Чарльз Уоррен, Джеймс Бенсон

Волны над нами. Английские мини-субмарины и человекоуправляемые торпеды. 1939–1945

Памяти тридцати девяти офицеров и матросов, отдавших свою жизнь на Х-лодках и чариотах, с глубоким уважением посвящается эта книга

И мы увидим над собой Среди ревущих волн Тот потолок из янтаря И тот жемчужный пол.

Мэттью Арнольд.

Покинутый моряк

Предисловие

Мне выпала великая честь командовать группой подводных лодок Королевского флота с сентября 1944-го по октябрь 1946 года.

Под моим командованием находились доблестные офицеры и рядовые экипажей наших карликовых подводных лодок и чариотов[1].

Эта книга повествует об их истории. Читатель узнает, насколько различалась работа тех, кто служил «внутри» карликовых субмарин, и тех, кто «сидел верхом» на чариотах. Но я уверен, что он оценит родство человеческих качеств, проявленных как теми, так и другими экипажами, от которых в равной степени требовались отчаянная храбрость, хладнокровие и решимость, а также физическая выносливость самого высокого уровня. Читатель (или читательница) смогут судить по этим страницам, насколько они были востребованы, для чего и описаны их приключения.

Мне посчастливилось посетить 12-ю флотилию подводных лодок в порту Баннатайн в тот момент, когда «Х-24» возвратилась из своего успешного похода, предназначенного для уничтожения плавучего дока в Бергене, описанного в главе 19. Я поздравил лейтенанта Х.П. Уэстмакотта, командовавшего ею, принял от него рапорт и выслушал его рассказ. Он сделал большое дело, которое на словах выглядело прозаическим и рутинным мероприятием. Я не думаю, что смог тогда хотя бы частично скрыть дрожь восторга от этого подвига или мое восхищение смелой командой, его совершившей.

Это чувство я вновь ощутил, читая корректуру данной книги. Я надеюсь, что эту книгу, от которой трудно оторваться, множество читателей прочитают от начала до конца и отложат ее в сторону, только полностью ознакомившись с нею.

Джордж Кризи,

адмирал, командующий флотом метрополии – кавалер Большого креста ордена Бани, командор ордена Британской империи, кавалер ордена «За выдающиеся заслуги», член ордена Королевы Виктории.

Часть первая

ВОДЫ МЕТРОПОЛИИ

Глава 1

В БЕЗОПАСНОСТИ ГАВАНИ

Премьер-министр – генералу Айсми для руководителя Комитета штабов, 18 января 1942 г.:

«Прошу Вас сообщить, как обстоят дела с повторением действий итальянцев в гавани Александрии и разработкой сходных методов.

В начале войны полковник Джеффрис[2] высказывал несколько блестящих идей подобного рода, которые получили очень слабое одобрение. Имеются ли какие-либо причины, по которым мы неспособны на такие же высокоэффективные наступательные действия, которые были применены итальянцами? Следует подумать, не смогли бы мы лидировать в этом плане?

Прошу Вас точно описать мне положение дел»[3].

Мистер Черчилль понимал, что примененные противником человекоуправляемые торпеды были тем методом боевых действий, который стал особенно необходимым и подходящим для Британии в трудные дни 1942 г. Основные тяжелые единицы немецкого и итальянского флотов создали серьезную угрозу линиям наших коммуникаций и вынудили осуществить крупномасштабное стратегическое перебазирование наших главных боевых кораблей, проводившееся в течение нескольких месяцев подряд, с единственной целью обеспечения их сохранности, на охраняемые якорные стоянки.

Британский военно-морской флот не мог не понимать этой ситуации и уже готовил карликовые подводные лодки серии «X», с командой в три-четыре человека[4]. Развертывание этого вида оружия оказалось долгим делом, так что, когда меморандум премьер-министра с опозданием дошел до сэра Макса Хортона[5], в то время командующего подводными лодками, необходимость немедленного создания ударной группы подводных лодок стала очевидной. Британские человекоуправляемые торпеды, планировавшиеся как временное оружие, стали, соответственно, долгожданной заменой ожидаемых карликовых подводных лодок.

Эти два вида оружия были совершенно различными, хотя и задуманы были для поражения сходных целей. Х-лодка была действительно подводной лодкой в миниатюре, с внутренним обитаемым пространством для своей маленькой команды; человекоуправляемая торпеда, или чариот (как она стала называться на британском флоте), управлялась экипажем из двух человек, сидевших на ней «верхом», одетых в индивидуальные подводные костюмы. Короче, одни были «внутри», а другие – «снаружи».

Для эффективного использования человекоуправляемой торпеды было необходимо сочетание двух объектов – машины и человека. Получение первой оказалось более простым делом. Водолазами была поднята аналогичная итальянская машина после ее неудачной атаки в Гибралтаре. Ее взяли за основу, дополнили деталями многочисленных британских довоенных проектов[6], и вскоре уже началась постройка первой британской человекоуправляемой торпеды. Она была примерно такого же размера, как и обычная торпеда, но двигалась при помощи электрических батарей, имела ручное управление обычным и горизонтальным рулями, была снабжена насосом для подачи сжатого воздуха и заполнения и продувки цистерн.

«Номер первый» находившейся на ней команды из двух человек отвечал за движение и управление машиной, сидя на переднем сиденье. Его партнер помогал ему преодолевать сети и обеспечивал отделение боевой части торпеды под корпусом намеченной цели.

Призыв добровольцев для экипажей человекоуправляемых торпед – или, что в данном случае то же самое, для карликовых субмарин – сразу получил такой массовый отклик у тех, кто был готов эффективно противодействовать врагу, что адмиралтейство даже обеспокоилось. Многие из добровольцев могли оказаться потенциальными самоубийцами, исповедовавшими идеи типа «смерть или слава». А это было как раз нежелательно. «Билет в один конец» ни в коей мере не был частью плана, хотя, по общему признанию, в проекте подразумевался большой риск оказаться в плену.

Вербовка добровольцев стала в некотором роде трудным делом, и требуется не так уж много воображения, чтобы понять ту огромную ответственность, которая ложилась на тех двух офицеров, которые были назначены в состав отборочной комиссии. Это были подводники Королевского флота – коммандер[7] Г.М. Слейден[8], кавалер ордена и креста «За выдающиеся заслуги» и коммандер В.Р. Фелл, кавалер креста «За выдающиеся заслуги»[9].

Более разных характеров нельзя было вообразить. Оба они воспитывались в традициях подводного флота и оба хорошо представляли себе, когда и где они могут встретить врага. Но на этом их сходство заканчивалось.

Тайни Фелл был старше. Оправдывая свое прозвище[10], он был худым и не очень высоким. Это был очень приятный человек, внимательный в своей оценке других, гордящийся как своим новозеландским происхождением, так и длинным послужным списком подводника. Вообще говоря, никого не удивляло его дарование сокращать неизбежный психологический разрыв между старшим офицером и рядовым.

В начале войны он командовал флотилией подводных лодок в Портленде. На плавбазе «Алекто» он считался отцом дружной семьи моряков. Но вскоре после этого он добился перехода к более активным действиям, став участником операции «плаща и кинжала» у берегов Ирландии. Потом он был назначен командиром группы брандеров и блокшивов[11] при отходе их из портов Франции, а позже руководил комбинированными операциями пехотно-десантного корабля «Принц Чарльз», действовавшего под его командованием в норвежских водах. Он командовал им до тех пор, пока в марте 1942 г. его корабль не вернулся в Лондон для ремонта.

Случайно дорога от лондонских доков до Норвегии для Тайни Фелла прошла через тот многоэтажный шикарный дом в Лондоне, который во время войны был штаб-квартирой подводного флота. Его любимым занятием было узнавать новости от старых приятелей, и ни один их них не удивился, когда он спросил, нельзя ли ему присоединиться к группе, осваивающей «лодки» необычного размера. Его послужной список (двадцать два года службы в подводном флоте) оправдывал его интерес, и он немедленно отправился повидаться с сэром Максом Хортоном[12], который рассказал ему об итальянских человекоуправляемых торпедах, атаковавших Александрию.

– Вам было бы интересно заняться чем-то вроде этого? – спросил сэр Макс.

– Да, сэр, – был ответ.

– Хорошо, тогда поезжайте в Блокхаус, найдите Слейдена и тех двух-трех безумцев, что он отобрал, сооружайте и объезжайте эти чариоты.

Слейден же был как ураган. В то время как Фелл завоевывал подчиненных своим огромным обаянием и чуткостью, Слейден поражал всех своими необычайными способностями. Он был гением быстрых решений. Его неограниченная энергия, физическая выносливость, выдающаяся спортивная подготовка способствовали тому, что рядовые матросы видели в нем идеал офицера. Будучи личностью, имевшей неизменный успех, рост выше шести футов, вес добрых 85 килограммов, «забияка» Слейден был человеком не способным терпеть любое неумение. Он заслужил в свое время четыре кубка Англии по регби, но это ни в коей мере не удерживало его от участия в футбольном матче за команду своей подводной лодки, даже в краткие промежутки воскресного отдыха, и от готовности выслушивать добродушную брань с боковой линии поля всякий раз, когда ему не удавалось остановить противника.

Незадолго до начала работ с человекоуправляемыми торпедами он был в экипаже подводной лодки «Трайдент», а до того – субмарины «Освальд». В числе его многочисленных успехов было торпедирование тяжелого немецкого крейсера «Принц Евгений», артиллерийские сражения у берегов Норвегии и несколько походов из русского порта Мурманска. Его энергия и опыт Фелла делали их превосходной парой. И в подборе людей, и в их обучении управлению чариотами ими было сделано очень мало ошибок (если они были вообще). Мерилом их успеха, достигнутого на протяжении десяти месяцев со дня появления первых добровольцев для участия в «рискованных» операциях на чариотах, послужило несколько тысяч тонн уничтоженного ими неприятельского тоннажа.

Первая партия «возниц» чариотов, совершенно не осведомленных о своей дальнейшей судьбе, собралась в Блокхаусе в апреле 1942 г., положив начало флотилии экспериментальных подводных лодок. Они пришли сюда разными путями. Одни из них вызвались участвовать в рискованных операциях ради острых ощущений, другие были недовольны кораблями, на которых до этого проходили службу. Так, один из них попросил Слейдена взять его на службу, считая, что это будет просто доставка письменных сообщений с одной субмарины на другую. В первые дни эти десять добровольцев проходили дотошные медицинские осмотры и учились обращаться с аппаратом Дэвиса (подводным спасательным аппаратом) под водой. В то время, пока все это продолжалось, была сооружена «Кэссиди», неизвестная пока никому, кроме Слейдена и Фелла. «Кэссиди» представляла собой деревянный макет чариота – неподвижное, безжизненное сооружение, которое тем не менее управлялось вертикальным и горизонтальным рулями, имело балластную цистерну и систему подачи сжатого воздуха. Наконец наступил день, когда «Кэссиди» была готова к подводной прогулке и была доставлена в Хорси-Лох. Это было идеальное местечко в пустынном углу гавани Портсмута, защищенное водное пространство в форме корыта, глубиной в тридцать футов. «Кэссиди» была выгружена из небольшого грузовичка, причем не с первой попытки, а с помощью силы рук и виртуозной лексики Слейдена.

В конце заливчика был натянут парусиновый тент, и все было подготовлено к серьезному эксперименту. Первую команду составили Чак Боннелл[13], лейтенант канадского Королевского флота, и Джим Уоррен[14], младший офицер подводного флота. Они долго боролись со своими легкими водолазными скафандрами, запихивали в нос тугие носовые зажимы и плотно прилаживали мундштуки. Потом присоединяли кислородные дыхательные аппараты, которые были вообще-то обычными подводными спасательными аппаратами, но со вторым кислородным баллоном. Снаряжение завершали водолазные ботинки с пластинками свинца на подошвах, если не считать страховочного конца, с помощью которого можно было подавать заранее согласованные сигналы, наиболее важным из которых был «открыть второй баллон».

Словно неопытный жеребенок, «Кэссиди» была прикреплена линем к корме маленькой моторной шлюпки, в которой сидел Фелл и стоял Слейден. Боннелл и Уоррен сидели верхом на макете. Если они и знали о том, что их ожидало, то очень мало. Им было приказано открыть вентиль балластной цистерны, переместить горизонтальный руль на погружение и так держать до самого дна.

Все это звучало очень просто, и момент был безусловно волнующим, но «Кэссиди» отказалась погружаться. Возможно, виной этому была ее крайняя молодость, которой свойственно упрямство, а возможно, она просто не видела никаких причин, по которым нужно покидать поверхность. Так или иначе, нырять она не хотела. По всей ее длине приколачивали свинец, фунт за фунтом, но все же в течение долгого времени она сохраняла плавучесть. Наконец она должна была признать, что всему есть предел, после чего ее «наездники» впервые увидели то, что должно было стать для них знакомым и привычным, – морские водоросли, скалы и донный ил.

Когда погружение «Кэссиди» наконец состоялось, Фелл и Слейден, наверное, обменялись тихой улыбкой. Никому из «наездников» не было известно, сколько раз они сами объезжали аппарат в расположенном вблизи экспериментальном бассейне, где они опускались и поднимались на поверхность с помощью подъемного крана. Достигнув блестящих результатов в пресной воде, они забыли внести поправку на соленую воду Хореи. Это и было причиной столь долгого погружения. Но они никому не сказали об этом ни слова.

Глава 2

ИДЕЯ ОБРЕТАЕТ ФОРМУ

На то, чтобы создать первую человекоуправляемую торпеду, требовалось некоторое время, но на основном начальном этапе упор был сделан на подготовку ее «человеческого» элемента, а доработка «торпедной» составляющей была несколько отложена. Новый обучающийся за сравнительно короткое время мог ознакомиться с основными принципами техники погружения и вскоре переставал чувствовать себя новичком. На этом этапе обучения обязательными качествами водолаза-инструктора должны были быть величайшее терпение и глубокое понимание человеческой природы. Ученику-подводнику, впервые облачившемуся в непривычный странный скафандр, все казалось холодным и мокрым и слишком непрочным для того, чтобы чувствовать себя уверенно.

Ситуация улучшалась лишь к моменту полного погружения, когда вспоминались и обретали надежность все слова инструктора, казавшиеся до того пустыми звуками. Естественно, лучшая часть обучения приходилась на подводные тренировки, а худшим, причем намного, был процесс одевания. Пропихнуть голову внутрь тесного резинового чехла было трудно, а иногда и довольно болезненно. Любое натягивание его и проталкивание головы, почти неизбежные, причиняли болезненный ущерб волосам и ушам. Столь же неприятным занятием было продевание рук и запястий через узкие и тугие манжеты костюма. Неудобными были мундштук и носовой зажим, необходимые для эффективной работы дыхательного аппарата.

Схематичный план кислородного дыхательного аппарата с запасом на 9 часов работы для экипажей человекоуправляемых торпед. Водолазы Х-лодок использовали модификацию аппарата с меньшим ресурсом. По рисунку петти-офицера Чарльза Кирби, резерв Королевского флота

Трудно было иметь лучших инструкторов водолазного дела, чем те, которые были назначены для первых учебных занятий. Для нового рискованного предприятия форт выделил двух лучших специалистов по аппаратам Дэвиса. Старшие петти-офицеры Джек Пасси[15] и Том Отвей[16] дослужились до отставки, проведя на подводных лодках все время службы. Неудивительно, что с их характером и опытом они скоро стали самой известной парой на чариотах.

Однако, согласно новым разработкам, помимо «человеческого» и «механического» аспекта проблемы, возник еще третий аспект – «дыхание». На это обратили внимание на официальной встрече еще в марте 1942 г. инженеры-водолазы и подводники фирмы «Зибе, Горман и K°». Доставка воздуха водолазам должна была осуществляться незаметно для внешних наблюдателей, поэтому любой способ доставки воздуха, связанный с постоянным видимым потоком пузырей, не подходил. И когда встал вопрос о возможности организации «замкнутого цикла» кислородного дыхания на глубине восьмидесяти футов, м-р Горман Дэвис[17] заявил, что это, вероятнее всего, в течение нескольких секунд вызовет смертельное отравление.

Природа этого отравления – теоретически оно должно наступить в той или иной степени при погружении более чем на тридцать футов – заключается в перевозбуждении нервных мозговых центров и резких изменениях обменных процессов в организме. Считалось, что водолазы, которые дышат кислородом, могут погружаться на глубину не более пятидесяти футов лишь на очень короткие периоды времени. При этом могут наблюдаться некоторые определенные симптомы, как то: судороги конечностей, трудности с удержанием загубника мундштука, появление неудержимого и беспричинного веселья и, наконец, обычные признаки возрастающего опьянения вплоть до смертельного исхода.

В связи с этим адмиралтейство создало экспериментальную водолазную группу[18] для таких тренировок, которые велись по наиболее исчерпывающей в истории водолазного дела программе экспериментов на людях.

«Многие водолазы, – как указывает сэр Роберт Дэвис[19], – доходили до потери сознания и конвульсий, и молодой состав группы проявил большую храбрость, подвергая себя этим экспериментам». Несмотря на рискованность и неприятный характер этой работы, экспериментальный отдел всегда казался неунывающим и активным.

Между тем «наездники» выжидали, и кое-кто из них не слишком терпеливо. Чтобы занять их чем-то, а заодно и расширить их опыт, было решено провести обучение погружениям в тяжелом водолазном костюме и шлеме. Вскоре они вышли в открытые воды Солента[20], где тренировались под неусыпным вниманием комендора водолаза С.В. Чедвика[21], дававшего им много дельных советов. От Чедса они узнавали многое не только о технике водолазного дела, но и о Королевском флоте вообще. Это был человек, каких встречается один на тысячу. Краснолицый, бочонкообразный, вечно улыбающийся Чедс принадлежал к типу людей, которые, как бы это сказать, прилагали частые усилия к тому, чтобы убедить окружающих в своей способности вместить огромное количество алкоголя. А пил он, как и работал, чрезвычайно много и умело. Когда все остальные в компании уже выбывали из строя, его все еще можно было видеть опорожняющим очередной стакан, пыхтящим своей огромной трубкой и рассуждающим о том, что нынешние флотские утратили способность наслаждаться жизнью. В результате курс погружений в водолазном шлеме стал чем-то вроде праздника, и класс почти с сожалением распрощался с водолазным ботом и с беззаботной веселостью Чедса, чтобы вернуться в Хорси-Лох продолжать тренировки в своих легких водолазных костюмах, тренировки, монотонность которых время от времени нарушали лишь прогулки на буксируемой «Кэссиди».

Выдающихся людей часто запоминают по каким-то мелким, присущим только им особенностям или словечкам. Так получилось и с Томом Отвеем. Его было легко запомнить по его вопросу «Вам в самом деле удобно?», который он всегда задавал ныряющему перед погружением. И хотя ответ всегда был утвердительным, он никогда не расслаблялся, пока ныряльщик был в воде. Он был невероятно добросовестным и, несмотря на то что при необходимости был способен на выговоры, никогда не выходил из себя из-за надоедливых вопросов или несправедливых упреков.

Возможно, непросто понять, насколько тяжелым было для инструкторов постоянное напряжение, длившееся изо дня в день, особенно при работе с неопытными новичками. Чариотеры ежедневно переходили к новым экспериментам; некоторые из них были, мягко говоря, довольно жуткими, но и остальные могли стать причиной серьезного беспокойства при определенных обстоятельствах. К тому же давала себя знать чрезвычайная развязность новичков, вызванная дыханием сжатым кислородом, что было сродни алкогольному опьянению. Иногда произносились довольно резкие слова, причем только в одну сторону, а именно в адрес двоих инструкторов, а замечания последних почти всегда воспринимались не в том смысле, который в них вкладывался. Инструкторы на это никак не реагировали.

Самым обычным поводом для возмущения была мокрая рубашка. Это было самым раздражающим фактором – чувствовать холодную воду Хорси-Лох, просочившуюся вокруг пояса, и легче всего было заявить как можно громче, что костюм никуда не годится. Поскольку инструкторы работали допоздна, до тех пор, пока каждый костюм не был проверен вплоть до самой мелкой детали, такое заявление было равносильно обвинению их в недосмотре. Но они не обижались, а просто спокойно разъясняли ныряльщику, что, если бы одевающий водолаза правильно и как следует обжал его, тот остался бы совершенно сухим. Другой был в ярости, что ему слишком перетянули пояс на животе. Со временем вошло в норму, чтобы каждый ныряльщик имел свой собственный костюм и свой дыхательный прибор и поддерживал их в порядке.

Если бы начинающих спросили, кого они предпочли бы видеть первым встречающим на трапе после погружения, они бы уверенно ответили: Тома Отвея или Джека Пасси. У последнего были уникальные методы преподавания. Хотя так же, как и аккуратный Отвей, он расточал внимание и заботливость по отношению к своим питомцам, непосвященным казалось, что он заставлял их не выходить из воды до самого последнего дыхания. Однако его повышенные требования были необходимы для решения трудной задачи – повышения выносливости ныряльщиков. Его кажущееся жестким «Нет, вы еще останетесь внизу» и ботинок на плече ныряльщика, всплывшего раньше времени на поверхность, были очень убедительны. Кроме того, в неслужебные часы он был единственным, кто мог составить конкуренцию Чедсу.

Той ранней весной 1942 г. погода была хорошей и жизнь чариотеров была довольно приятной. Людей прибывало все больше и больше, к началу июня среди них было двадцать четыре флотских офицера, два армейских офицера и тридцать один рядовой матрос (включая таких специалистов, как сигнальщики, кочегары и коки, в дополнение к основному составу моряков), и обучение приняло более целенаправленный характер. Тогда же, совершенно неожиданно, экипажи понесли первую потерю.

Лейтенант Королевского флота Р.С.А. Браунинг проводил обычное погружение, когда наблюдающий его сообщил, что спасательный конец свободен. Само по себе это не было бедой, поскольку он легко мог всплыть на поверхность самостоятельно. Однако время впустую не теряли. Были даны условные подводные звуковые сигналы, вызывающие Браунинга на поверхность. Поисковые партии обследовали дно залива, но безуспешно. В конце концов пришлось смириться с ужасной истиной. Была послана команда водолазов, и вскоре после шести вечера тело было поднято на поверхность.

Такого случая не мог предвидеть никто. То, что смерть могла подстерегать каждого даже в сравнительно мелких водах, средь бела дня и при наличии безупречных условий для погружения, стало ударом. Без сомнения, класс обучающихся был несколько отрезвлен, по крайней мере на время. Работа не обещала быть столь легкой, как она могла показаться сначала.

Итак, первый класс обучающихся, собранный в Блокхаусе и подготовленный к отъезду в Шотландию, проникся новым сознанием спокойной решимости. Они поняли, что последующие этапы этого приключения будут зависеть от их техники работы под водой в большей степени, чем от бесшабашного энтузиазма.

Глава 3

ШОТЛАНДИЯ И ПОРТСМУТ

Партия, отправлявшаяся в путешествие на север, собралась на борту недавно получившей новое назначение «Титании» под командой кэптена Королевского флота Х.Р. Конвея[22], находившейся в Клайде. «Титания», хорошо известная в подводном флоте как «Тайте», долгое время была плавбазой, обслуживавшей перед войной флотилии подводных лодок на базах в Китае и в Средиземном море.

За несколько дней она была переориентирована и подготовлена для нового назначения. Когда она направилась из устья Клайда в западном направлении, занятия офицеров с чариотов состояли в несении дежурства, причем некоторые участвовали в этом впервые. Если же они не находились на капитанском мостике, то коротали вместе с другими время в бесполезных разговорах на тему «где» и «когда». Так продолжалось, пока «Тайте» огибала полуостров Кинтайр, после чего повернула к северу. Прошли траверз островов Рам, Эгг, Скай и Мак, курс пролегал через Литтл-Минч и далее к Внешним Гебридским островам, и наконец корабль пришел в Лох-Эрисорт, на острове Льюис, неподалеку от Сторновея. Здесь «Тайте» бросила якорь и обосновалась на стоянку.

Эта новая база, известная как «Порт Д», находилась в самой глуши. Напротив позиции «Тайте» в голове залива на северном берегу было разбросано несколько строений, а на южном располагалась деревня, состоящая из нескольких маленьких ферм. Непосредственное соседство этим и ограничивалось, а что касается жилища, то им стал большой, одиноко стоящий несколько в стороне особняк. Ближайшими военными объектами были расположенная поблизости станция ВВС, моторный баркас и несколько траулеров, базирующихся в Сторновее.

Ответственным за путешествие на север был Тайни Фелл, и он незамедлительно составил план учреждения оперативной тренировочной базы для скорейшего продолжения тренировок и сам же контролировал его выполнение. Упор нужно было сделать на развитие выносливости ныряльщиков, чтобы к тому времени, когда прибудут все необходимые механизмы, все было бы готово для подводных работ с ними. Школьная часовня, стоявшая у самого уреза воды, стала мастерской, где обосновался Том Отвей. Фелл собирался поблизости от мастерской запустить «Кэссиди», а также подготовить другую позицию для чисто подводных работ. Ее выбрали в превосходном защищенном уголке на расстоянии полумили, среди высоких утесов. Здесь судосборщики с «Тайте» с помощью самих «наездников» принялись за работу и вскоре соорудили маленький дебаркадер с ведущим под воду постоянным трапом для ныряльщиков. В высокий прилив было удобно спускаться вниз по лестнице на двадцать пять футов и по пологому дну залива быстро достигать глубины в тридцать футов. Пока от экспериментов с дыхательными аппаратами не было получено ожидаемых результатов, ни один ныряльщик, как и предполагалось, не мог опуститься глубже тридцати футов, так что новое место для тренировок было выбрано удачно.

Обычные тренировки с «Кэссиди» для двух водолазов заключались в спуске под воду, обнаружении возможной протечки в костюмах и, если они не чувствовали себя слишком уж мокрыми и несчастными, буксировке верхом на аппарате. В последнем случае буксировавший их моторный катер уходил вперед, и, когда ныряльщики получали соответствующий сигнал, номер первый открывал вентиль балластной цистерны, выпуская воздух, и заставлял аппарат нырять. Примерно через пятнадцать – двадцать минут буксировки под водой он вновь поднимал «Кэссиди» на поверхность.

Как раз в это время снаряжение для ныряльщиков претерпело некоторые изменения. Собственно одежда, позже ставшая известной как «костюм Слейдена»[23], в основном осталась прежней, но окуляры на маске, прежде бывшие раздельными, были объединены. Этот прозрачный щиток должен был быть достаточно широким, чтобы дать возможность паре подводников пользоваться биноклем ночного видения, что давало большие преимущества в условиях темноты.

В течение первых недель в Эрисорте находились первые три группы экипажей и в скором времени ожидалось прибытие четвертой. Вербовка продолжалась, и беседы с добровольцами были одной из многих задач коммандера Слейдена, остававшегося все это время на юге, в Портсмуте. Другим его главным занятием был постоянный надзор за изготовлением первых механических моделей и нового водолазного снаряжения.

В конце концов, и совершенно неожиданно, Слейден появился с первой лодкой-чариотом, изготовленной в точном соответствии с чертежами, получившей название «Первая настоящая». «Кэссиди» была названа с большей теплотой, видимо, в те дни она была ближе к сердцу. Тем не менее «Первая настоящая» появилась, и нужно было садиться в седло. Для этой цели и были оставлены в Портсмуте в помощь инструкторам обучавшиеся в первой группе сублейтенант Пэт Грант и машинист петти-офицер Уоррен, ждавшие, пока не появится новая работа, точнее – пока не будет сделана «новая игрушка».

Наконец в начале июня настал великий день. Батареи больших ящиков были расставлены, в каждом конце дока Блокхауса были установлены щиты, и механического монстра собрали. Частично это было сделано под бдительным надзором экспертов, а частично и без них. Этих парней было изрядное количество – технические специалисты, ребята-секретчики и много всяких других ученых парней, чьи звания слишком трудны для запоминания, – и, как только «Первая настоящая» была собрана, они принялись ее качать, поворачивать, исследовать и проверять. Что они там выясняли, подводники так и не узнали, и это послужило поводом к многочисленным добродушным шуткам, но ни один здравомыслящий человек из состава флотилии, безусловно, не сомневался в том, что эксперты выполнили свою часть работы, и можно быть уверенным в том, что их механический конь по крайней мере может двигаться.

Итак, «Первая настоящая» была совершенно готова к пробежке. Она была того же размера, как и обыкновенная 21-дюймовая (533-миллиметровая) торпеда, с отделяемой головной частью, содержащей 600 фунтов взрывчатого вещества. Ее аккумуляторная батарея могла проработать около шести часов при скорости от 2–9 узлов, что обеспечивало дальность действия примерно в 18 миль. Она имела балластную цистерну, как и деревянная модель, компас, приборную панель с несколькими светящимися циферблатами, очень похожую на панель автомобиля, а в корме – обычный руль и руль глубины. Как и у «Кэссиди», были некоторые проблемы с ручным управлением при погружении в воду, но на этом их сходство заканчивалось. Надо было оседлать ее и двигаться вперед – по крайней мере так думал каждый.

Прошли последние проверки. Насосы отрегулированы, проверены руль хода и руль глубины, баллон наполнен сжатым воздухом. Короче, чариот был в полном рабочем состоянии. И именно тут Слейден выдал свой полуденный сюрприз:

– Снаряжайтесь, Уоррен. А вы, Пасси, дайте костюм мне.

Произошло то, что и должно было быть. Слейден собирался испробовать машину исходя из принципа офицера, гласившего, что не стоит требовать от своих людей делать то, что предварительно не попробуешь сделать сам. Для Уоррена это было временным возобновлением тех тесных взаимоотношений, которые сложились на центральном посту подводной лодки. Правда, один или два человека сомневались в мудрости решения Слейдена, поскольку до этого он надевал костюм и пользовался им не более полудюжины раз. Однако никто с ним не спорил, и, как только его огромная фигура была втиснута в костюм обычного размера, они готовы были стартовать.

С двумя ныряльщиками, сидящими верхом, – Слейден выполнял роль «номера первого» – машина медленно двинулась на середину залива. Там, после долгих игр с управлением, сопровождавшихся бормотанием многочисленных проклятий, «Первая настоящая» наконец получила крещение. Когда она достигла дна, Слейден и Уоррен спешились и провели необходимую регулировку для придания дифферента. Этот процесс дифферентировки машины на дне стал наиболее надежным и часто применявшимся методом, когда для этого были условия. В действительности настоящая нулевая плавучесть достигалась редко. Было легче, когда машина имела свою небольшую положительную плавучесть, а вместе с экипажем – небольшую отрицательную, и большинство подводников предпочитало именно такое положение.

Вскоре после этого первого опыта дифферентировки Слейден и Уоррен возвратились к берегу, где Слейден переоделся, и за спиной Уоррена, взявшего на себя управление, уселся Грант. Тут неожиданно пришло сообщение, что на следующее утро ожидается прибытие флаг-офицера подводного флота и адмирала Кинга из Соединенных Штатов, с целью понаблюдать за демонстрацией машины. Это решительно подстегнуло послеполуденную программу тренировок, пара ныряльщиков была поставлена в затруднительное положение – за короткое время привыкнуть к повадкам своей маленькой леди – новой машины – и одновременно подготовиться к завтрашней демонстрации. В итоге Слейден был удовлетворен испытаниями, после чего приказал отправить чариот в дальний конец залива, чтобы поднять на поверхность, открыть и выгрузить аккумуляторные батареи. Именно при исполнении этой простой инструкции только быстрые действия Джека Пасен помогли предотвратить возможную трагедию. Уоррен все еще управлял чариотом, когда, повернувшись для того, чтобы посмотреть на следующий за ним моторный катер, он ударился о клапан баллона аппарата Дэвиса. Вырвавшийся под большим давлением кислород попал ему в легкие, и он, потеряв сознание, сорвался с машины в воду. Пасси молниеносно оказался рядом и подхватил его прежде, чем могло произойти непоправимое. Этот несостоявшийся несчастный случай напомнил лишний раз всем, что ни в коей мере нельзя расслабляться, пока находишься в воде.

Несомненно, следующий день можно было назвать для Джеффри Слейдена очень удачным. Он вполне преуспел в своей задаче – менее чем за три месяца подготовил некоторое количество людей, подводное снаряжение и обеспечил создание человекоуправляемой торпеды. И если все пойдет хорошо, он и его парни покажут американскому адмиралу нечто такое, что вряд ли вообще считалось возможным. Кстати, оказалось, что адмирал Кинг как раз считал все это совершенно неосуществимым. Даже после проведенной демонстрации действия чариота он продолжал считать саму идею «безумной», и даже несколько месяцев спустя он не изменил свое мнение. Как бы там ни было, Уоррен и Грант отправились в путь перед большой толпой высокопоставленных офицеров. Им сопутствовала удача. «Первая настоящая» вела себя превосходно. Она ныряла и всплывала на поверхность, слушалась руля хода и руля глубины, и вообще все было в самом лучшем виде. Почти все казались довольными, многие были под большим впечатлением, но было очевидно, что адмирал Кинг к последним не относился, да и к первым тоже. Он ознакомился непосредственно с самой машиной, придирчиво осмотрев ее и все приспособления, и затем отбыл в Лондон. Естественно, что все это вызвало множество последующих совещаний. Но для Гранта и Уоррена это означало, по крайней мере, пиво к ленчу, выставленное Слейденом.

После окончания праздника немедленно стали готовиться к транспортировке «Первой настоящей» в Эрисорт, в компании с Грантом, Уорреном и «наездниками», обучавшимися в четвертой группе. Слейден на некоторое время остался в Портсмуте и вскоре собрал еще две машины. Они были отправлены сразу на север, где их уже заждались, потому что ко времени их прибытия обучение успешно продвигалось и нетерпение чариотеров усиливалось. С прибытием в Эрисорт новых машин все сетования прекратились. Люди и оружие объединились, и настало время серьезно подумать о враге, а именно о том, где его найти и как нанести ему повреждения. И именно благодаря такому настроению тренировки чариотеров становились все серьезнее.

Схематический рисунок первой модели человекоуправляемой торпеды. По рисунку петти-офицера Чарльза Кирби, резерв Королевского флота

Глава 4

ПЛАВБАЗА НОМЕР ОДИН

Начиная с июня действия полностью перенеслись в шетлендские воды, а Портсмут растаял за горизонтом. А «шетлендские воды» означали «Титаник)». Именно в ее кают-компании и на жилых палубах горячо обсуждались проблемы, связанные с применением новых машин. Успешные плавания на чариотах сводились к «технической эффективности под водой», которая состояла из двух аспектов: «эффективности костюма» и «эффективности машины». Работа с управлением машиной под водой должна была стать для экипажей «второй натурой». Чтобы надеяться на успех, подводники должны были не думать ни о костюме, ни о снаряжении и при движении вообще не помнить ни о чем, кроме самого действия. И средства управления должны были стать для рук такими же привычными, как при езде на автомобиле.

Все начальное обучение, продолжавшееся около трех месяцев, было посвящено первой из этих задач – привычке к водолазному снаряжению. Это обучение было основано на принципе: единственный способ для водолаза забыть о том, что ему неудобно, холодно, неуютно и сыро, – находиться в подобном состоянии настолько часто, чтобы он мог привыкнуть к этому и осознать, что все не так уж плохо, как думалось вначале. И до какого-то предела этот принцип – а другого при данных обстоятельствах быть не могло – работал удовлетворительно. Не опасность, а дискомфорт был всегдашней проблемой как на чариотах, так и на Х-лодках, и, несмотря на то что порой о них забывали в возбужденном состоянии при управлении, неудобства существования никогда до конца не покидали сознания. С тесно стиснутым в течение нескольких часов носом, распухшим и мокрым еще после вчерашнего погружения, с пораненными деснами, опухшими от постоянного сжатия мундштука, с оцепеневшими от холода руками, порезанными и сбитыми во время прошлых погружений, – забыть о неудобствах было трудно. И когда чариотер поднимался на поверхность и руки отогревались, пока он освобождался от водолазного костюма, возникало чувство, что этот ад кончился и вернулась свобода. Некоторые из них были прирожденными ныряльщиками, но для остальных неестественность подводных действий, вероятно, никогда полностью не исчезала. Элемент напряженности присутствовал всегда.

Когда машины прибыли, наступило своего рода облегчение. По сравнению с чисто подводными тренировками это управление передвижением чариотов под водой казалось простым – до тех пор, пока машина была на правильном дифференте, а цистерны и насосы не подтекали. Действительно, это было относительным расслаблением – двигаться вперед верхом на машине примерно в двадцати футах под поверхностью воды, с приятной скоростью в полтора узла, восхищаясь окружающими пейзажами. Мало кто из подводников до того наблюдал такое великолепие цветов и такие пируэты, которые выделывали рыбы. Водолаз в шлеме, спустившись, вскоре поднимает вокруг себя муть, аквалангист мирного времени, дышащий сжатым воздухом, а не кислородом, распугивает рыб потоком пузырей. Но спокойное вращение винта, а также тот факт, что после месяцев тренировок пузырек избыточного кислорода никогда не убежит через выпускной клапан ныряльщика, создавали ощущение, что люди на машине – часть подводного мира. Обычно возникало восхитительное чувство одиночества в океане, но иногда, когда по предварительной договоренности несколько чариотов выстраивались в колонну или шеренгу и плавно снижались, их экипажи были в восторге от того, насколько стоящей стала жизнь.

Иногда случалось, что вдруг без какой-либо видимой причины машина внезапно падала на дно. Мгновенно в ушах ныряльщиков появлялась безумная боль, а легкие сжимались от отсутствия кислорода. Лицо тесно сдавливалось жесткой маской, сильные спазматические боли возникали во всем теле, особенно в суставах; из-за внезапно возросшего давления тут же ощущались складки скафандров, защипывающие тело, – ныряльщики изо всех сил старались взять под контроль управление машиной, пока она не достигнет безопасной глубины. На самом деле это не было какой-то неведомой опасностью – причиной были «окна» пресной воды в солоноводном заливе. Чариот, уравновешенный в чистой морской воде, окружавшей «Титанию», тяжелел и проваливался на дно в довольно часто встречающихся «окнах» пресной воды, формирующихся стоком ручьев, стекающих со склонов и впадающих в залив. Как надо было действовать в подобных случаях? Так как каждое из таких «окон» представляло собой потенциальную (а чаще и реальную) вероятность погружения на глубину свыше ста футов, экстренные меры необходимо было предпринимать в первые же минуты падения на опасную глубину. Это означало: крепко держаться, открыв обводной клапан, с трудом дыша избыточным кислородом и стараясь, насколько возможно, уберечь губы и создать воздушную подушку между лицом и маской. Одновременно с этим нужно было глубоко вдохнуть, вращая при этом шею, и резко выдыхать через нос напротив зажима до тех пор, пока давление выдоха не сравняется с внешним давлением на барабанные перепонки. При этом резкая боль прекращалась и переходила в тупую.

После того как эти необходимые действия были проделаны, можно было переключать внимание на машину. Иногда номер первый должен был всплыть наверх, если не мог ослабить давление, и тогда его напарник должен был перебираться вперед, брать на себя управление, выводить чариот на поверхность и начинать его осмотр. Чаще, однако, оба удерживались на своих местах. Наверное, когда номер второй случайно распознавал «окно» по слабому изменению окраски воды и вовремя стравливал избыточный кислород, номер первый оборачивался к нему, чтобы поприветствовать легкой улыбкой и торжественно поднятым большим пальцем.

Не меньшей проблемой была частая потеря сознания на глубинах более сорока футов. Какой же выносливостью и выдержкой должны были обладать эти люди, если по меньшей мере три четверти из них прошли через это в то или иное время и все же продолжали заниматься своим делом.

Одно время привычной картиной было возвращение катера к плавбазе с ныряльщиком, пораженным специфическими судорогами. Чариоты терялись и затем поднимались глубоководными водолазами, люди всплывали на поверхность в полубессознательном состоянии, и все это расценивалось ими как обычная работа. В те дни методы атаки человекоуправляемых торпед не были так точно разработаны, как это стало позднее. Никто не мог дать ответы на все вопросы, да и вопросов тоже еще не было, и, конечно, не было никаких пособий. Их заменяли постоянные дискуссии на борту «Тайтса». Это были не беседы между отдельными людьми, хотя случалось и такое, а обсуждения среди целой компании «наездников» с инструкторами и двумя командирами. Слейден хотел знать все о работе механизмов машины. Фелл спрашивал о самочувствии, о том, не заметил ли ныряльщик какого-нибудь дополнительного неудобства, и т. п.

Создан был и набор сетей, сквозь которые нужно было научиться проходить. Это была следующая стадия обучения. Только что полученное и отработанное умение подводников противостояло многолетнему опыту бонно-заградительной службы. Вскоре стало очевидно, что, несмотря на то что они годились для задержаний подводной лодки или выпущенной с нее торпеды, они были бессильны против ныряльщика, проводящего свой чариот над или под сетями.

На самом деле, когда у ныряльщиков появился некоторый опыт, сети стали восприниматься ими как ориентир цели. Для чариотера, ведущего машину в черной как смоль воде, когда на указателе стоит двадцатифутовая глубина, было весьма кстати обнаружить их тросы и убедиться, что он был в общем-то прав в своих навигационных расчетах. А если он в какой-то момент потерял ориентировку и кружился неуверенными галсами с надеждой вернуться на курс, большим удовольствием было заметить сеть или даже уткнуться в нее. Многие первые номера даже поднимались на поверхность, чтобы взять пеленги, оставляя вторых номеров присматривать за машиной. И какое ощущение безопасности приходило к ним тогда с первым касанием проволочных тросов! Они больше не были подвешены над стапятьюдесятью футами воды, верхом на странной машине. Путь к победе зависел теперь только от их собственного умения и оружия, а небо, усыпанное звездами, которое было видно через поддерживающий сеть трос, являло собой вполне безопасное зрелище.

Сети были двух видов – большая, глубокая, противолодочная по назначению, и маленькая, мелкоячеистая, противоторпедная. Глубина их погружения определялась весом расположенных в линию буев и соединяющих их тросов, поддерживающих сети. В один прекрасный день служба береговых заграждений оплела сеть колючей проволокой, чтобы научить чариотеров преодолевать реальные препятствия! В итоге одна из групп чариотеров выиграла у офицера службы «джин по кругу», пройдя под его непреодолимыми, как он считал, сетями. Но самой большой головной болью для всех экипажей – и это занимало наибольшее время при обсуждениях – было определение удобных путей достижения днища цели для прикрепления боеголовки торпеды. Подходящим способом было бы подтянуть ее, используя магниты, крепящиеся к корпусу корабля. Либо прикрепить линь к якорной цепи на глубине, примерно равной осадке судна, и затем двигаться по кругу, пока машина не стукнется о корпус или пока ныряльщик не различит над собой корпус судна. Тогда путем продувки воздухом балластной цистерны можно было подвести чариот куда угодно, к любому нужному месту. В теории это звучало вполне убедительно, но на практике никуда не годилось. Помимо всего прочего, оказалось, что никто не подумал о том, что якорную цепь невозможно отыскать ночью. Но даже если допустить, что ее удалось бы найти, теория все-таки была неудовлетворительной. Первый опыт закончился полной неудачей для матроса Джока Брауна и его номера первого, Уоррена. Они оказались не в состоянии держать глубину и провалились ко дну слишком быстро для Уоррена, который не смог нейтрализовать давление. Следующими пробовали Чак Боннелл и матрос Малькольм Каузер[24], но запутали линь, провели адскую работу по его распутыванию и вынуждены были отказаться от попытки. Тем временем сторонники метода «подтягивания» добились некоторого успеха, потратив, правда, довольно много времени.

Что-то делалось неправильно, и, конечно, окончательный ответ был найден. В действительности многие понимали, что они подсознательно отодвигали тот день, когда вынуждены будут согласиться с единственно реальным, хотя и очень неприятным путем решения проблемы. Чариот должен был опускаться и довольно долго продвигаться на глубине осадки атакуемого корабля до столкновения с ним или до тех пор, пока он не оказывался непосредственно под ним. В последнем случае машину нужно было быстро остановить и поднять к корпусу корабля. Кто-то должен был стать первым, и ими оказались Боннелл и Каузер. Они не встретили препятствий, не понесли никакого ущерба, кроме неизбежного беспокойства в начале операции, и провели первую учебную атаку, вообще самую первую успешную атаку из когда-либо сделанных. В течение недели весь страх перед неизвестным прошел и каждый атаковал «по-новому» без всяких колебаний. Все экипажи доказали, что это делается легко и что настало время решать следующую задачу. Это была совершенно другая стадия овладения «технической эффективностью» машины. Сначала – погружение под воду, затем – продвижение к корпусу корабля и наконец – атака.

Несчастных случаев со смертельным исходом больше не было, но некоторые начали чувствовать напряжение. Были единицы тех (хотя это и были действительно храбрые люди), кто понимал весь риск предприятия, кому не нравилась сама идея, но никто из них все же не остановился, и все старались справляться с нервами. Те, у кого лопнули барабанные перепонки и имелись многочисленные повреждения носовых пазух, стояли особо, но были и другие, хотя их было немного, кто не отвечал физическим стандартам, требовавшимся для подобных работ. Но несмотря на это сокращение численности пригодных к таким работам, росла решимость ускорить начало первой настоящей операции. Позже стало известно, что приблизительно в это время Слейден и Фелл начали уже вести предварительные переговоры с высоким начальством о предмете предстоящей операции. Они интуитивно понимали, что новое оружие готово к использованию, и, несмотря на большой опыт службы и большую мудрость, их терпеливость была даже больше, чем у экипажей чариотов, которые были целиком захвачены процессом выбора цели и планирования операции.

Слейден был наиболее обеспокоен этим вопросом. Именно он ездил на север, в Портсмут и даже на норвежскую базу на Шетлендских островах, расспрашивал, предлагал, просил, настаивал. И возможно, было правильно, что Фелл при этом оставался «дома», потому что он, с его чуткостью к чисто человеческим личным проблемам, более подходил для наведения порядка и успокоения группы людей, чья жизнь становилась все более бездеятельной. Но для некоторых обстоятельства складывались другим образом.

Персонал, отвечавший за аппараты дыхания, а также инженеры и электромеханики и другие люди из групп технического обслуживания делали свою работу без каких-либо дополнительных волнений, хотя их работа могла показаться малорентабельной.

Продолжались тренировки, главной целью которых в этот период было повышение выносливости экипажей, хотя Слейденом было предложено одно важное новшество. Дело в том, что он понимал, что после того, как чариот проведет успешную атаку и «отложит свое пасхальное яичко», возможность его возвращения к базовому транспортному средству будет довольно проблематичной. В таких условиях экипажам, скорее всего, придется держать курс на берег. И что тогда? Бегство, конечно. Физическая подготовка всегда занимала важное место в учебном плане, но теперь приобрела еще большее значение, с включением пункта «самооборона на суше». Это действительно было новой мыслью, поскольку до этого интенсивность курса обучения, разработанного Слейденом, была настолько высока, что о «самообороне» он вспомнил в последнюю очередь. Молодых тренированных «наездников», способных оправдать надежды в этом плане, было немного.

В нормальных условиях такие тренировки начались бы с грандиозного пикника, который затем перешел бы в длинную прогулку по дикой местности. Но здесь решили сделать не так. Люди разделились на две группы – атакующих и защищающихся, одна из которых стремилась достигнуть некоторой цели, а другая препятствовала этому. «Оружие» обычно ограничивалось кусками торфа, которые были довольно эффективны, когда Слейден бросал их с короткой дистанции, – и никаких правил. Таким нелегким способом были обследованы многие красивые сельские окрестности Эрисорта.

Кульминация наступила тогда, когда Слейден убедил офицера местного ополчения – который был либо полностью неинформированным, либо просто не в себе, – что для всех тренирующихся было бы весьма полезно провести военную игру, чтобы «Титания» как бы взяла на себя функции защиты района. К ночи все, кроме этого, было забыто. На борту «Тайте» было усовершенствовано новое оружие: решили, что карбид кальция, вспыхнувший в банке с водой, произведет большой эффект, если его бросить в почтовый ящик. Что и было доказано. При этом пострадал почтовый ящик местного полицейского участка, а произошедшая схватка дала экипажам возможность захватить несколько пленников, с которых немедленно сняли их юбочки-килты.

Были некоторые картины, достойные восхищения: пухлый Чедс со своей бычьей шеей, облаченный в тропические шорты, которые были ему велики, преследуемый разъяренным горцем по вересковым полям, а потом и по воде; чари-отер, неторопливо влезающий на телеграфный столб, чтобы срезать целый пролет проводов; еще трое или четверо, работающие с усердием бобров, растаскавшие весь зимний запас торфа с заднего двора хутора, чтобы построить дорожное заграждение…

Рано утром экипажи возвратились на борт. Они, конечно, были уставшими, но при этом убежденными в том, что и в военном деле они более чем способны к самостоятельным действиям. В этом мнении они укрепились, когда несколькими часами позже некоторые «вонючки» явились на борт во время «чарки джина», чтобы выразить свои претензии по поводу сюрпризов предыдущей ночи. Возможно, было высказано мнение, что ребята зашли слишком уж далеко. Но для Слейдена с его самомнением оно, конечно, показалось довольно глупым.

За время этого периода тренировок произошло только одно тревожное событие. Естественно, было несколько инцидентов, с которыми ребята из экипажей разобрались самостоятельно, без посторонней помощи, довольно быстро, но ничего серьезного, что касалось бы всего подразделения, не было. Но в ту ночь вовлечены в события были все. Джоки Брюстер[25] потерял своего напарника, второго номера Джока Брауна, в сетях. Они проводили учебную атаку. Машина была не слишком хорошо уравновешена, и, когда они нырнули, чтобы пройти под сетью, она опустилась на дно у основания сети. Брюстер обернулся к Брауну, быстро понял, что того нет и он сам не может перемещать чариот, и, как и был он обучен в ходе тренировок, выпустил маркировочный буй и по сети поднялся на поверхность. Брауна на поверхности он не обнаружил и немедленно поднял тревогу.

Вахту в шлюпке нес Дики Гринленд[26], на случай именно такой критической ситуации, которая произошла. Не теряя времени на расшифровку жестикуляции Брюстера, он подал установленный сигнал тревоги сигнальной ракетой Вери. В ту ночь за тренировки отвечал Слейден, он немедленно направил к сетям всех подводников и подал сигнал на базу в Сторновей. Сети были обследованы настолько тщательно, насколько это можно было сделать в чернильной темноте, но никаких следов Брауна не было обнаружено. Надежда исчезала с течением времени и расчетом количества оставшегося кислорода. Час за часом этот предел приближался, потом он наступил и миновал. Возможно, думали они, можно будет найти его при дневном свете.

Как выяснилось, дневной свет понадобился, чтобы доставить Джока Брауна на «Титанию». Он начал свой рассказ с неохотного признания, что все произошло из-за его собственной ошибки – перед началом тренировки он не доложил о том, что плохо себя чувствовал. Несколько часов подряд днем и вечером он мучился зубной болью. От этого он был почти «в отключке», но счел, что сможет потерпеть, пока не кончится тренировка. Лучше не стало, когда Брюстер наклонил нос чариота вниз, под сеть, но все же большую часть спуска на дно Браун держался. Только крепился он слишком долго, и получилось так, что он начал карабкаться на сеть прежде, чем они опустились под нее. Следующее, что он помнил, – это то, что он был на поверхности, слышал Брюстера и Гринленда, поднимавших тревогу. Они были от него не далее, чем в десяти ярдах, но он не смог привлечь их внимание, и его отнесло в сторону. Он собирался направиться к берегу залива, держась рукой за трос, поддерживающий сеть. Но голова его разламывалась от боли, и потому неудивительно, что он не удержался за трос и был отнесен течением, потеряв надежду остаться в живых. Тем не менее он по-прежнему боролся и поплыл к берегу. Только тот, кто носил на себе подобное снаряжение, может понять, каким ужасным испытанием это было. Оно вовсе не было похоже на легкий скафандр аквалангиста. Костюм был изолированный, сам по себе не тяжелый, но тяжелые башмаки были неважной заменой ластам.

Но Браун сделал это. На суше он тотчас снял скафандр и дыхательный аппарат и, оставшись только в шерстяном трико, принялся стучаться в ближайший домик арендатора. Ему любезно предложили пищу и приют, но никакой одежды не дали. Посчитал ли арендатор, что Браун был авангардом сил вторжения, на что, казалось, указывали принятые им меры безопасности, или у того были личные счеты к кому-то из участников устроенных Слейденом береговых «учений», осталось неизвестным. Достаточно сказать, что именно в шерстяном белье Браун появился перед арендатором, в нем же был передан этим арендатором в руки полиции и в шерстяном же белье возвращен полицией на борт «Титании». Он никогда этого не мог себе простить.

Это происшествие имело место в начале августа 1942 г. Три группы подводников, прибывших в северные воды на «Тайте», упорно трудились уже более трех месяцев. Начало сказываться напряжение. Настроение падало, машины начали совершать воображаемые ошибки, «обжимка» проходила медленно. Один из молодых офицеров, понимая, почему это происходит, взял на себя героическую миссию сообщить Слейдену, что люди сделали довольно много, решив множество поставленных задач, и что им необходим перерыв и отдых. Слейден, как обычно, вежливо выслушал, ничего не ответил, но на следующий день вывесил на доске объявлений списки тех, кому был разрешен отпуск.

Большая часть группы направлялась в Лондон и на юг, из Эрисорта туда было два дня езды, что отнимало четыре дня из четырнадцати отпускных. Это не совсем устраивало. Хорошо бы выбрать более быстрое средство, чем корабль или поезд, и эта проблема горячо обсуждалась на кормовой палубе. Часть партии отпускников решила добираться обычным путем, но семеро из них оказались столь сообразительными, что рискнули использовать шанс добраться с помощью американских ВВС. Именно в Сторновее располагалась промежуточная база самолетов, пересекающих Атлантику. Это давало возможность сократить путь до Прествика, если не дальше. И все получилось, как было задумано. Из Сторновея они добрались до Прествика на транспортном самолете под эскортом «лайтнингов», что гарантировало безопасность перелета. Кроме того, американцы предложили замечательный обед, специальный автобус до Глазго и спальные места в ночном поезде. Таким образом, спустя сутки после отъезда из Эрисорта они начали свой отпуск в Лондоне. И в полдень того же дня группа находилась в баре Тиволи.

Тем временем AEDU (экспериментальная группа ныряльщиков адмиралтейства) проводила опыты по установлению реакции ныряльщиков на сильный холод. Если экипажам чариотов пришлось бы осуществлять свою деятельность в норвежских водах уже этой осенью, им пришлось бы работать при температурах около 45° по Фаренгейту. К сожалению, эту проблему поставили перед группой в то время, когда стоял жаркий август, а это означало, что в тренировочный бассейн Гормана нужно было доставить несколько тонн льда, для того чтобы снизить температуру воды. «Были испытаны различные варианты нижнего белья, – пишет сэр Роберт Дэвис в последнем издании своих наставлений по водолазному делу. – Очень нелегким делом оказалось подобрать достаточно теплую одежду, которая, надеваясь под скафандр, не обременяла бы ныряльщика. Идею электрического подогрева костюмов можно было даже не рассматривать, хотя бы потому, что в ходе атаки ныряльщики должны были покидать машину, а химические грелки перегревались, если на них попадала вода, проникшая сквозь костюм. Окончательный выбор был сделан в пользу белья из натурального шелка, надетого непосредственно на тело, сверху полагалась шерстяная одежда, а между ней и водонепроницаемым костюмом надевались капоковые безрукавки и штаны.

Проблемой оставались руки, которые трудно было утеплить в холодной воде, поскольку обязательно должна была оставаться чувствительность при контакте. Группа испробовала множество типов перчаток, провела ряд экспериментов, испытывая степень прилегания их к рукам в бассейнах с битым льдом. Но проблема полностью так и не была решена, и ныряльщики должны были сделать свой выбор сами, подходя к этому вопросу индивидуально. Обычно предпочитали оставлять руки голыми, обильно смазав их при этом жиром».

Еще одна проблема касалась водолазного снаряжения. Как выяснилось, стальные кислородные баллоны оказывали неблагоприятное воздействие на компас чариота. Это препятствие трудно было преодолеть. Никакие сплавы для баллонов в то время в стране не производились, но, к счастью, оказалось, что немецкие бомбардировщики оснащены кислородными приборами, емкости которых были сделаны из алюминиевого сплава. По размеру и форме они почти соответствовали нашим. Даже резьба на горловине подходила к британскому клапану. Были даны распоряжения собирать кислородные баллоны со всех сбитых самолетов, и если баллоны были неповрежденными, то после проверки и подгонки они прилаживались к дыхательным аппаратам.

Потери немецких самолетов были достаточно высоки, чтобы удовлетворить потребности чариотеров и других подводников до того времени, как производство подобных баллонов будет начато в Англии.

Из первой партии отпускников, возвращавшихся в Эрисорт, один был снят с поезда с приступом острого аппендицита. Слейден по телефону приказал, чтобы еще двое остались рядом с больным до того момента, пока он не выйдет из наркоза, на всякий случай, дабы в бессознательном состоянии он не смог разгласить государственную тайну. Но сочетание эфира с алкоголем оказалось настолько сильным, что государственная безопасность была обеспечена.

По возвращении в Эрисорт прежние занятия продолжились, но ритм их ускорился. Согласно слухам, вскоре могут последовать решительные действия и экипажи будут окончательно сформированы. Требования неуклонно повышались. Но было понятно, что все они прекрасно усвоили пройденный курс обучения. Сети были для них ленточками, учебные атаки на «Тайте» – мелочью, пройденным этапом. Необходимо было освоить что-то более сложное, научиться преодолевать более сложную сетевую защиту и атаковать цель, сидящую в воде на тридцать пять футов или ниже, вместо «Титании» с ее скромными двадцатью шестью футами.

Даже ночные учения больше не приносили неприятностей, хотя предписанные предосторожности иногда позволяли приобрести полезный опыт. Каждый экипаж получил подводный фонарь, а также сигнальные кальциевые ракеты, горящие в воде и обеспечивающие экстренную подачу сигнала, они были также неоценимым маяком для спасателей. Каждая пара «наездников» стала связываться обычной веревкой для подстраховки. Но ни ночные тренировки, ни новые приспособления, ни основные действия по программе обучения не давали подводникам удовлетворения надолго. Слейден и Фелл это знали.

Был сделан запрос на имя флаг-офицера подводного флота, и в ответ поступило распоряжение, согласно которому база в Эрисорте должна быть свернута, погружена на «Титанию» и вывезена. Куда – об этом знали только кэптен Конвей и два командующих, поскольку кодовое название «порт HHZ» ничего не говорило. Новым домом, однако, оказался Лох-Кернбоун на основном острове, немного южнее мыса Рит и восточнее Сторновея. «Титанию» на новой базе поджидали вспомогательная плавбаза «Алекто» и дрифтер военно-морского флота «Истер Роуз». С этими судами ушли штаб и небольшая часть курсантов. Их история, ставшая историей первого применения чариотов, будет рассказана ниже.

Вскоре после того, как «Титания» пришвартовалась, сюда же прибыл корабль его величества «Хови», в то время – последнее слово флота в деле строительства линейных кораблей. Он бросил якорь вблизи берега, кормой к нему, и был прикрыт последовательными линиями сетей. Было проявлено обоюдное гостеприимство, планы составлены, пари заключены. Вскоре все было готово к первой атаке. На «Хови» считали, что все необходимые предосторожности предприняты и корабль неприступен. В дополнение к сетям там был настроен целый ряд специальных гидрофонов, подвешенных на бонах по бортам корабля, а между внутренней линией сетей и кораблем постоянно патрулировал баркас, оснащенный сигнальным фонарем Олдиса в качестве прожектора. Самым важным из всех условий, которое почти наверняка отсутствовало бы при реальной атаке, было то, что цель знала, в какую ночь и примерно в какое время будет произведено нападение.

Атака началась. Семь экипажей покинули «Титанию» с пятнадцатиминутными интервалами, скользя в темноте вперед и руководствуясь только приказом «оставить заряды под «Хови» и уйти необнаруженными». Слейден и Фелл, должно быть, немного тревожились, несмотря на то что верили в свои экипажи. Ведь было так много дополнительных трудностей. Защита была сильнее, чем та, с которой чариотеры сталкивались ранее, не было известно и ни одного из пресноводных «окон» залива, «Хови» сидел в воде ниже опасной кислородной глубины, подход в погруженном положении должен был начаться не менее чем за полмили от цели, а очертания берега исключали использование для атаки каких-либо хорошо заметных ориентиров.

Джордж Госс[27] и старший матрос Треветьян вернулись первыми. Их успех был полным. Счет стал один – ноль. Госс заметил, что сети до берега полностью не доходят, и поэтому они прошли в сторону моря, так что пришлось проползти вдоль берега, после чего они нырнули под последнюю сеть, поместили заряд под кормой «Хови» и вернулись необнаруженными тем же путем.

Следующими вернулись Джеф Ларкин[28] и петти-офицер С.Л. Берей[29]. Как только они появились из воды, выкинув в жесте приветствия два пальца, стало ясно, что счет стал два – ноль. Их атака была кратчайшей: в сети, через них, заряд под мидель, через сети в обратном направлении и домой.

Третьим вернулся Чак Боннелл. Это был очередной успех. Три – ноль. В отличие от Госса с его «обманной атакой» и Ларкина с «прямой атакой» это была «навигационная атака». Самым обычным способом, следуя всем инструкциям, он нырнул не более чем в сотне ярдов от «Титании» и не всплывал, пока не миновал сети на пути обратно, оставив заряд прикрепленным к днищу «Хови».

Следующими были замечены Дж. Саржент[30] и младший матрос Андерсон. Им не столь повезло. Когда они проходили внутреннюю сеть, Андерсон порвал свой дыхательный баллон о зазубрину на проволоке. Тот немедленно заполнился водой, но Андерсон нашел выход. Он сумел использовать дублирующий клапан (обычно служащий для подачи дополнительного кислорода в экстренных случаях) и направить в горло смесь кислорода и воды. Последнюю он усиленно выплевывал внутрь маски. Он решил не сообщать об этом Сарженту, и тот увидел, что с ним происходит, только в ходе успешного развития атаки.

Саржент решил вполне мудро – не завершать учебную атаку и, вынужденный отступать назад через сети, вывел машину на поверхность. Андерсон был в мрачном настроении. Делая все, что можно было сделать в данной ситуации, Саржент снял маску со своего номера второго, привел машину к максимальной плавучести и полным ходом возвратился к «Тайте». Горячая ванна, некоторое количество виски и тихие слова Слейдена «Хорошо сделано» способствовали скорому восстановлению. Атаки не было, но машина не была обнаружена, и счет остался три – ноль.

Вскоре после этого рядом появились Эл Моретон[31] и машинист Уайт. У них с самого начала имелась техническая неисправность, но они сумели отыскать сети, которые преодолели вплоть до последней. Там Моретон оставил Уайта у машины, а сам поднялся наверх, чтобы взять пеленги. Он нырнул как раз вовремя, поскольку мимо проходил патрулирующий баркас. Еще один взгляд – и Моретон ушел вниз к Уайту. Но тут стало очевидно, что чариот к этому времени совершенно не поддавался управлению под водой. Поэтому они продули основную балластную цистерну и поднялись к поверхности рядом с «Хови». Они не смогли завершить атаку, закрепив боеголовку, но оставили один из магнитов закрепленным на борту линкора и отбыли, вручную проведя чариот через сети, не обнаруженные на всем пути следования. Счет прежний, три – ноль.

Следующим вернувшимся был экипаж Стреттон-Смита[32] и старшего матроса Риквуда. Вскоре после первого погружения их подвел компас, и им пришлось довольно долго находиться на поверхности, чтобы выверить курс. Чтобы облегчить ориентировку, они, как и Госс, решили следовать под берегом. Но еще до того, как добрались до «Хови», они угодили в проклятое пресноводное «окно» и погрузились на дно, примерно на семьдесят футов. Во время этого провала оба они получили довольно серьезные повреждения ушей и оба чувствовали себя слишком плохо, чтобы продолжать задание. Учитывая то, что они были лишь одним экипажем из семи, и помня часто повторяемые инструкции на случай подобных ситуаций, они нехотя решили возвратиться на «Тайте» в надводном положении, без риска обнаружить наличие чариотов на якорной стоянке, как если бы действия были реальными, когда враг не предупрежден об атаке заранее. Счет был по-прежнему три – ноль (с тремя помарками). В результате этого неудачного погружения эти два ныряльщика были отстранены от работ на несколько недель для того, чтобы дать поправиться их ушам.

Следующую, последней ушедшую и последней вернувшуюся машину, вел Джок Керр, который до начала обучения прослужил пять месяцев вторым лейтенантом в легкой горской пехоте и не имел навигаторских амбиций. Он пришел к тому же выводу, что и Госс, относительно большей уязвимости кормы «Хови» со стороны берега. Но он не смог найти у берега свободного промежутка и должен был нырнуть под сети. В процессе этого он наткнулся на дно примерно в двадцати футах от кормы линкора. Небольшой пузырь воздуха в цистерне – и чариот немного всплыл, чтобы успешно уткнуться в рули. Там они закрепили заряд и начали путь домой, но их движение по поверхности было обнаружено, и они были остановлены баркасом. Так, с четырьмя успешно закрепленными зарядами, одним условно уничтоженным чариотом и тремя «не атаковавшими» счет очков в течение ночи стал четыре – один в пользу чариотов.

Не было сомнений в отношении того, кто выиграл в этой игре, и Слейден и Фелл видели в этом успехе залог того, что через пару недель таких ложных атак пригодность чариотов для реальных действий станет бесспорной.

Вторая ночь прошла почти так же, как и первая, за исключением того, что вместо зарядного устройства применялись магниты, снабженные шариковыми буйками – чтобы облегчить работу водолазам с «Хови». Четыре экипажа атаковали, четыре магнита были установлены, но две машины были обнаружены на возвратном курсе. Забавную шутку в этом учении выкинули Тэффи Д.С. Эванс[33] и петти-офицер B.C. Смит[34], которые разместили свой магнит на нижней стороне правого забортного трапа, под самым носом у вахтенного офицера и квартирмейстера.

Чтобы побольше узнать об эффективности гидрофонов, на третий день несколько машин ходили вверх и вниз перед «трубками». Это было плановое плавание для заинтересованных, пока один из чариотеров не стукнул по гидрофону гаечным ключом, извлеченным из инструментального ящика, «просто чтобы удостовериться, что тип на другом конце еще не заснул». К счастью, барабанные перепонки оператора не вышли из строя надолго. Слейден предупредил, что подобные шутки нужно прекратить.

Третья ночь учений должна была стать последней. Адмиралтейство должно было беречь «Хови», что и делало. И случилось так, что именно в эту третью ночь флотилия пережила трагедию и проявила большое мужество. Сублейтенант Джек Гроган, южноафриканец, и старший матрос Горди Уорси, номер второй, сделали хороший заход. Но потом они должны были погрузиться глубже, и, когда они уже находились под днищем цели, Гроган потерял сознание. Находясь в очень сложном положении, Уорси действовал незамедлительно. Всплыть напрямую, имея над головой 35 000 тонн линкора, было невозможно, поэтому он пересел вперед и взял управление в свои руки, поддерживая в то же время Грогана. Находясь в таком неудобном положении, он вывел машину из-под корпуса и всплыл на поверхность. Немедленно рядом с ними оказалась одна из шлюпок. Но было слишком поздно. Гроган был мертв.

Уорси вел себя в лучших традициях вооруженных сил. Его управление машиной в сложной обстановке между ней и корпусом корабля, когда он легко мог быть раздавленным или столь же легко провалиться на дно, было хладнокровным и эффективным и выполнено с большой сноровкой.

Потеря Джека Грогана ощущалась остро. Он был заметной личностью и первоклассным чари-отером.

Это были тревожные дни для коммандеров Слейдена и Фелла.

«Я вспоминаю одну ночь на ялике, – написал коммандер Фелл несколькими годами позже, – под моросящим дождем и умеренным юго-западным ветром. Сквозь шум волн был слышен глухой удар, свидетельствующий о том, что чариот ушел в темноту, чтобы пройти шесть миль и достичь «Тайте».

Потом бесконечное ожидание возникновения слабой вспышки от чариота или известия о том, что он атаковал… Два часа ночи… и ничего… Потом поиски среди островов и вдоль подветренного берега, и наконец их обнаруживают в холодном, сером предрассветном сумраке, эту пару… Чариот вытащен на берег, два раздувшихся, зловеще выглядящих морских слизняка спят на транце. Я подумал, что они уже мертвы.

Я помню своего рода яростное облегчение после ночных волнений, смешанное со страхом перед необходимостью опять напрягать каждого из них через несколько часов отдыха. И это был только один из тысячи подобных инцидентов».

Глава 5

ПЕРВАЯ Х-ЛОДКА

В отличие от первого чариота первая Х-лодка – «Х-3» – потребовала более длительного времени для своей постройки и была спущена на воду только 15 марта 1942 г. на реке Хамбл в водах Саутгемптона, пробыв в стадии постройки по меньшей мере три года[35]. Ее команда, состоящая из трех человек, прибыла с «больших» субмарин в середине 1941 г. и включала командира, сублейтенанта Королевского флота У.Дж. Мика, уже имевшего крест «За выдающиеся заслуги»[36], лейтенанта Дональда Кэмерона (первый лейтенант)[37] и старшего механика Ричардсона[38].

Вероятно, впечатления этой команды, когда их взорам предстало частично построенное для них судно, были смешанными. Оно было около пятидесяти футов в длину, но, поскольку сюда входили также винт, руль управления и руль глубины, длина внутреннего обитаемого пространства составляла примерно тридцать пять футов, то есть приблизительно половину длины обычной крикетной подачи. Максимальный диаметр круглого прочного корпуса был пять футов и шесть дюймов, с палубными креплениями, равными шести дюймам, итого высота помещения достигала пяти футов.

Центральный пост в передней части заключал в себе ходовые приборы управления кораблем и глубиной погружения, перископ, различные навигационные средства и всевозможные механизмы. Дальше находился спасательный отсек, в просторечии «W & D» (мокрый и сухой– wet & dry). Как предполагал сэр Роберт Дэвис в своем первоначальном проекте, это позволяло одному из членов экипажа покидать лодку в водолазном снаряжении с целью преодоления сетей и установки подрывных зарядов и возвращаться обратно. Ближе к корме помещались аккумуляторные батареи и моторный отсек.

Фактически это была настоящая подводная лодка в миниатюре. Единственное, чего ей не хватало, – это торпедных аппаратов. Вооружение Х-лодки должно было состоять из двух зарядных отделений, имеющих форму полумесяца, размещенных снаружи на обеих сторонах прочного корпуса. Так называемые бортовые заряды содержали каждый по две тонны взрывчатого вещества и часовой механизм. Они должны были быть размещены на дне под корпусом цели.

Движущими силами корабля, как и любого другого типа подлодок, были дизель (в надводном положении) и электродвигатель, питаемый от аккумулятора (в подводном), обеспечивающие максимальную скорость до 6,5 и 4,5 узла соответственно.

В течение осени и зимы 1941/42 г. дело продвигалось медленно, но верно. В сентябре к «Х-3» в качестве плавбазы был прикреплен дрифтер «Пресент Хелп». Его командир, лейтенант Джордж Х.Э.В. Вашингтон[39], прежде бывший подводником, должен был подбирать в состав флотилии временно не работающих офицеров.

В ноябре к команде дрифтера присоединилось некоторое число отобранных подводников. Три недели спустя корабль стоял в Ичноре, Сассекс, где были успешно подорваны два экспериментальных заряда. Эти эксперименты продолжались в течение всего декабря, и все это время попутно дорабатывалась «Х-3». В январе 1942 г. сюда приезжал сэр Макс Хортой; визит был настолько приятным и неофициальным, что вряд ли его можно было назвать осмотром. Эксперименты с «W & D» проводились в Соленте и в других местах, к флотилии присоединился коммандер Королевского флота Т.И.С. Белл, кавалер креста «За выдающиеся заслуги». Этот офицер, вместе с коммандером Кромвелем Варлеем, кавалером ордена «За выдающиеся заслуги», проектировавшим «Х-3», был впоследствии увековечен в названии первой базы подводных лодок «Варбел», но пока, с момента своего появления и в течение всей зимы, он отвечал за личный состав и проведение тренировок.

Испытания «W & D» проводились отчасти для того, чтобы проверить возможности самого отсека, а отчасти – для того, чтобы подобрать наиболее подходящий вариант индивидуального скафандра, который водолаз смог бы надеть самостоятельно, имея для этого достаточное пространство.

Наконец настал день спуска на воду. Церемония не начиналась до вечера, и только после наступления темноты, в 23.00, его величества сверхмалая подводная лодка «Х-3» начала сходить в воду. Под действием собственной тяжести она покинула спусковые салазки и благополучно оказалась внутри большого, специально сконструированного катамарана, стоявшего рядом с «Пресент Хелп». В течение нескольких следующих недель последовательно проводились полномасштабные испытания, которые наконец завершились. «Х-3» была готова 19 марта, 20-го она начала надводные испытания, 24-го – стала нырять, совершая свои первые действия под руководством контр-адмирала Р.Б. Дарка, который командовал флотилией подводных лодок в Госпорте.

Примерно через пять или шесть недель наступил следующий этап – создание первого учебного класса Х-лодок. Однажды, в конце апреля, группе только что произведенных в офицеры был задан вопрос, не хотят ли они пойти добровольцами в специальную службу. Их предупредили, что они должны хорошо уметь плавать, но, кроме этого, никаких представлений об их дальнейшей работе дано не было. Вызвалось пятеро добровольцев, которых тут же опросили на месте, а потом было собеседование с офицерами штаба. Трое из них были приняты.

23 марта они прибыли в форт Блокхаус. Один из них, Джон Лоример[40], вспоминал потом, что в кают-компании он чувствовал себя мелкой сошкой, только что получившей чин гардемарина среди многих заслуженных, добившихся успеха офицеров. Ему казалось, что он и его компания были встречены с любопытством. Позже завсегдатаи кают-компании стали привыкать к таким неожиданным вторжениям.

После того как им с некоторой осторожностью разъясняли особенности их предполагаемой работы, им давали возможность вернуться к прежней службе, до того как они будут окончательно приняты. Затем немедленно начинались интенсивные тренировки и теоретические курсы по освоению «Х-3». Все это происходило на реке Хамбл.

Джон Лоример пишет об этом:

«Я помню великий день, когда мы – Дэвид Лок и я – спустились на пристань Хамбла и увидели первую, единственную тогда Х-лодку – его величества подводную лодку «Х-3». Нам показал ее Дон Кэмерон, и я никак не мог избавиться от мысли, что она слишком маленькая, и задавался вопросом, как такое утлое суденышко сможет пересечь Норвежское море. На следующий день я вышел в свое первое плавание, пока в надводном положении. Мы проводили испытания тросовой тяги.

В течение следующих трех недель мы выходили на Хамбл, но основную часть времени «Х-3» стояла под большим навесом, под которым она строилась, в то время как прибывающие эксперты адмиралтейства пробовали снабдить ее разными приспособлениями, большая часть которых даже не смогла поместиться внутри судна».

Обучение и тренировки группы подводников продолжались потом в течение двух недель в Блайте (Нортумберленд). Затем они отправились для дальнейшего обучения на плавбазу подводных лодок «Циклоп» в заливе Ротсей. После «Циклопа», где они жили некоторое время, они вернулись в Блокхаус, и им сообщили, что их переводят на специальную базу в Шотландию. Эта база располагалась в гостинице водолечебницы портового городка Баннатайн, недалеко от того места, где в заливе Ротсей базировался «Циклоп», а также в небольшом охотничьем домике в верховьях соседнего залива Лох-Стривен.

В июле к ним присоединился второй офицерский учебный класс, состоявший из девяти человек, а в конце августа – третий, из шестнадцати.

В числе новых рекрутов было четверо австралийцев и двое из Южной Африки.

Тем временем «Х-3» «набирала обороты». Вместе со всеми испытаниями команды на предмет адаптации человека сама лодка сдавала сотни экзаменов на берегу и в море. Проверялись буксировка, навигация, ходовые качества, способы всплытия и погружения. Проводились испытания гирокомпасов и бортовых зарядов. Мик, Кэмерон и Ричардсон иногда задавались вопросом: кто они – подводники или ученые?

Были трудности с обеспечением безопасности. Легко было теоретизировать об опасностях в необременительных разговорах на эту тему, но гораздо труднее было предотвратить обнаружение «Х-3» во время ее выходов в море. Катамаран, в котором она находилась, использовался только в темное время суток для маневрирования вблизи берега, по возможности предотвращались все контакты с внешним миром, чтобы сохранить секретность предприятия.

В течение мая лодка выполнила ряд учебных атак в Портлендской гавани. Обычно при их выполнении Мик был у перископа, Кэмерон – на рулях глубины и механизме управления насосами, а Ричардсон, когда не был занят двигателем, – на руле управления. Вечер обычно начинался с того, что «Пресент Хелп» буксировал лодку до района погружения, а затем сопровождал ее в ходе атаки. Особенностью этой стадии экспериментов, позже отмененной, когда самой лодке стали больше доверять, было наличие «бафа» – маленького шара-буйка, который буксировался лодкой по поверхности, когда она сама шла под водой, что облегчало «Пресент Хелп» поддержание контакта. Буек и его трос как бы соединили подводников с той силой, которая, как сознавал каждый, могла помочь спастись при возникновении опасности. «Х-3» была совершенно неизвестной величиной, и нужно было предусматривать возникновение любых неприятностей, даже неожиданных.

Та часть истории, которая относилась к реке Хамбл, закончилась 26 августа. «Пресент Хелп» отбуксировал «Х-3» в доки Саутгемптона, где она была погружена в специально сконструированный железнодорожный вагон для отправки на север, в Фаслен, в устье реки Клайд. Там ее спустили в шетлендские воды с помощью гигантского подъемного крана. Вместе с тренировочными группами, также прибывшими в порт Баннатайн, переброска в Шотландию была завершена.

И именно в Шотландии закончили свои испытания и тренировки экипажи чариотов. В своей северо-западной цитадели они уже начали маяться по поводу того, что лето шло к концу, а флотилия еще не приступила к настоящим военным действиям.

Глава 6

ПОКУШЕНИЕ НА «ТИРПИЦ»

Работа для экипажей чариотов начала вырисовываться начиная с ранней осени. Тренируясь под руководством Фелла и Слейдена, к концу лета они достигли значительных высот в своих дьявольских выходках. Чариотеры полагали, что они более чем готовы к тому, что предстояло делать. Стали выдвигаться и обсуждаться разные предположения, одни из которых были реалистичными, другие слишком фантастичными, чтобы о них говорить. Любимыми занятиями полувахты были рассуждения на темы «что», «где» и «как туда добраться».

И тут появился Ларсен. О его прошлом было мало известно, но в то же время он был решением многих проблем. Он стал немедленным и внятным ответом на вопрос «как?» и очень скоро стал частью ответов на вопросы «что?» и «где?».

Путь Ларсена в Лох-Кернбоун был богат событиями. В более ранние дни он был просто Лейфом Ларсеном, сотрудником специальной службы Королевского Норвежского флота. Теперь же он стал «шетлендцем» Ларсеном, кавалером ордена «За выдающиеся заслуги», креста «За выдающиеся заслуги», медали «За отвагу». Это был в Норвегии национальный герой номер один. Будучи храбрым воином, он служил, сбежав из Норвегии после ее оккупации немцами, став шкипером на одном из норвежских рыболовных судов, ходивших с Шетлендских островов по заданиям британского командования. Задания эти состояли из разведывательных рейсов к побережью Норвегии: иногда они завозили или забирали агентов, иногда доставляли грузы для норвежского Сопротивления. Во время этих рейсов Ларсен в глубине сознания долго вынашивал некую неопределенную пока идею нападения на «Тирпиц». Летом 1942 г. он отправился в отпуск в Лондон, узнав, что этот 40 000-тонный линкор стоит в Асен-фьорде, боковом ответвлении Тронхеймс-фьорда, отстаиваясь там, как говорили, после повреждения русской торпедой.

Пока он был в Лондоне, он размышлял о длинных осенних походах, которые должны сменить «светлый сезон» относительной бездеятельности, заставлявшей его ненавидеть лето; он размечтался и о «Тирпице», но не видел пути, каким рыболовное суденышко могло бы преодолеть оборону линкора и нанести смертельный удар. Ко времени его возвращения в Скаллоуэй идея почти созрела. Тем не менее его ответ на предложение командовать кораблем, который доставит одно или несколько секретных плавсредств на дистанцию, достаточную для удара по «Тирпицу», не был непродуманным. Его «да» прозвучало не ранее, чем он расспросил о деталях и обсудил возможности осуществления своих замыслов путем сотрудничества с человекоуправляемыми торпедами Британского флота. Дело пошло быстро. Ларсен полетел в Лондон для переговоров с офицерами разведки: он должен был подготовить запросы по части запасов и оборудования, выбрать судно из тех, что находились на Шетлендских островах, а также набрать команду. Кроме того, судно требовалось переоборудовать: поставить более мощную лебедку, потайной отсек, задвижки и швартовые устройства под корпусом. И при этом должна была обеспечиваться секретность, поскольку «кое-кто» очень интересовался Шетлендскими островами.

Ларсен понравился всем сразу. Он был спокойным, деловым, у него было чувство юмора; к тому же он не переносил всяких бюрократических церемоний даже в большей степени, чем сами чариоте-ры! Это проявилось уже вскоре после его прибытия, когда было объявлено, что на следующий день рыболовное судно «Артур» должен осмотреть адмирал сэр Клод Барри[41], преемник сэра Макса Хортона. Это был единственный случай, когда Ларсена можно было наблюдать в состоянии паники. Никакие уверения не могли убедить его, что посетитель – один из наиболее дружественно расположенных к предстоящему делу людей. Был поднят норвежский военный флаг, палубы вымыты, медные предметы сияли. Предполагалось, что Ларсен и двое из экипажей чариотов будут стоять на палубе, чтобы встретить адмирала и сигналом дудки приветствовать его на борту. Команда, к своему большому облегчению, получила указание остаться внизу. Ларсен начал репетировать все это заранее и вовремя сменил свой мундир на парадный, выглядев при этом так, будто имел дело с трибуналом. Наконец через какое-то время адмирал Барри прибыл, радостно вступил на борт «Артура» и тотчас же начал с невероятной скоростью сыпать словами. Никаких шансов заняться формальностями не оставалось. После беглого взгляда на палубу торжественная часть была свернута и Ларсен вскоре уже был просто участником беседы с «очень приятным джентльменом».

Как только Ларсен был утвержден, новая программа обучения пошла всерьез. Сначала занялись исключительно буксировкой. Изначально планировалась буксировка чариотов за кормой, но после нескольких попыток стало понятно, что лучше закреплять их непосредственно под днищем коротким фалинем. Как только это было хорошо проверено, была проведена полномасштабная учебная атака. К этому времени окончательно были сформированы команды: лейтенант Джок Брюстер в паре с матросом Джоном Брауном в качестве номера второго, сержант Дон Крейг (Королевская инженерная служба) с матросом Бобом Эвансом и старшие матросы Малькольм Каузер и Билл Тебб в качестве запасного экипажа и ассистентов. Первое полномасштабное испытание было проведено где-то в середине октября. Одиннадцать человек перешли с «Алекто» на «Артур» – четыре члена экипажа, шесть водителей и Тайни Фелл. Небольшое паровое судно миновало мыс Ру-Койгах и зашло в пустынный залив на островах Саммер. Там чариоты были подняты лебедкой и закреплены под корпусом. Эванс и Брюстер оделись («Они похожи на современных жутких троллей», – тихо сказал Ларсен) и отправились за борт, чтобы закрепить фалини. Как только эта пара вновь оказалась на борту, двигатели «Артура» возобновили работу и началась буксировка обратно в залив, где стояли «Алекто» и учебная цель – его величества корабль «Родней». Стояла глухая полночь, когда двигатели были наконец остановлены. «Артур» достиг условленного места старта чариотов в нескольких милях от якорной стоянки. Тут же четверо «наездников» закончили свое облачение, и Фелл произвел последний осмотр. Позже Ларсен написал о том волнении, которое он чувствовал в тот момент: «Несмотря ни на что, серьезная обстановка первой тренировочной атаки создавала беспокойное ожидание. Послышался легкий всплеск – это четыре человека нырнули в глубину, скользнув в угольно-черное море, чтобы затем пропасть из вида. На борту корабля было тихо, а наши товарищи работали под днищем судна и освобождали чариоты. Все это захватывало, даже несмотря на то, что было не всерьез. Единственное, что можно было заметить, – это свечение и слегка усилившаяся рябь. Затем одна машина всплыла невдалеке от судна. Эванс и Крейг держались в стороне, стремясь оставаться наверху. Затем появилась и другая машина. Зажужжали электродвигатели, машины выстроились рядом с судном, и экипажи дали знать, что все в порядке. Фелл помахал им в ответ, и они спокойно заскользили прочь от «Артура» и исчезли в темноте. Атака началась»[42].

Это была просто рекордно удачная атака. Обе машины прорываются через две линии сетей из трех, окружающих линкор, проходят под третьей и, несмотря на то что дежурная вахта информирована о нападении, закрепляют зарядные отделения и проделывают свой обратный путь необнаруженными. Не будь атака учебной, «Родней» оказался бы на дне залива.

Все члены команды чариотов, конечно, были довольны этим успехом, но, естественно, Тайни Фелл не был полностью удовлетворен. В конце концов, это была его работа и он никогда не мог быть полностью довольным!

Другие тренировочные атаки проводились при разных погодных условиях. Придирчиво отыскивались любые недоработки в методике и исполнении. Только в одном случае наблюдатели с линкора обнаружили машину, которая неосторожно взволновала поверхность ночью, которая хотя и была облачной, но отдельные разрывы облаков все же пропускали лунный свет. К этому времени тренировки стали еще более интенсивными, чем когда-либо ранее. «Обычная, серьезная, трудная работа» – так один из вторых номеров описал происходящее. Но это продолжалось недолго. Во время трехнедельного пребывания на «Артуре» Фелл был откровенно доволен, и однажды, во второй половине октября, он объявил, что тренировки по «Тирпицу» считает окончательно завершенными, по крайней мере в Лох-Кернбоуне. «Я тоже так думаю, – был один из комментариев, – но этот вредный тип никогда не будет доволен полностью». Но все это были шутки, идущие от удовлетворения при мысли о том, что, если они и вправду достаточно хороши для того, чтобы Тайни сказал «да», значит, они действительно куда-нибудь да отправятся.

На самом деле отобранные команды пока отправлялись на Шетлендские острова, на старую временную базу Ларсена, чтобы провести там окончательные тренировки. Шхеры у Шетлендских островов очень похожи на те, с которыми команды столкнутся в Норвегии, так что они должны будут закладывать больше времени на свои подводные действия.

Пока они осваивали эти упражнения, на «Артуре» готовили документацию и разные другие бумаги. Эти процедуры были оставлены на последний момент, чтобы быть твердо уверенными в том, что те немцы, чьими поддельными подписями собирались воспользоваться, не переведены на другие точки. Одну из частей инструктажа проводили двое норвежцев, прилетевших специально из Швеции. Один из них был агентом секретной службы Норвегии, другой – из норвежского консульства. Было крайне важно, чтобы экипажи чариотов и команда «Артура», которые не собирались возвращаться на Шетлендские острова, смогли прибыть в Англию как можно скорее, поскольку их информация могла быть бесценной. Для этого нужно было постараться избежать интернирования.

В подготовленных фальшивых документах «Артур» фигурировал как грузовое судно, бывшее прежде рыболовным. Для маскировки он был нагружен торфом, который предполагалось выгрузить в Тронхейме. В документах также детально перечислялись перевозимые прежде грузы, указывались порты погрузки и выгрузки, имелись бумаги отправителей и получателей с печатями немецкого досмотра.

Последняя плановая операция состояла в том, чтобы прорезать отверстия в обшивке «Артура», условиться о встрече на берегу с представителями норвежского подполья, решить отдельные вопросы транспортировки и запастись множеством инструкций, необходимых для достижения границы и последующего возвращения в Лондон.

25 октября Ларсен, Фелл и Брюстер почувствовали, что они уже могут сесть, выпить пива и сказать, что все готово. Приказ к отплытию должен был быть получен в 9.00 на следующее утро. Но приятного сидения за пивом не получилось. Кто знает, каким способом, но прибыло сообщение, что Тронхейм занят немцами. Необходимо было внести изменения в грузовую декларацию, чтобы вся история выглядела более правдоподобной. Для Ларсена это означало, что он должен был сидеть до четырех часов утра, переписывая всю документацию, поскольку она должна была быть написана именно его почерком. Остальные стали помогать ему. Они проверили, будут ли осуществимы новые сроки выхода и подхода с точки зрения приливно-отливных условий. Они проверили все запасы и снаряжение, погруженные на рыболовное судно. Они пичкали Ларсена имеющейся у них информацией о различных участках норвежского побережья, помогая ему проверять и перепроверять вновь вводимые данные. Они всей компанией оберегали и поддерживали его. В конце концов все заснули: на сон оставалось менее четырех часов.

Наконец время настало. В 9.00 26 октября 1942 г. прозвучала долгожданная команда: «Отдать носовые! Отдать кормовые!» Короткий смущенный поклон от Тайни Фелла, который провожал их на пирсе, и его последние слова, направляющие их в путь:

– Желаю удачи!

Как только «Артур» отошел от Люнни-Во, стало очевидно, что погода разыгралась не на шутку. В самом деле, метеорологические условия вскоре стали причиной опасений Брюстера за целостность чариотов, верхние палубы которых захлестывались водой. Они с Ларсеном покрепче пришвартовали их под потоками холодной воды, стало надежнее. Но волнение на море могло еще усилиться до того, как их освободят от креплений. Таким вот образом начался не совсем удачный, но зато и не бедный событиями переход через Норвежское море.

Во время перехода ветер все более усиливался в направлении северо-востока и увеличивалось волнение. Чариоты, укрытые слоями брезента и сетей, скрывавших их, регулярно осматривались. Зарядные отсеки были хорошо укрыты в трюме под слоями торфа. Погода была далеко не та, которую им обещали, и, даже когда поставили паруса для увеличения остойчивости и скорости, присутствие постоянного северного течения делало море все более неприятным. А когда скорость несколько снизилась из-за непогоды, еще более усилилась качка. Для подводников такой способ передвижения был необычным, и первым (хотя и не единственным), кто стал его жертвой, был Билл Тебб.

К вечеру первого дня погода улучшилась, хотя все еще оставалась ненастной. Вахту на руле поделили между собой Ларсен, Брюстер и один из норвежцев, хотя у Брюстера и были приступы морской болезни. Утром 27-го прогноз вроде бы начал оправдываться и погода улучшилась, но для небольшого судна была еще далеко не комфортной.

Внезапно, хотя это и нельзя было назвать неожиданным, в среду, 28-го, около полудня показался берег, который Ларсен узнал по высокой горе, расположенной позади небольшого городка Буд, южнее Кристиансунна. Спустя несколько минут после получения этого пеленга случилась первая из тех неприятностей, которые должны были испытать десять человек экипажа «Артура». Брюстер, после своего окончательного возвращения в Англию, написал по этому поводу:

«Мы находились примерно в двадцати милях от побережья, когда наш двигатель сломался. Мы лежали совершенно беспомощные непосредственно в виду берега. Это случилось среди бела дня, и довольно странно, что к нам никто не подошел. Так продолжалось около трех часов, пока ранние северные сумерки не прикрыли нас. Норвежцы, естественно, волновались, увидев родные берега, но и я, и остальные члены нашей команды были тоже взволнованы, что неудивительно».

Это происшествие означало, что Ларсен не смог получить пересекающийся пеленг для выяснения точного местонахождения судна, хотя вскоре это обстоятельство было исправлено, потому что обнаружилось небывалое обилие опознавательных береговых огней, которые появлялись по мере приближения «Артура» к земле. Курс был проложен к северу, вдоль побережья, через пролив Грипхолен у острова Смела. Когда кораблик приблизился к небольшому порту Эдёй на южном берегу острова, он получил груз на переход от Эдёй до Тронхейма, став грузовым судном и, соответственно, перестал быть рыболовным. Поэтому большинство сетей было убрано под палубу.

Ночь 28-го успокоила море до состояния мельничного пруда, и Ларсен во время своей длинной ночной вахты нашел условия почти идеальными. Луны не было, и «Артур» направлялся легким движением штурвала, и его форштевень дробил мелкие волны, от которых исходило странное жутковатое свечение.

Светать начало около восьми часов, и Каузер (англичанин, родившийся и выросший в Бразилии) был поражен не только белыми вершинами гор, насколько может быть поражен человек, впервые увидевший снег, но и видом другого рыболовного судна, шедшего в полукабельтове на траверзе «Артура». Однако незнакомец никак не реагировал, и вскоре якорь «Артура» потревожил родные для него воды в назначенном для стоянки месте в проливе между островами Хёг, недалеко от Эдёя, у входа в устье большого Тронхеймс-фьорда. Только был накрыт на стол завтрак, приготовлена на скорую руку яичница с беконом, как один из норвежцев поднял тревогу. Немецкий самолет, казалось бы, бесцельно летал взад и вперед на расстоянии примерно мили от устья фьорда. С расстояния, превышающего два-три ярда, «Артур» должен был выглядеть вполне невинно, при условии что наблюдатель не углядит машин, и казаться совершенно естественным. Поэтому на палубе люди занимались мелкими случайными работами, а один парень даже ухитрился облегчиться за борт, чтобы создать естественный колорит. Но весь этот эпизод чуть не обернулся бедой. Как раз направляясь домой, самолет спикировал над судном достаточно низко, чтобы рассмотреть его хорошенько. Он летел настолько низко, что можно было рассмотреть пулеметы на его крыльях. Один из норвежцев случайно взмахнул рукой, и потом, когда самолет подошел совсем близко, сбил с ног одного из подводников, устремившись прямо к пулемету «Артура», находившемуся в укрытии. «Какого черта, дурак проклятый!» – взревел Ларсен по-английски, от волнения потеряв свое обычное самообладание. Но так или иначе, то ли звук его голоса, то ли зверское выражение лица возымели быстрое действие, виновник застыл в люке, и его лицо на протяжении нескольких секунд являло картину стыдливой застенчивости. И эта «порция», выданная Ларсеном, была настолько впечатляющей, что Брюстер почувствовал, что нет необходимости добавлять что-то еще и от себя.

Глава 7

ПРОДВИЖЕНИЕ «АРТУРА»

«Мы убедились, насколько трудно представить себе, что этим прекрасным, холодным осенним утром мы находимся в оккупированной немцами Норвегии, – писал Брюстер в своем отчете об операции. Наше первое беспокойство после действий самолета прошло, и пришла пора спустить чариоты за борт и зафиксировать их в буксируемом положении. Спустить их на воду оказалось довольно легко, но на поверхности наблюдалось небольшое волнение, и вскоре стало очевидно, что оно может причинить значительные трудности. Предполагалось, что работа продлится не более часа, но на самом деле потребовалось черт знает сколько добавочного времени. Когда мы поняли, что судно тащит свой якорь, обе машины были в воде, а я – на поверхности, в маленькой гребной шлюпке. После долгих проклятий и возни мы в конце концов поставили его просто прикрепленным к берегу. Каменистый грунт обладал столь малой удерживающей способностью, что якорь пришлось вытянуть на берег и закрепить в расщелине скалы вместе с кормовым фалинем, также доставленным на берег. К наступлению сумерек мы еще не успели подготовить машины и, поскольку дуло не сильно, решили оставить попытки до следующего утра».

Был установлен распорядок дежурств постов охраны, с двумя часовыми, исполнявшими свои обязанности в течение всей ночи. К счастью, вечерние и ночные часы прошли спокойно, и в пять часов утра 30-го Брюстер и Эванс снова были за бортом и очень быстро установили чариоты в нужном положении почти без каких-либо сложностей.

– Слава богу! – сказал Билл Тебб, когда Брюстер и Эванс поднялись на борт. Но сразу же прозвучало другое обращение к небесам: – О боже!

Конечно, это было случайностью, а не проявлением злого рока, но, только что преодолев одно затруднение, мы столкнулись с другим, которое имело вид небольшой гребной шлюпки. Британцы быстро скрылись внизу, пока шлюпка шла через пролив к «Артуру». Бремя теперь ложилось на Ларсена и его команду, а все, что могли сделать чариотеры, – это сидеть в напряжении и надеяться, что они не нарвались на квислинговцев.

Ларсен и механик Бьёрни стояли на палубе, когда визитер подгреб и зацепил свой фалинь за поручни. Это был старик с лицом, покрытым морщинами, с бородой, отращивавшейся, по-видимому, несколько недель, в сплошь заштопанном и замасленном комбинезоне. Первое впечатление было, что это просто любопытствующий человек, второе – что он к тому же болтливый. Оба впечатления оказались безошибочными.

– Что вы за люди и зачем явились сюда? – спросил он, устраиваясь на банке, явно для продолжительной приятной беседы.

– Рыбаки, у нас двигатель сломался.

– Полагаю, это ваши сети? – спросил старик, косясь, как казалось, с подозрением на упаковку чариотов.

– Естественно.

– Какую рыбу ловите? – последовал вопрос.

Но осторожный и озабоченный ответ Ларсена так и не был услышан. Старый рыбак вытянулся в струнку и прямо-таки запрокинулся, чтобы заглянуть под корпус судна. Солнечный свет, пробиваясь сквозь чистую воду, позволил ему разглядеть один из тросов, удерживающих машины.

– А это что за устройство? – Он по-прежнему не давал времени для ответа на свои неудобные вопросы, вместо этого почти опустил лицо в воду и умудрился рассмотреть машины, длинные, узкие, горизонтально лежащие под корпусом. – Как интересно! Что же это такое?

– А это кое-что, что мы используем для подрыва мин! – Ларсен уже понял, под каким углом следует действовать далее.

– Вы, наверное, ребята, идете от немцев?

– Да, идем.

– Должно быть, вы ребята опытные. Никаких комментариев со стороны Ларсена и Бьёрни.

– А может, у вас и на борту немцы? – упорствовал старик.

– Они внизу, спят, – ответил Бьёрни.

Любой ценой старика надо было отвадить от объяснений на борту, но без решительного отказа, который, хотя и был необходим, наверняка вызвал бы подозрения, тем более что не было ясно, на чьей стороне симпатии старика.

Пока Ларсен и Бьёрни размышляли, сколько вреда уже принесла эта беседа и как бы избежать еще большего, старик выжидал, при этом жуя табак, который, наверное, был у него за щекой в течение всего этого разговора. Очевидно, он размышлял, о чем бы поговорить еще. Ларсен чувствовал, что наступает поворотный момент. Так и вышло.

– Масло, ребята, теперь большая редкость. – Он очень нервничал, прежде чем высказать самую простую просьбу.

Ларсен едва удерживался от улыбки облегчения. Кивок – и Бьёрни ушел, чтобы возвратиться с красивой пачкой в руке.

– Спасибо, спасибо, огромное спасибо! Это даже много, я на столько и не рассчитывал.

Старик хотел уже отвязать свой фалинь от поручней «Артура», но тут уже сам Ларсен продолжил беседу. Он спросил у старика, как его зовут, где он живет, один ли или с родными. Он узнал, что у старика есть дочь, а у дочери муж и где живут они. Бедный старикан даже разомлел от такого внимания, но тут Ларсен вдруг преобразился:

– Теперь слушай, дед! Если ты хоть одной душе скажешь о том, что видел, то вы не доживете многих часов из тех, что тебе еще остались, ни ты, ни твоя дочь. Ты выболтал, где вас найти, и мы, конечно, найдем, если ты кому-нибудь проболтаешься о нас. Запомни, а теперь проваливай отсюда как можно быстрее.

Слова Ларсена, в дополнение к лающей немецкой речи, изображенной им, возымели, как он и ожидал, пугающее действие. Старик освободил фалинь и схватился за весла в полном смятении. Через несколько мгновений он отошел от «Артура» и спустя несколько минут скрылся в проливе.

На борту судна непосредственной реакцией было облегчение, сопровождавшееся поздравлениями, сыпавшимися на Ларсена и Бьёрни, за их хладнокровную оценку ситуации, которые перемежались многократными повторениями и смехом. Веселья не мог омрачить даже тот факт, что старик сумел разглядеть тросы и машины. Во всяком случае, в более глубоких водах вероятность повторения такого инцидента была бы нулевой.

Когда происшествие закончилось, наступила уже середина утра, но было потеряно столько времени, что до наступления этой ночи они уже не успевали добраться до точки, с которой намеревались атаковать «Тирпиц». Поэтому никакой спешки не было, и якорь, отцепленный от берега, был поднят на борт только после полудня. Был еще один прекрасный день, и вход во фьорд являл собой великолепную картину. Но возможностей для осмотра достопримечательностей не было. План операции требовал полной подготовки «Артура» в этой точке. Радиопередатчик и все прилагавшееся к нему оборудование нужно было разобрать и утопить на большой глубине. Он нужен был только на случай того, если какая-нибудь критическая ситуация возникла бы на переходе от Шетлендских островов до побережья. Потом нужно было найти все бумаги, выдающие британское происхождение, а также обрывки сигаретных пачек и прочее – и все это утопить в мешке с грузом. Нельзя было допустить ни малейшего риска, связанного с опознанием предметов, плавающих на поверхности. Пулемет сняли и спрятали в укромном месте вместе с водолазным снаряжением.

Для судна, идущего из Эдёя, курс, проложенный между островами Ростволл и Кюл, был совершенно естественным. Море было спокойным, чувствовались только случайные отдельные порывы ветра. Люди могли любоваться осенними пейзажами, ходить по палубе, работать, заниматься болтовней. Казалось, все шло согласно плану. Большую часть времени подводники оставались внизу, в каюте, хотя Брюстер иногда вставал на вахту у штурвала. После полудня мимо прошло несколько норвежских и немецких судов, некоторые совсем близко. Но этот покой прервал взволнованный Бьёрни. Во второй половине дня он просунул голову в люк и вызвал Ларсена. У него была весьма неприятная новость относительно двигателя. Он иногда глох и работал с натугой. Бьёрни не мог сказать, была ли это серьезная поломка или какая-то мелочь. Вскоре после того, как они спустились вниз, двигатель начал дымиться и скорость упала наполовину. Сначала решили, что в цилиндр попала вода из водяной рубашки охлаждения, но, поскольку двигатель все-таки продолжал вращаться, хоть и медленно, эта идея отпала. Потом Бьёрни предположил, что, может быть, сломался поршень, и они с Ларсеном долго обсуждали эту проблему. Шкипер же спокойно объявил о своем намерении подойти к берегу и стать на якорь, чтобы искать помощь в ближайшей деревне. В действительности Ларсен надеялся отстояться на якоре где-нибудь близ рыбацкого причала в Хествике. На последнем инструктаже перед тем, как они покинули Шетлендские острова, ему назвали агента по имени Олавсен, живущего в Хествике.

Судно медленно шло к берегу, двигатель периодически захлебывался, но все же обеспечивал какой-то ход. В десять часов вечера газ сбросили и встали на якорь в видимости причала. Оставив Бьёрни с остальными разбирать двигатель, Ларсен и Странд, молодой норвежский телеграфист, пошли к берегу на шлюпке.

Им повезло, потому что среди первой же группы юнцов, встреченных ими на улице, у которых они спросили дорогу, оказался сын агента. Это было хорошим началом, и вскоре Ларсен был в лавке, объясняя, что для его судна нужно закупить кое-какие продукты. Ожидая, пока ему упакуют несколько булок и мешок муки, он произнес первую часть пароля, который ему сообщили:

– Не нужен ли вам торф?

Он ожидал условного отзыва: «Нет, у меня его полно».

Вместо этого Олавсен, быстро оторвавшись от упаковки продуктов, нетерпеливо ответил:

– Торф? Да, можете быть уверены, торф мне нужен, я возьму все, что есть.

Ларсен заколебался. Он быстро отбросил мысль, что в деревне может быть два торговца с одинаковой фамилией. Люди из разведки предупредили бы его об этом. Поэтому он решил, что слова пароля и отзыва не дошли до Олавсена. Он решил рискнуть, хотя и должен был быть очень осторожен.

– Да, у меня есть немного хорошего, но ведь он на самом деле принадлежит Карлстрёму, – назвал он имя агента, инструктировавшего его на Шетлендских островах.

– Я полагаю, вы имеете в виду Эрика Карлстрёма из Аркангера? – поинтересовался Олавсен все еще осторожно.

– Нет, Нильса Карлстрёма из Тронхейма я имею в виду.

Вскоре эти уловки привели к пониманию истинного положения вещей. Олавсену и его сыну пришлось съездить на «Артур». Там они обнаружили Бьёрни рядом с разобранным до основания двигателем. Как он и предполагал, поршень был сильно поломан и картер двигателя был поврежден его обломком. Было чудом, что с таким дефектом двигатель вообще мог работать.

Единственным решением, как полагал и Олавсен, было высадиться на берег и, несмотря на поздний час, искать кузнеца. Туда и отправились и Олавсен с сыном, и Бьёрни. Позже Бьёрни рассказывал остальным:

– Мы разыскивали кузнеца, но в том доме, где он жил, было много народу и мы не хотели рисковать и стучать. Но сын Олавсена знал то место, где спал сам кузнец, поэтому он взял горсть камушков и бросил их в окно. При этом мы даже могли слышать, как храпели остальные, спавшие в доме. Видимо, они видели прекрасные сны.

Мальчик хотел повторить свой бросок, взяв камушки потяжелее, но тут окно открылось и послышался сонный голос кузнеца:

– Кто там?

– Не могли бы вы выйти?

Кузнец узнал голос Олавсена-младшего и понял, что его будят среди ночи не ради пустяков. Он спокойно закрыл окно и спустился к нам вниз. Я рассказал ему, что нам нужно, и он больше ни о чем не спрашивал. Мы пошли с ним в кузницу, где он подобрал деталь нужного размера. Мы оставили его возиться там, а сами вернулись сюда.

После завершения ремонта плавание было сравнительно простым. Еще два часа Бьёрни сверлил нужные дырки и устанавливал болты, достаточные для того, чтобы держаться хоть какое-то время. Поскольку после Асен-фьорда «Артур» предполагалось затопить, делать текущий ремонт головки поршня в подобных обстоятельствах было излишним.

К семи часам все было закончено и прибрано. Перед продолжением пути нужен был хотя бы двухчасовой перерыв на сон. «Мы перекрестились, когда заводили двигатель, – писал Брюстер, – но он был в порядке. Конечно, по-другому и быть не могло».

От Хествика до Агденесса путь продолжался с уменьшенной скоростью, чтобы держаться на безопасном расстоянии от берега. Там, как они знали, находился главный командный пункт немцев, расположенный в устье Тронхеймс-фьорда. Возможно, там крылась наибольшая опасность. Прежде чем достигнуть Агденесса, нужно было немного поменять курс, чтобы обойти минное поле. Именно в этой точке пути ожидалась встреча с патрульным судном, и чариотеры спустились в потайной отсек. Они появились бы только в том случае, если бы услышали стрельбу. С ними был пулемет, а у каждого норвежца под толстым свитером был спрятан пистолет. Норвежская команда еще раз должна была пройти испытание. Дело в том, что, когда «Артур» и патрульный корабль сблизились, ветер прекратился. Внезапно настал полный штиль. Прежде чем оба корабля смогли вплотную подойти друг к другу, на воде не стало ни малейшей ряби. Более неудачной ситуации невозможно было представить. Ларсен уповал только на невнимательность немцев.

Когда «Артур» подошел ближе к траулеру, Ларсен решил сам привлечь к себе внимание дотошного «гунна», небрежно глядящего на воду. Он изобразил бурное приветствие, радостно проорав: «Гутен морген!» Немецкий офицер на палубе взглянул на него – и только. Два судна разделяли десять ярдов, обе машины были остановлены, и они скользили по прозрачной глади воды. Восемь, семь, шесть ярдов – неужели этот промежуток никогда не закроется?

Пока длилась эта вечность, на носу «Артура» стоял матрос Иоханнес Кальв со швартовом в правой руке. Рядом с немецким матросом, собирающимся принять от него швартов, стоял парнишка лет шестнадцати – семнадцати. Вдруг лицо парня приобрело удивленное выражение, он во все глаза уставился на воду, потом опять на «Артур» и обернулся, видимо, для того, чтобы сказать что-то своему товарищу. Не будучи убежденным, что это не обман зрения, и не желая выставлять себя дураком, он, прежде чем заговорить, еще раз бросил взгляд вниз. Кальв заметил его реакцию и действовал молниеносно. Когда тот уставился на воду второй раз, Кальв бросил швартов. Он пролетел по воздуху и обмотался вокруг шеи парнишки. Ситуация была спасена – по крайней мере на этот раз.

«Артур» надежно приткнулся к кранцам немецкого корабля под рев смеха, которым немецкая команда приветствовала конфуз парня. Пристыженный и покрасневший, он освободился от каната и побежал вниз. Естественно, теперь он рисковал выставить себя дураком вдвойне.

Немецкий офицер-досмотрщик неловко поднялся на палубу. У тех, кто находился в потайном отсеке, уши были настороже, кроме Брюстера, который спал. Он провел почти беспрерывно сорок восемь часов на ногах и теперь был бесчувственным к любой ситуации. «Гунн» обдал Ларсена характерным высокомерным взглядом, но в этом не было ничего личного. Так или иначе, с этой стороны Ларсен не чувствовал никакой опасности разоблачения.

Внизу в каюте немец с большой тщательностью просмотрел все бумаги, делая отдельные замечания. Закончив проверку документов, он взглянул на Ларсена:

– Итак, вы недавно из Кристиансунна?

Проверка закончилась, тон сбавился до обычной беседы. Знает ли Ларсен капитана Орманна, немецкого портового начальника в Кристиансунне? Он приехал из его родного города в Германии. Орманн о нем не упоминал? Нет?

– Ладно. Мне жаль, но немцы должны были защитить Норвегию от английской агрессии.

Беседа продолжалась подобным образом, а тем, кто оставался на палубе, казалось, что прошла вечность, прежде чем Ларсен появился опять вместе с лейтенантом, дружно шутя и смеясь. Люки были распахнуты и один-два мешка с торфом раскрыты и готовы для осмотра. Но они удостоились только небрежного взгляда, равно как и трап в машинное отделение. После первого упоминания о капитане Орманне досмотр продолжался всего четверть часа.

Когда все благополучно закончилось и опустилась темнота, английские подводники поднялись на палубу. Брюстер проснулся и почувствовал себя лучше, чем до того, как он «прикорнул». «Погода стояла вполне приятная, – писал он впоследствии, – а на берегу было много мерцающих огней, выглядевших довольно приветливо. Казалось, о затемнении особо никто не беспокоился. И мы мирно продолжили путь.

Как раз перед самым Тронхеймом, примерно в пятидесяти или шестидесяти милях от входа во фьорд, наш путь изгибался влево. Мы сохраняли примерно юго-восточный курс, но теперь должны были перейти почти на чистый восточный. Как только мы это сделали, мы столкнулись с сильным бризом, хотя пока не было особых причин волноваться из-за его силы. Когда мы с Брауном спустились, чтобы надеть свои костюмы, двое других уже закончили свое предварительное переодевание. И тут почти сразу испортилась погода. Остальные условия были нормальными, луны не было совсем, так что шансов быть замеченными было мало, а огни Тронхейма, горевшие теперь по правому борту, должны были помочь нам ориентироваться.

Не успели мы переодеться, как услышали ряд последовательных резких ударов. Чариоты бились о киль. Погода быстро портилась. Это был уже настоящий шторм. Скорость нужно было снизить, но мы не могли ждать еще двадцать четыре часа в непосредственной близости от оживленного порта. Мы могли поддерживать такую скорость, которая позволила бы провести атаку перед рассветом. «Действовать несмотря ни на что» – вот единственный совет, который мы могли дать себе. Была также надежда на то, что сила норд-оста ослабнет за тот час-другой, который понадобится нам, чтобы достичь противолодочных сетей Асен-фьорда и стартовать самим. Известно, что на этом гористом побережье такие жестокие шторма часто заканчиваются внезапно. Поэтому, снова спустившись вниз, мы продолжили переодеваться.

Когда это произошло, я все еще был внизу. Сразу после десяти часов мы услышали громкий, скрежещущий, раздирающий звук. Судно дернулось и затряслось. Что-то довольно серьезно зацепило винт. Мы все поняли, что это был один из чариотов. Но должен был остаться еще один, пригодный к употреблению, так что нужно было воспользоваться укрытием и узнать. Полностью был одет Боб Эванс, и я приказал ему спуститься и посмотреть, в чем дело. Он вернулся и доложил, что там ничего нет.

Мы были в смятении. Чариоты пропали, и таким образом наша попытка закончилась ничем. Я думаю, редко кто когда-нибудь испытывал такое сильное разочарование, как мы в эту ночь. Мы были в десяти милях от гордости немецкого флота, нами были пройдены все препятствия, но с таким же успехом мы могли быть и на северном полюсе. Оглядываясь назад, я не могу вспомнить ни одного слова проклятия по этому поводу. Все мы были для этого слишком несчастны».

Глава 8

«МЫ ПЕРЕСЕКЛИ НОРВЕГИЮ»

Ларсен был убит горем, и его не могли ободрить уверения Эванса, что в любом случае срезались ведь крепления машин, а перлинь по-прежнему надежно прикреплен к килю. Другими словами, недостаточно надежной оказалась не норвежская работа, а британская.

Брюстер перевел обсуждение ситуации на деловую основу. Кто-то предложил возвращаться назад тем же путем, которым прибыли. Отсутствие нападения означало само собой отсутствие объявления тревоги. Но этот план вскоре был отвергнут, поскольку у них не было никаких документов, разрешающих внешний рейс, и никаких квитанций на груз торфа. В любом случае двигатель был на последнем издыхании, не говоря уж о поломанном винте.

Исходя из этого и была сформулирована позиция Ларсена, которую в конце концов и приняли. Они взяли курс к защищенному северному берегу маленького острова. Лучше было высадиться на берег пораньше. «Артур» необходимо было затопить, а экипаж двумя группами мог двинуться в Швецию. На протяжении этих последних миль пути дополнительно занялись выкидыванием за борт мешков с торфом из трюма, чтобы обеспечить возможность быстрого затопления. Были собраны и упакованы в рюкзаки припасы, а также оружие. Тем временем шторм утих столь же быстро, как и начался. Все было в точности как предсказал Ларсен. Если бы машины продержались еще в течение хотя бы часа, «Тирпиц», вероятно, был бы уничтожен. Это была бы наверняка удачная игра.

Когда они подошли к острову, вода была настолько спокойна, что было решено пройти немного дальше, к Брейвику, расположенному на материке. Вскоре они вышли на подветренную сторону и плыли, словно по мельничному пруду. Если бы это спокойствие наступило раньше!.. Бьёрни остановил двигатель в сотне ярдов от берега, и первые пятеро поплыли в лодке на сушу. Пока они выгребали, Ларсен и Брюстер начали открывать кингстоны, а остальные отбирали рюкзаки на палубе и сверлили в корпусе отверстия, чтобы обеспечить свободный доступ воды. Кальв вскоре вернулся за ними. Вода поступала быстро, но не было заметно, что «Артур» собирается тонуть. Корпус его был деревянным, и осадка у него была малая. Возможно, дело было и в оставшемся торфе. Так или иначе, они отплыли и оставили корабль. Вода заливала его по-прежнему, но сомнения в том, что он окончательно затонет, оставались. Но при всем желании они не могли ничего поделать.

Обе группы соединились на берегу. Это было в час пополудни в воскресенье 1 ноября 1942 г. Все столь тщательно разработанные для них планы теперь ничего не стоили, хотя некоторые инструкции еще могли пригодиться, если они доберутся до Швеции, которая, судя по картам, находилась от них в пятидесяти – шестидесяти милях. Немедленно нужно было составить новый план, но, учитывая тот факт, что почти всегда лучше удаются самые простые решения, они двинулись на восток, разделившись днем на две группы. Никакой отдых в ближайшие дни не предусматривался.

Переход начали по узкой тропе, ведущей от берега. Их было десять человек во главе с Ларсеном. Скоро тропа вывела их на плохонькую дорогу, которая, казалось, пересекает страну; в темноте местность казалась более суровой, чем западные Шетлендские острова, где экипажи провели столько счастливых месяцев. Снег на земле лежал такой чистый, что Малькольм Каузер не удержался и потрогал его рукой.

Дорога проходила в нескольких сотнях ярдов от аэродрома. Было слышно, как садились и взлетали самолеты, и видны были яркие красные огни. Один из норвежцев решил разведать, не ведет ли дорога к аэродрому. К счастью, оказалось, что это не так, и движение продолжалось в хорошем темпе, без происшествий, и только перед рассветом было решено остановиться и разделиться на группы.

Ларсен и Брюстер разговаривали во время всего перехода, и все детали распределения были к этому времени согласованы. Ларсен должен был руководить первой группой, в которую входили Крейг, в качестве второго командира, Билл Тебб, Боб Эванс и Роалд Странд – итого пятеро. В другую группу входили три британца: Брюстер, Браун и Каузер, которые должны были идти с Бьёрни и Кальвом. У каждого был паек – две банки говяжьей тушенки, три банки сардин и несколько галет, а у руководителей – карта и компас. У всех при себе было оружие.

Прощание было кратким, и даже Тебб выглядел печальным. Ларсен со своей группой двинулся первым, свернув с дороги направо и зашагав по каменистому полю. Брюстер следовал по дороге до тех пор, пока перед ним не открылась подходящая тропа, убегавшая влево. Путь Ларсена лежал прямо внутрь страны, Брюстер должен был держаться на одну-две мили ближе к побережью. Обе группы были в пределах видимости друг друга, пока между ними не оказался небольшой холм. Когда последний человек из группы Ларсена скрылся за холмом, Брюстер на мгновение остановился. Теперь они были одни в полном смысле этого слова! Руководство и опыт Ларсена, казалось, не ценились полностью большинством членов группы до той минуты, когда он исчез за горизонтом. Кальв высказал то, что чувствовал каждый, когда на не очень правильном английском языке пробормотал:

– Хороший парень наш капитан.

В середине утра они остановились, чтобы перекусить. К своему «штатному» пайку они добавили немного черники и репы, которую обнаружили растущей около небольшой фермы. Свежемороженая черника была восхитительной, но нельзя было сказать, что мороз и снег так же благоприятно подействовали на репу. Страна вокруг казалась пустынной, и после краткого отдыха группа снова была на ногах. Они топали в хорошем темпе и к полудню очутились на гребне господствующей высоты.

Картина была замечательная: белые холмы, раскиданные вокруг, чередовались с черными очертаниями скал по берегам фьордов, слишком отвесных и крутых, чтобы снег мог на них удержаться. Иссиня-черная вода оживлялась отдельными белыми барашками пены – это было одно из самых красивых зрелищ. Но Брюстер и компания не имели времени на любование пейзажами. Вернее, у них было время только на один фрагмент этого пейзажа – на «Адмирала Шеера». Линкор стоял в небольшом заливе в семи-восьми сотнях ярдов от того места, где они сейчас находились. Все казалось очень безмятежным, и даже звук самолета где-то в вышине, сопровождаемый оживлением на немецкой зенитной батарее вблизи «Шеера», не вызывал никакого бурного движения на его палубе. Возможно, это были учебные стрельбы, а не «по одному из наших разведчиков», как они сначала решили. Все это раздражало.

«Мы должны были оставить «Шеера» в покое и двигаться на восток, – писал Брюстер. – Днем мы видели трех немецких моряков, прогуливавшихся по тропинке немного ниже нас. Вероятно, они наслаждались отпуском. Полагаю, мы на их месте поступали бы так же. Мы были хорошо укрыты на фоне леса, и джерри нас не видели. Мы шли весь оставшийся день и вечер, не позволяя себе отвлекаться даже на еду. Той ночью мы наткнулись на рыбацкую хижину и позволили себе немного поспать, что было крайне необходимо. Мы были измотаны и, думаю, немного неосторожны. Понятно, что невозможно было соблюдать все условия одновременно. Мы отдали предпочтение скорости движения, даже за счет несколько неблагоразумного решения идти в светлое время суток.

На следующее утро мы вышли рано, и нас ожидал день, небогатый событиями. Погода стояла замечательная с тех самых пор, как закончился шторм, во время которого мы потеряли свои машины. Малькольм Каузер начал мерзнуть, но, тем не менее, не жаловался. У нас было некоторое количество теплой одежды – свитеров и тому подобного, но мы могли бы взять и больше. Я подозревал, что теплые куртки мы должны были получить у подпольщиков, с которыми по плану встретились бы в Викхамаре. Вечером, как мы прикинули, мы находились на середине нашего пути поперек Норвегии. Это означало, что за два дня мы отмахали от двадцати до тридцати миль. В эту вторую ночь мы спали недолго, так как народ согласен был идти дальше. Как раз перед рассветом мы вздремнули пару часов в сарае на задах небольшого чистенького сельского домика. Я не знаю, как долго бы мы проспали, потому что часового мы не оставили, если бы нас не разбудил голос норвежца, – может быть, это был хозяин фермы, – трясущегося на своей повозке в поле за сараем. Когда путь освободился, мы ушли незамеченными.

Продвигаясь в темноте, мы обогнули деревню. Никаких признаков присутствия врага не было, поэтому мы решили подойти к одной из дальних ферм, чтобы позавтракать и поспать. Нам казалось, что мы заслужили удобную постель и горячую пищу, и полагали, что стоит попытаться. В сумерках мы присмотрели подходящую ферму. Тогда я послал Бьёрни и Кальва посмотреть, что к чему. Мы держали свои вещи в полной готовности и уже наметили путь отхода на случай необходимости поспешного бегства. Но этого, к счастью, не потребовалось. Пришел Кальв, чтобы проводить нас, и повел вниз. Мы были восхищены обильной трапезой из супа, яиц и картофеля, после чего нас проводили на сеновал. Сено было божественно уютным, и мы заснули крепким сном, предоставив другим беспокоиться за нас. Наши хозяева – отец, мать и два сына-подростка – были очень добры. Интересно, что они думали о расстрельной команде, в случае если нас обнаружит немецкий патруль. Но кажется, они не особо волновались.

Примерно в три часа мы проснулись и покинули сеновал ради следующей трапезы. Через некоторое время мы отправились в путь вместе с двумя подростками, которые собирались вывести нас на верную дорогу, ведущую к границе, а также с бутербродами и эрзац-кофе, приготовленными нам в дорогу. Мальчики были еще с нами, когда в полдень мы остановились для завтрака в маленькой хижине на склоне одного из холмов, возвышающихся над долиной. Вскоре после того, как путь наш возобновился и мы достигли гребня хребта, ребята указали нам на зубчатую линию горных пиков, обозначавших норвежско-шведскую границу. После этого они коротко попрощались с нами, повернулись и начали спуск в долину. Совсем немного времени оставалось им для того, чтобы вернуться на ферму засветло. Я понятия не имею, кто были эти люди, но та физическая и моральная помощь, которую они нам оказали, позволила нам продолжить свой поход, чувствуя себя на высоте».

Пять человек начали спуск вниз. С вершины хребта, на которую они только что поднялись, их дорога опускалась только на несколько сотен футов до ровного места, а затем начинался долгий постепенный подъем к границе. Снег начал становиться неприятным. Бьёрни и Кальв, не слишком радуясь этому, все же не испытывали особых затруднений. Но англичане, особенно Каузер, находили это несколько утомительным. Холод был достаточно сильным, чтобы проверить их на стойкость, а глубокий снег (в среднем шесть дюймов толщиной) делал ходьбу трудной. Но с художественной точки зрения погода была изумительной. Опускающееся солнце отбрасывало перед ними их длинные тени, а когда они оглядывались на пройденный путь, снег выглядел густо-розовым.

В сумерках, по их расчетам, они были в семи милях от вершины хребта и в семи милях от границы. Надо было искать какое-то убежище, так как на значительной высоте ночь могла быть слишком суровой для того, чтобы ночевать на природе только ради того, чтобы сэкономить половину дня. Тут внезапно среди деревьев показался неясный силуэт строения. Вглядевшись, они решили, что это охотничий домик, и казалось, он не был обитаемым. Джок Браун отворил дверь, и они вошли внутрь. Все они в той или иной степени замерзли, так что решили рискнуть и развести огонь. Этим занялись Кальв и Каузер, пока другие обследовали строение. Бьёрни обнаружил кухню, где было какое-то масло и немного муки. Это казалось удивительным, но тогда было не до того. Не ощущая времени, они сидели перед ревущим в дровах пламенем и ели довольно клейкие, но вполне пригодные лепешки, которые Брюстер соорудил из муки и масла, добавив немного сгущенного молока из пайков.

Наутро они приготовили другой завтрак и убрали все за собой, надеясь, что хозяин не станет сетовать на проявленную ими бесцеремонность. Они снова пошли. Брюстер заметил, что все сильно возбуждены и поглядывают в восточном направлении. Первое время их беспокоил ветер, особенно неприятны были отдельные снежные заряды, которые хлестали им в лицо.

Сразу после полудня они достигли последнего препятствия – горной цепи внушительной высоты. Судя по карте, они должны были достичь высоты 6000 футов, после чего спуститься в Швецию. Было ясно, что если они будут подниматься всю ночь, то им потребуется несколько часов, чтобы достичь противоположного склона, и при этом не было никакой надежды на укрытие. Пересечение безлюдной страны не казалось улыбкой судьбы.

Ночь обернулась для каждого настоящим адом. Они были недостаточно тепло одеты, у них не было опыта жителей гор, и жестокий ветер, который хлестал им в глаза, когда они старались разглядеть дорогу в темноте, создавал чувство полного бессилия, потому что его порывы были сильнее, чем человек, сильнее, чем его ноги, руки, сердце и весь организм, вся решимость и напряжение, вместе взятые. Но они шли дальше. Они делали это без рассуждений, без остановок на разговоры, не имея никаких размышлений по этому поводу. Они были слишком усталыми для подобных вещей. Если бы проклятый ветер стал слабее!

Они достигли вершины в первые утренние часы и начали спуск в Швецию, действуя совершенно автоматически. По другую сторону хребта погода была совсем другой, не было ветра, в воздухе ощущалась сырость, которая с рассветом обернулась обильным горным туманом. Как только они оказались на нейтральной территории, они замедлили движение. Туман стал редеть, но в сочетании со сверкающим блеском снега он создавал чрезвычайно сложные условия видимости. Часто даже в нескольких ярдах впереди невозможно было рассмотреть очертания рельефа. Именно в таких условиях Брюстер упал с уступа скалы высотой около десяти футов в толстый слой мягкого, рассыпчатого снега. Никаких повреждений он не получил, и Джок Браун сверху начал было смеяться, заметив исчезновение своего номера первого и услышав его удивленный возглас. Но пока он смеялся, он и сам угодил в тот же самый сугроб с того же уступа. Трое остальных проявили осторожность и, несмотря на слабый обманчивый свет, сумели спуститься обычным путем и вытащить Брюстера и Брауна.

У всех среди припасов, которые они взяли с собой в дорогу, были небольшие пузырьки бензедрина[43]. Его использовали изредка, в основном в ту ночь, когда «Артур» стоял у Хествика, но, в общем, таблетки были почти не тронуты. Теперь они действительно понадобились. Люди приняли по одной-две таблетки, чтобы сохранить активность в течение ночи, и снова перед тем, как начали последнюю стадию спуска по пологим склонам предгорий.

Когда они наконец спустились в долину и увидели маленькую деревню, расположенную под лесистым склоном, они были очень утомлены. «Это было в одиннадцатом часу утра, – писал Брюстер, – и мы были очень счастливы, что добрались. Взъерошенные, голодные, с десятидневной щетиной, но все, кроме Каузера, здоровые. Состояние Малькольма было плохое. В последние пару дней он испытывал сильные боли, но молчал об этом. Конечно, это было обморожение. Наверное, он, как уроженец Бразилии, был более восприимчив к холоду, но все же удивительно, что мы с Брауном тоже не заболели.

Местная полиция была очень дружелюбно настроена, и еще до того, как началось своего рода собеседование, мы попросили, чтобы они послали за врачом, чтобы тот осмотрел ноги Малькольма. Док явился и был очень обеспокоен. Вскоре после этого Малькольма отделили от нас и, как мы узнали позже, когда он присоединился к нам в Шотландии, его отправили в шведскую больницу, где он провел весьма спокойный месяц».

Полицейский начальник не слишком интересовался ими.

– Кто вы? – спросил он.

– Британские и норвежские военнослужащие.

– Как вы сюда попали?

– Мы пересекли Норвегию.

Тогда они сказали, что этим утром прибыло еще несколько британцев, но пораньше. Им разрешили повидаться, и, хотя они, конечно, хорошо знали, кто это такие, они с удивлением и восторгом встретили группу Ларсена. Но среди них не видно было Боба Эванса.

Ларсен и его группа были остановлены патрулем из двух немецких полицейских, один из которых был в своем черном мундире, а другой в гражданской одежде, в горном городке всего в нескольких сотнях ярдов от границы с норвежской стороны. Остановив норвежцев, немцы спросили у них, почему они не признают полицейский мундир, потребовали удостоверения личности и, хотя фальшивые документы их вроде бы вполне удовлетворили, заявили Ларсену, что всем пятерым лучше пройти в полицейское отделение для дальнейшего допроса. И они пошли, впереди – англичане и норвежцы, сзади – немцы. Это было совсем нехорошо, потому что большинство бывших у группы револьверов они оставили норвежцам, помогавшим им выбраться. Но у Билла Тебба револьвер еще был.

– Я попытаюсь что-то сделать с этими квадратными головами, – пробормотал он тихо идущим рядом.

– Хорошая мысль, – прошептал в ответ Ларсен. – Как только мы свернем за угол, изобразите удивление на ваших лицах.

Этот «заугольный» трюк был частью их уроков спасения. Он давал некоторую долю секунды, чтобы можно было вынуть оружие.

Как только они повернули за угол, Тебб выхватил свой револьвер и выстрелил. Его первый выстрел ушел в сторону, но ответный залп из «люгеров» поразил Эванса в живот. Тебб выстрелил еще два раза, и немцы упали. Оба они были убиты. Ларсен и Крейг бросились к тому месту, где лежал Эванс. Они попытались поднять тело, чтобы перенести его за границу. Ведь у них, вероятнее всего, было только несколько минут до того времени, пока звуки выстрелов не привлекут подмогу к предместьям городка. Но Боб Эванс весил добрых девяносто килограммов. Он был нетранспортабелен. Так или иначе, он был убит. Они хорошо рассмотрели его. Без всякого сомнения, он был мертв.

– Нам придется оставить его, – сказал Крейг. – Я вижу, что его опознавательный жетон на нем. Красный Крест опознает его. А нам лучше сейчас же уходить.

Так получилось, что Ларсен, Крейг, Тебб и Странд добрались до небольшой шведской деревни и очутились здесь. Этой горькой историей исчерпывался рассказ Ларсена и Крейга. Все они по-своему любили Боба Эванса, поэтому даже не знали, что сказать.

Немного позже днем они подсчитали, что обе группы, по всей видимости, пересекли границу с интервалом в один час и на расстоянии одной мили друг от друга. Это было примечательно, поскольку они шли порознь четыре дня и четыре ночи.

В течение следующих сорока восьми часов они сидели запертыми на замок в одном из домов в деревне. Шведы обращались с ними очень хорошо, и, когда мысль о смерти Эванса покидала их хотя бы на несколько минут, они принимались за разговоры. То, что произошло во фьорде, было предметом долгих обсуждений. Ларсен был рад вновь видеть Брюстера. За те недели, что прошли с тех пор, как «Артур» появился в Лох-Кернбоуне, они определенно стали друзьями. Часть их бесед касалась возвращения в Англию. Ларсен уже думал, как подготовить следующую затрещину немцам. Он задавался вопросом, что скажет об этой идее Тайни Фелл и что по этому поводу сможет сделать адмиралтейство.

Утром третьего дня за ними пришел транспорт, чтобы отвезти их в лагерь для интернированных, недалеко от Стокгольма. Спустя десять дней они оказались в самом Стокгольме. Были некоторые причины, задерживающие их в Швеции, и они знали о них. Воздушный рейс домой был зарезервирован, обеспечивалось проживание до наступления летной погоды. Брюстер оказался в довольно современной гостинице. Ему купили новую штатскую одежду, и он жил как бы в атмосфере отпуска. Он осмотрел Королевский дворец, здание парламента и Оперный театр. Он свободно ходил и общался, его кормили и поили. Ему почти жаль было улетать. Но все же, как и остальным, но в разное время, ему пришлось отбыть – в десять часов вечера 17 ноября его самолет приземлился в Льюхар-се, в его родной Шотландии, вдали от которой он был более месяца.

Его и Ларсена отметили наградами за эту необычную попытку. Брюстер получил крест «За выдающиеся заслуги», а Ларсен – медаль «За отвагу», наивысшее возможное отличие, не считая креста Виктории, который давали рядовым. Эта награда была особенной: Ларсен был первым иностранцем, получившим ее.

Где-то в январе до флотилии дошел слух, что Эванс был не убит, а ранен. Крейг и Тебб обратились в штаб подводных сил в Лондоне. Слух подтвердился. Потом, в феврале, прошел другой слух, что Эванс расстрелян. И этот слух, к сожалению, тоже оказался верным.

Полная картина прояснилась только после окончания войны. Немцы наткнулись на тело Эванса, оказалось, что он не был мертв. Его отправили в больницу, прооперировали и вернули его к жизни. Потом его допрашивали и в конце концов расстреляли, как шпиона. Это было сделано по непосредственному приказу генерала Кейтеля. И именно по показаниям Билла Тебба, бывшим одним из многих свидетелей, Кейтель был обвинен в Нюрнберге, признан виновным и повешен.

Часть вторая

СРЕДИЗЕМНОЕ МОРЕ

Глава 9

К МАЛЬТЕ

Спустя несколько дней после возвращения Брюстера партия чариотов с одиннадцатью офицерами и пятнадцатью рядовыми отбыла из Англии на Мальту. Несколько последних дней их пребывания на «Титании» были омрачены потерей Джека Грогана. Его гибель явилась очень большим ударом, и нетрудно представить действие свалившегося несчастья на группу людей, живших вместе с ним и упорно занимавшихся именно тем делом, которое и привело к несчастному случаю. Естественно, что в течение нескольких дней атмосфера была достаточно напряженной. Но никаких срывов и прошений об отставке не было.

«Мальтийская» партия находилась под началом коммандера Слейдена и сублейтенанта Пэта Гранта, который к тому времени был отстранен от водолазных работ по медицинским соображениям и выполнял обязанности штабного офицера. Они отплыли из Клайда 26 ноября и дошли до Гибралтара без особых осложнений. Там они выгрузились, а затем продолжили свой дальнейший путь.

Первым событием, запомнившимся всем прибывшим, была грандиозная вечеринка, последовавшая сразу после прибытия, вторым – жилье, предоставленное рядовым. Весь неофицерский состав был расквартирован на верхнем этаже склада на острове Мануэль. Крыша ужасно протекала, и не хватало самых обычных удобств. Даже с продовольствием не все было в порядке, хотя это как раз нетрудно было понять. К этому времени Мальта переживала самый тяжелый период блокады, вызванный активными действиями вражеской авиации, но людям, недавно прибывшим из Англии, текущий ассортимент продуктов казался недостаточным и довольно однообразным. Военнослужащим в этом отношении было гораздо лучше, чем гражданскому населению острова, но экипажи подлодок всегда тоже были рады выйти в море на патрулирование и получать в это время приличное питание.

Спустя очень короткое время Слейден и все его люди были готовы к тому, чтобы начать работу. В административных целях группа работавших на чариотах была объявлена частью 10-й флотилии подводных лодок (командующий – кэптен Дж. В.Дж. Симпсон, командор ордена Британской империи, Королевский флот)[44], которая выделила три лодки, чтобы работать со Слейденом: «Тандерболт», «Троопер» и «П-311»[45]. Они были оборудованы внешними контейнерами для доставки чариотов к цели. Это был новый для них метод транспортировки. После тренировок, продолжавшихся три недели, эта тройка была готова к исполнению своей роли.

Для любого командира подводной лодки работать с чариотами или, впоследствии, с Х-лодками, отнюдь не было светлой мечтой. Служба подводников, связанная с тяжелым трудом и риском, требовала постоянного напряжения, предусматривала возможность частых встреч с противником. Стать, по сути дела, перевозчиком для кого-то, кому предоставляется шанс выполнить исключительную работу за ваш счет и который в придачу заявляет, что до конца операции вас не должны отвлекать никакие цели, кроме тяжелых военных кораблей, можно разве только в виде исключения. Кроме того, существовала самая большая для подводников опасность – преследование вблизи берега, на глубинах слишком мелких, чтобы успешно уклониться от врага, будучи под водой. Только глубокая вера заинтересованных лиц в успехе предприятия могла погасить неприязнь к работе, проводимой экипажами чариотов и Х-лодок. Это сотрудничество всегда соответствовало высоким критериям и было гораздо большим, чем простое дружеское расположение.

Экипажи чариотов начали свои ночные пробеги со всей возможной скоростью. Нужно было проделать их достаточно, чтобы Слейден счел себя хотя бы более или менее убежденным в том, что они готовы к действиям. В самом деле, планы нескольких атак были продуманы до последних мелочей и ждали только готовности чариотов.

О бытовой стороне жизни на Мальте в эти недели декабря много не расскажешь. История жизни на острове во время войны известна довольно хорошо. Достаточно сказать, что молодые люди, находящиеся в постоянном нервном напряжении, нетерпеливые, полностью подготовленные к действиям, решили, что часы их досуга должны быть заполнены любыми развлечениями, которые им подвернутся. Нужно было выпустить пар, найти отдушину. Красоты архитектуры, закаты, желтые песчаные берега вскоре приелись. Возможности для игр были ограничены. Отдых стал проблемой.

Эти люди представляли собой весьма специализированное флотское подразделение. Они и работали, и отдыхали как единая команда, почти что «шайка», и по существу все вместе попадали во всевозможные передряги. Так, в рождественское утро командир 10-й флотилии подводных лодок чуть не лишился своего любимого домашнего кролика. Это была не совсем индейка, но все же…

Лучшим противоядием была тяжелая работа, и Слейден это доказал. Но его работа к этому времени почти закончилась. Он воплотил прежде неопределенную идею человекоуправляемой торпеды в полностью подготовленную ударную группу и теперь подыскивал более беспокойную должность, на которой он смог бы, согласно своему определению, «заняться врагом вплотную». Позже, в качестве командира крейсера «Шеффилд», он получил желаемое.

Наконец наступило время осуществить операцию. Слейден отобрал экипажи и дал им детальные инструкции. Он проводил три субмарины, уходившие с Мальты в течение двух дней, – 28 и 29 декабря. После этого он мог только ждать.

Действие продолжилось, но не на самой Мальте, а на трех подлодках, идущих во враждебном море. Эта враждебность, к несчастью, была не только политической, но и физической. Действительно, погода разбушевалась настолько, что выполнение оперативных инструкций пришлось перенести на 24 часа. Было так ненастно, что сама идея выйти в море, одевшись в неуклюжий скафандр, казалась абсурдной. Да и морская болезнь брала свое. У одной из подлодок даже открылся пятигаллоновый масляный цилиндр. Понятно, что спасти положение можно было, только выловив масло ведрами, поэтому многим пришлось здорово «покрутиться»!

Глава 10

ПЕРВАЯ КРОВЬ

В 9.00 вечера 3 января две подводные лодки находились в нескольких милях от порта Палермо на севере Сицилии. Для операции «Принципл» это было хорошее и уверенное начало. Они всплыли на поверхность, как только ранняя зимняя ночь дала им три часа полной темноты. Фактически эта ночь была одной из самых темных, какие бывают перед появлением новой луны.

Третья подлодка – «П-311» – пропала из вида во время своего пребывания у Маддалены, севернее Сардинии. Она не сумела вернуться из этого патрулирования и, по всей видимости, была потеряна до того, как достигла района действий. Вместе с ее доблестным экипажем погибли десять водителей чариотов – три экипажа и четверо ассистентов. На борту двух других было всего пять экипажей, три на «Троопере» и два на «Тандерболте».

Последнее распоряжение Слейдена гласило, что нужно проникнуть в Палермо, атаковать располагавшиеся там цели и возвращаться к условленному месту, где несущие субмарины ожидали бы их до 4.30 следующего утра, причем вести себя при любых непредвиденных обстоятельствах так, как они считают целесообразным, без ущерба для физического состояния и по возможности соблюдая флотскую дисциплину. Единственное различие заключалось в том, что две команды, находившиеся на «Тандерболте», готовились к атаке на цели в южно-сардинской гавани Кальяри, но план поменялся в то время, когда они уже находились в море.

Было около 10 часов вечера, когда лейтенант Ричард Гринленд закончил нелегкое дело переодевания и получил от штурмана «Тандерболта» курс для прохода в гавань. Погода была для подлодки – он понимал, что она была сейчас их богиней-спасительницей, – весьма неподходящей. Море было настолько неспокойным, что качка ощущалась даже на глубине в тридцать футов.

Ветер, дувший с берега, достигал четырех баллов. Вода перекатывала через палубу так, что каждая волна била в прочный корпус, и Гринленд вместе со старшим сигнальщиком Алеком Ферриером проделали свой путь от палубного орудия и боевой рубки до своих машин, размещенных рядом, очень осторожно.

Соблюдая банальное правило «одна рука для себя, другая – для короля», они с трудом удерживались за захваты на контейнерах, в то время как открывали их передние крышки. Это была процедура, к которой они привыкли за время длительных тренировок. «Тандерболт» заливался волнами, и как палуба, так и контейнеры оказались в воде, машины поднялись, вышли из зажимов и свободно буксировались. Их водители пробрались к ним и вскоре уже сидели верхом. С этого момента ни Гринленд, ни Ферриер больше не могли видеть ни «Тандерболт», ни другие машины. Однако был еще один прощальный жест. Вторично после того, как машина вышла из погрузившегося в воду кожуха, за их плечами просвистел сетеотводный трос субмарины, да с такой скоростью, что, если бы они были хоть на дюйм ближе, у них не было бы шансов увернуться. Согласно инструкции, они покружили около подлодки, чтобы увидеть другой экипаж – петти-офицера Милна и матроса Симпсона, – но нигде не было никаких их признаков.

Это было то, ради чего и проводились тренировки. Они были на поверхности, одни во мраке ночи. Не было никакой возможности погружения для дифферентировки, чтобы выверить плавучесть машины в воде, которая могла бы оказаться слишком плотной или, наоборот, содержащей легкие слои, неразличимые для экипажа машины. Не было никакого «напутствия» от «Тандерболта», которого они могли ожидать. Через минуту-другую после их столь стремительно начавшегося движения Гринленд задал машине курс по компасному пеленгу, ведущему к закрытой гавани. Скоро они уже были в состоянии уверенно различать свет, который командир штурманской части «Тандерболта» указал им в качестве ориентира входа в гавань.

Держась на поверхности, они подвергались ударам ненастного моря и были рады, когда близ берега условия стали полегче. Но хотя море у берегов и было спокойней, погода оставалась вообще далеко не идеальной для атаки. Вблизи входа в гавань Гринленд дотянулся до сидящего позади Ферриера и нашел его руку. Несколькими короткими словами, переданными знаками азбуки Морзе (Ферриер был сигнальщиком и научил его этому методу связи), он сообщил, что собирается остановиться, чтобы провести необходимую процедуру регулировки. Они опустились, чтобы через несколько минут всплыть снова с отрегулированным дифферентом и «продутыми» ушами.

Они бесшумно приблизились к берегу, но тут обнаружили, что их «маяком» был простой уличный фонарь. Но они продолжали двигаться вдоль берега, пока не добрались до волнолома, за которым, по мнению Гринленда, лежал вход в гавань. Он оказался прав. Последняя прямая была пройдена, начиналась серьезная работа.

Затем они обнаружили сети, прикрепленные к ряду бонов, оснащенных острыми шипами. Что-то подобное Гринленд ожидал встретить, но все равно проклинал их. Если бы сильные мира сего догадались изменить площадь отражения атаки, было бы намного легче.

«Нам предстояла дьявольская работа по преодолению противолодочных сетей. Они были слишком большого размера и ложились на дно складками. Мы пробовали поднимать их, но не смогли. В конце концов мы подсунули нос машины под складку сети и вместе с сетью подвсплыли к поверхности. Я поразился тому, что наша плавучесть оказалась достаточной для этого. Когда мы приблизились к поверхности, я скользил рядом с машиной, чуть ниже ее, чтобы не наткнуться на шипы. При этом совершенно забыл, что нужно посоветовать Ферриеру сделать то же самое».

Фортуна благоволит к храбрецам – или дьявол помогает сигнальщикам! Ферриер избежал столкновения с боном, шипом или чем-нибудь еще похуже. Но он один раз преподнес сюрприз, когда на глазах Гринленда скользнул в сторону от чариота и на время пропал из вида.

Противолодочная сеть оставалась препятствием даже после того, как они прошли через нее. По каким-то причинам она оказала неблагоприятное действие на компас, поэтому после прохождения под сетью Гринленд должен был относиться к его показаниям с большой осторожностью и вынужден был действовать не как на подводном, а скорее как на надводном корабле.

Ветер у берега, чья сила была в некоторой степени ослаблена постройками города и верфи, постепенно усилился, и море внутри сети стало еще более неспокойным, когда Гринленд вновь поднялся на поверхность. Но времени проклинать погоду не оставалось, как и на то, чтобы испытать облегчение от преодоления одного препятствия, поскольку немедленно обнаружилась другая линия бонов, обозначавшая вторую сеть. Гринленд предположил, что, согласно обычно принятому методу защиты гавани, вторая сеть будет противоторпедной, окружающей стоянку больших военных кораблей.

Сигнал Ферриеру – и машина медленно погрузилась, равномерно, почти беспрепятственно. Нижний край противоторпедной сети спокойно проходил над их головами, придерживаемый руками. Сеть была очень легкой, похожей на алюминиевую, но не глубже, чем обычная стальная, футов пятьдесят. Поэтому нырок под нее – и они снова поднялись вверх.

Ответственный момент почти настал. Гринленд удерживал машину на поверхности отчасти из-за неуверенности в показаниях компаса, отчасти потому, что существует хорошее правило подводников – никогда не погружаться просто ради забавы, а ночная темнота и отсутствие какой-либо активности в гавани Палермо, казалось, гарантировали невозможность обнаружения. Несмотря на темноту, у него не было никаких сложностей в определении курса. Между тремя и четырьмя часами утра не было еще никаких признаков рассвета, так что у него проявилось свойство, которое врачи называют адаптацией к темноте. Как бы ее ни называть, это была хорошая вещь, а еще лучше, и намного, было то, что были смутно, но безошибочно видны очертания «Ульпио Трайяно», крейсера, снабженного 5,3-дюймовыми орудиями, принадлежавшего итальянскому военно-морскому флоту дуче. Он как раз достраивался верфью, и на борту была его команда, которая еще не завершила отделку своего корабля, проходящего испытания, он был здесь… здесь… здесь – эта тень в темноте. Все сбывалось.

Если Ферриер и имел какие-то возражения по поводу действий своего номера первого, то он их не высказал ни тогда, при помощи азбуки Морзе, ни позже, голосом. Через мгновение они были рядом, по правому борту, вплотную друг к другу, и затем оба повели машину вниз по правому подводному борту крейсера. Совместными усилиями они установили и затем закрепили боевое оружие. Теперь оставалось выполнить последнюю задачу для полного завершения атаки, и Гринленд, довольно улыбаясь, установил часовой механизм на взрывном устройстве на «два часа». По его расчетам, в это время должен был начаться рассвет. Но это ни в коем случае не означало «Прощай, Палермо!». Для своих ночных приключений каждый экипаж имел четыре 5-фунтовых заряда, которые хранились в «хозяйственной рубке» за спиной номера второго. Они рассматривали их в качестве собственных «игрушек», хотя им и было указание отыскать четыре противолодочных корабля. Они уже доставили один груз по заданию военно-морского флота, а теперь доставят еще несколько, дополнительно, для своего удовольствия. Неизвестными пока объектами их внимания были три охотника за подводными лодками и одно коммерческое судно, самое крупное из тех, что они разглядели. Пока они двигались по поверхности между вторым и третьим охотниками, горизонтальный руль чариота задел за якорную цепь, из-за чего винт вышел из-под воды и яростно замолотил по ней. На борту охотника кто-то, видимо вахтенный начальник, прошел вперед и посмотрел в их сторону, но, к счастью, их не увидел. К этому времени парни несколько ободрились. Их последние четыре захода потребовали большей спешки, к тому же военно-морской порт был, по всей вероятности, настороже. Гринленд думал, что они сделали достаточно. Итак: лицом в открытое море, кормой к ветру на попутной волне – и полный вперед! Они и не знали, что могут идти так быстро. Над сетью, той, нестандартной. Без повреждений. И вдруг началось! Треск! Удар! Толчок! Резкий раскат и мерзкий, пугающе громкий скрежет металла об металл. Темнота ли сгустилась, или Гринленд на миг ослабил концентрацию внимания, но так или иначе они столкнулись с идущим торговым судном. По-видимому, они никаких серьезных повреждений от этого столкновения не понесли, но шум, произведенный ими среди окружающей тишины, мог потревожить даже людей в машинном отделении.

После столкновения они имели возможность оглядеться и, ощутив второе дыхание, сумели взять пеленги. Вскоре стало ясно, что они движутся по окружности. Видимо, неисправность компаса, проявившаяся ранее, еще усилилась после столкновения. Столкновение отняло последний шанс на возможную встречу. «Тандерболт» и «Троопер» не станут ждать их после 4.30, и оба они знали, что до этого часа времени совсем немного, если он уже не наступил. Они обнаружили, что находятся вблизи военной судоверфи. Гринленд подвел чариот к малому моторному баркасу, закрепленному в гнездах. Он отключил кислородный баллон и поднялся на борт баркаса, в то время как Ферриер отвел машину на середину малой бухты. Там она вскоре отправилась ко дну, и Ферриер, проследив за этим, отправился в короткое плавание к берегу. Вскоре он уже помогал Гринленду раздеться. Чтобы идти налегке, они освободились от скафандров и дыхательных приборов, привязали их к тяжелым водолазным ботинкам, подбитым свинцом, и столкнули в темную воду.

Ступени верфи сменились набережной, куда двое сильно потрепанных моряков Королевского военно-морского флота проследовали, чтобы найти удобное местечко и отсидеться. Они проголодались. Один из них припас немного шоколада, и они спокойно сжевали его в течение нескольких минут, перед тем как решить, в каком направлении уходить. Возможно, вскоре должен был последовать большой взрыв.

Всего в ночь на 3 января с «Тандерболта» и «Троопера» было выпущено пять человекоуправляемых торпед. Вторая пара с «Тандерболта», Милн и Симпсон, несмотря на штормовую погоду, ушли тихо и спокойно, но оказались выведенными из игры прежде, чем достигли входа в бухту. На подходе к ней у них взорвался аккумулятор. Из-за протекания балластной цистерны машина начала быстро погружаться. Симпсон при этом, вероятно, пострадал, поскольку не смог справиться с откачкой воды. Милн неоднократно пытался ему помочь, но, когда глубиномер показал девяносто пять футов, он сам стал задыхаться от кислородного отравления и был вынужден всплыть на поверхность, чтобы остаться в живых. Находясь на поверхности, он вскоре оправился и в конце концов доплыл до берега, где был взят в плен. Симпсон был признан утонувшим.

Сублейтенант Р.Г. Доу и старший матрос Фрил были одной из команд, покинувших «Троопер». Подобно Гринленду и Ферриеру, они вполне преуспели в поиске цели и атаке на нее – это было 8500-тонное грузопассажирское судно «Виминале», используемое как войсковой транспорт, под которым они разместили зарядное отделение. Они также добрались до берега и были взяты в плен.

Машину, управляемую сублейтенантом резерва Королевского флота Х.Л.Х. Стевенсом, не благословила удача. После того как он оставил «Троопер», ему понадобилось пять часов только для того, чтобы отыскать вход в гавань. Какой-то изъян обнаружился в дыхательном аппарате его номера второго, старшего матроса Картера, так что тот вскоре израсходовал весь кислород. Стевенс решил оставить его на боне, откуда тот мог легко выбраться, а сам продолжать действия в одиночку. К сожалению, он так и не смог найти гавань, а поскольку времени оставалось мало, он решил, что самое разумное – это подобрать Картера и возвращаться к ведущей субмарине, если он сумеет ее отыскать. Но никаких признаков «Троопера» они не обнаружили. К этому времени они находились в воде уже шесть часов, и Стевенс делал для своего напарника все, что мог, но они уже начали терять надежду на то, что их когда-либо обнаружат. Внезапно в темноте они увидели нечто, похожее на силуэт британской подлодки класса «U». И что было более важно, они, в свою очередь, были замечены наблюдателями с подлодки. Это была субмарина «Р-46»[46], посланная патрулировать прибрежную акваторию специально для того, чтобы подобрать оставшиеся команды чариотов.

Номером вторым последнего оставшегося чариота был матрос Уорси, тот, что уже отличился при погружении с Джеком Гроганом под «Хови». Вряд ли он думал, что тот шотландский эпизод будет отчасти повторен в ночных водах Средиземного моря.

Его номер первый, лейтенант резерва Королевского флота Х.Ф. Кук, был опытным водителем при любых обстоятельствах. Как и все остальные экипажи, они покинули «Троопер», когда море было в состоянии, затруднявшем эффективную работу машины. Но семена трагедии уже были посеяны, поскольку Кук в последние несколько часов на «Троопере» очень страдал от морской болезни. Если бы разум смог пересилить энтузиазм, он ни за что бы не отправился в путь. Чувство тошноты не оставляло его и ни в коей мере не способствовало обращению с машиной. Позже управление взял на себя Уорси, и чариот наконец добрался до камней у входа в гавань. Кук спешился и вышел на берег, чтобы хоть немного снять усталость, удушье и общее недомогание, одолевавшее его. Уорси намеревался продолжить атаку в одиночку. Но волнение моря сделало машину плохо управляемой, а времени было мало, и, кроме того, он должен был забрать Кука с условленного места. Ему оставалось вывести машину на некоторое расстояние от берега на глубокое место, покинуть ее и отправить на дно. Закончив это, он вернулся, чтобы плыть назад. Чтобы достичь камней, ему потребовалось не меньше двадцати минут, плавание в костюме Слейдена было утомительным. В конце концов он добрался до берега, но Кука так и не нашел. Он не отыскался и потом. Единственное достоверное предположение – то, что он открыл маску прежде, чем выбрался достаточно далеко на камни, был смыт в море и, не будучи в герметичном скафандре, утонул.

Когда Уорси отчаялся найти напарника, он отправился на берег и закончил свой путь, как и его пятеро коллег, став военнопленным.

В эту ночь в гавани Палермо стояло много больших судов. Атакованы были шесть из их числа: «Ульпио Трайяно» (потоплен), три противолодочных корабля и торговое судно (повреждены) – на счету Гринленда и Ферриера, торговое судно «Виминале» (сильно повреждено) на счету Доу и Фрила.

Такова была цена атаки.

Глава 11

«СЛАВНЫЕ ПАРНИ В РИМЕ»

Находясь на пристани, Гринленд и Ферриер разговаривали о ночных событиях. Было почти шесть часов утра, и Гринленд рассчитывал, что те два часа, которые он установил на часовом механизме взрывателя, должны вот-вот истечь. Однако сидеть дольше им было нельзя. Правильнее было уходить, пока стояла темнота. Двое итальянских моряков уже прошли по набережной во время их «завтрака», но подводников, по всей видимости, не заметили.

Когда крейсер взорвался, они едва удержались на ногах. «Это был очень хороший взрыв – масса пламени, и тут же продрала глаза зенитная артиллерия». Это описание Гринленда кажется пустяковым, кратким и скромным для того взрыва, который превратил ночную тишину Палермо в адское сочетание оглушительных звуков и огня. Как бы то ни было, одного-то крейсера дуче лишился.

Через несколько минут после взрыва, когда полоса рассвета начала освещать мутный горизонт, ликующие офицер и матрос пробирались по пустынной верфи, начав различать достаточно ориентиров, чтобы понять нужное направление. Это были двое совершенно счастливых людей, потому что они были первыми английскими водителями чариотов, которые нанесли удар противнику. Выбираясь с места своих успешных действий, они походили на двух школьников, удирающих с уроков.

Постройки верфи были настолько запутанны, что было уже почти половина восьмого, когда они нашли ворота, выходящие в город. Было почти невероятно, что после полутора часов блужданий по территории военно-морской верфи, сразу после потопления крейсера с большими потерями, единственными людьми, которых они встретили, была группа лениво поглядывающих карабинеров у ворот, но, тем не менее, это было на самом деле так. При этом Гринленд выдал «Gooden morningen» с немецким, как ему показалось, акцентом (он не знал ни немецкого, ни итальянского), но уверенно добавлял каждому слову окончание «en». Со своей стороны Ферриер пробормотал что-то очень английское и очень флотское. Возможно, благодаря одному из этих высказываний или обоим карабинеры не спросили документов и не попытались поддержать разговор. Может, они не слышали взрыва! Так или иначе, они ограничились жестом и парой слов в ответ, после чего продолжали болтать и бить баклуши. Обработка, которую они получили, вероятно, от немецкого флотского персонала, отучила их беседовать с любыми иностранцами. Так был взят барьер номер один, несмотря на полное незнание Гринлендом и Ферриером любого подходящего языка (а может, и благодаря этому) и их довольно специфическое одеяние. Гринленд был одет в костюм флотского машиниста, на котором были две опознавательные пуговицы, в соответствии с Женевским соглашением нужные для того, чтобы скрывающиеся офицеры или рядовые могли доказать, что носят униформу. Остальная часть его одежды включала фарерский черно-белый свитер, который просто вопил о своем происхождении, и итальянские велосипедные ботинки. Еще у него была густая борода – Ферриер охарактеризовал ее, как «чудовищную», про которую специалист из секретной службы на Мальте сказал, что она не вызовет удивления на Сардинии! Ферриер в целом выглядел точно так же, но без двух ужасающих вещей – бороды и свитера. Их снаряжение, предусмотренное для побега, включало удостоверение личности, компас-пуговицу, ножовочные полотна, карту, немного сигарет и спичек итальянского производства, пять тысяч лир, тридцать американских долларов и один золотой соверен, последний – на счастье!

Территория верфи в Палермо казалась очень запущенной, но, даже когда блуждания привели их наконец в город, многие дома и там носили тот же отпечаток. Для столицы острова дома в Палермо выглядели бедными и очень некрасиво построенными, это были простые белесые лачуги с явными признаками отсутствия элементарной санитарии. Иногда они сбивались с дороги среди узких, продуваемых ветрами улочек и снова возвращались к своим следам. В конце концов им удалось отыскать довольно простую дорогу, которая провела их через четыре или пять миль предместий, состоящих из несколько лучше отстроенных домов, стоявших поодаль друг от друга.

Они совершенно не слышали взрывов меньших зарядов, хотя другие сильные взрывы четко были слышны, что заставило их позже задуматься, не была ли права итальянская история, говорившая о том, что взрыватели пятифунтовых снарядов были неисправны, а сами они обнаружены и обезврежены.

За то время, что понадобилось им, чтобы выбраться из Палермо, они едва ли говорили с кем-нибудь, кроме одного карабинера. Но было ясно, что не стоит полагаться на то, что подобная удача будет им сопутствовать и далее, поэтому они решили остановиться, подняться на высокий холм и осмотреться. По окрестным холмам раскинулись деревеньки, тощие кустарники и чахлые деревья, которыми поросли белесые камни и грязно-желтая почва. Видимо, пресная вода была здесь в дефиците, и они рады были отыскать ручеек, сбегавший по склону холма. Заполнив водой резиновые емкости, они начали обдумывать и обговаривать возможности своего окончательного спасения. План предполагал, что им надо пересечь Сицилию с севера на юг, на расстояние пятьдесят или чуть более миль, и затем, раздобыв лодку и парус, вернуться на Мальту. Для Гринленда это было возвращением к теням прошлого, а именно ипсвичского яхт-клуба «Оруэлл».

В этот момент в поле зрения появилась фигура, идущая по тропинке, по которой бежал ручеек. Не было никакой возможности спрятаться, чтобы не быть обнаруженными. Гринленд и Ферриер сидели на месте и ждали. Затем англичане поднялись и благоразумно отсалютовали подходившему фашистским знаком. Ферриер пробормотал то же самое приветствие, которое он уже использовал на верфи, но итальянец попался необщительный. Когда он вышел на дорогу, за ним показались трое карабинеров на велосипедах и с карабинами, торчащими за плечами. Гринленд и Ферриер видели, как человек приблизился к ним и завязалась беседа. Спасение было невозможно, оставалась единственная надежда на то, что карабинеры, дай бог, не проявят той подозрительности, которую проявил штатский, зная, что немецкий персонал на острове увеличивается с каждой неделей. Однако эта надежда оказалась напрасной, поскольку карабинеры оставили свои велосипеды на обочине дороги и свернули на тропинку. Стараясь начать встречу на дружеской ноте, Гринленд и Ферриер предложили окружившим их итальянцам сигареты. Это радушие карабинеры приняли благосклонно, но это не предотвратило перехода к более официальной форме общения.

Не имело смысла не исполнить требования предъявить документы. Это были удостоверения немецкой морской службы, но то ли они были подозрительны, то ли их владельцы им не соответствовали, но итальянцы явно насторожились. За требованием документов последовал допрос, форма которого больше всего напоминала опереточное действие. Разговорчивые карабинеры быстро говорили по-итальянски и получали ответы не понимавшего их Гринленда на его самодельном немецком.

– Гутен morning! Что вы wanten? Крах дер крейсер?

Неудивительно, что итальянцы этого не понимали, и последовало то единственное, что должно было последовать. «Мы были доставлены в полицейское отделение, – рассказывал Гринленд впоследствии, – обратно в предместье. При этом сила никоим образом не применялась, возможно, потому, что мы мудро решили идти спокойно. Когда мы были доставлены, нам дали хлеба и апельсинов, но только тогда, когда мы знаками попросили еды».

Все казались вполне дружелюбными, пока один их карабинеров не срезал пуговицы с верхней одежды Гринленда, несмотря на его протесты. Это могло выглядеть как злой умысел, но, скорее всего, было неким усовершенствованным способом получения сувениров. Но в дальнейшем это могло вызвать недоразумения. С пуговиц внимание переключилось на фарерский свитер Гринленда.

– Это отучит тебя носить дурацкую одежду, – шутил Ферриер, довольный тем, что не он стал центром внимания.

Гринленд улыбался и пытался игнорировать любопытного итальянца до тех пор, пока все силы полицейского участка знаками не дали ему понять, что они хотели бы понять назначение ремня, виднеющегося на его шее. Что там на ремне, спрятанное под свитером? Гринленд, к этому времени уже сытый по горло запахом чеснока, быстро вытащил ремень и продемонстрировал висящие на нем ножны с ножом. Возникла некоторая паника, сопровождавшаяся бурными переговорами сил порядка, которые очень взволновались и были очень счастливы, когда не произошло никаких затруднений со сдачей оружия.

Сразу после этого атмосфера разрядилась, и спустя некоторое время Ферриер обратился к Гринленду:

– Как насчет того, чтобы по глоточку, Дик? – спросил он.

Глаза Гринленда вылезли из орбит, потому что из заднего кармана Ферриера появилась бутылка настоящего флотского рома, содержащая добрую пару глотков на каждого.

– Доброго здоровья, Карли!

– Твое здоровье, Дик!

Оба они согласились с тем, что никогда в истории флота не было более подходящего момента для выпивки. Итальянцы наблюдали за благостным ритуалом, а желудки англичан наполнились теплом, когда их отвели и заперли на замок, впервые с момента задержания предоставив самим себе. Время тянулось медленно до полудня, когда прибыл автомобиль, и итальянец в мундире, говорящий на приемлемом американском, предстал перед ними с вопросом, не являются ли они парашютистами. Они ничего не ответили. В течение нескольких минут между карабинерами и вновь прибывшим шла оживленная беседа, после чего этот последний спросил Гринленда и Ферриера, не являются ли они британскими моряками. На это они небрежно ответили:

– Да.

Человечек удалился, видимо, удовлетворенный.

После этого все было тихо и мирно. День стоял теплый и спокойный. Подводники в своих шерстяных одеждах чувствовали, что им определенно жарко.

Внезапно раздались крики и глухие удары в дверь, после чего их затолкали в открытый кузов грузовика. Водитель и охранники собрали всех высадившихся с чариотов, с разных удаленных сторожевых постов. Захвачены были все шестеро уцелевших членов экипажей. Этот сбор в одном месте позволил им обменяться информацией. Особо интересную беседу имели Гринленд и Доу, которые сравнивали свои наблюдения об удачно проведенной работе. Все были бы просто в хорошем настроении, если бы Милн и Уорси не были вынуждены сообщить о гибели Симпсона и Кука.

Итальянцы, конечно, принимали все возможные меры предосторожности. Вскоре все были на грузовике доставлены в Палермо, где их решили распределить по одному по разным участкам карабинеров. Возможно, они рассчитывали на то, что один безоружный военнопленный вполне может быть под контролем группы вооруженных полицейских. Однако для сдавшихся в плен участков не хватило, так что Ферриер и Фрил оказались в разных камерах одного и того же участка.

Камера Гринленда насчитывала ровно одиннадцать шагов от угла до угла. Свет шел из небольшого зарешеченного окна, находившегося высоко в стене, а из мебели были только узкие деревянные нары, служившие кроватью. Никаких одеял не было и в помине, хотя ночь была холодной, но Гринленд вскоре выпросил у карабинеров хоть какое-то одеяло, правда, не без долгих препираний с говорящими по-английски охранниками о привилегиях военнопленных. Тогда он улегся для того, чтобы заснуть, впервые после того, как покинул «Тандерболт».

В течение всей следующей недели он не видел никого, кроме своих охранников. Они вели себя с пленным довольно непринужденно, покупали и приносили ему вино и апельсины, чтобы дополнить ими тюремное питание, и разными мелочами помогали ему скрасить одиночество. Возможно, помогло то, что они были довольны службой в тылу и не желали рисковать быть отстраненными, если бы побудили пленного к активным действиям своими строгостями. А может, это было проявлением милосердия по отношению к англичанину.

В конце концов скука закончилась известием, что его забирают для допроса в штаб флота в Палермо. Там Гринленд встретил Ферриера, но им не дали возможности пообщаться. Первым допрашивали Гринленда. Комиссия, перед которой он предстал, заседала в небольшом помещении и состояла из капитана итальянского флота, еще одного итальянца в штатском, который заявил, что он был ответственным за итальянские «чариоты», и итальянца в мундире армейского капитана. Два «начальника» в мундирах начали допрашивать его на очень хорошем английском, интересуясь номером машины Гринленда. Это был не совсем легкий вопрос, поскольку ее передняя половина имела номер 22, а задняя – 13. После долгих размышлений и некоторого поторапливания со стороны допрашивающих он сказал, что номер был 22. Позже Ферриер заявил, что номер был 13-м, что, вместе взятое, значительно искажало оценку итальянским флотом числа участвовавших в атаке машин. Ответы Ферриера вообще были очень путаными, так что в конце концов армейский капитан сказал ему:

– Наверное, сигнальщики в вашем Королевском флоте самые бестолковые.

С этим тот от всего сердца согласился.

Дальнейшие вопросы были адресованы уже всей группе подводников, собранных вместе. Им предъявили крамальер окуляра и спросили, что это было такое. С честными лицами они все дружно отрицали, что они когда-либо видели такую вещь прежде. Следующим экспонатом была превосходная крупномасштабная карта гавани Палермо. Гринленд заметил, что, к сожалению, он не имел возможности увидеть что-либо подобное перед операцией, но итальянцы, не знавшие, что первоначально атака планировалась против Кальяри и только уже в море была перенацелена, вначале не поверили ему. Однако он сумел убедить их в подлинности своих утверждений, так что, перестав сомневаться, они стали теперь недоумевать. Один из них заявил, что совершенно не может понять, как Королевский флот мог выполнить такую атаку без плана гавани. Затем допрос закончился и армейский капитан разрешил пленникам удалиться. С щедрой улыбкой и очень громким голосом он проинформировал их:

– Вы отправляетесь в Рим. Они там, в Риме, славные парни. Я сам прибыл из Рима.

Их отправка задержалась на несколько дней, в течение которых заменили всех охранников. Для Гринленда, по крайней мере – теперь они все были размещены раздельно, – это означало отсутствие вина и апельсинов. Энергичные жалобы опять возымели действие, и жизнь временно наладилась. Затем последовали индивидуальные посещения парикмахера. Гринленд вынужден был разрешить сбрить часть своей красивой бороды, которую, конечно, изуродовали и сделали похожей на козлиные бородки многих итальянцев, что совершенно не шло к его сильному, крупному лицу. В конце концов настал день, когда их с Доу все же отправили. Они пересекли Мессинский пролив на пароме, затем поездом по самой Италии двинулись к Риму. Итальянцы постоянно предлагали им сигареты и вообще, казалось, были расположены к ним, но о размещении пленных ничего не говорили.

Проведя в пути лучшую часть суток, они добрались до Рима. На месте они были переданы под охрану каким-то гражданским лицам. Флотский конвой перед расставанием обменялся с ними рукопожатиями и пожелал всего наилучшего. Затем двоих моряков снова разлучили, и спустя некоторое время Гринленда «определили», спросив при этом, сколько у него денег. Он оказался в форте Бокчиа, разделив это удовольствие с пятью или шестью сотнями итальянских политических заключенных, а также и с его приятелями-чариотерами. Его приветствовали известием, что он должен провести месяц в одиночке. Условия были терпимыми, поскольку, впервые со времен Мальты, у него были простыни и одеяла. Спустя три дня он обнаружил местонахождение Доу с помощью простого способа – он пел каждый раз, когда его выводили в туалет. Его репертуар варьировался мало, соблюдая одну тему: «Есть ли тут кто-нибудь из военно-морского флота?», но таким методом он со временем установил, что тут были и все рядовые.

Вдобавок к тому, что он слышал голос Гринленда, Ферриер нашел его имя нацарапанным обугленной щепкой на рулоне туалетной бумаги. К этому времени он был уже несколько дней в дисциплинарных бараках. На север он ехал в сопровождении двух моряков и одного карабинера, все четверо рядовых перевозились по отдельности.

«Для нас было зарезервировано купе первого класса, – рассказывал Ферриер впоследствии. – Вскоре после того, как мы все устроились, трое сопровождающих отправились спать. К сожалению, когда я открыл дверь, я разбудил одного из моряков и думаю, что последовавший за этим его вопль перебудил весь поезд. Паника ни в коей мере не уменьшилась, когда охранник-карабинер обнаружил отсутствие у себя револьвера. После этого тот моряк все время дежурил снаружи купе, я в это время занимал целую полку в купе, а два других итальянца делили другую. Кстати, прежде, чем задача размещения была разрешена к моему удовольствию, было довольно много споров.

Утром никакого завтрака не было, и я послал за капитаном, отвечавшим за поездку, который смог организовать немного хлеба и сыра. На следующей станции одного из моряков отправили, чтобы он купил чего-нибудь подходящего. Поезд начал двигаться прежде, чем он вернулся, но он все же сумел вскочить в последний вагон. Он принес козьего сыра, который, к сожалению, был недосоленным. Когда я с ним покончил, начальник поезда вызвал меня в коридор и стал демонстрировать мне все достопримечательности, мимо которых мы проезжали. Он много чего рассказывал о фашистах. В Неаполе было много следов недавнего визита наших королевских бомбардировщиков, а потом, когда мы уже подъезжали к Риму, начальник тихо попросил меня, чтобы я не распространялся о нашей предыдущей беседе. Я великодушно согласился.

Когда мы добрались до бараков, часовой у ворот спал, и никто, казалось, не встревожился. Одну из моих пуговиц-компасов охрана отрезала как сувенир, но они ничего не поняли о ее назначении. У меня по-прежнему оставалось еще семь таких плюс ножовочное полотно и карта Италии, так что я не отчаивался».

Когда закончился месяц, проведенный в одиночном заключении, английские моряки были переведены в другие отделения лагеря. Гринленд и Доу разделили комнату в офицерском блоке. Четверо рядовых также были помещены вместе. Переводчик при офицерском блоке был добрый парень и притащил им целую кучу экземпляров «Иллюстрированных лондонских новостей». Когда чтение начало приедаться, Доу начал рисовать на стене комнаты герб Далвич-колледжа, как свидетельство своего пребывания здесь. Итальянцы, казалось, не имели никакого желания препятствовать этому, а лишь стояли и смотрели. Начали поступать посылки Красного Креста, но все ужасно разворовывалось. Через несколько недель эти свободы расширились до того, что внутри четырехугольного форта были разрешены ежедневные игры в футбол и крикет с теннисным мячом. По крайней мере, это был хороший способ утомиться, чтобы крепко спать. Питание было не слишком плохим – на завтрак всегда был кофе с булочками, днем и вечером еда тоже была вполне сытной. Выдавалась одежда: хлопчатобумажные брюки и носки, превосходные итальянские флотские ботинки и итальянские же вязаные джемпера. Только попав в Англию несколькими годами спустя, они осознали, что все это чего-то стоило и было оплачено и что вообще с тем же успехом униформа, которую большинство из них примеривали, могла и не появляться. Казалось, что крах Италии явился следствием мероприятий по шитью одежды для лагерей.

За время их пребывания в форте Бокчиа им регулярно напоминали, что они могут предстать перед трибуналом. И теперь, когда они заявили начальнику лагеря протест по поводу посылок Красного Креста, он сказал им, что только благодаря настойчивым уверениям итальянского флота их продолжают считать диверсантами, а не шпионами и что своими жизнями они обязаны именно этому флоту. Позже они были информированы, что их правовой статус официально признан и что вскоре они будут переведены в подходящий лагерь для военнопленных.

Первыми уехали рядовые. Они попали в лагерь близ Генуи, а затем их перевели в Германию, остаток войны они провели под Люнебургом. Несколькими днями позже Гринленду и Доу сообщили, чтобы они были готовы к отправке в любой момент без предупреждения. Только когда они предстали перед армейским капитаном вместе со своим скудным имуществом, сложенным рядом с ними, они ощутили, что наконец сдвигаются с места. Но последующая сцена, в высшей степени обрисовавшая латинский характер, почти рассеяла их надежды. Все началось с того, что унтер-офицер, заведующий хозяйством лагеря, углядел одну из своих простыней в очертаниях самодельного вещевого мешка Гринленда. Последовали многословные обвинения, Гринленд горячо опровергал предположения о подобном вандализме, являющиеся высшей степенью оскорбления. Он предложил хозяйственнику пойти и пересчитать свои вещи прежде, чем возводить столь возмутительные поклепы. Зануда вышел из комнаты, чтобы возвратиться через пять минут с удрученным видом. С одной стороны, он должен был признать, что на складе полное количество простыней (на самом деле Гринленд разорвал одну из них пополам и вернул половину, свернув ее так, что она имела вид целой), но в то же время он заявил, что лагерь нужно покидать без вещевого мешка. Даже не будучи в силах что-либо доказать, он был уверен в своих подозрениях. Капитан в этом деле не принял ничьей стороны, но в конце концов вмешался, заявив, что Гринленд должен отбыть без вещмешка. Гринленд отказался сделать это, а затем раскрыл свою козырную карту, заявив, что Британская служба сочла бы совершенно необычным тот факт, что капитан следует распоряжениям унтер-офицера. Капитан был этим, конечно, уязвлен и постучал по некоей «инструкции для военнопленных», сопровождая все свои замечания судорожными движениями рук. Реплика военнопленного якобы в высшей степени выявила нарушение субординации, и дискуссия на тему, кто и кому отдает приказы, длилась пару минут. Но власть в конце концов победила, и нудный квартирмейстер надулся, поставленный на место последним замечанием Гринленда.

Перевод состоялся в 35-й лагерь в Падуле. Это опять было на юге, «на лодыжке» итальянского сапога. Обитатели лагеря представляли все три рода войск и почти все были офицерами.

Память Гринленда о пребывании в Падуле сохранила прежде всего воспоминания о пламенном оптимизме, царящем в лагере по поводу того, что всех освободят, как только Италия подпишет перемирие, а они знали, что это событие уже витает в воздухе. Однако внезапно половина лагеря была переведена на север, и это означало, что их пребывание в плену ни в коем случае не кончается. Оставшиеся разрабатывали всякие хитроумные схемы по поводу того, каким образом оттянуть любую дальнейшую отправку. И в самом деле, чтобы, к примеру, закончить перекличку среди трехсот офицеров, собранных в ожидании переезда, итальянцам потребовалось двенадцать часов.

Прежде всего их всех вместе со всем их имуществом поместили в одной большой комнате: до войны это была трапезная монастыря, ставшего лагерем.

– Эббот, Аллен, Эшворт, Эттингел…

На поиски этих четырех человек потребовалось невероятно много времени.

– Эйре, Бейкер, Бэйнс, Бэйтон…

Следующие несколько минут ушли на то, чтобы эти четверо могли собрать свои вещи.

– Беннет, Чарлс, Кук, Крейкер…

Так это и происходило. Потребовалось около получаса, чтобы построить отдельно первых двадцать четыре названных человека. У всех находилась уважительная причина отойти, и итальянский офицер решил, что неплохо бы провести контрольный подсчет. Число отобранных уменьшилось почему-то до двадцати. Перепроверка и еще проверка, но их по-прежнему двадцать. Непорядок! Надлежит начать все с самого начала. Их опять отводят внутрь.

– Эббот, Аллен, Эшворт, Эттингел…

С повторением подобных действий подсчет растянулся на двенадцать часов – от шести вечера до шести утра, со скоростью двадцать пять человек в час. Но даже после того, как все были пересчитаны, произошла некоторая задержка, на сей раз со стороны итальянцев, которая растянулась на три дня. Пленные пребывали в надежде, что их не отправят вовремя, но в конце концов их все же отправили. Недавно прошедшие тяжелые бомбардировки Италии Королевскими ВВС сделали их передвижение длительным и утомительным, но в сложившейся ситуации они ликовали каждый раз, когда поезд дергался и тормозил. Наконец они добрались до своего очередного «дома» – бараков в городе Болонья, в Северной Италии, в провинции Эмилья, примерно в сотне миль к юго-западу он Венеции.

В ночь их прибытия все итальянские соединения были взяты под контроль немецкими войсками. В их случае охранниками стали солдаты танкового полка «Адольф Гитлер». Но по-прежнему ко всем пленным относились хорошо, хотя в то же время ходили слухи о чистках в местных поселениях и среди итальянских военных, проходивших в течение нескольких дней нового режима.

После короткого пребывания в этом лагере они были отправлены в Германию, где были размещены в постоянном лагере до конца войны. Там они узнали, что их на родине наградили орденами «За выдающиеся заслуги» и что Ферриер и Фрил были представлены к медалям «За отвагу».

Неизвестно, с чем это было связано, но в течение всего времени их тюремной карьеры им платили по ставкам общего рода войск. Это навсегда осталось тайной. Подводники, летный состав, экипажи Х-лодок и другой «специальный персонал» оплачивался по особому счету с коэффициентом оплаты, получаемой их родом войск в течение плена, – но не экипажи чариотов. И послевоенные протесты по этому поводу не смогли ничего изменить.

Глава 12

ТРИПОЛИ

После возвращения субмарин по завершении операции «Принципл» группа чариотов на Мальте насчитывала всего троих офицеров и пятерых рядовых, причем число последних еще уменьшилось после добровольного перевода одного из матросов в общие войска. Тренировки продолжились с двумя оставшимися машинами.

В Северной Африке 8-я армия упорно приближалась к Триполи, и командование военно-морского флота просило помочь нейтрализовать блокшивы, которые немцы, как было известно, приготовили для заграждения гавани. Это могло положительно воздействовать на ситуацию в случае подхода армии, потому что никакие грузы для нее не могли быть доставлены морским путем и размах боевых действий был бы строго ограничен. Поэтому было решено атаковать блокшивы этими двумя оставшимися чариотами в ночь с 18 на 19 января, и машины были погружены на борт «Тандерболта» вместе с оставшимися членами группы. В эту же ночь Королевские ВВС по договоренности провели налет на город и над входом в гавань постоянно вспыхивали снижающиеся красные огни. Выход человекоуправляемых торпед планировался на 10.30 вечера.

К сожалению, из-за навигационных трудностей и невозможности ориентации по звездам «Тандерболт» оказался от берега несколько дальше, чем планировалось, когда в десять вечера он всплыл на поверхность. Лейтенант-коммандер Кроуш решил пройти в надводном положении настолько далеко, насколько это окажется возможным. Вскоре после того, как лодка всплыла и экипажи чариотов еще только готовились, на близком расстоянии был обнаружен эскортный корабль. Экипаж его, должно быть, спал, поскольку силуэт «Тандерболта» они не замечали в течение всех тридцати минут, которые лодка находилась на поверхности в виду вражеского корабля. По крайней мере этого не произошло до тех пор, пока все не было полностью подготовлено и «Тандерболт» не погрузился и не отошел. Такая преданность долгу перед лицом реальной опасности оправдала себя, поскольку это позволило двум машинам взять отличный старт.

Экипажами в этой операции были лейтенант Джеф Ларкин вместе со петти-офицером Конрадом Береем и сублейтенант Х.Л.Х. Стевенс, уже второй раз участвовавший в операциях, вместе со старшим механиком Стэнли Бакстоном. Последний в действительности был номером первым, но сам вызвался исполнять обязанности механика, сидя за спиной Стевенса, лишь бы не пропустить участия в операции. Так как номера не хватало, предложение стать номером вторым было принято с энтузиазмом.

С того момента, как «Тандерболт» отошел, Ларкин потерял Стевенса. Это немедленное разделение стало постоянной особенностью атак чариотов. Ларкин отрегулировал дифферент своей машины и повел ее по поверхности с максимально возможной скоростью. Эти маневром он пытался избежать обнаружения машины эскортным кораблем и в то же время выйти на расстояние видимости входа в гавань до прекращения пуска сигнальных ракет, то есть до одиннадцати часов. В течение получаса он миновал малый конвой, состоящий из второго эскортного корабля, траулера и баржи. Увидев их, он собрался погрузиться и только тут заметил, что горизонтальные рули его машины были настолько сильно повреждены при отплытии, что стали полностью бесполезными. Однако он сумел отрегулировать положение с помощью насосов.

Он продержался на поверхности еще час, в течение которого были испробованы все возможные способы управления горизонтальными рулями, находящимися в неисправном состоянии. Но все, чего он достиг, – это подтверждение того факта, что его чариот управляем только на поверхности. При существующей системе охраны гавани атака в надводном положении была совершенно невозможна и только подвергла бы опасности другой экипаж, а такая вероятность экипажами полностью исключалась. Поэтому Ларкин взял южнее, подошел к берегу и высадился при сильном прибое под самым носом итальянских патрулей несколько западнее Триполи. Это было примерно в половине третьего утра. Как только они с Береем ступили на землю, они направили машину в море с открытыми клапанами затопления и механизмом взрывателя, установленным на подрыв через некоторое время тем же утром. Она погрузилась примерно в кабельтове от берега.

Моряки сняли свои костюмы и утопили их вместе с другими подозрительными уликами. Проделав это, они отправились в путь через предместья Триполи, собираясь провести этот день подальше от моря. Они миновали несколько патрулей, оставаясь необнаруженными и пополнив фляжки водой, после чего, в семь часов утра, расположились на дневной отдых в неглубокой канаве у дороги, по которой в город подвозили припасы и увозили поврежденную бронетехнику.

В течение почти двенадцати часов они оставались в этом довольно уязвимом положении, покинув канаву в шесть часов пополудни 19 января, и двинулись в глубь страны. Однако вскоре они поняли, что продвижение по песку настолько тяжело, а воды во фляжках столь мало, что надо возвращаться на основную дорогу. При этом они надеялись, что сумеют угнать какой-нибудь оставленный без присмотра автомобиль или грузовик. В начале ночи они обнаружили несколько транспортных средств, но все они хорошо охранялись. Кроме водолазных ножей, у них не было никакого оружия, поэтому они не рассчитывали, что им удастся справиться с вооруженными солдатами. Однако ножи оказались полезными для перерезания телефонных и других кабелей, проходящих рядом с дорогой. Они рассчитывали, что такая малость хоть немного сможет помочь наступлению союзников.

Во время следующего воздушного налета, когда они чуть не были уничтожены британскими же бомбами, чариотеры отыскали подходящую рощу, чтобы провести в ней следующий день. Вновь обошлось без инцидентов, и сумерки скрыли, как они двинулись дальше по дороге, попутно перерезая встречающиеся по пути провода и кабели, сжимаясь, подобно крабам, всякий раз, когда им встречался какой-нибудь механический транспорт. Пища в основном ограничивалась таблетками солодового молока и водой, что было, казалось, нормальной диетой. Луна светила ярко, и видимость удовлетворяла их в том отношении, что они могли разглядеть патрули на дальнем расстоянии и принять меры, чтобы уклониться от встречи. Приблизительно в десять часов прямо перед ними дорогу перешли три фигуры. Это были вроде бы двое европейцев и араб, хотя наверняка рассмотреть было трудно. Их осторожное движение настораживало, можно было подумать, что они также стараются избежать встречи с экипажем чариота. Решив обнаружить себя, Ларкин стал тихо, как только мог, насвистывать «Боже, храни короля». Но никакого ответа он не получил, и три фигуры растворились в темноте. Час или два спустя Ларкин и Берей подошли к сильно укрепленному оборонительному району аэродрома Кастель-Бенито. Они едва миновали аэродромную водонапорную башню, когда к ним приблизились двое немецких солдат. Подошедший первым немец увидел только две обращенных к нему спины в синих мундирах. Было такое впечатление, что двое мужчин заняты исполнением своего крайне необходимого интимного действия. Извинившись за беспокойство, он развернулся на расстоянии вытянутой руки и ушел.

Бормотавший извинения немец вызвал восторг и Ларкина и Берея, и они продолжили свой путь от водонапорной башни, миновав на расстоянии пятидесяти футов по крайней мере полдюжины отдельных патрулей. Остаток ночи был не менее богат событиями, чем ее начало. Двое англичан прошли дорогой через деревню, мимо фермы, полной врагов, отдельных итальянских постов и противотанкового рва. Когда они обходили наиболее широкую часть этого последнего препятствия, они нашли наполовину выжатый лимон, лежащий на земле. Разделив его, они съели вместе с кожурой. Через несколько километров пути они услышали в стороне от дороги куриное кудахтанье. Берей направился по звуку, чтобы раздобыть пару цыплят, но после его бесподобной погони, когда он уже собрался залезть в полуразвалившийся курятник, из соседней лачуги вышел араб, и тот был вынужден тихо исчезнуть. Вернувшись на дорогу, он поспел как раз вовремя, чтобы помочь Ларкину отогнать большую и очень неприятную собаку.

К этому времени Ларкин и Берей убедились, к своему большому разочарованию, что метод, который они намеревались применить, не сможет сработать. Они хотели протянуть поперек пути на уровне груди отрезок телефонного провода и таким образом спешить какого-нибудь мотоциклиста, желательно на таком участке, где он бы ехал медленно, чтобы не повредить мотоцикл. Но все деревья и телеграфные столбы находились, как назло, на прямых, ровных отрезках пути, и поэтому проект не мог осуществиться.

В качестве следующего дневного убежища они выбрали невысокие заросли кустарника в западине в середине пустынной транспортной стоянки. Они мирно почивали, когда Берей внезапно проснулся от звуков прибывших гостей – колонны бронетехники. Он получил массу «удовольствия», расталкивая храпящего Ларкина и сообщая ему, что дела хуже некуда и что их уже окружили. Их обнаружили только тогда, когда немцы, собиравшие хворост для костров, увидели двух человек, неподвижно лежащих лицами вниз. Подошедший немец пару раз пнул лежащее тело, но после третьего пинка Ларкин встал.

– Добрый день, – рискнул он поздороваться.

– Ха, томми! – ответил солдат, пока несколько его товарищей подходили поближе.

– Нет, флот, – поправили его, но была ли понята поправка, было непонятно.

У обоих тут же отобрали ножи и пакеты с концентратами и отвели их в центр лагеря. Немцы тотчас же решили, что это парашютисты, и каждому из них дали по котелку густого супа с тушенкой. Пока они сидели за этим завтраком, какой-то американский «киттихоукс» зашел в атаку с бреющего полета. В течение нескольких мгновений единственными людьми, которых летчики могли наблюдать, были двое очень голодных англичан, быстро поглощающих еду, и двое очень смущенных охранников.

Как только транспортный парк пришел в нормальное состояние, их поместили в грузовик с офицером, фельдфебелем и двумя охранниками. Ларкин и Берей были немало обеспокоены тем, что у них были иностранные деньги, итальянские сигареты и немецкие удостоверения. Если бы их взяли в плен итальянцы, они попытались бы выдать себя за добрых немцев, но при теперешнем раскладе все их немецкие атрибуты были лишь источником затруднений. К счастью, оба они курили трубки, и под видом доставания, выколачивания, набивания и разжигания трубок они сумели распорядиться своими бумагами и прочим, тихонько отправив их за борт грузовика. Но позже, глянув за борт, Ларкин с ужасом увидел, что большая часть всего этого попала в жестяное ведро, висевшее за бортом. Так что все манипуляции с трубкой он должен был проделать снова. Невероятно, но это снова осталось незамеченным.

На ночь они остановились в итальянском поселке. Командовавший охраной фельдфебель был австрийцем и обращался с пленными и вправду очень хорошо. Им дали воды для мытья и мыло, правда очень твердое и грубое. Позже предложили еду, нечто похожее на колбасный фарш, и грубый ржаной хлеб. Все это они запили чем-то похожим на кофе, при этом фельдфебель неоднократно извинялся, что в кофе до шестидесяти процентов эрзац-заменителей. Очевидно, он всерьез относился к своей роли хозяина. Это было очень славное пиршество, в течение которого продолжалась беседа, ведущаяся в основном на языке знаков, дополненном словами из английского, немецкого и французского языков. Пленные поинтересовались, что происходит в Триполи, и узнали что немцы взорвали его и ушли. Подходящим выражением, видимо, было «капут». Затем Ларкин спел припев одной немецкой застольной песенки, которую хозяева, по их уверениям, опознали, как некий вариант песни «Забудь свои тревоги». Фельдфебель извлек из своего бумажника штук пятнадцать – двадцать фотографий девушек, все они были охарактеризованы как «Гут» или «О'кей», и сообщил, где живет каждая из них. Он служил в Африканском корпусе уже двадцать один месяц и казался совершенно довольным жизнью. Со временем и он, и трое других охранников пришли к выводу, что пленные – вполне нормальные ребята.

Вскоре они пошли спать, поэтому двое англичан получили возможность забрать немного хлеба, воды, свою одежду и тихо ускользнуть через откидной борт грузовика, покинув фельдфебеля, спящего в кабине, и двух часовых, беседующих возле капота. До рассвета, а также в начале следующей ночи они шли в сторону Триполи, скоротав день в другой роще. В девять вечера следующего дня, шестого с того времени, как они покинули подлодку, Ларкин и Берей собирали апельсины в предместье Триполи. Внезапно возникла темная фигура, наставившая на Ларкина ружье и что-то крикнувшая по-арабски. Думая, что незнакомец араб, Ларкин крикнул:

– Инглези, инглези!

– Англичане? – откликнулась фигура. – Я итальянец!

Руки встретились в пожатии.

Спустя несколько минут он провел их в маленький домик, дал вина и возможность умыться и поесть, произнося при этом двадцать слов на дюжину. Он очень боялся того, что среди приближающихся войск 8-й армии могут быть австралийцы! Моряки же были просто в восторге от возможности такой встречи. После самой спокойной ночи из тех, что прошли со времени их отбытия с Мальты, они прогулялись вокруг маленькой фермы. Поздно утром седьмого дня своего путешествия итальянец представил их двум соседям-фермерам, с которыми им пришлось пить кофе и ликер. Затем их новый знакомый надел свой лучший костюм, запряг лошадь в повозку и отвез их в город.

Первым человеком, которого они встретили, был военный в высоком звании капитана. Ларкин выпрыгнул из повозки, подошел прямо к нему и сказал:

– Доброе утро.

Получив вопрос, что они тут, собственно, делают, он ответил бестактно, но правдиво:

– Ждем вас, ребята.

Вскоре они оказались перед лицом бригадира, который сделал записи о диспозициях немецких войск, которые они могли наблюдать во время своего путешествия, а затем связался с флотским начальством.

Их итальянский хозяин обещал зарезать к ленчу цыпленка, если гости вернутся, и они испросили разрешение вернуться на ферму:

– Чтобы забрать свои вещи, сэр!

Последовал очень вкусный завтрак, несмотря на то что количество спагетти показалось на первый взгляд довольно-таки пугающим.

На следующий день они вылетели в Каир из Кастель-Бенито. Через пять довольно беспокойно проведенных дней на другом самолете они улетели на Мальту, откуда возвратились в Англию на одной из субмарин его величества.

Тем временем много всего произошло со Стевенсом и Бакстоном. Они достигли маяка у мола в 3.30 утра, пробыв в воде более пяти часов. Так как они проникли в основной бассейн, мол внутренней гавани должен был хорошо просматриваться, так же как и силуэт главной цели Ларкина. Но вход во внутреннюю гавань не был виден, и нужно было держаться курса по памяти. Для Бакстона поездка отнюдь не была удовольствием. Его костюм был порван сетеотводным тросом «Тандерболта», и при погружении он промок до нижней шерстяной одежды. Он чувствовал себя совсем продрогшим. Действие холодной воды было таким сильным, что ему трудно было удерживать мундштук и он вынужден был похлопать Стевенса по плечу и попросить его оставаться на поверхности.

Только он успел это сделать, как прямо перед ними раздалось два почти одновременных взрыва, и в свете вспышек можно было различить, что они произошли в носовой части и кормовых трюмах судна, стоявшего прямо по их курсу. Это судно находилось всего в ста пятидесяти ярдах и казалось продолжением мола. Тут Стевенс понял, что они прибыли слишком поздно, чтобы предотвратить блокирование прохода в гавань.

В связи с этим они атаковали небольшое пустое торговое судно, бывшее их второстепенной целью, и начали подыскивать место, где бы высадиться на берег. Через несколько минут они уткнулись в секцию мола и спешились. Вода доходила им почти до шеи, когда Стевенс отправил чариот в море в погружающемся состоянии.

Ясно было, что на стенку мола, возвышавшуюся на шесть футов, взобраться будет нелегко. Однако Стевенс, сняв с Бакстона дыхательный аппарат, попытался помочь ему выбраться наверх. Но Бакстон был сильно вымотан предыдущим испытанием и решил, что не может продолжать борьбу. Он спустился назад в воду, и они продолжили плыть в поисках более удобного места. Как назло, подводная часть мола была такой же крутой, как и надводная. Бакстон был без дыхательного аппарата и не мог рисковать собой, уйдя на глубину. Это был почти тупик. Они решили, что Стевенс продолжит поиски самостоятельно, а Бакстон будет удерживаться на стенке, уцепившись за край небольшой щели, чтобы его не смыло. Время от времени волны захлестывали его с головой и он глотал значительное количество соленой воды. Он чувствовал себя замерзшим и усталым и знал, что долго так не продержится. Стоя по горло в воде, одетый в скафандр и тяжелые башмаки, но не имея дыхательного аппарата, он справедливо думал, что ни один ныряльщик никогда не находился в столь бедственном положении. Его единственной надеждой было быстрое возвращение Стевенса, и он действительно успел вернуться до того, как Бакстон потерял последние силы.

Вскоре он освободился от своего скафандра и башмаков, и дальше они продолжили свой путь – один вплавь, а другой – идя по урезу воды вдоль мола к мелкому месту, располагавшемуся несколько дальше. Несколько минут спустя они выбрались наверх, хотя до этого Бакстон успел поскользнуться и свалиться в воду примерно с шестифутовой высоты, ударившись головой о камень.

Уже наполовину рассвело, когда они миновали мол и перебрались через колючую проволоку, и, только когда рассвело совсем, они поняли, что попали внутрь итальянского военного лагеря. Решив, что самое лучшее в этой ситуации – это дерзкий побег, они направились к главным воротам. Но не успели они далеко отойти, как раздался большой взрыв; казалось, что он произошел на нефтяном складе позади них. Видимо, он разбудил всех часовых, сбежавшихся в полном убеждении, что виновники саботажа – эти двое. С их стороны было несложно вызвать подозрения, поскольку Бакстон, насквозь мокрый, с серьезной кровоточащей раной на виске после падения с мола, представлял собой весьма жалкое зрелище. Стевенс начал спорить по-немецки, оба предъявили свои немецкие удостоверения, но, поскольку сержант охраны владел немецким лучше, чем Стевенс, этот маскарад длился не слишком долго.

С этого момента их путешествие повторило обычный путь военнопленных. Их понесло от форта к форту, от начальника к начальнику. Их обыскали, пытались запугать, назвав их «тайными агентами», и фактически не кормили. Первую ночь они провели на песке, скованные вместе за лодыжки, лежа, несмотря на довольно приличный холод, только на одной подстилке. Это было самой холодной ночью в жизни каждого из них, да еще с оковами на ногах, причинявшими неудобства при каждом движении.

К 4 февраля, через шестнадцать дней после того, как они оставили «Тандерболт», они добрались до тунисских доков. Вместе с восемьюдесятью другими пленными англичанами и двумястами пятьюдесятью бойцами французского иностранного легиона их втиснули в носовой трюм грузового судна. Через два дня начался кошмарный переход. Санитарные условия были ужасающими, они ограничивались двумя пятидесятигаллонными бочками из-под бензина, которые опустошались ведрами на веревках. Сквозила мысль, что это тюремное судно вполне может быть атаковано одной из своих же подводных лодок. При наличии только одного люка, ведущего из трюма на верхнюю палубу, это привело бы к полному хаосу.

Они достигли Палермо ранним утром следующего дня, но трюм не открывали до четырех часов пополудни, когда все триста тридцать пленных были выстроены на причале, подсчитаны и еще пересчитаны по крайней мере дюжину раз. Отсюда Стевенс и Бакстон были прямиком отправлены в лагерь номер 66 в Капуе. Оба они были размещены среди офицерского состава, в относительно комфортных условиях. У всех были раскладушки и простыни, и в их распоряжении регулярно был горячий душ. К сожалению, вскоре повседневная проверка званий и личных номеров вскрыла, что Бакстон находится не на своем месте. Это означало его перевод в унтер-офицерское отделение и разлуку со Стевенсом.

Последний вскоре был замешан в сложно задуманном плане побега, но, когда подготовка его близилась к завершению, его внезапно приказали перевести в лагерь номер 35 в Падуле. Он был отправлен один, без других военнопленных, но охрана не отходила от него ни на шаг, и поэтому побег из поезда был невозможен. Лагерь в Падуле располагался в бывшем монастыре, в живописной долине среди Апеннинских гор, на высоте 2000 футов над уровнем моря, со всех сторон окруженного громадами гор. В лагере содержалось около пятисот офицеров и ста пятидесяти рядовых и других чинов. За ними было закреплено поле, на котором «обитатели» лагеря могли играть в футбол, крикет или бейсбол.

В начале мая сюда прибыли Гринленд и Доу. Как только они присоединились к Стевенсу, они образовали единую «партию». Им позволили свободно общаться, почти не держа их под наблюдением, хотя Стевенса руководство по-прежнему рассматривало как диверсанта. К этому времени он уже сговаривался с двумя другими морскими офицерами относительно возможного побега. Вместе они докопались до туннеля, снабженного даже электричеством, рельсами и вентиляцией и соединенного с заброшенным коллектором, выходящим в сотне ярдов от дальней линии стен и колючей проволоки. Трое из них готовы были бежать и планировали рвануть к побережью, лежащему в двадцати милях, украсть лодку и отплыть в Северную Африку. Но старший из британских офицеров полагал, что они должны ждать дальнейшего развития событий, чтобы начать действовать только после падения Туниса. Пока они ждали, итальянцы обнаружили туннель и залили его бетоном. Через два дня наступила очередь следующего.

Не более чем через неделю после этого открытия Стевенса отправили в лагерь номер 50. Как известно, это был «опросный» лагерь в Риме, где морские офицеры проводили первые десять дней как первый этап своего пребывания в плену. Первый человек, которого он там встретил, был Бакстон. У них было мало возможности для общения, вскоре их разделили, и они провели там около десяти или одиннадцати недель, а вовсе не десять дней, как полагал Стевенс.

До того как Стевенса перевели сюда, существование Бакстона в Капуе было довольно скучным. Из-за недостатка дров в его камере вскоре возникли трудности с приготовлением чая или кофе, так что он принялся за работу, чтобы сделать электронагреватель. После того как он долго разыскивал детали, он собрал электронагреватель и начал экспериментировать, получив от самодельного аппарата немалое количество ударов током. Тем не менее он сделал нагреватель из пустых жестянок из-под молока и говяжьего рулета. Одна жестянка помещалась внутри другой и изолировалась от нее с помощью деревянных палочек. Эти два проводника были изолированы и вместе помещались в большую банку, вмещавшую три галлона воды. Ток, идущий от одной банки к другой, создавал достаточное количество тепла для закипания трех четвертей галлона воды в течение девяти минут. При сооружении и использовании аппарата, естественно, соблюдалась полная тайна. Это было выдающимся успехом.

Когда власть Муссолини пала, атмосфера в дисциплинарных бараках значительно улучшилась. В город вошло много немецких танков, и все итальянские войска были разоружены. Пленные оставались в бараках, охраняемых невооруженными итальянцами, которых, в свою очередь, охраняли вооруженные немцы. Через день или два итальянцы получили приказ разойтись по домам, и в последовавшей за этим неразберихе Стевенс и Бакстон сумели раздобыть себе по итальянской форме и сбежать в город.

Один из охранников снабдил их информацией о возможных путях бегства, а также о местных правилах, которые необходимо соблюдать. У Стевенса еще для своего предполагаемого побега из Падулы было скоплено некоторое количество денег, и они смогли сесть в троллейбус, на котором было написано «Сан-Пьетро». Плата была единой за весь маршрут, так что раскрывать рот не было необходимости. Конечной остановкой был собор Святого Петра, теоретически являвшийся частью Ватикана, но открытый для публики и территориально не связанный с Папской областью. Двое моряков прошли туда как итальянские солдаты и миновали охрану, стараясь выглядеть как пришедшие на молитву.

Они ерзали на коленях, рискуя их протереть, размышляя при этом, как бы проникнуть в Ватикан и как попасть под защиту папы. Казалось, единственной возможностью было проскользнуть обманным путем, но всюду стояли швейцарские гвардейцы. Они пробыли в церкви так долго, что какие-то полицейские, проникшись подозрениями, призвали их к порядку и даже попытались применить силу, когда они отказались уйти. Все это завершилось крупной дракой и беготней вверх и вниз по переходам крупнейшего в христианском мире храма, а Стевенс и Бакстон в это время взывали во весь голос ко всем священникам, которых они только могли заметить. Но численное превосходство взяло верх, и в конце концов они были удалены из церкви, попав в поле зрения немецкого патруля. Казалось, все было потеряно, но по каким-то причинам немцы не подошли проверить, из-за чего, собственно, поднялся шум. Итальянцы проявили власть и забрали двух подозрительных типов для допроса, когда прибыл представитель британского дипломатического корпуса.

Он немедленно вступил с полицией в переговоры, содержание которых сводилось к его личной защите двоих англичан как своих сограждан, после чего он взял с них торжественное обещание не предпринимать никаких действий, пока не будет получено официальное разрешение на выход в город от британского консула.

Через семь часов они были опознаны, это было 14 сентября 1943 г. С этого момента до их возвращения в Англию в июле 1944 г. они оставались в Ватикане, наслаждаясь всеми благами цивилизованной жизни, ожидая прихода 5-й армии и наблюдая в окно своей комнаты немцев, проходящих по другой стороне улицы.

Глава 13

СИЦИЛИЯ

Из первой партии, состоявшей из двадцати шести водителей чариотов, которые прибыли на Мальту из Шотландии, осталось восемь, считая Ларкина и Берея, вернувшихся из своего авантюрного путешествия. Было решено расформировать группу, а трех офицеров и пятерых рядовых отправить в Соединенное Королевство. Общие потери во время операции, включая погибших, пропавших без вести и попавших в плен, составили восемь офицеров и десять рядовых.

В январе 1943 г. тренировку в Госпорте у весельчака Чедвика начал новый класс из восемнадцати человек. После прохождения начального обучения они были переведены на «Титанию» в Лох-Корри, где продолжали совершенствовать свой опыт под руководством лейтенант-коммандера Дэвида Шоу, который сначала был приписан к флотилии Х-лодок. Позже, после перехода в более глубокие воды Кернбоуна, программа тренировок проводилась по той же схеме, что и в предыдущем году. Происходили все те же случаи: чариоты пропадали, обучающиеся «терялись» и кают-компания периодически пустела. Полное обучение прошло семьдесят два процента начинавших – семь офицеров и шесть рядовых.

16 апреля была отобрана новая партия для отправки на Мальту, насчитывавшая четырех офицеров и десять рядовых. Командующим партией под кодом «Тэд» был лейтенант-коммандер Джон Мак-Картер, волонтер из Южноафриканских ВМС, бывший образцовым чариотером, но вынужденный прекратить нырять по медицинским показаниям. Это было примерно тогда же, когда «Титания» отправилась на переоборудование. Командиром ее был назначен Тайни Фелл, единственный, кто был достоин этой чести в отсутствие командующего Слейдена, который, к большому сожалению для всех, в это время уже не состоял во флотилии.

Когда команда прибыла на Мальту, ее, как и предыдущую партию, разместили на острове Мануэль. Как только доставили машины, начались пробные заплывы в бухте Гхайн-Туффиеха. Условия – погода и степень волнения моря – были великолепными, и единственное, что вызывало жалобы, была теснота помещения для переодевания в маленьких субмаринах класса «U», оказавшихся очень жаркими и неудобными.

Не зная покоя, Мак-Картер деловито искал возможности для операций. Перед отъездом из Шотландии ему сообщили, что для них на Мальте все готово и необходимо их срочное присутствие. На самом же деле им хотя бы повезло в том, что командир 10-й флотилии подводных лодок[47] вообще знал о чариотах и их экипажах. Мак-Картера это обнадеживало, и, несмотря на свою сравнительную неопытность во флотских делах, особенно в административной сфере, он все же сумел найти стоящую работу для своих «торпед».

В наступлении союзников следующим крупным этапом было вторжение на Сицилию, и детальная и достоверная разведка береговых участков, намеченных для высадки, имела первостепенное значение. Первичные наблюдения уже провели лодочники на гребных шлюпках, но это оказалось довольно дорогостоящим делом, и для дальнейших работ решено было использовать чариоты. Тактика была разработана и осуществлена в течение нескольких дней. К 19 мая, фактически всего спустя неделю после начала серьезных тренировок, несколько экипажей были уже способны провести демонстрацию способа отделения от подлодок класса «U» перед губернатором Мальты, фельдмаршалом лордом Тортом, в Слиема-Крик.

Первая успешная разведка была проведена 31 мая лейтенантом Тэффи Эвансом и петти-офицером У.С. Смитом, действовавшими с подводной лодки «Ансин» (под командой лейтенанта Королевского флота М.Л. Кроуфорда, кавалера креста «За выдающиеся заслуги»). Чариот был закреплен специальными приспособлениями позади рубки. Принцип действия состоял в том, что отрыв чариота произойдет на расстоянии трех миль от берега, а разведка будет вестись в полумиле от берега с помощью складной байдарки. Последняя была также снабжена инфракрасным прибором ночного видения для обеспечения последующей встречи с судном. Приблизившись к берегу, Эванс погрузился на пятнадцать футов и продолжал движение вперед, пока машина не ткнулась в дно. Затем он покинул чариот, прикрепил конец провода к своему поясу и начал подниматься по подводному склону, пока его голова не показалась на поверхности. Он должен был хорошо осмотреться вокруг, перед тем как по проводу информировать Смита о своем возвращении.

На борту чариота Смит отсчитывал расстояние, на которое отходил его номер первый, и внимательно следил за метками-шариками, припаянными к проводу через каждые пять ярдов. Как только появлялся новый, он сообщал об этом Эвансу, который тотчас же замерял глубину, которую показывал его портативный манометр, записывая ее на костяной дощечке, удобно расчерченной на аккуратные квадратики. Таким образом были получены значения глубины для каждых пяти ярдов морского дна.

Эванс и Смит сумели провести несколько подходов к берегу. Подобные разведочные вылазки провели также и некоторые другие экипажи, в составе которых были лейтенант резерва Королевского флота У. Джейкмен с петти-офицером A.C. Кирби и сублейтенантом резерва новозеландского Королевского флота В.Дж. Миллсом в паре с коком Д. Крюйкшенком, которые сделали особенно тщательную работу.

Начиная со второй недели июня дальнейшая разведка уже не велась и строились разные планы, как найти ныряльщикам другую работу. Специально тренированные специалисты использовались на таких различных участках, как принимающие центры раненых в штабах, в качестве разнорабочих на стапеле десантных судов, в бригадах десантных катеров, швартовых партиях и так далее. Двое счастливчиков – петти-офицеры Смит и Уоррен – попали в островной бассейн обучать экипажи подводных лодок обращаться с дыхательным аппаратом Дэвиса.

Как только началось вторжение, начали поступать частые и настоятельные требования о том, что неплохо бы ныряльщикам заняться очисткой винтов десантных судов и прочими подобными действиями. В связи с необходимостью этих работ была сформирована мобильная группа ныряльщиков в составе Смита, Уоррена и Кирби, вместе со старшим петти-офицером Джинджером Уорром, аппаратом Дэвиса и рулевым с Мальты. Транспортными средствами, обеспечившими мобильность группы, были довольно устаревшая машина «Hillman Minx», приобретенная несколько сомнительным способом, и мощный мотоцикл. Большинство погружений проводилось в полуголом виде, в ужасных условиях, среди текущих из трюмов нефти и грязи, и часто выяснялось, что предмет, намотавшийся на винт танко-десантного корабля, который называли «коротким бросательным концом», был на самом деле 4,5-дюймовым стальным тросом.

Пока из ночи в ночь выполнялись эти тяжелые обязанности, Кирби и Уоррен разработали план, который сулил им возвращение к их непосредственной работе – передвижению на чариотах. Они высказали предположение, что можно добиться положительного результата, используя человекоуправляемые торпеды в качестве подводных минных заградителей. После уточнения деталей со специалистами выяснилось, что чариот с одним седоком может спокойно взять четыре мины. В качестве первого объекта атаки рассматривался Коринфский канал. Казалось вполне возможным и довольно необременительным доставить и установить там восемь мин и затем отойти на заранее условленное место встречи. Начались полуофициальные приготовления, включавшие в себя тренировку к этим походам, что имело первостепенную важность. План был представлен командиру 10-й флотилии подводных лодок и отправлен в метрополию для окончательного утверждения. Но по-видимому, его посчитали слишком амбициозным, и больше о нем никто ничего не слышал.

К концу июня прибыло еще шесть экипажей. Старожилам Мальты это казалось совершенной нелепостью, так как они сами давно уже были без работы. Очевидно, прибывшие услышали невероятные истории о громком успехе группы «Тэд» и поспешили поучаствовать в действиях. Кто-то определенно был не в ладах с рассудком.

В конце концов была запланирована крупная операция, которая должна была состояться в конце августа и целью которой была атака на итальянские линкоры в Таранто. Намеченные для нее подводные лодки Королевского флота «Анриваллет» и «Алтор» были способны нести на себе по одному чариоту, и экипажи были отобраны после полномасштабной генеральной репетиции атаки в Гранд-Харборе (Валетта), в которой условными жертвами выступали собственные линейные корабли и о которой Родни предоставил столь хороший и подробный отчет. Окончательный выбор пал на Джока Брюстера и Джока Брауна, которые в свое время почти добрались до «Тирпица», а также сублейтенанта резерва Королевского флота X. Хардгривса и стюарда Брауна[48]. Перед отъездом их снабдили полной программой отступления, обеспечили всем необходимым для того, чтобы пересечь Албанию, и для того, чтобы добраться до этой страны. Когда пришло время отплытия, все были в приподнятом настроении.

«На меня в этом рискованном предприятии наибольшее впечатление произвели энтузиазм и увлеченность экипажей обеих субмарин и четверых водителей чариотов, – записал командир 10-й флотилии подводных лодок, – особенно учитывая, что в этом же районе недавно без вести пропала подводная лодка «Тревелер».

Но за два дня до предполагаемой атаки операция была отменена главнокомандующим Средиземноморским флотом, и подводные лодки вернулись на Мальту. Естественно, все были глубоко разочарованы. Но причина такого решения стала ясна позже, когда одна из предполагаемых целей прибыла на Мальту, чтобы капитулировать.

Вскоре после этого Брюстер посетил Таранто, чтобы прояснить некоторые детали разговора между коммандером Слейденом и капитаном Эрнесто Форцей, командиром итальянской флотилии человекоуправляемых торпед – «Децима флотилиа МАС» в Специи. Форца оказался тем самым офицером в штатском, который в Палермо помогал допрашивать Гринленда и компанию. Он сообщил Слейдену, что вдобавок к повреждениям, причиненным чариотами при той атаке, жертва Доу торговое судно «Виминале» позже было торпедировано при буксировке из гавани. До этой атаки итальянцы понятия не имели, что мы используем человекоуправляемые торпеды и что мы приступили к этому после трех лет войны. Были также уточнены некоторые детали в устройстве итальянских человекоуправляемых торпед, над которыми стоило подумать. Основная их база располагалась в Специи, в Северной Италии, и их флотилия представляла собой самостоятельную, автономную часть всего флота. В ее распоряжении постоянно имелись три подводные лодки, она была оборудована самыми современными приспособлениями и оснащена всем необходимым. Машины управлялись вручную офицером-механиком и рядовым ныряльщиком. Каждый офицер выбирал себе напарника и работал только с ним. Перед операцией на базе в Специи воспроизводились положение целей и предполагаемые отвлекающие действия. Намечалась атака на Скапа-Флоу, и шла ее детальная проработка, но тут наступило перемирие.

Десять – двенадцать градусов по стоградусной шкале (это примерно пятьсот по Фаренгейту) – вот минимальная температура воды, при которой они могли действовать, а наибольшая глубина погружения составляла восемьдесят футов. По каждой из этих позиций британские экипажи имели право оценивать себя выше.

В Альхесирасе, в Испании, прямо напротив Гибралтарской бухты, итальянцы оборудовали базовое судно – обычный торговый корабль, якобы застрявший там из-за отсутствия запасных частей. На нем был оборудован потайной отсек-цех, а также отверстие для выпуска человекоуправляемых торпед, сделанное ниже ватерлинии. Однако сети вокруг Гибралтара оказались им не по силам, и они немногого достигли в этом новаторском предприятии.

Именно про это судно командующий 10-й флотилией подводных лодок сообщал в своем секретном донесении: «Жаль, что эта информация не была получена ранее, потому что уничтожение этого судна британскими чариотами, действующими из Гибралтара, было бы операцией очень интересной, к тому же испанцы едва ли смогли бы против нее что-либо возразить».

После капитуляции итальянского флота было решено, что основную деятельность чариотов следует развернуть на Дальнем Востоке, и весь персонал отправился назад в Шотландию, куда они и прибывали поодиночке или парами в течение всего декабря 1943 г. Они были в целом рады возвращению. То, что начиналось как рискованное мероприятие, превратилось сначала в волнующую и в то же время полную гордости наступательную деятельность и закончилось, похоже, несколькими месяцами полного бездействия и разочарования. Несомненно, многие уже сомневались в том, может ли с их помощью быть сделано хоть что-то выдающееся.

Часть третья

НОРВЕГИЯ

Глава 14

БЕРЕГОВЫЕ БАЗЫ

Было 20 августа 1942 г., когда Джон Лоример, один из курсантов первого тренировочного класса Х-лодок, явился в гостиницу «Киле» при водолечебнице в Бате. Там он встретил коммандера Королевского флота Дэвида Ингрэма[49], бывшего командира подводной лодки, который был призван сформировать береговую базу в Шотландии, где всерьез могло проводиться обучение экипажей карликовых подводных лодок. Именно Ингрэм начал настаивать на безотлагательности формирования флотилии, чтобы она могла наконец полностью встать на ноги, а также на том, чтобы экипажи их были достаточно хорошо обучены для того, чтобы выполнять возложенную на них работу.

Водолечебница в Бате представляла собой длинное трехэтажное здание, чья строгая прямолинейность нарушалась лишь входным портиком. Построено оно было из местного шероховатого серого камня, по-видимому перед Первой мировой войной. В его подвалах располагалось внушительное собрание разных ванн, но безотносительно к его лечебным и жилым достоинствам из всех домов, где базировалась флотилия, это здание с первых дней стало для ее членов самым главным.

Здание располагалось высоко на склоне холма, а внизу лежала маленькая рыбацкая деревня Порт-Баннатайн. Из окон можно было видеть якорную стоянку, составляющую часть базы. Две дороги шли от пирса до ворот, ведущих во двор водолечебницы. Одна дорога шла прямо, другая – мимо гостиницы «Ройял». Последняя показалась предпочтительнее, поскольку там было славное пиво, а Питер, владелец гостиницы, скоро стал другом всей флотилии. Возможно, конечно, что более пристальное рассмотрение со стороны показало бы Лоримеру, что дорога мимо гостиницы более крутая и это может затруднить передвижение многих пар ног после утомительного дня, проведенного на море.

В последний день этого месяца его величества корабль «Алекто» встретился с лодкой «Х-3» на конечной станции железной дороги в Фаслене. Маленькая подлодка была спущена на воду с помощью огромного крана и продолжила путь своим ходом по руслу Клайда под эскортом «Алекто», минуя Порт-Баннатайн, чтобы войти в залив Лох-Стривен.

Этот залив был зарезервирован как место тренировок подводников и был закрыт для всех, кроме обитателей водолечебницы. Изгибающийся вход скрывал внутреннюю часть залива от наблюдения, а сразу за ним открывалось узкое водное пространство, похожее на фьорд. Крутые каменные стены, едва прикрытые редкой растительностью, бросали густую тень на воду даже в дневные часы, принося ощущение мрачной таинственности.

Но в верхнем углу залива можно было увидеть сочное зеленое пятно низины, тянущейся вдоль длинной, вытянутой долины, которая, в свою очередь, переходила в склоны окружающих холмов.

Охотничий домик «Ардтрейг-Хаус», располагавшийся в голове залива, реквизированный для создания передовой базы флотилии, был как раз на траверзе «Алекто», когда корабль в этот долгий вечер бросил наконец якорь. Через несколько дней на смену прибыл «Пресент Хелп», и «Алекто», после разгрузки в «Ардтрейг», должен был вернуться к другим обязанностям. Водолечебница уже в течение четырех дней была облечена полномочиями его величества корабля «Варбел-1», а охотничий домик автоматически стали называть «Варбел-2». Вскоре его комнаты наполнились членами экипажей. Из Госпорта прибыли второй и третий классы, среди которых было немало интересных личностей, в том числе рыжий коротышка Питер Филип, лейтенант запаса из Южноафриканских ВМС. Перед войной тысячи южноафриканцев, слушающие радио, знали его как «дядю Питера» из детских радиопередач. И конечно, именно под этим именем он стал известен и среди всех своих сослуживцев.

В течение всего октября Вилли Мик пропадал в «Виккерс-Армстронге», на Барроуин-Форнесс, договариваясь о последующих этапах конструирования шести боевых машин, строившихся там. Без его руководящей роли члены маленькой группы чувствовали себя довольно одинокими, даже несмотря на то, что его место в команде «Х-3» было замещено его бывшим первым лейтенантом Доном Кэмероном. Джон Лоример был назначен к Кэме-рону номером первым (первым лейтенантом).

Тренировки проходили довольно гладко, если не считать некоторых волнующих моментов, державших людей в напряжении. Кэмерон и Лоример проводили занятия на лодке до обеда и после обеда, через день. Наиболее серьезное происшествие за эти первые недели случилось в начале ноября. Лоример работал в послеобеденное время с младшими лейтенантами Гаем и Лэйтсом, когда вдруг воздухозаборная шахта (забор воздуха был устроен по тому же принципу, как впоследствии снорт, или шноркель) осталась открытой при погружении и кто-то упустил на дно отсека единственную задвижку, без которой невозможно было продуть балластные цистерны. Вода полилась в центральный пост, и судно начало погружаться кормой вниз под углом 85°. Двигатель и аккумуляторная батарея были моментально затоплены, причем последняя стала выделять густые пары хлора, которые вскоре заполнили всю лодку. Через четыре минуты судно было на дне, на глубине более ста футов. Бедствие наблюдалось с «Пресент Хелп», который подал аварийный сигнал «Tripper» (местный вариант печально известного ныне «Subsmash»), означающий аварию на субмарине. На борту дрифтера были быстро включены гидрофоны, но никаких сигналов слышно не было.

Лоримеру не понадобилось и нескольких секунд, чтобы понять, что нужно немедленно откачивать воду. На глубине 110 футов им бы потребовалось приличное время, чтобы дождаться, пока судно заполнится целиком и давление уравняется настолько, чтобы можно было открыть люк. В этой сложной ситуации, беспрецедентной в короткой летописи флотилии, Лоример держался сам и держал в руках своих стажеров. По каким-то причинам у Лэйтса возникли затруднения с обоими комплектами своих дыхательных приборов, хотя он их и проверял, и, когда после неприятных сорока минут ожидания Гай начал открывать люк, чтобы пройти через него, Лэйтс как раз заменял один прибор другим. Он ни в коем случае не выжил бы, если бы не Лоример, буквально выпихнувший его из люка своим задом, отправив его на поверхность вообще без дыхательного прибора. Потом Лоример протиснулся сквозь узкое отверстие люка, взвалив его на свои плечи.

К этому времени подействовал аварийный сигнал. С новостями о спасении экипажа «Х-3» немного запоздали, но незадолго до этого уже прибыло спасательное судно «Тедвардс» с командой водолазов-подводников глубокого погружения. К одиннадцати часам вечера в тот же день «Х-3» была поднята на поверхность.

Поскольку спасенное судно было отправлено по железной дороге в Портсмут для восстановления, его экипаж направился в Барроу принимать вторую снаряженную лодку – «Х-6». Тем временем в Лох-Стривен прибыла другая учебная лодка, «Х-4», под командованием лейтенанта Королевского флота Годфри Плэйса[50], награжденного крестом «За выдающиеся заслуги»; вскоре она прошла испытания на продолжительность плавания в водах Инчмарнока, севернее острова Арран. Вечером первого же дня испытаний на Клайде эта «негодяйка» взорвалась, и помощник командира «Х-4», сублейтенант резерва Королевского флота Морган Томас был выброшен взрывной волной из рубки и утонул. Та же волна, которая вызвала эту трагедию, затопила спасательный отсек, вследствие чего судно встало почти вертикально, возвышаясь над водой; в носовой части оставался Плэйс, в кормовой – механик Уитли, а между ними – спасательный отсек «W & D». Они не могли общаться друг с другом, так что Уитли не имел представления о том, что произошло, в то время как Плэйс сумел подать сигнал бедствия, вызвав «Пресент Хелп» из соседнего Лох-Ранза.

Спустя два часа судно было обнаружено и взято на буксир за погруженную корму в стоячем положении. Ворот дрифтера медленно выбирал трос, и лодка постепенно возвращалась в более нормальное состояние. Когда открытая горловина люка оказалась на поверхности, из отсека откачали воду, и тогда Плэйс и Уитли смогли выбраться. Будучи в течение нескольких часов в заключении, они имели очень скудную информацию относительно того, что же все-таки приключилось. Уитли, к примеру, даже не мог определить глубину погружения лодки. В начале происшествия он понял только то, что они погружаются на дно.

В результате этой трагедии в конструкцию лодки были внесены два технических усовершенствования. К воздухозаборной трубе были прикреплены горизонтальный брус и изогнутая скоба, чтобы гарантировать безопасность стоящего на палубе в условиях штормовой погоды; было также разработано устройство для изоляции люка от центрального поста. Брус и скоба получили полуофициальное название «перила Хезлета», по имени инструктора флотилии лейтенанта А.Р. Хезлета по кличке Baedy (Лысый)[51]. Этот офицер уже успел сделать себе имя, будучи командиром подводной лодки, и играл выдающуюся роль в развитии флотилии во время ее первых шагов, обучая офицеров и матросов работе с различным оборудованием.

Но в целом существование флотилии ни в коем случае не было сплошной чередой неудачных затоплений и погружений. В основном шел нормальный процесс подготовки. От этапа к этапу приобретались навыки и повышалась техническая эффективность. Недостаточно было приучить себя к некомфортным условиям и работе в обстановке риска. Было еще множество технических знаний, которые следовало усвоить подводникам. Некоторые из них можно было объяснить с помощью мела и классной доски, но были также и практические занятия. Офицер-стажер должен был научиться маневрировать рулем управления, рулем глубины, управлять насосами и подачей воздуха одновременно; обращаться с перископом (диаметр надводной части которого был не больше диаметра авторучки), заряжать батареи, запускать мотор и электродвигатель, проверять электрические схемы и исправлять их неполадки, драить и чистить. В общем, жизнь была весьма наполненная.

Особенно сложной в эксплуатации среди оборудования, которым оснащалась лодка, была втяжная труба. Это устройство использовалось не только для работы двигателя под водой на перископной глубине погружения. Поскольку главный люк находился всего в футе или около того от поверхности воды, его нельзя было оставлять открытым из-за того, что вода слишком близко подступала к нему, поэтому забор воздуха с помощью специального устройства был необходим даже тогда, когда лодка находилась в полностью всплывшем положении, чтобы обеспечить свежий воздух внутри лодки.

Если для поддержки классов, только начинающих тренировку, и нужно было какое-то ободрение, то оно пришлось как раз на рубеж, разделяющий два года. 31 декабря 1942 г. в Фаслене была спущена на воду «Х-5», 11 января прибыла «Х-6», а вскоре последовали и остальные четыре лодки. Из-под пера командующего подводным флотом уже выходили предварительные планы, и предстоящие тренировки были направлены на подготовку атаки против тяжелых кораблей немецкого флота уже в начале года, пока темное время суток было еще достаточно длинным.

Лодки класса «Х-5» – «Х-10» значительно отличались по конструкции от первых «Х-3» и «Х-4». Обладая теми же размерами, они имели полностью измененную внутреннюю планировку. Аккумуляторный отсек располагался в носовой части. Далее следовали «W & D», центральный пост и машинный отсек. Такая лодка, у которой центральный пост находился в середине корабля, была больше похожа на привычную подводную лодку, хотя и очень маленькую.

Она имела гораздо меньшую вместительность, чем, к примеру, самые маленькие бомбоубежища. В какой-то мере обитаемое пространство Х-лодки очень напоминало чулан под лестницей. Невысокий человек мог стоять в полный рост только под куполом перископа, но в других местах внутри лодки высоты едва хватало, чтобы сидеть. Переход из одного отсека в другой можно было осуществить, только сложившись вдвое, и нигде нельзя было протянуть руку, чтобы при этом не наткнуться на корпус или часть оборудования. Диаметры малых люков были менее двух футов и представляли определенные трудности для каждого, на ком было большое количество шерстяной и резиновой одежды. Когда три, а позже четыре члена команды находились на боевых постах, шкипер, сидевший на центральном посту, мог дотянуться до каждого, не передвигаясь на ногах и вообще чрезмерно не напрягаясь. Наиболее тяжелые условия были в корме, в машинном отделении. Работавший с двигателем или электромотором должен был лежать пластом на топливном баке шириной в один фут, и при этом его плечи и голова находились всего в двух-трех дюймах от поверхности прочного корпуса. Чтобы работать с воздушным компрессором, нужно было просунуть руку сквозь шестидюймовый промежуток между докрасна раскаленной выхлопной трубой и маховиком, вращающимся со скоростью примерно две тысячи оборотов в минуту.

И все же эти условия не были совсем уж невыносимыми. Скорее это был особый тип быта со многими сопутствующими неудобствами. И с помощью трехконфорочной электроплитки, двойного бойлера и электрочайника можно было приготовить вполне сносную еду. Даже после пятидневного испытания на продолжительность плавания при плохой погоде некоторые чувствовали удивительный подъем сил, а в одном случае экипаж «Х-6» пошел самостоятельно на продление этого срока, до последней минуты лежа на животах в аккумуляторном отсеке.

Но, несмотря на исключительность этого случая, они не получили всей порции того восхищения и одобрения, которое, безусловно, заслужили. Дело в том, что во время их отсутствия прибыл конкурент, затмивший их триумф, конкурент в виде переоборудованного торгового судна компании «Клан Лайн», его величества корабль «Бонавенчур», который должен был стать базовым судном для Х-лодок. Им командовал кэптен Королевского флота В.Э. Бэнкс[52].

Глава 15

БАЗОВОЕ СУДНО НОМЕР ДВА

Его величества корабль «Бонавенчур» отнюдь не отличался красотой. Его единственная, вертикально стоящая труба с черной верхушкой располагалась точно посередине между носом и кормой. К носу от этой толстой широкой колонны прямо над носовыми трюмами возвышались четыре яруса надстроек. Позади трубы и шлюпочной палубы располагались другие отсеки, между которыми, так же как и на носу, размещались мощные подъемные стрелы. Приподнятые бак и ют по высоте достигали средней надстройки.

Его командир, Вилли Бэнкс, подобно Слейдену, Феллу, Ингрэму и Хезлету, прежде был командиром-подводником. Великолепный собеседник, обладавший добрым чувством юмора, он соединял в себе умение Слейдена добиваться поставленной цели, свойственное Феллу понимание людей и чрезвычайное трудолюбие Ингрэма. Он разделял их интерес и любовь ко всему, что относилось к подводному флоту. Но он имел также достаточно развитое творческое воображение, чтобы одобрять, планировать и управлять повседневными действиями флотилии. Под руководством Вилли Бэнкса карликовые субмарины удивили весь флот, став значительной силой в проведении военных действий.

С появлением «Б. В.», как вскоре стали называть новое базовое судно, во флотилии возникли некоторые разногласия. По общему решению Х-лодки располагались на якорной стоянке рядом с ним и, бывало, поднимались даже на борт с помощью 50-тонного крана «Джумбо», но никаких новых элементов в программу тренировок внесено не было. Причиной этого были неохотные действия тех членов команды, которые считали, что времени до начала светлых ночей остается явно недостаточно, чтобы полностью подготовить команды и лодки. И к тому же не была решена такая жизненно важная проблема, как доставка лодки в район досягаемости предполагаемой цели. Были испробованы различные способы буксировки, пока не было установлено, что единственным приемлемым «буксировщиком» может стать большая подводная лодка. В связи с этим флаг-офицер подводного флота вынужден был сообщить заместителю начальника морского штаба, что действия придется отложить до осени.

В марте «Бонавенчур» перешел в Лох-Кернбоун. С ним прибыло первое подразделение действующих лодок: «Х-5», «Х-6» и «Х-7». В течение всего следующего месяца они усердно работали. Рабочая программа включала упражнения для недавно сформированных походных команд. Их создали специально для переходов, а боевая команда должна была совершать путешествие на борту буксирующей подводной лодки и, лишь подойдя на расстояние досягаемости корабля-цели, занять свои места – офицер и двое рядовых должны были переправиться туда на резиновой лодке.

В апреле флотилия Х-лодок и чариотов сменила свое название: вместо экспериментальной она стала 12-й флотилией подводных лодок, и кэптен Бэнкс был назначен командовать этой новой единицей из Порт-Баннатайн. Он оставил «Бонавенчур» на кэптена Королевского флота П.К. Робертса[53], кавалера ордена «За выдающиеся заслуги», также бывшего командира-подводника. Приблизительно в это время «Х-5», «Х-6» и «Х-7» вернулись в Варбел, а их место в Кернбоуне заняли «Х-8», «Х-9» и «Х-10». Большая часть тренировок в Лох-Стривене состояла из обучения новых классов, хотя действующие экипажи также повышали уровень и накапливали опыт в деле преодоления заградительных сетей. Это предусматривало выход одного их членов команды, одетого в автономный скафандр, через спасательный отсек, проведение лодки сквозь прорезанную сеть и, наконец, возвращение внутрь лодки. Все шло своим чередом, пока в конце мая 1943 г. сублейтенант резерва Королевского флота Дэвид Лок не пропал после проводки «Х-7» через противолодочную сеть.

Место Лока, как первого лейтенанта, занял сублейтенант Королевского флота Билл Уиттем, и в это время было принято решение внести некоторые изменения в действия Х-лодок. Было решено включать в тренировки экипажей Х-лодок также людей из экипажей чариотов. Действующие команды должны были пополниться четвертым человеком – бывшим «чариотером», несущим обязанности специально обученного водолаза-ныряльщика.

В течение нескольких минут на центральном посту Х-лодки во время проведения одного из наиболее интересных упражнений в Стривене или в Кернбоуне можно было наблюдать примерно следующее. Командир стоит и смотрит в перископ, согнувшись и сжавшись в тесном пространстве между койкой, насосом, сиденьем рулевого и штурманским столом. Первый лейтенант помещается ближе к корме, лицом к правому борту, и управляет двигателем, электромотором, рулем управления, горизонтальным рулем, балластной системой и другими бортовыми устройствами. Инженер-механик находится на правой стороне от центрального поста, несколько впереди шахты перископа, и занимается в основном штурвалом и репетиром гирокомпаса. Водолаз отмечает курс и наносит его на карту. Все тихо, только негромко мурлычет электродвигатель. Хотя люки задраены, лодка пока на поверхности, а командир только готовится к предстоящему погружению.

Слышится щелчок, и, наклонившись на нос, лодка погружается. Перископ скользит в шахту и командир может немного распрямить спину.

– Вниз, вниз, вниз. Тридцать футов, восемьсот пятьдесят оборотов. Курс 350 градусов. Сообщите, когда отрегулируете балласт, номер первый.

Соответственно, инженер-механик открывает клапан балластной системы, слышен свист воздуха, уходящего из цистерны. За несколько секунд она заполняется водой, и лодка медленно идет вниз. Первый лейтенант манипулирует регулятором насоса и рулем глубины. Ему потребуется две-три минуты для подкачивания воды в забортные цистерны в корме и в носу, прежде чем он почувствует, что носовая часть лодки мягко и послушно реагирует на перемещение руля глубины, и небольшой сигнальный пузырек в креномере, находящемся рядом с глубиномером, обретет неподвижность, показывая, что лодка находится под водой в строго горизонтальном положении.

– Лодка выровнена для хода на глубине, – сообщает он.

– Очень хорошо. Двести пятьдесят оборотов. Глубина перископная.

Как только стрелка глубиномера устанавливается на девяти футах, командир нажимает кнопку подъемника перископа, и узкая труба медленно выдвигается. Она останавливает свое движение только тогда, когда от нее над палубным покрытием остается только фут, или восемнадцать дюймов, и командиру приходится встать на колени, чтобы смотреть в окуляр. Скорость подводной лодки относительно воды не превышает одного узла.

– Фиксирую место… Сейчас! Точка 1 обозначена как Грин 124. Точка 2 – Грин 9.

– Нос на 351 градус, – сообщает механик.

– Дайте мне курс на позицию АА, Джордж. Мы меняем его точно в 14.07, это пять минут от времени фиксирования.

Короткая пауза, во время которой водолаз и штурман решают проблемы со скоростью, направлением и поправками на приливно-отливные течения, потом:

– Новый курс 315 градусов, сэр.

Через несколько минут – вновь за перископ.

– Есть катер прямо по курсу, дистанция примерно полтора кабельтова. Он идет прямо на нас. Наполняйте «Q». Тридцать футов.

Но еще до того, как подходит катер, слышен шум винта.

– На перископную глубину, пожалуйста! – кричит командир.

– Проклятье! Еще два катера. Из-за них придется уйти на такую глубину, где наши возможности ограничены. И там мало воды. Какая глубина моря в эту сторону от позиции АА?

– Три с половиной фатома, сэр.

– Двадцать один фут. Тяжело придется. Спускайся на восемнадцать, номер первый.

Через несколько минут становится слышным приближение двух катеров, пока они не оказываются прямо над лодкой. Работа их двигателей в унисон вызывает резкое дрожание лодки. Это сопровождается ощутимыми толчками, сначала одним, затем другим. В целом это столкновение, тряска, удары, скрежет длятся не более пары минут, до того, как командир наводит порядок и уводит лодку на более удобную глубину в девять футов.

– Ты можешь записать это в бортовой журнал как «прыжки по дну», Джордж. А теперь поищем другое место… Сейчас! Пирс Колинтрейв, Грин 165, церковь или, может быть, это отдельный дом… Грин 90.

– Нос на 315 градусов.

– Хорошо. Пожалуй, мне надо взять новый курс, и мы за несколько минут сможем выйти на северо-западный угол района Ф. Двадцать футов.

И так далее. Они достигают района цели без особо серьезных неудач. Учебную атаку проводят на находящиеся там линкор, авианосец или базовое судно. Тщательного прослушивания обычно не бывает, и их подход и маневры при отходе остаются незамеченными. А по возвращении рассматриваются различные приемы, которые можно будет использовать.

– Давайте представим, что обратный ход ограничен до четырехсот, номер первый. Я буду пользоваться перископом не чаще, чем один раз в полчаса. Отключите передний репитер гирокомпаса, Джонс, и мы пойдем на аварийном индикаторе направления. Если все пройдет успешно, пойдем на электродвигателе на восьми футах и будем надеяться, что такое количество воды не снизит индукцию. Хорошо?

Двумя небольшими бедами, произошедшими за это время, были уход из флотилии Джорджа Вашингтона и Вилли Мика. Что касается первого, то с самого начала предполагалось использовать его подводный опыт, сохранившийся еще со времен Первой мировой, для непосредственной работы на Х-лодках, а не для их технического обслуживания. Но его возраст не давал такой возможности и не оставлял шансов воспользоваться его неоценимыми навыками. В конце концов он вынужден был признать, что раз начальство сказало «нет», нужно переходить на более соответствующую возрасту должность. Мик же нашел возможность перевестись обратно на «большую» субмарину, чувствуя, что дальше не может обходиться без настоящих боевых действий.

Поскольку время шло и приближался сентябрь, Кернбоун стал переполняться. В конце августа к «Бонавенчуру» и шести Х-лодкам присоединились «Титания» и шесть субмарин-буксировщиков. «Большие» и «маленькие» лодки разделили на пары, чтобы провести последние тренировки перед началом боевых действий. Командиром «Трешера» был Балди Хезлет. Он некоторое время тому назад покинул Лох-Стривен, а теперь возобновил работу на флотилии.

Незадолго до 11 сентября, намеченного дня отправления в норвежские воды, лодки были подняты на борт для подгонки бортовых грузов. Во время этой процедуры вспыхнул небольшой пожар, вызванный искрой сварочного аппарата. Это послужило поводом для большой паники, так как все шесть пар зарядов находились в это время на палубе. Но двое офицеров, бывшие поблизости, успели подсоединить шланги и проделали всю необходимую в таких случаях работу. Вскоре огня уже не было – только очень много воды. Все были весьма удручены, когда им объяснили, что никакой опасности, собственно, не было. Аматол, содержащийся в зарядах, от нагрева только плавится и испаряется, а для того, чтобы заставить его взорваться, необходима детонация.

В течение нескольких последующих дней командный офицерский состав проходил обязательный инструктаж у коммандера Дж. П.С. Дэвиса[54], флаг-офицера штаба подводных лодок. Преимущество этого экзамена состояло в том, что он был основан на результатах огромного объема работ.

За три дня до «сигнала к началу» прибыл сэр Клод Барри. Проверка, которую он проводил, была, конечно, требовательной, но никоим образом не излишне придирчивой по отношению к членам команд.

Из отчета, который он представил после этого посещения, лучше всего положение дел показывает следующая цитата. Об экипажах лодок он писал, что они «…похожи на мальчиков в последний день семестра, и дух их очень высок. Их уверенность основана не на юном безрассудстве, но на твердой убежденности, сформировавшейся в течение многомесячных тренировок, в том, что на этих субмаринах они способны выполнить все, что от них потребуется, преодолеть любые трудности и опасности, как и положено людям, главное стремление которых – победа. Именно с таким настроем они выходят в ночное море на крошечном суденышке, чтобы преодолеть тысячи миль опасностей прежде, чем достичь цели, которая, как им хорошо известно, защищена всеми возможными средствами, могущими уничтожить их еще до того, как они смогут завершить атаку. Да и «Тирпиц» стоит под самыми утесами в конце узкого фьорда в шестидесяти милях от открытого моря».

Глава 16

УСПЕХ НА СЕВЕРЕ

Первой в путь отправилась «Х-6» на буксире подводной лодки «Тракьюлент»[55]. Буксировка проводилась под охраной, а последние приказы уходящим экипажам перед началом операции отдал провожавший их адмирал Барри. Это был напряженный момент. Время испытаний началось. Восемнадцать месяцев тренировок и доводки судов, потеря нескольких людей, недели планирования и годы предварительных разработок – все это воплотилось в виде шести маленьких стальных цилиндров, которые теперь намеревались противостоять недружелюбному Северному морю и ярости сильного и осторожного врага. Окупятся ли затраты? Удастся ли повредить или потопить кого-нибудь из трех кораблей: 40 000-тонный «Тирпиц», 26 000-тонный «Шарнхорст» или 12 000-тонный «Лютцов»? Шансы на успех казались небольшими.

Так начались восемь дней и ночей буксировки. Для походных экипажей во время перехода это были дни и ночи непрекращающейся тяжелой работы и постоянной бдительности. Два человека из трех должны были нести вахту в течение большей части суток. Кто-то не должен был спускать глаз с глубиномера и поплавка кренометра все то время, пока Х-лодки находились в подводном положении. Нужно было быть постоянно готовыми для приема сигнала тревоги с ведущей подводной лодки. Техническое обслуживание продолжалось час за часом, но объем работ все возрастал. Воздушные баллоны и аккумуляторные батареи нужно было постоянно проверять и перезаряжать, проверять также изоляцию во всех электрических цепях и делать еще тысячу и одно мелкое дело плюс к тому готовка и уборка. Никто и никогда не сомневался, что самая каторжная работа во всей 12-й флотилии выпала на долю походных экипажей Х-лодок.

В первую ночь «Х-6» чуть не столкнулась с нашим собственным траулером, но, кроме этого инцидента, переход в течение первых четырех дней был на удивление спокойным. Погода была благоприятной, и шесть экипажей шли с хорошей скоростью. Три или четыре раза в сутки лодки всплывали на поверхность, чтобы провести пятнадцатиминутную вентиляцию, а остальные двадцать три часа продвигались на глубине примерно сорок футов. Боевые экипажи находились в это время на борту «больших» подводных лодок и наслаждались гораздо более свежим воздухом, порции которого хватало на всю ночь.

Пока проистекало это относительное затишье, делом были заняты Королевские ВВС. «Спитфайры», базировавшиеся на территории России, произвели аэрофотосъемку бассейна Альтен-фьорда, снимки были доставлены в Англию «Каталиной», поспев вовремя для разработки последних инструкций, которые были переданы по радио нашим шести субмаринам на пятый день их перехода. Эти инструкции предписывали «Х-5», «Х-6» и «Х-7» атаковать «Тирпиц», «Х-8» – атаковать «Лютцов», а «Х-9» и «Х-10» – «Шарнхорст». Когда эти инструкции были расшифрованы, немало часов было потрачено на изучение карт и планов гавани.

Теперь резко усилился темп деятельности. Поступали последние боевые распоряжения, возникли и первые препятствия, которые нужно было преодолевать. Примерно в 4.00 носовая часть идущей под водой «Х-8» резко накренилась вниз, что указывало, по-видимому, на полное отделение буксира. За несколько секунд продули главную балластную цистерну. Под успокаивающий свист выходящего воздуха указатель глубиномера, подрагивая, перестал расти, а затем нерешительно пополз к более мелким цифрам. С момента заныривания не прошло и пяти минут, как лодка уже всплыла на поверхность, и лейтенант Джек Смарт[56] вскарабкался на кожух. Но вблизи не было никаких признаков ведущей лодки «Синимф». Это было непонятно – видимость была хорошей, пять миль, а лодки никак не могли находиться одна от другой на расстоянии более чем одна миля. Смарт философски решил идти дальше в одиночку со скоростью три узла и не терять надежды. При необходимости он мог попытаться добраться до Альтен-фьорда самостоятельно и провести атаку со своей походной командой.

На борту «Синимф» факт обрыва буксирного троса был обнаружен примерно спустя два часа, когда она должна была всплыть на поверхность, чтобы проветрить помещения, и, поскольку предыдущее всплытие было шесть часов назад, расстояние между «базой» и «довеском» могло составлять порядка тридцати пяти длинных, пустынных и серых морских миль. У всех вытянулись лица, когда командир «Синимф», лейтенант Королевского флота Дж. П. Окли, кавалер креста «За выдающиеся заслуги», развернул подлодку на 180° и, увеличив скорость, направился по маршруту, пройденному за последние часы. На посты встали дополнительные наблюдатели, каждый матрос был настроен очень решительно, но до полудня они так и не нашли карликовую лодку, а запись в вахтенном журнале при этом зловеще гласила: «Волнение сильное до очень сильного».

Об этом же времени вахтенный журнал «Стабборн»[57] повествует следующее:

«12.13. Видим что-то похожее на подводную лодку. «Стабборн» погружается.

13.23. Всплыли на поверхность.

15.50. Буксир оборвался. «Х-7» всплыла на поверхность и получила вспомогательный буксир.

17.00. Продолжаем переход.

17.18. Сблизились и взяли на буксир лодку «Х-8». Продолжаем совместные поиски «Синимф».

19.00. Стемнело. Снова взяли курс на Альтен-фьорд.

19.54. Дали сообщение адмиралу о ситуации с «Синимф».

23.59. Потеряли контакт с «Х-8».

Итак, Джек Смарт вновь оказался предоставленным самому себе. На этот раз, как выяснилось позже, из-за шума моря и ветра заданный ему курс был понят неправильно, и «Х-8» пошла курсом 146 вместо 046. Поэтому, когда рассвело, со «Стабборн» не увидели никаких признаков «Х-8», так же как и с «Х-8» – никаких признаков «Стабборн». Но если «Стабборн» не сумела найти «Х-8» утром 16-го, то ей удалось другое доброе дело – в 3.15 утра она заметила и опознала «Синимф», передав ей самую последнюю информацию о вероятном положении пропавшей карликовой лодки. Но понадобились еще поиски в течение почти четырнадцати часов, прежде чем «Синимф» и «Х-8» вновь установили контакт, что произошло в 5.00 вечера. Джек Смарт был один в течение тридцати семи нелегких часов, будучи все это время на ногах. К восьми часам вечера Х-лодка снова была на буксире, поскольку погода стала вновь благоприятной. Спустя 36 часов после начала их приключения Смарта и его людей сменил боевой экипаж и движение на буксире продолжилось.

В 9.00 утра 16 сентября с подводной лодки «Сюртис» (командир – лейтенант Королевского флота М.С. Джапп, кавалер креста «За выдающиеся заслуги») сбросили условный знак для подводной сигнализации – три ручные гранаты типа SUE, чтобы вызвать на поверхность своего спутника – «Х-9». Но никакой реакции не последовало. В 9.20 выбрали буксирный трос и обнаружили, что он лопнул. «Сюртис» стала действовать по той же методике, что и «Синимф» накануне, то есть повернула на обратный курс и провела тщательный поиск. Но ни она, ни другие субмарины никогда уже не видели «Х-9». Лодка и походный экипаж должны были считаться пропавшими без вести. До конца войны надежда еще сохранялась. Флаг-офицер субмарин писал в своем донесении: «Можно только надеяться, что командир походного экипажа (сублейтенант резерва Королевского флота Э. Керон) направился к норвежскому побережью, затопил свою лодку и добрался со своим экипажем до берега». Но этого не произошло. К утратам среди персонала флотилии карликовых подводных лодок в период обучения прибавилось еще три человека, потерянных во время операции. Несомненно, что шаткое продольное равновесие, рассчитанное на противодействие всплытию под действием буксировки, было внезапно нарушено добавочным весом тяжелого буксирного троса, что вызвало провал лодки ниже допустимой глубины погружения прежде, чем можно было помочь этому каким-либо способом. Пластины корпуса разошлись, и сокрушительный напор воды довершил остальное.

На следующий день лейтенант австралийского Королевского флота Джек Марсден (первый лейтенант «Х-8») сообщил, что регулировка равновесия, похоже, сгорела и что лодкой стало чертовски трудно управлять. В течение всего дня, кто бы ни контролировал основные средства управления, ему постоянно приходилось действовать насосами и непрерывно использовать очень большие углы горизонтального руля, чтобы удерживать глубину, а поскольку положение постепенно ухудшалось, пришлось задействовать для регулировки главные балластные цистерны. Причиной неполадок, которую наконец нашли, была утечка воздуха из камеры плавучести заряда-контейнера правого борта. Лодка все увеличивала крен на правый борт, к 4.30 пополудни с осушением компенсирующей цистерны номер 2 главный балласт был полностью отдан. Регулировка по-прежнему ухудшалась, командир, лейтенант австралийского Королевского флота Б.М. Мак-Ферлан, решительно сбросил за борт правый заряд, установленный на «безопасно» при глубине примерно сто восемьдесят фатомов (морских саженей). Несмотря на установку безопасности, заряд рванул спустя пятнадцать минут, в тысяче ярдов за кормой лодки. Взрыв был громким, но не причинил никаких повреждений ни «Х-8», ни как раз погрузившейся в это время «Синимф».

Регулировка была по-прежнему затруднена, и Х-лодка, сопровождаемая шуточками экипажа, продолжала медленно крениться на левый борт, демонстрируя при этом, что камеры плавучести левого заряда также затопляются. Очевидно, это должно было закончиться так же, как и с правым зарядом, и, хотя шутки продолжались, они лишь свидетельствовали о мужественной попытке экипажа скрыть горькое разочарование. Но в определенный момент Мак-Ферлан принял и огласил свое решение, ставшее единственно верным выходом на фоне бесконечных рассуждений на тему «а что, если…». Обе лодки поднялись на поверхность, и, не доверяя больше надежности установки взрывателя на «безопасно», оба командира решили, что он должен быть установлен на «взрыв» через два часа. По некоторым причинам «Синимф» успела отбуксировать «Х-8» к этому времени только на три с половиной мили от точки сброса заряда. Повреждения от взрыва внутри карликовой подводной лодки были огромны. Причиненный ущерб был очень серьезным. Отсек «W & D» был затоплен, двери деформированы, трубы потрескались, и вообще причиненные повреждения сделали лодку непригодной для подводного плавания. Не совсем понятно, почему взрыв второго заряда смог причинить такой большой урон на расстоянии трех с половиной миль, но независимо от этого эффективность заряда, казалось, была убедительно доказана. Результат воздействия взрыва с давлением пятьсот фунтов на квадратный дюйм в самом деле был впечатляющим.

С рассветом 18 сентября Мак-Ферлан проинформировал «Синимф» о степени повреждений на борту своей лодки, и, ввиду того что «Х-8» не представляла теперь никакой ценности и не могла принести пользы, а в случае обнаружения могла поставить под угрозу действия остальных участников операции, было решено перевести ее походный экипаж на большую лодку, а саму затопить. Так она погрузилась в последний раз. «Синимф» не вернулась в родные воды после того, как ее груз ушел на дно. Вместо этого она получила инструкции флаг-офицера субмарин патрулировать район при входе в Альтен-фьорд на случай, если атака карликовых лодок выгонит какую-либо из находящихся там единиц противника. «Синимф» также должна была быть готова подобрать любую из возвращавшихся карликовых лодок, с которой она могла встретиться после проведения атаки. В Норсвее (главной квартире командования подводными лодками) было решено не менять принципиальную схему атаки, чтобы отсутствие выбывшей «Х-8» не мешало действиям других экипажей. Это означало, что «карманный линкор» «Лютцов» не будет атакован.

Погода 17 и 18 сентября была не слишком хорошей и состояние моря было также «от бурного до очень бурного». Но к сумеркам 18-го погода наконец начала улучшаться, и Годфри Плэйс сменил Билла Уиттема и походный экипаж на борту «Х-7». «Дядя Питер» Филип (южноафриканец) и его подчиненные перебрались на «Стабборн». Комментируя это событие несколькими годами позже, «дядя Питер» написал: «Когда перед Альтен-фьордом мы поменялись с Годфри, он позаимствовал у меня ботинки – громадные, кожаные, с шерстяной подкладкой (пять гиней у Гивса), самые мои любимые».

Остальные субмарины – «Трешер» с «Х-5», «Тракьюлент» с «Х-6» и «Сциптр»[58] с «Х-10» – ожидали до следующего дня решения, достаточно ли успокоилось море для смены экипажей. Джон Лоример с «Х-6» писал впоследствии: «Мы сменили Вилли А. Уилсона[59] и его экипаж, которых нашли на судне в первоклассном состоянии. Как они находились восемь дней буксировки в этом закрытом пространстве, понятия не имею. Должно быть, это было невесело».

Положение дел в полночь субботы было таково: походные экипажи всех четырех Х-лодок благополучно сменились на ночь раньше срока.

«Тракьюлент», «Трешер», «Сциптр» и «Сюртис» (последняя без Х-лодки) успешно совершили подход и расположились в своих секторах патрулирования. «Стабборн», задержанная инцидентом с буксировкой, поисками и возней с «Х-8», приблизилась к берегу, по-прежнему буксируя «Х-7». «Синимф», затопив «Х-8», патрулировала примерно в шестидесяти милях к западу от Альтен-фьорда.

Первое беспокойство возникло в три часа утра, когда «Сюртис» обнаружила на поверхности подводную лодку. Пятью минутами позже она была опознана как немецкая «U». Согласно приказу никоим образом не ставить под угрозу срыва операцию было запрещено атаковать даже линейные корабли, пока лодки находились на подходах или в районах патрулирования. Так что бедняга Мартин Джапп не имел никакого выбора, кроме как позволить соблазнительной мишени пройти мимо на расстоянии 1500 ярдов. Это делает честь нашим наблюдателям на шести субмаринах, четыре из которых к тому же вели на буксире карликовые лодки, но ни одна из них не была обнаружена. Одно-единственное обнаружение могло нанести ущерб всей операции и уж во всяком случае усилить противолодочные действия в этом районе.

Позже, в тот же день, «Стабборн» обнаружила плавающую мину. Сама мина благополучно миновала подводную лодку, но стальной минреп наткнулся на буксирный трос и заскользил по нему, пока не достал до носа «Х-7». Это вынудило Годфри Плэйса подняться на кожух Х-лодки, где ловким пинком он сумел заставить мину отвязаться и продолжить свой опасный путь. По этому поводу он заметил:

– Знаете, а ведь я впервые пнул мину прямо между рогами.

Это был последний, так сказать, нештатный случай перед началом большого приключения, и ранним вечером 20 сентября четыре оставшиеся Х-лодки отделились от ведущих и начали самостоятельный путь в пролив Сересунд, а большие субмарины отошли в сторону моря. То, что четыре из шести Х-лодок, отправившихся из порта HHZ, совершили свой переход на расстояние порядка 1500 миль на буксире у больших субмарин без особых происшествий, чтобы выйти в точно назначенный район после девяти изнурительных дней, – это было больше, чем можно было ожидать. По более позднему свидетельству адмирала Барри, «походные экипажи Х-лодок заслужили доверие за время перехода, когда они проделали длинный и трудный путь, а также за эффективное состояние лодок к моменту передачи их боевым экипажам. Походные экипажи сыграли большую роль в последующем успехе операции. Я рассматриваю этот переход как замечательный пример успеха судовождения и присущей всем решимости».

Когда экипажи всех четырех Х-лодок отошли от буксирующих субмарин, то с большим воодушевлением приступили к самостоятельному управлению. Суда были в рабочем состоянии. На самом деле безупречное состояние было у двух лодок, а у «Х-10» были дефекты в электрическом механизме подъема перископа, в моторах насосов отсека «W & D» и немного подтекали уплотнители. Ежечасно возникали и другие неполадки, требующие исправлений, с которыми, правда, боевой экипаж справлялся легко. В заключение, у «Х-6» правый зарядный контейнер был затоплен еще в первый день буксировки, но благодаря разнообразным экспериментам с перекладыванием груза и всяческим дополнительным приспособлениям удалось добиться рабочего равновесия лодки, при условии что внутри фьорда вода окажется такой же степени солености.

Начиная с этой точки «Х-6» и «Х-7» очень удачно держались вместе и ни разу не столкнулись друг с другом. «Нам удалось беспрецедентное прохождение через минное поле у острова Сёрёйа, в ночь с 20-го на 21-е, – писал Джон Лоример, – и мы успешно проделали путь по Альтен-фьорду в светлое время».

Дифферентировку обе лодки провели с определенными трудностями, вероятно, что было связано с наличием пресных слоев воды. Дефект перископа на «Х-6» усугублялся, а «Х-7» встретила несколько вражеских судов, от которых легко уклонилась. Возможно, наиболее острыми ощущения были, когда Плэйс обнаружил большое судно с подветренной стороны острова Аарой, примерно в 4.30 пополудни. Он был почти уверен, что это линкор «Шарнхорст», но его внимание к этому кораблю было ограничено идентификацией в вахтенном журнале. Его вполне определенной целью был «Тирпиц».

Все шло согласно плану, и «Х-6» вместе с «Х-7» провели ночь среди группы островов Браттхольм в ожидании. У них не было никаких средств устойчивой связи друг с другом и с «Х-10», которая должна была прибыть раньше их. «Мы должны были нырять несколько раз за эту ночь, – писал Лоример, – поскольку находились очень близко к главному фарватеру на Хаммерфесте. В одном месте нас чуть не протаранили, как раз когда я был на вахте, так как у нас заклинило управление».

Экипаж «Х-7», пытаясь зарядить батареи посреди постоянных появлений маленьких катеров и небольших судов, «наслаждался» подобными экспериментами. Пока длились часы ожидания, они сумели установить запасную выхлопную трубу, что было нелегким делом в тех условиях. Вскоре все неполадки были исправлены, обошлись починкой с использованием достаточного количества липкой ленты, парусины и жевательной резинки. С таким успехом сердечно поздравили механика Уитли.

Следующим утром начался переход через Ко-фьорд. «Х-7» достигла подветренной стороны островов Браттхольм вскоре после полуночи, «Х-6» проследовала часом позже. В течение следующих часов Плэйс успешно провел свое судно через первое препятствие – противолодочную сеть при входе во фьорд. У Кэмерона, однако, возникли некоторые трудности. Затопленный вскоре после начала похода перископ продолжал затапливаться все больше и больше. Как Кэмерон вообще мог управлять своим судном во время последующей атаки, было покрыто тайной, поскольку он вряд ли что-то мог видеть. Но им сопутствовала удача. Они вспыли на поверхность прямо за кормой маленького каботажного судна и проследовали за ним через сети прямо среди бела дня. Кэмерон действовал хладнокровно. Создавалось впечатление, что они стали невидимыми.

Тем временем жизнь в Кофьорде вообще и на «Тирпице» в частности шла своим чередом, о чем свидетельствуют выдержки из вахтенного журнала линкора:

«05–00/22. Построение.

Обычные противовоздушное и противодиверсионное дежурства на борту.

Открыт проход в противоторпедных сетях для катера и буксира.

Гидрофонный пост закончил работу».

Как только его судно вошло в Кофьорд, Кэмерон пошел на шестидесяти футах и приступил к расчетам, как исправить перископ, не производя ремонта. Трудностей добавлял сгоревший мотор тормоза перископа, из-за которого приходилось вручную стопорить его при подъеме и опускании и без того весьма мутной системы линз в трубке. Неудивительно, что им дважды содрали слой краски с корпуса. «Однажды, – писал Лоример, – мы прошли под носом эсминца, между его форштевнем и швартовой бочкой». Несколькими минутами позже они так опасно сблизились с танкером «Нордмарк», стоявшим всего в миле от «Тирпица», что сумели разглядеть в перископ другую швартовую бочку, которую пришлось обходить очень резким изменением курса. Штурвал держал механик машинного отделения Годдард.

К 7.05 утра «Х-6» прошла противолодочную сеть, защищавшую «Тирпиц», и оказалась на дистанции атаки на свою цель.

Первая неудача после входа во фьорд постигла «Х-6», когда патрульный моторный катер вынудил ее уйти в глубину. Когда она временно «ослепла», она попала в свободный участок между противолодочными сетями, который обыкновенно занимал «Лютцов», но сейчас он пустовал. На освобождение они потратили час или более того, работая крайне осторожно. Плэйс не хотел попусту утомлять водолаза без крайней необходимости, тем более что в данном случае нужно было только обойти сеть, а не прорываться сквозь нее. После прокачиваний и продуваний лодка освободилась и всплыла на поверхность. К счастью, за то краткое время, пока она не погрузилась, ее не успели заметить. Все эти действия привели к тому, что гирокомпас «выпал за борт», как писал Плэйс, и насос дифферентной цистерны также бездействовал. Затем лодка вновь «зацепилась», на этот раз трубой перископа за одиночный трос. Но она освободилась вновь, и, хотя без насоса дифферентной системы ее удержание на перископной глубине было несколько сомнительным, она вскоре двинулась по фьорду в направлении своей цели.

В 7.10 Плэйс принял решение о проникновении под противолодочную сеть «Тирпица». «Х-7» должна была сделать это на глубине семидесяти пяти футов (что значительно ниже максимального заглубления таких сетей), где едва ли можно было запутаться. До этого момента на «Тирпице» не возникало никаких опасений, он стоял на якоре, и жизнь на борту шла по обычному распорядку. То, что две лодки смогли проникнуть вплоть до последнего внутреннего рубежа защиты линкора после столь длительного пути и преодоления столь многих опасностей и подойти к нему с пятиминутным интервалом, было высшим достижением тщательного и разумного планирования и профессионального и четкого исполнения.

«Х-6» проделала свой путь сквозь ворота в сети, открытые для катера. Как только тот прошел, ворота были закрыты, о чем Кэмерон, смотревший в перископ, сообщил своему экипажу.

– Так что теперь мы забрались слишком далеко, чтобы менять свои намерения, – пошутил Годдард.

Вода была очень спокойной, и, к несчастью, лодка села на мель у северного берега внутри заграждения. Так как в момент этого происшествия глубина под ней была слишком малой, невозможно было сняться с мели, не всплыв на поверхность хотя бы на какое-то время. На этот раз на «Тирпице» их заметили, хотя и доложили как о «длинном черном объекте, похожем на подводную лодку». При прохождении по инстанции эта информация задержалась на пять минут, поскольку были подозрения, что этот предмет был дельфином. Так опасения некоего немца подвергнуться насмешкам позволили «Х-6» очутиться внутри мертвого пространства главного и вспомогательного калибров артиллерии «Тирпица». Пять минут спустя удача, до сих пор бывшая на их стороне, вновь отвернулась от них. Они наткнулись на подводный камень и выскочили на поверхность.

Лоример немедленно увел ее вниз, и ее верх скрылся на расстоянии восьмидесяти ярдов от линкора. Но на сей раз ее ясно видели и правильно опознали. Гироскоп был выведен из строя ударами о грунт и резким маневрированием при подходах, перископ почти полностью затоплен, так что двигаться к цели нужно было вслепую. Камерой надеялся определить свое местонахождение по тени от линкора.

Спустя пять минут «Х-6» вновь наткнулась на преграду, которую приняли за противоторпедную сеть по противоположному (правому) борту «Тирпица» и которая на самом деле была чем-то, свешивающимся с борта «Тирпица» или одного из стоявших рядом малых судов. Лодка всплыла там же, где и находилась, вблизи от левой скулы «Тирпица», встреченная с возвышавшейся над ней палубы огнем стрелкового оружия и ручными гранатами. Дон Кэмерон понял, что надежды на спасение нет, и, приняв меры к уничтожению наиболее секретного оборудования, он повел лодку задним ходом, пока ограждение горизонтального руля не ткнулось в борт «Тирпица» под орудийной башней «В»[60]. Там он отсоединил заряды, установленные так, чтобы взорваться через час после отделения, и отвел лодку. Было 7.15 утра.

«Пустить воду», – последовал приказ.

«Мы сделали это, – писал впоследствии Лоример, – и нам было очень грустно наблюдать, как погружается «Х-6». Она была затоплена над зарядами, под орудийной башней «В». Это было как кончина старого друга».

Они были подняты из воды дежурным катером «Тирпица», который также сделал неудачную попытку осуществить буксировку Х-лодки прежде, чем она затонула.

На борту «Тирпица» и в Каа-фьорде уже подняли тревогу, а взгляд в вахтенный журнал линкора свидетельствует о постигшей их неожиданности. Боевой пост линкора начал действовать, пары поднимали, и был дан приказ выйти в море, за внешнюю сторону сети. Однако приказ не был выполнен до тех пор, пока не закрылись все герметичные двери, а это произошло лишь через двадцать минут после того, как экипаж «Х-6» подняли на борт. Неясно, почему произошла эта задержка, а также почему вначале немцы приняли всех четверых за русских – то ли из-за их небритого вида, то ли из-за их появления в этих северных водах, а может быть, и по той и другой причине вместе. Все четверо – Кэмерон, Лоример, Годдард и сублейтенант Дик Кендалл – держались вместе, группой, пока выкрикивались распоряжения и водолазы опускались за борт. Их предварительно допросили, однако все же дали им согреться после их «купания» щедрым количеством горячего кофе и шнапса. Все потом вспоминали, как они беспокоились, так как время приближалось к 8.15, и они украдкой поглядывали на часы, прикидывая эффект от взрыва оставленных зарядов; Лоример, во всяком случае, понимал, что под днищем корабля сейчас находятся водолазы. Этим невезучим людям поручили неприятную работу – исследовать корпус в поисках мин, хотя в какой-то мере можно было ожидать и наличие зарядов, затопленных под кораблем, о чем можно судить по выдержкам из вахтенного журнала – о подготовке к выходу в море, «чтобы покинуть заграждение до того, как сработает часовой механизм мин».

Допрос только начался, когда заряды сработали – в 8.12 утра.

«Я был сбит с ног силой взрыва, – вспоминает Лоример, – и все мы очутились на палубе. Я не мог не подумать о тех двух водолазах, которые, наверное, слишком быстро спустились туда, где, как я считал, находятся по крайней мере четыре тонны аматола, а как я теперь знаю, их было восемь».

«На борту «Тирпица» после взрыва наших снарядов началась паника, – писал Кендалл после возвращения из Германии. – Немецкие орудийные раскаты обстреляли невесть сколько собственных танкеров и маленьких катеров, а также из-за беспорядочных выстрелов вышла из строя их собственная орудийная установка. Казалось, каждый размахивал пистолетом, угрожая нам, пытаясь выяснить, сколько карликовых подводных лодок было задействовано в атаке. Говорили, что немцы потеряли около сотни людей, главным образом из-за отсутствия дисциплины в их рядах».

В тот момент, когда «Тирпиц» в первый раз поймал в поле зрения «Х-6» и соображал, что нужно предпринять в такой ситуации, «Х-7», необнаруженная, но запутавшаяся в сети, вовсю трудилась, стремясь освободиться. В своем отчете Годфри Плэйс писал:

«7.10. 75 футов, и мы застряли в сети. Хотя мы по-прежнему ничего не слышали, мы понимали, что нужно как можно скорее освободиться, продуться, чтобы обрести плавучесть и попробовать идти полным задним ходом. «Х-7» освободилась, но всплыла лагом к сети слишком близко от буев.

Мы немедленно погрузились вновь, и лодка опять застряла носом на глубине 95 футов. Здесь понадобилось немало усилий, чтобы освободиться, но после пяти минут дерганья и продувания балластных цистерн она стала всплывать. Компас обезумел, и я не знал, насколько мы близко от берега, поэтому мы остановили электродвигатель и позволили «Х-7» всплыть на поверхность. По счастливой случайности мы либо проскочили сквозь сеть, либо прошли через ворота для катеров, и при всплытии я смог увидеть «Тирпиц» справа впереди, не прикрытый сетями, не далее чем в 30 ярдах от нас. «40 футов… Полный вперед…» Мы ударились о борт «Тирпица» примерно напротив орудийной башни «В» и мягко скользнули под киль. Там, в тени корабля, был сброшен правый заряд. «60 футов… Малый назад…» Затем левый заряд был сброшен примерно в 150–200 футах ближе к корме, как я считаю, под орудийной башней «X»[61].

После сброса левого заряда (примерно в 7.30) погрузились на 100 футов, размышляя о курсе и думая о том, где мы, собственно, находимся. На 60 футах мы снова угодили в сеть. Из трех воздушных баллонов два были израсходованы, а в третьем было 1200 фунтов (меньше половины). Заряды «Х-7» должны были взорваться через час – заряды других лодок в любое время после 8.00 утра.

Теперь мы попробовали новую тактику освобождения из сетей. Эта процедура требовала полного хода вперед, осторожного продува, затем полного назад. Идея заключалась в том, что лодка растянет сеть и таким образом получит некоторую свободу движения, оберегая винт при выпутывании из сети. В течение следующих трех четвертей часа «Х-7» попадала в сети несколько раз, воздух в последнем баллоне подходил к концу и надо было включать компрессор.

В 7.40 мы вновь прошли над сетью по поверхности между буями. В это время я не смотрел на «Тирпиц», поскольку новый метод преодоления преград поглощал внимание целиком. Конечно, мы были слишком близко для орудийного огня, но пули из пулеметов градом стучали по корпусу. Сразу после прохождения сети все балластные цистерны были заполнены и мы легли на дно на глубине 120 футов. Вновь заработал компрессор, и мы попытались подняться на поверхность или хотя бы на перископную глубину, чтобы осмотреться и решить, куда нам двигаться, надо было как можно дальше уйти от места будущего взрыва. Но, к нашему раздражению, на глубине 60 футов мы опять попали в сеть. Вскоре после этого, в 8.12, произошел мощнейший взрыв. Видимо, он вытолкнул нас из сети и выбросил на поверхность, где мы с некоторым удивлением увидели, что «Тирпиц» по-прежнему на плаву. Затем «Х-7» пошла ко дну…»

Плэйс и его экипаж осмотрели повреждения лодки. Компасы и глубиномеры вышли из строя, но корпус, казалось, был поврежден не сильно. Уиттем пришел к выводу, что управлять лодкой невозможно, но все же она потом несколько раз всплывала на поверхность. Каждый раз при этом «Тирпиц» открывал огонь, нанося корпусу новые повреждения, и в конце концов было принято решение покинуть лодку. Плэйс предпочел не использовать аппарат Дэвиса, а вывести в последний раз лодку на поверхность, потому что в противном случае пришлось бы испытать на себе мощное глубинное давление. Лодка всплыла около щита-мишени, но прежде, чем три члена экипажа смогли покинуть центральный пост, она вновь погрузилась под упорным орудийным огнем. Но до того, как она ушла вниз, Плэйс сумел выбраться сначала на кожух лодки, а затем на щит-мишень, откуда он и был снят немецким дежурным катером и принят на борт «Тирпица».

«На Годфри были чудовищные ботинки, – написал Лоример, не знавший о жертве «дяди Питера», – подводный свитер и длинные нижние штаны подводника, но брюк на нем не было. Он представлял собой бодрящее зрелище, когда стоял, дрожа, под пушками башни «У»[62].

Двумя с половиной часами позже, в 11.15, сублейтенант Боб Эйткин выплыл на поверхность, поднявшись из затонувшей лодки с помощью аппарата Дэвиса. Пять его коллег оказали ему теплый прием, а немцы снабдили большим количеством кофе и шнапса.

Он пережил очень нелегкие два часа и сорок минут. Когда лодка пошла на свое последнее погружение, он услышал голос шкипера: «Эй, скорее за Плэйсом!» Через минуту они были на дне. К счастью, люк был закрыт вовремя, и лодка осталась более или менее сухой, и никакой паники не возникло. Билл Уиттем позаботился о приборах Дэвиса, достав их из хранилища, и стал готовиться к затоплению лодки. Будучи водолазом, Эйткин взялся за подготовку двух своих товарищей к эвакуации. Он вспоминал, что его не покидало чувство абсолютной уверенности в себе. «Я долго тренировался у Чедвика, – говорил он впоследствии, – он заставил нас понять, что давление на ста двадцати футах – не пустяк».

Для выхода решено было использовать оба люка. Уиттему и Уитли предоставлялось каждому по люку, а сам Эйткин использует тот, какой раньше освободится. Однако, когда они стали примериваться, чтобы подобрать для этого маневра подходящее положение, выяснилось, что, имея на себе прибор Дэвиса, невозможно протолкнуться без помощи друг друга. Тогда Эйткину оставалось выйти первым через люк в отсеке «W & D». Затопление лодки оказалось очень медленным процессом, слишком медленным, по их мнению, и они обсуждали, как бы его ускорить. Вода была очень холодная, и холод поднимался от щиколоток к коленям, бедрам и дальше к животу. К сожалению, имеющиеся между отсеками клапаны, как оказалось, заело и это делало невозможным поступление воды. Им оставалось только ждать и держаться. В свое время, как и следовало ожидать, вода дошла до электросети. Что-то перегорело, лодка заполнилась парами, и троим подводникам пришлось начать вдыхать спасительный кислород.

Когда лодка, казалось, была уже полностью затоплена, Эйткин попробовал открыть передний люк, но безуспешно. При возвращении в центральный пост он увидел, что Уитли, который оставался слева от перископа и неважно выглядел после появления паров, соскользнул вниз. Думая, что, может быть, он вдохнул слишком много кислорода, Эйткин ощупал его под водой и обнаружил, что кислородный мешок был плоским, а два запасных баллона использованы. Уитли не мог выжить.

Следующим делом было нащупать в темноте, что происходит с Биллом Уиттемом. Оставив тело Уитли, Эйткин понял, что ему тоже не хватает дыхания. Его кислородный баллон также пустел. Он поспешно разбил два оксалитовых патрона, но на такой глубине их хватило бы разве что на один вдох из каждого. Тогда он понял, что и сам очень близок к смерти. Последний запас кислорода кончался, а он находился в затопленной подводной лодке на глубине сто двадцать футов с двумя людьми, возможно уже мертвыми, и с люком, который по-прежнему не открывался.

Единственное, в чем он нуждался, было дыхание, пока еще доступное его легким и поддерживающее его жизнь.

Он помнил, как прополз назад в спасательный отсек к другому люку. Затем предметы вокруг стали темнеть, пока глаза не раскрылись, и он увидел воздушные пузырьки, поднимавшиеся вокруг него, когда он открыл им путь на поверхность. Он отключился ненадолго, но в это время он сумел открыть люк и не забыл даже провести правильную подготовку аппарата Дэвиса, потому что он обнаружил, что развернул передник спасательного прибора и удерживал его перед собой, чтобы проверить заполненность.

Затем он всплыл на поверхность. Слава богу, он был жив!

Как только он был принят на борт «Тирпица» хмурым офицером, тот заставил его раздеться догола. На палубе надстройки было людно и холодно, и он рад был спуститься вниз навстречу теплому приему и горячему питью. После краткого допроса ему дали одеяло и сказали, что он может спать в гамаке. Все остальные места на правах прибывших первыми были заняты Кэмероном со своим экипажем и Плэйсом.

Таким образом, в этот день на «Тирпице» появилось шесть новоселов. Все они с грустью сожалели о том, что их было не восемь.

В 8.43 примерно в пятистах ярдах снаружи от сети была замечена третья Х-лодка. «Тирпиц» открыл огонь, он был уверен, что поразил и потопил эту лодку. Очевидно, это была «Х-5» под командованием X. Хенти-Крира[63], которую «Х-7» в последний раз видела у острова Сёрёйа накануне. О ее передвижениях ничего не известно, а из ее экипажа никто не спасся.

Плэйс был разочарован, увидев, что после взрыва «Тирпиц» по-прежнему находится на поверхности. Тому, что он не затонул, он был обязан незаконченному маневру уклонения, который был предпринят после затопления «Х-6». Он заключался в том, что, когда правая якорная цепь выбиралась, судно разворачивалось вокруг своей оси, чтобы отойти от места, где лодка пошла на дно. Запись в вахтенном журнале линкора в 8.12 гласит: «Два тяжелых последовательных взрыва с десятисекундным интервалом». Первый взрыв был напротив орудийной башни «X» в 5,8 ярда от корабля, второй – в пятидесяти – шестидесяти ярдах от носовой части и от того места, где погрузилась в последний раз «Х-6». Последний взрыв был наверняка вызван тремя зарядами, лежавшими рядом, так как и при последующем осмотре морского дна не были обнаружены ни сами заряды, ни их остатки.

От взрыва гигантский корабль приподнялся на пять или шесть футов и по левому борту поднялся огромный столб воды. Членов экипажа на палубах посбивало с ног, что вызвало несколько травм. Корабль немедленно накренился примерно на 5 градусов. Все лампы погасли. Жидкое топливо в средней части корабля начало вытекать. На основании докладов о повреждении корпуса линкора и оборудования можно считать, что из строя вышли: все три главные машины, одно отделение генераторов, все электрооборудование, радиорубка, шумо-пеленгаторная станция, орудийные башни «А» и «С», средства управления зенитной артиллерией, механизм дальномера и левый руль. Один человек был убит и около сорока ранено взрывом, не считая убитых и раненых собственным орудийным огнем, и внутрь было принято пятьсот тонн воды.

В целом общий итог атаки был полностью удовлетворительным. Даже при том, что «Тирпиц» продолжал оставаться на плаву, даже при том, что многие малозначительные повреждения, полученные им, были только временными, он был наверняка непригоден для проведения любых морских операций. 22 ноября, спустя два месяца после атаки, германское командование группы «Норд» докладывало германскому военно-морскому штабу, что «в результате успешных атак карликовых подводных лодок на линейный корабль «Тирпиц» последний выведен из строя на несколько месяцев». В действительности военно-морской штаб не мог не понимать того, что 40 000-тонный корабль может никогда не восстановить свою боеспособность. Справедливость этой оценки подтверждается тем фактом, что только в апреле следующего года «Тирпиц» смог уйти со своей якорной стоянки, но лишь для того, чтобы снова быть поврежденным, а затем и потопленным в результате атаки с воздуха.

Шестеро оставшихся в живых членов экипажей карликовых подводных лодок, с которыми на борту линкора их жертвы обходились хорошо и даже восхищались их отвагой, были неспешно отправлены из Норвегии в лагерь «Норд» в Германии, где их содержали по одному и допрашивали, а затем, 28 ноября, в лагерь для военных моряков «Норд». Там Кендалл и Эйткин, двое из команды чариотов, перешедшие на Х-лодки капитана Бэнкса, случайно оказались в одном бараке с Гринлендом и Доу, двумя чариотерами, отличившимися в Палермо. Когда двое первых участников этого квартета также были представлены к ордену «За выдающиеся заслуги», барак стал насчитывать уже четверых обладавших наградами столь высокого достоинства, полученных офицерами Королевского военно-морского флота в войну 1939–1945 гг. Другими наградами, в том числе двумя крестами Виктории для Кэмерона и Плэйса, были награждены все члены боевых экипажей «Х-6» и «Х-7», а также офицеры и матросы других лодок.

Вскоре эта операция стала предметом рассмотрения сэра Макса Хортона, в то время командующего западными подходами. Человек, знаменитый краткостью своих поздравлений и приветствий, для которого обычной похвалой было «Хорошо сделано!», по этому поводу сказал:

«Будьте любезны передать 12-й флотилии подводных лодок мои самые теплые поздравления и глубокое восхищение уникальным успехом их атаки на «Тирпиц».

Будучи тесно связан с самым началом проекта и первыми опытами по использованию Х-лодок, я в полной мере понимаю те огромные трудности, которые нужно было преодолеть, и знаю также, какая квалифицированная работа была проведена разработчиками этой лодки и ее специального оборудования, первыми сдаточными командами, теми, кто отвечал за обучение боевых экипажей и планировал саму операцию.

Долгий подход в беспрецедентных условиях, достигший кульминации своего накала в успешной атаке на цель, потребовал высшего проявления стойкости и мореходного мастерства.

Сожалея вместе с вами о потерях среди офицеров и матросов, чья храбрость не превзойдена в истории подводных сил, я радуюсь успеху, увенчавшему этот замечательный боевой подвиг».

Тем временем шесть подводных лодок ожидали у выхода из Альтен-фьорда. Они начали свое возвращение 29 сентября, оставаясь на месте в течение семи дней после атаки. На буксире у «Стабборна» шла «Х-10».

Глава 17

«ХВОСТОВАЯ МУФТА»

Когда «Х-10» отделилась от «Сциптр» в 8 часов вечера 20 сентября, она погрузилась, чтобы отрегулировать дифферент, и, когда результат оказался удовлетворительным, легла на юго-восточный курс и продолжила приближение к берегу с максимальной надводной скоростью. Ее экипаж состоял из лейтенанта резерва Королевского Австралийского флота Кена Хадспета, сублейтенанта резерва Королевского флота Брюса Энзера (первый лейтенант), сублейтенанта резерва Королевского флота Джеффа Хардинга (водолаз) и механика машинного отделения Тилли, срочнослужащего с больших подлодок. Короткие часы темноты были бесценны, и вскоре лодка в подводном положении находилась в пяти милях к западо-северо-западу от острова Шернёйя.

Джефф Хардинг был самым молодым участником этой атаки – только пару месяцев назад ему исполнилось девятнадцать. Незадолго до того, как лодка покинула Лох-Кернбоун, он еще был гардемарином и носил армейскую форму флотского синего цвета с темно-бордовыми гардемаринскими отворотами. Общее впечатление от этого выразил Тайни Фелл, сказавший, что немцы, скорее всего, примут его за вокзального носильщика или что-то в этом роде. Для порядка он был принят в команду в качестве сублейтенанта, хотя официального производства ему нужно было ждать еще четыре месяца. Так что первое его знакомство с боевыми действиями было весьма удачным.

Он прослужил на карликовой подводной лодке в течение двух или трех месяцев до начала операции, объединив тренировки на чариотах в Блокхаусе со специальным обучением в качестве водолаза Х-лодки, начав с самых азов. Ко времени операции он чувствовал, что в итоге знает о водолазном деле и Х-лодках если и не все, то, во всяком случае, вполне достаточно. У него не было сертификата и подразумевалось, что в большей степени он будет иметь статус пассажира. На самом деле он мог оказать большую помощь при погружении на дно и управлении лодкой.

Путешествие на «Сциптр» прошло без происшествий, но было небезынтересным, особенно для него. В его обязанности входили шифровка и расшифровка, впервые за всю свою военную карьеру, и, хотя ему редко был понятен смысл своих расшифровок, он находил это занятие более увлекательным, чем любой кроссворд. Конечно, это было его первое путешествие на большой подводной лодке, и его собственные ощущения, и отношение к нему других напоминали положение маленького мальчика, стоящего на ступеньке вагона поезда. Это было грандиозно.

Он также наслаждался пересадкой в резиновую лодку, и не в последнюю очередь потому, что это означало встречу с командиром походного экипажа – большим, высоким, рыжебородым ирландцем Эрни Пейджем[64]. Затем было плавание по минному полю в надводном положении. Оно продолжилось и в боевой обстановке, когда они погрузились.

«Я спал в аккумуляторном отсеке, – рассказывал Хардинг впоследствии, – и проснулся оттого, что услышал, как минреп скрежещет по корпусу. Я заглянул в сторону кормы и увидел три бледных лица на центральном посту, выглядевших столь же взволнованными, как и я. Мы все затаили дыхание. Шум оборвался, и мы вздохнули снова – на несколько минут. Затем все повторилось сначала. Это представление повторялось несколько раз в течение следующего часа, и нам казалось, что это самое широкое минное поле в мире. Только когда мы через некоторое время поднялись на поверхность, мы обнаружили, что это размотало волнами наш запасной буксирный трос. Это он и скребся по бортам лодки время от времени».

Была сложность с дифферентировкой лодки, когда она погрузилась, а возникшая еще раньше неисправность в механизме перископа еще усилилась. Затем последовали все увеличивающиеся неполадки с электричеством и гирокомпасом. У Брюса Энзера было так много работы, что он не знал, с чего начать. Тут его позвал Хадспет:

– Брюс, пойди сюда и посмотри на карту. Я полагаю, что нам лучше идти в Смол-фьорд, на северное побережье Шернёйя. Мы можем попытаться пройти сюда, правее. Здесь меньше вероятности быть обнаруженными, чем в одном из малых фьордов Шернсунна.

Это было признано лучшим планом, несмотря на то что отличалось от первоначального замысла. Соответственно ему, «Х-10» поменяла курс. В 7.00 лодка коснулась дна в своем новом убежище. Все немедленно включились в работу, исправляя неполадки. Часть дня лодка провела на поверхности, несмотря на некоторый риск быть обнаруженной.

Единственным, кто не был занят все это время, был Хардинг.

«Я провел часть дня на палубе, любуясь гигантскими медузами и ловя рыбу, – вспоминал он. – Тилли около меня возился с кусками металла и, казалось, был очень поглощен этим занятием».

Через несколько минут у Хардинга взыграло любопытство.

– Что это за железка, Тилли?

– Всего-навсего хвостовая муфта.

– О! – отреагировал Хардинг, возвращаясь к лову рыбы.

Потом, немного позже:

– А зачем нужна хвостовая муфта?

Тилли улыбнулся:

– Она соединяет двигатель или мотор с винтом и заставляет лодку двигаться. – И он продолжал работать, сидя на узком скользком кожухе лодки.

«Его ответ сменился очередной паузой, – рассказывает Хардинг, – и я продолжал ловить рыбу, задаваясь вопросом, что будет, если он упустит эти железяки на дно в ста пятнадцати футах под нами. Тилли казался слишком поглощенным своим занятием, чтобы волноваться… Я подумал, что если на холмах за нами есть лагерь джерри, то оттуда нас хорошо видно, и, помню, мне казалось очень странным вот так сидеть сравнительно близко от них, так спокойно ловить рыбу или завтракать, поддевая при этом еще один свитер, чтобы согреться. Смол-фьорд запомнился мне как красивое место, лежащее перед нами в ярком свете погожего дня. В некотором смысле мне было даже жаль его покидать.

Было шесть часов пополудни, когда мы вышли. Хотя далеко не все было исправлено, Хадспет решил, что сделано достаточно для того, чтобы продолжить поход».

Почитаем журнал.

«20.35/21. Вышли и пошли Шернсунном, держась северного берега.

21.35. Обнаружили малое судно рыболовного типа, несущее ходовые огни. Судно, кажется, направляется в Сторе-Локкер-фьорд.

23.20. В видимости Альтен-фьорда. Меняем курс на юг».

«По пути в Альтен-фьорд один из наших бортовых зарядов-контейнеров заполнился водой, – продолжает повествовать Хардинг. – Мы очень веселились, потому что нам пришлось исполнять роль какого-то чокнутого дельфина. Мы должны были то освобождаться от балласта, чтобы не провалиться на слишком большую глубину, то, через несколько секунд, всплыв на поверхность, делать все возможное, чтобы вновь погрузиться. Все это время мы были близко к берегу и недалеко от поста охраны. Было ли много или мало дневного освещения, не помню, только помню злость и страх, полагаю, последнего было больше!

Лодка протекала под главным распределительным щитом, и вскоре после худшего момента наших дельфиньих прыжков, когда мы подошли довольно близко к цели, полетели все предохранители. Я занимался тем, что менял их целыми пригоршнями, так как они все продолжали перегорать. Был настоящий фейерверк, образовавшийся из искр, летящих по всей длине лодки. Мы хотели было в какой-то момент использовать огнетушитель, но кто-то из нас обнаружил на нем табличку, на которой значилось: «Не применять в закрытых помещениях». Это нас в высшей степени развеселило.

На этом этапе происшествия внутри лодки образовалось так много «свободного» электричества, что, наверное, можно было вскипятить чайник, ткнув штепсель в любую металлическую часть корпуса. Брюс, наверное, так и сделал бы, если бы не был так плотно занят».

В два часа следующего утра на перископной глубине все было в порядке, только электродвигатель подъема перископа сгорел в ту же минуту, как была нажата кнопка выключателя. Лодка наполнилась дымом, и пришлось всплывать на поверхность, чтобы провентилироваться. К счастью, никаких признаков наличия морской или береговой охраны не было, и через пять минут они смогли нырнуть, оставшись при этом необнаруженными.

На этом типе карликовой подводной лодки, одном из ранних вариантов, не было никакого устройства, поднимающего перископ вручную, и лучшее, что можно было делать, это, перерезав подъемный трос, поднимать перископ вручную до нужной высоты и связывать трос опять, оставив его в фиксированном положении. Рядом с ним подвешивался острый нож. Все это устройство получило известность как перископный механизм Энзера: «чтобы опустить, перережь трос, и место свободно».

Баллоны с демпфирующей жидкостью для гироскопа не работали, и в итоге его картушка блуждала. Освещение магнитного компаса не действовало, они подозревали, что в этом виновато затопление. Они не были в состоянии выполнить атаку и не могли следовать дальше. Так, в 2.15 утра лодка легла на дно на глубине 195 футов в четырех с половиной милях от входа в Каа-фьорд, где находилась ее цель.

«Кен Хадспет спросил каждого из нас, хотим ли мы следовать дальше и атаковать, – писал Хардинг, – и мы все сказали – «да». Но после некоторых раздумий он сказал, что мы просто обречены быть замеченными и что это не принесет нам ничего хорошего, но зато может испортить шансы на успех других, а у них они, возможно, лучше. Мы остались на дне слушать, не будет ли в назначенное время взрывов. Если их не будет, то мы решили идти наносить удар самостоятельно. Мы совершенно точно знали, что находимся достаточно близко и к «Тирпицу» и к «Шарнхорсту», чтобы слышать взрывы, но в то же время достаточно далеко, чтобы оказаться вне зоны досягаемости большого взрыва, который мы надеялись услышать утром».

Они продолжили свой тяжелый, но, увы, почти бесплодный труд по ремонту различных неисправностей, которые нужно было ликвидировать. Все это время они не могли избавиться от чувства ожидания, ожидания, ожидания… При этом им мешали отдельные слабые звуки, которые можно было услышать, но трудно было распознать.

«Мы чувствовали себя словно участники шоу Панча и Джуди, зная, что Панч собирается наподдать Джуди, и получая удовлетворение от мысли, что Джуди об этом не знает. Взрывы произошли приблизительно в 8.15 (то есть точно в то время, которое было установлено для подрыва снарядов согласно боевому заданию) и были прекрасно слышны. Вскоре после этого и еще через довольно продолжительное время раздалось множество других взрывов, и мы должны были разобрать, какие из них вызваны другими бортовыми зарядами, имевшимися на других лодках, а какие – глубинными бомбами.

Мы оставались на дне весь этот день, и я полагаю, что все мы испытывали достаточно сложные чувства. Мы рады были взрывам, но жалели, что это сделали не мы. Мы были рады, что нам не надо вести нашу аварийную лодку в атаку, но было очень печально, что к этому времени она действительно не могла атаковать.

К 18.00 прошло уже почти шестнадцать часов, как мы лежали на дне. Вначале мы работали над некоторыми неисправностями, но последние несколько часов мы просто лежали неподвижно и ждали только подходящего времени, чтобы уйти. Воздух, которым мы дышали, ухудшался с каждым часом. Это не прибавляло нам хорошего настроения, мы и без того были разочарованы многочисленными неудачами. Никто особо не разговаривал, но мне кажется, что каждый из нас знал, о чем думают остальные. Я видел Кена, Брюса, Тилли в разных обстоятельствах. Разговоры явно были излишними».

В 18.00 Хадспет окончательно решил, что все закончилось. Без полностью исправного перископа и без компаса всякая попытка атаковать «Шарнхорст» была бы обречена на провал и вызвала бы лишь напрасную потерю человеческих жизней. Их вдохновляла только убежденность в том, что некоторые из лодок почти наверняка выжали для атаки все, что могли. Но все равно Кена Хадспета постигло самое большое разочарование в ходе операции. Это теперь нам известно, что «Шарнхорста» не было в районе якорной стоянки в течение того периода, так что в любом случае «Х-10» не нашла бы своей цели. Возможно, это было бы еще большим разочарованием – трудиться, выходя в атаку на запасную цель, и обнаружить якорную стоянку пустой.

В соответствующем разделе своего отчета Комиссии лордов адмиралтейства адмирал Барри писал:

«Командир «Х-10» дает самую высокую оценку всему своему экипажу за все время пребывания на борту лодки. Они провели долгую и тяжелую работу перед лицом постоянно растущего разочарования и ни разу не потеряли своего рвения и энтузиазма. Я полагаю, что и сам командир обнаружил определенно самые высокие качества лидера в доблестной попытке достичь своей цели. Он был разочарован теми неполадками, за которые он ни в коем случае не несет ответственности и каждую из которых он пытался преодолеть. Своим решением отказаться от атаки и таким образом вернуться с ценной информацией он показал способность к здравому рассуждению».

Рассказ продолжает Хардинг:

«В конце концов мы всплыли на поверхность и пошли вниз по фьорду со шкипером на палубе. Один, а может, и два раза мы погружались, завидев патрульный катер, и в это время Кен буквально превращался в непробиваемую ледяную глыбу, игнорируя все предложения заменить его наверху на время всплытия.

Он должен был «вести» нас всех, поскольку у нас не было ни одного компаса. Раз мы пробовали управляться при помощи DI (типа самолетного компаса индикатор направления, который хотя и не обладал достаточной мощностью, чтобы указывать на север, но предполагалось, что он сохраняет указанное направление в течение двадцати минут). Но однажды, когда Кен спустился вниз на минутку, вернувшись наверх, он обнаружил, что мы развернулись на 180 градусов и снова идем вверх по фьорду. После этого мы поставили крест на DI, оказавшемся негодным, и больше с ним не работали.

К этому времени мы сбросили свои бортовые заряды-контейнеры, поскольку они заполнились водой и значительно снижали нашу скорость. Как показал прошлый опыт, у этих зарядов была нехорошая тенденция взрываться даже тогда, когда они были поставлены на «безопасно», особенно когда их опускали на большую глубину, поэтому мы пережили несколько волнующих минут, когда избавились от них. Но сокрушительного удара, которого мы ждали, так и не последовало. Мы, конечно, неслись от места сброса груза во весь опор, но этот «весь опор» ограничивался шестью узлами, так что нам не удалось бы отойти далеко.

Смол-фьорда мы достигли как раз перед рассветом. Он был совершенно пустынным, был сильный снегопад, который помогал нам безопасно держаться на поверхности, удерживаясь у берега шлюпочным якорем. Опасность быть обнаруженными была невелика, поскольку и берег, и лодка были покрыты снегом. Был удобный случай для того, чтобы провести некоторый ремонт и попробовать устранить кое-какие неполадки».

Позже, в тот же день, они снялись с якоря и вновь пересекли тот район, обозначенный как заминированный, который они пересекали по пути туда. Они были в ожидании встречи на запланированной позиции возвращения, но лучший эксперт, Кен Хадспет, определил, что это ожидание должно продолжаться целых пять ночей.

Хардинг находил это занятие очень скучным. «Это были самые длинные дни из тех, что я знавал. Казалось, никто особо не волновался, однако разговоры у нас шли главным образом о том, где же мы все-таки можем находиться, если подлодка вообще не свернула на другой галс, и о том, что произошло в Кофьорде».

Было 4.30 утра третьего дня ожидания, когда Кен Хадспет решил оставить первый запланированный район встречи и сделать попытку в другом месте. Он взял курс на Сандой-фьорд, на северном побережье острова Сёрёйа, несколькими милями севернее входа в Альтен-фьорд. В десять утра они погрузились, чтобы быть на безопасной стороне, и двумя часами позже входили в Сайдой. По правому борту Хадспет заметил узкий залив, который выглядел подходящим. Он проследовал в него и спустя некоторое время смог всплыть на поверхность и поставить лодку у берега. Это было в 15.25.

Место носило название Ютра-Реппа-фьорд. «Это было нечто серповидное, – пишет молодой водолаз, – с очень высокими утесами вокруг, глубина моря была хорошая. На другой стороне находился водопад, и мы строили грандиозные планы сплавать туда за свежей водой. Море было практически ледяным, и плавание обещало быть холодным. В то время когда мы обсуждали эту возможность, все были на палубе и вдруг услышали самолет. Через пять секунд последний человек спустился вниз и люки были задраены.

Наш перископ по-прежнему торчал над поверхностью, когда мы ударились о дно на девяти футах глубины! Но карта показывала здесь гораздо большую глубину. Было очень забавно совершить срочное погружение с поверхности, закончившееся на глубине девять футов.

Вскоре мы всплыли и вновь вышли наверх. Все замерзли, но мы думали, что лучше умыться за бортом, чтобы немного освежиться. Требовалось порядка получаса, чтобы раздеться, и я начал мысленно составлять список того, что я снимал с себя. После снятия одной пары утепленных непромокаемых брюк, четырех пар обыкновенных штанов и одной пары нижних пижамных я отказался от выполнения этого намерения. Мы решили, что, так как холод все равно по-настоящему проник сквозь всю эту многослойную одежду, которую мы носили, лучше бы этих слоев было меньше. Мы опробовали специальное мыло для соленой воды и нашли, что пользы от него не больше, чем от куска угля, поэтому вместо мыла мы использовали жидкость из пенного огнетушителя.

За мытьем последовало восхитительное пиршество. Консервированный томатный суп, консервированные цыплята, консервированный горох, консервированная картошка, консервированные фрукты и коктейль Брюса Энзера. Последний представлял собой солодовое молоко, густое, как овсянка. Превосходно!

Никто из нас не принимал стимулирующие бензедриновые таблетки, имевшиеся на лодке, и не потому, что мы много и уютно спали во время нашего перехода. Напротив, все наши одеяла были настолько мокрыми от конденсации, что только сильнее заставляли нас чувствовать холод.

Утром 27-го мы отошли от курса южнее к побережью, чтобы обследовать одну из планируемых позиций встречи в О-фьорде, где, как ожидалось, лодка останется на ночь. В ходе движения на юг вдоль побережья мы пытались идти под водой, управляясь горизонтальными рулями. Но стрелка глубиномера не действовала, и, когда ктото первым это обнаружил, мы были уже на перископной глубине в 180 футов.

Мы планировали, если в эту ночь не произойдет встреча с большой подлодкой, добраться до России или Исландии. Мы патрулировали возле берега О-фьорда в течение всего этого вечера и начала ночи. Только после полуночи Кен объявил, что мы будем ждать еще ровно час. На борту воцарилась тишина».

Минуты шли к часу ночи, «Х-10» находилась на поверхности. Хадспет и Энзер были на кожу-хе, а Хардинг и Тилли хранили задумчивое молчание внизу. Что Россия, что Исландия – это все равно означало до чертиков длинный и трудный путь. Часы показывали ровно час пополуночи, оставалось всего шесть или семь минут до истечения срока.

– Брюс, вот они!

Голос Хадспета доносился сверху с кожуха. Хардинг и Тилли протянули друг другу руки, стоя посреди тесного центрального поста, и энергично обнялись, «словно парочка школьниц», как они признавались впоследствии.

Несколько минут спустя раздался грохот, когда «Х-10» была приподнята волной и опустилась прямо на бортовую балластную цистерну субмарины Королевского флота «Стабборн». Эта процедура повторялась дважды, и водолаз и механик почувствовали, что рады были бы вновь оказаться за много миль отсюда у входа в Каа-фьорд, вместе со всеми последствиями. Оба они были весьма раздосадованы такими резкими движениями.

– Джефф, на кожух! – прокричал Хадспет в тот самый момент, когда Хардинг появился снаружи, одетый довольно легко, в походной одежде и спортивной обуви.

«Я увидел, что мы были очень близко от прибрежных камней. Брюс обвязал линь вокруг моей талии и перебросил свободный конец на подводную лодку. Выбравшись из освещенного помещения в ночную тьму, я фактически ничего не видел, так что когда кто-то закричал: «Прыгай!» – я должен был сделать это почти вслепую.

Когда я прыгнул, в моем сознании мелькнула жуткая мысль – а вдруг они имели в виду не меня? – и я просто оцепенел от этого. Но так или иначе, я благополучно приземлился на палубу боевой рубки, даже не замочив ног.

– Давай дальше, вниз, – скомандовал мне голос.

Я не представлял даже, что очутился на «Стабборн», так что прыгнул вниз, в люк, ожидая найти трап на передней стороне шахты, как это было на «Сциптр». Но трап «Стабборн» располагался на левой стороне, так что я пролетел прямо до нижнего люка, где и приземлился, ушибленный и весьма удивленный».

Его встретил Питер Филип, который уже был готов занять место на карликовой лодке для буксировки ее домой. Но в данный момент замену произвести было нельзя, все, что можно было сделать, это начать буксировку прежде, чем обе лодки окажутся на камнях. В самом деле, погода вскоре настолько испортилась, что смену можно было завершить только после десяти часов пополудни следующего дня, иначе говоря, спустя сорок четыре часа. Хардинг проспал без просыпу целых двадцать четыре часа и даже после того в течение длительного времени как бы не ощущал того, что происходило вокруг него. Он действительно был слишком усталым, чтобы предпринимать какие-либо сознательные действия, кроме как регулярно принимать пищу.

Буксировка домой в Лервик была действительно очень медленной, в значительной степени это было связано с обрывами и заменами буксирных тросов. В конце концов буксирный трос был прикреплен к запасному подъемному устройству перископа, но это не дало увеличения скорости хода. Питер Филип и его экипаж получили много дополнительных сложностей, связанных с ухудшением погоды и неполадками в самой лодке.

К 3 октября, после того как они в течение трех дней восстанавливали свои силы, Хадспет и Энзер решили вернуться на свою лодку, освободив матроса и механика из экипажа Филипа. Этот обмен был произведен, и походный экипаж, состоявший из трех офицеров, управлял лодкой в течение целого часа, когда на «Стабборн» получили приказ флаг-офицера подводного флота. Согласно ему, весь экипаж «Х-10» должен был быть переведен на «Стабборн», а сама «Х-10» должна быть затоплена. В скором времени Шетлендские острова могли быть застигнуты бурей, при этом ожидался шторм до восьми баллов. Риск потерять троих храбрецов при обрыве буксира был слишком велик, чтобы быть оправданным.

В 8.30 вечера трое офицеров были переведены на борт «Стабборн» и Х-лодка была затоплена. Им предстояло пройти еще четыреста миль.

«Я должен был перейти на лодку на резиновой шлюпке, – писал Хардинг. – Море было неспокойным. Я прибыл на лодку и забрал пару ботинок, которые хотел взять, но, конечно, я должен был оставить там все остальные мелочи, которые каждый из нас набрал на борту. Непосредственно перед тем, как мы покидали лодку, кто-то подтолкнул меня на ее горб. Дальнейшее сопровождалось тяжелыми усилиями, я помню, сколько смеха вызвало мое передвижение с палубы лодки вниз. Так случилось, что, прыгая в шлюпку, я поскользнулся и оказался наполовину на ее резиновом борту, наполовину в воде. В своей перегруженной одежде я, скорее всего, «пошел бы на погружение», если бы промахнулся мимо шлюпки. Было очень грустно топить Х-лодку, и все мы при этом чувствовали себя довольно неуютно. Однако, пока мы добирались до «Стабборн», мы с большим чувством пропели «Трое в лодке». Вернувшись на борт большой подводной лодки, мы все выпили, и это было для нас окончанием операции.

В Лервике нам поменяли субмарины и нас поместили на «Тракьюлент». Путь от Шетлендских островов до Родсея был спокойным и прошел без приключений. У них была хорошая еда: «Тракьюлент», кажется, имела неистощимый запас яиц и бекона. И мы разговаривали. Необходимость молчания, казалось, ушла, и, как только языки развязались, нужно было поговорить о многом».

Когда «Тракьюлент» пришла из Родсея в Порт-Баннатайн, все они оказались на мостике. Их поместили на «Бонавенчур», где ожидал потрясающий прием. Тем не менее их немедленный спуск к обеду в кают-компанию, неумытых, небритых и в походной одежде, вызвал протест одного из офицеров. Это показалось им странным. Но, по справедливости, нужно сказать, что это был один из редких случаев, когда отсутствие понимания между старшими и молодежью, между Королевским флотом и резервом, оказалось причиной некоторых трений.

Вскоре они отправились к берегу на «Варбел». Прием там был еще более восторженным. Они смущенно сокрушались, что вокруг них подняли такую суету, – в конце концов, говорили они, они ведь ничего не достигли.

Глава 18

ПРАКТИКА И ТЕОРИЯ

После возвращения несущих подводных лодок из похода на «Тирпиц» атмосфера в «Вар-беле» определенно разрядилась. Это произошло не только из-за того, что спало наконец напряжение восемнадцати месяцев ожидания, но и потому, что дальнейших оперативных планов пока не намечалось. Реальной причиной было также то, что большое количество уже обученных экипажей Х-лодок было переведено в состав службы общего назначения.

К концу сентября 1943 г. в Лох-Стривене и на базе гидропланов было собрано значительное число людей, уже прошедших все фазы обучения и тренировок и удерживаемых только ограниченными возможностями «Х-3» и «Х-4». Новых поставок Х-лодок не ожидалось в течение ближайших нескольких месяцев. Так что часть зимы им предстояло провести на крейсере, эсминце, фрегате или корвете. Все то время, когда шла подготовка атаки на «Тирпиц», и время последующего вынужденного безделья экипажей карликовых подводных лодок экипажи чариотов, остававшиеся в водах метрополии, большую часть времени, напротив, были заняты. Проводились опыты с целью приспособить летающую лодку «сандерленд» для переноса под фюзеляжем двух чариотов. Предполагалось, что доставка машин и экипажей в намеченный район таким способом дает очевидное тактическое преимущество. Казалось, испытания прошли удовлетворительно на каждом этапе. Однако не было сделано никаких попыток оперативного использования этой новой техники.

24 сентября, через тринадцать дней после отправки шести карликовых лодок в Альтен-фьорд, четыре чариота и двенадцать членов их экипажей покинули базу HHZ на «Алекто». В Люнни-Во, на Шетлендских островах, они встретились с торпедным катером 675, оснащенным шлюпбалками для того, чтобы нести два чариота, любые из прибывших четырех. Затем последовало несколько дней интенсивных тренировок и обучения новой для торпедных катеров тактике.

Оперативный план состоял в том, чтобы британский агент, снабженный рацией ближнего действия, концентратами и другими необходимыми вещами, высадился с гребной шлюпки норвежского типа на маленьком островке в виду гавани Аскфолл, в семидесяти пяти милях к северу от Бергена. Катер 675 подошел бы к соседнему входу, закамуфлированный сетями и прочими атрибутами. Поддержка связи должна была вестись непрерывно на частоте волны агента. Если обстановка позволяла добиться цели, чариоты могли быть спущены в наиболее подходящем месте и двигаться согласно инструкциям агента.

В реальности операция стала успешной только отчасти, причем успех был отнюдь не в запланированной части сценария. Командир торпедного катера счел, что погода слишком плоха, учитывая то, что катер перегружен, но все же решил продолжить операцию. Агент был высажен и добрался до условленного места. Но вскоре после этого сомнительно выглядевшее рыболовное судно, двигавшееся к нужному району моря, вызвало подозрение. Ситуация резко ухудшилась после трех отдельных, но яростных атак вражеских самолетов. В ходе боя один «фокке-вульф» упал в море, а один «мессершмит» был сильно поврежден. Потери на борту торпедного катера также были серьезными – тринадцать человек из сорока четырех. С ранеными на борту, находившимися в тяжелом состоянии, двумя вышедшими из строя двигателями из четырех и разбитым компасом пришлось оставить агента и ковылять домой. Обратный путь занял восемь опасных и беспокойных часов.

Пять дней спустя другой торпедный катер вернулся, чтобы забрать агента. Идя назад на Шетлендские острова, он атаковал торпедами и потопил большое торговое судно. Таким образом, сбитые самолеты и торпедированный корабль явились некоторым положительным результатом операции, даже при том, что судьба не позволила чариотам добраться до врага. Затем подобные действия были предприняты в ноябре, но по-прежнему без успеха. В двух случаях помешали сильные снежные бури и штормовая погода, в одном – нарушение радиосвязи, а главное – не было достойных целей. Состояние береговой линии снижало до нуля возможность последующей высадки и спасения, и наконец решено было прекратить все действия в норвежских водах до окончания зимы.

Некоторые чариотеры были прикомандированы к другим службам, но многие продолжали обучение и тренировки. Весной и в начале лета они делили «Бонавенчур» и базу HHZ с экипажами карликовых подводных лодок. Так вышло, что сублейтенант Джим Уоррен и гардемарин Джимми Бенсон[65] отправились на север вместе, на одном поезде. Первый работал на чариотах и недавно начал свою карьеру в качестве машиниста, в звании петти-офицера. Второй был приписан к резервному экипажу Х-лодки.

Чариоты, размещавшиеся на «Бонавенчуре», принадлежали к типу «Марка-2», на котором номера первый и второй сидели на корме, убрав ноги внутрь машины. В течение лета с чариотами произошли два несчастных случая, оба на расстоянии пистолетного выстрела от квартердека «Бонавенчура». Второй из них, произошедший с сублейтенантом резерва Королевского флота К.В.Ф. Харрисом, оказался гибельным. Он был номером первым на чариоте, атаковавшем «Бонавенчур». Его номер второй сообщил, что несчастье, видимо, было вызвано тем, что скорость, вместо того чтобы снизиться при подходе к массивному скуловому килю корабля, внезапно возросла. Несчастный номер первый принял на себя всю тяжесть удара, усиленного к тому же работой двигателя и жесткостью металла. Применив все возможное искусство, матрос Хаттон, номер второй, взял управление чариотом под контроль и всплыл на поверхность. Но Харрис был уже мертв.

За два дня до этого произошел первый несчастный случай. Уоррен возился с одним из немногих чариотов типа «Марка-1», проверяя механизм погружения. Все вроде бы было в порядке, но только при уходе с поверхности горизонтальные рули с трудом приводились в положение «нырка». На шестидесяти футах Уоррен перестал бороться с рулем управления и повернулся, чтобы проверить, здесь ли его номер второй, старший машинист Джек Харман, и хотел откачать воду. Когда он это делал, локтем он случайно разбил байпасный клапан, полностью открыв путь давлению в 2200 фунтов на квадратный дюйм. Инстинктивно он выплюнул загубник, спасая свои легкие, но таким образом он подал избыточное давление в свой скафандр. Он тут же превратился в подобие надувной игрушки, в особенности его руки, расставленные прямо в разные стороны.

Харман отреагировал на происшествие в течение нескольких кратких секунд. В одно мгновение он оттянул одну из манжет костюма, чтобы стравить давление, а затем поднялся с глубины девяносто футов вместе с чариотом и Уорреном. После нескольких недель, проведенных в госпитале, Уоррен залечил растянутые легкие, но в водители чариотов он уже не годился и остался во флотилии в качестве водолаза.

Эти два инцидента заставили экипажи чариотов еще раз вспомнить об осторожности, особенно тот из них, который закончился смертельным исходом. Было страшно думать о том, что смерть может быть столь близко, даже при выполнении привычных тренировочных упражнений. Тот факт, что здравомыслие все же сохранилось, можно объяснить с позиции обычной человеческой реакции: «со мной этого случиться не может».

Деятельность чариотов, проводимая с «Бонавенчура», была, таким образом, в этот период богата неприятными событиями, но программа для Х-лодок была очень насыщенной. Там упражнялись в буксировке, навигации, учебных атаках и учебных спасательных операциях. В двух последних видах всегда принимали участие запасные экипажи, для большей полноты картины. В тренировочных атаках на различных наблюдательных пунктах нужно было провести по тридцать шесть часов, каждый пост находился под командой офицера запасного экипажа, при нем было два-три рядовых из запасного экипажа в качестве наблюдателей. В некоторых случаях, правда редких, состав экипажей корректировался, когда в качестве особого доверия члены запасных экипажей переводились в боевые.

Другим способом повышения активности запасных экипажей была служба на борту моторного катера «ML-235» (лейтенант резерва Королевского флота Питер Керн), в обязанности которого входило постоянное обслуживание «Бонавенчура». Они испытывали действие глубинных бомб на Х-лодки, идя с лодкой параллельным курсом, сбрасывали единичные бомбы, ожидали всплытия лодки, выслушивали замечания и продолжали действия на более близкой дистанции. Когда на Х-лодке начинали гаснуть электрические лампы, это было сигналом к окончанию подобных упражнений. Все это давало ценную информацию об опасном для Х-лодки радиусе действия глубинных бомб, а также давало экипажам лодок возможность привыкнуть к достаточно сильным ударам и распознавать, какой из них действительно опасен.

В начале 1944 г. было построено двенадцать новых Х-лодок – «Х-20» – «Х-25» и «ХТ-1» – «ХТ-6». Буква «Т» в последней серии указывала на то, что они были построены специально для тренировочных целей, их стоимость была меньше, а оборудование проще. «Двадцатки» же оставались свободными для эксплуатационной доработки и текущих действий.

Впоследствии на каждую Х-лодку было назначено по два походных экипажа. Это было обусловлено общим ходом военных действий. Взгляды руководства привлекал к себе в основном Дальний Восток, а действия в этой части света, по всей вероятности, потребуют более длительной буксировки, чем та, что может обеспечить одна команда численностью в три или четыре человека.

Ответственность командиров Х-лодок существенно возросла, а работа стала более разнообразной. На любой подводной лодке осознание того, что ты являешься единственным человеком, кто может видеть и понять все происходящее, делает положение командира в десятки раз привлекательней.

Большая часть Х-лодок были удачливыми кораблями. Отчасти это было следствием того, что их экипажи были сформированы не обычным произвольным методом, а «собраны вручную» штабом в «Варбеле». Таким образом можно было избежать таких явных несоответствий, как сочетание крайне богемного первого лейтенанта с командиром скорее пуританского склада.

Хороший командир карликовой подводной лодки должен был обладать большой инициативностью, быть готовым опробовать новые идеи, даже если некоторые из них на первый взгляд кажутся опасными. Иногда такие идеи заводили в тупик, и в результате лодка могла потерять часть покраски или приобретала незначительную вмятину, но девиз «кто ничем не рискует, тот ничего и не выигрывает» по-прежнему казался самым подходящим для тех, кто выходил на Х-лодке в море. Кроме того, хороший командир должен был уметь набрать команду. Проблема допустимой степени фамильярности между офицерами и матросами была довольно существенной. Обстановка в море подразумевала, что четыре члена экипажа должны знать друг друга очень хорошо. Но условия рутинной службы на берегу и на базовом судне не обеспечивали, да и не могли обеспечить равенства во взаимоотношениях. На большинстве судов проблема, казалось, разрешалась удовлетворительно. Как правило, командир был для своих офицеров Джеком или Нобби в том случае, если обсуждались текущие проблемы, но во всех других случаях он был «Кэптен, сэр». Конечно это решалось естественным путем, без дополнительных инструкций. То, что две формы обращения соседствовали в одной и той же беседе, происходило совершенно естественно.

По возможности развивались подходы к программе совершенствования Х-лодок, начатые еще с лодки «Х-5»; в частности, решалась проблема прорезания противолодочных сетей. Теперь Х-лодки обходились без участия чариотеров. Их место заняли люди, специально подобранные для этой работы, почти все они были молодыми резервистами Королевского флота, офицерами или кадровыми специалистами. Большинство из них, помимо своей узкой специализации, имели навыки штурманов и могли занять в случае необходимости места своих первых лейтенантов.

Кроме того, в каждом экипаже либо первый лейтенант, либо механик машинного отделения должны были иметь и полную водолазную подготовку. Так, в течение всего периода подготовки двое из экипажа каждой Х-лодки предпринимали маневры по проникновению сквозь сети разных типов в разных условиях, пока каждый из них не добивался значительного количества успешных прохождений. Для тех невезучих, кто должен был тренироваться в этой работе в течение зимних месяцев, это было делом холодным и неприятным.

Обычно для тренировки «прохождения» Х-лодка отходила от одного из двух пирсов в Лох-Стривен-Хед, управляемая вручную боевым экипажем. Водолаз обычно переодевался на берегу, так как переодевание внутри лодки при его опыте было лишь досадной помехой, занимающей время, и он вполне мог обойтись без этого. Водолазный бот, за который отвечал уоррент-офицер Джек Пасси, был уже на позиции у сети, и лодка погружалась, чтобы подойти под него на перископной глубине. Несколько сот ярдов нужно было пройти прямым курсом, а затем погрузиться глубже, обычно примерно на тридцать футов.

Первый контакт с сетью всегда ощущался как внезапный толчок, и скорость сразу снижалась до «самого малого вперед». В отсеке «W & D» водолаз подключал подачу кислорода, прилаживал носовой зажим и круглый шток в маске нового типа, придавая костюму обтекаемую форму. Затем он закрывал дверь, соединяющую отсек с центральным постом, и оставался один.

В этом месте ему было тесно. Сидячее положение «на гальюне» было единственно возможным для него, он был стиснут в узком пространстве, внутри коробки, бывшей чуть шире его плеч и по объему меньше, чем ящик для багажа.

Системы контроля пуска и откачки воды в отсеках были идентичными с обеих сторон двери в центральный пост. Чтобы сэкономить силы, опытный водолаз поворачивал вентиль, чтобы потом его открыли для него изнутри. Тогда при запуске насоса вода устремлялась из основной балластной цистерны номер 2. Первым ощущением водолаза было плотное сжатие ног резиновым костюмом. Как только это происходило, он погружал руки в темную и, как правило, холодную воду, чтобы приучить их к температуре залива, при которой ему предстояло работать. Руки были единственной частью тела, не защищенной от холода, хотя иногда водолазы надевали тонкие перчатки для защиты от неприятного контакта с тросами сети.

Вода прибывала и доходила до груди, рта, глаз, макушки. Через несколько секунд отсек был полон и насос выключен. Одной рукой пускался в действие зажим люка. Затем тело протаскивалось целиком через люк. Остановившись, чтобы освободить обод люка, и обратив лицо к ночному перископу, где, как он знал, за ним наблюдает шкипер, водолаз делал ему условный знак рукой, отплывал и закрывал люк.

Вот и сеть – ряд ячей, проволочных прямоугольников, каждый размером три фута на восемнадцать дюймов. Хорошо, если Х-лодка могла оставаться под прямым углом к сети, тогда двигатель мог не менять направления хода вперед. Достав резак из передней части кожуха, водолаз медленно шел к носовой оконечности лодки и добирался до наиболее подходящей ячеи. Оттуда он шел вниз, рассчитывая фронт работ.

Обычно дыра в сети прорезалась в форме перевернутой буквы «V». Как правило, для прямого проникновения делалось девять разрезов, по четыре на каждой стороне треугольника и последний в вершине, куда упиралась верхняя часть лодки при проходе. Резак был удобен, но несколько тяжеловат. Часто нужны были обе руки для того, чтобы им работать, и, если водолаз забывал продеть одну из рук за целый трос сети, он рисковал сорваться вниз во время перерезания того троса, на котором он одновременно и висел во время работы.

С девятым разрезом целое V-образное полотнище сети отгибалось вперед, и лодка медленно проходила сквозь это отверстие. Придерживаясь за твердый гребень кожуха лодки при проходе ее через сеть, чтобы иметь возможность освободить любую кормовую часть корпуса при необходимости, водолаз проводил лодку сквозь сеть, затем убирал резак и возвращался в отсек «W & D».

В известной степени самое худшее было еще впереди. Прежде чем осушить отсек, надо было закрыть люк, а это часто было адовой работой. Удивительно, насколько трудно было, особенно с хорошо пригнанным люком, преодолевать несколько повышенное давление воды в отсеке. Прибавьте к этому отсутствие места для маневрирования, чтобы получить хороший упор, да и некоторую усталость после предшествовавшего перерезания сети. Но люк нужно было закрыть, иначе все труды окажутся бесполезными. Чаще всего водолаз застревал плечами, ломая при этом иногда байпасный клапан, и надрывал бицепсы и мышцы живота, может быть, дюжину раз, прежде чем достигал успеха. Тогда он вновь попадал в удобное место «на гальюне». Задраив люк, он был дома.

Как только он восстанавливал дыхание, он должен был повернуть ручку вентиля и затем ждать, пока вода не уйдет вниз, до тех пор, пока можно будет открыть дверь в центральный пост и снять маску. Воздух всегда казался приятным на вкус.

Конечно, дело не всегда шло гладко. Иногда водолаз «срывался» и должен был подниматься на поверхность и на борт обеспечивающего операцию водолазного бота в костюме Слейдена. Джек Пасен относился к этому как к чему-то само собой разумеющемуся.

– Предохранительный клапан? – спрашивал он. – Попробуй вот этот комплект, он вроде в порядке. Ступай вниз.

Конечно, это все было правильно, но как было бы здорово его хоть раз не послушаться!

Еще одним пугалом был боковой снос. Иногда мощное течение с силой прижимало лодку боком к сети. Даже некоторое увеличение хода не позволяло выправить его с помощью руля. Тогда водолазу приходилось делать целых двадцать разрезов. Напротив, следует признать, что были случаи, хотя и не частые, когда сеть можно было перерезать сразу рядом с предыдущим порезом, тогда пара разрезов довела бы дело до конца. Но, как свидетельствуют беспристрастные наблюдатели, это происходило редко.

Так шли дни и недели. Когда подготовка первого набора экипажей была закончена, лодки передавались для последующего тренировочного обучения. Дефицит действий в 1944 г. делал жизнь довольно монотонной. Этому никак нельзя было помочь, разве что джерри стали бы поактивнее и предоставили бы еще несколько целей, а адмиралтейство смогло бы почаще использовать лодки. Окончание обучения сопровождалось обычной горечью отъезда. Лондон определял последовательность обучения партий курсантов, а затем они отправлялись по домам. Спортивные куртки и фланелевые рубашки казались некоторое время такими приятными, но бомбы и самолеты-снаряды не давали забыть, что война была еще пугающе близка.

Глава 19

БЕРГЕН

Атака Х-лодок на «Тирпиц» завершилась успешно только благодаря настойчивости Кэмерона и Плэйса и их экипажей. Из нее было извлечено много уроков, пригодившихся при планировании и оснащении новых типов лодок, а также по крайней мере один тактический урок, а именно что, за исключением самых крайних случаев, будущие операции должны планироваться по принципу «одна лодка – одна цель». Сообразуясь с этим принципом, и была спроектирована операция «Guidance» («Навигация»), выполненная лодкой «Х-24» под командованием лейтенанта Макса Шина (резерв австралийского Королевского флота).

Подготовка к ней была начата в январе 1944 г. и продолжалась до апреля. На протяжении этих четырех месяцев лодка должна была пройти испытания на выносливость и провести бесчисленное количество учебных атак на «Бонавенчур», чтобы достичь высокого уровня профессионализма. До операции к концу этого периода подготовки «Х-24» нанесла визит в Скапа-Флоу с целью испытания надежности боновой защиты якорных стоянок. Первоначально предполагалось, что это должен был проделать Диггер Мак-Ферлан на «Х-22». Но в ходе проведения буксировки через бурное море буксирующая подводная лодка «Сюртис», внезапно развернувшись, чтобы спасти своего вахтенного офицера, смытого волнами с открытого места, протаранила свою небольшую нагрузку. «Х-22» тотчас же затонула, вместе с четырьмя членами своего боевого экипажа.

Поэтому вскоре ряд испытательных пробегов на рубежах Скапа-Флоу начала уже «Х-24». Эти тренировки были включены в план из-за того, что было предположение, к счастью, как оказалось, ошибочное, что немцы захватили одну из Х-лодок во время атаки на «Тирпиц» и, вероятно, захотят отдать аналогичный визит вежливости флоту метрополии. Если бы это произошло, то для боново-заградительной службы было бы полезно научиться различать шумы, производимые карликовой подводной лодкой, или, по крайней мере, удостовериться в том, что таковых нет. Успех, которого достигла «Х-24», должно быть, вызвал головную боль в адмиралтействе среди лиц, ответственных за безопасность якорных стоянок флота.

Присутствие лодки сохранялось в тайне, и после каждого дня учений она должна была возвращаться к «Бонавенчуру» самым длинным из возможных маршрутов, стараясь избегать движения на виду у главных сил флота. Однако старший офицер, ответственный за испытания, в конце концов решил в последний день провести лодку назад через стоянку судов, при условии что она будет строго держаться за его торпедным катером.

«Жучок» должен был покружиться в течение нескольких минут перед большим числом заинтересованных зрителей, выстроившихся вдоль поручней. Но когда они проходили мимо «Дьюк оф Йорк», флагманского линкора командующего флотом метрополии, адмирала сэра Брюса Фрейзера (позднее адмирала лорда Фрейзера Нордкапского), кому-то из офицеров пришла в голову мысль, что надо бы отдать приветствие. На кожухе крошечной Х-лодки стояли две одиноких фигуры, словно осколки от всей команды, что вызывало веселье у тысячи офицеров и матросов «Дьюка», привлекая их внимание.

Раздосадованный этим офицер, глядя снизу вверх на возвышающийся над ним огромный корпус, дал сигнал фонарем Олдиса: «Ну и здоровый ты, ублюдок!» В ответ с флагманского корабля поступило кодированное подтверждение получения сигнала – и ничего больше.

Паника началась на следующее утро, когда от командующего поступило сообщение, гласившее: «Кают-компания просит прибыть на обед сегодня вечером».

Это случилось вскоре после посещения самого адмирала Фрейзера, который только отметил, что для тех, кто стоял на кожухе лодки в полдень накануне, вероятно, было очень сыро. Никто по-прежнему не знал, знает ли большой начальник о том сигнале.

В тот вечер, когда офицерский состав «Х-24» отправился на обед на борт флагмана, их ожидал более чем первоклассный прием. Только в самом конце празднества они узнали от флаг-лейтенанта, что на самом деле адмирал не узнал о том сигнале. Им сразу стало легче.

Вскоре они отправились обратно в Лох-Кернбоун, и в начале апреля все было готово к старту. Им сообщили, что они должны проникнуть в норвежскую гавань Берген, бывшую одним из наиболее защищенных портов, занятых немцами, и атаковать плавучий док «Лаксевааг». Совещание по этому поводу было очень содержательным. В дополнение к секретным источникам, от трех норвежцев, один из которых работал на доке до оккупации, были получены необходимые подробности о самом доке, гавани и подходах. Целью был один из самых больших плавучих доков, бывших в распоряжении немцев. Он использовался подводными лодками, а также обеспечивал энергией два других дока, находившихся в гавани. Если бы этот док удалось потопить, то два других, по крайней мере на время, тоже были бы выведены из строя.

«Х-24» вышла из Кернбоуна в десять часов утра 9 апреля 1944 г. на буксире у подводной лодки «Сциптр» под командованием лейтенанта Королевского флота Яна Мак-Интоша (кавалера ордена «За выдающиеся заслуги», члена ордена Британской империи, кавалера креста «За выдающиеся заслуги»)[66]. На первом этапе в походе участвовали базовое судно «Алекто» и корабль норвежского Королевского флота «Нарвик».

Походный экипаж Х-лодки под командованием сублейтенанта Джона Бритнелла совершил спокойный переход до Шетлендских островов, откуда боевой экипаж после краткого отдыха в форте Бурра отправился дальше на буксире у лодки «Сциптр». В полдень 11 апреля «Алекто» и «Нарвик» должны были ожидать возвращения этих двух подводных лодок в Бурре.

Через два с половиной дня буксировки они оказались в точке, отдаленной от цели на тридцать пять миль. Было двадцать минут одиннадцатого. Стояла безветренная темная ночь, и в течение нескольких часов лодка продолжала идти полным ходом в надводном положении, иногда снижая скорость с шести с половиной до четырех с половиной узлов для зарядки батарей. Они прошли по широкому фьорду, затем поперек минного заграждения, которое миновали примерно около полуночи. В 1.15 пополуночи они были на курсе 1400, и перед ними встала задача прохода между двумя островами, разделенными водой шириной около полумили, причем проход освещался по крайней мере пятью прожекторами. Погрузиться было сложно, так как батареи были заряжены не полностью, так что Макс Шин удовольствовался тем, что вылез на кожух и перевел воздухозаборную трубу в сложенное положение. Это дало им возможность пройти незамеченными.

В половине третьего утра они погрузились. Сублейтенант Джо Брукс (первый лейтенант на лодке)[67] был занят удержанием глубины, что было достаточно трудным делом из-за наличия линз пресной воды, создававших сложности на всем протяжении атаки. Кроме этого неизбежного осложнения, никаких технических трудностей не возникало. Все оборудование работало отлично, отплатив этим экипажу за долгие часы подготовки.

Макс ощущал спокойное удовлетворение от продвижения. Перед погружением они прошли по фьорду двадцать пять миль и успешно форсировали внешнее минное заграждение, одно из двух, охранявших гавань, а также ловушку из прожекторов. Погрузившись, удерживали скорость до двух узлов, и лодка держалась на перископной глубине так, чтобы Макс смог обследовать небольшой объект, обозначенный на карте как Лангхольм. Он собирался войти в этот маленький залив и лечь на несколько часов на дно, чтобы пройти следующий этап при полном утреннем свете. Однако Лангхольм отнюдь не был пустынным, как он надеялся, и не оставалось ничего другого, как продолжить путь.

На протяжении всего этого пути сохранялась «нормальная позиция для атаки». Это означало, что Шин находится у перископа, Брукс на управлении, механик машинного отделения Колье в рулевом посту, а сублейтенант Фрэнк Огден помогал Шину вести лодку. В течение последующих трех часов, благодаря опытности и собранности Брукса, почти постоянно удерживалась перископная глубина погружения. Когда в 5.30 утра Макс обнаружил первое вражеское судно, они были меньше чем в шести милях от цели. Это было рыболовное судно средних размеров, оно выходило из Бю-фьорда, расположенного западнее, на протраленный фарватер, где как раз пролегал курс «Х-24». Они свободно миновали его и затем, через двадцать минут, стали пересекать второе минное заграждение – последнее препятствие, преграждавшее путь в гавань Бергена.

Лодка погрузилась на двадцать пять футов, возвращаясь примерно каждые пять минут на перископную глубину. Вскоре жизнь на лодке стала беспокойной и очень трудной. Фарватер в минном заграждении просто изобиловал движением. Шин насчитал сорок судов, прошедших в непосредственной близости, и много больше – на среднем удалении от лодки. Фарватер был настолько перегружен, что столкновение часто казалось просто неизбежным, но в последний момент его каждый раз удавалось избежать. Все это были в основном суда прибрежного плавания, хотя попадались и отдельные рыболовные суда, десантные баржи, паромы, суда противовоздушной обороны и, к тревоге Макса, противолодочные корабли.

Один из них задействовал на своем курсе патрулирования по средней части фарватера гидролокатор и таким образом засек «Х-24». Четыре человека в лодке могли слышать, как импульсы стегали по корме лодки со строго регулярными интервалами. «Это было в точности так, как капли воды, капающие в эмалированный бак», – вспоминал один из них впоследствии.

Немедленно был заложен зигзаг с отклонением на двадцать градусов, и лодка повернула к краю фарватера, затем к другому – и так в течение пятнадцати или двадцати минут, прежде чем импульсы стали нерегулярными и в конце концов пропали. Возможно, оператор гидролокатора дозорного корабля расценил полученное слабое эхо как отражение от стаи рыб или чего-то похожего, но никак не от подводной лодки. Это было сигналом к тому, что можно вернуться на прежний курс. Зигзаги очень увеличивали опасность столкновения. Действительно, когда наконец подняли перископ, «Х-24» была в такой близости от десантного корабля, что Макс увидел, как «перископ заполнился форменными башмаками рулевого».

В 7.45 они вошли в гавань, и не позже, чем через четверть часа, Макс обнаружил плавучий док. Он был слегка притоплен и, по-видимому, пуст, что было несколько досадно. Но Макс не был слишком уверен в своей оценке, поскольку с того места, где они находились, док был частично заслонен кормой большого торгового судна. Насколько он мог видеть, вокруг дока не было никаких специальных заграждений, что было странно. И опять же, он не мог быть в этом абсолютно уверен, так как часть гавани была прикрыта легкой дымкой.

Они приблизились к цели, держась постоянного курса. Небольшой траулер, охранявший гавань, получил гидролокационный контакт с ними, но от его внимания они ушли привычным поворотом «на хвосте» и уходом на глубину. Движение внутри гавани было оживленнее, чем до сих пор встречалось лодкам в ходе их действий. Мимо непрерывно проходили небольшие катера, буксиры, рыболовные суда. Это причиняло экипажу немалое беспокойство – как бы одно из этого множества судов не распознало тонкую трубку перископа и тараном или каким-либо другим способом не отправило лодку на дно, прежде чем они успели бы провести атаку.

Каждый раз, когда Макс удерживал лодку на перископной глубине, у всех четверых замирало дыхание. На волосок от гибели они были в тот момент, когда тральщик подошел к ним настолько близко, что Макс в перископ мог различить корабельный номер, нанесенный на его борту. Затем он прошел совсем рядом, издавая громкий шум.

– Шестьдесят футов. Обороты на один узел. Курс 166 градусов, сближаемся с доком.

Прежде чем начать атаку, Макс осуществил тактику подхода.

Много минут отсчитали часы в центральном посту, когда они прошли сначала под одним темным силуэтом, затем под другим. Второй, по их мнению, должен был быть доком, и они считали так до тех пор, пока их лодка не ударилась о грунт на глубине в шестьдесят футов. Стоп… Назад… Снова на середину гавани.

Они вновь попытались подойти к цели по своему методу, полностью уверенные, что курс, скорость и глубина погружения были правильными. Положение у дифферентированной лодки было определено, и они снова пошли вперед, к темной тени цели над головой. Вторично «Х-24» ткнулась носом во что-то на глубине в шестьдесят футов. Сквозь перископ Макс различил что-то похожее на склон, сложенный из каменных глыб. Они решили, что это пирс, ведущий к берегу. Оторвав нос лодки от каменного сооружения, Макс медленно двинулся вдоль всей длины объекта, находившегося над ними, определяя его длину согласно показаниям хронометра при известной скорости движения лодки относительно воды. Это позволило достаточно достоверно определить длину объекта в пятьсот футов, что в точности соответствовало длине дока. Общая форма его, резко очерченная и прямоугольная, была такой, что Макс отвел лодку еще раз в середину гавани с чувством удовлетворения.

Подходящее место, чтобы осмотреться, было найдено в Пудде-фьорде, той части главной гавани, из которой мог просматриваться док. Макс бросал отдельные взгляды через перископ, но из-за оживленного движения был лишен возможности хотя бы один раз оценить ситуацию одним долгим взглядом. Когда он вновь направил лодку на главный фарватер, движение было настолько плотным, что очень трудно было вообще поднять «штырек» перископа. Последний взгляд в перископ перед погружением на семьдесят футов был брошен с расстояния в 250 ярдов от цели, что в данной ситуации, при наличии, как известно, довольно сильного течения, было несколько больше, чем следовало.

Они пробыли на этой новой глубине восемь минут, прежде чем Макс обнаружил объект через тонкий стеклянный иллюминатор в куполе.

Было 8.56, после первого обнаружения прошло меньше часа. Все было в порядке. Док был ориентирован в направлении «север – юг». Макс подвел «Х-24» на сотню футов под северную оконечность дока, где и остановился. Заряд правого борта был опущен с установкой на четырехчасовой интервал. Атака состоялась.

Острое чувство охватило четырех людей, находившихся в центральном посту лодки, когда при последнем обороте громадного маховика заряд отделялся и скользил от корпуса далеко вниз, падая на дно медленно, как осенний лист.

– Подними ее до сорока футов.

Это было быстро проделано, и квартет, находившийся в напряжении внутри центрального поста карликовой лодки, смог отчетливо услышать звуки одного или нескольких поршневых насосов, работающих над ними. Механизмы дока, конечно. На самом малом ходу вперед Х-лодка продвигалась, пока не оказалась в сотне футов от южной оконечности дока. Там она ткнулась в пирс, сложенный из камней, с которым они уже сталкивались ранее.

Это было просто замечательно. Легкая положительная плавучесть – и лодка медленно подвсплыла, пока не оказалась втиснутой между основанием пирса и целью.

– Отдать бортовой груз!

Через иллюминатор отчасти было видно, как груз отделился от корпуса лодки и лег на камни. Место было настолько тесным, что заряд улегся окончательно только тогда, когда «Х-24» отошла кормой назад.

Было 9.11. Атака была завершена. Два двухтонных бортовых заряда, каждый установленный на четыре часа, были заложены и должны были взорваться около 13.00. Пришло время пускаться наутек и бежать, и скорость была увеличена, соответственно, до двух с половиной узлов. Было ощущение некоего освобождения от всех забот, и они совершали этот рейс беспечно, игнорируя всякую опасность. Казалось, что теперь ничто не имеет значения, поскольку цель была ими достигнута.

Движение не было слишком плотным, во всяком случае по направлению к выходу из гавани, и в пути ничего не происходило, по крайней мере до вечера, к наступлению которого «Х-24» почти достигла открытого моря.

В б часов пополудни воздуха внутри крошечной подводной лодки стало не хватать, у экипажа началось кислородное голодание. Но возможности безопасно всплыть на поверхность по-прежнему не было. Лишь три часа спустя Макс достиг позиции, позволявшей лодке всплыть на поверхность с перископной глубины, но тут непонятно откуда появилось крупное судно, направлявшееся, по всему судя, к ним. «Q»-цистерны быстрого погружения были немедленно заполнены, и они убрались с опасного пути на глубину. И только через тридцать минут после этой «легкой шутки», в половине десятого вечера, они смогли, наконец, всплыть наверх.

Все четыре члена экипажа были к этому времени в очень плохом состоянии, пробыв в погруженной лодке девятнадцать часов без единого глотка свежего воздуха. Симптомы недостатка кислорода и отравления углекислым газом были именно теми, о которых они знали, – сильная головная боль и резь в животе. И поток хорошего чистого воздуха, который заполнил лодку, как только командир открыл люк, не означал еще конца их недомогания. Напротив, как это и бывает всегда, когда подводные лодки всплывают на поверхность при очень плохом внутреннем воздухе, они почувствовали себя еще хуже. Шин и Колье страдали от судорожной рвоты. Но все равно на поверхности было хорошо. Почти так же хорошо, как дома.

Вскоре была обнаружена «Сциптр», и две субмарины шли в компании рядом в течение полутора часов перед началом буксировки и смены экипажа, которые произошли в первые минуты 15 апреля. На «Сциптр» боевой экипаж «Х-24» ожидало большое пиршество, за которое, несмотря на недавнее расстройство желудка, они смогли приняться с удовольствием. По случаю праздника был нарушен неписаный закон и бар кают-компании был открыт в условиях похода, и никогда его содержимое не было лучшим на вкус.

Через три дня они вернулись на базу. Бритнелл и его команда привели лодку в хорошее состояние. Единственной неисправностью, которую они не смогли устранить, был обрыв телефонного кабеля. Прибыв на базу незадолго до 6.30 утра, они нашли ее похожей скорее на Хэпстедскую пустошь в Лондоне в официальный выходной понедельник, чем на пустынный шетлендский залив, каковым она и являлась. Корабли были расцвечены флагами, непрерывно звучали сирены, целый флот из катеров вышел, чтобы приветствовать героев, и «Сциптр» с «Х-24» прибыли домой, приветствуемые музыкой Гарри Роя, исполнявшего «Американский патруль» и «Настроение», доносящейся из какого-то динамика.

– Нельсон, конечно, в гробу перевернулся, – прокомментировал один из членов боевого экипажа, но последовавшее за этим весьма алкогольное празднество было в лучших традициях службы. Ни один из участников полностью его не помнил.

Однако, к очень большому несчастью, день испортила неприятная новость. Оказалось, что «Х-24» не потопила плавучий док. Вместо него она подложила оба свои заряда под 7500-тонное торговое судно «Баренфельс», теперь полностью затонувшее, которое стояло почти рядом с доком и в ходе атаки располагалось в его тени. Это было серьезным разочарованием. Вилли Бэнкс принял всю ответственность за этот случай на себя, вместо неуместных оправданий и ссылок на «силу обстоятельств» и «невезение», что было вообще для него очень характерно. Он был непреклонен в своем мнении по поводу того, что в произошедшей ошибке виновата крайняя осторожность в использовании перископа, поскольку движение судов в гавани было настолько плотным, что риск быть обнаруженными был очень высок. Если бы лейтенант Шин мог свободнее пользоваться перископом, поднимая его чаще, то атака бы увенчалась успехом. Это мнение кэптен Бэнкс высказал очень твердо в своем отчете флаг-офицеру подводных сил.

Было редким совпадением, что 7500-тонный теплоход имел почти ту же длину (четыреста девяносто футов против пятисот), осадка судна в двадцать футов в точности соответствовала осадке дока, ориентировано судно было тоже с севера на юг, а отбрасываемая им на воду тень соответствовала площади дока, возможно слившись с тенями соседних судов или стенки причала.

Тем не менее, атака была успешной. Крупная единица принадлежавшего немцам флота была уничтожена, значительные повреждения были нанесены причалу и портовым сооружениям. Другим положительным моментом их неудачной атаки было доказательство того, что Х-лодка способна незамеченной входить в гавань и выходить из нее, даже в случае, если защита гавани так же сильна, как в Альтен-фьорде. Вдобавок немцы не догадывались, какое оружие их поразило.

Годом позже командующий флотом метрополии охарактеризовал проведенную операцию как «выдающееся достижение, умело спланированное и чрезвычайно смело выполненное».

Во флотилии ходило множество упорных слухов относительно результатов этой атаки. Главным моментом среди них было то, что «Баренфельс» нес груз бризантного вещества и, соответственно, сровнял с землей половину береговых построек Бергена, и, когда это все случилось, немцы взяли пятьдесят норвежских заложников и расстреляли их в качестве ответа на «диверсионный акт». Результатом этого, согласно циркулировавшим слухам, было мнение, что, если бы британское правительство объявило причину взрыва, это могло спасти пятьдесят жизней. Правдивости этой истории касаться не будем, однако достоверно известно, что норвежское посольство никаких жалоб по поводу операции «Навигация» не подавало.

Летом король Георг VI произвел в Скапа-Флоу смотр, на котором было приказано присутствовать также «Бонавенчуру» вместе с чариотами и «Х-24». Макс Шин был отозван из отпуска, чтобы иметь честь продемонстрировать его величеству карликовую подводную лодку. Король обратил на нее особое внимание, отметив отсутствие на ней комфорта и просто элементарных удобств для жизни. Макс был полностью очарован заинтересованностью и остроумием, проявленными королем в отношении единицы, которая была лишь маленькой частицей его морских сил.

Когда Макс привел «Х-24» обратно из Бергена, он передал командование лодкой лейтенанту Королевского флота Х.П. Уэстмакотту[68]. У него были значительные познания в теории действия больших подводных лодок и ценный практический опыт службы на них, и он был явным кандидатом в «звезды» подводного флота. Скоро было решено, что «Х-24» должна возвратиться в Берген с прежней задачей – потопить плавучий док.

Было ли такое быстрое продвижение по службе сравнительно нового человека (Уэстмакотт только два месяца тому назад перевелся с больших подводных лодок) непопулярным во флотилии? Нет, не было. Очень скоро всем заинтересованным стало очевидно, что Уэстмакотт был первоклассным офицером-подводником. Вскоре он стал известен под прозвищем Pusser Перси[69], но это был только легкий намек на его метод управления лодкой в море. Прозвище подразумевало не более чем восхищение, возможно несколько ироничное, и сдержанную констатацию того, что обученный на подводной лодке офицер Королевского флота не имеет себе равных в любой отрасли подводного дела.

Операция «Heclke» («Гребень») происходила в сентябре 1944 г. Ее задача была такой же, какую получил Макс Шин перед предыдущим визитом в Берген. Исходные инструкции также были почти идентичными, если не считать богатой информации, полученной от ее предыдущего экипажа. Лейтенант Ян Мак-Интош и его «Сциптр» – «возродившаяся «Сциптр», как ее назвали в официальном рапорте флаг-офицера подводных лодок, – снова выполняли обязанности буксировщика, и в компании с «Алекто» эти две подводные лодки покинули Родсей 3 сентября в 16.15. В течение семидесяти четырех часов походный экипаж боролся с плохой погодой, которая разыгралась не на шутку вокруг мыса Рат, пока они не отшвартовались в Балта-Саунд на Шетлендских островах.

Боевой экипаж ушел опять же в полдень, 7 сентября. С Уэстмакоттом были сублейтенант резерва Королевского флота Биден Денинг, сублейтенант резерва новозеландского Королевского флота Д.Н. Парди (водолаз) и механик машинного отделения Дэвисон. Погода еще ухудшилась, и в ночь на восьмое бушевал сильный шторм. Броски вверх и вниз были совершенно невыносимыми. В течение нескольких часов буксировки расстояние между подводными лодками составляло сто двадцать футов, и «Х-24» сильно болтало. Именно в момент всплытия в условиях этой жуткой погоды впускная труба была сильно повреждена ударом волн. Вскоре произошла трагедия. Парди был смыт с кожуха волной и пропал.

Сделать ничего было нельзя, и, только когда погода улучшилась, более чем сутки спустя, со «Сциптр» на «Х-24» был переправлен состоявший в походном экипаже сублейтенант резерва Королевского флота К.Ст. Дж. В. Робинсон, чтобы занять место погибшего. Когда буксировка завершилась 10 сентября к восьми часам вечера, боевой экипаж уже в течение восьмидесяти часов преодолевал открытое море в тяжелых условиях. Трудно поверить, но телефонная связь при этом работала совершенно исправно, хотя воздушный компрессор полностью вышел из строя.

История прохода в гавань была почти такой же, как и у Макса Шина. Условия внутри фьордов были лучше, чем в открытом море, но все же оставались хуже, чем хотелось бы. В течение нескольких часов видимость была сильно ограничена, часто не более полумили, из-за жестоких дождевых шквалов.

Фьорд был длинный, расширяющийся в сторону моря, а поверхность казалась иногда фосфоресцирующей. Уэстмакотту для скорейшего достижения западного Бю-фьорда нужно было выбрать или ожидание, или прорыв при наиболее ярком лунном освещении. Он выбрал последнее.

Лодка была проведена через протраленный фарватер на перископной глубине, и Уэстмакотт вел постоянные наблюдения, чтобы избежать встреч с движущимися судами. Один раз «Х-24» была вынуждена уйти на глубину и находилась фактически на тридцати пяти футах, когда судно прошло прямо над нею. Было полезно в практических целях прикинуть, насколько малое расстояние оставалось при этом между его килем и кожухом лодки. К счастью, не было никаких признаков какого-либо противолодочного патрулирования, так что хотя бы в этом отношении жизнь оказалась сравнительно приемлемой.

В 7.05 лодка достигла Пудде-фьорда.

Уэстмакотт продолжал бросать частые взгляды сквозь перископ. Как показывает журнал боевых действий:

«7.12. Вошли в Пудде-фьорд. Видим обсерваторию, церковь, различные портовые сооружения. Поверхность моря как зеркало. Город выглядит восхитительно, весь в легкой дымке на фоне синего неба.

7.30. Вижу укрытия немецких подводных лодок.

7.39. Вижу док. Он целиком на плаву. К сожалению, пустой. С севера сетей нет, какие-то сети есть с востока.

7.48. Проходим угольный причал, курс 140.

7.54. Проходим мачты, торчащие из воды. Это «Баренфельс». Вижу надпись «Langsam fahren» («Тихий ход»). Превосходно, наша скорость только два с половиной узла.

Перископ заклинивается и начинает дымить. Фиксируется отверткой.

8.10. Идем в атаку.

8.15. Перископ беспрестанно вверх-вниз, вверх-вниз.

8.20. Под доком в 25 футах. «Q-цистерна» заполнена.

8.40. На 60 футах на дне под северной оконечностью дока. Сбросили заряд с левого борта.

8.50. Южная оконечность. Глубина 50 футов. Сбросили заряд с правого борта. Берем курс на западный Бю-фьорд».

В 8.30 вечера Уэстмакотт позволил лодке всплыть на поверхность, и не более чем через тридцать минут они встретили «Сциптр». Некоторое время маленькая лодка сопровождала большую, пока готовились к буксировке и менялись экипажами. Обратный путь был бы ничем не примечателен, если бы не телефонная связь, прервавшаяся после первых восьми часов. В Балта-Саунд пришли в 9.00 утра 13 сентября, почти через шесть дней после выход лодок оттуда.

В своем рапорте об операции Уэстмакотт излагал мнение, что повреждения нанесены также судну или судам, стоявшим у западной стороны плавучего дока и, вероятно, потопленным при гибели последнего. Впоследствии наблюдения подтвердили, что затонули и плавучий док, и небольшое торговое судно, стоявшее рядом.

Интересный пункт в отчете касался «бытовых» проблем. Питание в море было двухразовым. С установлением плохой погоды из меню вычеркивались блюда в следующем порядке: суп, колбасный фарш, яйца, фрукты, чай и апельсиновый сок.

«Х-24» была великолепна! Только ею были проведены наступательные операции из всех лодок класса «20», несмотря на то что ходили настойчивые слухи о том, что кто-то вот-вот получит задание вывести из строя тяжелые немецкие корабли на их якорной стоянке в Тронхейме, а один из экипажей даже утверждал, что им должны разрешить попытаться пробраться в Кильский канал.

Часть четвертая

БЕРЕГА ЕВРОПЫ

Глава 20

«НЕТ ЛУЧШЕ ЧАРИОТЕРОВ»

Маленький итальянский лейтенант посмотрел на свои часы. Было половина восьмого вечера 21 июня 1944 г. Почти час прошел, думал он, с тех пор, как «Грекале», гладкий, обтекаемой формы, словно скаковая лошадь, эсминец, на который он был недавно назначен младшим вахтенным офицером, вышел в море из маленького корсиканского порта Бастия.

Все те несколько дней, которые он провел на острове, он наслаждался. Французы, кажется, называют его «благоуханным островом», но его привлекательность все же в большей степени ощущалась глазами, чем другими органами чувств: остроконечные горы, казалось, возвышались прямо из моря. В самом деле, не поворачивая головы, можно было одновременно видеть и синеву моря, и золото песка, и белые пики вершин. Да, он действительно наслаждался, несмотря на неудобства поездки по дурацкой узкоколейке между Аяччо и Бастией, несмотря на шумную, деловую атмосферу в самой Бастии, с ее традиционными базарами, борьбой за выживание среди пустых туристических магазинов, которые напоминали об отдаленном прошлом, несмотря на «vin rose» в винных залах – хотя, возможно, он предпочитал посредственный кьянти; и несмотря на то, что их «пассажиры» сорвали его полуденный отдых на крошечном пустынном пляже на северном берегу бухты. Возможно, грубые развлечения были составной частью их деятельности. Он этого не знал.

Конечно, они должны были отплыть в 17.30. Ну опоздали они на час с минутами, но «пассажиры» были очень недовольны. Это не понравилось его командиру, которому указали на его старшего механика, допустившего неполадки с котлом как раз в это время. Само собой разумеется, что торпедный катер, который должен был их сопровождать, готов был сделать это в любую минуту, но это не улучшило обстановку.

Нос корабля был направлен на несколько градусов к северу от восточного направления, и они хорошо шли при прекрасной погоде – штиль, яркое солнце, хорошая видимость.

«Пассажиры», казалось, были обеспокоены столь хорошей видимостью, что было для него вполне понятным. Он взглянул на группу, расположившуюся на мостике, и подумал, насколько странно все, что происходит. Это не было похоже на прежнюю Италию, где звучали волнующие новости о подвигах отважных людей из Decima Flottiglia Mas (10-й флотилии субмарин)[70]. Они атаковали британский флот в Александрии и Гибралтаре, они были острием направленного на врага оружия итальянского флота. А что теперь? Итальянский военный флот перевозит экипажи британских человекоуправляемых торпед для атаки на два итальянских крейсера, которые сейчас, как известно, находятся в руках немцев, и знаменитый де ля Пени был теперь на «Грекале», организуя вспомогательный удар силами ребят «Гаммы», боевых пловцов итальянского военно-морского флота. Все это казалось очень странным. Он все еще не привык находиться «по другую сторону» в этой странной войне.

– Лоренцо! – позвали его.

Он обернулся при звуке своего имени и понял, что его сосед по каюте зовет его для помощи в общении с британскими «чариотерами», как они сами себя называли. После краткого представления они немного поговорили с ними на своем неуверенном английском, слушая некую смесь английского с итальянским в ответ, но главным образом наблюдая и приглядываясь.

Их было два экипажа – четыре человека. Первый экипаж состоял из сублейтенанта Малькольма Каузера и матроса Гарри Смита. Каузер был среднего роста, примерно пять футов восемь дюймов. Первое, что бросалось в нем в глаза, была необычайно широкая грудь и очевидная сила рук. Несмотря на форму хаки, он всеми своими чертами смотрелся моряком, неразличимо растворяясь среди флотской обстановки. Он был всегда весел, но не глуп и не ребячлив. И все же он безусловно молод, года двадцать два или двадцать три, не больше. Маленький итальянский офицер счел его приятной личностью и таким образом разделил общее мнение. Ему, конечно, нравилось, что некоторыми чертами он напоминал латинянина. Если бы его темные волосы были прямыми, а не кудрявыми и акцент выученного в Бразилии английского немного яснее, он мог бы остаться незамеченным в обществе итальянцев.

Не то что матрос. Его розовое молодое лицо выдавало в нем англичанина на любом расстоянии. Но при всей своей молодости он смотрелся соответственно своему имени, этот Смит[71]. Его сложение было таким же крепким, как и у его номера первого, и если, как полагал Лоренцо, у него был недостаток воображения, то, конечно, он восполнял это своим мужеством. Казалось, он олицетворял собой фразу, которую часто применял, а именно: «Что, черт побери?»

Номер первый из второго экипажа звался Конрад Берей. Он был петти-офицером и… поваром. «Что это за боевая часть военно-морского флота? – размышлял Лоренцо. – Как повар, даже повар в младшем офицерском звании, мог получить работу водителя человекоуправляемой торпеды? И каким поваром мог быть человек такого типа?» Это было совершенно непонятно, но надо признать, что Берей хорошо подходил к своей роли. Казалось, у него было больше командирских способностей, чем у Каузера, он был немного выше, хотя не такой широкоплечий. Его темные гладкие волосы подчеркивали жесткое выражение лица. Он производил впечатление человека твердого как морально, так и физически, ничему не позволяя отвлекать себя от работы. Он не тратил время на болтовню на посторонние темы, был не охотник до любезностей, а когда ударялся в критику, то не щадил никого. Он был самый старший из четверых, и ему было сильно за двадцать. Его жизнью было море и военно-морской флот. Его флот. А ко всем иностранным флотам, как и вообще ко всему иностранному, особенно, как казалось Лоренцо, ко всему итальянскому и к итальянцам, у него была неприязнь. «Меня от этого обезьяньего корабля просто тошнит!»

Номером вторым у Берея был Кен Лоуренс, механик. Он был высоким и худым, самым высоким из четверых. Его основной чертой была слепая вера в своего номера первого, и тот факт, что Берей никогда не изменял своему номеру второму, показывает, насколько первоклассным тот был ныряльщиком.

Это Лоренцо знал или, по крайней мере, мог предполагать. Он также знал, что остальная часть партии состояла из команды «Гамма» с двумя специальными моторными катерами, а также британских штабных офицеров и людей, отвечавших за костюмы водолазов.

Вскоре показались горы, окружающие Специю, и стал виден столб дыма, довольно большой, поднимавшийся на итальянском берегу немного юго-восточнее военно-морской базы. Вскоре можно стало разобрать, что это горит небольшое каботажное судно после налета Королевских ВВС. Два корабля снизили скорость, поскольку из-за исключительной видимости побережье казалось очень близким, и, хотя обнаружить эсминец и торпедный катер с такого расстояния трудно, на борту корабля забеспокоились.

В 8.30 вечера последовал приказ остановить машины. На воду были спущены два MTSM (специальные катера для подводных диверсантов), на борт одного из них пошли трое из «Гаммы». Другой использовали просто в качестве страховки. Как только они отошли, торпедный катер подошел к борту и принял экипажи чариотов.

Лоренцо наблюдал за их отъездом, махая им рукой и провожая добрыми пожеланиями так же, как и некоторые его товарищи по плаванию. Вот они идут, чтобы атаковать «Больцано» и «Горицию», в собственной итальянской базе человекоуправляемых торпед в Специи. Конечно, он желает им успеха, но все-таки мир кажется перевернувшимся.

Торпедный катер под командованием британского старшего морского офицера, коммандера Королевского флота П.Е.Х. Хисфилда, отошел на скорости в двадцать три узла. Он пошел прямо на север, по направлению к Специи. Хисфилд считал, что вечер ужасно затянулся. Ему казалось, что сумерки никогда не наступят, и такие же признаки нетерпения он видел у четырех членов экипажей чариотов. Светлое время длилось, конечно, дольше, чем они ожидали, и до наступления десяти часов скорость пришлось сбросить до тринадцати узлов, что на корабле данного класса казалось скоростью заснувшей улитки.

Они могли уже в деталях рассмотреть дым, плывший от Ливорно. Хисфилд подозревал, что Королевские ВВС уделили этому городу особое внимание. И по-прежнему горело каботажное судно. Приятно было видеть, что враг пострадал во многих точках, к тому же обманное затишье могло сделать его менее осторожным, что снизит возможность неудачи атаки, которая должна была вскоре начаться.

Приблизившись, скорость снизили до шести узлов. Два MTSM отделились и быстро ушли в сторону мола. Торпедный катер был недалеко от точки выпуска чариотов, и Хисфилд решил переброситься несколькими словами с командующим офицером:

– Лейтенант Карминати, могу я побеседовать с вами?

Хисфилд знал, что при запуске двигателей или на холостом ходу торпедный катер сильно шумит, так что он собирался остановить двигатели, как только точка выпуска будет достигнута, и не гонять их на нейтрале.

– Берег, кажется, совсем рядом справа, и я не могу рисковать быть услышанным. Кроме того, я вижу, что береговая батарея и прожектор находятся на траверзе. Мы подождем после отхода чариотов четверть часа, потом можно будет вновь запустить моторы. Дадим им отойти достаточно далеко, до того, как нас высветит прожектор, потому что это произойдет, я думаю, сразу, как только мы дадим газ. Хорошо? Благодарю.

Точка была достигнута через двадцать минут после полуночи. Команды оделись и были готовы сойти в воду, как только винты прекратят вращение, через несколько минут они будут уже далеко. Когда прозвучали все слова прощания и добрые напутствия, Хисфилд некоторое время постоял в одиночестве. Видимость, черт бы ее побери, была по-прежнему превосходной. С точки зрения джерри лучшей и быть не могло. И вот именно тогда упитанный итальянский моряк поймал его взгляд, указал на небо и на берег выразительным жестом, достойным «Grand Opera», и заметил:

– Раздражает, да, commandante?

Жаль, что никто не мог знать, что происходило в этот момент в мыслях Берея. Это касалось его отношения к итальянцам, особенно если учесть, что до сих пор он плохо скрывал неуважение к их методам. Две машины были спущены со специально срезанной кормы торпедного катера с очень небольшим шумом. Вхождение в воду со специально сконструированного низкого надводного борта было также легким для ныряльщиков. «Действительно, – думал Берей, – все это превосходно, лучший способ транспортировки, в котором я когда-либо участвовал».

Чариотеры были в воде, машины выскользнули из своих креплений. Четверо человек провели и проверили регулировку, поставили моторы на «малый вперед». Через пару мгновений они миновали скулу торпедного катера и с головой ушли в темноту. Была волна от машины Каузера, затем они ушли: Каузер – чтобы отыскать и потопить «Больцано», Берей – «Горицию». Даже на борту торпедного катера номер 74, кажется, стихли все голоса.

Здесь уместно сказать о расхождениях в последующих свидетельствах. Командир торпедного катера и кэптен Хисфилд оба впоследствии заявляли, что торпеды были спущены примерно в трех милях от мола; оба экипажа, однако, были убеждены, что исходное расстояние было значительно больше трех миль. Каузер оценивал его в восемь миль, Берей – по крайней мере в шесть. Впоследствии выяснилось, что ошибались чариотеры, а их неточная оценка произошла по той причине, что батареи торпед давали меньшую скорость, чем обычно.

Судьба этих двух экипажей разнилась с самого момента запуска. Каузер и Смит наслаждались беспрепятственным подходом к цели, если не считать того, что плавание это несколько затянулось. Спустя несколько минут после прощания с торпедным катером Каузер повернул голову, чтобы еще раз посмотреть на него, но смог увидеть только тьму, и даже не было никакого намека на силуэт. Только тогда он полностью ощутил, что теперь они со Смитом предоставлены сами себе и должны сами достичь сильно защищенной вражеской гавани. Это вызвало неприятное ощущение в желудке – разновидность волнения или напряжения, которую он всегда испытывал перед серьезной игрой или испытанием.

В течение первого часа они шли по поверхности, не видя никаких признаков противника, но после того, как этот час прошел, они услышали «пуф-пуф» дизельного двигателя и тотчас же погрузились на двадцатипятифутовую глубину и сбросили скорость. Шум, казалось, приближался к ним и становился все громче, но в конце концов прошел прямо над ними и замер вдалеке. Как только Каузер счел ситуацию безопасной, он вновь поднялся на поверхность и остановил мотор, он тут же пояснил Смиту знаками и многократными подталкиваниями, что тот должен, сидя на корме (маневр, не характерный для этого типа чариотов), вести наблюдение за тем, что происходит сзади. Затем они продолжали идти по поверхности, и Каузер был весьма заинтригован оживленным движением на пути в гавань. По всему берегу была красивая стрельба трассирующими залпами, светили прожектора и целый набор сигнальных ракет.

Затем Каузер смог разглядеть на близком расстоянии черный силуэт. Это, как выяснилось, было боновозаградительное судно, как он и ожидал. Скорее всего, оно несло гидроакустическую вахту, и они, соответственно, на время изменили скорость и приняли некоторые предосторожности в ходе своего маневрирования. Переменив курс, они пошли вправо, где обнаружили навигационный буй, стоящий на полпути к молу. Пока никаких препятствий. Через полминуты Каузер развернул нос машины еще правее и повел ее параллельно молу ярдах в пятнадцати от него. Он полагал, что найдет восточный проход без особых затруднений.

Тем временем Берей и Лоуренс тоже приближались к молу. Все шло гладко, пока Берей не решил направить машину вниз, и тут она вдруг начала демонстрировать странный набор всяческих уловок и проделок. Когда он толкал рычаг вперед, винт с шумом показывался из воды. Когда он выправлял это положение кормовым насосом, она тут же вставала «на хвост», так, что зарядное отделение поднималось над поверхностью и защитным щитком Берея, остававшегося под водой. Таким образом, если бы позже понадобилось сделать незаметный проход, это было бы проблема-тично. Также невозможно было плавно всплыть на поверхность.

Голова у Берея была холодной как лед. Он невозмутимо обследовал регулировку, в то время как машина продолжала идти по направлению к гавани. Оказалось, что в балластную цистерну проникал воздух, так что он не мог ею воспользоваться для регулировки. Причина неисправности, по его мнению, была в поломке какой-то детали в механизме, что искажало любой угол, задаваемый системе рулем глубины.

Его рассказ о происходившем выглядит так: «Теперь я шел к молу. На пути я заметил свет, по-видимому вспыхнувший на берегу, а возможно, он был V западного входа в гавань. Также слышали мотор, очень тихий звук. Решили, что это один из MTSM. В конце концов разглядели две мачты, которые, как нам сообщили на инструктаже, находились на середине мола и по которым можно было сверить наше положение на карте. Время – 2.30. При ближайшем рассмотрении я обнаружил, что «мачты» оказались двумя фабричными трубами на холме. Мы по-прежнему ничего не видели. Специя окружена холмами, и на их фоне увидеть силуэт какого-либо предмета невозможно. Затем увидели два маленьких островка, это позволило нам установить наше расположение – мы находились у восточного прохода в волноломе. Мой щиток запотел и стал бесполезным. С того времени, как я обнаружил острова, я держал его открытым. Я решил осуществить прорыв в гавань по поверхности: во-первых, в погруженном положении я не мог видеть приборы, а во-вторых, погружение было просто невозможно из-за фокусов машины. Это была моя вторая операция; первая провалилась, поэтому я был настроен так или иначе провести эту. Мы теперь шли вдоль мола в западном направлении, думая, что разыскиваем вход, но успевали только уклонять головы от выступающих камней. Спустя примерно час мы обнаружили четыре радиомачты, которые, судя по их расположению и форме, не могли быть «нашими» мачтами, как я полагал.

Следующим моим планом было войти через основной вход, и мы вышли на него только благодаря большому скоплению огней типа сигнальных фонарей Олдиса, факелов, а также, конечно, шума множества голосов. Было совершенно очевидно, что они выискивают что-то на воде. Тогда я понял, что, если меня обнаружат, а это было почти неизбежно, учитывая, что торпеда постоянно находилась на поверхности, они поймут, что конкретно им нужно обнаружить, и вся операция сорвется. Возвратиться к другому входу было невозможно, так как приближался рассвет, а наша батарея, судя по показаниям приборов, начала разряжаться. Из-за отсутствия зарядных устройств во время дальнего перехода она простояла без зарядки почти неделю. Тогда я решил, что придется отказаться от атаки, хотя это было ужасно, потому что ничего иного нам просто не остается. Оставалось только найти тихое местечко, где можно высадиться, так что мы пошли дальше вдоль мола, пока не попали в такой поток, что не смогли двигаться дальше. Повернув к берегу, мы нашли маленький залив и, установив на зарядном отделении время на 8.00 утра, отправили торпеду в сторону моря с включенными насосами затопления и с мотором на полном ходу. Время было 4.30, 22 сентября.

Тем временем Каузер почти одеревенел от напряжения, пока вел машину вдоль мола. Как бы ему хотелось находиться внутри гавани и под водой! Даже при хорошей погоде легкие шлепки волн по верхней части защитного щитка, прямо перед глазами, да еще согнутое вперед положение, как и было положено любому номеру первому, несколько утомляли, а под водой при этом все было несколько смягчено и, естественно, отсутствовало волнение моря.

Следуя все дальше вдоль мола, он выискивал любой проход, который мог бы открыть им путь внутрь, и один раз они действительно сделали попытку проникнуть в гавань, но обнаружили, что там не хватает глубины для прохода торпеды. К этому времени они уже запаздывали к расчетному времени по крайней мере на три часа, и каждая минута была на вес золота, так что Каузер решил не тратить больше времени впустую и отправился к старому входу на полном ходу.

Подойдя к концу мола, они сбросили скорость до минимальной, и машина взяла курс на огибание препятствия, чтобы войти в проход. Они находились в полностью позиционном положении, над поверхностью возвышалась только голова Каузера, для того чтобы видеть, куда они идут. Тут внезапно с окончания мола донесся звук тяжелых башмаков и щелчок взведенного затвора.

«Мы были так близко, что я едва осмеливался дышать, – вспоминает Каузер, – и я даже не смог нырнуть, чтобы не привлечь внимания охраны. Вместо этого мы продолжали идти вперед, и вскоре я почувствовал, что мы вновь находимся в относительной безопасности».

В это время они на самом деле находились в середине неиспользуемого прохода и могли рассмотреть полузатопленное судно. Огибая это судно, они обнаружили, к своему неудовольствию, три ряда противоторпедных сетей. Это было не смешно! Они остановились вместе с торпедой рядом с первой сетью, а затем начали спускаться вниз, надеясь пройти под сетью на глубине примерно сорок пять футов. Но они достигли дна уже на тридцати пяти, а вес лежащей на дне части сети был слишком велик, чтобы приподнять ее и пройти под ней. Тогда они снова всплыли на поверхность. Как и положено, у них с собой были резаки для сетей, но времени было мало, а работа резаками – дело долгое. К тому же сетей было три ряда. Нужно было искать какой-то другой путь.

Они искали этот путь в окружающей их темноте. Костюмы Слейдена не были приспособлены для славной игры «найди наперсток». Их свободные складки на сгибах не способствовали быстроте передвижения, а склонность кислородного мешка складываться под острым углом могла привести к прекращению доступа необходимого кислорода. А если бы одна нога соскользнула с седла, машина могла бы уплыть прочь. Конечно, в воде было страшно неудобно. Ну почему все оборачивается против тебя? Да сгори оно все! Но по крайней мере, не так холодно, думал Каузер, вспоминая засевший в его подсознании Тронхеймс-фьорд.

А затем они нашли то, что искали, – дыру, достаточную для того, чтобы протащить через нее чариот. Обрадовавшись, они провели машину между тросами и ушли на малом ходу. Повезет ли им с двумя другими сетями? Времени размышлять об этом у них было немного, и вскоре они были у второй линии буев. Удача продолжала им улыбаться. Дело пошло даже лучше, чем с первой, так как они нашли дыры в обеих остававшихся сетях без всякого труда. Они были так сильно повреждены, что сквозь них могли бы пройти и подводные лодки, – должно быть, это было результатом определенной «огневой обработки».

По-прежнему ведя торпеду на поверхности, Каузер взял курс в том направлении, где, судя по свежим донесениям и аэрофотоснимкам, стоял «Больцано». К сожалению, после того, как они прошли последнюю сеть, они наткнулись на нефтяное пятно, при этом нефтью залепило их щитки. Смит извлек из кормового ящика небольшой комок ваты, взятый как раз для подобного случая, и с его помощью они сумели очистить свои щитки от большей части нефтяной пленки.

Вскоре они заметили «Горицию» – такой же, как и их «Больцано», 10 000-тонный крейсер с 8-дюймовой артиллерией, с таким же обтекаемым силуэтом, который, казалось, был характерен для всех итальянских кораблей.

Как ожидалось по плану, чариоты должны были закончить свою атаку к 1.30, и всем атакующим, включая бойцов «Гаммы», были даны инструкции поставить свои заряды как можно бли-же к 6.30. Но запланированное время безнадежно ушло, и, проходя мимо «Гориции», Каузер задавался вопросом, повезло ли другому чариоту и что находилось в этот момент под крейсером.

От цели, предназначенной Берею, Каузер смог рассчитать курс на свою собственную цель.

«Мы по-прежнему шли по поверхности, когда заметили темный контур. Я снизил ход до малого и приблизился, пока не подошел примерно на двести ярдов. Затем – последний взгляд и хороший компасный пеленг на кормовую надстройку перед тем, как повернуть рычаг и отправиться на погружение примерно на двадцать пять футов.

Вскоре, присмотревшись, мы смогли ясно различить очертания «Больцано». Я продолжал сближение, пока не достиг расстояния в пятнадцать ярдов по горизонтали, затем я повернул к правому борту и уменьшил глубину примерно до пяти футов. Через несколько мгновений мы прибыли, продвигаясь вдоль подводной части борта огромного корпуса. Мы выключили двигатели, закрепили магниты и немедленно начали протягивать чариот вдоль корпуса корабля, одновременно перемещая один из магнитов. Мы продолжили это движение и под днищем судна, пока, по моим расчетам, не оказались на его середине и, насколько я мог понять, под котельным отделением.

Тотчас же, устроившись в подходящем положении, я продолжал укреплять магниты на днище корабля, не слезая при этом с чариота. Свободные концы тросов, отходящих от магнитов, я закрепил на зарядном отделении торпеды. Как только некоторые из них благополучно закрепились, я вылез из своего седла. В сложившейся ситуации, когда я держал в руках тяжелый магнит, это было ошибкой. Вес его был таков, что я начал немедленно опускаться на дно, так что я быстренько выпустил злосчастный предмет из своих пальцев и поднялся вверх за счет своей несколько положительной плавучести. Смит в это время также находился не на своем сиденье, а рядом с зарядными отделениями, проверяя, надежно ли оно закреплено. Но проверять это тщательно было некогда, поскольку было почти ровно 4.30 утра. Мы решили, что заряд закреплен хорошо и правильно, и, когда мы обменялись жестами «большой палец вверх», свидетельствующими о степени нашего хвастовства, я повернул ручку установки часового дистанционного взрывателя, пока не услышал два четких щелчка. Два щелчка – два часа, и зарядное отделение камеры должно сработать где-то близко к проклятым 6.30. Поэтому – назад в наши седла, последний раз быстро все проверить, и затем я рванул ручку разобщающего механизма, освободив зарядное отделение от чариота».

Было задумано, что экипаж высадится на небольшом пляже внутри гавани и затем пересечет цепь холмов, чтобы выйти к открытому морю западнее Специи. Это место высадки предусматривалось, конечно, в том случае, если атака произойдет задолго до рассвета. В сложившейся обстановке это казалось не совсем подходящим. Каузеру вовсе не улыбалась идея появиться среди бела дня на людном пляже верхом на чариоте и одетым в водолазный костюм. Вторая часть первоначального плана состояла в том, чтобы ждать встречи в условленном месте за краем утеса в течение всего дня, с тем чтобы в 22.30 их могли подобрать.

Но, поскольку время уже приближалось к пяти часам утра, первая часть плана не имела смысла. Нужно было быстро решать, и единственное решение, которое приходило в голову Каузеру, состояло в том, чтобы преодолеть знакомый мол и, взяв курс на юг, дать полный ход. Погружение на тридцать футов, затем – курс на юг, ход – полный вперед. Курс и глубину установили сразу, но скорость была просто смехотворной. Батарея разряжалась, и ускорение было невозможно.

Ровно в 5.45, тем не менее, они достигли мола, и чариот медленно ткнулся носом в неровные камни его основания. Каузер остановил двигатель и полностью затопил чариот. Он обернулся к Смиту и стал делать ему знаки, чтобы тот вылезал из седла и снимал костюм. Эта информация не вызвала никакого энтузиазма у номера второго, который, казалось, отказывался куда-либо перемещаться и только крепче устраивался на своем месте. В конечном счете Каузер вроде бы сумел его убедить, и тот стал всплывать. Но не успел он спешиться, как увидел с большим удивлением, что его номер первый карабкается вверх по камням и призывает его делать то же самое. «Ничего себе шутки!» – подумал он, видя, как Каузер исчезает наверху. Тогда, через несколько мгновений, рябь над его головой начала расходиться по поверхности.

Но и это было не все. Каузер частично возвышался над водой и уже срезал свой костюм грязным водолазным ножом. К тому времени, когда Смит всплыл на поверхность, его компаньон, крепко стоя на своих ногах, расставался со всей своей амуницией – костюмом, дыхательным аппаратом, со всем. Прежде чем Смит открыл свой щиток, он скатал все это в один тюк и отправил это вслед за чариотом.

Смит потряс головой, пытаясь стряхнуть барашковую гайку от своего щитка, срезал шлем ножом и заявил:

– Ладно, а что мы здесь, к дьяволу, делаем?

Глава 21

МОРЯКИ НА БЕРЕГУ

– Проклятье! – крикнул Берей.

Он и Лоуренс только что затопили свой чариот и шли вдоль берега, когда Берей споткнулся. Поднявшись, он снова шагнул вперед, но снова упал.

– Проклятье! – услышал Лоуренс снова, и, поскольку это восклицание сопровождалось знакомым неприятным булькающим звуком от падения чего-то в воду, он обернулся и заметил голову Бе-рея, скрывающуюся под водой. Пара прыжков, вытянутая рука – и Берей схвачен за плечевой ремень дыхательного прибора и вытащен на поверхность. Последовали неразборчивая речь, прерываемая кашлем, и благодарный взгляд. – Проклятье, – еще раз повторил Берей.

Он упал в яму, щиток был при этом открыт, костюм начал заполняться, и из этого стечения неблагоприятных обстоятельств он никак не смог бы выкрутиться, если бы не помощь его номера второго. Вдвоем с Береем, ставшим теперь слишком мокрым и тяжелым для успешной ходьбы, они прошли еще несколько ярдов по берегу. Было бы позорно утонуть на расстоянии броска камня с пляжа.

Выбравшись из воды, они разделись настолько быстро, насколько это было возможно, под пролетом маленького пирса, одиноко вытянувшегося у берега, и рассматривали место, где чуть не случилась беда. При ближайшем рассмотрении яма, в которую свалился Берей, оказалась тем местом, которое было специально сделано для того, чтобы позволить подходить паромам или тем судам, которые предпочитали становиться боком к пирсу. Яма как будто бы специально была приспособлена для затопления скафандров, и они это сделали – два полных комплекта полетели вниз, подняв брызги.

Не имея никаких планов, которые годились бы для высадки в подобном месте, они шли по берегу, выискивая возможность перебраться через спирали колючей проволоки.

– Я полагаю, что нам нужно выбираться отсюда, – сказал Берей. – Не похоже, чтобы в этой части света был какой-то пролом. Будем карабкаться наверх.

Так они и сделали. Это был день, явно благоприятствующий восхождениям, потому что, преодолев довольно-таки колючий первый забор, стоявший на их пути, они на четвереньках вскарабкались на пятидесятифутовую насыпь.

– Здесь должна быть дорога наверх, – прошептал Берей в момент передышки на половине подъема. – Помнишь, мы снизу видели факел, который пронесли вдоль берега?

И действительно, дорога там была. Они повернули налево и быстро оглядели место, в котором оказались. Справа от них возвышался крутой склон передней части утеса, высотой свыше двадцати футов. От основания этой стены горизонтально расходилось несколько рядов колючей проволоки. Над утесом, дорогой, насыпью и берегом возвышалась гора. Оба они из полученных инструкций знали, что Специя окружена холмами, но в них ничего не говорилось о горе.

Им нужно было уйти от населенных мест из-за риска быть обнаруженными. Гора подошла бы для этого идеально. Если бы им удалось достичь ее вершины (или хотя бы почти вершины), они могли бы осмотреться и наметить лучший способ достижения условленного места встречи.

Но еще оставался трудный подъем в гору. Проволока и утес не вдохновляли, поэтому они пошли по тропинке, миновав маленький блокпост, все обитатели которого либо спали, либо отсутствовали. Следуя далее по дороге, они подошли к дому. Когда они были от него в десяти или двадцати ярдах, из его ворот выехал автомобиль.

– Лучше быть поосторожнее, – предупредил Берей Лоуренса. – Наверное, это место занято немцами или итальянскими фашистами. У кого еще может быть автомобиль, да и кто станет на нем разъезжать посреди ночи?

Скоро стало ясно, что проволочное заграждение, как и то, что было на берегу, не имело прохода. Пришлось преодолевать его тем же прямым методом, сопровождавшимся бормотанием проклятий. Преодолев проволоку, нужно было одолевать утес. Это оказалось не столь трудным делом, как они того опасались, и вскоре они были на склоне горы. Дневной свет уже начал пробиваться, но никакого оживления, к счастью, еще не возникло. Это дало им шанс оглядеться, пока полный рабочий день еще не наступил.

Тем временем они уже достаточно высоко поднялись в гору, чтобы чувствовать себя в безопасности от случайного обнаружения, и их тела обливались потом. Когда они начали карабкаться от берега, они не сняли с себя водолазное белье. Тогда было разве что чуточку холодно, но теперь солнце уже поднималось и светило, и его лучи несли весьма ощутимое тепло даже в шесть часов утра. Они огляделись вокруг, пока не нашли подходящих зарослей кустарника, чтобы спрятаться в них и освободиться от всей одежды, которая у Берея, кстати, все еще была влажной после его ныряния, снять ее, чтобы просохнуть; затем они свернулись рядышком и сразу уснули.

Разбужены они были потрясающим взрывом ровно в 8.00. Они решили, что это был их сработавший заряд. От этого они испытали некоторое удовлетворение, но через несколько минут эхо затихло, и они вновь крепко уснули в своем кустарнике.

Было около полудня, когда они проснулись снова. Их одежда выглядела хорошо проветренной и свежей, и они надели свои военные куртки, рубашки и брюки, оставив шерстяные водолазные вещи свернутыми на месте ночевки. Чувствуя себя посвежевшими, хотя и дьявольски голодными, они продолжили свой путь к наиболее высокой части горы, откуда, как они рассчитывали, будет видна гавань. И действительно, с первого же взгляда они увидели, что произошло с «Боль-цано». Он накренился на борт, осев на дно гавани, полностью выведенный из строя. Они решили, что, скорее всего, это был результат зарядов Каузера, взрывы которых они бы услышали, если бы поднялись раньше и не так крепко спали.

Они оставались на месте все послеполуденное время, а затем, во второй половине дня, двинулись по склону горы, чтобы лучше сориентироваться относительно встречи с MTSM этой ночью. Как они и опасались, скоро стало очевидно, что для этого им придется перейти через небольшую долину, а также довольно большой путь проделать по периметру горы. Не было никаких шансов преодолеть этот путь за время от наступления сумерек до назначенных 22.30. Единственным способом добраться до этого места вовремя было двигаться от того места, где они находились сейчас, в течение всего оставшегося светлого времени и уже после наступления темноты, рискуя встретиться с любым, кто сможет случайно на них наткнуться.

Они двинулись немедленно и через час были уже в долине, на самом ее дне, и начали подниматься на противоположный склон. От него они могли бы выйти снова к горе, но только в том случае, если пробираться дальше по отвесному скальному склону. Единственной альтернативой было повернуть назад. Усталые и голодные, они утомленными глазами осматривали скалу. Они были вознаграждены – или, по крайней мере, поощрены видом открывшейся их глазам узкой и прерывистой козьей тропы, по которой они в конце концов сумели бы пройти, если бы повторили свои утренние отчаянные усилия. По этой тропе лежал их путь на свободу.

– Последний раунд, – сказал Берей.

– Надеюсь, что так, – ответил Лоуренс.

Итак, уткнув носы в землю, они стали взбираться по тропке в восемнадцать дюймов шириной. По этой скале сначала нужно было спуститься на несколько сотен футов ниже, чтобы добраться до места встречи с катером. Теперь у них было достаточно времени, чтобы оценить оставшееся расстояние, учитывая тот факт, что темнота уже сгущается, чему они внутренне радовались. Вот они миновали острый изгиб – и тропинка исчезла. Не было никаких ее признаков. Тропа обрывалась. Был только крутой обрыв. Продвигаться далее по горизонтали было невозможно.

– Вот и верь этим иностранцам, которые не замечают явного тупика! – воскликнул Лоуренс.

– Хм… – обронил Берей. – Мы должны идти вниз до конца, вот и все.

Когда Лоуренс оправился от удивления, услышав это, и понял, что тот говорит вполне серьезно, он уже готов был двинуться на это весьма опасное дело за своим номером первым. Они сошли с края тропинки и заскользили вниз, пытаясь при этом делать небольшие горизонтальные перемещения.

«Мы спускались в основном на задницах, – описывает этот путь Берей, – а для того, чтобы притормозить, хватались за деревья и кусты, которые мелькали мимо нас».

Темнота опускалась быстро, но спуск был прекращен ввиду того, что на склоне появились ряды острых и узких выступов, расположенных через определенные промежутки. Пока Берей мог различить эти выступы, он считал, что можно продолжать спуск. В десять вечера было уже полностью темно, и оба они опирались на выступ, который был даже уже обычного. При этом они осматривали следующий этап спуска. Казалось, что склон утеса обрывается вниз, насколько они могли судить, на все двести ярдов, отделявших их от уровня берега. Кроме того, Берей с неохотой вынужден был признаться сам себе, что их спуск к той площадке, где они собирались отдохнуть, потребовал бы стольких усилий, что жизненных сил просто не осталось бы. Они очень устали. Берег был для них совершенно недоступен, по крайней мере, до утра они оказались в таком положении, что не могли двинуться ни вверх, ни вниз. Даже если бы катер подошел, они ничего не смогли бы сделать.

Они сидели и вглядывались в темноту, где, как они полагали, должно было быть море. Примерно в половине одиннадцатого, то есть во время, назначенное для встречи, мимо их позиции, следуя на север, прошел конвой небольших судов или десантных барж в сопровождении сторожевых катеров. Все еще не было никаких признаков MSTM, и, поскольку они полулежали на узком выступе, они зацепились ногами за ствол чахлого деревца, чтобы уберечься от невольного падения из такой «кровати» в вечность.

Вскоре они уснули. Их глаза постоянно стремились закрыться, и, как только стало ясно, что до утра делать нечего, они перестали сопротивляться этим порывам. Они дремали до 4.30 утра. Берей сквозь сон не забывал прислушиваться к шуму мотора, который мог принадлежать MSTM но по-настоящему не просыпался. На самом деле часть ночи они спали, а не дремали, хотя мысль о сне в таких обстоятельствах невероятна. С рассветом они поняли, что идти дальше вниз абсолютно невозможно и что единственное, что им по здравом рассуждении остается, – это вернуться назад по склону. Это оказалось легче, чем они думали, и вскоре они достигли тропинки, пересекли долину и оказались в своем первом укрытии. Они оказались там уже к семи часам, что было замечательным достижением, даже если учесть, что теперь им помогало знание местности и наличие возможных препятствий на пути.

Когда они достигли зарослей кустарника, они увидели старую итальянку, и она заметила их. Она немедленно развернулась на тропинке и удалилась быстрым шагом. Им оставалось только надеяться на то, что она не будет рассказывать о них первому встречному. Наверное, она была тоже напугана, поскольку они знали, что представляют собой занятное зрелище. Их волосы отросли, они были небриты, лицо и руки сильно исцарапаны ежевикой, одежда была протерта и изорвана при спуске с обрыва. Но не их внешность была предметом их особого беспокойства и даже не риск быть пойманными. Больше всего они хотели пить. Во время своего утреннего путешествия они совсем не встретили воды, и, казалось, ее не было и поблизости от укрытия. А вода была так нужна. Последний глоток они сделали еще вчера, а ведь с тех пор они изрядно пропотели.

В отдалении стоял одинокий дом. Попробовать там? Возможно, это было не самым мудрым решением, но что могло быть мудрым в такой ситуации? Им было все равно.

В дверях стоял старый итальянец. Повторяя слово «acqua» и изображая руками кубок и поднося его к своими губам, Берей попытался передать их просьбу. Старик крикнул несколько слов внутрь дома – небольшой обветшалой и ободранной хижины, из которой появилась старуха с глиняным кувшином. Вода была далеко не прохладной и имела вид чего-то такого, чему ни один из чариотеров впоследствии не смог дать определения, но и это было удачей.

Когда они пошли от дома к укрытию, начался дождь. Скоро они промокли до костей, а облака не предвещали ни малейшего перерыва в этом ливне. Кусты, под которыми они сидели, обеспечивали только небольшую защиту, и где-то около полудня они решили идти дальше. Неподалеку они заметили сарай, выходящий одним углом к гавани. То, что они нашли его, было удачей, потому что он был пустой и крыша его не протекала.

– Смотри, шеф! – воскликнул Лоуренс спустя некоторое время. Он стоял в дверях пустого сарая, глядя на рыбацкий причал. – Рыбак выходит на берег, там, внизу, в конце причала. Он шлюпку оставил, со всеми снастями, и она стоит там одна. Хорошо бы он оставил снасти и на ночь.

Берей улыбнулся:

– Ей-богу, это было бы забавно. Представляешь, выходим мы из гавани на рыбацком суденышке этих итальяшек. Выйти, конечно, не так просто, но если уж выйдем, то ничто не помешает нам добраться до Корсики. Это было бы ударом для старины Хисфилда. Но нечего тешиться надеждами. Он наверняка уберет свои снасти до сумерек.

Так и произошло, после шести часов рыбак вернулся. Нетрудно догадаться, что его действия сопровождались некими весьма крутыми английскими проклятиями, когда он снял со своего суденышка паруса, свернул их и быстро удалился. Еще один шанс накрылся.

В сумерках они двинулись опять. На сей раз Берей знал, что он будет делать. В общих чертах по крайней мере. Детали нужно было разработать по пути. Было бы хорошо надеяться только на себя, не пытаясь приноравливаться к расположению чужих людей. Итак, они начали свой путь вокруг предместий Специи. От днища долины, которую они пересекли накануне вечером, они двинулись по пешеходной дорожке, которая в конце концов вывела их на большую дорогу. Движение на дороге заставило их спрыгнуть в канаву, а затем они оказались в саду отдельно стоявшего дома. Они не волновались, пока не обнаружили, что лужайка усеяна пулеметными гнездами, после чего они, проявляя предельную осторожность, вернулись к дороге, незамеченные и неуслышанные. Немного дальше они заметили приближающуюся группу людей. Вновь они спустились в канаву, откуда наблюдали, как прошли несколько немецких солдат, буквально на расстоянии вытянутой руки. Это было довольно волнующе.

Скоро они поняли, что забрели на верфь. Она хорошо охранялась, но охрана все же не была настолько плотной, чтобы надо было поворачивать назад, к началу пути. Как бы то ни было, остановка дала им возможность придумать, пошептавшись немного, самый простой из возможных вариантов, как миновать охрану.

Берей и Лоуренс подождали, пока первый патруль из трех солдат не отошел достаточно далеко от них, и двинулись. Когда приближающийся печатный шаг точно указывал на немцев с их командой «кру-гом», они ныряли за изгородь и позволяли патрулю пройти своим путем. После повторения пары раз этой процедуры они уже сумели в следующий раз сделать это очень чисто. Только они поздравили себя с тем, что сумели избежать удара, как миновали поворот дороги, где обнаружили ворота, оборудованные будкой, свет из которой освещал всю дорогу, кроме ее дальней стороны.

– Направо, – сказал Берей, – мы пройдем в тени.

Прежде чем Лоуренс сумел шепнуть что-то в ответ, сама темнота, казалось услышавшая указание Берея, сумела ответить своеобразным способом. Раздался характерный звук, человек пустил ветер. Расценив источник этого явления как признак невидимого часового, Берей решил, что теперь они оказались в тупике. Это, безусловно, приводило в бешенство, но не оставалось ничего другого, как поворачивать обратно. Спокойно повернув назад, они вторично разминулись с тем же самым патрулем. Еще двадцать ярдов или около того, и они вышли за пределы слышимости охраны и были уже так близко от границы верфи, что, казалось, могли расслабиться.

– Halt! (Стой!) – послышался голос. Это был невидимый часовой.

– Freund! (Друг!) – поперхнулся Берей, скорее удивленный, чем испуганный.

– Soldato? (Солдаты?)

– Si. (Да.)

– Avanti! (Проходите!)

Это была самая большая опасность из всех, приключившихся до этого времени. Берей не знал, удивляться ли неожиданному успеху своего скромного знания двух языков или негодовать на непрофессиональное поведение часового. Если бы он мог бегло объясняться по-итальянски или по-немецки, он смог бы продолжить беседу и даже сделать часовому выговор по первому разряду. С этого момента удача к ним некоторое время благоволила. Достигнув перекрестка, они свернули на дорогу, которая, как они надеялись, проведет их вокруг города гораздо более безопасным, хотя и более длинным путем. Было только час ночи.

С рассветом, смертельно уставшие, они забились под ветхий мост, чтобы упасть и крепко заснуть. Берей проснулся вскоре после десяти. Они все еще находились к северо-западу от города, и поэтому двигаться дальше направо, на восток, в Специю, было бы не самым правильным. Их новый маршрут был достаточно безопасен, но им нужно было преодолеть большие перепады высот. Если они собирались сделать широкий обход вокруг города, то они должны были при этом одолеть несколько крутых склонов, каждый из которых был столь же труден, как и та гора, которую они встретили в первую ночь. Воспоминаниями о ней они были сыты по горло, поэтому, коротко посовещавшись, они убедились, что лучший путь – пройти через город в сумерках. Ходить как средь бела дня, так и в ночной темноте было одинаково рискованно, а так риск был, возможно, меньше. Как только решение было принято, они почувствовали себя намного счастливее.

Они бездельничали до конца дня, наслаждаясь водой из ручья, недавно собранными фруктами и остатками шоколада из своего запаса.

– В строй, матрос в увольнении! – пошутил Лоуренс, когда Берей встал на ноги.

Итак, они двинулись вниз по склону холма – серьезный, решительный номер первый и с виду беззаботный и самоуверенный номер второй. Около часа они просидели скрывшись в рощице деревьев в нескольких сотнях ярдов от немцев, игравших в футбол на поле на окраине города, прямо под ними. Вскоре после того, как игра была закончена и игроки ушли, Берей и Лоуренс покинули деревья и отправились по дороге. Было еще рано для того, чтобы в городе было много людей, среди которых они могли бы затеряться, но все же недостаточно темно, чтобы нельзя было разглядеть значки на их военных куртках.

Отчасти для того, чтобы укрепить свой собственный дух, а отчасти – чтобы обмануть врага, они весело шагали под руку с довольным видом, что отнюдь не соответствовало их настоящим чувствам. Они обходили отдельные немецкие отряды или небольшие группы, и на них ни разу не упал пристальный взгляд. Первые несколько улиц города они вскоре прошли без происшествий. Чтобы добавить достоверности к своей маскировке, они даже пытались насвистывать «О Solo Mio». Но губы, видимо, были слишком пересохшими, чтобы издавать какие-либо звуки. Вскоре они прекратили эту браваду, сочтя, что два неудачных свистуна могут привлечь то самое внимание, которого они старались избежать.

Они оставили город и прошли по дороге к ближним холмам. В начале пути они миновали двух-трех часовых, но те их не остановили. Они на самом деле не слышали никого, кроме своих собственных голосов, произносящих отдельные слова, так примерно продолжалось до трех часов утра. Они шли всю ночь, и, когда они проходили через маленькую деревню, кто-то окликнул их из темноты по-итальянски. Берей издал радостное «Buon giorno!» в ответ, и, пока вопрошавший обдумывал, что сказать еще, они прошли дальше.

Эта сцена повторилась немного позже на главной улице большой деревни, уже на рассвете. Они ответили оба и были очень довольны, что ответом им, как и в прошлый раз, было молчание. Это было хорошо, так как деревня, по всем признакам, была занята и укреплена немцами.

Сразу на участке, свободном от домов, они свернули с дороги на склон холма, где проспали до десяти часов утра под укрытием нескольких чахлых деревьев, после чего продолжили свой путь на юго-восток, держась среди холмов, подальше от основных дорог. Послеполуденное время не было особенно богато событиями. В самом деле, они видели так мало людей, что могли бы проводить время, любуясь пейзажами.

После чрезмерно урбанизированной Специи сельская местность, по которой они шли, казалась странно дикой и неокультуренной. Среди холмов единственными путями передвижения служили узкие козьи тропы, наблюдавшиеся повсюду. Отдельные домики, разбросанные среди голых полей, казались убогими, но очень чистыми. Сами холмы прикрывали свою наготу странными заплатами густых рощ, главным образом в нижней части склона, близ моря. И именно у моря были расположены наиболее живописные деревни. В известном смысле они напоминали Корнуолл – своими красными крышами, соседствующими с крутыми, узкими улочками, спускавшимися к пустынным песчаным пляжам.

Действительно, картина побережья резко контрастировала с унылой, бесцветной поверхностью холмов. Между золотыми пляжами синело море. В бухтах стояли ржаво-красные парусные рыбачьи лодки. Красные крыши домов венчали стены белого, розового или шафранно-желтого цвета. Восхищал также индивидуальный характер деревень. С наступлением вечера двое моряков снова вернулись на прибрежную дорогу и продолжали удивляться постройкам – красивым или причудливым, безмолвно стоявшим вокруг них.

Встречались и другие вещи, в том числе и менее приятные. В одной деревне им попалась компания итальянских моряков, от которых двое чариотеров отошли с брезгливостью, как от чего-то очень грязного. Хитрость (если это было хитростью) удалась, поскольку итальянцы ничего не сказали. В другой деревне были сотни немцев, которые, видимо, собирались комплектовать большую береговую батарею. Пришлось избегать встреч с часовыми, что было достигнуто без осложнений, путем передвижения по наиболее узким улочкам и переулкам и уклонения от неблагоразумных поступков.

Вскоре после выхода из этой деревни они подошли к реке, которую Берей определил как Marpe Он не помнил, должны ли они пересекать ее вообще. Не то чтобы он опасался ее пересечь. Но что угнетало, так это тот факт, что от Специи они отошли всего на пятнадцать миль. Это было нехорошо. Когда он сообщил Лоуренсу, насколько медленно их перемещение, оба почувствовали такое недовольство собой и всем происходящим, что были рады найти ложбину на речном берегу, свернуться там и поспать.

Лоуренс проснулся первым, услышав бой церковных часов, отбивших пять ударов. Это было утро двадцать шестого числа. Он разбудил Берея, и вместе они спустились к урезу воды. Вдалеке, у противоположного берега, можно было разглядеть пять водоналивных барж и такое же число землечерпалок, сидящих на мели в неглубоком русле, но им нужно было что-нибудь поменьше, и желательно на этом берегу. В конце концов он нашли то, что искали, – гребную шлюпку с веслами. Отправляясь, они решили грести вниз по течению, держась ближе к другому берегу, и составить план дальнейших действий, когда станет лучше видно, что происходит. Они прошли несколько сот ярдов, прежде чем их окликнула пара немецких часовых с южного берега. Из их жестов и криков стало совершенно ясно, что любое движение вниз по течению было строго «verboten» (запрещено), так что чариотеры направили нос лодки вверх по течению и пошли в обратном направлении по той же реке. Отойдя достаточно далеко, чтобы исчезнуть из поля зрения часовых, они нашли подходящее место для высадки на берег.

Они чувствовали, что потратили впустую слишком много времени, и решили, что дальше следует двигаться строго вдоль побережья по основной дороге. Охрана немцев казалась им настолько неорганизованной, что, скорее всего, арест им не угрожал. Благодаря изменению плана к рассвету следующего дня они одолели целых шестнадцать миль и подошли к маленькому городку Пьетрасанта. Тут их приветствовала группа итальянских юношей, подошедших к ним довольно смело и весело. Берей несколько сомневался, приведет ли это к чему-то хорошему, пока их вожак не сообщил, что они – члены партизанской группы. Они явно обращались к двум британским (или, может, считали, что они американцы?) солдатам и предлагали отвести их в штаб партизан. Берей и Лоуренс охотно согласились, и их проводили на пару миль к северо-востоку в холмы, окаймляющие город, и они оказались на поляне посреди густого леса, на которой было много людей.

– Привет, шеф-повар! – послышался голос.

– Привет, Малькольм! – ответил Берей не моргнув глазом и не высказав никакого удивления. – Как дела?

Действительно, Каузер и Смит добрались до того же самого партизанского отряда. Они были там уже около трех дней, и, пока Берей и Лоуренс сидели с дымящимися мисками тушеного мяса и бутылкой доброго кьянти в руках (у каждого), Каузер поведал им свою историю.

– Я расскажу тебе все детали позже, шеф, – сказал он, – а сейчас быстренько опишу основную схему. Как только мы вылезли из нашего водолазного снаряжения, мы спрятались, как могли, среди камней у оконечности мола. Вскоре совсем близко от нас прошел рыбак. Я окликнул его и, когда он подошел к нам, объяснил, что мы пленные британцы и ищем помощи. Собственную шлюпку для побега он нам, конечно, не дал – не без причины, если подумать, но обещал вернуться в свою деревню и посмотреть, нельзя ли подыскать какие-нибудь другие транспортные средства. Так что мы только ожидали.

Ровно в 6.23 утра наши заряды рванули. Мы стали свидетелями адского зрелища. Сначала два фонтана воды поднялись в воздух по обоим бортам «Больцано» у кормового мостика. Только тогда до меня дошло, что мы в самом деле сотворили и что джерри могут с нами сделать, если поймают. Через минуту или две после взрыва каждое мелкое судно в гавани, казалось, было на ходу. Что-то заставляло их описывать круги. Маленькое суденышко отправилось было к «Больцано», но, очевидно, старалось особенно близко не подходить. Со своей стороны, мы вжались как можно глубже в камни. Это было незадолго до того, как «Больцано» начал тяжело погружаться носом вперед. Скоро вся корма вышла из-под воды и стали хорошо видны винты. Когда нос был уже целиком под водой и, казалось, погружение прекратилось, я решил, что форштевень, вероятно, коснулся дна. Однако крейсер внезапно перевернулся с потрясающим всплеском и затонул. Мы были довольны. Все, что осталось на виду, это часть его правого борта. Было около половины восьмого. Для того чтобы корабль затонул, понадобилось час и пять минут.

Вскоре наш друг рыбак возвратился. Он оставил недалеко от нас на берегу маленькую гребную шлюпку с бутылкой питьевой воды на дне. Он решил, что это из-за нас среди джерри на берегу поднялось такое волнение, и упорно отказывался брать любые деньги за лодку. Все, чего он хотел, так это поскорее уйти.

Мы выгребли подальше от мола, до точки, находившейся примерно в двух милях к югу, где было много рыбачьих лодок. Мы пристроились с краю этой группы – по-прежнему на нас были только брюки, военные куртки мы сняли, чтобы сойти за рыбаков. Мы нашли, что у рыбаков очень тяжелая работа, дул небольшой бриз, и, поскольку у нас не было якоря, мы все время должны были грести, чтобы не дрейфовать. Это продолжалось весь день, а солнце было очень жарким. К сумеркам все лодки отправились назад, в Специю, остались только мы одни. Было еще почти светло, когда мы решили дрейфовать к югу всю ночь. Без сна и отдыха мы провели около тридцати шести часов, и это чувствовалось. Я надеялся до рассвета отдохнуть подальше от берега, а затем, если получится, грести в сторону Корсики, до которой примерно девяносто миль.

Ночью мы столкнулись с конвоем. Мы должны были вертеться взад и вперед, чтобы не столкнуться с тем, что, как нам казалось, было десантным катером, который шел очень медленно. Мы были очень рады, когда наконец рассвело. Потом мы попили воды и прикончили плитку шоколада и банку солонины.

На рассвете мы увидели, что небо слегка хмурится и никакой земли вокруг нас нет. Мы мало гребли и много дрейфовали. В течение всего утра над нами пролетали то наши ВВС, то немецкие истребители. Видимо, ни те ни другие нас не заметили, несмотря на то что первым мы усиленно махали.

Больше ничего особенного до вечера не происходило, а вечером прошел небольшой дождь. Нам удалось набрать немного воды в наши непромокаемые шелковые карты, но к следующему утру наши глотки совсем пересохли, и мы не чувствовали языков, которые начали уже распухать. К этому времени мы были совсем истощены и не имели понятия о нашем местонахождении. Я с неохотой был вынужден поменять курс к востоку, так что в результате, когда облака после полудня рассеялись, мы смогли увидеть материковый итальянский берег. Мы были уверены, что прошли достаточно далеко на юг, чтобы оказаться на территории, занятой нашими собственными войсками, так что мы гребли к берегу весело, чтобы высадиться примерно к файф-о-клоку.

Все выглядело пустынным, пока мы не обнаружили по соседству городок и примерно через десять минут не встретили маленького мальчика. Он сказал нам, что мы находимся около Форти-де-Марми, по моей карте он был всего-то в тридцати пяти милях от Специи. Мы были разочарованы.

Мальчик привел нас к своему дому, хозяйка была согласна нас приютить, но трое или четверо ее домочадцев возражали против этого, говоря, что если нас обнаружат, то их всех расстреляют. К этому времени собралась целая толпа народу, и хозяин дома, должно быть, решил, что будет менее заметно, если он нас примет, а не будет спорить об этом с женщинами на пороге. Как только мы вошли внутрь, появились вино и хлеб с сыром. После того как мы поели, нам дали старую штатскую одежду, в которую мы переоделись, упаковав военную форму в старый мешок. Поздно ночью проводник повел нас через притихший город и по холмам, пока мы не добрались до здешних партизан.

Берей и Лоуренс завершили трапезу. Когда Каузер закончил рассказывать свою историю, они свернулись на земле, на подстилке из мягкого дерна, и спали долго и крепко. Они встретили вновь своих людей, с которыми можно было разделить судьбу.

Так для четырех чариотеров начался шестинедельный период, проведенный среди итальянских партизан, в течение которого они подвергались многим необычным испытаниям, рисковали, радовались, принимали участие в захватывающих нападениях, встречали интересных людей. Среди последних были и дезертиры из 10-й итальянской подводной флотилии, которые сказали им, что торпеда и резаки для сетей, принадлежащие Каузеру, были найдены рядом с молом, что люди, атаковавшие «Больцано», расстреляны и что на надстройке «Гориции» установлены постоянные сторожевые посты. Потом они встретились с летчиком Роулендсом из Королевских ВВС, который передал им информацию, что им нужно двигаться через линию фронта и что дорога, идущая на север от Лукки к перевалу Бреннер, заминирована по обе стороны, и если подорвать линию электропередачи, то путь будет на некоторое время заблокирован. Но это – другая история.

А сейчас нам важно возобновить контакт с нашими героями.

Утром 10 августа Конрад Леонард Берей, Бер-мондсей, Лондон, петти-офицер, кок Королевского флота, официальный номер Р/МХ 49845, перешел через линии немецких войск, чтобы соединиться с британскими силами. Это произошло на реке Арно, до которой он добрался после отбытия из Лукки. Машинист К. Лоуренс, пытавшийся перебраться вместе с ним, был ранен ручной гранатой, брошенной немецким часовым, и попал в плен. Через двадцать четыре часа такая же попытка была предпринята сублейтенантом резерва Королевского флота Малькольмом Каузером и матросом Смитом, которые также были взяты в плен.

Глава 22

ДЕНЬ «D»[72]: ВПЕРВЫЕ НА ТОЙ СТОРОНЕ

В феврале и марте 1944 г. была проведена отправка двух Х-лодок в их законный дом – форт Блокхаус. «Х-20» и «Х-23» под командованием Кена Хадспета и лейтенанта Джорджа Хонора (резерв Королевского флота) были откомандированы для оперативной службы в Канале. Их пригласил командир 5-й флотилии подводных лодок контр-адмирал Р.Б. Дарки (член ордена Бани, кавалер ордена «За выдающиеся заслуги»). Для него прибытие этих судов стало заметным событием, поскольку он был близко связан с самым началом возникновения идеи, воплотившейся впоследствии в 12-ю флотилию подводных лодок, и было вполне естественно, что он должен был испытывать восхищение при виде возвращения потомка к своему родительскому дому. Кроме того, он, как адмиралы Хортой и Барри, также служил в 12-й флотилии субмарин в годы Первой мировой войны.

Лодки должны были работать в составе СОРР (Объединенная операция лоцманских команд). Работа, которая планировалась, включала два разных мероприятия, каждое из которых требовало двух или трех участников СОРР, при том что каждая лодка не могла вместить более пяти человек сразу. Лодки должны были доставлять лоцманов к тому участку побережья, который намечался для будущего вторжения. Это была первая задача. Для этого следовало сделать промеры крутизны береговой полосы, выявить береговые препятствия – имеются ли они и каков их характер. Во-вторых, лодки должны были служить навигационными знаками для первых единиц высаживающихся армейских подразделений.

«Х-23» прибыла на несколько недель позже своей компаньонки. Это опоздание, как оказалось, стало ударом, от которого она так и не смогла оправиться полностью, так как для Хадспета основные работы начались непосредственно перед днем «D». Для Джорджа Хонора и его экипажа эти недели прошли интересно. Были небольшие задания, которые Х-лодка выполняла согласно живучему, хотя и труднообъяснимому определению – «на высшем уровне». Были большие оперативные учения, вплоть до полномасштабных тренировок, включая репетицию действий на каждом этапе.

В первые недели «Х-23» вместе с другими судами успешно участвовала в выполнении задачи, имеющей условное название операция «Почта». Был обследован участок Арроманш на побережье Нормандии для выяснения характера берега. Количество и качество информации, собранной в море за несколько дней, было вполне удовлетворительным. Действительно, при этом было получено много ценных сведений, и, поскольку адмиралтейство не желало рисковать и открывать немцам, что сверхмалые подводные лодки работают в Канале, операций подобного типа больше не планировалось.

Поскольку приближался конец мая, делались последние приготовления к акции высадки на побережье. Формула СОРР теперь была изменена, поскольку работа представляла собой уже не военную разведку, а разметку берега. Первоначально предусматривалось, чтобы в каждой лодке находилось по три работника СОРР, при этом из команды оставались только командир и первый лейтенант, для сопровождения и управления лодкой. При проведении разметки берега было решено, что двух работников СОРР будет достаточно и к первоначальному экипажу смог присоединиться механик машинного отделения.

Утро и день пятницы 2 июня были свидетелями большого оживления вокруг двух маленьких судов. Убирались все принадлежности, необходимые для боевых действий. В прошлом это стало бы значительной проблемой, но использование специально разработанных парусиновых упаковочных мешков и устранение всего лишнего позволили ее решить. В основном люке было помещено двенадцать люфтваффовских баллонов. Их полная вместимость гарантировала дополнительное количество кислорода, в придачу к обычным встроенным баллонам Х-лодки. Кроме того, имелся тройной комплект снаряжения британских Королевских ВВС, резиновые лодки, два портативных радиомаяка, автоматы «Стэн», специальные легкие скафандры, три импульсные лампы с батареями и восемнадцатифутовые телескопические антенны, несколько тугих мотков веревки для замеров целей и несколько револьверов с кучей патронов. Все это было размещено внутри.

Очень много необычного оборудования располагалось также за бортом. Это были дополнительные камеры плавучести, помещенные между бортовыми грузами, и большие плавучие буи, пристроенные по правому и левому борту. Два маленьких якоря CQR были упрятаны в кожухе, от носа до кормы протянулись леера и закрепленная восемнадцатифутовая мерная рейка. В корпусе был установлен эхолот, и, что еще более изолировало первого лейтенанта от его непосредственной работы, репитер гирокомпаса был выведен на палубу. Все это было похоже на плавучий товарный склад, который за несколько лет ничего не продал.

Первоочередной обязанностью СОРР было точное установление местоположения лодки, что, при ожидавшейся плохой погоде и малочисленности команды Х-лодки, могло быть не совсем верным. Определение точной позиции было предельно важным, в этом заключалась основная трудность всей работы, и от этого зависела в значительной степени начальная стадия самой операции высадки. Далее планировалось, что один из группы СОРР на небольшой резиновой шлюпке проплывет до берега от лодки в случае, если последняя не сможет подойти к берегу.

В половине десятого вечера в пятницу 2 июня «Х-20» и «Х-23» отдали швартовы и взяли курс на восточные ворота Портсмутского мола. Операция «Гамбит» началась.

Три четверти часа спустя два крошечных суденышка миновали ворота и встретились со своим эскортом. «Х-23» шла за кормой траулера «Саппер», и во взаимодействии этих двух судов были определенные трудности. Волнение затрудняло продвижение, насколько могло, а процесс буксировки начался столь неорганизованно, что потребовалось еще сорок пять минут, прежде чем они были готовы к походу.

Связь была очень плохой, и поэтому было решено удерживать лодку на поверхности, чтобы все сигналы получать визуально. Несмотря на волнующееся море, можно было держать приличную скорость, так что все договоренности сохранялись. «Х-20» шла «в масть», и обе группы держались как бы в неформальной компании. Никаких происшествий не возникало до начала утра субботы, когда маленький флот остановился, чтобы Кен Хадспет смог освободить неработающий винт «Х-20» от стального троса плавучего буя.

Как раз перед рассветом оба траулера эскорта начали сигнализировать своими затемненными буксировочными огнями. Последние приготовления были завершены, последние проверки проведены, добрые напутствия получены. Затем две лодки отделились от своих буксировщиков и проследовали независимо от них и друг от друга.

Любитель поразмышлять, если бы он оказался на «Х-23», был бы выведен из себя трескучим звонком телефона. Искаженный голос Джорджа Хонора донесся вниз с мокрого и унылого кожуха:

– Главный двигатель, полный вперед, держись курса 172 градуса.

Час спустя они погрузились, чтобы остаться необнаруженными, поскольку утренний свет быстро разгорался. Однажды удачно найдя глубину в тридцать футов, они постоянно ее придерживались и шли вперед на электродвигателе со средней скоростью, на прежнем курсе 172. Это положение сохранялось в течение всего дня. Джордж надеялся достичь французского побережья, не расходуя при этом свой драгоценный кислород. Чтобы добиться этого, он должен был впускать его один раз в пять часов и при этом включать на несколько минут дизельный двигатель, чтобы обеспечить приток свежего воздуха с поверхности. Этот процесс имел специфическое название «продышка» и требовал осторожного осмотра моря через дневной перископ и очень аккуратного удержания лодки на определенной глубине в то время, когда заборник был поднят. Нечаянная волна, захлестнувшая наружное отверстие заборника, только вызвала бы душ внутри лодки, но стоило бы стрелке глубиномера опуститься ниже семи-восьми футов, которые должны были выдерживаться, как приток воды стал бы непрерывным и в считаные минуты работа двигателя, требующая постоянного воздуха, могла бы создать неприятный вакуум. К счастью, и сублейтенант Дж. Х. Ходжес, и механик Джордж Boye были хорошо знакомы с опасностями такого рода.

Поэтому в более поздние вечерние часы лодка была три раза проветрена без подъема на поверхность. Условия внутри лодки, хотя и несколько переполненной ввиду наличия дополнительных людей и дополнительного оборудования, были вполне комфортны, а старания Воуса, выполнявшего также обязанности кока, были высоко оценены. Единственным предметом, вызывающим беспокойство, была батарея, и, соответственно, как только темнота опустилась, лодка поднялась на поверхность и последовала тем же курсом, заряжаясь на ходу.

К трем часам утра в воскресенье (день «D-1» по первоначальному плану вторжения) зарядка батареи была закончена и ход увеличен до полного вперед. К четырем часам достигли расчетной точки, и теперь требовалось вывести лодку на окончательную позицию. Пока не наступил рассвет, ничего больше сделать было нельзя, полное обследование местности через перископ можно было провести только при свете, так что лодка была остановлена, главная балластная цистерна медленно заполнена, и лодка плавно погрузилась, чтобы благополучно отлежаться на дне.

Сон одолел всех, кроме одинокого вахтенного, до восьми часов утра. Затем последовал быстрый завтрак, из балластных цистерн было выпущено несколько пинт воды, и лодка медленно возвратилась на перископную глубину.

Они определенно были на нужном расстоянии от берега. Береговая линия была голой и плоской, похожей на побережье в графствах Восточной Англии, за исключением того, что, казалось, было немногочисленными ручьями или узкими заливами. В меньшей степени это напоминало побережье английской стороны Канала. Деревьев было мало, и отстояли они далеко друг от друга, и, видимо, в пределах обзора не было даже слабого подобия скал. Но вдалеке, справа, было что-то, напоминавшее устье реки. И еще пара церквей. Возможно, они заняли прочную позицию рядом с устьем Орне. Это было слишком уж здорово, чтобы быть правдой.

– Курс восточный, шестьсот пятьдесят оборотов. Держись на перископной глубине.

Действительно, они были близ устья Орне, то есть именно там, где требовалось. Они смогли идентифицировать эти две церкви без затруднений, и с крюйс-пеленгами на видимой поверхности они без всяких сомнений установили их положение.

Джордж некоторое время удерживал лодку на перископной глубине или чуть ниже, до одиннадцати утра, она была в уравновешенном подводном положении, без хода. Не было абсолютно никакого движения ни у берега, ни на самом берегу, совсем никаких признаков. Выглядело так, как будто все отправились на пикник. Но им все еще надлежало ждать. Около пяти часов они возвратились на перископную глубину. Снова проверили свою позицию и убедились в ее правильности. Потом они вновь легли на дно, чтобы прождать еще несколько часов. Ужин – немного сна – поиграли в кости – рассказали по паре анекдотов, и – быстрая проверка оборудования.

Точно в 23.15 они всплыли на поверхность и повторно проверили радиостанцию. Длина волны была правильной, частота – той, что нужно. Но никаких сообщений для них не было. Они убедились в этом за несколько минут. Таким образом, высадка могла осуществиться, несмотря на погоду, а могла и не осуществиться. За несколько часов сотни и сотни десантных катеров, тысячи и тысячи людей могли приблизиться к французскому побережью. И они руководили бы всей этой процессией. Кроме закодированного сообщения, которое вставлялось в невинную радиопередачу, никаких иных средств передачи сообщения не было. Волнение на лодке не поддавалось описанию, а тихие распоряжения Джорджа относительно руля и скорости означали продолжение позиции ожидания. Они смогли увидеть приземление какого-то самолета недалеко от берега. Местность же вокруг как будто вымерла. Но Джордж считал, что гораздо важнее то, что был виден красный огонь, горевший выше входа в устье Орне, очень помогавший навигации.

Со своей позиции, подтвержденной промерами глубины, огнем на берегу и предыдущими привязками к местности, они подошли к своей последней задаче – измерениям расстояния натянутым тросом.

Они были очень близко к вражескому берегу, когда сорвался якорь CQR. Это отняло некоторое время, и, когда трос был закреплен за мерную рейку, была уже без нескольких минут полночь. Ровно часом позже радиосигнал уведомил их, что все действия откладываются на двадцать четыре часа.

– Поднять якорь – малый ход – курс 010.

Понедельник прошел почти так же, как и воскресенье. «Х-23» провела на дне более двенадцати часов. У них было время отоспаться. Возможно, даже немного поскучать. Но это проходило, когда они пытались вообразить себе необъятность армады, которую принесет завтрашний день. Читаем вахтенный журнал:

«23.15. Всплыли на поверхность и начали радиовахту. Сообщение действительно получено, но прием был очень трудный, и на время приема сообщения пришлось остановить гирокомпас. Это расстроило компас и сделало его ненадежным. Однако за время радиовахты лодка уже добралась до места и бросила якорь на намеченной позиции, так что дефект компаса уже не является теперь таким серьезным препятствием, каким мог бы быть».

Вскоре после полуночи Джордж смог опустить лодку ниже поверхности, чтобы исключить любой риск быть обнаруженными в последнюю минуту. Без четверти пять утра во вторник б июня она медленно возвратилась «наверх». Через несколько минут была установлена телескопическая мачта, сделаны все подсоединения к ней и она весело засветила вдаль. Работа пошла.

Никакие звуки не тревожили эфир, пока со стороны моря не донесся пульсирующий гул. Это было монотонное гудение со слабо различимой ритмикой. Силы вторжения подходили.

Они были великолепны. Это были штурмовые десантные суда, пехотные десантные суда, танково-десантные. Были зенитные, транспортные и артиллерийские корабли. Были высадочные и штабные. Были суда-амфибии типа «дак» или «рино».

Поскольку они шли почти прямо на него, Джордж взвесил обстановку и отошел. Следуя обратным курсом, он прошел между их линиями. В колоннах было по двадцать, тридцать, сорок судов, и они простирались далеко за пределом поля зрения. Колонны были и по правому, и по левому борту лодки. И еще были люди, тысячи и тысячи людей проплывали мимо него, и он знал это. Он мог видеть некоторых из них, и многие могли видеть его. Большинство из них наверняка не знали, что это была «Х-23» и что она тут делает, но все равно все это вызывало волну радости.

«Бедняги! – подумал Джордж. – Силы пересекли пролив и теперь будут сражаться. Жаль, что они, а не я».

Все подходило к концу. История «Х-20» была почти такой же, и, между нами говоря, эти две лодки обеспечили успех операции «Гамбит», находясь под водой примерно шестьдесят четыре часа из семидесяти шести, проведенных в море. Теперь развивалась гораздо более крупная операция «Нептун». Они могли только надеяться, что она также пройдет успешно. Тем временем десантных катеров становилось меньше, и среди роя тральщиков, эсминцев и возвращавшихся кораблей береговых сил Джордж нашел его величества корабль «Ларгс» и подошел к его борту. Вскоре его уже буксировал другой траулер, походный экипаж занял свое место, и наступила мирная тишина. Это был первый нормальный сон за пять дней.

Сон Джорджа, однако, вскоре был прерван. Шкипер траулера был не в восторге от того, что лодка начала прыгать по поверхности. Волноваться из-за этого не стоило, но рулевой держал возвратный курс траулера согласно полученному приказу, и они направлялись обратно во Францию. Джордж с трудом рискнул вернуться в койку.

Затем был большой прием, когда они все до одного были доставлены в Блокхаус.

Окончательный сюрприз был при беседе в кают-компании, когда некоторые присутствующие офицеры береговых сил поинтересовались, какие боевые корабли первыми подошли к побережью Франции в утро вторжения. Офицеры с яростью стали утверждать, что на эту честь может претендовать любой подводник.

– Ну, и далеко вы были от побережья? – спросили у них с негодованием.

– От побережья! – последовал ответ. – Черт возьми, мы были на самом побережье!

Часть пятая

ДАЛЬНИЙ ВОСТОК

Глава 23

БАЗОВОЕ СУДНО НОМЕР ТРИ

С фактическим завершением морской войны в Средиземном море большинство экипажей чариотов возвратилось домой, в Соединенное Королевство. Большая их часть в конце 1943-го или в начале 1944 г. после отпусков была направлена на «Бонавенчур» для прохождения полного курса подводных тренировок, чтобы оставаться в форме для боевых действий, если они последуют.

К этому времени единственным театром военных действий, где могли пригодиться чариоты, был Дальний Восток, и все тренировки проводились с точки зрения действий в этой части света. Между периодами занятий некоторые обученные чариотеры временно прикомандировывались к различным подразделениям для проведения расчистки портов и выполнения других водолазных обязанностей.

Материальная часть флотилии почти целиком состояла из новых машин «Марка-2» и «Терри». Это был явно улучшенный проект, и вероятность того, что они могут уронить пару ничего не подозревающих седоков на дно, была гораздо меньше. Несомненными преимуществами были их значительно увеличившаяся максимальная скорость (до четырех с половиной узлов) на расстоянии в тридцать миль и более крупная и эффективная боеголовка, содержащая 1100 фунтов «торпекса».

Люди и машины были размещены на плавбазе номер 3 в мае 1944 г. Его величества корабль «Вульф» (командир – капитан Королевского флота И.Е. Слоутер, кавалер ордена «За выдающиеся заслуги») был новой постройки и, казалось, очень отличался от своей предшественницы – медлительной и грязноватой «Титании», которая в это время была присоединена к 3-й флотилии подводных лодок в качестве вспомогательной плавбазы. Но при этом у них было одно сходство – «Вульф» также оказался счастливым судном.

Месяцем позже он отплыл, взяв с собой семь экипажей под общим командованием лейтенант-коммандера Джона Мак-Картера, который так успешно выполнял свои обязанности на Мальте. Плавание было приятным во всех отношениях. Каждый был в приподнятом настроении, не в последнюю очередь оно было обусловлено уверенностью как в своих силах, так и в боевых качествах корабля. Возросшее мужество, которое теперь требовалось от них, не воспринималось как простая формальность, поскольку они отбывали с театра боевых атак первых чариотов навстречу японцам, чье специфическое отношение к военнопленным было хорошо известно.

Вскоре после прибытия на якорную стоянку Тринкомали на восточном побережье острова Цейлон эти семь экипажей начали боевые тренировки. После холодных шетлендских вод, из которых они прибыли, тренировки казались действительно очень приятными. Каждый с удовольствием наблюдал под водой проделки тропических рыб и чудесные краски морского дна. Здесь были белые и красные кораллы, серебристый песок, устилающий уступы подводных плато, извилистые провалы зубчатых скал, множество разнообразных подводных «цветов», колеблющихся в течениях и меняющих свою окраску при разных углах падения солнечных лучей, и другие чудеса, слишком многочисленные, чтобы о них рассказывать. Иногда это восхищение красотами моря мешало сосредоточиться на работе с торпедами.

После нескольких недель дневных тренировок начались ночные пробеги. Вскоре все экипажи были в наилучшей форме, и им требовались конкретные цели.

Наконец это было сделано. Давалось шесть недель на то, чтобы атаковать два судна в гавани Пхукет, на западном побережье Малайи, у северного входа в Малаккский пролив.

Когда миновали четыре из этих шести недель, был сделан окончательный выбор экипажей: сублейтенант Лофти Элдридж[73] с петти-офицером Вуллкоттом[74] и петти-офицер B.C. Смит со стюардом А. Брауном. Эта четверка была отправлена на берег для прохождения краткого курса выживания в условиях джунглей, где они должны были научиться добывать воду и проникать на территории, занятые противником. Были подготовлены комплекты спасения, люди были обучены с ними обращаться, и вообще была предоставлена всякая возможная помощь. Поступили также некоторые средства для отпугивания акул. Одним из них была мазь, отбивающая запах, предполагалось, что ею нужно смазывать костюм, лицевую маску и руки. Впрочем, даже если не использовать никаких отпугивателей, гротескная фигура, сидящая верхом на торпеде, сама по себе могла бы отпугнуть любую акулу.

Возвратившись по прохождении курса в джунглях, два экипажа узнали, что в операцию их поведет подводная лодка «Тренчант». Ею командовал Балди Хезлет, в то время уже лейтенант-коммандер, а прежде, на ранней стадии существования 12-й флотилии, он был выдающимся руководителем, сыгравшим большую роль в этом предприятии. Оставался краткий период времени на обучение взаимодействию с лодкой-буксировщиком. Для окончательной проверки два чариота были выведены в море миль на шесть от входа и начали пробег в восемь-девять часов вечера. У Смита с Брауном получился пробег, довольно богатый событиями. При прохождении под первым боном Браун почувствовал, что его носовой зажим соскочил и провалился внутрь маски. Как только торпеда поднялась на поверхность внутри сетевого заграждения, он открыл маску, чтобы исправить положение, надеясь, что Смит не будет погружаться сразу, и все-таки очень спешил. Но с мокрыми руками водворение на место носового зажима оказалось довольно трудным делом, так что он решил отказаться от него и закрыть щиток, несмотря на риск отравления углекислым газом, который можно оправдать условиями «пробной атаки».

Но когда они возвращались после атаки, механизм машины внезапно разладился и Смит не смог изменить скорость или дать задний ход. Он мог всплыть рядом с сетью, где, как он знал, находится баркас с «Вульфа», но решил, несмотря на неисправность, продолжать свой путь к «Тренчант». Но прежде чем они могли с ним встретиться, преодолев множество препятствий, торпеда полностью лишилась сжатого воздуха, и Смит и Браун остались без кислорода. Они, таким образом, двигались по поверхности с открытыми щитками масок, когда увидели подводную лодку. Оставалась проблема, как им остановиться. Они делали вокруг лодки круг за кругом, пока не смогли поймать линь, брошенный с палубы субмарины, благодаря которому они в конце концов остановились. Когда они поднимались из воды, было двадцать минут пятого. Эта ночь получилась очень долгой.

«Тренчант» вышла в море 22 октября. Когда подводная лодка направилась в море, силуэты двух чариотов, которые могли бы быть замечены на ней, были скрыты и уютно покоились в правом и левом футлярах на палубе. А внизу, на центральном посту, четверо их хозяев спокойно наблюдали за всем, что происходило вокруг. Каждый из них был снабжен револьвером 38-го калибра, боеприпасами, местной валютой, мешочком с двенадцатью золотыми соверенами, напечатанной на шелке картой, маленьким кинжалом, хирургическими иглами и нитками для зашивания ран, компасом, ножовочными полотнами, часами и таблетками яда. Все это должно было быть рассовано по карманам одежды и помещаться под скафандром. Была также «Сиамская кровавая расписка» – маленький квадрат белого шелка. На нем, в сопровождении ярко нарисованного государственного флага Соединенного Королевства, было обращение, написанное на нескольких восточных языках следующего содержания: «Я – британский морской офицер, участвую в боевых действиях против японцев. Если меня схватят, то я не смогу продолжать сражаться с японцами, поэтому обращаюсь к вам с просьбой укрыть меня и снабдить продовольствием, пока я не смогу воссоединиться с нашими военными силами. Если вы поможете мне, снабжая меня едой и укрывая в безопасности до прихода нашей армии в Малайю, вы заслужите благодарность моего правительства, которое даст вам большую награду, и я уполномочен выдать вам в этом расписку».

Морской переход до острова Саланг, на побережье которого лежала гавань Пхукет, занял пять абсолютно не богатых происшествиями дней и ночей, и в утро атаки «Тренчант» была на позиции шести с половиной миль от цели и вспарывала своим перископом штилевую поверхность моря. Хезлет дал возможность четверым чариотерам посмотреть на их цели, чтобы в наступающих сумерках каждый из них ясно понимал, куда двигаться и что делать. Цель Элдриджа находилась внутри гавани, непосредственно у входа в нее. Это было 5000-тонное грузовое судно, «Суматра», недавно спасенное и ожидавшее буксировки в Сингапур. Другое торговое судно, «Вольпи», вместимостью 5272 тонны различить было труднее, так как оно находилось дальше, в самом конце гавани. Чтобы достичь его, Смиту и Брауну предстоял значительно более длинный пробег. Оно также было неисправно, частично затоплено и находилось в процессе подъема той же компанией, что поднимала «Суматру».

День, казалось, тянулся ужасно долго, и в этом смысле сумерки принесли облегчение. Одевание заняло меньше времени, чем ожидалось, и все четверо должны были сидеть в душном центральном посту, одетые в толстые резиновые костюмы, и буквально обливались потом. Они были очень рады, когда в десять часов заняли свои места на машинах. Море было гладким и тихим, когда подводная лодка погрузилась, оставив на плаву двух своих «детенышей». Ночь была освещена яркой луной, что было как преимуществом, так и помехой одновременно, и все четверо находились в очень приподнятом настроении. Это ведь и было именно то, ради чего они объединились в компанию.

Сидя за спиной Смита, Браун успешно занимался регулировкой подачи кислорода. Затем последовало погружение для проведения дифферентировки, которое прошло довольно хорошо, насколько это касалось Смита и самой машины. Но для Брауна плавание проходило нелегко. Как только они погрузились, он почувствовал, что вода просачивается через вентиль его шлема, и за несколько минут он промок с ног до головы. Это не очень волновало его, пока ему не пришлось спешиться, чтобы помочь Смиту в работе с зарядным отделением, которое тот не мог освободить в одиночку. Ему пришлось постоянно цепляться за машину, чтобы избежать резкого погружения на дно.

Эти двое чувствовали себя очень и очень уверенными в своем общем деле. Все было очень просто, не было никаких сетей поперек гавани, которые могли бы им помешать, и, видимо, никаких других препятствий тоже. Оба они набили руку в деле непосредственной работы с машиной под водой, так что эта ночь должна была быть «легким номером». Несколько раз они посовещались, чтобы сформулировать план действий, и решили просто пройти по поверхности первые четыре с половиной мили и погрузиться только для прохождения двух последних. К счастью, ничто, кажется, не мешало выполнению этой программы, и, пройдя приблизительно три мили, они уже смогли рассмотреть сначала цель Элдриджа, а затем и свою собственную. В гавани не было никаких признаков жизни.

Смита немного беспокоило фосфоресцирование воды, взбиваемой винтом. Это было особенностью тропических вод, к которой ни один из них еще не успел привыкнуть. Когда настало время нырять, они оставались под водой на протяжении примерно 400 ярдов, затем медленно всплывали, каждый раз сверяя курс и оценивая обстановку в целом. Эта часть похода казалась медленной, и действительно, они отклонялись от курса сильным встречным течением. Однако методом проб и ошибок они в конце концов вышли на позицию примерно в трехстах ярдах от цели и нырнули для атаки. Вскоре они смогли увидеть, как появляется темный силуэт корпуса, и, остановив двигатель, они плавно скользнули к нему на глубину в двадцать футов, зарегистрированную глубиномером.

Задача состояла в том, чтобы разместить заряд вертикально под центром судна, лучше всего на обшивке днища под машинным отделением, но, медленно погрузившись на сорок футов, оба поняли, что при том положении, которое занимает судно, они никак не смогут втиснуть под него ни самих себя, ни заряд. Они отошли, отчасти чтобы подумать, отчасти – чтобы попытаться испытать удачу.

При следующей попытке они держались глубины, но результат был таким же. Спешившийся Браун пошел вперед взглянуть на борт судна, медленно пройдя при этом мимо Смита и мимо боеголовки. Вода была настолько темной, что, отойдя на четыре фута от носа чариота, он полностью пропал из поля зрения Смита. Через несколько минут он возвратился назад, показывая знаками, что прикрепить заряд к борту судна нет никакой надежды из-за многочисленных и плотно прилепившихся к борту раковин моллюсков. Это было неутешительно, но все же не было причин оставаться на том же месте, и, продув главную балластную цистерну, они медленно проползли вдоль борта судна к поверхности. На пятнадцати футах они достигли палубы, где Смит прекратил подъем и Браун спешился, третий раз за время похода. На сей раз он взял заряд с собой и закрепил его за какое-то палубное устройство, с помощью булавки установив назначенное время. Но прежде чем он собрался назад, найтов оборвался, и ему пришлось схватить заряд снова и кинуться с ним поперек палубы. Часовой взрыватель отмечал его шаги вниз, в машинное отделение, где заряд уже не смог бы двигаться. Если ему и было жутко в своем одиноком путешествии в машинное отделение с тикающим снарядом в руках, Браун никогда не упоминал об этом в своих рассказах потом. Возможно, он больше был озабочен своим несколько дискомфортным состоянием. Его скафандр был полон воды, а рука ужасно кровоточила от пореза, полученного, когда он споткнулся, пытаясь прикрепить заряд. Последующее падение разорвало его лицевую маску и поранило макушку. Через дыру в резине он мог ощупать свои слипшиеся от крови волосы. Однако, когда он проделал весь путь от трапа в машинное отделение, поперек палубы, туда, где, как он знал, его ожидает Смит, он уже мог подумать и о том большом грузе, который он оставил позади себя.

Пробыв на борту долгих двадцать минут, он вернулся к Смиту, для которого эти минуты тоже были очень длинными. Он дал Смиту знак булавочного укола, что подразумевало констатацию установки заряда, затем – короткое рукопожатие, и они отбыли. Обычная, традиционная тактика отхода заключалась в длительном, до мили, проходе под водой, на десяти – пятнадцати футах, по курсу, определяемому номером первым. Таково было и намерение Смита, и чариот медленно двинулся прочь от цели, но только они отошли на десяток ярдов, как он почувствовал, что дыхание дается ему с трудом, и не успели они отойти еще подальше, он уже точно знал, что его снаряжение повреждено. Торопясь, он вывел машину на поверхность, сорвал лицевую маску и отсоединил мундштук. Его рот был ужасно обожжен натровой известью, свободно поступавшей из канистры. Удача изменила им, и они оказались в малоприятной ситуации. Все, что они могли, – это полным ходом двигаться по поверхности и надеяться, что обратный путь будет таким же спокойным, как и дорога сюда. К счастью, так и случилось.

Они шли таким манером в течение примерно девяноста минут и между двумя и тремя часами примерно в сорока ярдах от себя заметили «Тренчант». Курс они выдержали точно. В следующий момент с левого борта показался темный силуэт – это была машина Лофти Элдриджа. Рассчитать вернее было бы невозможно.

Хезлет спокойно приказал притопить чариоты, закрыв подседельные цистерны, а затем проплыть несколько последних ярдов, чтобы добраться до борта лодки. Смит послушно все исполнил, и они оказались в состоянии «слешера» – так это состояние было названо в честь Слейдена – погружения вниз. Смит свободно поплыл, но вдруг почувствовал, как Браун ухватил его за ногу и цепляется за нее, как за свою жизнь. Плыть подобным образом Смиту было трудно, тем более что его маска была открыта и он не мог никак добраться до подводной лодки, пока радостно не уцепился за линь, брошенный ему с палубы. Как только они оказались на борту, их отправили вниз и Хезлет приказал «откручивать пробки» в ускоренном темпе.

Костюм Брауна почти весь разорвался от веса попавшей в него воды, но раны его оказались поверхностными, и он вскоре оправился. За чашкой кофе он объяснил Смиту причину, по которой он вцепился в его ногу. Браун не умел плавать. Совершенно непонятно, как ему удалось скрыть этот факт на протяжении всего трехлетнего срока тренировок на погружения. Когда об этом услышал Мак-Картер, он был чрезвычайно удивлен, однако, пользуясь случаем, обязал Брауна научиться плавать при первой же возможности. Вновь на «Тренчант» воцарился мир, и четверо ныряльщиков после краткого разбора операции были отправлены спать.

Их вызвали вновь в 5.30, за полчаса до того, как заряды должны были взорваться. Точно в срок была уничтожена цель Элдриджа и Вуллкотта, пятью минутами позднее за ней последовала цель Смита и Брауна. Частые взгляды в перископ позволили им увидеть дело своих рук. Два этих взрыва были весьма различны. Первый сопровождался резким выбросом, и судно как будто подскочило вверх. Второй был значительно менее заметным, и, казалось, вся его энергия ушла наружу в горизонтальном направлении. На этом фактически эта история закончилась.

«Тренчант» проводила патрулирование на протяжении трех недель, вызывая огромный интерес и восторг чариотеров. За это время Хезлет успел провести успешную атаку на конвой и лодка подверглась атаке глубинными бомбами. По возвращении в Тринкомали были представлены рапорты, и вся четверка провела свои отпуска в лагере, раскинувшемся среди холмов. Когда они присоединились к другим экипажам, то застали их собирающимися домой. Начальство было против любых дальнейших действий чариотов на Дальнем Востоке.

Главнокомандующий заявил, что не хочет нести ответственность за посылку чариотеров туда, откуда можно не вернуться, поскольку стало известно, что все захваченные в плен врагом люди немедленно ослепляются и оскопляются. В результате этот способ ведения войны был признан слишком опасным. Всем «оставшимся без работы» чариотерам предложили разнообразный выбор рабочих мест, и каждому они были предоставлены в соответствии с его пожеланиями. Гонка чариотов подошла к концу.

Глава 24

ПРИГОТОВЛЕНИЯ ДОМА

Действия чариотов закончились в 1944 г., настал 1945-й. Но Х-лодки все еще процветали. Двенадцать ХЕ-лодок были построены или заказаны к середине года. Первые шесть из них должны были составить первое подразделение новой флотилии, которая будет отправлена на Дальний Восток с «Бонавенчуром». Второе подразделение должно было следовать в порядке номеров: первые две на «Либерти», следующие две – на другом транспорте и так далее, как только те будут достроены и полностью доведены до эксплуатационного состояния.

Лодка нового типа не слишком отличалась от своей предшественницы. Палубная надстройка, которая мягко изгибалась в сторону закругленного, выдвинутого вперед форштевня, представляла собой кладовую для такелажа, швартовых устройств, запасных резаков, мин-присосок. Другой заметной внешней модификацией было наличие трех антенн – двух спереди и одной у кормы с левого борта. Эти «ноги» были пружинистыми, приспособленными для того, чтобы позволить лодке оставаться под корпусом цели, сохраняя при этом некоторую положительную плавучесть.

В раскрытом положении они хорошо были видны на фоне темно-серого корпуса благодаря своей белой, «не флотской», окраске, покрывавшей их подвижные части.

Внутри корпуса наиболее важным новшеством была система кондиционирования воздуха, предназначенная для того, чтобы справляться с высокой температурой и влажностью, с которыми придется столкнуться в тропиках. Предполагалось, что в условиях тропиков с помощью этого аппарата можно будет извлекать из воздуха достаточно влаги, чтобы ее хватило для умывания и кухни, способствуя, таким образом, сохранению исходных запасов пресной воды. Еще одним новшеством было то, что вода из системы охлаждения двигателя могла проходить через холодильную установку, что повышало эффективность охлаждения двигателя и исключало всякий риск его перегрева. Наконец, система включала маленький холодильник для хранения скоропортящихся продуктов и напитков. В общем, аппарат был большим благом и, после некоторых начальных неполадок, работал хорошо.

В процессе постройки новой лодки накапливался опыт, который ни в коем случае нельзя было упустить. Поэтому первый лейтенант и механик направлялись командиром на лодку примерно за три недели до окончания ее постройки. Командир же до того времени уже присматривался к постройке в течение нескольких дней или даже недель. Многие лодки были построены в глубине страны, их конструировал исключительно «Виккерс» в Барроу, известный строительством первых лодок класса «20». Три новые фирмы, столь успешно объединенные коммандером Королевского флота в отставке Х.Л. Ренделом, который перед этим сменил коммандера Вар лея, были: «Брадбенд» из Хаддерсфилда, «Маркхем» из Честерфилда и «Маршалл» из Гейнсборо. Ни одна из этих фирм прежде не была связана с судостроением. Они занимались оборудованием для сельского хозяйства, угольных шахт или общих инженерных работ, и тем более замечательно, что в каждом случае все работы были выполнены на самом высоком уровне, не дав повода ни для малейших жалоб, тем более что с каждым разом повышалось технологическое мастерство работ.

На «Варбел» в течение зимы произошла одна значительная замена. В ноябре 1944 г. во флотилию вернулся кэптен П.К. Роберте, чтобы занять место кэптена В.Е. Бэнкса в 12-й флотилии подводных лодок. Вилли получил крейсер, и, хотя каждый смотрел на его отъезд с сожалением, было приятно сознавать, что он получил назначение на мореходную службу и что его преемник не был незнакомцем. П.К. Роберте действительно продолжил профессиональное и активное руководство, которое флотилия получала до настоящего времени. Большего комплимента быть не могло.

Одной из второй шестерки поставляемых лодок была «ХЕ-11». Под командованием лейтенанта-волонтера Южноафриканского флота Обри Стэплса и с сублейтенантом Королевского флота Биллом Моррисоном в должности первого лейтенанта, управлявшим ею, она оставила «Варбел» б марта 1945 г., направляясь в Лох-Стривен. Там утром они откалибровали приборы, и Стэплс был рад тому, что представился случай взять механика и двух младших членов команды в тренировочное плавание.

Они благополучно отчалили, выйдя на глубину в сто футов. Затем они пошли на девяноста футах, восьмидесяти, семидесяти, шестидесяти и так, подвсплывая на десять футов каждый раз, дошли то тридцати.

– Разрешите отойти в гальюн, сэр? – спросил в это время Моррисон.

Получив ответ, он отошел, передав основные средства управления машинисту Хиггинсу, одному из рядовых участников рейсовой команды. Примостившись в «W & D», он облегчился и стал ждать, пока не будет выполнена следующая калибровка.

– Только оставайся там, ладно, Билл? – сказал Стэплс. – Не нарушай равновесия, пока мы не остановимся на десяти футах.

Нежный нажим на регулятор горизонтальных рулей – и лодка поднялась с двадцати футов до десяти. На какой точно глубине они находились, когда почувствовали первый удар, сказать невозможно. В ту же секунду в ее прочном корпусе было пробито два больших отверстия, высоко в левом борту – чуть ближе к корме от того места, где под кормовым люком сидел рулевой, управляя горизонтальными рулями. Вода вливалась непрерывной струей, скоро ставшей свирепым потоком, и, несмотря на работу главного воздушного мотора, насосов и горизонтальных рулей, лодка уходила все глубже и глубже. Сразу стало темно. Произошло короткое замыкание.

С самого первого момента катастрофы Стэплс принял совершенно правильное решение.

– Продуть главную балластную! – подал он команду. – Горизонтальные рули вверх! Полный вперед! Сгруппироваться!

В его голосе не было даже намека на панику, несмотря на то что корма уходила вниз под углом пятьдесят или шестьдесят градусов.

Билл Моррисон все еще был в носу. В темноте у него было немного времени на раздумья. Он понял, что их протаранило судно. В тот момент его не занимало «как» и «почему», он даже в мыслях к этому не обращался. Вместо этого он напряг каждый мускул.

– Попытайся открыть люк, Билл! – сказал Стэплс.

Он сказал это так спокойно и хладнокровно, как будто это был обычный приказ в обычный день.

Билл попытался, но безуспешно. Зажим отпущен, но внешнее давление слишком высокое. Пока он продолжал свои усилия, он мог слышать голос Стэплса, говорящего рядовым, находившимся в центральном посту, чтобы они взяли дыхательные приборы, сели рядом, и что «все будет ол-райт».

Трудно описывать события, подобные этому, так как приходится извлекать забытое из уголков памяти и излагать их воображаемому историку. Трудно восстановить точную последовательность событий, но в результате лодка легла на дно залива, на глубине примерно в сто восемьдесят футов. Удар, по всей видимости, был нешуточный. Корма ушла вниз под углом. Это было понятно по высокому уровню воды в кормовой части, и в носовой он тоже постоянно увеличивался. Проблемой стал непослушный люк.

В тот момент, когда лодка прекратила спуск, давление изнутри было выше, чем давление на люк сверху. Воздух в центральном посту был сжат в маленький объем его кубатуры и под давлением просачивался наружу через ослабленный носовой люк. Это восходящее движение начало увлекать Билла Моррисона за собой. Он чувствовал, что его выносит из «W & D». Но его это вовсе не устраивало. Матрос Кэрролл находился за рулем, около него – механик Светтон, готовый подать Моррисону руку через люк, как только это понадобится. Конечно, Билл думал, что можно что-то сделать по крайней мере для одного из них.

С большими затруднениями он все же какое-то время смог сопротивляться хлынувшей воде и достичь люка центрального поста. Он сумел ухватиться за одежду Светтона и рвануться вниз и дальше, потом они вдвоем застряли в узком люке, и он помог товарищу выбираться наверх. Так много трудностей было преодолено к этому времени, что, когда он попробовал двинуться назад, внутрь лодки, в надежде ухватить за другое плечо – плечо Кэрролла, тот был способен сделать не более чем одно движение рукой, которое, замеченное в темноте и водовороте, могло означать только грустное «прощайте». Затем все мысли остановились.

Он очнулся на палубе одного из бонозаградительных судов его величества. После неизбежного «Где я?» он увидел Светтона, а затем память заработала и вернула его назад. В известном смысле это был конец истории.

Было только несколько отдельных деталей, которые он должен был для себя восстановить, когда почувствовал, что немного окреп. Бонозаградительное судно наблюдало как начало, так и конец этой трагедии. «ХЕ-11» дрейфовала из района маневрирования к месту установки новой линии боновых заграждений. При подъеме на десять футов она попала под носовую часть бонозаградительного судна как раз в то время, когда это судно, установив буй, включило двигатель. Поскольку до этого двигатель был выключен, в воде не было слышно никаких предупреждающих шумов, которые могли быть услышаны на лодке. Расклад получился зловещий.

С того же бонозаградительного судна заметили сначала одну, а через секунду другую всплывающие головы. Светтон чудом не потерял сознания и смог подхватить и поддержать своего первого лейтенанта, когда тот без сознания всплыл на поверхность почти рядом с ним. Одно из его усилий было вознаграждено.

Трое остальных – лейтенант Стэплс, матрос Кэрролл и машинист Хиггинс – были мертвы. Лодку подняли через два или три дня.

Каждый из погибших имел на себе дыхательный прибор, но, скорее всего, они погибли из-за кислородного отравления до того, как сумели закончить обычную подготовку к спасению.

Моррисон и Светтон в течение нескольких дней испытывали серьезные нервные перегрузки. Сначала были похороны, затем показания следственной комиссии, затем празднование двадцать первого дня рождения Билла, во время которого каждый из присутствующих на «Варбел» проявил бешеную заботу о том, чтобы помочь ему хоть немного забыть случившееся.

«ХЕ-11» была прозвана «Люцифером». Это был полуофициальный обычай во флотилии – каждая Х-лодка наряду с номером имела прозвище. Такая практика была довольно обычной для командира 12-й флотилии субмарин при организации церемонии спуска на воду в присутствии женщин – даже несмотря на то, что прозвища никогда не попадали в списки ВМФ. В основных ходовых названиях имелись обычно или буква «X» или сочетания «ХЕ». Так, «Х-23» была «Ксифиас» («Меч-рыба»), «ХЕ-9» – «Анэкспектед» («Неожиданная»), «ХТ-5» – «Экстендед» («Вытянутая») и так далее. Стэплс бросил вызов неписаной традиции в этом выборе названия и, кроме того, нарушил старую моряцкую традицию, согласно которой корабль или лодка не должны быть названы именем дьявола. «Ничего хорошего из этого не выйдет», – сказал ему старый седой уоррент-офицер в кают-компании на «Варбел», когда Стэплс объявил о своем намерении назвать лодку именно так. Ничего хорошего и не вышло, и кают-компании потребовалось долгое время, чтобы забыть это грустное предупреждение, оказавшееся трагически пророческим.

У других лодок подобных инцидентов при проведении рабочей программы не было. Методы, применяемые командирами и штабными офицерами в первые недели жизни каждой лодки, были примерно такими же, какие использовались при работе с лодками, которые действовали против «Тирпица», или с более усовершенствованными, класса «20». Установившаяся ранее практика подразумевала глубокое погружение, для которого лодку опускали на прочном тросе, идущем от носовой части водолазного бота, на глубину триста футов. Это сопровождалось обычными испытаниями всех узлов оборудования лодки, и, наконец, команды могли проверить себя и свое судно с помощью отработки многих упражнений, с которыми они уже были знакомы.

В течение этой зимы целых двадцать четыре Х-лодки работали с различных береговых и плавучих баз, которые были приданы 12-й флотилии. Трудно выбрать отдельные инциденты этой напряженной деятельности, но, не называя никаких имен, мы можем сообщить, к примеру, что одна из лодок при проведении четырехдневных испытаний на навигацию и выносливость незадолго до рассвета оказалась на мели на восточном берегу Лох-Файн. Все было перенесено и перекачано из сидящего на мели носа в кормовой отсек. Но тем не менее, положение носовой части не изменилось. Командир и первый лейтенант, стоя на кожухе и оценивая ситуацию, к счастью, привлекли внимание проходившего мимо рыболовного судна. Они полагали, что могли бы с его помощью освободиться прежде, чем какой-нибудь любопытный военный корабль высунет нос из-за угла. Был протянут линь от кормового крепления лодки до кормы рыболовного судна. Последнее медленно двинулось вперед, и нос лодки медленно сошел с рифа, на котором покоился. Наконец-то они стали свободны! Но тогда (и только тогда) два ликующих офицера на палубе лодки вспомнили, что весь вес в данный момент сосредоточен в корме!

Вполне естественно, что лодка стала погружаться кормой вниз. Оставалось время только на то, чтобы пинком закрыть главный люк и, таким образом, предотвратить трагедию. В следующий момент они оба шагнули в воду. В январе 1945 г. было вполне естественным носить ботинки для летчиков на овчине и их же куртки на «молнии», для соответствия. Но они оказались очень неподходящими для того, чтобы держаться на плаву. К счастью, двое моряков, находившихся в это время внутри лодки, сумели вывести ее на поверхность на более или менее ровном киле, и спасение состоялось.

Маленький запас рома оказался быстро израсходованным, и рыбаков, которые, видимо, считали, что все происходящее – в порядке вещей, тепло поблагодарили. Затем тренировочный поход был продолжен. Через несколько дней инцидент со смехом был рассказан в кают-компании, а также в женской вспомогательной службе флота из сигнальной башни и, по секрету, в гостиной отеля «Виктория» в Родсее.

Глава 25

АМЕРИКА И АВСТРАЛИЯ

Наконец лодки «ХЕ-1» – «ХЕ-б» были готовы отбыть на «Бонавенчуре». Из них была сформирована новая, 14-я флотилия подводных лодок, как одно из отделений 12-й. Командиром 14-й стал капитан Фелл. Несчастливый тринадцатый номер был пропущен.

Когда 21 февраля 1945 г. они покинули Порт-Баннатайн, война на Тихом океане достигла своего пика. Все моряки питали надежды на частые операции, и экипажи лодок «ХЕ-7» – «ХЕ-12» не были исключением. Будущее смотрелось в розовом свете.

Переход через Атлантику до Тринидада в Вест-Индии был спокойным, ясным и безмятежным на всем протяжении пути, кроме единственной случайной паники на одной подводной лодке. И все с интересом ждали намечавшуюся встречу с американским континентом. Но когда это произошло, все были очень разочарованы. Дело в том, что требования безопасности по отношению к «Бонавенчуру» и его грузу сделали жизнь почти невыносимой. На Тринидаде они были вынуждены бросить якорь вне видимости берега, в неудобном фарватере. Никаких увольнительных не разрешалось.

Эмбарго на увольнения повторилось на обоих концах Панамского канала и, поскольку к британскому кораблю такое запрещение вообще применялось впервые, было, конечно, проявлено здоровое любопытство – что за причина кроется за таким распоряжением. Были даже слухи, что команда удерживается на борту по причине намечающегося мятежа.

От Панамы курс пролегал на Сан-Диего, в Калифорнию. Судно отшвартовалось около верфи на предоставленном ему месте, и команда постоянно обменивалась добродушными шутками с находящимися на берегу женщинами из Американского вспомогательного корпуса, хотя такое проявление интереса к слабому полу делало продолжающийся запрет на увольнения еще более непереносимым.

Еще хуже, что были получены приглашения на посещение Голливуда, Лос-Анджелеса и Беверли-Хиллз, но официальный запрет оставался непреодолимым, и никакие увольнения на берег не были разрешены. Официальные визиты с берега были также сведены к минимуму, но отдельные персоны появлялись на борту корабля, причем неоднократно, и ясно было, что эти люди знали о назначении судна. В целом запрещение увольнений казалось особенно тяжелым при виде близких ярких огней и непрерывно проходящих мимо судов.

Прибытие в Пёрл-Харбор принесло как хорошие новости, так и плохие. Увольнения предоставлялись организованным группам для посещения американских лагерей отдыха, и радушие, оказанное американскими властями, было замечательным. Всякие попытки британцев оплатить все съеденное и выпитое в местах их пребывания дружелюбно пресекались.

Плохие новости, однако, сводили на нет всю радость от увольнений. Тайни Фелл был проинформирован, что адмирал Нимиц передумал и больше не хочет использовать карликовые подводные лодки в морской войне на Тихом океане. «От этого удара упал весь настрой, – написал Тайни впоследствии, – но осталась некоторая надежда, поскольку нам было приказано перейти на остров Манус, в архипелаге адмиралтейства. Но прежде чем мы добрались туда, нас перенаправили на юг, в Брисбен, и мы пребывали в черной тоске, опустив хвосты вниз».

Все взаимные неприятия, завязавшиеся еще в прежние дни и объяснявшиеся предвзятым отношением адмирала Кинга во время демонстрации первой человекоуправляемой торпеды, возродились с новой силой. Не то чтобы американские военно-морские верхи требовали выиграть войну с использованием только традиционного оружия, но, насколько можно понять, это было скорее результатом того, что убийственные методы, используемые немецким, итальянским и японским флотами, окрасили в темный цвет саму идею использования карликовой подводной лодки и заставили безоговорочно осуждать ее. Американские власти были убеждены, что Х-лодки были подобны тем японским сверхмалым лодкам, которые принимали участие в нападении на Пёрл-Харбор и имели такой же ограниченный радиус действия. Это убеждение было настолько прочным, что отбрасывало любую информацию, противоречащую ему.

Общее угнетение, царившее во флотилии, отчасти смягчалось великолепным австралийским гостеприимством, искренний и теплый прием распространялся на каждого. После второй ночи в Брисбене большинство судовых команд нашли себе пристанище по вкусу, и на них со всех сторон буквально изливалось самое искреннее доброжелательство. Две недели спустя они перешли на север, в Таунсвилл, на побережье Квинсленда. Как там, так и в более мелких городках, которые они посещали, было обычным делом найти возможных хозяев, которые боролись за право заполучить к себе механика X или кока Y.

Из Таунсвилла Тайни Фелл полетел в штаб-квартиру Британского Тихоокеанского флота в Сидней, чтобы выслушать последний «наезд» на оперативные действия Х-лодок, получив который он собирался предпринять ответный ход. Он смог увидеться с адмиралом Фрейзером, который, несмотря на теплые чувства к флотилии, мог только посоветовать Феллу продолжить в Мельбурне обсуждение вопроса о возможности использования «Бонавенчура» в качестве «флотского обоза».

Встретить конец войны, управляя складом, было бы в высшей степени неуважением к себе. Вытянувшись в струну, Тайни попросил разрешения в последний раз обратиться к американцам, чтобы провести хотя бы одну, последнюю операцию, и неохотно, считая это напрасной тратой времени, адмирал Фрейзер сказал «да».

Поэтому Фелл вскоре улетел на север, на Филиппины. Это было удивительное путешествие, с использованием самых разнообразных транспортных средств. Не будучи достаточно представительной персоной, он не мог заранее обговорить все этапы своей поездки, и тактика его перемещения мало чем отличалась от автостопа. Всюду, где он приземлялся, были кинопередвижка, мороженое, пончики и мясные консервы. Девушки из американского Красного Креста встречали каждый прилетающий самолет прямо на взлетной полосе с картонными коробками, полными сладостей, прохладительных напитков и пачек сухих бисквитов.

О серьезном характере войны на этом театре свидетельствовало множество фактов. Летные полосы были все в рытвинах и выбоинах, подбитые самолеты часто, подлетая, состригали верхушки деревьев, а вокруг лежали совершенно опустошенные болота и джунгли. А еще были американцы. Фелл нашел, что их добродушие превышает их компетенцию, и с еще большим недоумением убедился в их полном невежестве в отношении любых британских дел.

– Какие-нибудь ваши корабли есть на Тихом океане? – спросил его старший из генералов.

Он понял, что ни в американской прессе, ни в официальных коммюнике никогда не появлялось никаких новостей относительно действий Британского Тихоокеанского флота или австралийцев.

Наконец он добрался до Субик-Бэй и предстал перед американским командиром подводного флота, адмиралом Джеймсом Файфом. Об этой встрече Тайни позже написал:

«Мы сидели на его веранде, пили кофе, и он в течение нескольких часов слушал, в то время как я использовал любой аргумент, который мог бы помочь найти нам применение. Под конец, продемонстрировав удивительное понимание моих слов, что так или иначе смягчило удар, он сказал, что мы прибыли слишком поздно, и его доводы показались мне убедительными. Двумя месяцами раньше он мог бы найти нам применение, а уж двумя годами раньше он просто отчаянно нуждался в чем-то подобном, но теперь мы «устарели». Наша дружба началась при таких печальных обстоятельствах, и в дальнейшем, в следующие пять месяцев нашего общения, у меня крепло убеждение в том, что я встретил самого прямого, искреннего и способного человека». Фелл думал, что по крайней мере флотилия приобрела весьма нужного друга, так что, вполне возможно, его визит не был совсем уж напрасным. Маленький адмирал в пилотке сделал его возвращение на «Бонавенчур» не таким уж несчастным, но вообще это была печальная картина. В Сиднее, как и предполагал Фелл, дела были хуже некуда. Расформирование флотилии воспринималась уже как неизбежность. Но вдруг… судьба сделала поворот.

Чисто случайно, большей частью окольными путями и по неофициальным каналам, до Фелла дошли новости о срочной необходимости вывести из строя подводные телефонные кабели линии Сингапур – Токио, идущие через Индокитай и Гонконг. Проблема состояла в том, что для выполнения этой акции никак не могли найти способ. Никаких достойных мыслей по этому поводуне было, и тогда Тайни предстал перед командующим и сказал, что может успешно решить эту задачу. Командующий принял его предложение, потребовав сначала доказать, что оно осуществимо. Поэтому «Бонавенчур» расположился на укрытой якорной стоянке на Большом Барьерном рифе, чтобы доказать возможность обнаружения и перерезания подводного кабеля с помощью Х-лодки.

Немедленно все экипажи начали интенсивные тренировки. Нужно было решить две проблемы: найти технику для обнаружения подводного кабеля и разработать метод его повреждения. Для этой цели могли пригодиться резаки для перерезания сетей, имевшиеся на всех лодках, действие которых было проверено. Эти резаки должны были быть немного увеличены, что было процессом несложным, чтобы ими можно было перерезать любой кабель где угодно.

Более сложной задачей представлялось обнаружение кабеля, так как во многом это зависело от характера морского дна и глубины, на которой кабель находился. Конечно, большое значение для определения общего района поисков имело нанесенное на карту его общее положение, но это не могло избавить от необходимости тщательного поиска под водой. Вскоре подходящая «кошка» и метод ее буксировки были придуманы и согласованы.

За короткий промежуток времени экипажи и лодки доказали правоту смелого утверждения, высказанного Феллом в Сиднее. К несчастью, это должно было стоить жизни двум офицерам – Брюсу Энзеру, командиру «ХЕ-б», и Дейву Кэри, первому лейтенанту «ХЕ-3»[75], которые настояли на проведении непосредственных опытов с различными погружениями.

Лодки проводили эксперименты в режиме, близком к реальному. Они крейсировали, подыскивая наилучший тип и форму «кошки», чтобы она хорошо буксировалась и глубоко проникала в донный ил. В ходе этих экспериментов проводились погружения на глубину в сорок – сорок пять футов, на которой существовал некоторый риск кислородного отравления. Обе трагедии произошли с интервалом в два дня, причем никаких конкретных причин этого так и не было найдено. Были обсуждены все теоретические опасности, включая осьминогов, каракатиц и морских змей. Но, поскольку никто из остальных ничего подобного не видел, инцидент так и остался неразгаданной трагедией, погрузившей в траур на некоторое время весь экипаж «Бонавенчура».

Как только методика была разработана, Тайни Фелл вновь слетал на север, чтобы посетить адмирала Файфа, чей штаб был тут же погружен в разработку планов множества операций. Они включили в дополнение к разрыву кабельной связи между Сайгоном и Гонконгом атаку на два японских крейсера в Сингапурском проливе. Казалось, дело сдвинулось.

По возвращении Тайни Фелла «Бонавенчур» двинулся на юг, чтобы стать на якорь в Банда-Берг, на побережье Квинсленда. Вблизи берега проложили старый, вышедший из употребления кабель. Он должен был стать учебным полем. На последние тренировки была отпущена всего одна неделя, а затем «Бонавенчур» перешел на Филиппины. Первая фаза операции по перерезанию кабеля должна была начаться из Субик-Бэй. Для нее была выбрана лодка «Х-5», под командованием лейтенанта Королевского флота Х.П. Уэстмакотта, кавалера ордена и креста «За выдающиеся заслуги». Она должна была заняться кабелем, идущим от Гонконга.

Остальные три лодки были следующие: «ХЕ-4» под командованием лейтенанта резерва Королевского Австралийского флота М.Х. Шина (орден «За выдающиеся заслуги»), которой поручалась часть кабеля, идущая от Сайгона, а также «ХЕ-1» под командованием лейтенанта резерва Королевского флота Дж. Е. Смарта (член ордена Британской империи) и «ХЕ-3», под командованием лейтенанта резерва Королевского флота А.Е. Фрейзера (крест «За выдающиеся заслуги»), которые должны были атаковать два тяжелых крейсера, находящихся в Сингапуре.

Глава 26

«МАЛЕНЬКИЕ ПАРНИ С КРЕПКИМ НУТРОМ»

Оставив Уэстмакотта и «ХЕ-5» в Субик-Бэй, «Бонавенчур» пришел на Борнео, неся на себе флаг адмирала Файфа. Новая база – остров Лабуан – была после жестоких боев только что очищена от японцев австралийскими войсками и представлялась подходящей отправной точкой для двойного броска на Сайгон и Сингапур. Во всяком случае, среди всех мест, куда попадала флотилия, это было одно из самых восхитительных. В течение остававшихся до работы часов команда высаживалась на берег Лабуана или купалась в прибрежных водах возле одного из множества безымянных островков, где вода была удивительно теплой и казалась свободной от опасных обитателей тропических морей.

«ХЕ-1» и «ХЕ-3» должны были отбыть для проведения своей атаки в Сингапурском проливе 26 июля, примерно в полдень. Незадолго до занятия рабочих мест команды явились к адмиралу Файфу. Его доброе напутствие, в котором не была забыта и команда «ХЕ-4», уходившая в Сайгон днем позже, стало причиной замешательства всех присутствующих, кроме самого адмирала.

Речь его заканчивалась словами: «Вы – маленькие парни с крепким нутром. Удачи!»

Целями сингапурской операции были 10 000-тонные тяжелые японские крейсера «Нати»[76] и «Такао», находившиеся в проливе Джохор у северо-восточного берега острова Сингапур. Долгое время они не выходили в море, но их присутствие было потенциальной угрозой союзным транспортам. Кроме того, они имели возможность обстреливать малую дамбу и могли представлять собой серьезную опасность для любых союзных войск, желающих использовать этот подход к острову. «Нати» был предназначен для «ХЕ-1», а «Такао» – для «ХЕ-3».

От Брунейского залива обе лодки буксировались сопровождавшими их большими субмаринами; гидом и наставником «ХЕ-3» была «Стид-жен» (командир – лейтенант Королевского флота Г.С. Кларебат, кавалер ордена «За выдающиеся заслуги», креста «За выдающиеся заслуги»). Телефонная связь между «Стиджен» и Х-лодкой нарушилась с самого начала, но, к счастью, походный экипаж мог поддерживать связь с помощью комплекта переносной рации («уоки-токи») каждый раз, когда подводные лодки поднимались на поверхность. Походный командир, сублейтенант резерва Королевского флота Фрэнк Огден, ранее был третьим офицером в команде Макса Шина при атаке на Берген. С ним был механик машинного отделения Альберт Нэйрн, матрос Эрнст Ди и машинист Спайк Хаджес. Их работа в ходе четырех дней буксировки состояла в выполнении обычных обязанностей, установленных практикой, а также исправлении некоторых мелких дефектов. По общему мнению, самым большим врагом в этом переходе была монотонность.

В своем рапорте командующему Тихоокеанским флотом Тайни Фелл так описал переход:

«Это происходило при хорошей погоде, и обе лодки без помех двигались к намеченной цели, где должны были разыграться действия. Походые команды выполняли свою работу блестяще. Не всегда понимают, сколь большую роль в успехе операции играют эти люди. При буксировке на полном ходу (иногда он достигал скорости до одиннадцати узлов) их работа является нелегким и небезопасным делом и, уж во всяком случае, очень неудобным. Она требует высокой степени нервного напряжения, иногда, в зависимости от условий, в течение нескольких дней подряд. Кроме того, она требует постоянного внимания к обычным занятиям – устранению влажности, проверке и, если надо, ремонту приборов и оборудования, находящихся на лодке. В значительной степени успех операции зависит от состояния, в котором лодка передана боевому экипажу. Ни в коем случае походный экипаж нельзя считать командой технического обслуживания.

Можно провести аналогию с несением вахты на большой подводной лодке, не говоря уже о том, что на Х-лодках эта вахта длится непрерывно в течение нескольких дней и, так же как на больших субмаринах, происходит смена экипажей, когда их места занимает боевая команда.

Обе эти лодки были переданы боевым экипажам в отличном состоянии, что заслуживает самой высокой похвалы в адрес командиров и всех членов походных экипажей».

Что касается «ХЕ-3», то смена команд была произведена в шесть часов утра 30 июля, а к одиннадцати вечера буксировка закончилась, не доходя сорока миль до того места, где находился «Такао». Боевая команда продолжала путь в одиночестве. Началась последняя стадия операции «Страггл» («Борьба»).

После перемещений, вызванных потерей Дей-ва Кэри, Фрейзер взял в свой экипаж первым лейтенантом занимавшего ту же должность у Брюса Энзера сублейтенанта резерва Королевского Новозеландского флота В.Д.Л. Киви Смита, механиком у него был Чарльз Рид, а судовым водолазом матрос первого класса Дж. Дж. Мик Медженнис. Фрейзер поступил на Х-лодки в начале 1944 г., пройдя специальную программу обучения подводников, так же как и Уэстмакотт и Кэри. Он был идеально сложен для службы на подводных лодках любого типа, а на Х-лодках в особенности, поскольку имел рост пять футов четыре дюйма. Во все, чем он занимался, он вносил элемент изобретательности, в том числе и в новые эксперименты по повышению эффективности лодки. Однажды он с большим трудом получил разрешение на получение легкого манильского каната (это было еще до изобретения нейлона), чтобы сбрасывать его с кормы большой подводной лодки во время буксировки. Это было сделано с целью исследовать возможность избежания самой большой опасности в эксплуатации Х-лодок – потери лодки при обрыве буксирного троса вблизи от буксирующей ее большой субмарины, что сразу давало большую нагрузку на носовую часть Х-лодки.

Фрейзер утверждал, что реальной опасностью является риск быть раздавленными на глубине нескольких сотен морских саженей и что существование Х-лодки зависит от лодки-буксировщика и на испытаниях нужно лучше анализировать эффект добавочного веса буксирного троса, когда известна глубина, характер дна и поблизости присутствует обслуживающее судно, чтобы отсоединить буксировочный трос в случае необходимости. Однако его предложение не встретило одобрения. К счастью, никаких инцидентов с обрывом буксирного троса в дальнейшем не было.

Неудивительно, что человек с такими идеями должен был действовать хладнокровно и успешно в своей первой атаке на борту Х-лодки. В течение остатка ночи и раннего утра большую часть времени он провел на кожухе, вооружившись парой биноклей. Он преднамеренно оставил безопасный фарватер и пошел через минное поле, чтобы избежать вражеских гидроакустических постов. Один раз он увидел танкер с вооруженным эскортом, идущий в Сингапурский пролив, и вынужден был погрузиться. Он решил, что, пока процессия не пройдет вся, безопаснее отлежаться на дне. Только всплыв на перископную глубину, примерно через полчаса, он обнаружил, что «ХЕ-3» практически лежала, навалившись на мину, которая решила не взрываться по причине, известной только ей.

Атака «ХЕ-23» на «Такао» (операция «Struggle» («Борьба»))

В 10.30 он обнаружил и опознал траулер, выполнявший роль охраны при противолодочном боновом заграждении. Медженнис приготовился быстро покинуть лодку и проделать проход в сети, но Фрейзер с удивлением и радостью обнаружил, что «ворота» открыты. Это значительно упрощало дело, даже при том, что нужно было проделать весь предполагаемый путь малым ходом вблизи борта дозорного судна на малой глубине и в довольно прозрачной воде. Случайный взгляд дозорного судна на воду мог разрушить весь спектакль. Но «джапы» не смотрели!

Миновав заграждение, нужно было пройти несколько миль узкого водного пространства, довольно оживленного. Это требовало от Фрейзера лоцманского искусства, от Смита – устойчивого сохранения глубины погружения и большой сосредоточенности и от Рида – осторожного управления кораблем. Не было никаких препятствий и никаких особых происшествий, и вскоре после полудня Фрейзер обнаружил «Такао». Это был тяжелый крейсер по классификации – около восьми восьмидюймовых орудий в качестве основного оружия и водоизмещением 10 000 тонн, – и внешне он также выглядел тяжеловесным. Типичная японская пагодообразная надстройка, казалось, повышала центр тяжести, и это впечатление не особо снижал наклонный полубак, переходящий в высокий форпик.

Непосредственную атаку Фрейзер начал в районе двух часов пополудни. Он рискнул быстро взглянуть в перископ и увидел только моторный катер, переполненный японцами, отбывающими в увольнение, находившийся меньше чем в тридцати ярдах от линз перископа. Больше он в него не смотрел. Крейсер находился на необыкновенно мелководном месте, и «ХЕ-3» должна была подходить к нему, скребя своим килем по морскому дну. Даже при этом она не смогла найти достаточно глубокой воды под орудийной башней «А» и тяжело и звучно ударилась о металлический корпус крейсера. Конечно, они сразу подумали, что это может выдать их присутствие. Но если это и произошло, они уже ничего не могли с этим поделать, и Фрейзер бодро отдал распоряжение отойти задним ходом. Дальнейшее исследование, преимущественно проводившееся методом проб и ошибок, показало, что крейсер почти лежит на мели носом и кормой и что воды достаточно только под средней частью корпуса.

После сорока минут маневрирования и подползания по морскому дну под корпус «Такао» «ХЕ-3» наконец оказалась в более или менее выгодной позиции наполовину под крейсером. Проведя лодку между корпусом и морским дном, Фрейзер втиснул ее в такое положение, из которого Медженнис должен был суметь произвести атаку, хотя условия точно уж не соответствовали описанным в инструкциях.

Работа Медженнису предстояла нелегкая вследствие того, что лодка была так сильно втиснута, не было возможности включить в игру антенны. Пружинные «ноги» должны были вращаться, пока не встанут и не обеспечат водолазу пространство в какие-то три фута для работы между лодкой и целью. В данном случае оказалось так, что передние антенны вообще не имели никакой свободы движения, а маленькая 39-тонная лодка была втиснута между 10 000-тонным крейсером и твердым морским дном с угрозой подвергнуться еще большему сжатию при отливе. В этой сложной обстановке Медженнис был не слишком удивлен, увидев, что наружный люк лодки открывается только на четверть.

Многие бы в таком положении сдались, но Медженнис быстро спустил воздух из своего дыхательного аппарата и сделал выдох, сжав свою грудную клетку до возможного минимума. Только тогда он сумел протиснуться через маленький зазор. Его испытания только начинались. Когда он начал выгружать прикрепляемые заряды из контейнера левого борта, он заметил, что от его снаряжения, несомненно поврежденного при протискивании через люк, идет постоянная струйка пузырьков. Они всплывали на поверхность, безошибочно сигнализируя любому зрячему японцу, который мог их увидеть. Ему оставалось только надеяться на везение.

«Х-23» несла в контейнере правого борта только один подрывной заряд. Контейнер же левого борта содержал много прикрепляемых зарядов-мин. Работа Медженниса заключалась в том, чтобы их установить. С первым из них он испытал довольно большие трудности, и скоро стало ясно, что и с остальными будет то же самое. Частично это объяснялось с тем, что корпус крейсера настолько оброс ракушками моллюсков, что магниты не могли держаться, а частично – явной кривизной обводов днища корпуса, столь отличающейся от таковой у судов, построенных на европейских верфях, и слишком большой для прикрепления магнита. Поэтому перед прикреплением каждого заряда Медженнис должен был очистить участок, полностью освободив его от раковин, а затем надежно разместить заряд на лине, идущем под килем крейсера, между парами магнитов. Это занимало добрые полчаса плавания, перетаскивания, скобления и привязывания – утомительной работы для любого водолаза, а особенно для борющегося с постоянной утечкой кислорода.

Медженнис мог бы удовлетвориться установкой одного-двух прикрепляемых зарядов, и никто бы не обвинил его, но он продолжал работать, пока не прикрепил все шесть на корпус крейсера, надежно и прочно, на длине в сорок пять футов. Только тогда он возвратился в отсек «W & D», повторив ухищрения, необходимые для протискивания через медленно сжимающуюся щель, находясь при этом в крайне вымотанном состоянии. Примечательно, что он занимался еще и тяжелой работой по закрытию люка, хотя его руки были сильно изрезаны раковинами моллюсков, а сам он находился в таком критическом состоянии, что едва сумел включить насос, чтобы осушить отсек.

Итак, дело было сделано, и «ХЕ-3» могла уходить. Оставалось только сбросить заряд правого борта и контейнер от прикрепляемых зарядов и затем отойти задним ходом. Но это оказалось не так просто. «Такао», казалось, не хотел, чтобы «ХЕ-3» высвободилась из-под него. Пятьдесят минут – а казалось, что это длилось гораздо дольше, – лодка по указанию Фрейзера давала поочередно полный назад и полный вперед, заполняла балластные цистерны и продувала их и использовала все средства, которые могла породить коллективная изобретательская мысль четырех членов экипажа Х-лодки. Когда они уже действительно начали думать, что им суждено навсегда остаться там, они внезапно выскользнули кормой вперед без всякого предупреждения и без помощи управления. При этом они почти выскочили на поверхность и создали значительный водоворот не далее как в пятидесяти ярдах от «Такао». Чудом они не были замечены. Через несколько мгновений они снова были на дне, с заполненными цистернами и сильно бьющимися сердцами.

Только тогда они поняли, что левый контейнер для прикрепляемых зарядов был поврежден и не отделился. Это сделало лодку очень трудной для маневрирования, и теперь надежда на успешное спасение была связана с тем, чтобы всеми силами добиться его отделения. Несмотря на свою усталость, утечку кислорода в своем снаряжении, про которую он знал, Медженнис немедленно вызвался выйти из лодки и освободить контейнер, надеясь сделать это быстрее, чем менее опытный водолаз. Итак, он вышел на дно, вооружившись большим гаечным ключом. Потребовалось семь долгих минут раздражающей и изнурительной работы, прежде чем он смог высвободить контейнер из задвижек держателей и затем вернуться внутрь. Рискнуть хотел и сам Фрейзер, но Медженнис ему этого не разрешил.

Наконец-то они были на пути к дому. Возвращение протекало относительно спокойно, если исключить минные поля, позиции гидрофонов, электромагнитные индикаторные петли и просто боновые заграждения, и закончилось встречей со «Стиджен». Все они могли испытывать глубокое удовлетворение в течение долгого пути из Сингапурского пролива. Они были рады, что Фрейзер был готов достичь цели без колебаний. Они были довольны, что, независимо от всех возможных последствий, он упорствовал в подведении лодки под крейсер, вместо того чтобы просто сбросить подрывные заряды рядом с корпусом цели.

Действия Фрейзера и Медженниса были превосходны со всех точек зрения. Но не менее достойными были действия Смита в центральном посту и Рида на рулях. Они все выполняли свои служебные обязанности без сна в течение пятидесяти двух часов, прежде чем вновь встретили «Стиджен», при этом Рид был на руле постоянно в течение тридцати часов, из которых шестнадцать с половиной они находились под водой. В своем окончательном рапорте Фрейзер, как и многие командиры Х-лодок, воздал должное высоким качествам людей, прошедших обучение по военно-морскому курсу для инженеров-механиков, особенно отметив профессионализм Рида.

Как стало известно впоследствии, заряды взорвались около 9.30 вечера в день атаки, сделав в корпусе «Такао» пробоину размером шестьдесят на тридцать футов, выведя из строя его орудийные башни и дальномеры, затопив несколько отсеков и надолго лишив хода. Эта была долгожданная новость для всех восьми членов двух команд «ХЕ-3», принимавших участие в этой славной операции.

Тем временем «ХЕ-1» работала в тех же водах. В команде Джека Смарта были сублейтенант Гарольд Харпер, механик машинного отделения Фишлейк и водолаз, старший матрос Помери. Последний, таким образом, принял участие в заключительной операции Х-лодок в войне, а ранее он был связан с Х-лодками в самом начале их деятельности в Хамбле и, кроме того, был членом походного экипажа Смарта на «Х-8» при операции против «Тирпица».

Как и «ХЕ-3», Смарт также оставил в стороне казавшийся безопасным фарватер в течение длинного следования Сингапурским проливом и вышел в заминированные воды, чтобы избежать предполагаемых постов гидрофонов. Его цель находилась на две мили дальше «Такао», и он планировал преодолеть заграждение немного раньше, чем «ХЕ-3». Однако его очень насторожило несколько встреч с надводными судами, в результате чего он прошел через «ворота» в сетевом заграждении приблизительно на девяносто минут позже, чем Фрейзер. Эта задержка отняла у него крайне необходимое для достижения цели время, чтобы уйти засветло, и он решил атаковать цель Фрейзера, чтобы не зря потратить свой бортовой груз. Не имея возможности подвести свою лодку под крейсер, в позицию, ставшую невозможной из-за продолжавшегося отлива, он сбросил свой основной заряд рядом с целью и отошел. При этом ему так же не везло с возвращением, как и с задержкой атаки, поскольку он опоздал на встречу с подводной лодкой «Спарк»[77] и ему пришлось долго блуждать в океане, прежде чем он и его лодка смогли начать последний этап всего длинного перехода назад на Борнео.

Эти атаки увенчало такое красивое оформление, как крест Виктории для Фрейзера и Медженниса, ордена «За выдающиеся заслуги» для Джека Смарта и Киви Смита, медаль «За отвагу» для Рида, а также крест «За выдающиеся заслуги», две медали «За выдающиеся заслуги», две награды «Член ордена Британской империи» и три упоминания в донесениях.

Глава 27

ГОНКОНГ – САЙГОН

Многим приходил на память Берген в тот момент, когда «ХЕ-4» уходила от «Бонавенчура», стоявшего на якоре в заливе Брунея в полдень 27 июля. Походным экипажем командовал сублейтенант резерва Королевского флота Джон Бритнелл, который занимал ту же должность на «Х-24» в ходе ее первого приключения в Бергене. И боевой экипаж с Максом Шином (командиром) и механиком Джинджером Кольсом[78] входили в ту команду, которая отправила на дно «Баренфельс».

Тогда, в течение некоторого времени, они шли на буксире подводной лодки «Спирхед»[79], направляясь на северо-запад, чтобы за три дня преодолеть 650 миль до входа в гавань Сайгон во Французском Индокитае. Они должны были попытаться перерезать два телефонных кабеля, а Уэстмакотт с таким же заданием будет в то же самое время близ Гонконга.

Теперь походная команда, состоявшая из Бритнелла, инженера-механика Шеппарда, петти-офицера Родса и машиниста Баттерса и прекрасно знавшая свое дело, шла на буксире за большой подводной лодкой по дальневосточным водам. Но Бритнелл не мог не возвращаться мысленно к своему походу в Берген, состоявшемуся год с лишним тому назад. Нынешние условия были гораздо лучше. Лодка фактически находилась на поверхности в дневное время, а походная команда выходила на палубу, и люди даже могли поплавать у борта. Это было действительно роскошно. Но кроме погоды, в пользу войны с японцами было и многое другое. В то время, когда проводилась операция в Бергене, у немцев еще имелся достаточно многочисленный подводный флот, и время, проведенное на поверхности в светлый период суток, должно было быть сведено к минимуму, необходимому для вентиляции, а иначе это могло быть чревато неприятностями или вообще срывом всей операции. Здесь же не было никакого риска, и ярким светом над чистой водой можно было наслаждаться все свободное время. Все это делало часы, проведенные под водой, гораздо более терпимыми.

За все 650 миль пути было замечено только одно вражеское судно, и это была джонка. «Спирхед» находилась на поверхности, когда в пределах ее видимости возник квадратный парус, и вынуждена была погрузиться, пока перископ не показал, что в водах Нэн-Хань (Южно-Китайского моря) они находятся одни.

В ночь на 30 июля они сменили команды. Сделать это также было значительно проще, чем в норвежских водах. Море было настолько гладким, что Х-лодка могла почти вплотную подойти к субмарине-матке, и о мокрой одежде можно было забыть.

Замена произошла в двадцати пяти или тридцати милях от берега. Ночь была хорошая, темная, что пришлось по вкусу боевой команде. Их было пятеро. Кроме Шина и Кольса, на «ХЕ-4» перешли сублейтенант Бен Келли, бывший в должности первого лейтенанта, и сублейтенанты Джоки Бергиус[80] и Кен Бриггс[81], исполнявшие обязанности водолазов.

Во время перемещения команд погода начала, как нарочно, значительно портиться. Из-за этого изменения условий чуть не произошел серьезный несчастный случай. Макс Шин чуть не пропал за бортом лодки, когда «умеренно свежая» волна ударила в переднюю часть кожуха, в то время как Макс управлял лодкой, находясь близ ее кормы. Будучи во всех ситуациях добросовестным, он решил проверить, не ослабло ли одно из носовых креплений кожуха, куда свободно били волны. Отойдя от воздухозаборной шахты, чтобы поближе взглянуть на это, он поскользнулся и в один момент оказался за бортом, целиком в воде. Ни звука, ни плеска, и никто внизу не знает, что происходит. Может, ему просто повезло, а может, это было сигналом свыше, но, когда кормовая оконечность проскальзывала мимо него, он сумел уцепиться за поручень и втащил себя обратно на борт. Когда он появился в люке центрального поста, он был совсем вымокшим.

Если бы любого из четверых остальных спросили, они, скорее всего, ответили бы, что в то время, когда Макс командует лодкой, ни с ней, ни с самим Максом ничего случиться не может. Он был идеальным командиром. У него был высокоразвитый и технически образованный ум, и он хорошо знал механическое устройство лодки. К тому же его хладнокровие в трудных обстоятельствах и чрезвычайная быстрота реакции сделали его совершенным шкипером-подводником. Какая бы нештатная ситуация ни возникла, любой был уверен, что Макс обдумает все возможные последствия до того, как события приобретут серьезный характер. В этом ему особенно помогал Джинджер Колье. Для продвижения по службе Колье был несколько ортодоксален, но он отличался сочетанием первоклассного знания техники с поразительной способностью находить в любой неудаче, которая вывела бы из себя большинство других, смешную сторону. К тому же он был примером надежности, которая была результатом флотской системы обучения и тренировок.

Ближе к рассвету лодка погрузилась, и двое водолазов отправились устраиваться в аккумуляторном отсеке, чтобы поспать и восстановить силы перед работой. Но еще до того, как они заснули, их вернул к реальности толчок потрясающей силы. Для них было большим облегчением, когда они увидели хохочущего Макса, наблюдавшего их бледные лица, выглядывающие из-за водонепроницаемой двери. К этому времени достаточно рассвело, и через перископ можно было рассмотреть, что лодка столкнулась с затонувшим судном. Как только они разобрались, с каким именно из нескольких затонувших в этом районе судов они столкнулись, они смогли превратить эту небольшую неприятность в точную навигационную привязку. Они оказались точно в пределах предполагаемого американского минного заграждения, что также важно было знать.

Вскоре после этого опустили «кошку», и удерживаться в равновесии точно и аккуратно стало весьма трудным делом. Это было вызвано отчасти эффектом перемещения по морскому дну тяжелой «кошки», но к тому же все сильно осложнялось изменяющейся плотностью воды из-за поступления пресных потоков из реки Меконг, впадающей несколькими устьями и образующей дельту шириной до ста миль.

Через перископ Макс продолжал вести непрерывное наблюдение за надводными кораблями, которые могли бы невольно помешать поискам. Но казалось, море было пустынным, только одинокие джонки мелькали то тут, то там. Был в течение дня еще один пароход, вышедший из сайгонской гавани, но это было и все. Он прошел далеко от них, но через пару часов или несколько позже он весьма явственно обозначился в пределах досягаемости торпедных аппаратов «Спирхед». Это вызвало на борту этой подводной лодки много причитаний и зубовного скрежета, но приказ был весьма ясен, и никаких атак предпринято не было.

На Х-лодке трос «кошки» тем временем внезапно напрягся. Что-то там было. Вот уже затоплен отсек «W & D» с Кеном Бриггсом, находящимся в нем. Но через несколько минут он вернулся назад. Тревога оказалась ложной, лапы «кошки» зацепились за неровность морского дна. Поэтому они возобновили прочесывание.

Потом опять то же. Надеть маску! Перейти от воздушного дыхания к кислородному! Закрыть люк в отсек «W & D», пустить воду и снова в теплое море!

На сей раз удача была с ними – это был кабель, лежащий на морском дне, фактически даже не погруженный в ил, который мог помешать работе, кроме того, освещение через воду с поверхности было очень хорошим. Кен был в восторге и очень скоро притащил в лодку двенадцатидюймовый отрезок телефонного кабеля Сайгон – Сингапур.

– Это будет моим пресс-папье! – заявил он, когда его освободили от дыхательного аппарата и костюма.

Первое «удаление» прошло на удивление легко, и теперь хорошо было бы найти кабель Сайгон – Гонконг также без особых трудов и в столь же хорошем положении. Вскоре они обнаружили и его, и на сей раз рисковать идти в море в одиночку настала очередь Джоки Бергиуса. Со вторым кабелем им повезло даже больше, поскольку нужную цель они зацепили уже с первой попытки. Условия работы были почти такими же, насколько Джоки мог судить по описаниям Кена Бриггса, за исключением того, что, по данным глубиномера, на который он посмотрел перед выходом с лодки, глубина в этом случае была несколько больше – от пятидесяти до шестидесяти пяти футов.

Бергиус взял первый резак из передней части кожуха и уже успел проделать весь путь до кабеля, когда обнаружил, что резак не работает, так как его пневматический заряд исчерпался. Он вернулся на лодку, чтобы вернуть первый резак и взять второй. Прежде чем сделать вторую попытку, он решил зайти внутрь лодки, передохнуть и отдышаться. При такой глубине, зная, что ему потом долго придется дышать кислородом, он не имел никакого желания подвергать себя ненужному риску. После короткой передышки внутри он вышел опять и взял другой резак. Никаких препятствий не возникло, и вскоре он, по примеру Бриггса, вернулся на лодку с отрезком кабеля, который он должным образом украсил двумя кусками специально приготовленной ленты.

Операция закончилась, и немногим более чем через сутки – через тридцать часов, если быть точными, – благополучно состоялась их встреча со «Спирхед», команды сменились, и лодка легла на обратный курс. Обратный путь также протекал без серьезных инцидентов. Больше всего выдержки понадобилось командиру «Спирхед», на сей раз из-за японских гидросамолетов, стоявших неподалеку и бывших потенциальными целями. Но так же как не разрешалось нападать на кого-либо во время отсутствия Х-лодки, приказ запрещал любые атаки и в компании Х-лодки, исключая маловероятную встречу с тяжелым вражеским кораблем.

Пока они шли обратно, была получена новость, что сброшена американская атомная бомба, и все подумали, что хорошо, если бы мир был объявлен еще до того, как они придут на Борнео. Это, казалось, сделало их возвращение безотлагательным делом, и, поскольку буксировка проводилась с максимально возможной быстротой, встреча с «Бонавенчуром» была достигнута – со смешанным чувством возможного окончания войны – ранним вечером, после трехдневного перехода.

Уэстмакотт и его «ХЕ-5» были не столь удачливы в своей попытке перерезать кабель в районе Гонконга. Условия, как и у Макса Шина, были совсем не те, что ожидались. Считалось, что прибрежные воды вокруг Сайгона загрязненные и мутные, а Гонконг славился своим чистым побережьем. Тем большим раздражением для команды «ХЕ-5» оказалось прибыть в охраняемые воды Гонконга после очень трудного перехода, а затем провести бесплодно три дня и три ночи в опасной близости от острова Ламма и быть вынужденными четыре раза пройти туда и обратно между этими водами и открытым морем – и все напрасно. Большую часть этого времени тралили дно, а в остальное время водолазы Б.Г. Кларк[82] и Д.В.М. Джервис[83] работали по пояс в донном иле – более простого способа отыскать след кабеля не было. Для Уэстмакотта, его первого лейтенанта Бейдена Денинга и механика Клиффорда Гринвуда это были часы максимальной концентрации внимания, отсутствия сна и для всех – большого разочарования.

Возвращаясь к более счастливой истории «ХЕ-4», скажем, что, вернувшись на борт «Бонавенчура», ее команда обнаружила, что они оказались первой лодкой, вернувшейся назад. Джимми Файф все еще держал свой флаг на базовом судне, и они немедленно предстали перед ним, чтобы быть приветствованными в весьма восторженных тонах. «ХЕ-1» и «ХЕ-3» вернулись в течение следующих двух дней и были встречены еще более восторженным красноречием. Операции, вообще говоря, прошли успешно, и все были довольны.

Но, несмотря на сброс первой атомной бомбы, японцы, казалось, продолжали держаться, и, с нашей точки зрения, вторжение в Малайю было весьма возможным. Так что появилось распоряжение о втором походе в Сингапур.

Два крейсера, бывшие целями для Фрейзера и Смита, все еще представляли собой потенциальную угрозу войскам, продвигавшимся по острову Сингапур. «Такао», хотя и был успешно атакован, находился на таком мелком месте, что его орудия – по крайней мере некоторые из них – могли все еще действовать. В течение недели после возвращения на остров Лабуан «ХЕ-3» (Фрейзер) и «ХЕ-4» (Шин) готовились к следующему посещению пролива Джохор, чтобы попробовать покончить с этими крейсерами. Готовность предпринять эту атаку особенно примечательна для Фрейзера и его боевой команды. Несмотря на все усилия, затраченные во время первого похода, они все были готовы снова идти и снова столкнуться с теми же самыми трудностями, что достойно самой высокой похвалы.

Тем временем была сброшена вторая атомная бомба, и слухи о мире усилились, но многие признаки свидетельствовали о том, что лодкам еще придется поплавать. Действительно, обе лодки были на ходу и уже приготовились к буксировке, прежде чем приказ был отменен примерно за тридцать минут до начала плавания. Настал конец войны, и «Бонавенчур» вскоре был уже на пути к Филиппинам, чтобы забрать «ХЕ-5» и таким оригинальным способом отметить день победы над Японией.

Награды за Сайгонский и Гонконгский походы состояли для Шина из планки на его орденской ленте «За выдающиеся заслуги», для Уэстмакотта – планки на ленте его креста «За выдающиеся заслуги», а также крестов «За выдающиеся заслуги» для Бергиуса, Бриггса, Кларка и Джервиса и восьми упоминаний в приказах.

Глава 28

РАССТАВАНИЕ

Конец войны на Дальнем Востоке означал роспуск 14-й флотилии подводных лодок. Это произошло в Сиднее, и наилучшего места для празднований, которые за этим последовали, не могла бы предложить ни одна команда. Были парады Победы и вечера по поводу окончания войны, было время отпусков, проводимых в обществе гостеприимных австралийских семейств, был Бандл-Бич.

И все же веселье было с некоторым оттенком грусти. Конечно, было бы безумием желать продолжения войны просто для того, чтобы наслаждаться действиями пленившего их маленького кораблика. Но было просто тяжело так быстро расстаться с той привычной жизнью, которая сложилась для них на «Бонавенчуре». Базовое судно очень быстро лишилось своих лодок и всего оборудования, относящегося к ним. Оно превратилось в один из многих плавучих складов-магазинов, курсирующих между Сиднеем и Гонконгом. Некоторые из экипажей Х-лодок остались на нем, будучи зачисленными в команду судна, но большинство было отослано домой или направлено на новые места службы. Позже «Бонавенчур» был возвращен своим владельцам, которые вернули ему его прежнее название – «Клан Дэвидсон».

Были и более яркие моменты. Был, например, день, когда было объявлено о награждении Фрейзера и Медженниса крестом Виктории. Сообщение об этом было получено на «Бонавенчуре» по радио ранним утром. Новость разлетелась по судну в считаные минуты, и началось чествование героев, которое продолжилось до рассвета следующего дня.

Потом было несколько приятных встреч со старыми друзьями. Дерек Симондс[84] оставил командование «ХЕ-12» в водах метрополии в конце войны в Европе и прибыл на австралийский перевалочный пункт, чтобы ждать нового назначения. По чистой случайности он нашел его на «Бонавенчуре», став там вахтенным офицером. Другая встреча случилась во время второго или третьего рейса корабля в Гонконг. Там судно приветствовал Алан Кроуш[85], который служил там водолазом при расчистке порта, после того как он во дни славы флотилии оттранспортировал трофейную немецкую сверхмалую подводную лодку в Порт-Баннатайн.

Было очень грустно смотреть, как лодки отправляются на австралийские верфи для разборки на металл. По общему согласию, только «ХЕ-3» сохранялась еще в течение некоторого времени для демонстрационных целей. Но и она в конце концов присоединилась к остальным пяти на их печальном пути.

Конец 12-й флотилии подводных лодок в Шетленде наступил на несколько месяцев раньше. В некотором роде это было менее неприятным делом, но для экипажей второго дивизиона ХЕ-ло-док не было ничего, что могло бы их утешить перед лицом завершения карьеры карликовых подводных судов.

Возможно, это были последние недели войны в Европе, когда бывший его величества корабль «Варбел» окончательно прекратил свою деятельность, для того чтобы с помощью специалистов подробно проанализировать, какова была роль, сыгранная человекоуправляемыми торпедами и карликовыми подводными лодками. Их отчет давал основные представления как о приборах и механизмах, которыми были оснащены эти два вида оружия 12-й флотилии, так и о людях, которые их использовали или для атаки, или в атмосфере испытаний и тренировок. Были также упомянуты люди, разрабатывавшие и строившие эти машины, а также выражалась уверенность в том, что исполнение долга боевыми членами флотилии в значительной степени зависело от незаметных и неупомянутых героев, ремонтировавших и обслуживавших эти приборы и механизмы. Но все же в этом отчете оставался один явный пропуск – относительно роли Королевской женской морской службы.

Требуется другая, особая книга, чтобы рассказать о работе этого подразделения флотилии, и, будем надеяться, этот рассказ включит в себя краткое и непредвзятое отдание ему должного уважения. Женщины на «Варбел-1» и «Варбел-2» служили сигнальщицами, телеграфистками, шифровальщицами, поварами и стюардами, шоферами, складскими работниками, были в командах катеров, писарями, осуществляли техническое обслуживание механизмов, были заняты на множестве других работ. Их вклад в организованную работу административной части флотилии был огромным.

Они играли также огромную роль в общественной жизни двух баз – не только в очевидном романтическом смысле, хотя было немало примеров теплой дружбы и даже несколько счастливых браков, сложившихся во время встреч на территории базы, но также и в смысле воспитательного воздействия. В присутствии множества очаровательных леди мужчинам было легче переносить тяжелые бытовые условия и ощущение постоянной опасности.

Итак, к середине апреля 1945 г. его величества корабль «Варбел» завершал свою карьеру в качестве военно-морской базы. Двумя последними сохранившимися на нем Х-лодками были «ХЕ-8» и «ХЕ-12». «ХЕ-7» и «ХЕ-9» только что были достроены, прошли предварительные испытания и были переданы в резерв в Блокхаус. Две другие из второй шестерки были «ХЕ-11», поднятая со дна Лох-Стривен и возвращенная ее строителям, и «ХЕ-10», окончательная сдача которой была отменена после решения, что второй дивизион лодок уже не будет участвовать в военных действиях. В начале мая «ХЕ-12» вышла под командованием лейтенанта Королевского флота В.Д.С. Симондса, чтобы присоединиться к своим подругам в резерве. Осталась «ХЕ-8». Сначала командиром этой лодки был канадский лейтенант резерва Джонни С. Руз[86]. Когда он оставил флотилию, эта честь досталась сублейтенанту резерва Королевского флота Дж. Бенсону.

Под командованием Дж. Бенсона последняя из подводных лодок, базировавшихся на «Варбеле», провела недели перед окончательным прощанием с базой. За это время она закончила испытания, которые было необходимо провести прежде, чем она могла быть принята как пригодная для дальнейшей службы, и заодно она была загружена несколько неофициальной подводной работой. Еще было удовлетворение, получаемое от успешных глубоководных погружений, от испытаний подводной ходовой скорости, работы перископа и так далее, хотя надо было стараться забыть, что все это на самом деле трата времени. Однако все члены команды были очень довольны, в особенности сделав несколько рейсов на соседнюю базу Объединенных операций, где получали со складов разные продовольственные продукты, в основном сыр, который кают-компания «Варбела», казалось, приканчивала моментально.

Вследствие того, что День Победы в Европе совпал с окончанием деятельности базы, вся жизнь, казалось, состояла из целого ряда приемов. Сон стал самой большой драгоценностью. Характерно, что «ХЕ-8» должна была прибыть к пирсу Порт-Баннатайна как раз вовремя, чтобы услышать речь премьер-министра по поводу окончания войны, а затем сразу приступить к зарядке своих севших батарей. Поздний вечер и ночь до самого завтрака были посвящены танцам и веселью, а следующий день – кораблю и плаванию.

Утром 14 мая «ХЕ-8» отдала швартовы в последний раз. Его величества корабль «Варбел» отошел в прошлое. Несколько неудачным было то, что специальная железнодорожная платформа, которая использовалась для перевозки всех Х-лодок при их транспортировке по берегу, не вернулась после перевозки «ХЕ-12» в Портсмут. Нужно было найти место для лодки и команды еще на несколько дней. К счастью, им приказали на некоторое время присоединиться к 7-й флотилии подводных лодок и встать рядом с одним из базовых судов в заливе Родсей.

Это означало возобновление старых знакомств. Плавбазой, чьим заботам была поручена «ХЕ-8», была «Алекто». И командиром 7-й флотилии, личностью очень заметной, был не кто иной, как Дэвид Ингрэм, к этому времени ставшим кэптеном, который в свое время выполнял трудную работу по превращению первой Х-лодки в боевое оружие.

«ХЕ-8» оставалась с 7-й флотилией чуть больше недели. Последняя ночь была не очень благополучной, так как сильный шторм сделал положение лодки, стоявшей борт о борт с далеко не идеально экранирующей его «Алекто», почти критическим. Швартовы рвались, и один из команды должен был в конце концов выйти за борт, натянув надутый скафандр, прежде чем была достигнута относительная безопасность.

Железнодорожный транспорт был подан в доки Фаслина 22 мая. Это было грустное прощание.

Возможно, было бы хорошо, чтобы в этой книге были подведены итоги. Но это не легкий вопрос. Чариоты, к общему признанию и сожалению, теперь стали только достоянием истории, но во флоте все еще используются три или четыре единицы второго дивизиона ХЕ-лодок, и их деятельность, почти наверняка, относится к категории секретной.

Но, насколько это возможно для авторов, можно было бы все же сделать попытку квалифицированного подведения итогов тому, что было достигнуто, и тому, чего можно было достичь. Все те, кто участвовал в использовании этих двух боевых средств, почти полностью пристрастны в своих оценках и полагают, что они должны были в минувшей войне использоваться гораздо шире. И они ни в коем случае не худшие судьи. Будущее с его атомными боеголовками и бортовыми грузами кажется не столько невозможным, сколько менее благоприятным.

Кажется, не вызывает никакого сомнения, например, что Х-лодки оказались достаточно эффективной и экономичной ударной силой. Также представляется очевидным, что они использовались сравнительно нечасто. Оглядываясь назад, можно сказать, что именно это не дало полностью оценить их потенциальные возможности, что, в свою очередь, ограничило их использование. В Италии считается очевидным, что, если бы они вовремя оценили эффективность атак своих человекоуправляемых торпед в Александрии, они могли бы закончить морскую кампанию на Средиземном море в свою пользу, причем в самое короткое время. Конечно, с другой стороны, будет до некоторой степени справедливо задаться вопросом: насколько итальянская система защиты гаваней превосходила нашу собственную?

Если неполная занятость двух этих типов подводных аппаратов была следствием трудности их оценки, становится все сложнее ответить на вопрос, почему они не использовались в большей степени. Было бы несправедливо приписать нашим собственным высокопоставленным чинам в командовании боевым флотом то же отношение типа «не навреди себе», которого, казалось, придерживались военно-морские власти США. Но не имеется ли третьей возможной причины?

Возможно, что власти осуждали применение любого «самоубийственного» метода. Если причина кроется в этом, то она не совсем обоснованна, потому что за весь период деятельности чариотов и Х-лодок в ходе боевых операций было потеряно только тринадцать человек. Даже если учесть повышенный риск при использовании чариотов, следует признать, что опасность потери двух или четырех человек несравнима с опасностью гибели шестидесяти членов экипажа на борту большой подводной лодки в условиях лишь немногим менее рискованных.

Непонятно, почему существовали определенные возражения по поводу применения чариотов и Х-лодок в качестве стратегического оружия и их атаки противопоставлялись собственно наступательным действиям. Казалось бы, оба типа этих средств чрезвычайно подошли бы для минирования узких проходов, вроде входа в Сингапурскую гавань, Коринфский канал, Кильский канал и т. п. Ведь операция в Нормандии и Гонконг-Сайгонская операция явно попадают в категорию стратегических, но, поскольку последняя была скорее случайным явлением, чем результатом длительно планируемой стратегии, ее можно считать исключением, которое, скорее, подтверждает правило.

В целом чариотами и Х-лодками уничтожено большое количество вражеских судов, как военных, так и торговых, общим водоизмещением более 100 000 тонн. Но цифры дают только самое общее представление о картине. Между тем карликовые подводные лодки и чариоты внесли много других важных вкладов в победу на войне.

Они помогли гарантировать безопасность арктических конвоев; освободили тяжелые британские корабли флота метрополии от операции по устранению «Тирпица» из списка действующих судов; нанесли большой урон портовым сооружениям Бергена, ограничив ремонт немецких подводных лодок в Бергене и тем самым снизив активность этих лодок, действующих от западного побережья Норвегии; в значительной мере обеспечили вторжение в Европу, а также высадку на Сицилии, вынудив немецкие и итальянские военно-морские власти направить большее количество людей и материалов для обороны гаваней; уничтожили две важные боевые единицы и ослабили напряженный баланс морских сил на этом театре; разрушили две единицы потенциального подкрепления для истощенного японского торгового флота, гарантировав большую безопасность вступления на остров Сингапур с севера и лишив японцев одного из основных каналов связи в течение жизненно важных последних недель войны на Дальнем Востоке.

Все это стоило потери тринадцати жизней во время операций от общего количества примерно ста восьмидесяти участников, офицеров и матросов, которые были посланы на врага. Эта жертва была дополнена теми шестнадцатью погибшими в процессе тренировок и десятью потерянными в походе на большой подводной лодке, что дает общую сумму потерь в тридцать девять человек из примерно трехсот участников операций. Потери ни в коем случае не чрезмерные.

Возможно, стоит подвести черту словами самого видного подводника, адмирала сэра Макса Хортона, кавалера большого креста ордена Бани и ордена «За выдающиеся заслуги», сказанные в ответ на тост гостей на первом объединенном обеде ассоциации 12-й флотилии подводных лодок:

«Я могу только сказать, что одна из целей, которой намеревались достичь эти люди в первую очередь, состояла в том, чтобы «Тирпиц» никогда больше не подвергал нас опасности в море, особенно там, где идут русские конвои. Он этого не сделал. Он был остановлен. Его остановили эти люди. И другие их операции имели ту же самую единственную цель и были также посвящены идее чести и достигли многого. Можно сказать – хорошо сделано!»

Приложение I

ИСТОРИЧЕСКИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ

Опытный образец человекоуправляемой торпеды (или, в такой же степени, сверхмалой подводной лодки) был задуман англичанином, коммандером Королевского флота в отставке Годфри Гербертом еще в 1909 г. Проект «Девастейтор» был создан для одноместной торпеды, оснащенной съемным плавучим отсеком для водителя. В патенте указано: «Этот объект предназначен для атаки на вражеские суда или другие цели большим зарядом взрывчатого вещества и способен делать это с большой экономией материала и персонала».

Эта идея, которую Герберт предлагал перед Первой мировой войной, а также в ее ходе, была отвергнута среди прочих еще до 1914 г. первым лордом и первым морским лордом, господином Уинстоном Черчиллем и принцем Луи Баттенбергом соответственно. Они охарактеризовали это оружие как слишком опасное для водителя и вообще как оружие слабейшей стороны. Идея была изменена и представлена Максом Хортоном позже, в ходе войны, но также напрасно. Возможно, поскольку Хортон предлагал в водители «Девастейтора» себя, полномочные лорды решили, что он будет более полезным для страны в качестве старшего офицера подводного флота.

Другой проект, на сей раз для субмарин с экипажем из трех человек, был включен в «Наставления по водолазному делу» и запатентован в 1915 г. Робертом X. Дэвисом, из «Зибе, Горман и K° лимитед» (ныне сэр Роберт Дэвис, председатель той же компании). Этот проект предусматривал отсек спасения, который был сделан более чем через двадцать пять лет на всех Х-лодках.

Следующий вариант вновь поступил от Макса Хортона, предложившего строительство трех типов очень маленьких подводных лодок в 1924 г. Он был тогда командиром подводной лодки в форте Блокхаус. Его идея включала прежде всего лодки типа «А» водоизмещением тридцать – сорок тонн. Это судно имело бы съемную боевую рубку – развитие идеи плавучего отсека Герберта – и доставлялось бы в район боевых действий надводным кораблем. Тип «В» представлял собой «миниатюрную субмарину с командой из двух человек, со съемной частью конструкции, с расположенными в корпусе двигателем и боевой головкой». Этот проект также предусматривал водоизмещение примерно в сорок тонн.

Большее одобрение у должностных лиц вызвал «проект С». Это была маленькая субмарина, примерно того же водоизмещения, что и типы «А» и «В», которая должна была нести большую недалеко идущую торпеду с большим зарядом, переносящуюся в углублении под корпусом. Этот проект имел преимущество в силу того, что в нем, единственном из трех, прочный корпус вместе с командой мог удалиться от места проведенной атаки с помощью машин. Иначе говоря, этот проект больше других понравился начальству исключительно потому, что предусматривал многоразовость использования. Но главное серьезное возражение против принятия проекта типа «С» состояло в том, что, вдобавок к риску для водителей, действия лодки требовали специального корабля-доставщика, который должен был подойти недопустимо близко к берегу.

Четвертая идея была выражена коммандером Королевского флота в отставке Кромвелем Вар леем, кавалером ордена «За выдающиеся заслуги», во время промежутка между двумя войнами. В конце Первой мировой войны коммандер Варлей служил в команде подводной лодки «L-1». В 1920-х гг. был уволен в отставку, согласно планам сокращения личного состава военно-морского флота, и тогда случай позволил ему применить свой талант к судовому машиностроению и коммерческой деятельности. Именно в период 1930-х гг. его мысль относительно сверхмалой подводной лодки начала обретать форму. Сначала он планировал лодку длиной двадцать шесть футов с командой из двух человек. Ближе к критическому 1940 г. он изменил начальный вариант, продлив максимальную длину до пятидесяти футов, увеличив команду до трех человек и разместив в лодке спасательный отсек сэра Роберта Дэвиса.

Идея Варлея была принята адмиралтейством в основном, а персонально Максом Хортоном в 1940 г. Это произошло отчасти благодаря собственному энтузиазму сэра Хортона по отношению к предложению Варлея, отчасти из-за поддержки проекта полковником Джеффрисом (военный товарищ Варлея). О проекте стало известно У. Черчиллю, пожалуй, в значительной степени вследствие того факта, что Макс Хортой и Годфри Герберт уже исследовали пути проведения подводных атак против вражеских тяжелых кораблей в норвежских гаванях.

Стратегические соображения при принятии окончательного решения были, несомненно, основаны на собственных взглядах Макса Хортона на этот предмет, что нашло выражение в некоторых его письменных примечаниях:

«Необходимость появления подобного типа субмарин возникла из-за малой способности обычных современных подводных лодок с торпедами причинить повреждения современному тяжелому кораблю и из-за потребности в разработке все более и более эффективных мер защиты от подводных лодок, пытающихся атаковать с близкого расстояния. Оружие для такой цели – для атаки вражеских линейных кораблей в гавани – подыскивалось много лет без реального успеха. Снабженная специальными резаками и прочным корпусом, эта маленькая подводная лодка была бы способна действовать на глубине и преодолеть защиту гавани».

Вот, собственно, и вся история, происходившая до зарождения первой человекоуправляемой торпеды и первой Х-лодки, о которых рассказывалось в предшествующих главах. Совершенно случайно получилось, что первым Х-лодкам были присвоены те же номера, что и огромным экспериментальным субмаринам с двухорудийными башнями, из них «Х-3» и «Х-1» были списаны флотом как непригодные, а «Х-2» была захвачена вражеским кораблем. Даже после того, как «Х-3» была создана, ее усовершенствование было полно странностей. Например, строилась она не на военной верфи, а частной компанией «Варлей Мэрии лимитед». Коммандер Варлей не служил в это время в военно-морском флоте, но при этом проектировал и строил наиболее секретный его объект, представляясь всем встречным в качестве коммандера, хотя ходил среди мундиров в толстом твидовом костюме.

Первая команда «Х-3» включала сублейтенанта Королевского флота К.Ф. Хорлайка. В самом начале он ушел из флота по причине болезни, затем вернулся на большую подводную лодку, но пропал без вести при первом же патрульном выходе.

На ранних стадиях совершенствования первой Х-лодки постоянно происходили строгие проверки спасательного отсека «W & D». Стальной макет, состоящий из спасательной камеры и смежного водонепроницаемого отсека, был построен еще в 1940 г. и с возможной скоростью опущен на шестидесятифутовую глубину тренировочной торпедной станции в Портсмуте, где кэптен Герберт, коммандер Варлей, профессор Холден (из экспериментального водолазного отдела) спускались в него для проведения различных экспериментов.

Приложение II

НАГРАДЫ

Следующие офицеры и матросы, которые служили на Х-лодках и чариотах или участвовали в их обслуживании, были удостоены наград. В нижеследующих четырех колонках даны: их имена и заслуженные до этого награды; звания и чины во время операций; вид награды; операция, за которую она получена.

Всего:

Крест Виктории – 4

Командор ордена Британской империи – 3

Орден «За выдающиеся заслуги» – 11

Офицер ордена Британской империи – 1

Член ордена Британской империи – 10

Крест «За выдающиеся заслуги» – 17

Медаль «За отвагу» – 6

Медаль «За выдающиеся заслуги» – 12

Медаль Британской империи – 4

Общее количество – 68

В дополнение к вышеупомянутым наградам было порядка 100 упоминаний в приказах.

Приложение III

ПАМЯТИ ПОГИБШИХ

Следующие офицеры и рядовые погибли при атаках или при несении боевой службы на Х-лодках и чариотах. В следующих четырех колонках таблицы даны сведения о имени, звании, боевом средстве и дате гибели.

Приложение IV

Звания офицерского и матросского состава, принятые в годы Второй мировой войны в Британских ВМС, упоминающиеся в тексте (по нисходящей):

Офицерский состав:

Коммодор – старшее офицерское звание, в русском флоте примерно соответствует капитану 1-го ранга;

Кэптен – в русском флоте примерно соответствует капитану 2-го ранга;

Коммандер – в русском флоте примерно соответствует капитану 3-го ранга;

Лейтенант-коммандер – капитан-лейтенант;

Лейтенант – в русском флоте примерно соответствует званию старшего лейтенанта; должность первого лейтенанта соответствует помощнику командира корабля, но это не звание, так как эту должность может занимать и лицо младшего офицерского состава;

Сублейтенант – в русском флоте примерно соответствует званию лейтенанта.

Унтер-офицерский состав:

Уоррент-офицер – категория командного состава между унтер-офицером и офицером, в русском флоте примерно соответствует мичману;

Петти-офицер – высшее старшинское звание в ВМС.

Как среди уоррент-офицеров, так и среди петти-офицеров различаются по крайней мере две категории: старший и младший;

Комендор – матрос или унтер-офицер, обслуживающий корабельное орудие.

Матросский состав:

старший матрос; матрос; младший матрос.

Примечания

1

Чариот – общепринятое в военно-морской литературе обозначение английского варианта человекоуправляемой торпеды, подводного аппарата, предназначенного для уничтожения или выведения из строя вражеских кораблей. Соответственно, управляющих ими подводников называли чариотерами. (Примеч. пер.)

2

См. приложение I.

3

Из книги сэра Уинстона Черчилля «Вторая мировая война», том 4 («Поворот судьбы»).

4

См. приложение I.

5

Адмирал сэр Макс К. Хортой, кавалер ордена «За выдающиеся заслуги» и Большого креста ордена Бани.

6

См. приложение I.

7

О званиях и чинах, принятых в системе Британского военно-морского флота, см. приложение IV. (Примеч. пер.)

8

Позже – кэптен.

9

Позже – кэптен Королевского флота, командор ордена Британской империи (в отставке).

10

Тайни (Tiny) – крошка, худышка (англ.). (Примеч. пер.)

11

Блокшив – судно, приспособленное под жилье, склад и т. п. (Примеч. пер.)

12

См. приложение I.

13

Позже – лейтенант резерва канадского Королевского флота, крест «За выдающиеся заслуги».

14

Позже – резерв Королевского флота, лейтенант, член ордена Британской империи.

15

Позже – уоррент-офицер Королевского флота.

16

Позже – кавалер медали Британской империи.

17

М-р Р.В.Г. Дэвис, магистр, Кембридж, позже директор-распорядитель компании «Зибе, Горман и K° лимитед».

18

См. приложение I.

19

Сэр Роберт X. Дэвис – председатель правления компании «Зибе, Горман и K° лимитед», автор книги «Глубокие погружения и операции подводных лодок».

20

Солент – пролив между южным побережьем Англии и островом Уайт. (Примеч. пер.)

21

Позже – после получения офицерского звания Королевского флота – в отставке.

22

Позже – кэптен Королевского флота (в отставке).

23

Позже – водолазный скафандр для малых глубин образца адмиралтейства.

24

Позже – сублейтенант резерва Королевского флота, орден «За выдающиеся заслуги».

25

Позже – лейтенант резерва Королевского флота, крест «За выдающиеся заслуги».

26

Позже – лейтенант резерва Королевского флота, орден «За выдающиеся заслуги».

27

Позже – сублейтенант резерва Королевского флота.

28

Лейтенант резерва Королевского флота.

29

Позже – экс-петти-офицер, кок, крест «За выдающиеся заслуги».

30

Позже – сублейтенант резерва Королевского флота.

31

Лейтенант резерва Королевского Канадского флота.

32

Позже – лейтенант резерва Королевского флота.

33

Лейтенант, позже – лейтенант-коммандер резерва Королевского флота.

34

Позже – получивший офицерское звание комендор Королевского флота, медаль «За выдающиеся заслуги».

35

Все, что касается этой главы, см. в приложении I.

36

Позже – коммандер Королевского флота, член ордена Британской империи.

37

Позже – коммандер Королевского флота, крест Виктории.

38

Позже – старший механик машинного отделения, медаль Британской империи.

39

Позже – лейтенант-коммандер резерва Королевского флота.

40

Позже – лейтенант резерва Королевского флота, кавалер ордена «За выдающиеся заслуги».

41

Позже – адмирал, рыцарь ордена Британской империи, член ордена Бани, кавалер ордена «За выдающиеся заслуги».

42

Селен Фритьоф. Шетлендский Ларсен. Берген: J. W. Eides Forlag.

43

Бензедрин – препарат амфетамина, стимулирующее средство. (Примеч. пер.)

44

Позже – контр-адмирал, член ордена Бани, командор ордена Британской империи, флаг-офицер подводного флота.

45

Командиры, соответственно: лейтенант-коммандер Королевского флота С.Б. Кроуш, орден «За выдающиеся заслуги»; лейтенант Королевского флота Дж. С. Райт, орден «За выдающиеся заслуги», крест «За выдающиеся заслуги»; лейтенант-коммандер Королевского флота Р.Д. Кейли, орден «За выдающиеся заслуги».

46

Командир – лейтенант Королевского флота Дж. С. Стевенс, орден «За выдающиеся заслуги», крест «За выдающиеся заслуги».

47

Кэптен Дж. С. Филлипс, орден «За выдающиеся заслуги» и медаль «За отвагу», Королевский флот.

48

Позже – экс-стюард А. Браун, медаль «За выдающиеся заслуги».

49

Позже – кэптен Королевского флота, командор ордена Британской империи, крест «За выдающиеся заслуги».

50

Позже – коммандер Королевского флота, крест Виктории.

51

Позже – кэптен Королевского флота, орден «За выдающиеся заслуги», крест «За выдающиеся заслуги».

52

Позже – командор ордена Британской империи, крест «За выдающиеся заслуги».

53

Позже – в отставке.

54

Позже – коммандер Королевского флота, офицер ордена Британской империи.

55

Командир – лейтенант Королевского флота Р.Л. Александер, орден «За выдающиеся заслуги».

56

Позже – лейтенант-коммандер резерва Королевского флота, орден «За выдающиеся заслуги», член ордена Британской империи.

57

Командир – лейтенант Королевского флота A.A. Дафф.

58

Командир – лейтенант Королевского флота A.C. Макинтош, член ордена Британской империи, крест «За выдающиеся заслуги».

59

Позже – лейтенант резерва Королевского флота, член ордена Британской империи.

60

Башня «В» – вторая от носа башня главного калибра, по немецкой классификации «башня Бруно». (Примеч. пер.)

61

Башня «X» – по немецкой классификации – башня «С», третья от носа. (Примеч. пер.)

62

Башня «У» – первая от кормы башня, по немецкой классификации – башня «D». (Примеч. пер.)

63

Лейтенант резерва Королевского флота.

64

Позже – сублейтенант резерва Королевского флота, член ордена Британской империи.

65

Позже – сублейтенант резерва Королевского флота.

66

Позже – коммандер.

67

Позже – лейтенант-коммандер Королевского флота, крест «За выдающиеся заслуги».

68

Позже – коммандер Королевского флота, орден «За выдающиеся заслуги», крест «За выдающиеся заслуги».

69

Pusser – ортодокс, действующий строго согласно морским правилам и практике (морск. сленг). (Примеч. пер.)

70

«10-я флотилия противолодочных катеров» – так в целях секретности называли флотилию итальянских подводных диверсантов. (Примеч. пер.)

71

Смит (smith) – кузнец (англ.). (Примеч. пер.)

72

День «D» – день высадки союзных войск в Нормандии. (Примеч. пер.)

73

Позже – сублейтенант резерва Королевского флота, крест «За выдающиеся заслуги».

74

Позже – экс-петти-офицер, медаль «За выдающиеся заслуги».

75

Лейтенант Королевского флота.

76

Ошибка автора. «Нати» был потоплен еще в ноябре 1944 г. в результате атаки американской авиации в Манильской бухте. На самом деле вторым предназначенным для атаки крейсером был «Миоко» (С. Роскилл. Флот и война). (Примеч. пер.)

77

Командир – лейтенант Королевского флота Д.Г. Кент.

78

Механик машинного отделения, медаль «За выдающиеся заслуги».

79

Командир – лейтенант-коммандер резерва Королевского флота P.E. Юнгман, крест «За выдающиеся заслуги».

80

Позже – сублейтенант резерва Королевского флота.

81

Позже – сублейтенант резерва Королевского Австралийского флота.

82

Позже – лейтенант резерва Королевского флота.

83

Позже – сублейтенант резерва Королевского флота.

84

Позже – лейтенант-коммандер резерва Королевского флота.

85

Позже – сублейтенант резерва Королевского флота.

86

Позже – лейтенант-коммандер резерва канадского Королевского флота.

Content

Чарльз Уоррен, Джеймс Бенсон
Волны над нами. Английские мини-субмарины и человекоуправляемые торпеды. 1939–1945

Предисловие

Часть первая ВОДЫ МЕТРОПОЛИИ

Глава 1 В БЕЗОПАСНОСТИ ГАВАНИ

Глава 2 ИДЕЯ ОБРЕТАЕТ ФОРМУ

Глава 3 ШОТЛАНДИЯ И ПОРТСМУТ

Глава 4 ПЛАВБАЗА НОМЕР ОДИН

Глава 5 ПЕРВАЯ Х-ЛОДКА

Глава 6 ПОКУШЕНИЕ НА «ТИРПИЦ»

Глава 7 ПРОДВИЖЕНИЕ «АРТУРА»

Глава 8 «МЫ ПЕРЕСЕКЛИ НОРВЕГИЮ»

Часть вторая СРЕДИЗЕМНОЕ МОРЕ

Глава 9 К МАЛЬТЕ

Глава 10 ПЕРВАЯ КРОВЬ

Глава 11 «СЛАВНЫЕ ПАРНИ В РИМЕ»

Глава 12 ТРИПОЛИ

Глава 13 СИЦИЛИЯ

Часть третья НОРВЕГИЯ

Глава 14 БЕРЕГОВЫЕ БАЗЫ

Глава 15 БАЗОВОЕ СУДНО НОМЕР ДВА

Глава 16 УСПЕХ НА СЕВЕРЕ

Глава 17 «ХВОСТОВАЯ МУФТА»

Глава 18 ПРАКТИКА И ТЕОРИЯ

Глава 19 БЕРГЕН

Часть четвертая БЕРЕГА ЕВРОПЫ

Глава 20 «НЕТ ЛУЧШЕ ЧАРИОТЕРОВ»

Глава 21 МОРЯКИ НА БЕРЕГУ

Глава 22 ДЕНЬ «D»: ВПЕРВЫЕ НА ТОЙ СТОРОНЕ

Часть пятая ДАЛЬНИЙ ВОСТОК

Глава 23 БАЗОВОЕ СУДНО НОМЕР ТРИ

Глава 24 ПРИГОТОВЛЕНИЯ ДОМА

Глава 25 АМЕРИКА И АВСТРАЛИЯ

Глава 26 «МАЛЕНЬКИЕ ПАРНИ С КРЕПКИМ НУТРОМ»

Глава 27 ГОНКОНГ – САЙГОН

Глава 28 РАССТАВАНИЕ

Приложение I ИСТОРИЧЕСКИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ

Приложение II НАГРАДЫ

Приложение III ПАМЯТИ ПОГИБШИХ

Приложение IV

Примечания