодора, передавали от отца к сыну.

Информация Марциана Капеллы и надписи на печени из Пьяченцы, которая является точной проекцией небесного свода, позволяют нам нарисовать карту неба по представлениям этрусков. Различные боги занимали четко определенное место на небе и представлялись людям милосердными или ужасными в зависимости от положения их зоны. Главным богом этрусков был Тиния, повелитель молнии, аналогичный греческому Зевсу и римскому Юпитеру. Его имя четыре раза упоминается на печени из Пьяченцы вместе с другими богами, которые остаются для нас тайной. Жена Тинии – Уни, отождествлявшаяся с Герой и Юноной. На некоторых этрусских зеркалах изображается, как она кормит грудью Геркулеса, он, согласно некоторым надписям, был ее сыном. Менерва – этрусская Минерва – вместе с Тинией и Уни входила в благодетельную троицу, которая попала в Рим при Тарквиниях под именами Юпитер, Юнона и Минерва (рис. 15). Такой культ триад, которым поклонялись в тройных храмах, очень типичен для Тускии. Похоже, такие религиозные концепции зародились еще в доэллинской и анатолийской цивилизациях.

Рис. 29. Бронзовое зеркало. Венера и Прозерпина спорят перед Юпитером за обладание малышом Адонисом, который лежит в сундуке. Имена богов написаны архаической латынью и различным шрифтом: Venos, Diovem, Prosepnai (Венера жалуется Юпитеру на Прозерпину). Зеркало из Пренесте, найденное в Орбетелло. III в. до н. э. Лувр, Париж.

Этруски, будучи народом мореплавателей, особенно почитали Нетунса – Нептуна, повелителя морей. Он вооружен трезубцем и сразу же вызывает в памяти греческого Посейдона. Считалось, что именно он был прародителем царской династии в Вейях и великим богом Ветулонии. Марса, бога войны, почитали под именем Марис; как и греческий Арес, он был любовником богини любви Туран, обладавшей очарованием греческой Афродиты и римской Венеры. Имя Туран восходит к доэллинскому корню, который присутствует в греческом слове turannos. Следовательно, Туран – это буквально правительница, повелительница. Она изображена на множестве бронзовых шкатулок и зеркал в окружении свиты из гениев женского рода, законно занимая центральное место на этих изящных предметах женского туалета. Имена Аполлона и Артемиды отсутствуют на печени из Пьяченцы, однако с ними в Этрурии были знакомы с древнейших времен (рис. 30). Группа терракотовых статуй, созданных в конце VI в. до н. э. в мастерской скульптора Вулки, украшавшая крышу большого храма в Вейях, иллюстрирует дельфийскую легенду о борьбе между Аполлоном и Гераклом за обладание ланью (фото 39). Так чисто эллинский миф становится темой для шедевра архаического этрусского искусства.

Фуфлунс, соответствующий греческому Дионису, был великим богом города Популония, названного как раз в его честь. Фуфлунс изображается с жезлом и связан с Семелой и Ариадной. Этот бог винограда и плюща, как и в Греции, служил персонификацией веселья и избытка жизненных сил и очень рано стал отождествляться с Вакхом из Великой Греции, который привел в Тоскану свои мистерии и свиту буйных вакхантов. Танцоры и танцовщицы, вертящиеся на фресках из Тарквиний под звуки флейты в садах со множеством увитых плющом беседок, возможно, входили в вакхические братства и были почитателями бога, совершившего много чудесных метаморфоз, – могущественного тосканского Фуфлунса. Но на этот вопрос до сих пор нет однозначного ответа.

Турмс, этрусский Гермес, считался – особенно в Тоскане – богом, связанным с погребальными ритуалами. Он сопровождал души мертвых в Аид. Особенно сильно его культ был распространен в Ареццо. На этрусских зеркалах позднего периода он появляется под римским именем Меркурий. Сетлансу, богу огня, поклонялись в Перудже. Этрурия всегда оставалась разделенной, и многочисленные боги были тесно связаны с конкретным городом или святилищем. Здесь никогда не было единого пантеона для всей провинции, как в римской Италии. Еще одним богом огня считался Велханс, также метавший молнии. Он обладал чертами греческого Гефеста и римского Вулкана. В Популонии, промышленном городе, разбогатевшем благодаря выплавке и обработке металлов, чеканили монеты с изображением Велханса, покровителя кузнецов. Одним из самых почитаемых богов Этрурии был Геркле, у греков – Геракл. Здесь он символизировал силу и воинскую доблесть, но являлся также могущественным богом воды, источников и моря. Его непревзойденная храбрость позволила ему восторжествовать над силами подземного мира. Этрусские путешественники просили у него покровительства и избирали его вождем в своих бесчисленных полувоенных экспедициях.

Некоторые таинственные существа символизировали неумолимое шествие судьбы. В Вольсиниях в стену храма, посвященного Нортии, богине удачи, ежегодно вбивали гвоздь как символ неостановимого хода времени. Каждый народ и каждый человек имеет свой срок, отмеренный судьбой. Этрусскому народу была дарована жизнь в течение десяти веков; Риму – двенадцать веков, о чем поведали двенадцать грифов, которых видел Ромул при основании города. Конец каждого века, служивший также линией раздела между поколениями, отмечался небесными знамениями.

Рис. 30. Бронзовое зеркало. Аполлон и Артемида III в. до н. э. Лувр, Париж.

Естественный интерес у нас вызывает чисто этрусское божество Вольтумна – только в святилище этого божества на территории Вольсиний проходили панэтрусские совещания и праздники. Судя по всему, Вольтумна попал в Рим в обличье юного бога растительности Вертумна. Статуя Вертумна стояла в этрусском квартале Рима – vicus tuscus, – и Проперций слышал, как бог говорил устами своей статуи: «Я, туск из Тусков, не жалею, что посреди войн покинул свою вольсинийскую родину». Рим всегда радушно принимал богов тех народов, которые собирался искоренить. Чтобы обеспечить поражение врагов, римский сенат тактично приглашал покровительствовавших им богов перебраться на жительство в город. Римские легионеры не боялись вражеских воинов, которых покинули боги, и, преданно поклоняясь этим богам, могли поставить противника на колени.

Рис. 31. Небольшая терракотовая погребальная урна со скульптурой покойного на смертном ложе. Конец VI в. до н. э. Лувр, Париж.

Этрусков никогда не оставляла в покое мысль об участи мертвых и о другом мире. Такая постоянная забота ставит этрусков на особое место среди народов древнего Запада и любопытным образом связывает их с восточными странами, откуда они и пришли, согласно преданиям. Если в Греции и Риме погребальный культ всегда был очень важен, то в Этрурии забота о мертвых стала для живых настоящей манией. Этрусские гробницы сооружались в форме этрусских жилищ, но с особой тщательностью, прочностью и щедростью. После погребения вход в гробницу заваливали камнями или огромной глыбой, дабы не повадились в нее ходить алчные люди и злые духи. Рядом с покойником клали его оружие, рядом с покойницей – ее украшения, чтобы мертвые спокойно обитали в своем последнем жилище и не беспокоили живых. Древние народы всегда опасались тех мертвецов, которые из-за недостатка заботы начинали вредить живым.

Тусские аристократы строили гробницы, предназначенные для членов одной семьи (фото 13, 14). Большие курганы в Черветери представляют собой усыпальницы для знатных семей города. Этрусские кладбища, планировку которых в наши дни помогает восстановить аэрофотография, не были доступны ни для потомков мореплавателей-завоевателей, ни для потомков вымерших и порабощенных племен. Эти мрачные города мертвых и после смерти отражают аристократический образ жизни народа, гордящегося своим происхождением.

Представления этрусков о подходящем жилье для мертвых всегда были очень смутными (рис. 2, 23, 24). Живут ли покойники в просторных подземных камерах или же они встречаются в подземном мире, который является несовершенным отражением верхнего мира? Похоже, этруски не ощущали необходимости рационально примирить эти две противоположные точки зрения. Вино возлияний и кровь жертв должны были порадовать мертвецов в могилах, но эти животворящие вещества доходили до них и тогда, когда они спускались в огромную пещеру в центре Земли, образующую всеобщий Аид, и встречались там с другими тенями.

Во все эпохи переход в мир иной всегда представлялся и воображался как путешествие. Бесчисленные сцены отправления в путь, изображенные на погребальных урнах и саркофагах, – в путь пешком, на лошади, в экипажах или в лодках, – символизируют путешествие покойных в преисподнюю (рис. 1). Загробный мир изображался по-разному в разные периоды. На тарквинийских фресках древнейшего периода мертвые ведут в ином мире жизнь, полную удовольствий и радости. В атмосфере Элизиума проходят пиры под звуки флейт; пирующие видят вокруг себя изящных танцоров и женщин, захваченных магическим ритмом танца (фото 24). В духах, которые отводят покойных в тот мир, откуда те не вернутся, нет ничего ужасного, всюду царят спокойствие и гармония.

В IV в. до н. э. настроение этих поразительных картин постепенно меняется. Боги, правящие нижним миром, теперь сидят на троне посреди своего мрачного царства, и мы можем прочесть их имена – Аита или Эита (искажение греческого Аида) и Ферсипнаи – Персефона на этрусский манер. Голова Аиты покрыта волчьей шкурой, так как для этрусков волк был животным, по своей природе связанным с загробным миром. В правой руке бог держит скипетр, вокруг которого обвивается змея. Персефона также держит царский скипетр, а на ее светлых волосах золотой венец.

Темой изображенных сцен по-прежнему является пир. Но его атмосфера становится все более мрачной. Гении и демоны – очевидно, слуги бога преисподней – уже не имеют спокойного и гармоничного облика. Их лица злобны и устрашающи (фото 54, 55). Важное место в погребальной живописи позднего периода занимает демон, имя которого позаимствовано у Харона, греческого лодочника. Он совсем не похож на миролюбивого греческого паромщика, который без устали перевозит толпы теней через воды Стикса. У этрусского Харуна – искаженное лицо, крючковатый нос и синеватое тело, своим оттенком напоминающее о разложении. Он вооружен дубинкой, которой наносит, как бы испытывая жестокое удовольствие, смертельные удары. Наряду с ним присутствуют и другие демонические фигуры не менее отталкивающего вида. У Тухульхи конские уши, клюв грифа, а в руках он держит разъяренных змей. В одной из самых поздних гробниц на кладбище в Тарквинии – в гробнице Тифона, построенной не раньше чем во II в. до н. э., а порой датируемой даже первыми годами до нашей эры, – на настенных фресках появляется толпа молодых людей. Эту жалкую, запуганную толпу ведет гений со змеями в волосах и с факелом в руке. Позади него маячит ужасная фигура Харуна.

Таким образом, на закате Этрурии мы находим выражение страха и даже ужаса в предчувствии бедствий и мучений преисподней. С уничтожением Этрурии ее жители лишились своих благостных представлений о спокойной и лучезарной загробной жизни. Ими завладел ужас перед адскими мучениями, и греческое влияние становится едва различимым. Итак, вплоть до начала христианской эры Римом владели мрачные представления о смерти. Возможно, этим отчасти объясняются восторженные возгласы таких римских поэтов, как Лукреций, которые радуются освобождению человека от бессмысленного страха перед воображаемым и нереальным миром.

Глава 8

Мир этрусского искусства

Большая этрусская выставка, в 1955 г. вызвавшая интерес и любопытство в широких кругах Парижа, Милана, Гааги и Цюриха (где она открылась), привлекла внимание любителей, а также критиков и историков искусства к проблеме значения этрусского искусства и его места в древнем средиземноморском искусстве в целом. Публику, похоже, главным образом поражало обилие сокровищ, выставленных в тот раз впервые. Некоторые ювелирные изделия этрусков своей изысканностью, богатством украшений и утонченностью композиции превосходят самые восхитительные шедевры современного искусства.

Рис. 32. Бронзовая курильница для благовоний. В основании стержня – фигурка юноши. Три ножки сделаны в форме человеческих ног. V в. до н. э. Музей виллы Джулия, Рим.

Но выставка в целом представляла собой панораму чрезвычайно разнообразных жанров, неравноценных по качеству и пестрых по составу. Естественно, изделия, создававшиеся на протяжении многих столетий, не могут не демонстрировать радикальную эволюцию стиля и техники и наличие более и менее удачных периодов. Однако собрания греческих и римских древностей вводят нас в мир, где существовала преемственность вдохновения и формы. В этрусском же искусстве мы замечаем не только многочисленные глубокие изменения, но и неровность, с первого взгляда поразительную.

Такое положение вещей породило немало совершенно противоположных точек зрения. Еще в 1889 г. французский ученый Марта писал в руководстве по этрусскому искусству, еще не потерявшему ценность, несмотря на свой возраст: «Величайшее несчастье этрусского искусства в том, что ему так и не хватило времени, чтобы сформироваться». Некоторые современные критики, подписывающиеся под этим решительным заявлением, также утверждают, что в этрусском искусстве нет какой-либо оригинальности; по их мнению, оно провинциально и является всего лишь отражением греческого искусства, которое было для этрусского образцом. Но многие ученые полагают, что этрусское искусство обладало уникальными чертами и может называться автохтонным. Обе точки зрения являются крайними и, следовательно, отчасти ложными. Истина, как это нередко бывает, посредине. Этрусское искусство, безусловно, подвергалось постоянному и благодетельному влиянию художников из Эллады и Великой Греции (фото 61), и его историю можно понять лишь в том случае, если принять во внимание и существование, и глубокое влияние эллинских образцов. Но отсюда не следует, что оно было лишь рабским подражанием, не обладающим никакой самоценностью. Этрусское искусство демонстрирует тенденции, таланты и дух, в которых проявляются достижения первых жителей Тосканы, создавших цивилизацию, достойную этого названия.

Следовательно, мы можем справедливо судить об этрусском искусстве лишь в том случае, если не будем считать его некоей вещью в себе, вне времени и пространства. Следует остерегаться попыток сконструировать чрезмерно абстрактную эстетику. Вдохновение этрусских мастеров сильно различалось в разные эпохи и в разных местах. Художники по-разному реагировали на внешние влияния, приходящие с Ближнего Востока и из Греции, в соответствии с тем, в каком веке они жили и в каком городе родились.

Партикуляризм этрусских городов проявлялся не только в политической сфере, но и в области искусства. В одном месте художники специализировались в скульптуре; в других они предпочитали технику барельефа и фрески. Более того, эволюция техники и стилей в Этрурии не отличалась равномерностью; были различные движения, были поразительные новшества, за которыми следовали продолжительные периоды застоя и упадка в технике, различавшиеся от эпохи к эпохе. Южная Туския была больше подвержена греческому влиянию, чем Северная и Центральная. Отсюда следует, что существовали большие различия между артистическими зонами; этот факт следует принимать во внимание при попытках датировать конкретное произведение этрусского искусства.

Подобные исторические взгляды, являющиеся необходимой предпосылкой для взвешенного суждения, прежде всего должны учитывать самое начало этрусского искусства, то есть любопытные поделки первого железного века, который обычно называется вилланованским. Если примерно с 700 г. до н. э. начали свою деятельность истинно этрусские мастерские, то нельзя сказать, что у них не было предшественников; и любой участвовавший в раскопках в Тоскане может заметить, что не существует значительного отличия между продукцией VIII и VII вв. до н. э. Вилланованское искусство вдохновлялось геометрией. Бронзовые и керамические вазы, оружие и фибулы украшены простыми и монотонными узорами – квадратами, треугольниками, свастиками, кругами и пересекающимися линиями. Фигуры животных и людей появляются в более поздний период в поразительно схематической и примитивной форме. В редких каменных скульптурах уже чувствуются веяния Эгейского мира.

Начиная с VII в. до н. э. появляется во всем своем блеске подлинное этрусское художественное ремесло. Великолепные гробницы VII в., особенно гробница Реголини-Галасси в Черветери, а также богатые гробницы Пренесте, содержат бесконечно богатый материал в виде изделий из золота и слоновой кости. О размахе деятельности первых тирренских пиратов можно судить по невероятному обилию великолепных ювелирных изделий, которыми они одаривали своих покойников. В украшениях и орнаментах еще присутствует предыдущий период, проявляющийся в тенденции к схематизации и в характерных геометрических узорах; но теперь мы видим робкие попытки натурализма, сочетающиеся с виртуозностью восточного характера. Бесчисленные достижения в прикладном искусстве неожиданно выводят этрусков на лидирующие позиции среди художников Западного Средиземноморья. Этрусское искусство никогда не сияло более ярко, чем в архаический период, окончившийся с изгнанием этрусских тиранов из Рима.

Архитектура

В древности этруски славились как архитекторы и искусные инженеры. Римляне приписывали им изобретение атриума, канализации и регулярной городской планировки. Римские зодчие во многом ориентировались на образцы, созданные их тусскими предшественниками. Сегодня от бурной строительной деятельности этрусков осталось очень мало следов. Там, где в древности стояли города, сейчас виднеются лишь остатки мощных внешних стен, неприступных для врагов, фундаментов храмов и незначительные руины жилых домов. Однако погребальная архитектура является бесценным кладезем информации; по ней мы можем реконструировать вид давно исчезнувших построек.

Рис. 33. Развалины небольшого тройного каменного храма, найденные в 1947 г. в ходе французских раскопок под Больсеной. Ширина 17,2 м, длина 13,4 м.

Этрусские города никогда не строились в долинах или на равнинах. Они создавались на плато с обрывистыми краями или на холмах, которые было легко оборонять; сменившие их современные города до сих пор имеют вид орлиного гнезда, примостившегося на горной вершине и господствующего над окружающей местностью. Для дополнительной защиты этруски сооружали крепкие стены, линия которых точно повторяла контуры холма (фото 5—7). Эти стены порой достигют шести миль. Из этого можно получить представление о размерах заселенной территории. Внушительный вид стен напоминает нам о мощи создавшей их и исчезнувшей цивилизации. Их сооружали из больших блоков местного камня, обычно вулканического туфа, уложенных в правильном порядке. Размер блоков и их форма – многоугольная или прямоугольная – зависели от природы материала и его возможностей. Этрусская стена в Перудже, восстановленная в нескольких местах и законченная уже в новое время, поражает нас своим монументальным видом (фото 8).

В город можно было попасть через ворота, место для которых выбиралось с большой тщательностью (фото 8, 9). Ворота представляли собой колоссальные арки, украшенные рельефными скульптурами. До наших дней уцелели очень немногие; однако Порта-дель-Арко в Вольтерре и ворота Марции и Августа в Перудже представляют собой одни из самых красивых образцов древней архитектуры на итальянской земле. Арка и свод постоянно использовались в Тускии, позволяя местным архитекторам создавать такие колоссальные сооружения, какие были недоступны грекам с их линейными конструкциями. Рим в древнейшие времена позаимствовал у этрусков основы их технических знаний; отсюда и происходит монументальный характер римской архитектуры.

В каждом городе имелось несколько храмов, где поклонялись богам. Этрусский храм стоял на высоком фундаменте – подиуме и имел лишь один вход. Внутри храма находились три смежных и параллельных помещения, там хранились статуи божеств, а фасад представлял собой портик, поддерживаемый двумя рядами колонн. Храм выглядел массивным и приземистым, так как его ширина почти равнялась длине.

Вследствие недолговечности использовавшихся материалов до нас дошло очень немного остатков древних этрусских храмов. Хотя подиум и фундаменты строились из камня, сами здания из дерева и кирпича давно исчезли. Все, что оставалось в самом лучшем случае, – основания стен, по которым можно восстановить план храма. При раскопках обнаружено множество декоративных терракотовых элементов, покрывавших и украшавших деревянные части антаблемента и фасада. Концы балок маскировались антефиксами (фото 42, 47); верхнюю часть здания со всех сторон опоясывали фигурные фризы. Иногда, как в большом храме в Вейях, на крыше стояли статуи в натуральную величину, выделяясь на фоне неба. В храмах эллинистической эпохи на фронтонах устанавливали рельефные скульптурные группы, изображавшие сцены из греческой мифологии.

Все эти терракотовые украшения как бы оживляли этрусский храм (фото 48). Антефиксы, фризы и статуи красили в светлые цвета, весело игравшие своими богатыми оттенками на ярком этрусском солнце.

О гражданской архитектуре этрусков мы почти ничего не знали бы, если бы в нашем распоряжении не имелись погребальные урны и ex-voto[14] в форме домов, а также хижин-гробниц, достоверно воспроизводящих конструкцию современных им жилищ (рис. 9, фото 11). Исследования в этой области обнаружили лишь крайне жалкие останки частных домов этрусских аристократов. Однако руины, найденные в Марцаботто – маленьком этрусском городке всего в 15 милях от Болоньи, – демонстрируют нам планировку улиц и жилых кварталов. Она отличалась чрезвычайной упорядоченностью, имея вид шахматной доски. Дома, судя по всему, были скромными; невозможно сказать наверняка, были ли в этих домах атриумы – центральные помещения в жилище этрусков, позаимствованные у них римлянами.

Здесь на помощь науке также приходит погребальное искусство. В Этрурии гробницы воспроизводят структуру давно разрушившихся домов (фото 15—17). Раскопки, проводившиеся в течение столетий либо ради наживы, либо из любви к знаниям, к счастью, не истощили богатств, скрытых в тосканской земле. Мы должны помнить, что вокруг крупного столичного города за многие тысячи лет вырастали, расширялись и множились кладбища. Табу на места для погребения запрещало разрушение каких-либо погребальных сооружений прошлого. Вот почему известные на сей день крупнейшие кладбища являются лишь незначительной частью того, что еще таится под землей.

Согласно представлениям этрусков, гробница была в прямом смысле слова жилищем, в котором покойные продолжают сумеречное и бесконечное существование. Поэтому вполне естественно, что начиная с VII в. до н. э. гробницы выглядят как настоящие комнаты. Вдоль стен комнаты ложа, на которые кладут мертвых. Затем гробницы увеличиваются, количество комнат возрастает, и, наконец, этрусские зодчие начинают вырубать в вулканических холмах из туфа уже целые дома. Примерно до 400 г. до н. э. размеры гробницы остаются разумными, поскольку она предназначена только для семьи в строгом смысле слова, то есть для главы семейства, его ближайших родственников, жены и детей. Начиная с IV в. до н. э. концепция меняется, гробницы уже принимают по 20—30 человек, то есть становятся усыпальницами для всего рода. Еще позже погребальные камеры становятся почти гигантскими; коридоры, ведущие в некоторые гробницы, например в гробницу Франсуа в Вульчи, достигают 30 метров, проникая в глубь земли.

Во все эпохи большое внимание уделялось не только тому, чтобы планировка гробниц соответствовала жилищам живых, но и архитектурному изяществу. Резной узор на каменном потолке точно воспроизводил сложную систему стропил. Тщательно отделаны косяки дверных проемов, соединявших камеры. Нас неизменно восхищает изящество архитектурных линий, в этом отношении гробницы обладают настоящей геометрической красотой, полностью удовлетворяющей современному пристрастию к сдержанному искусству без чрезмерных украшений.

Этрусская живопись и скульптура – архаический период

В этрусском пластическом искусстве нас поражает и скудность, и зачастую среднее качество скульптуры на каменных барельефах; в Греции они всегда замечательны. Этрусские художники предпочитали ваять из глины и бронзы; они преуспели в обработке этих материалов, добиваясь превосходных результатов. Отсутствие мрамора в Этрурии – недостаточное объяснение такой странной однобокости. Реальные причины, несомненно, в другом. Статуи не играли у этрусков той же роли, что у греков, и, несмотря на контакты между этими народами, их художественный темперамент весьма различался.

Дух Древней Греции лучше всего выражался в чувстве гуманизма и умеренности. Гомеровская поэзия ставит человека в центр всех размышлений и делает его мерой всех вещей. Греческие боги созданы по образу человека. Как это обычно бывает при зарождении любой цивилизации, скульптура, будучи попыткой восславить богов, берет за основной образец человеческое тело. Греческий скульптор, вдохновляясь врожденным чувством красоты, старался воплотить в мраморе человеческое тело в самых гармоничных формах.

Мысли этрусков, как мы уже видели, были заняты совсем другим. Их боги обладали непредсказуемым характером; человек всегда боялся их гнева, боялся стать их жертвой. Этрусскому художнику приходилось следовать по пути, диктуемому его потребностями. Его обязанностью было создать достоверный образ покойных, чтобы сохранить их черты и в каком-то смысле вырвать их из царства вечной ночи. Таково происхождение этрусского портрета. Поначалу, если вспомнить о канопической глиняной урне из Кьюси (фото 30), требовалось всего лишь снабдить ее бронзовой маской. Позже крышку урны заменило грубое изваяние в виде головы, в то время как на самой вазе намечены груди, а ручка путем причудливой метаморфозы стала отдаленно напоминать руки. От этого гибридного сочетания, напоминающего нам первобытное или наивное искусство, мы наконец переходим к настоящим статуям.

В пластическом искусстве, служившем в основном обряду погребения, очень скоро начало ощущаться влияние эллинских образцов. Благодаря своей стилизации греческое архаическое искусство оказалось сродни этрусскому темпераменту, ведь при изображении реальности этруски всегда предпочитали достоверности и гармонии свое представление о ней (фото 28, 29, 31). Таким образом, Этрурия живо откликнулась на влияния из Эллады и греческих колоний на Востоке. Общие условия благоприятствовали такому направлению в искусстве, так как в VI в. Этрурия оказалась на вершине могущества и процветания. Это столетие стало также свидетелем апогея этрусского искусства.

В последнее время внимание исследователей, естественно, было привлечено к великолепным терракотовым статуям, найденным в Вейях в 1916 г. (фото 39—42, рис. 34); эти статуи украшали крышу большого храма Аполлона. Это единственная скульптурная группа, контекст которой нам совершенно ясен. Нет сомнения, что эти исключительные произведения вышли из мастерской ремесленника Вулки, который, как рассказывает Плиний, трудился над украшением Капитолийского храма незадолго до 500 г. до н. э. Хотя при разговоре об этрусском искусстве мы зачастую не спешим говорить о школах, применять этот термин в случае вейянских статуй совершенно правомерно. В конце VI в. в Вейях существовала превосходная школа скульпторов, которые восприняли традиции греческого архаического искусства, но воспользовались ими для создания оригинальных работ. Аполлон и богиня, кормящая грудью ребенка, стоят очень близко к современной им аттической и ионийской скульптуре. Тем не менее пропасть, отделяющая их от группы кор с Акрополя, очевидна. Те обладают божественной гармонией, в то время как этрусские фигуры выражают сильное внутреннее напряжение; художник стремится наиболее резким образом передать ритм их движений и шагов. Формы и складки одеяний намеренно стилизованы, и общая цель – подчеркнуть стремительность действий, динамизм божеств.

Вкус к стилизации и упрощению форм вел в целом к предпочтению барельефов перед объемными фигурами. В конце VI и в первой половине V в. до н. э. в Кьюси были созданы замечательные барельефы из местного камня для украшения урн и надгробных колонн (фото 52). Темы этих барельефов – церемонии и игры, сопровождающие похороны; одновременно они являются предвестником удовольствий Элизиума в загробной жизни. Рельеф чрезвычайно плоский, и художник, не сильно заботившийся о том, чтобы создать эффект объема или пластичности, по мере сил пытался изобразить как можно правдоподобнее отдельных людей. Их движения уравновешивают друг друга, и ничто не препятствует ритму скачек или танцев. Порой тела сознательно деформированы, например, руки и ноги непропорционально длинные, так как скульптор интерпретирует реальность в соответствии со своим личным видением и требованиями желаемого эффекта. Исключительная художественная ценность барельефов Кьюси требует их долгого изучения. Гибкие и волнистые линии рельефов очень приятны на вид, и в этом есть нечто чрезвычайно современное.

Начиная с ранней эпохи этруски с большим удовольствием изображали животных – реальных или воображаемых (фото 32, 34—36). Такая страсть в значительной степени внушалась бесчисленными моделями, заимствованными из восточного искусства и, похоже, чрезвычайно популярными. Различные представленные животные имели четкий смысл в погребальных ритуалах. Львы, тигры и такие гибридные чудовища, как сфинксы, химеры и грифоны, надежно защищали тех мертвых, чьи двери они стерегли. Ревущий лев напоминает образ, популярный в Малой Азии и Месопотамии; тут ощущается странное родство между этрусским искусством и хеттскими образцами.

Рис. 34. Терракотовая плинфа, найденная поблизости от храма в Вейях. Она лежала на гребне крыши храма и служила постаментом для одной из статуй аполлоновской группы.

Наилучшее выражение этрусский анимализм нашел в больших бронзовых скульптурах. Одна из них имеет прославленную историю. Знаменитая волчица, сейчас выставленная в Капитолийском музее в Риме, датируется – как и группа вейянских статуй – самым концом VI в. до н. э. Она была перевезена из Этрурии в Рим, где считалась символом Вечного города. Затем она исчезает – где находилась все это время, остается тайной – и вновь появляется в X в., став гордостью Латеранского дворца. Два близнеца, кормящиеся из сосков волчицы, – работа ренессансного художника. Напряженность и необузданность волчицы сразу же напоминает стиль мастерских в Вейях; возможно, Аполлон и эта бессмертная бронзовая скульптура появились на свет в соседних мастерских.

Вследствие почти тотальной гибели древних росписей фрески из Тарквинии, Кьюси и Орвието представляют собой исключительно интересную и ценную коллекцию (фото 20—27). От картин того времени не осталось практически ничего; дерево и холст, на котором они были нарисованы, погибли во влажном климате Греции и Италии. Лишь в жарком, сухом климате Египта сохранилось несколько очень средних портретов римского периода. Живописное искусство античности известно нам в первую очередь по этрусским гробницам и по росписям в Помпеях и Геркулануме. Несколько случайно сохранившихся фрагментов греческой живописи демонстрируют, что и в этой области греческое искусство зачастую не знало равных. Росписи из римской Кампании – всего лишь его бледная имитация. Этрусское же искусство со всем своим архаизмом, даже находясь под непрерывным эллинским влиянием, ухитрилось оставить печать гениальности на своих шедеврах, образующих запутанные серии и даже сегодня производящих чарующий эффект на зрителя.

Вот что восторженно писал Д.Х. Лоуренс в своей книге «Этрусские местности» после посещения кладбища в Тарквинии:

«Этрусские изображения обладают неким чарующим свойством. Эти леопарды с высунутыми длинными языками, эти морские коньки, эти загнанные олени, пораженные в бок и в шею, – они захватывают наше воображение и больше не покидают его. Мы видим волнистую кромку моря, резвящихся дельфинов, ловкого ныряльщика и малыша, поспешно взбирающегося вслед за ним на скалу. Вот бородатые мужчины лежат за пиршественными столами – как они поднимают таинственное яйцо! И женщины в конических головных уборах, как странно они наклоняются вперед, с позабытой нами нежностью! Нагие рабы весело нагибаются за кувшинами с вином. Их нагота служит им одеждой, более привычной, чем ткани. Изгибы их членов говорят о жизнерадостности, которая еще сильнее ощущается в конечностях танцоров, в больших, длинных руках, вскинутых вверх и полных танца до самых кончиков пальцев, танца, который клокочет в них, как течение в море, словно через них проносится течение какой-то иной, сильной жизни, столь отличной от наших нынешних вялых течений, будто они черпают свою энергию из иных глубин, нам недоступных».

Те, кто спускался в расписные гробницы Тарквинии, сразу же поймут восхищение Лоуренса, а может быть, и сами его испытают. Нигде этрусский гений не нашел более свободного выражения, чем в смелом лиризме этих сцен. Тем более достойно сожаления постепенное разрушение этих произведений искусства. Однако оно неизбежно. Пока гробницы оставались запечатанными, краски, недоступные действию воздуха, не меняли цвета, и редкая свежесть их тонов поражала и очаровывала первых людей, проникших в девственные усыпальницы. Но как только гробница оказывалась открыта, пагубное воздействие влаги и воздуха становилось неотвратимо.

Количество расписных гробниц, открытых на сей момент, достаточно велико: более шестидесяти в Тарквинии, около двадцати в Кьюси, а также некоторое количество в Керах, Вейях, Орвието и Вульчи. И это лишь официально посчитанные гробницы. И к несчастью, росписей в них сохранилось крайне мало. В Тарквинии фрески еще можно разглядеть всего лишь в двадцати гробницах. В Кьюси росписи почти полностью исчезли. Однако на помощь археологии в попытке их спасти приходят научные методы. Римскому Институту реставрации, имеющему и самое современное оборудование, и опытных сотрудников, в нескольких случаях удалось снять со стен наиболее сильно поврежденные фрески. Затем их закрепляют на холсте, тщательно реставрируют и, наконец, выставляют в музеях, где им больше не грозит опасность. Превосходный пример – фреска из гробницы Триклиния, спасенная наукой от неминуемой гибели.

Изучая небольшую коллекцию погребальных росписей в музеях, мы можем понять технику этрусских художников. Они рисовали на свежей штукатурке, которой заранее покрывали каменные стены подземных камер. Контуры и фигуры, как правило, очерчивались предварительно. Краски, которыми пользовались живописцы, были простыми и – по крайней мере, в самый ранний период – немногочисленными, зато они давали яркие и приятные тона. Большие поверхности закрашивались одним цветом, и их соседство создает чарующие контрастные эффекты.

Важнейшее качество этого искусства заключается в прорисовке линий и мастерстве рисовальщиков. Здесь мы снова сталкиваемся с этрусским пристрастием к схематичному и стилизованному, к движению и к жизни. Разумеется, образцами во многих случаях служили греческие картины и вазы, и в некоторых случаях греческое влияние оказывается столь сильным, что невольно возникает мысль, будто к данным работам приложили руку выходцы из Греции. Но этрусский темперамент находит явное выражение в невнимании художника к точной анатомии и удовольствии, с каким он подмечает конкретные жизненные детали.

В VI в. до н. э. тарквинийская живопись обладает простотой и наивностью архаического искусства. Применяемая палитра относительно бедна и ограничивается важнейшими цветами. Выбор тем широк и разнообразен, сцены из повседневной жизни перемежаются религиозными и мифологическими сюжетами. В V в. цвета становятся богаче, а влияние аттической краснофигурной керамики придает росписям утонченность и виртуозность. Сюжеты лишаются былого разнообразия; постоянно повторяется тема пира, который изображается на задней стене гробницы в окружении сцен с музыкантами и танцовщиками на боковых стенах.

С V в. до н. э. до конца эллинистического периода

VI и начало V в. до н. э. были, как мы видели, периодом относительной изоляции Этрурии. Уход этрусков из Рима, а позже потеря Кампании вкупе с одновременными угрозами со стороны кельтов, греков и римлян, объясняют, почему Этрурия вступила в эпоху экономического и культурного упадка. Связи с Грецией и Великой Грецией лишились интенсивности, что имело тяжелые последствия для этрусского искусства. Но эти связи, пусть ослабев, все же не прерывались окончательно, как иногда утверждается. Найденные в этрусских гробницах греческие краснофигурные вазы, датирующиеся V в. до н. э. и позже, – достаточное доказательство непрерывности контактов. Пусть греческое классическое искусство не вызывало восхищения в этрусских мастерских и не становилось объектом для подражания, но это вовсе не потому, что этруски были с ним незнакомы. Просто этрусские художники, не интересовавшиеся анатомией и гармонией форм, были не способны оценить божественную уравновешенность греческих скульптур работы Фидия и его современников. Этруски предпочитали придерживаться старых образцов, которые удовлетворяли их страсть к поразительным эффектам и стилизации. Это объясняет, почему архаизм так долго держался в Этрурии.

Техника и мотивы продолжали различаться от региона к региону и от города к городу. Если мы хотим понять произведения, различающиеся стилем и вкусом их создателей, то должны поместить их в соответствующий географический контекст и проанализировать отразившиеся в них зачастую многосторонние влияния. В это время продолжали создаваться шедевры из бронзы. Химера из Ареццо – фантастическое животное, лев с козлиной головой и змеей вместо хвоста – была найдена в XVI в. и хранится в Археологическом музее во Флоренции (фото 51). Это один из лучших примеров неизменной любви этрусков к анимализму и к изображению чудовищных гибридов, а также одна из вершин древнего бронзового литья. Совершенство техники исполнения приводило некоторых исследователей к мысли, что это работа греческих мастеров. Тем не менее этрусское происхождение скульптуры просматривается в присущем ей хитросплетении изогнутых, волнистых линий. В тот период высококачественные бронзовые произведения, похоже, были популярны далеко за границами Этрурии. Несомненно, в умбрийской мастерской создали Марса из Тоди (фото 53) – работа, представляющая собой достаточно провинциальное выражение греческих влияний конца V в. до н. э. Сейчас она хранится в Ватикане.

Рис. 35. Акротерия в форме пальмового листа. Из храма делло Скасато в Чивита-Кастеллана (Фалерии). III в. до н. э. Музей виллы Джулия, Рим.

Традиции керамики развивались в нескольких центрах. Продолжалось производство терракотовой скульптуры, безусловно, не столь широкомасштабное, хотя и этот период может похвастаться такими шедеврами, как великолепная голова угрюмого мужчины, найденная в Вейях, которую итальянцы называют «Мальвольта» (фото 49, 50). В ходе довоенных раскопок в Тарквинии была найдена превосходная скульптурная группа, украшавшая фасад храма, – два крылатых коня, впряженные в колесницу, которая утрачена (фото 59). Поразительно передано движение коней; во всей скульптуре чувствуется уверенная рука ваятеля. Эта работа, датируемая примерно 300 г. до н. э., создана художником бесспорной творческой мощи. Одновременно к северу от Апеннин в мастерских Болоньи создавались стелы с изящными плоскими рельефрами – вырезанными на мягком камне сценами, изображающими самые разные погребальные символы.

В конце IV в. до н. э. начался эллинистический период. Художественная продукция в это время становится обильной и очень неровной по качеству. По-прежнему наблюдается региональная и местная специализация этрусских мастерских. Эта творческая разнородность сохранялась и после римского завоевания, исчезнув лишь к концу I в. Этрурия под властью римлян лишилась и своей автономной роли, и независимого характера.

Рис. 36. Бронзовое зеркало из Тарквинии, с гравированной сценкой, изображающей суд Париса. Парис носит здесь имя Александр, перед ним стоят богини Туран (Венера), Уни (Юнона) и Менерва (Минерва). США, колледж Оберлин. III в. до н. э.

Несомненно, исполнение произведений этого позднего периода зачастую оставляет желать много лучшего (рис. 17, 26, 27, 38). Этрусские работы легко отличить от греческих образцов именно вследствие их технического несовершенства. Однако то и дело нам попадаются примеры бесспорной творческой мощи. Этрусский темперамент живо отозвался на глубинные характеристики эллинистического искусства: пристрастие к конкретному, живописному и драматическому, а также на его чувственность. Эллинистические образцы нередко стимулировали создание очень смелых и прекрасных произведений. Торс юного бога, украшавший фасад храма в Фалериях, выражает несколько томное изящество, так любимое греческими скульпторами того периода (фото 61). В благородном, немного грустном лице мы видим чувственность эллинистических портретов. Глиняная урна из Тосканы, созданная около 100 г. до н. э. и изображающая умирающего Адониса, поражает нас выразительностью и, можно сказать, своим современным видом. Художнику очень простыми способами удалось передать выражение крайних эмоций и заставить нас почувствовать замирающее дыхание юного охотника – его последнюю агонию в объятиях смерти. Мы изумляемся гармонии, достигнутой повторением волнистых линий тела эфеба в теле собаки рядом с погребальной колесницей и в тяжелых складках ткани.

В этрусской живописи (рис. 37), естественно, проявлялись те же тенденции, что и в этрусской скульптуре. Изображаемые сцены становятся более драматичными, композиция – более изощренной, порой даже театральной. Этрусские художники позаимствовали у греков прием светотени, позволивший им применять разные оттенки красок и более объемно изображать своих героев. Но в первую очередь изменился именно дух их искусства – печаль смерти, которой они так сильно боялись, приходит на смену оживленному и веселому ритму прежних фресок. Некоторые росписи датировать сложно, поскольку мы плохо знаем хронологию греческого искусства периода упадка, вследствие чего лишены точек отсчета. В последнее время разгорелась дискуссия по поводу великих образцов этрусской живописи – фресок из гробницы Франсуа в Вульчи и фресок из гробницы Тифона в Тарквинии. Предметом спора стал вопрос датировки: созданы ли первые фрески около 300 г. до н. э. или в конце II в. до н. э., а последние – во II в. до н. э. или в последние годы Римской республики? Поскольку мы не знаем, что находилось в гробницах, когда их обнаружили, наш вердикт может основываться лишь на стилистическом анализе, который зачастую бывает субъективным и неадекватным.

Рис. 37. Голова молодой женщины по имени Велия, участвующей в пиршестве рядом со своим мужем Арнтом Велхой. Фреска из тарквинийской гробницы Орка. Конец IV в. до н. э.

Однако не следует отрицать существования настоящей школы живописцев и скульпторов в последние дни Этрурии. Ряд этрусских портретов в дереве, глине и бронзе или в виде росписи на вазах – достаточное доказательство того, что реально существовала преемственность вдохновения и традиций. Через пять веков после создания поразительных канопических ваз из Кьюси мы и в поздних работах находим живое выражение италийской оригинальности. Наличие первоначального импульса, которым в конце IV в. до н. э. служило греческое искусство портрета, ни в коем случае не умаляет ее природной энергии и индивидуальности. Талант этрусков к изображению конкретного и индивидуального наконец-то мог проявиться без всяких помех. Выделяя существенные черты, используя контрастные плоскости и добавляя цвета, художник достигает поразительно живых эффектов. Прекрасный пример – замечательный бронзовый портрет юноши, созданный не ранее III в. до н. э. и сейчас выставленный во Флоренции (фото 56, 57). Он вполне достоин сравнения с флорентийской бронзовой скульптурой Ренессанса.

Следовательно, этрусский портрет – это не просто, как иногда заявляется, периферийное и провинциальное подражание греческому портрету; он вполне оригинален и прокладывает путь римскому портрету. Это искусство, свидетельствующее о глубоко укоренившейся в этрусках склонности к реализму – склонности, которая порой в наших глазах затмевает эллинистическое влияние, но в различные периоды выражается с напором долго сдерживаемого желания.

Рис. 38. Терракотовая голова из Тарквинии, предназначенная для подношения. II в. до н. э.

Вопрос непрерывного влияния этрусского искусства на другие культуры очень любопытен, но еще не прояснен до конца. Мотив лежащей фигуры на этрусских саркофагах был позаимствован римским, а потом романским и современным искусством. Было бы интересно выявить более точно возможное влияние некоторых этрусских работ на итальянское искусство Ренессанса.

Иногда просматривающееся сходство поразительно, например, между св. Георгием работы Донателло и вейянской головой «Мальвольта» (фото 49, 50). Флорентийские мраморные скульптуры и этрусская терракота создают странное впечатление родства. Вопрос в том, является ли это сходство случайным. В такое трудно поверить. Возможно, оно возникло, несмотря на пропасть в две тысячи лет, из-за похожего темперамента художников. Возможно также, что художники Ренессанса вдохновлялись этрусскими творениями, случайно найденными поблизости от тех мест, где они работали. Мы знаем, с каким интересом великие художники Ренессанса изучали памятники античности. Один из флорентийских рисунков Микеланджело, несомненно, был сделан в этрусской расписной гробнице, так как на нем изображена голова Аиты, бога из Аверна, в волчьей шкуре – точно так же, как он представлен на тарквинийских фресках в гробнице Орка (фото 25). Такое непосредственное влияние источника несомненно объясняет сходство в деталях и стиле между произведениями искусства, созданными в столь разные исторические эпохи.

Прикладное искусство

Наряду с великими шедеврами пластического искусства наблюдается и бесконечное разнообразие повседневных предметов (рис. 12, 32, 40, 41). Предназначавшиеся для того, чтобы украшать жизнь, они вводят нас в сферу, где этрусский гений проявляется во всей своей непосредственности и очаровании. Небольшие бронзовые статуэтки, зеркала и резные шкатулки, изделия из слоновой кости, камеи и украшения – все это с большим старанием и вкусом сделано мастерами, умело использовавшими технику, детали которой иногда нам неизвестны. Эти небольшие предметы в огромных количествах оказываются в гробницах начиная с VII в. и вплоть до конца Римской республики. Они занимают почетное место в этрусских музеях, где можно получить представление об их богатстве и разнообразии.

Как и многие восточные народы, этруски питали пристрастие к изделиям из золота и слоновой кости (фото 76). Слоновая кость и золото ввозились из Африки и Азии, чтобы удовлетворить потребности утонченной клиентуры. Невероятно богатые сокровища, найденные в больших гробницах VII и VI вв. до н. э., дают представление о роскоши, которая царила в этрусском аристократическом обществе в зените его могущества.

Рис. 39. Бронзовое зеркало из Пренесте с изображением Горгоны. II в. до н. э. Музей виллы Джулия, Рим.

Этрусские ювелиры с древнейших времен владели отточенной техникой, которая, несомненно, происходит с Кавказа и из стран Эгейского бассейна. Два приема – филигрань и зернь – позволяли им создавать украшения такой красоты и изящества, какое остается непревзойденным даже в наше время. Техника филиграни основывалась на том, что из золота благодаря его исключительной пластичности можно вытягивать сколь угодно тонкую проволоку. Из этой проволоки выкладывали изящные арабески на украшаемом предмете, будь то фибула, серьга или браслет. Зернь представляет собой крохотные шарики из золота, диаметр которых не превышает двух сотых долей миллиметра. Несмотря на свои ничтожные размеры, под микроскопом они имеют чрезвычайно ровный и аккуратный вид. Самая сложная часть операции – припайка филиграни или шариков на основание. Этот процесс, в ходе которого нельзя менять форму шариков и проволоки, был исключительно трудным, и современные ювелиры не понимают, как он удавался этрускам. Специалисты выдвигают различные объяснения, и до разгадки этой тайны нам уже недалеко. Ожерелья, перстни, браслеты, аграфы и серьги времен расцвета этрусской цивилизации представляют собой самую поразительную серию когда-либо создававшихся предметов, однако попытки имитировать их до сих пор оставались безуспешными.

Рис. 40. Бронзовая статуэтка сражающегося воина. V в. до н. э. Из Кальи в болотах. Музей виллы Джулия, Рим.

Этруски также достигли совершенства в гравировке на металле – тысячи дошедших до нас зеркал и шкатулок демонстрируют ту изысканность, которой они добились в этом способе украшения бронзовых изделий. Древнее зеркало представляет собой металлический диск, одна из поверхностей которого тщательно отполирована и отражает свет. Другая сторона украшена рельефами или насечками, но в Этрурии в основном были распространены гравированные зеркала. Зеркала, гребни и украшения хранили в изящных бронзовых шкатулках, обычно цилиндрических, но иногда имевших овальную форму. Ручки на крышке и ножки сделаны в виде изящных фигурок. Шкатулка была украшена несколькими выгравированными сценками, образующими подобие фриза.

Рис. 41. Бронзовая шкатулка с ажурной крышкой. Стоит на трех львиных лапах, над каждой помещен сфинкс. Из Пренесте. Вторая половина IV в. до н. э. Музей виллы Джулия, Рим.

Эти предметы повседневного обихода, дорогие сердцу женщин, в целом являются творениями позднего периода. Нам известно лишь несколько архаических зеркал. Их становится больше в IV в. до н. э. и в эллинистический период. Именно тогда главным центром их производства становится этрусско-латинский город Пренесте. Шкатулки почти все без исключения изготовлены в Пренесте (фото 79). Постепенно изображавшиеся на зеркалах и шкатулках сцены из мифологии или национальной истории свелись к нескольким темам, подходящим для таких помощников красоты: это либо юноши, ведущие беседу, либо женщины, идущие к фонтану; Туран – Венера в окружении нагих юных женщин, ее подопечных и служанок; Парис, выбирающий между Юноной, Минервой и Венерой, хотя сердце его уже выбрало последнюю (рис. 29, 30, 36, 39). В изяществе и грациозности этих сценок нередко чувствуется эллинистическое влияние, и гармония композиции, столь милая греческим художникам, оказывается едва ли не более присуща знакомому миру обиходных предметов, чем пластическим искусствам. Современные художники не зря берут за образцы шедевры этрусско-греческой гравировки. В работах современных мастеров снова создается тот мир очарования, который оживал перед глазами модных дам древней Этрурии.

Заключение

Мы убедились, насколько необъятна сфера этрусского искусства и сколь многое нам еще предстоит открыть. Пока же трудно высказать свое мнение по поводу некоторых формалистических теорий эстетики, которые пытаются дать определение этому искусству в чрезмерно жестких формулировках. Одни отрицают, что оно обладало художественным самосознанием и даже традициями стиля. Но это, безусловно, неверно для многих периодов этрусского искусства и форм этрусского художественного творчества. По нашему мнению, было бы неверно считать этрусское искусство неким единым целым и искать в нем, как говорят, фундаментальную структуру. Люди, очевидно, не понимают, насколько трудно, а то и просто невозможно несколькими словами определить суть искусства, насчитывавшего более семи веков развития.

Следовательно, наше суждение должно быть более проницательным и более тонким, уподобляясь тому искусству, о котором идет речь. Этрусское искусство, не будучи ни полностью автономным, ни рабски зависимым от Греции, прошло через много периодов, различавшихся и качеством работ, и творческим вдохновением. Четкое личное видение мира и вещей, постоянная тенденция к стилизации линии и формы, определенный вкус к цвету, движению и жизни придают этрусским творениям оригинальный и порой современный вид.

Не меньшая осторожность требуется, чтобы вынести свое мнение об этрусском народе и его поразительной судьбе. Невзирая на тайну, окружающую происхождение и язык этрусков, мы более четко представляем себе их историю с резкими поворотами судьбы, а также пассивными и активными влияниями. Этруски являлись активными проводниками цивилизации в сердце Италии, и заданный ими импульс вкупе с усилиями греческих колонистов вывел полуостров из тьмы раннего варварства. Этрусская цивилизация отличалась чрезвычайной сложностью – в конечном счете восточная по происхождению, начиная с архаического периода она приняла сильно эллинизированную форму. Этруски принесли на италийскую землю не только восточный образ мысли и выражения, но также искусство и религию Эллады.

История этрусков, укоренившихся на земле Италии, не была ни автономной, ни изолированной; она сыграла свою роль в эволюции окружающих народов. Присутствие этрусков на семи холмах послужило истинным началом Рима. Рим рано избавился от этрусских тиранов, но сохранил большую часть их наследия. Хоть Рим столетиями испытывал ненависть к Этрурии, мы не должны недооценивать, сколь многим он был обязан этой стране. Этрусское влияние проявлялось в государственном устройстве Рима и в его нравах, в его религиозной мысли и в искусстве; оно вошло составной частью в то культурное наследие, которое Рим, в свою очередь, передал Западу.

Подписи к фотографиям

1. Аэрофотоснимок центральной зоны кладбища в Черветери. В центре уже проводились раскопки. Маленькие белые пятна между черными линиями отмечают наличие новых курганов. Эти пятна возникают из-за того, что трава, покрывающая гробницу, летом высыхает.

2. Аэрофотоснимок центральной зоны кладбища в Тарквинии. Многочисленные гробницы отмечены белыми пятнами; в данном случае они образовались из-за перемешивания почвы с древним материалом разрушенных курганов.

3. Панорама кладбища в Тарквинии. Заметны вышеупомянутые белые пятна.

4. Панорама остатков кургана на этрусском кладбище в Колле-Пантано. Заметен беловатый цвет почвы.

5. Городская стена в Вольтерре, сложенная из многоугольных блоков. Нижняя часть укреплена в Средние века.

6. Городская стена в Вольсиниях, фрагмент, обнаруженный при раскопках, проводившихся французской школой в 1947 г. Стена по обе стороны укрепленного угла образована двойной куртиной. IV в. до н. э.

7. Городская стена в Вольсиниях, раскопки 1957 г. На многих блоках остались отметки, которые делал зодчий, указывая место блока в стене. В целом стена сложена из квадратных камней. (Ср. с фото 6.)

8. Стена в Перудже с этрусскими воротами Порта-Аугуста. II в. до н. э. Верхняя часть перестроена в наше время.

9. Ворота, известные как Порта-дель-Арко, в городской стене Вольтерры.

10. Терракотовая модель фронтона этрусского храма, предназначавшаяся для жертвоприношения. Ок. 300 г. до н. э. Из Неми.

11. Урна в форме дома на высоком постаменте. Из Кьюси. Высота – 81,7 см. Берлинский музей.

12. Фигурная капитель, найденная в гробнице Кампанари на кладбище в Вульчи. II в. до н. э. Между угловыми волютами поочередно расположены головы юношей и девушек во фригийских шапках. Высота – 41,7 см. Флоренция, Археологический музей.

13. Погребальная дорога на кладбище в Черветери.

14. Небольшие курганы на кладбище в Черветери.

15. Кладбище в Черветери. Интерьер гробницы делла Капанна. Потолок воспроизводит островерхую крышу.

16. Кладбище в Черветери. Гробница делла Корниче. Двери и окна в этой стене соединяют между собой две погребальные камеры.

17. Кладбище в Черветери. Гробница делла Казетта. Камеры, соединяющиеся друг с другом.

18. Кладбище в Черветери. Гробница Барельефов. Штукатурные барельефы на стенах и колоннах гробницы изображают домашних животных, предметы повседневной жизни, а также демонов из греко-этрусской мифологии.

19. Интерьер гробницы Тифона. Свод этой огромной камеры поддерживает центральная колонна. Тарквиния. I в. до н. э.

20. Раскрашенная плитка, известная как плитка «бокканера». Из Черветери. Ок. 550 г. до н. э. Сейчас находится в Британском музее, Лондон.

21. Раскрашенная плитка, известная как плитка «кампана». Из Черветери. Двое бородатых людей сидят лицом друг к другу на складных табуретах. Один держит скипетр. Наверху справа к нему летит маленькая крылатая фигурка. Последняя четверть VI в. до н. э. Лувр, Париж.

22. Другая плитка – оттуда же. Бородатый мужчина в короткой тунике, вооруженный луком со стрелой, идет перед аналогично одетым крылатым юношей, который несет на руках молодую женщину. Скорее это мифологическая сцена, чем погребальная символика.

23. Другая плитка оттуда же. Три фигуры, идущие направо. Женщина между двумя воинами держит в руке ветвь.

24. Фреска из гробницы Леопардов (Тарквиния). Первая четверть V в. до н. э.

25. Фреска из недавно найденной камеры в гробнице Орка (Тарквиния). II в. до н. э. Голова владыки преисподней, Аида, в волчьей шкуре.

26. Роспись из гробницы Авгуров (Тарквиния). Ок. 530 г. до н. э. Арбитр спешит на игру и оглядывается на юного слугу, призывая его поторопиться. На земле скорчился еще один юный раб в капюшоне.

27. Фреска из гробницы Погребальной колесницы (Тарквиния). Ок. 460 г. до н. э. Эфеб, укрощающий коня.

28. Голова каменной статуи женщины из кургана делла Пьетрера в Ветулонии. Конец VII в. до н. э. Первый пример крупной погребальной статуи. Высота – 26,4 см. Находится в Археологическом музее Флоренции.

29. Терракотовая статуэтка сидящего человека из Черветери. Найдена вместе с двумя аналогичными статуэтками женщин, которые сейчас находятся в Британском музее. Конец VII в. до н. э. Высота – 44,4 см. Музей консерваторов, Рим.

30. Биконическая кремационная урна из обожженной красной глины. Вилланованский тип. Украшена рельефными геометрическими узорами и свастиками, представляя собой примитивный образец пластического искусства. На ручке помещена сидящая фигура; на крышке – человек, сидящий за столом, перед ним стоит женщина, рядом большой сосуд для вина. Изображена пиршественная сцена, в которой участвует покойный. Из Монтескьюдайо, около Вольтерры. Начало VII в. до н. э. Высота урны – 60,6 см. Высота фигурок на крышке – 12,3 см.

31. Кентавр из ненфро. Массивный торс юноши на теле лошади создает впечатление грубой силы. Несомненно дедалическое влияние. Это чудовище, вероятно, было стражем гробницы. Из Вульчи. Начало VI в. до н. э. Высота – 72,6 см. Длина – 75,6 см. Музей виллы Джулия, Рим.

32. Лев из ненфро. Из Вульчи. Вторая половина VI в. до н. э. Высота – 75,6 см. Длина – 107,1 см. Флоренция, Археологический музей.

33. Украшенное рельефами основание (подставка) бронзового треножника, известного как треножник Леб. На рельефах изображены: сверху – сидящая химера; в центре —

Горгоны гонятся за Персеем, который несет закрытую голову Медузы, а Афина прикрывает его распахнутым плащом; внизу – два воина сражаются над телом убитого товарища. Перуджийская школа с азиатским влиянием из Ионии. Из Сан-Валентино, около Перуджи. Ок. 540 г. до н. э. Высота – 87,9 см. Античная коллекция, Мюнхен.

34. Маленький бронзовый лев из Кастель-Сан-Мариано, около Перуджи. Вторая половина VI в. до н. э. Высота – 75,4 см. Мюнхенский музей.

35. Бронзовый козел в поразительно реалистичной позе. Несомненно, был ручкой от вазы. Из Биббоны, около Ливорно. Ок. 500 г. до н. э. Высота – 24,6 см. Флоренция, Археологический музей.

36. Превосходный каменный сфинкс из Поджо-Гаэлла, Кьюси. Начало V в. до н. э. Музей Чивико.

37. Погребальная стела из серого камня с фигурой воина. Написано имя покойного – Larth Ninie. Ионийское влияние. Из Фьезоле. Ок. 520 г. до н. э. Высота – 138,8 см. Флоренция, Археологический музей.

38. Фрагмент большого терракотового саркофага из Черветери. Муж, лежащий рядом с женой. Ок. 520 г. до н. э. Лувр, Париж.

39. Убитая лань. Терракота. Входила в состав аполлоновской группы: Аполлон и Геракл боролись за обладание этим животным.

40. Статуя женщины с ребенком на руках. Найдена в Вейях во время раскопок Портоначчио. Возможно, создана учеником Вулки. Ок. 500 г. до н. э. Эта статуя украшала конек храма, как и фигуры из аполлоновской группы.

41. Вейянский Аполлон. Крупнейшее произведение этрусской скульптуры, несомненно, работа великого этрусского скульптора Вулки. Ок. 500 г. до н. э. Музей виллы Джулия, Рим.

42. Замечательный антефикс с лицом менады, украшавший крышу храма в Вейях. Лицо обрамлено раковиной, которая разделена на части как бы лучами. Высота 42,6 см. Ширина 40,5 см. № 39, 40, 41, 42 находятся в музее виллы Джулия, Рим.

43. Погребальная стела с рельефом. Сверху – змея, сражающаяся с морским конем. В середине – последний путь покойной в колеснице, запряженной лошадьми. Внизу – покойную встречает крылатый демон. Из Болоньи. Первая половина IV в. до н. э. Высота 143,6 см. Болонский музей.

44. Бронзовая пластина, украшенная рельефами и представлявшая собой часть верхней облицовки колесницы. Горгона, сидящая с широко расставленными ногами, вытянутыми руками, отбивается от двух львов. Справа видны морская лошадь и цапля. Стиль, аналогичный треножнику Леба, но более живой. Из Кастель-Сан-Мариано, около Перуджи. Ок. 540—530 гг. до н. э. Высота 39,9 см. Ширина 56,4 см. Античная коллекция, Мюнхен.

45—46. Бронзовые статуэтки молодых женщин или богинь, носящих tutulus – остроконечную шляпу. Начало V в. до н. э. Высота 18,9 см. Лувр, Париж.

47. Антефикс в виде маски Силена. Терракота. Лицо демона поражает своей выразительностью. Вероятно, найдено в Вейях. Ок. 500 г. до н. э. Высота 27,6 см.

48. Терракотовая голова лысого бородатого мужчины, изображенная со свирепым натурализмом. Из храма Бельведер в Орвието. Первая половина IV в. до н. э. Высота 15 см.

49. Великолепная терракотовая голова, так называемый «Мальвольта», найденная в Вейях. Вторая половина V в. до н. э. Высота 16,2 см. Музей виллы Джулия, Рим.

50. Голова св. Георгия работы Донателло, поразительно похожая на «Мальвольту». К вопросу о влиянии этрусского искусства на мастеров Ренессанса.

51. Химера из Ареццо, одна из самых знаменитых этрусских бронзовых скульптур, найденная в середине XVI в. V в. до н. э. Высота 79 см. Флоренция, Археологический музей.

52. Погребальный камень (cippus), украшенный рельефным изображением гонки на колесницах; в каждую колесницу впряжены три лошади. Вероятно, изображены погребальные игры в честь покойного. Великолепная скульптура из Кьюси эпохи поздней архаики. Ок. 470 г. до н. э. Высота 29,4 см. Длина 79 см. Музей Палермо.

53. Бронзовая статуя воина, так называемый Марс из Тоди. Одна из немногих крупных италийских бронзовых скульптур, дошедших до нас. Заметно влияние греческой скульптуры начала IV в., но работа местная. Надпись-посвящение на кирасе на умбрийском языке. Из Тоди. IV в. до н. э. Высота 141,2 см. Ватиканский музей.

54. Терракотовые маски демонов. IV в. до н. э. Музей Фаина.

55. Саркофаг с фресками из Терре-Сан-Северо. На каждой стороне этого крупного саркофага – высота 79 см, длина 208 см – нанесены еще сохранившие раскраску барельефы с мифологическими сценами, относящимися к миру иному. На снимке виден Улисс, угрожающий мечом Цирцее; по обе стороны от Улисса – его спутники, уже наполовину превратившиеся в зверей. На фронтоне – голова Ахелоя в окружении двух лежащих демонов. Ок. 300 г. до н. э. Орвието, музей дель'Опера дель Дуомо.

56—57. Бронзовый портрет юноши, служащий достаточным доказательством, что этрусское искусство портрета поднималось до больших высот. Очевидно чрезвычайное сходство с моделью и очень приятное выражение лица. III в. до н. э. Высота 21,6 см. Флоренция, Археологический музей.

58. Бронзовая статуэтка ребенка с птицей в правой руке. Найдена около Тразименского озера. II в. до н. э. Ватиканский музей.

59. Два крылатых коня – фрагмент терракотовой группы, украшавшей фронтон храма в Тарквинии. Они впряжены в колесницу бога. Ок. 300 г. до н. э. Высота 113,1 см. Длина 124,4 см. Тарквинийский музей.

60. Костяная дощечка, украшенная рельефом с изображением юноши с бараном в руках. Предназначалась для украшения мебели. Ионийское влияние. Из Кастель-Сан-Мариано, около Перуджи. Ок. 540 г. до н. э. Высота 8,1 см. Музей Перуджи.

61. Часть раскрашенной терракотовой статуи юного бога. Украшала фронтон храма делла Скасато в Фалериях (Чивита-Кастеллана). III—II вв. до н. э. Высота 64,6 см. Музей виллы Джулия, Рим.

62. Часть терракотового саркофага. Рельеф изображает дельфина. Из Тосканы. II в. до н. э. Высота 37,8 см. Длина 82,6 см. Флоренция, Археологический музей.

63. Урна Арнта Велимна Аула, который изображен лежащим на кровати. В нижней части памятника стоят на страже погребальные демоны – lases, как бы охраняя ворота в мир иной. Гробница Волумни, около Перуджи. II в. до н. э.

64. Золотой кулон в виде маски Ахелоя. Волосы и борода выполнены зернью, лицо – чеканкой. Ок. 500 г. до н. э. Высота 3,9 см.

65. Золотая фибула, обильно украшенная зернью. На заколке этрусская надпись. Из Кьюси. VII в. до н. э. Длина 10,5 см. Лувр, Париж.

66—67. Плоское золотое кольцо, окружавшее подставку для бутылки. Фото 67 – фрагмент кольца. (Обе эти прекрасные фотографии сделаны в мастерских Лувра.) Кольцо окружено двумя фризами с химерами и крылатыми конями на фоне, выполненном зернью. Ок. 500 г. до н. э. Диаметр 14,1 см. Лувр, Париж.

68. Бронзовый канделябр. Один из прекраснейших примеров этрусского рельефа. Снабжен 16 держателями. На фотографии показана нижняя часть с маской Горгоны в центре. Держатели украшены перемежающимися фигурами Силена и сирен. Из Кортоны. Вторая половина V в. до н. э. Диаметр 55,2 см. Музей этрусской академии, Кортона.

69. Деталь прямоугольной золотой заколки. Каркас этого поразительного украшения состоит из двух поперечных прутков и одного центрального вертикального прутка, а вся его поверхность покрыта львами и мифологическими существами (сфинксами, гарпиями, химерами), отчеканенные фигурки которых покрыты зернью. Из гробницы Бернардини в Палестрине. Конец VII в. до н. э. Длина 16,2 см. Ширина 6,6 см. Музей Пигорини, Рим.

70. Золотой браслет (или большая серьга, согласно недавним интерпретациям). В той же гробнице был найден аналогичный образец. Изогнутая золотая полоса разделена на маленькие прямоугольники, в каждом изображены три божества несколько восточного вида. По краям – геометрические узоры. Все изображения выполнены зернью. С обоих концов на небольших складывающихся полосках изображена богиня в окружении львов. Из гробницы Реголини-Галасси в Черветери. Ок. 650 г. до н. э. Длина полосы 24,6 см. Ширина 6,6 см. Ватиканский музей.

71. Серьга в форме небольшого бочонка, украшенная филигранью и зернью. Конец VI в. до н. э. Лувр, Париж.

72. Амфора буккеро с алфавитом и этрусской надписью. Из Формелло, под Вейями. Ок. 600 г. до н. э. Музей виллы Джулия, Рим.

73. Сосуд буккеро в форме птицы с человеческой головой. На бороде и крыльях нанесены надписи. Укладка волос свидетельствует о греческом дедалическом влиянии. Из Вульчи. Первая половина VI в. до н. э. Высота 22,8 см. Диаметр 20,7 см. Целле.

74. Ваза буккеро. На основании изображен алфавит. На боках – слоговая азбука. Из Черветери. Высота 16,2 см. Ватиканский музей.

75. Сосуд для вина в форме кубка с краснофигурной росписью. Ахилл, ошибочно подписанный как Аякс, перерезает горло троянскому пленнику в присутствии Харуна. Из Вульчи. IV в. до н. э. Кабинет Медалей, Национальная библиотека, Париж.

76. Золотой кубок. Этот скифос чистых и спокойных очертаний украшен только двумя фигурками сфинксов на каждой ручке. Из гробницы Бернардини в Палестрине. Вторая половина VII в. до н. э. Музей Пигорини, Рим.

77. Маленький глазурованный сосуд с фигурками танцовщиц на ободке. Они стоят на коленях лицами в противоположные стороны, с руками поднятыми к голове. Ионийско-этрусское искусство. Из южной Этрурии (собрание Кастеллани). Конец VI в. до н. э. Высота основания 6,9 см. Высота фигурок 14,4 см.

78. Бронзовое зеркало из Вульчи. Халкас, изучающий печень жертвы. Ок. 400 г. до н. э. Ватиканский музей.

79. Шкатулка из Пренесте. Бронза с гравировкой. Две фигурки эфебов на крышке служат ручкой. Эллинистическое искусство. Лувр, Париж.

Примечания

1

«Семь книг о царской Этрурии» (лат.).

2

«Этрусский музей, включающий памятники древних этрусков» (лат.).

3

«Собрание древностей» (фр.).

4

«Этрусские росписи на вазах, впервые собранные в одном издании» (лат.).

5

«Собрание египетских, греческих, этрусских и римских древностей» (фр.).

6

«Путешествие по Италии» (нем.).

7

Институт археологической корреспонденции (ит.).

8

«Свод италийских надписей» (лат.).

9

«Свод этрусских надписей» (лат.).

10

«Книга глосс» (лат.).

11

Перевод Н. Брагинской.

12

Перевод Н. Гинзбурга.

13

«Этрусские дела» (лат.).

14

Подношение по обету (лат.).

Content

Реймон Блок
Этруски. Предсказатели будущего

Введение

Часть первая Современность и Этрурия

Глава 1 История этрускологии

Часть вторая Две точки зрения на этрусскую «загадку»

Глава 2 Происхождение этрусского народа

Глава 3 Загадка этрусского языка

Источники

Методы интерпретации текстов

Полученные результаты

Ближайшие перспективы

Часть третья История этрусского народа

Глава 4 Возникновение народа и его экспансия

Зарождение этрусского могущества. Этруски и море

Глава 5 Гегемония Этрурии на континенте. Упадок и римское завоевание

Бедствия Этрурии. Борьба с Римом

Глава 6 Этрусские социальные институты и обычаи

Социально-политическая организация этрусских городов

Экономика и торговля

Частная жизнь и обычаи

Часть четвертая Этрусская цивилизация

Глава 7 Литература и религия

Этрусская религия

Боги и загробная жизнь

Глава 8 Мир этрусского искусства

Архитектура

Этрусская живопись и скульптура – архаический период

С V в. до н. э. до конца эллинистического периода

Прикладное искусство

Заключение

Подписи к фотографиям

Примечания