Лукошин Олег Константинович

СУДЬБА БАРАБАНЩИКА. ХАРДРОКОВАЯ ПОВЕСТЬ

АРКАДИЙ  ГАЙДАР,  ОЛЕГ  ЛУКОШИН

СУДЬБА  БАРАБАНЩИКА. ХАРДРОКОВАЯ ПОВЕСТЬ

От авторов:

Новые времена требуют новых смыслов. Новые смыслы привносят новое восприятие в старые истории. Мы предприняли попытку «осовременить» повесть одного из нас, созданную более семидесяти лет назад, с целью вдохнуть новую жизнь и наполнить современным звучанием давнишний, но ничуть не потерявший своей привлекательности сюжет.

Более того, мы постарались не утерять и очарование того тревожного, но яркого времени, в которое был создан первый вариант повести. Получившийся результат кто-то назовет «альтернативной историей», кто-то «сюрреалистическим трэшем», кто-то придумает другое определение. Нам же кажется, что мы создали лишь ещё один вариант вечного противостояния Добра со Злом.

Только что здесь Добро, а что Зло?..

Когда-то мой отец воевал с белыми, был ранен, бежал из плена, потом по должности командира сапёрной роты ушёл в запас. Рок-н-ролл, рождённый пролетариатом Северной Америки, уже блуждал тогда по просторам Советской России.

Отец рассказывал: как-то раз, после долгого и кровавого боя, в разбитом обозе белых нашёл он новенькую полуакустическую бас-гитару. Лишь две недели понадобилось ему, чтобы освоить премудрости игры на ней. А потом с двумя красноармейцами-энтузиастами создали они военный рок-ансамбль. На привалах, выступая перед бойцами, исполняли задорные хиты Чака Берри. Бойцы улыбались, подпевали и шли рубать беляков с удвоенной силой.

«Самое главное в жизни – это Ритм, – любил повторять отец, и я понимал, что произносит он это слово с большой буквы. – Весь мир на нём держится».

Моя любовь к року – от него.

Мать моя утонула, купаясь на реке Волге, когда мне было восемь лет. От большого горя мы переехали в Москву. И здесь через два года он женился на красивой девушке Валентине Долгунцовой, которая понравилась мне и, чего скрывать, частенько стала выступать объектом моих разнузданных подростковых фантазий.

Люди говорят, что сначала жили мы скромно и тихо. Небогатую квартиру нашу держала Валентина в чистоте. Кружилась по комнате за уборкой и напевала песни Вадима Козина. Одевалась просто, вела себя скромно, слова лишнего вслух не позволяла. Об отце заботилась и меня не обижала.

Но тут окончились распределители, разные талоны, хлебные карточки. Стал народ жить получше, побогаче. Разнообразнее стала и культурная жизнь – из окон доносилась заводная музыка, в кинотеатрах появлялись фривольные комедии. Стала чаще и чаще ходить Валентина в кино и на дискотеки, то одна, то с провожатыми. Домой возвращалась тогда рассеянная, задумчивая и, что там в кино делала, никогда ни отцу, ни мне не рассказывала.

И как-то вскоре – совсем для  нас неожиданно – отца моего назначили директором большого магазина грампластинок.

Был на радостях пир. Пришли гости. Пришел старый отцовский товарищ Платон Половцев, с которым они играли в армейском ансамбле, а с ним и его дочка Нина, с которой, как только увиделись мы, – рассмеялись, обнялись, и больше нам за весь вечер ни до кого не было дела.

Стали теперь кое-когда присылать за отцом машину. Чаще и чаще стал он ходить на разные заседания и совещания. Брал с собой раза два он и Валентину на какие-то банкеты. И стала вдруг Валентина злой, раздражительной.

Начальников отцовских хвалила, жён их ругала, а крепкого и высокого отца моего называла рохлей и тряпкой.

Много у отца в магазине имелось блюзовых, джазовых и хардроковых пластинок. По особому распоряжению правительства был разрешён и экспорт пластинок панковских групп, их перестали считать буржуазными дегенератами – тут же и отечественные панк-команды стали появляться. Ну, и попса всякая лежала. Часто приходил я к нему в двухэтажный, весь прозрачный и просторный магазин и, пользуясь родственным блатом, забирал домой целые кипы дисков – с единственным условием: вернуть в целости и сохранности. Особенно налегал на хард-рок – к нему душа моя прикипела страстно. Весьма расширил я свой кругозор за то счастливое, но, увы, непродолжительное время отцовского директорства.

Долго в предчувствии грозной беды отец ходил осунувшийся, побледневший.

И даже, как узнал я потом, подавал тайком заявление, чтобы его перевели заведовать жестяно-скобяной лавкой.

Как оно там случилось, не знаю, но только вскоре зажили мы хорошо и весело.

Пришли к нам плотники, маляры, электронщики; сняли со стены порыжелый отцовский портрет с кривыми трещинами поперёк плеча и шашки, ободрали старые васильковые обои и всё перестроили, перекрасили по-новому. В зале установили самую современную аудиосистему с мощными колонками. Украшала её вертушка «Sony» – не хай-энд, конечно, но аппарат в высшей степени качественный и достойный. «Тебе, – кивнул отец. – Слушай».

Рухлядь мы распродали старьёвщикам или отдали дворнику, и стало у нас светло, просторно и даже как-то по необычному пусто.

Но тревога – неясная, непонятная – прочно поселилась с той поры в нашей квартире. То она возникала вместе с неожиданным телефонным звонком, то стучалась в дверь по ночам под видом почтальона или случайно запоздавшего гостя, то пряталась в уголках глаз вернувшегося с работы отца.

И я эту тревогу видел и чувствовал, но мне говорили, что ничего нет, что просто отец устал. А вот придёт весна, и мы все втроём поедем в Турцию – на курорт.

Пришла наконец весна, и отца моего отдали под суд.

Это случилось как раз в тот день, когда возвращался я из школы очень весёлый, потому что наконец-то взяли меня барабанщиком в школьную рок-группу «Серебряный четверг», известную не только по школьным сейшнам, но выступавшую порой и в клубах. Мастерства мне тогда ещё не хватало, но желания имелось с избытком, им я и компенсировал отсутствие опыта. Парни из группы порой хмурились на мои ошибки и сбои, но меня терпели и отказываться от меня не собирались. Всё же, видать, чувствовали во мне потенциал.

И, вбегая к себе во двор, где шумели под тёплым солнцем соседские ребятишки, громко отбивал я линейкой по ранцу ритм цеппелиновской «Песни иммигрантов», когда всей оравой кинулись они мне навстречу,  наперебой выкрикивая, что у нас дома был обыск и отца моего забрала милиция и увезла в тюрьму.

Не скрою, что я долго плакал. Валентина ласково утешала меня и терпеливо учила, что я должен буду отвечать, если меня спросит судья или следователь.

Однако никто и ни о чём меня не спрашивал. Всё там быстро разобрали сами и отца приговорили к пяти годам, за растрату. Мне вдруг подумалось, что причиной этой крупной недостачи мог стать я. Я лихорадочно вспоминал, все ли пластинки вернул в магазин и к ужасу своему нашёл под ворохом газет два диска «Блю Ойстер Калт».

Горечи моей не было предела! С дрожью в сердце признался я Валентине, что отца посадили из-за меня. Я срочно хотел ехать в прокуратуру, в суд, в сибирскую ссылку – лишь бы искупить свою вину. С нервной улыбкой на губах она объяснила мне, что вины моей в этом никакой нет и за две неучтённые пластинки в тюрьму бы не посадили. Здесь, сказала она, всё гораздо серьёзнее. Что же такое серьёзное скрывалось за всем этим, объяснять она не собиралась.

Перед сном, в постели я забрался с головой под одеяло. Через потёртую ткань слабо, как звёздочки, мерцали жёлтые искры света.

За дверью ванной плескалась вода. Набухшие от слёз глаза смыкались,  и мне казалось, что я уплываю куда-то очень далеко.

«Прощай! – думал я об отце. – Сейчас мне двенадцать, через пять – будет семнадцать,  детство пройдёт, и в мальчишеские годы мы с тобой больше не встретимся.

Помнишь, как в глухом лесу звонко и печально куковала кукушка и ты научил меня находить в небе голубую Полярную звезду? А потом мы шагали на огонёк в поле и дружно распевали простые рок-н-ролльные песни.

Помнишь, как из окна вагона ты показал мне однажды пустую поляну в жёлтых одуванчиках, стог сена, шалаш, бугор, берёзу? А на этой берёзе, –

сказал ты, – сидела тогда птица ворон и каркала отрывисто: карр… карр! И вашего народу много полегло на той поляне. И ты лежал вон там, чуть правей бугра, – в серой полыни, где бродит сейчас пятнистый бычок-телёнок и мычит: муу-муу! Должно быть, заблудился, толстый дурак, и теперь боится, что выйдут из лесу и сожрут его волки.

Прощай! – засыпал я. – Бьют барабаны марш-поход и вторят им все хард-роковые команды мира. Каждому отряду – своя дорога, свой позор и своя слава. Вот мы и разошлись. Топот смолк, и в поле пусто».

И виделся мне отец мой заключённым в цепи и, словно Прометей, возжелавший дать людям Огонь, прикованным к скале и терзаемым беспощадными стервятниками. Но не сломлен Прометей. Гордо смотрит залитыми кровью глазами, улыбается и кивает. «Встретимся ещё, Серёжка!» – слышу я его слова.

Так в полудрёме прощался я с отцом горько и крепко, потому что всё же очень его любил, потому что – зачем врать? – был он мне старшим другом, частенько выручал из беды и пел хорошие рок-н-ролльные песни, от которых земля казалась до грусти  широкой, а на этой земле мы были людьми самыми  дружными и счастливыми.

Утром я проснулся и пошёл в школу. И, когда теперь меня спрашивали, что с отцом, я отвечал, что сидит за обман и за воровство. Отвечал сухо, прямо, без слёз. Потому что два раза подряд искренне с человеком прощаться нельзя. Надо сказать, что дворовые пацаны после того, как отца посадили, совсем прекратили меня задирать. Даже денег не стреляли. Вроде как стал я теперь в их кругу уважаемым человеком, потому что быть сыном зэка, оказывается, почётно.

Отец работал сначала где-то в лагере под Вологдой, на лесозаготовках. Писал часто Валентине письма и, видать, по ней крепко скучал. Потом вдруг он надолго замолк. И только чуть ли не через три месяца пришла к нам странная открытка без указания обратного адреса.

«Серёга, – было в ней написано, – не забывай про Ритм. Твой Прометей».

…Два года пронеслись быстро и бестолково.

Весной, на третий год, Валентина, чья озорная и жаждавшая мужских ласк натура физически не переваривала одиночества и неразделённой постели, вышла замуж за инструктора Осоавиахима, кажется, по фамилии Лобачов. А так как квартиры у него не было, то вместе со своей полевой сумкой и небольшим чемоданом он переехал к нам.

В июне Валентина оставила мне на месяц сто пятьдесят рублей и укатила с мужем в Турцию.

Вернувшись с вокзала, я долго слонялся из угла в угол. И когда от ветра хлопнула оконная форточка и я услышал,  как на кухне котёнок наш осторожно лакает оставленное среди неприбранной посуды молоко, то понял, что теперь в квартире я остался совсем один.

Я стоял, задумавшись, когда через окно меня окликнул наш дворник, дядя Николай. Он сказал, что всего час тому назад заходил некто Павел Барышев, «расхипованный», как выразился презрительно дворник, парняга. Это был гитарист нашей группы «Серебряный четверг». По словам дяди Николая очень досадовал, что я пропускаю репетиции, и сказал, что завтра зайдёт снова.

Ночь я спал плохо. Снились мне телеграфные столбы, галки, вороны. Всё это шумело, галдело, кричало. Наконец ударил басовый барабан, и вся эта прорва с воем и свистом взметнулась к небу и улетела. И я увидел себя летящим над бескрайним морем. Грозное, неистовое, оно омывало чёрную, одинокую скалу, на которой стоял прикованный железной цепью к камню человек. Прометей. Отец. Стая стервятников с жутким гиканьем налетала на него и сладострастно вырывала из плоти куски мяса. «Тебе дан талант! – слышался мне сквозь шум прибоя и ропот хищных птиц горький крик отца-Прометея. – Ты должен родить единственно правильный Ритм. Величественный Ритм освобождения. И тогда я смогу придти к тебе».

Потом всё исчезло и стало тихо. Я проснулся.

Наступило солнечное утро. То самое, с которого жизнь моя круто повернула в сторону. И увела бы, вероятно, кто знает куда, если бы… если бы  отец не показывал мне жёлтые поляны в одуванчиках, если бы не пел мне хорошие рок-н-ролльные песни, те, что и до сих пор жгут мне сердце, если бы не напоминал мне о единственно правильном Ритме.

Первым делом я поставил на плиту чайник, потом набрал на сотовом номер Юрки Ковякина, которому целый месяц был должен рубль двадцать копеек. И мне передавали мальчишки, что он уже собирается бить меня смертным боем.

Юрка был на два года старше меня, он носил на шее цепь с пентаграммой якобы из чистого серебра и был гот, прохвост и выжига. Он бросил школу, а всем врал, что заочно готовится в духовную семинарию Церкви Сатаны, что основана каким-то Шандором Лавеем в самых глубинах североамериканского континента.

Он вошёл вразвалочку, быстро оглядывая стены. Просунув голову на кухню, чего-то понюхал, подошёл к столу, сбросил со стула котёнка и сел.

– Уехала Валентина? – спросил Юрка. – Та-ак! Значит, ясно: оставила она тебе денег, и ты хочешь со мной расплатиться. Честность люблю. За тобой рубль двадцать – брал на кино – и семь гривен за эскимо; итого рубль девяносто, для ровного счёта два.

– Юрка, – возразил я, – никакого эскимо я не ел. Это вы с теми размалёванными девчонками ели, а я прямо пошёл в темноте и сел на место.

– Ну вот! – поморщился Юрка. – Я купил на всех шесть штук. Я сидел с краю.  Одно взял себе, остальные пять вам передал. Очень хорошо помню: как раз Фредди Крюгер вспарывал своей пятернёй очередную школьницу, все орут, гогочут, а я сую вам мороженое. Да ты, поди, может, увлёкся – не заметил, как и проскочило?

– Нет, Юрка, я не увлёкся, и ничего никуда не проскакивало. Я тебе семь гривен отдам. Но, наверное, или ты врёшь, или его в темноте кто-нибудь от

меня зажулил!

– Конечно,  отдай! – похвалил Юрка. – Вы ели, а я за вас страдать должен?! Да ты помнишь, как Фредди Крюгер вспарывал деваху?

– Помню.

– А помнишь, как только он пятерню в тело засунул, улыбнулся широко и радостно – так что всех аж мурашки пробрали?

– И это помню.

– Ну, вот видишь! Сам всё помнишь, а говоришь: не ел. Нехорошо, брат! Денег тебе Валентина много ли оставила? Небось, пожадничала?

– Зачем «пожадничала»! Полтораста рублей оставила, – ответил я и,

тотчас же спохватившись, объяснил: – Это на целый месяц оставила. Ты думал – на неделю? А тут ещё на керосин, за бельё прачке, за интернет.

– Ну и дурак! – добродушно сказал Юрка. – Этакие деньги да чтобы проесть начисто!

Он удивлённо посмотрел на меня и рассмеялся.

– А сколько же надо? – недоверчиво, но с любопытством спросил я, потому что меня и самого уже занимала мысль: «Нельзя ли из оставленных денег сколько-нибудь выгадать?»

– А сколько?.. Подай-ка мне калькулятор. Я тебе сейчас, как бухгалтер… точно насчитаю! Полкило хлеба на день – раз – это, значит, тридцать раз. Чай есть. Кило сахару на месяц – обопьёшься. Вот крупа, картошка – пустяки дело! Ну, тут масло, мясо. Молоко на два дня кружку. Итого пятьдесят семь рублей, копейки сбросим. Ну, ладно, ладно! Не хмурься. Кладу тебе конфет, печенья. Значит, шестьдесят три, керосин – два… Прачке сколько? Десять? Вот они куда идут, денежки! Интернет, само собой. Девочек заказать не желаешь? Нет? А то я знаю где. Ну ладно, ладно. Итого… Итого – живи, как банкир, – семьдесят пять целковых!.. А остальные? Ты, друг, купил бы ударную установку у Витьки Чеснокова. А то что это такое – барабанщик хардроковой группы, а собственной установки не имеешь. На школьной, как попрошайка, выстукиваешь. Пусти-и-ите, пожалуйста, Христа ради… Тьфу ты! – сплюнул он прямо на пол. – Ни мастерства, ни драйва. А это японская «Ямаха», сила! Хоть с утра до ночи барабань – знаешь каким профи станешь! Джон Бонэм от зависти руки на себя наложит. Витька и возьмёт недорого. Хочешь, пойдём сейчас и посмотрим?

– Нет, Юрка! – испугался я. – Я лучше не сейчас, а потом… Я ещё подумаю.

И сразу же вспомнился мне отец-Прометей из моих снов с его пожеланием осваивать Ритм, причём единственно правильный. Я даже имел неосторожность проболтаться про Прометея Юрке.

– Прометей… – не то задумчиво, не то испуганно повторил он, изменившись отчего-то в лице. – Бывают же такие глюки… Ну подумай! – торопливо согласился Юрка. – На то и голова, чтобы думать. Два-то рубля давай…  Эх,  брат, у тебя всё пятёрками, а у меня нет сдачи… Ну, потерплю, ладно! А после обеда я забегу снова. Разменяешь и отдашь.

Мне вовсе не хотелось, чтобы Юрка забегал ко мне снова, и я предложил ему спуститься вниз, до магазина вместе. Но Юрка ловко поправил свою украшенную черепушками бандану и нетерпеливо замотал головой:

– И не проси. Некогда! Сижу, долблю. Бафомет, Валаам, Самаэль… Некрономикон – не трамвай. Чуть не дотянул – и пошёл в разнос, чуть перетянул – ещё что-нибудь похуже. То ли ваше дело – христиане, блин!

Он презрительно скривил губы, небрежно приложил руку к виску и ушёл.

Через минуту в окно я видел, как толстый и седой дворник наш, дядя Николай, со всех ног мчится за Юркой, безуспешно пытаясь огреть его длинной метлой по шее.

…Напившись чаю, я принялся составлять план дальнейшей своей жизни. Я

решил перерыть интернет и скачать все доступные в сети видеоуроки барабанного мастерства.  Кроме того, у меня были хвосты по географии и по математике.

Прибирая комнаты, я неожиданно обнаружил, что правый верхний ящик письменного стола заперт. Это меня удивило, так как я думал, что ключи от этого стола были давным-давно потеряны. Да и запирать-то там было нечего.

Лежали там цветные лоскутья, пара наушников, наконечник от велосипедного насоса, костяной вязальный крючок, неполная колода эротических карт, в которые мы рубались с Валентиной, и клубок шерстяных ниток.

Я потрогал ящик: не зацепился ли изнутри? Нет, не зацепился.

Я выдвинул соседний ящик и удивился ещё более. Здесь лежали залоговая квитанция и облигации займа, десяток билетов «Русского лото», полфлакона духов, сломанная брошка и хрупкая шкатулочка из кости,  где у Валентины хранились разные забавные безделушки, от презервативов до вибраторов.

И всё это заперто от меня не было.

От чрезмерного любопытства и бесплодных догадок у меня испортилось настроение.

Я вышел во двор. Но большинство знакомых ребят уже разъехалось по дачам. Вздымая белую пыль, каменщики проламывали подвальную стену.

Всё кругом было изрыто ямами, завалено кирпичом, досками и брёвнами. К тому же с окон и балконов жильцы вывесили зимнюю одежду, и повсюду тошнотворно пахло нафталином и прибалтийскими дезодорантами.

Обед готовить мне было лень. Я купил в магазине булку с изюмом, упаковку йогурта, кусок колбасы, кружку молока, селёдку и сто граммов мороженого.

Пришёл, съел и затосковал ещё больше. И стало мне обидно, что не взяла меня с собой в Турцию Валентина. Был бы отец – он взял бы!

Помню, как посадит он меня, бывало, за вёсла, и плывём мы с ним вечером по реке.

– Папа! – попросил как-то я. – Спой ещё какую-нибудь рок-н-ролльную песню.

– Хорошо, – сказал он. – Положи вёсла.

Он зачерпнул пригоршней воды, выпил, вытер руки о колени и запел:

Strangers in the night

Exchanging glances

Wondering in the night

What were the chances

We'd be sharing love

Before the night was through

Something in your eyes

Was so inviting

Something in your smile

Was so exciting

Something in my heart

Told me I must have you

– Папа! – сказал я, когда последний отзвук его голоса тихо замер над прекрасной рекой Истрой. – Это хорошая песня, но ведь это же не рок-н-ролльная.

Он нахмурился:

– Как не рок-н-ролльная? Ну, вот: ночь, двое одиноких людей бредут впотьмах. Жизнь кажется прожитой зря, на сердце печаль, смысл утерян. И вдруг – подобная молнии встреча двух пар глаз! Всё в ней – и надежда, и радость обновления, и вера в новую счастливую жизнь. Как не рок-н-ролльная? Очень даже рок-н-ролльная! О чём же ещё, как не об этом поётся в рок-песнях?

«Отец был хороший, – подумал я. – Он  носил высокие сапоги, серую рубашку, он сам колол дрова, ел за обедом гречневую кашу и даже зимой

распахивал окно, когда мимо нашего дома с песнями проходила Красная Армия».

Но как же, однако, всё случилось? Вот соседи говорят, что «довела любовь»,  а хмельной водопроводчик  Микешкин – тот, что всегда дарит ребятишкам подсолнухи и «Сникерсы», однажды остановился у нашего окошка, возле которого сидела Валентина, растянул гармошку и на весь двор заорал с кавказским акцентом песню о том, как одни чёрные глаза «изгубили» одного хорошего молодца.

Быстро вскочила тогда Валентина. Гневно плюнула, отошла от окна, меня отдёрнула прочь и, скривя губы, пробормотала:

– Тоже… певец! Пьянчужка. Я вот пожалуюсь на него управдому.

Однако жаловаться управдому на Микешкина было бесполезно. Во-первых, жаловались на него уже сто раз.  Во-вторых,  пьяный он никого не задевал, а только вопил песни. А в-третьих, в нашем доме жильцы часто без разбора валили и в раковины и в уборные всякий мусор, из-за чего было много скандалов. А Микешкин всегда безропотно ходил, чинил и чистил, в то время как всякий другой водопроводчик давно бы на его месте плюнул.

«Любовь! – думал я. – Но ведь любви и кругом нашего дома немало. Вот напротив, возле шахты метро, тусуются блатари, и у них, может быть, тоже есть какая-нибудь красивая. А вон в общежитии живут хачики, и у них, наверное, есть тоже. Однако же от любви ихней винтовки не ржавеют, самолёты с неба не падают, а всё идёт своим чередом, как надо».

Оттого ли, что я долго лежал и думал, оттого ли, что я объелся колбасы и селёдки, у меня заболела голова и пересохли губы. И на этот раз я уже сам обрадовался, когда звякнул звонок и ко мне ввалился Юрка.

В одну минуту мы вылетели на улицу. Дальше всё пошло колесом. В этот же день я купил у монтёра Витьки Чеснокова за семьдесят пять рублей оказавшуюся изрядно поношенной ударную установку «Ямаха». И в этот же день к вечеру на Пушкинской площади Юрка подвёл меня к трём задумчивым молодцам-готам, которые терпеливо рассматривали рекламную витрину кино.

– Знакомься, – сказал Юрка, подталкивая меня к мальчишкам. – Это Женя, Петя и Володя, из восемнадцатой школы. Огонь-ребята и все, как на подбор, сатанисты.

«Огонь-ребята» и сатанисты – Женя, Петя и Володя, – как по команде, повернулись в  мою сторону, внимательно оглядели меня, и, кажется, я им чем-то не понравился.

– Он парень хороший, – отрекомендовал меня Юрка. – Мы с ним заодно, как братья. Отец в тюрьме, а мачеха в Турции.

«Огонь-ребята» молча поклонились мне, а я чуть покраснел: «Мог бы, дурак, про отца помолчать – хорош гусь, скажут товарищи». Впрочем, сидящий в тюрьме отец, как стало понятно, уважение вызывал и у сатанистов. По крайней мере, новые товарищи ничего обидного мне на это не сказали, и, посовещавшись, мы все впятером пошли в кино. На «Экзорциста», которого я и так неоднократно видел.

Вернувшись домой, я узнал от дворника, дяди Николая, что опять заходил гитарист Павел Барышев и крепко-накрепко наказывал, чтобы я завтра же зашёл в нашу полуподвальную каморку при школе, где мы репетировали, так как у него ко мне есть дело.

На следующий день в каморку я всё же заскочил. Вместе с Барышевым встретил меня там незнакомый парень, отрекомендованный Павлом как новый наш бас-гитарист. Звали его Матвеем. Прежний, прыщавый и косоглазый, но весёлый и общительный балагур Егор Назаревич из коллектива свалил.

Причину его ухода я знал и без объяснений Барышева. Он лишь подтвердил витавшее в воздухе предположение: творческие разногласии. Хард-рок Егор по большому счёту не любил, предпочитал новую волну или припопсованный панк и, едва получив предложение от сотрудничавшего с Москонцертом инструментального коллектива, который выступал аккомпаниатором для многочисленных московских звёздочек, тут же предложение это принял. По слухам, коллектив собирался обслуживать гастрольное турне по сельским клубам Московской области шестнадцатилетней восходящей звезды «интеллектуального попа» Маруси Синицыной.

Слышал я пару раз эту Марусю. Ничего, шарм есть, но это, пожалуй, всё. Рассчитывать со своим убогим репертуаром, ориентированным на недалёких сельских подростков, ей было по большому счёту не на что.

В душе, однако, вспыхнула секундная зависть. Всё же это была профессиональная работа, за которую платили деньги. Не то что у нас, претенциозная любительщина.

Мысли эти я тут же отогнал, потому что не хотел обижать ими Барышева, которого искренне уважал, а вслух сказал так:

– Эх, ну и гадиной же оказался этот Назаревич! А ещё металлистом прикидывался.

Матвей лишь улыбнулся на мои слова, видимо что-то про себя подумав. Может быть, и то, что и сам он сменил немало групп и далеко не все исполняли они хард-рок, а потому наверняка какие-то горячие головы в других коллективах в сердцах называли его предателем и гадиной.

Павел же лишь едва заметно пожал плечами – мол, скатертью дорога, никого не держим. Заговорил он совсем о другом.

– Слышал, через пару дней в Парке Культуры – Фестиваль пролетарского рока?

– Да ты что! – обрадовался я. – Кто выступает?

– Хэдлайнерами идут «Назарет» и польский «Бегемот». Сильная команда. Блэк-метал, очень яростный, до костей пробирает. Ну, и наши будут: «Ария», «Чёрный кофе», «Облачный край».

– Непременно пойду! – заверил я всех.

И тут же не преминул похвастаться покупкой ударной установки. Парни покупку одобрили.

– Ну что же, – похлопал меня по спине Барышев, – теперь за барабанщика можно не волноваться.

Вскоре мы прямо так, в усечённом составе – отсутствовал ритм-гитарист Володя Суханычев – приступили к репетиции. Программа, с которой «Серебряный четверг» готовился выступить на ближайших школьных танцах, коим произойти предстояло в первых числах сентября, сразу же после начала нового учебного года, состояла из классических хитов англо-американских групп и нескольких песен на русском самого Барышева. За них он особенно нервничал, так как сомневался в своих композиторских талантах.

После первой же песни Матвей, оказавшийся чудо каким сильным басистом, сделал мне несколько замечаний. Точнее сказать, советов, так как были они высказаны дружелюбно и вежливо.

– Подожди, подожди громыхать, громобой ты наш! – осадил он меня с улыбкой. – Много шума производишь, а толку мало. Ритм не рождается. А Ритм, брат, – я понял, что и он относится к этому понятию с огромным уважением, достойным большой заглавной буквы, – он этого не любит. Ритм – это когда внятно и с чувством. Когда пронизывают тебя насквозь, словно шампуром, и никуда подеваться невозможно, оттого что всё в этом Ритме чётко и естественно. Оттого, что цепляет он тебя помимо своей воли. Хорошим Ритмом, Серёга, можно и демонов с того света вызывать. Попробуй-ка чуть наискосок сыграть.

– Наискосок? – удивился я. – Это как?

– Наискосок – это значит чётко и точно, но в то же время не вполне буквально следуя риффам. Значит, импровизируя. Вот словно течёт река, а ты её вброд переходишь. И идёшь не поперёк, а чуть по диагонали, потому что так длиннее и кайфа больше. Потому что вода озорно и приятно ноги холодком обжигает, на другом берегу тебя девчонка ждёт, а в душе сила ощущается, радость и предвкушение восторга. Дай-ка я тебе покажу.

Он уселся за барабаны и прямо так, «насухо», без всякой инструментальной подкладки выдал изумительнейший ритм. Нет, нет – Ритм! Внутри, там, где треклятые попы отвели место под несуществующую душу, что-то у меня задрожало, задвигалось и стало горячо. Там-та-да-та-там, – мне показалось, я чуть-чуть уловил этот принцип «наискосок».

Я попробовал. Сначала не шло, не получалось наискосок, но где-то на третьей песне – а была это юфовская заводная и дерзкая «Can You Roll Her» – наискосок получилось. Вот именно так, как Матвей говорил – и с кайфом, и с девчонкой на другом берегу, и с предвкушением восторга.

– Хороший парень, – кивнул Матвей Барышеву, который, сказать по правде, ещё сомневался во мне. – Толк будет. Покорится ему Ритм.

Воодушевлённый похвалой, я и дома принялся закреплять успех, открывая дверцу в постоянно терявшуюся в призрачной дымке страну Величественного Ритма. Старенькая «Ямаха» терпела все издевательства над собой. Я почувствовал, что она становится моей верной подругой. А отец-Прометей – я так и видел это – терзаемый стервятниками, всё же улыбался мне, сжимая могучие кулаки, и гадкие птицы, чувствуя его непоколебимость, испуганно и истерично голосили над одинокой чёрной скалой с заключённым на ней пленником, гордым и благородным человеком.

Закончилось всё тем, что в первом часу ночи ошалевшие от грохота соседи принялись стучать и в стены, и в пол, и в потолок, и этот отнюдь не выдающийся ритм принудил меня таки к прекращению домашней репетиции. Спать я ложился удовлетворённым: Ритм открывал мне свои тайны.

Но тут беда пришла.

Как там на калькуляторе прикидывал хитрый гот Юрка: кило да полкило –  это его дело, но деньги, которых и так осталось мало, таяли с быстротой совсем непонятной.

С утра начинал я экономить. Пил жидкий чай, съедал только одну булочку и  жадничал на каждом куске сахару. Но зато к обеду, подгоняемый голодом, накупал я наспех совсем не то, что было надо. Спешил, торопился, проливал, портил. Потом от страха, что много истратил, ел без аппетита, и, наконец, злой, полуголодный, махнув на всё рукой, мчался покупать мороженое. А потом в тоске слонялся без дела, ожидая наступления вечера, чтобы умчаться на метро в Сокольники.

Странная образовалась вокруг меня компания. Как мы веселились? Мы не играли в компьютерные игры, не бегали за девчонками, не танцевали на дискотеках. Мы переходили от толпы к толпе, задирая прохожих, чуть толкая, чуть подсмеиваясь. И всегда у меня было ощущение: то ли мы за кем-то следим, то ли мы что-то непонятное ищем.

Вот «огонь-ребята» улыбнулись, переглянулись. На другой стороне улицы им так же загадочно улыбнулся черноволосый парняга с кавказским носом и выразительными чёрными глазами. Молчок, кивок, разошлись, а вот и опять сошлись. Едва заметные движения руками – таинственный обмен произошёл. Кавказец, словно не было никаких переглядок и движений руками, с безразличным видом отходил в сторону. Был во всех их поступках и движениях непонятный ритм и смысл, до которого я поначалу не доискивался. А доискаться, как вскоре стало ясно, было совсем и не трудно.

Иногда к нам подходили взрослые. Одного, высокого, с крючковатым облупленным носом, я запомнил. Отойдя в сторонку, Юрка отвечал ему что-то коротко, быстро и мял руками свою бандану с черепушками. Возвращаясь к нашей компании, он вытер платком взмокший лоб, из чего я заключил, что этого носатого даже сам Юрка побаивался.

Я спросил у Юрки:

– Кто это?

– Это член ордена Сатаны, – объяснил мне Юрка. – Он двоюродный брат Алистера Кроули и женат на дочери начальника тюрьмы, которая мне приходится тёткой. Во время огненного ритуала он потерял голос, но сатанисты выхлопотали ему пенсию, чтобы он приходил сюда пить нарзан и успокаивать свои нервы. Голос постепенно восстановился.

Я посмотрел на Юрку: не смеётся ли? Но он смотрел мне в глаза прямо, почти строго и совсем не смеялся.

В тот же вечер, попозже, меня угостили косячком. Стало весело. Я смеялся, и все кругом смеялись тоже. Подсел носатый человек и стал со мной разговаривать. Он расспрашивал меня про мою жизнь, про отца, про Валентину.

Что молол я ему – не помню. В памяти запечатлелись лишь его удивлённые глаза и голос, с недоумением переспрашивающий: «Прометей? Точно Прометей?» И как я попал домой – не помню тоже.

Очнулся я уже у себя в кровати. Была ночь. Свет от огромного фонаря, что  стоял у нас во дворе, против метростроевской шахты, бил мне прямо в глаза.  Пошатываясь, я встал, подошёл к крану, напился, задёрнул штору, лёг, посадил к себе под одеяло котёнка и закрыл глаза.

И опять, как когда-то раньше, непонятная тревога впорхнула в комнату, легко зашуршала крыльями, осторожно присела у моего изголовья и, в тон маятнику от часов, стала меня баюкать:

Hush, hush

Thought I heard her calling my name now

Hush, hush

She took my heart but I love her just the same now

А котёнок урчал на моей груди:  мур… мур…  иногда замолкая и, должно

быть, прислушиваясь к тому, как что-то скребётся у меня на сердце.

…Денег у меня оставалось всего двадцать рублей. Я проклинал себя за свою лень, за нерадивость, за глупость – за всё. Как я буду жить – этого я не знал. Но с сегодняшнего же дня я решил жить по-иному.

С утра взялся я за уборку квартиры. Мыл посуду, выносил мусор, вычистил и вздумал было прогладить свою рубаху, но сжёг воротник, начадил и, откашливаясь и чертыхаясь, сунул утюг в печку.

Днём за  работой я крепился. Садился за барабаны, отчаянно стучал, находя и тут же теряя проблески заветного Ритма. Но вечером меня снова потянуло в Сокольники. Я ходил по пустым комнатам и пел песни. Ложился, вставал, пробовал снова барабанить и в страхе чувствовал, что дома мне сегодня всё равно не усидеть. Наконец я сдался. «Ладно, – подумал я, – но это будет уже в последний раз».

Точно кто-то за мной гнался, выскочил я из дому и добежал до метро. Поезда только что прошли в обе стороны, и на платформах никого не было.

Из тёмных тоннелей дул прохладный ветерок. Далеко под зёмлей тихо что-то гудело и постукивало. Красный глаз светофора глядел на меня не мигая, тревожно.

И опять я заколебался.

Hush, hush

Thought I heard her calling my name now

Hush, hush

She took my heart but I love her just the same now

Вдруг пустынные платформы ожили, зашумели. Внезапно возникли люди. Они шли, торопились. Их было много, но становилось всё больше – целые толпы, сотни…  Отражаясь на блестящих мраморных стенах, замелькали их быстрые тени, а под высокими светлыми куполами зашумело, загремело разноголосое эхо.

И тут я вспомнил, что этот народ едет веселиться в Парк культуры, где сегодня открывается блестящий Фестиваль пролетарского рока. Тогда я обернулся, перебежал на другую платформу и вскочил в поезд, который шёл в противоположную от Сокольников сторону.

Я подошёл к кассе. Оказывается, без антиамериканских значков в парк никого не впускали. Сзади напирала очередь, и раздумывать было некогда. Я заплатил два рубля за значок с надписью «Янки, руки прочь от Восточной Самоа!», два за вход и, пройдя через контроль, смешался с весёлой толпой.

Бродил я долго, но счастья мне не было. Музыка играла всё громче и громче. Звучала «Владимирская Русь» «Чёрного кофе». Было ещё светло, и с берега пускали разноцветные дымовые ракеты. Толпа молодёжи у сцены дёргала «козу».

Пахло водой, смолой, порохом и цветами. Какие-то металлисты, панки, байкеры, готы, стиляги и благочинные комсомольцы со смехом проносились мимо, не задевая меня и со мной не заговаривая.

– А сейчас, – громогласно разнеслось по парку, – перед нами выступит забойная пролетарская команда из пока что буржуазной Польши. Приветствуйте: «Бегемот»!

Молодёжь взревела восторгом. Поляки сразу же вдарили сумасшедшим по скорости ритмом, от которого закружилась голова и захотелось бесноваться.

– Вот где настоящий Ритм, – подумал я печально. – Мне такой не исполнить.

Я стоял под деревом, одинокий, угрюмый, и уже сожалел о том, что затесался в это весёлое, шумливое сборище.

Вдруг – вся в чёрном и в золотых звёздах – вылетела из-за сиреневого куста девчонка. Не заметив меня, она быстро наклонилась, поправляя резинку высокого чулка; полумаска соскользнула ей на губы. И сердце моё сжалось, потому что это была Нина Половцева.

Она обрадовалась, схватила меня за руки и заговорила:

– Ах, какое, Серёженька, горе! Ты знаешь, я потерялась. Где-то тут сестра Зинаида, подруги, мальчишки… Я подошла к киоску выпить воды. Вдруг – трах! бабах! – труба… пальба… Бегут какие-то люберы – все в стороны, всё смешалось; я туда, я сюда, а наших нет и нет… Ты почему один? Ты тоже потерялся?

– Нет, я не потерялся, – мне никого не надо. Но ты не бойся, мы обыщем весь парк, и мы их найдем. Постой, – помолчав немного, попросил я, – не надевай маску. Дай-ка я на тебя посмотрю, ведь мы с тобой давно уже не виделись.

Было, очевидно, в моём лице что-то такое, от чего Нина разом притихла и смутилась. Прекрасны были её виноватые глаза, которые глядели на меня прямо и открыто.

Я обнял её за талию и приблизил к себе. Она не отстранилась. Я ткнулся губами в её алый, оказавшийся таким вкусным и ласковым рот. Мы поцеловались. Я был благодарен Нине за то, что она оказалась столь внимательной, понимающей и не отвергла меня. Этот поцелуй разукрасил небо разноцветными пятнами и превратил окружающую действительность в сказку.

Я крепко пожал её руку, рассмеялся и потащил её за собой. Мы обшарили почти весь сад. Мы взбирались на цветущие холмы, спускались в зелёные овраги, бродили меж густых деревьев и натыкались на старинные замки. Не раз встречались на нашем пути весёлые пастухи, отважные охотники и мрачные разбойники. Не раз попадались нам навстречу добрые звери и злобные страшилы и чудовища.

Маленький чёрный дракон, широко оскалив зубастую пасть, со свистом запустил мне еловой шишкой в спину. Но, погрозив кулаком, я громко пообещал набить ему морду, и с противным шипением он скрылся в кустах, должно быть выжидать появления другой, более трусливой жертвы.

Но мы не нашли тех, кого искали, вероятно потому, что волшебный дух, который вселился в меня в этот вечер, нарочно водил нас как раз не туда, куда было надо. И я об этом догадывался и тихонько над этим смеялся.

Наконец мы устали, присели отдохнуть, и тут опечаленная Нина созналась, что она хочет есть, пить, а все деньги остались у старшей сестры Зинаиды. Я счастливо улыбнулся и, позабыв всё на свете, выхватил из кармана бумажник.

– Деньги! А это что – не деньги?

Мы ужинали, я покупал кофе, конфеты, печенье, мороженое.

За маленьким столиком под кустом акации мы шутили, смеялись, снова целовались и даже осторожно вспоминали старину: когда мы были так крепко дружны, писали друг другу письма и бегали однажды тайком в кино.

– Серёжа, – с тревогой заметила Нина, – ты, я вижу, что-то очень много тратишь.

– Пустое, Нина! Я рад. Постой-ка, я куплю вот это…

Отражая бесчисленные огни, сверкая и вздрагивая, подплыла к нашему столику огромная связка разноцветных шаров. Я выбрал Нине голубой, себе – красный, и мы вышли на площадку перед сценой. Да и все повскакали, ожидая выступления главных звёзд фестиваля, всенародно любимой, отмеченной наградами советского правительства, в числе которых орден Ленина и орден Дружбы народов, шотландской группы «Назарет».

Крепко держась за руки, мы стояли в толпе. Лёгкие упругие шары болтались и хлопали над головами. На сцену, приветствуемые одобрительным гулом, вывалились шотландцы. Зазвучала музыка и Дэн Маккаферти запел безумно любимую мной «You’re The Violin», которая как нельзя кстати подходила к моменту нашего с Ниной взаимного обожания.

Вдруг свет погас, померкли луна и звёзды, потому что перед сценой ударил залп и тысяча стремительных ракет умчалась и затанцевала в небе. Пиротехника буйствовала!

– Когда я буду большая, – задумчиво сказала Нина, – я тоже что-нибудь такое сделаю.

– Какое?

– Не знаю! Может быть, куда-нибудь полечу. Стану порноактрисой или разукрашу себя с головы до ног татуировками. Или, может быть, будет война, и я пойду в снайперы. Смотри, Серёжа, огонь! Ты любишь огонь? Тогда ты будешь командиром батареи. Ого, берегитесь!.. Смотри, Серёжа! Огонь… огонь… и ещё огонь!

«Словно на Землю вернулся Прометей и раздал живительный Огонь людям», – подумал я.

– Что ты бормочешь, глупая! – засмеялся. – Ну хорошо, я буду командиром батареи, а потом я буду тяжело ранен…

– Но ты же выздоровеешь, – уверенно подсказала Нина.

– Да, я выздоровею, а потом вместе с Прометеем мы…

– С Прометеем? – Нина улыбнулась.

Я смутился. Чёрт, вот всегда так! Что на уме, то и на языке.

– Посмотри, – поспешно взглянул я вверх, – наши шары над головой запутались.

Я вынул нож, обрезал концы бечёвок и взял оба шара в руки.

– Гляди, Нина: голубой шар – это ты, красный – это я. Раз, два… полетели!..

Шары вздрогнули и рванулись к огненному небу. Толпа в едином порыве раскачивалась в такт музыке и подпевала словам назаретовской «Hair Of The Dog».

– Не жалей, – сказал я, – им там хорошо будет. Смотри, Нина, ты летишь, а я тебя догоняю. Вот догнал!

– Но ты сейчас зацепишься за антенну! Правей лети, глупый, правее! Серёжа! Почему это я лечу прямо, а ты всё крутишься да крутишься?

– Ничего не кручусь. Это ты сама вертишься и всё куда-то от меня вбок да вбок. Вот погоди, нарвёшься на ракету и сгоришь. Ага, испугалась?!

Небо ещё раз ослепительно вспыхнуло, и нам хорошо было видно, как два наших шарика дружно мчались в заоблачную высь…

Ракеты погасли. Стало темно. Потом зажглись огни сотен зажигалок, и при их свете мы увидали совсем неподалёку от нас сестру Нины Зинаиду и всю их компанию.

Пора было расставаться.

– Нина, – спросил я медленно и обдумывая каждое слово, – можно, я изредка буду тебе звонить?

– Звони! – сказала она. – Доставай сотовый, я продиктую тебе мой номер. У меня теперь новый, недавно симку сменила.

Я набрал цифры и сохранил их в памяти телефона.

– Нина, – спросил я, – а может быть, у тебя уже кто-то есть? Может, нам даже не стоит начинать?

– Вообще-то есть, – тихо ответила Нина, не глядя на меня. – Но ты всё равно звони, мало ли как там сложится.

Вот она попрощалась, побежала к сестре и к ещё одному человеку, какому-то расфуфыренному франту в строгом костюме, явно из юных комсомольских лидеров, и, по-видимому, между ними сейчас же вспыхнул спор:  кто от кого потерялся. Потом, обнявшись с ним, они пошли по аллее к выходу. Сверкнули ещё раз золотые звёздочки на её чёрном платье, и она исчезла.

…Ей тогда было тринадцать – четырнадцатый, и она училась в шестом классе двадцать четвёртой школы.

Её отец, Платон Половцев, инженер, был старым другом моего отца, гитаристом в его армейском ансамбле.

Когда отца арестовали, он сначала не хотел этому верить. Звонил нам по телефону и обнадёживал, что всё это, наверное, ошибка.

Когда же выяснилось, что никакой ошибки нет, он помрачнел, снял, говорят,  со своего стола фотографию, где, опираясь на гитарные грифы, стояли они с  отцом возле развалин какого-то польского замка, и что-то перестал к нам звонить и ходить с Ниной в гости. Да, он не любил Валентину. И он осуждал отца. Я не сержусь на него. Он прямой, высокий, с потёртым орденом на полувоенном френче.

Слава его скромна и высока.

Он дорожил своим честным именем, которое пронёс через нужду, войны, революцию…

И на что ему была нужна дружба с ворами!

Во дворе мне сказали, что прачка приходила два раза. Бельё оставила у дворника, дяди Николая, а за деньгами (пятнадцать рублей) придёт завтра после обеда.

Я хотел поставить чайник – воды в кране не было. Хлеба тоже, денег тоже. Но мне на всё наплевать было в этот вечер. Не будет мне в жизни счастья, думал я. Нина достанется другому, отец-Прометей не вернётся. Надеяться не на что. Я бухнулся в постель и, не раздеваясь, заснул крепко.

Утром как будто кто-то подошёл и сильно тряхнул мою кровать. Я вскочил – никого не было. Это будила меня моя беда. Нужно было где-то доставать денег. Но где? Что я, рабочий, служащий или хотя бы дворник, как дядя Николай, который, глядишь, тому дров наколол, тому ведро вынес, тому ковёр вытряхнул?..

Однако, зажмурив глаза, я упорно твердил только одно: «Достать, достать… всё равно достать!»

Но где?

И сразу же подумалось: «А что же такое, если не деньги, лежит в запертом ящике письменного стола?»

Конечно, догадливая Валентина не всё взяла с собой в Турцию, а, наверное, часть оставила дома, для того чтобы осталось на первые расходы по возвращении. Тогда будет всё хорошо. Тогда я подберу ключ, возьму тридцатку, не больше, отдам деньги прачке, а на остаток буду жить скромно и тихо, дожидаясь того времени, когда вернётся мачеха.

Ну, до чего же всё просто и замечательно!

Но так как, конечно, ничего замечательного в том, чтобы лезть за деньгами  в чужой ящик, не было, то остатки совести, которые слабо барахтались где-то в моём сердце, подняли тихий шум и вой. Я же грозно прикрикнул на них и опрометью бросился к дворнику, дяде Николаю, доставать напильник.

– Зачем тебе напильник? – недоверчиво спросил дворник. – Всё хулиганство! Вечор тоже мальчишка из шестнадцатой квартиры попросил – отвёртку, а сам, чертяка, чужой ящик для писем развинтил, котёнка туда сунул, да и заделал обратно. Жиличка пошла газеты вынимать, а котёнок орёт, мяучит. Газету исцарапал, нагадил, да полтелеграммы изодрал от страха. Насилу разобрали. Не то в телеграмме «развожусь», не то «не развожусь», не то «разводиться не хочу, но другую завёл».

– Мне, дядя Николай, такими глупостями заниматься некогда, – сказал я. – У меня айпод сломался. Ну вот… там подточить надо.

– То-то, глупостями не заниматься! Что это к нам во двор этот прощелыга Юрка зачастил? Ты, парень, смотри! Тут хорошего дела не будет. Возьми напильник в ящике. Да бельё захвати. Вон за шкапом узел. Прачка в обед за деньгами прийти обещалась. Отец-то ничего не пишет?

– Пишет! – схватив напильник и взваливая на плечи узел, ответил я. – Он, дядя Николай, всё что-то там взрывает…  грохает… со стервятниками борется… Я, дядя Николай, расскажу потом, а сейчас некогда.

Отовсюду, где только мог, я собрал старые ключи и, отложив два, взялся за дело.

Работал я долго и упрямо. Испортил один ключ, принялся за второй. Изредка только отрывался, чтобы напиться из-под крана. Пот выступал на лбу, пальцы были исцарапаны, измазаны опилками и ржавчиной. Я прикладывал глаз к замочной скважине, ползал на коленях, освещал её огнём спички, смазывал замок из маслёнки от швейной машины, но он упирался, как заколдованный. И вдруг – крак! И я почувствовал, как ключ туго, со скрежетом, но всё же поворачивается.

Я остановился перевести дух. Отодвинул табуретку, собрал и выбросил в ведро мусор, опилки, сполоснул грязные, замасленные руки и только тогда вернулся к ящику.

Дзинь! Готово! Выдернул ящик, приподнял газетную бумагу и увидел чёрный, тускло поблескивающий от смазки боевой браунинг.

Я вынул его – он был холодный, будто только что с ледника. На левой половине его рубчатой рукоятки небольшой кусочек был выщерблен. Я вынул обойму; в ней было шесть патронов, седьмого недоставало.

Я положил браунинг на полотенце и стал перерывать ящик. Никаких денег там не было.

Злоба и отчаяние охватили меня разом. Полдня я старался, бился, потратил столько драгоценного времени – и нашёл совсем не то, что мне было надо.

Я сунул браунинг на прежнее место, закрыл газетой и задвинул ящик.

Новое дело! В обратную сторону ключ не поворачивался, и замок не закрывался. Мало того! Вынуть ключ из скважины было теперь невозможно, и он торчал, бросаясь в глаза сразу же от дверей. Я вставил в ушко ключа напильник и стал, как рычагом, надавливать. Кажется, поддаётся! Крак – и ушко сломалось; теперь ещё хуже! Из замочной скважины торчал острый безобразный обломок.

В бешенстве ударил я каблуком по ящику, лёг на кровать и заплакал.

Вдруг знакомый протяжный вой донёсся из глубины двора через форточку. Это уныло кричал старьёвщик.

Я вскочил и распахнул окно. Во дворе, кроме маленьких ребятишек, никого не было. Молча поманил я рукой старьёвщика, и, пока он отыскивал вход, пока поднимался, я озирался по сторонам, прикидывал, что бы это такое ему продать.

Вон старые брюки. Вон куртка – локоть порван. А если прибавить коньки? До зимы долго. Вон рубашка – всё равно рукава мне коротки. Старая приставка «Нинтендо»! Наплевать… теперь не до игр. Я свалил всё в одну кучу, вытер слёзы и кинулся на звонок.

Вошел старьёвщик. На груди его болтался бейдж с надписью «Покупаю сэконд-хэнд» и названием конторы, которую он представлял. Подобных контор в последнее время что-то много расплодилось. Цепкими руками он ловко перерыл всю кучу, равнодушно откинул коньки. Крючковатым пальцем для чего-то ещё больше надорвал дыру на локте куртки, высморкался и сказал:

– Шесть рублей.

Как шесть рублей? За такую кучу всего шесть рублей, когда мне надо не меньше тридцати?

Я попробовал было торговаться. Но он стоял молча и только изредка лениво повторял:

– Шесть рублей. Цена хорошая.

Тогда я притащил старые валенки, кухонные полотенца, мешок из-под картошки, отцовские сандалии, наушники, облезлую заячью шапку и все пятнадцать виниловых пластинок Фрэнка Синатры, почему-то необычайно любимого отцом, а мне совершенно неинтересного. Опять так же быстро перебрал он вещи, проткнул пальцем в валенках дыру, отодвинул наушники и сказал:

– Пять рублей!

Как пять рублей? За такую кучу, которая теперь заняла весь угол, – шесть да пять, всего одиннадцать? Каждый из дисков Синатры стоил в магазине не меньше трёшки!

– Одиннадцать рублей! – вскидывая сумку, сказал старьевщик. – Хочешь – отдавай, нет – пойду дальше.

– Постой! – с испугом, который не укрылся от его маленьких жёстких глаз, сказал я. – Ты погоди, я сейчас ещё…

Я пошёл в соседнюю комнату. Старьё больше не подвёртывалось, и я раскрыл платяной шкап. Продать ударную установку или стереосистему даже в такой сложный жизненный момент мне в голову не приходило. Другое дело – тряпьё Валентины.

Сразу же на глаза мне попалась её серо-коричневая меховая горжетка. Что это был за мех, я не знал. Но я уже несколько раз слышал, что она чем-то Валентине не нравится.

Я сдёрнул её с крючка. Она была пушистая, лёгкая и под лучами солнца чуть серебрилась. Стараясь, насколько возможно, быть спокойным, я вынес горжетку и небрежно бросил её перед старьёвщиком на стол.

Стоп! Теперь уже я подметил, как блеснули его рысьи глазки и как жадно схватил он мех в руки!

Теперь цену он сказал не сразу. Он помял эту вещичку в руках, чуть растянул её, поднёс близко к глазам и понюхал.

– Семьдесят рублей, – тихо сказал он. – Больше не дам ни копейки.

«Ого! Семьдесят!» – испугался я, но так как отступать было уже поздно, то, собравшись с духом, я сказал:

– Как хочешь! Меньше чем за девяносто я не отдам.

– Молодой иунуш, – громко сказал тогда старьёвщик, – я не спорю! Может быть, эта вещь и стоит девяносто рублей. Надо даже думать, что стоит. Но вещь эта не твоя, молодой иунуш, и как бы нам с тобой за неё не попало. Семьдесят рублей да одиннадцать – восемьдесят один. Получай деньги – и всё дело.

– Как ты смеешь! – забормотал я. – Это моё. Это не твоё дело. Это мне подарили.

– Я не спорю, – усмехнулся старьёвщик. – Я не спорю. Сейчас всё смешалось. Молодая девушка носит сапоги и шинель солдатский, молодой иунуш носит дамские туфли и меховой горжетка, – такой порядок, такой нравы. Но не похож ты, молодой иунуш, на того самого, который ходит в дамских туфлях и горжетке в аморальный нэпманский клуб. Бери скорей деньги – и конец делу.

Я взял деньги. Но конец делу не пришёл. Дела мои печальные только ещё начинались.

На другой день я наконец-то докачал все имеющиеся в сети видеоуроки барабанного мастерства и принялся за просмотр. Среди старых закачек нашёлся художественный фильм о молодом барабанщике. Он убежал от своей злой бабки-эксплуататорши и пристал к революционной колонии хиппи, которая одна сражалась против всего заскорузлого и старого мира.

Мальчика этого заподозрили в измене. Мол, бабка твоя капиталистка, наёмный труд использует и прибавочную стоимость варварскими методами плодит. С тяжёлым сердцем он скрылся из колонии. Тогда лидер колонистов и рядовые хиппи окончательно уверились в том, что он – вражеский капиталистический лазутчик.

Но странные дела начали твориться вокруг поселения.

То однажды, под покровом ночи, когда часовые не видали даже огоньков на концах своих косяков, вдруг затрубил сигнал тревогу, и оказывается, что враг, разнузданный полицейский десант, подползал уже совсем близко.

Тощий же и трусливый музыкант-неудачник Чарли со свастикой на лбу, тот самый, который оклеветал юношу, выполз после столкновения с полицией из канавы и сказал, что это сигналил он. Его представили к награде – четырём офигенным тёлкам.

Но это была ложь.

То в другой раз, когда колонии приходилось туго и все умирали от ломки в развалинах угрюмой фермы, затерянной в такой глухомани, что её не мог найти даже на карте ни один смельчак-доброволец, на остатках зубчатой кровли вдруг взвилась радиоантенна и эфир пронзил истошный сигнал о помощи. Сигнал неистовствовал, метался по всему радиодиапазону и взывал к соседним колониям хиппи с просьбой о помощи.

Помощь – пакет отборного кокаина – пришла.

А проклятый музыкант Чарли, который ещё с утра валялся в отключке в подвале, опять сказал, что это сделал он, и его снова наградили – уже восемью тёлками.

Ярость и негодование охватили меня при просмотре этого фильма, и слёзы затуманили мне глаза.

«Это я… то есть это он, смелый, хороший мальчик, который крепко любил всех на свете, опозоренный, одинокий, всеми покинутый, с опасностью для жизни подавал тревожные сигналы».

Мне нужно было с кем-нибудь поделиться своим настроением. Но никого возле меня не было, и только, зажмурившись, лежал и мурлыкал на подушке котёнок.

– Это я – барабанщик-хиппи! Я тоже и одинокий и заброшенный… Эй ты, ленивый дурак! Слышишь? – сказал я и толкнул котёнка кулаком в тёплый пушистый живот.

Оскорблённый котёнок вскочил, изогнулся и, как мне показалось, злобно посмотрел на меня своими круглыми зелёными глазами.

– Мяу! – ответил он с сарказмом. – Ты прав, ты настоящий барабанщик-хиппи. Барабанщики-хиппи лазят по чужим ящикам и продают старьёвщикам Валентинины горжетки. Барабанщики-хиппи бьют в круглый барабан, сначала – трим-тара-рам! потом – трум-тара-рам! Барабанщики-хиппи – слабые, но добрые. Они до краёв наливают блюдечко тёплым молоком и кидают в него шкурки от колбасы и куски мягкой булки. Правда, ты забываешь налить даже холодной воды и швыряешь на пол только сухие корки. А в остальном – о, да! – ты самый, что ни на есть, барабанщик-хиппи.

Он спрыгнул и, опасаясь мести, поспешил убраться под диван. И, вероятно, сидел там долго, насторожившись и прислушиваясь: не полез ли я после такой циничной отповеди за кочергой или за щёткой?

Но я давно уже крепко спал.

Утром, выбегая за хлебом, я увидел, что дверь с лестницы к нам в квартиру была приоткрыта. И я вспомнил, что, насмотревшись на ночь фильмов, это я сам забыл её закрыть.

А так как голова моя всё время была занята мыслью о предстоящем возвращении Валентины и о расплате за взломанный ящик, за продажу вещей, то этот пустяковый случай натолкнул меня на такой выход:

«А что, если (не по ночам, это страшно) днём уходить, оставив дверь незапертой? Тогда, вероятно, придут настоящие воры, кое-что украдут, и заодно на них можно будет свалить и все остальные беды».

За чаем я решил, что замысел мой совсем не плох. Но так как мне жалко было, чтобы воры забрали что-нибудь ценное, стереосистему, ноутбук или те же диски, то я вытер досуха ванну и перетащил всю аппаратуру туда, завалив все это бельём, одеждой, обувью, скатертью, занавесками, так что в квартире стало пусто, как во время уборки перед Первым мая. Утрамбовав всё это крепко-накрепко, я покрыл ванну газетами, завалил старыми рогожами, оставшимися из-под мешков с извёсткой, набросал сверху всякого хлама: сломанные санки, палки от лыж, колесо от велосипеда. И так как ванная у нас была без окон, то я поставил стул на стол и отвинтил с потолка электрическую лампочку.

«Теперь, – злорадно подумал я, – пусть приходят!»

Правда, буквально через час мне понадобилось выйти в интернет, и я, чертыхаясь, принялся выгребать из ванной всё барахло наружу, чтобы изъять на свет божий ноутбук. Потом тем же макаром прятал его снова.

В течение трёх дней я ни разу не запер квартиры на ключ. Но – странное дело – воры не приходили. И это было тем более непонятно, что у нас в доме с утра до вечера только и было слышно: щёлк… щёлк! Замок, звонок, опять замок.

Запирали дверь, отлучаясь даже на минуту к парадному, к газетным ящикам… В страхе, запыхавшись, возвращались с полпути, чтобы проверить, хорошо ли закрыто.

Кроме дверных, навешивали замки наружные. Крючки, цепочки…

А тут три дня стоит квартира незапертой и даже дверь чуть приоткрыта, а ни один вор не суёт туда своего носа!

Нет! Неудачи валились на меня со всех сторон.

Я получил от Валентины эсэмэску с требованием ответить, всё ли дома в порядке и принесла ли бельё прачка.

И даю слово, что если бы Валентина спросила меня, нет ли у меня какой-нибудь беды, не скучаю ли, или хотя бы прислала простую сухую эсэмэску,  а не такую, где смайлики, переливающийся всеми цветами радуги текст «на албанском», а в придачу к этому и высланная следом фотография, где она была изображена в бикини с вываливающимися из лифчика сиськами и ползущей по линии прибоя на четвереньках, – то я честно написал бы ей всю правду.

Потому что хотя приходилась она мне не матерью и даже теперь не мачехой, но была она всё же человек не злой, когда-то баловала меня и даже иногда покрывала мои озорные проделки, особенно когда я помалкивал и не говорил отцу, кто ей без него звонил по телефону и встречал её у подъезда.

И я ответил ей  коротко, что жив, здоров, бельё прачка принесла и беспокоиться ей нечего. Я отправил сообщение и, насвистывая, притопывая (то есть семь, мол, бед – один ответ), поднимался к себе по лестнице.

Котёнок, точно поджидая меня, сидел на лестничной площадке. Дверь, по обыкновению, была чуть приоткрыта. Но стоп! Лёгкий шум – как будто бы кто-то звякнул стаканом о блюдце, потом подвинул стул – донёсся до моего слуха. Я быстро взлетел на пол-этажа выше.

Вор был в нашей квартире!..

Затаив дыхание, я насторожился. Прошла минута, другая, три, пять… Вор что-то не торопился. Я слышал его шаги, когда несколько раз он проходил по

коридору близ двери. Слышал даже, как он высморкался и кашлянул.

– Тим-там! Тра-ля-ля! Трум! Трум! – долетело до меня из-за двери.

Было очень странно: вор напевал песню. Очевидно, это был бандит смелый, опасный. И я уже заколебался, не лучше ли будет спуститься и крикнуть дяде Николаю, который поливал сейчас из шланга двор. Но вот за дверьми, должно быть с кухни, раздался какой-то глухой шум, оформившийся затем в тихую, но визгливую мелодию. Долго силился я понять, что это такое. Наконец понял: саксофон. Это уже не лезло ни в какие ворота!

Вор, очевидно, собирался исполнить в нашей квартире композицию из репертуара Чарли Паркера.

Я спустился на площадку. Вдруг дверь широко распахнулась, и передо мной оказался низкорослый толстый человек в сером костюме и жёлтых ботинках.

– Друг мой, – спросил он, – ты из этой, пятнадцатой квартиры?

– Да, – пробормотал я, – из этой.

– Так заходи, сделай милость. Я тебя через окошко ещё полчаса тому назад видел, а ты полез наверх и чего-то прячешься.

– Но я не думал, я не знал, зачем вы тут… играете?

– Понимаю! – воскликнул толстяк. – Ты, вероятно, думал, что я жулик, и терпеливо выжидал, как развернётся ход событий. Так знай же, что я не вор и не разбойник, а родной брат Валентины, следовательно – твой дядя. А так как, насколько мне известно, Валентина вышла замуж и твоего отца бросила, то, следовательно, я твой бывший дядя. Это будет совершенно точно.

– Она уехала с мужем в Турцию, – ответил я, – и вернётся не скоро.

– Боги великие! – огорчился дядя. – Дорогая сестра уехала, так и не дождавшись родного брата! Но она, я надеюсь, предупредила тебя о том, что я приеду?

– Нет, она не предупредила, – ответил я, виновато оглядывая ободранную мной и неприглядную нашу квартиру. – Когда она уезжала, она, должно быть, растерялась, потому что разбила блюдце и в кастрюльку с кофе насыпала соли.

– Узнаю, узнаю беспечное созданье! – укоризненно качнул головой толстяк. – Помню ещё, как в далёком детстве она полила однажды кашу вместо

масла керосином. Съела и страдала, крошка, ужасно. Но скажи, друг мой, почему это у вас в квартире как-то не того?.. Сарай – не сарай, а как бы апартаменты уездного мелитопольского комиссара после весёлого налёта махновцев?

– Это не после налёта! – растерянно оправдывался я. – Это я сам всё посодрал и попрятал в ванную, чтобы не пришли и не обокрали воры.

– Похвально! – одобрил дядя. – Но почему же, в таком случае, парадную дверь ты оставляешь открытой?

На моё счастье, у дяди мелодией «Мы красные кавалеристы…» зазвонил сотовый, он, отойдя в глубь квартиры, ответил, и неприятный этот разговор оборвался.

Бывший мой дядя оказался профессиональным саксофонистом, человеком весёлым и энергичным. По его словам, он долго жил в Америке, много выступал чуть ли не во всех странах мира, в знаменитых клубах и на престижных концертных площадках, записывался на самых известных рекорд-лейблах, сотрудничал со всеми знаменитостями джаза, из которых особенно выделял Орнетта Коулмена. Его последователем и, ни много, ни мало, родоначальником советского фри-джаза скромно считал он себя. В общем, дядя оказался знаменитостью.

Моё увлечение музыкой дядя в принципе одобрил, но хард-рок был ему не мил. Примитив, да и вообще чересчур громкая и агрессивная музыка. Дядя непременно пообещал приобщить меня к высокому искусству фри-джаза.

За чаем он приказал мне разобрать мой склад в ванной, а также сходить к дворничихе, чтобы она перечистила посуду, вымыла пол и привела квартиру в порядок.

– Неприлично, – объяснил он. – Ко мне могут прийти люди, товарищи по музыкальным проектам, друзья детства, – и вдруг такое безобразие!

После этого он спросил, есть ли у меня деньги. Похвалил за бережливость, дал на расходы тридцатку и ушёл до вечера побродить по Москве, которую, как он говорил, не видел уже лет пятьсот.

Я побежал к дворничихе и сказал ей насчёт уборки.

– Дядечка приехал! – похвалился я. – Добрый! Теперь мне будет весело.

– И то лучше, – сказала дворничиха. – Виданное ли дело – оставлять квартиру на несмышлёного ребенка! Дитё – оно дитё и есть. Сейчас умное, а отвернулся – смотришь, а оно ещё совсем дурак.

– Это которые маленькие – дураки, – обиделся я. – А я уже не маленький.

– Э,  милый! Бывает дурак маленький, бывает и большой. Моему Ваське шестнадцатый. Раньше в таку пору женили, а он достал железу, набил серой, пошёл на рынок, хлопнул – да  вот три недели в больнице отлежал. А с ним ещё семеро азербайджанцев. Хорошо ещё, только лицо ковырнуло, а глаза не вышибло. Да что я тебе говорю: ты, чай, про это дело лучше моего знаешь!

Я что-то промычал и быстро исчез, потому что в Васькином деле была и моей вины доля.

Ловко и охотно помогал я дворничихе убирать квартиру. К вечеру стало у нас чисто, прохладно, уютно. Я постлал на стол новую скатерть с бахромой, сбегал на угол, купил за рубль букет полевых цветов и поставил их в синюю вазу.

Потом умылся, надел чистую рубаху и, чтобы скоротать до прихода дяди время, сел набирать на ноутбуке письмо Валентине.

«Дарагая Валя! – писал я, как и она мне, в модном и вышедшем уже далеко за пределы интернета падонческом стиле. – Приехал твой брат. Он очен весёлый, хароший и мне сразу панравилса. Он расказал мне, как ты в децтве ничаяно полила кашу кирасином. Я не удивляюс, што ты ошиблас, но нипанятна, как это ты ийо съела? Или у тибя был насморк?..»

Письмо осталось неоконченным, потому что позвонили и я кинулся в прихожую. Вошёл дядя и с ним ещё кто-то. Дядя помогал этому человеку нести огромный футляр. В такой мог бы поместиться контрабас.

– Зажги свет! Где выключатель? – командовал дядя. – Сюда, старик, сюда! Не оступись… Здесь ящик… Дай-ка шляпу,  я сам повешу… Сам, сам, для друга всё сам. Прошу пожаловать! Повернись-ка к свету. Ах, годы!.. Ах, невозвратные годы!.. Но ты ещё крепок. Да, да! Ты не качай головой… Ты ещё пошумишь, дуб… Пошумишь! Знакомься, Сергей! Это друг моей молодости! Старый партизан-чапаевец. Политкаторжанин. Замечательный музыкант. Новатор. Революционер джаза. Видел бы ты, что он выделывает на своём контрабасе! Много в жизни пострадал. Но, как видишь, орёл!.. Коршун!.. Экие глаза! Экие острые, проницательные глаза! Огонь! Фонари! Прожекторы…

Только теперь, на свету, я как следует разглядел дядиного знаменитого товарища. Если по правде сказать, то могучий дуб он мне не напоминал. Орла тоже. Это дядя в порыве добрых чувств перехватил, пожалуй, лишку.

У него была квадратная плешивая голова, на макушке лежал толстый, вероятно полученный в боях шрам. Лицо его было покорябано оспой, а опущенные кончики толстых губ делали лицо его унылым и даже плаксивым.

Он был одет в зелёную диагоналевую гимнастёрку, на которой поблескивал орден Трудового Красного Знамени.

Дядя оглядел прибранную квартиру, похвалил за расторопность, и тут взор его упал на ноутбук, где красовалось моё неоконченное письмо к Валентине.

Он пододвинул ноутбук к себе и стал читать…

Даже издали видно мне было, как неподдельное возмущение отразилось на его покрасневшем лице. Сначала он что-то промычал, потом топнул ногой, закрыл вордовский файл и тут же удалил письмо в корзину. Из которой, излучая праведное негодование, удалил письмо окончательно.

– Позор! – тяжело дыша, сказал он, оборачиваясь к своему заслуженному другу. – Смотри на него, старик Яков!

И дядя резко ткнул пальцем в мою сторону, а я обмер.

– Смотри, Яков, на этого человека, пионера, будущего комсомольца – беспечного, нерадивого и легкомысленного. Он пишет письмо к мачехе. Ну, пусть, наконец (от этого дело не  меняется), он пишет письмо к своей бывшей мачехе. Он сообщает ей радостную весть о приезде её родного брата. И как же он ей об этом сообщает? Мерзким падонческим языком! Со всеми этими «панравилса» и «нипанятна». И это наша молодёжь! Наше светлое будущее! За это ли (не говорю о себе, а спрашиваю тебя, старик Яков!) боролся ты и страдал? Звенел кандалами и взвивал чапаевскую саблю! А когда было нужно, то шёл, не содрогаясь, на эшафот… Отвечай же! Скажи ему в глаза и прямо.

Взволнованный, дядя устало опустился на стул, а старик Яков сурово покачал плешивой головой.

Нет! Не за это он звенел кандалами, взвивал саблю и шёл на эшафот. Нет, не за это!

– Ты как хочешь, старик Яков, – с отвращением сказал дядя, – а я буду писать письмо Калинину. Пусть руководство страны возьмёт эту проблему под контроль. Пусть устанавливают ограничения доступа в интернет, пусть штрафуют владельцев хостинговых контор, пусть устраивают публичные суды над разработчиками всех этих мерзких сайтов, откуда исходит это варварство. Но дальше так продолжаться не может. Наша молодёжь, наше будущее сознательно превращает себя в дебилов.

Да, кивал старик Яков, в дебилов.

Подавленный и пристыженный, я возился на кухне у плиты, утешая себя тем, что круто же, вероятно, приходится дядиным сыновьям и дочерям, если даже из-за этой по сути ерунды он способен поднять такую бурю.

«Не вздумал бы он проинспектировать в ноутбуке историю посещения интернет-ресурсов, – опасливо подумал я. – Что-то тогда со мной будет!»

Однако дядя мой, очевидно, был вспыльчив, но отходчив. За чаем он со мной шутил, расспрашивал об отце и Валентине, о хард-роке и ритмах, которыми он пропитан, с большим вниманием отнёсся к моему рассказу о Матвее, обучающем меня премудростям игры на барабанах, интересовался не увлекаюсь ли я древними мифами, упомянув неожиданно, но вскользь легенду о Прометее, и наконец послал спать.

– Этот Матвей ничему путному тебя не научит, – пренебрежительно бросил он. – Сам тобой займусь! Пусть покарают меня громы небесные, но я сделаю из тебя настоящего барабанщика.

Я уже засыпал, когда кто-то тихонько вошёл в мою комнату и начал шарить по стене, отыскивая выключатель.

– Кто это? – сквозь сон спросил я. – Это вы, дядя?

– Я. Послушай, дружок, у вас нет ли немного нашатырного спирту?

– Посмотрите в той комнате, у Валентины на полочке. Там йод, касторка и

всякие лекарства. А что? Разве кому-нибудь плохо?

– Да старику не по себе. Пострадал старик, помучился. Ну, спи крепко.

Дядя плотно закрыл за собой дверь.

Через толстую стену голосов их слышно не было. Но вскоре через щель под дверью ко мне дополз какой-то въедливый, приторный запах. Пахло не то бензином, не то эфиром, не то ещё какой-то дрянью, из чего я заключил, что дядя какое-нибудь лекарство нечаянно пролил.

Прошла неделя. Днём дяди дома не было. К вечеру он возвращался вместе со стариком Яковом, и чаще всего тот оставался у нас ночевать.

Не откладывая дело в долгий ящик, дядя приступил к реализации своего обещания. Они со стариком Яковым брали в руки свои инструменты, я усаживался за барабаны, и мы принимались музицировать. С первой же попытки я понял, что стать настоящим барабанщиком по дядиным стандартам мне будет непросто.

«Квадратную» ритмику хард-рока эту виртуозы фри-джаза до глубины души презирали.

– Синкопа! – восклицал дядя. – Вот на чём держится джаз! Друг мой, если ты не тупой и не падал головой с пожарной вышки прямо на землю, ты обязан почувствовать это прекрасное завихрение воплощённых в звуках эмоций.

Увы, я наверняка падал с самой высокой вышки на землю. А, упав, забыл об этом навсегда. Потому что в завихрения не встраивался ни малейшим образом.

– Вот, старик Яков, смотри! – кивал недовольный дядя нахмурившему брови контрабасисту. – Смотри, что с людьми сделали группа «Крим» и Джимми Хендрикс. Люди уже просто не воспринимают действительность, если не слышат этих монотонных «бух-бух-бух». Прекрасная отстранённость атональности, изысканная сумасшедшинка рваного ритма, стихийная эмоциональность импровизации – куда им до этого. Раскрепостись, Сергей! Стряхни с себя опостылевшую реальность, ощути дыхание запредельности и выдай наконец-то Ритм, от которого содрогнётся мир!

И здесь от меня требовали сотрясать мир…

Но нет, в их раздражающие саксофонно-контрабасные визги я не попадал. А отец-Прометей, всплывая в сознании, смотрел на меня теперь почему-то укоризненно и даже зло.

– Ничего, ничего, – гладил меня по голове дядя. – Не сразу Вавилон разрушился.

С каким же удовольствием убегал я в нашу каморку на репетиции «Серебрянного четверга»! Здесь под руководством Матвея и Павла дела мои в барабанном искусстве продвигались значительно лучше.

Однажды утром я сидел у стереосистемы и с недовольством слушал один из концертов Орнетта Коулмена, навязанный мне дядей для самообразования.

Тут кто-то позвонил дяде по телефону, и, чем-то встревоженный, он заторопил старика Якова. Я закричал через дверь, чтобы они погодили уходить ещё минуточку, потому что хотел им повторить сыгранную мной барабанную партию к одной из коулменовских композиций. Однако дяде было, как видно, не до меня. Хлопнула дверь. Они вышли.

Я жутко обрадовался этому и решил, что теперь уж до вечера они точно не вернутся. Значит, можно было свалить в каморку.

В каморке, к моей досаде, никого не оказалось. Видимо, парням было сегодня не до репетиции.

Зато, едва выйдя со школьного двора и пройдя сотню метров по улице, в маленьком сквере возле небольшой церквушки я увидел своих джазменов. Дядя и старик Яков сидели на скамейке и курили.

Быстро примостился я меж двумя фанерными киосками на пустых ящиках. Достал сотовый, поймал королей джаза в глазок фотокамеры. Щёлк! Готово Было самое время, потому что секундой позже чья-то широкая спина заслонила от меня дядю и Якова.

На всякий случай я сфоткал их ещё несколько раз. Приготовиться! Щёлк!

Но рука дрогнула, и очередной снимок был испорчен, потому что сутулый, широкоплечий человек повернулся, и я удивился, узнав в нём того самого сатаниста и брата Кроули, с которым познакомил меня Юрка и который угощал меня в Сокольниках косячком.

В другое время я бы, вероятно, над таким странным совпадением задумался, но сейчас мне было некогда. Я погулял ещё по улицам, съел мороженое, а затем, вскочив на трамвай, покатил домой, чтобы успеть посмотреть по телевизору трансляцию матча ЦДКА – «Спартак».

Но, к моему удивлению, когда я вернулся, дядя был уже дома.

Он строго подозвал меня к себе.

В одной руке он держал сломанное кольцо от ключа, другой показывал мне на торчавший из ящика железный обломок.

– Послушай, друг мой, – спросил он в упор. – Я нашёл эту штучку на подоконнике, а так как я уже разорвал себе брюки об этот торчок из ящика, то я задумался. Приложил это кольцо сюда. И что же выходит?..

Всё рухнуло! Я начал было что-то объяснять, бормотать, оправдываться – сбился, спутался и наконец, заливаясь слезами, рассказал дяде всю правду.

Дядя был мрачен. Он долго ходил по комнате, насвистывая песню: «Из-за леса, из-за гор ехал дедушка Егор».

Наконец он высморкался, откашлялся и сел на подоконник.

– Время! – грустно сказал  дядя. – Тяжкие разочарования! Прыжки и гримасы! Другой бы на моём месте тотчас же сообщил об этом в милицию. Тебя бы, мошенника, забрали, арестовали и отослали в колонию. И сестра Валентина, которая теперь тебе даже не мачеха, с ужасом, конечно, отвернулась бы от такого пройдохи. Но я добр! Я вижу, что ты раскаиваешься, что ты глуп, и я тебя не выдам. Жаль, что бог давно отвернулся от людей и тебе, дубина, некого благодарить за то, что у тебя, на счастье, такой добрый дядя.

Несмотря на то, что дядя ругал меня и мошенником и дубиной, я сквозь слёзы горячо поблагодарил дорогого дядечку и поклялся, что буду слушаться его и любить до самой смерти. Я хотел обнять его, но он оттолкнул меня и выволок из соседней комнаты старика Якова, который там брился.

– Нет, ты послушай, старик Яков! – гремел дядя, сверкая своими круглыми, как у кота, глазами. – Какова пошла наша молодёжь! – Тут он дёрнул меня за рукав. – Погляди, мошенник, на зелёную диагоналевую куртку этого, не скажу – старого,  но уже постаревшего в боях и джем-сейшнах человека! И что же ты на ней видишь?.. Ага, ты замигал глазами! Ты содрогаешься! Потому что на этой диагоналевой гимнастёрке сверкает орден Трудового Знамени. Скажи ему, Яков, в глаза, прямо: думал ли ты во мраке тюремных подвалов или под грохот канонад, а также на холмах и равнинах вселенской битвы, что ты сражаешься за то, чтобы такие молодцы лазили по запертым ящикам и продавали старьёвщикам чужие горжетки?

Старик Яков стоял с намыленной, недобритой щекой и сурово качал головой. Нет, нет! Ни в тюрьмах, ни на холмах, ни на равнинах он об этом совсем не думал.

Раздался звонок, просунулся в дверь дворник Николай и протянул дяде листки для прописки.

– Иди и помни! – отпустил меня дядя. – Рука твоя, я вижу, дрожит, старик Яков, и ты можешь порезать себе щёку. Я знаю, что тебе тяжело, что ты идеалист и романтик. Идём в ту комнату, и я тебя сам добрею.

Долго они о чём-то там совещались. Наконец дядя вышел и сказал мне, что сегодня вечером они со стариком Яковом уезжают в турне по советским городам и весям, потому что у них контракт, а кроме этого они хотят пошататься по свету и посмотреть, как теперь живёт и чем дышит родной край.

Тут дядя остановился, сурово посмотрел на меня и добавил, что сердце его неспокойно после всего, что случилось.

– За тобою нужен острый глаз, – сказал дядя. – И тебя сдержать может только рука властная и крепкая. К тому же, несмотря на свою лень, ты многообещающий барабанщик. Ты поедешь со мною и будешь делать всё, что тебе прикажут. Думаю, из нас может получиться этакое джазовое трио. Но смотри, если ты хоть раз попробуешь идти мне наперекор, я вышвырну тебя на первой же остановке, и пусть дикие птицы кружат над твоей беспутной головой!

Ноги мои задрожали, язык онемел, и я дико взвыл от безмерного и неожиданного счастья.

«Какие птицы? Кто вышвырнет? – думал я. – Это добрый-то дядечка вышвырнет! А слушаться я его буду так… что прикажи он мне сейчас вылезть через печную трубу на крышу, и я, не задумавшись, полез бы с радостью».

Дядя велел мне быть к вечеру готовым и сейчас же вместе с Яковом ушёл.

Я стал собираться.

Перво-наперво я решил сообщить о своём отъезде парням из группы. Но телефоны их молчали. Даже гудков не было – ни длинных, ни коротких. Тогда я решил сгонять к Павлу Барышеву, благо жил он недалеко, и сообщить ему лично, что отправляюсь в гастрольное турне в составе фри-джазового трио. Дома у Павла я встретил лишь его заплаканную мать и напуганную сестрёнку.

– Ой, горе-горе! – рыдала женщина. – Убили Пашку, лихие люди убили! Нет больше сыночка! Оставил меня, ангелочек!

После долгих и неприятных расспросов мне удалось узнать, что Павла вместе с ещё одним парнем, который, как она поведала, тоже на гитаре лабал, только струн в ней меньше (Матвей!), нашли сегодня зарезанными в нашей каморке. Я содрогнулся от этого известия. Кто навестил их там, за что разделались с ними так жестоко – ничего не было известно. Несмотря на то, что в школьном дворе всегда шлялись толпы народа, никто ничего не видел.

Озадаченный, поникший, брёл я домой. Вероятно, сходился я на мнении, это был кто-то из тех, кто продал недавно Павлу аппаратуру. Он упоминал, что были это какие-то сомнительные типы. Вероятно, они украли её из магазина или районного дома культуры, продали по дешёвке Барышеву, а потом, спустя время, решили, что неплохо бы получить с него ещё. Завалились в каморку, Павел, естественно, платить отказался, и они закололи его вместе с Матвеем.

Как хорошо, что в это время там не было меня!

Ничего, однако, изменить было уже нельзя, и я принялся укладывать вещи. Достал бельё, полотенце, мыло и осмотрел свою верхнюю одежду.

Брюки у меня были потёртые, в масляных пятнах, и я долго возился на кухне, отчищая их бензином. Рубашку я взял серую. Она была мне мала, но зато в  пути не пачкалась. Каблук у одного ботинка был стоптан, и, чтобы подровнять, я сдёрнул клещами каблук у другого, потом гвозди забил молотком и почистил ботинки ваксой.

Беда моя – это была кепка. Кепку, как известно, у мальчишек редко найдёшь новую. Кепку закидывают на заборы, на крыши, бьют ею в спорах оземь. Кроме того, она часто заменяет футбольный мяч. В моей же кепке была дыра, которую я прожёг у костра на ученической маёвке. Если бы ещё оставалась подкладка, то её можно было бы замазать чернилами. Но подкладки не было, а мазать чернилами свой затылок мне, конечно, не хотелось.

Тогда я решил, что днём буду кепку держать в руках, будто бы мне всё время жарко, а вечером сойдёт и с дырой.

И только что я закончил свои приготовления, как вернулись дядя и Яков. Они принесли новенький чемодан, какие-то свёртки и чёрный кожаный портфель, который дядя тотчас же бросил на пол и стал легонько топтать ногами.

От меня пахло скипидаром, ваксой, бензином. Я стоял, разинув рот, и мне начинало казаться, что дядя мой немного спятил. Но вот он поднял портфель, улыбнулся, потянул носом, глянул и сразу же оценил мои старания.

– Хвалю, – сказал он. – Люблю аккуратность, хотя от тебя и несёт, как от керосиновой лавки. Теперь же сними все эти балахоны, ибо в них ты мне напоминаешь Арету Франклин в её худшие годы, и надень вот это.

И он протянул мне свёрток. В нём были короткие, до колен, защитного цвета штаны, такая же щеголеватая курточка с множеством карманов и молний, жёлтые сандалии, пионерский галстук с блестящей пряжкой, косая, как у лётчика, пилотка и небольшой кожаный рюкзак. Стиль все этого одеяния можно было определить как «молодёжное милитари».

Дрожащими руками я  схватил всё это добро в охапку и умчался переодеваться. И когда я вышел, то дядя всплеснул руками.

– Чкалов! – воскликнул он. – Молоков! Владимир Коккинаки!.. Орденов только не хватает – одного, двух, дюжины! Ты посмотри, старик Яков, какова растёт наша молодежь! Эх, эх, далеко полетят орлята! Ты не грусти, старик Яков! Видно, капля и твоей крови пролилась недаром.

Вскоре мы собрались. Ключ от квартиры я отнёс управдому, котёнка отдал дворничихе.

Попрощался с дворником, дядей Николаем, и водопроводчиком Микешкиным, который, хлопая добрыми осовелыми глазами, сунул мне в руку наполовину съеденный «Сникерс».

У ворот я остановился. Вот он, наш двор. Вот уже зажгли знакомый фонарь возле шахты Метростроя, тот, что озаряет по ночам наши комнаты. А вон высоко, рядом с трубой, три окошка нашей квартиры, едва ли не единственные в доме без пластиковых стеклопакетов, и на пыльных стёклах прежней отцовской комнаты, где подолгу когда-то играли мы с Ниной, отражается луч заходящего солнца. Прощайте! Всё равно там теперь пусто и никого нет.

Мы вышли на площадь. Здесь дядя пошёл к стоянке такси и о чём-то долго там торговался с шофёром.

Наконец он подозвал нас. Мы сели и поехали.

Я был уверен, что едем мы только до какого-либо вокзала. Но вот давно уже выехали мы на окраину, промчались под мостом Окружной железной дороги. Один за другим замелькали дачные посёлки, потом и они остались позади. А машина всё мчалась и мчалась и везла нас куда-то очень далеко.

Через девяносто километров, в город Серпухов, что лежит по Курской дороге, мы приехали уже ночью.

В потёмках добрались мы до небольшого, окружённого садами домика, на крыше которого шныряли и мяукали кошки. Я не заметил, чтобы приезду нашему были рады, хотя дядя говорил, что здесь живёт его задушевный товарищ.

Впрочем, ничего удивительного в том не было.

Уехал так же года четыре тому назад с нашего двора мой приятель Васька

Быков. А встретились мы с ним недавно…  То да сё – вот и всё! Похвалились один перед другим сотовыми. У меня – с двухмегапиксильной камерой, с диктофоном, у него – и того круче, с GPS-навигацией. Съели по чупа-чупсу да и разошлись восвояси.

Не всякая, видно, и дружба навеки!

В Серпухове мы прожили двое суток и дали один концерт в местном клубе автодорожников. Небольшой, наскоро сделанный плакатик, висевший на дверях, сообщал, что в клубе выступает известное джазовое трио, лауреат всесоюзных и международных конкурсов, группа «Тихая заводь». Откуда взялось это название, мне было неведомо.

Я дрожал как лист. Несмотря на то, что для этого выступления репертуар мои джазмены подобрали попроще, уверенности в своих силах не было. Буквально же на первой композиции я сбился и принялся стучать в барабаны как бог на душу положит. На второй тоже. Я нервничал, злился, чувствовал, как по лицу струями стекает пот, а потом мне вдруг стало всё равно.

«Ну и ладно, – подумал я. – Пусть что хотят обо мне думают эти приджазованные автодорожники. Мне совершенно наплевать на их мнение».

И этот пофигизм успокоил меня. Я вдруг понял, что барабаню увереннее, что необходимый фри-джазу раздрай создаю и даже пускаюсь в рискованные импровизации.

– Молодец! – похвалил меня после концерта дядя. – Поначалу было очень плохо, просто диверсия иностранной разведки. А потом ты преобразился. Признаться, я удивлён. Ты оправдываешь мои надежды.

– Спасибо, – взбодрился я. – Но публика всё равно почувствовала мою неопытность. До конца выступления в зале досидели лишь пять человек.

– В том нет твоей вины, друг мой! – потрепал меня по голове дядя. – Советский народ прекрасен в своих трудах и помыслах, но он ещё тяжело воспринимает революционные диссонансы фри-джаза. Но верь мне, наступит время, когда наш небольшой ансамбль станет популярнее армейского поп-дуэта «Руки вверх». Мы миссионеры нового сознания на этой земле.

Мой первый профессиональный концерт оказался примечателен ещё и тем, что после него я познакомился с музыкантами суперпопулярной металлической группы «ЭСТ», которые в это самое время записывали в Серпухове свой новый альбом. Жан Сагадеев, их лидер, пригласил меня после концерта в бар. Я обрадовал его известием, что большей частью стучу в хардроковой команде.

Как выяснилось, парни заглянули в клуб случайно. Фри-джазовое действо до конца смог высидеть только сам Жан.

– Честно говоря, тяжело было, – признался он мне за выпивкой. – Мутная музыка, с другой стороны запредельности. То ли дело хард-рок: чёткая структура, смысловая законченность, заводной ритм. Я только ради тебя остался. Было в твоей манере игры что-то завораживающее.

Не было более согласного с ним и более благодарного ему человека, чем я!

На следующей день я поучаствовал в записи их новой композиции «30 ХГСА». Её в качестве заводского гимна заказало группе руководство Кременчугского сталелитейного завода.

Дядя, узнав куда я собираюсь, почему-то разволновался.

– Поосторожнее с ними! – предупредил он меня заботливо. – Мало ли чего можно ждать от этих волосатых наркоманов.

Жан чувственно и вдохновенно пел на записи:

– Глаза твои блестят, глаза твои холодные,

Хитрые, звериные, пропащие глаза,

Белые с зелёным, как маркировка

Стали номер тридцать хагээса.

А я пытался соответствовать этому вдохновению в барабанной дроби.

После сета Жан объявил, что именно моя партия войдёт в окончательный вариант композиции.

– Ты талантлив, брат! – сказал он. – Не растеряй своё дарование.

Вернувшись, я в возбуждении поведал дяде и старику Якову, какие в «ЭСТ» замечательные музыканты и что за дивные советы по материализации настоящего Ритма они мне дали.

Дядя был всё так же подозрителен и, как мне показалось, напрягся и расстроился, когда я поспешил обрадовать его известием, что «ЭСТ» отправится завтра на одном с нами поезде в Липецк, следующий по счёту город нашего турне, где у парней тоже запланировано выступление.

– Дядя, а не в одном ли концерте с нами они выступят? – поинтересовался я. – Вот было бы здорово!

– О нет, мой юный, но неосторожный барабанщик! – поспешил ответить дядя. – Фри-джазовые коллективы никогда не выступают вместе с убогими металлистами.

В день отъезда до трёх часов пополудни, времени отправления поезда, я валялся на траве и читал старые номера мужского журнала «Работница». Мелькали передо мной фотографии девиц, звёзд фривольных фотосессий, русских и не русских. Какие-то проворные колхозные трактористы кривыми короткими пальцами расстёгивали ширинки, приближаясь к ничего не подозревающим интеллигенткам. А те, как будто бы так и нужно было, ожидали их, стоя на коленях. И не видать, чтобы кто-нибудь из них рванулся, что-нибудь трактористам крикнул или хотя бы выказал пренебрежение. Полная покорность победившему пролетариату.

Дядя, читавший только что полученную от почтальона телеграмму, отобрал у меня затрёпанную «Работницу» и сказал, что я ещё молод и должен думать о музыке, а не о бабах. Кроме того, от таких картинок ночью может привязаться плохой сон.

Он протянул руку за гитарой, лукаво глянул на меня и, ударив по струнам, спел такую песню:

Скоро спустится ночь благодатная,

В небесах загорится луна,

А под нею стоит непонятная,

Молодая планета Земля.

Спят все люди с улыбкой умильною,

Одеялом покрывшись своим.

Скоро мы дланью верною, сильною

Им покой и восторг создадим.

– Трам-там-там! – Он закрыл ладонью струны и, довольный, рассмеялся. – Что, хороша песня? То-то! А кто сочинил? Пушкин? Пушкина? Шаганов? Дудки! Это я сам сочинил. А ты, брат, думал, что у тебя дядя всю жизнь только саблей махал да звенел саксофоном. Нет, ты попробуй-ка сочини! Это тебе не то что к мачехе в ящик за деньгами лазить. Что же ты отвернулся? Я тебе любя говорю. Если бы я тебя не любил, то ты давно бы уже сидел в исправдоме. А ты сидишь вот где: кругом аромат, природа. Вон старик Яков из окна высунулся, в голубую даль смотрит. В руке у него, кажется, цветок. Роза! Ах, мечтатель! Вечно юный старик-мечтатель!

– Он не в голубую даль, – хмуро ответил я. – У него намылены щёки, в руках помазок, и он, кажется, уронил за окно стакан со своими вставными зубами.

– Бог мой, какое несчастье! – воскликнул дядя. – Так беги же скорей, бессердечный осёл, к нему на помощь, да скажи ему заодно, чтобы он поторапливался.

Через час мы уже были на вокзале. Дядя был весел и заботлив. Он осторожно поддерживал своего друга, когда тот поднимался по каменным ступенькам, и громко советовал:

– Не торопись, старик Яков! Сердце у тебя чудесное, но сердце у тебя больное. Да, да! Что там ни говори – старые раны сказываются, а жизнь беспощадна. Вон столик. Всё занято. Погоди немного, старина, дай осмотреться – вероятно, кто-нибудь захочет уступить место старому ветерану.

Чернокосая девушка взяла свёрток и встала. Молодой лейтенант зашуршал газетой и подвинулся. Проворный официант подставил дяде второй стул, а я сел на вещи. В полусотне метров от нас я заметил группу «ЭСТ» в полном составе. Парни стояли у чемоданов и футляров с инструментами и с добродушными улыбками покуривали в ожидании отправления поезда. Я крикнул им и помахал рукой. Ребята обернулись и ответили мне приветственными взмахами рук.

Вскоре к нам подошёл носильщик и сказал, что мягких нет ни одного места. Дядю это нисколько не огорчило, и он велел брать жёсткие.

Задрожали стекла, подкатил поезд. Мы вышли на платформу. И здесь, в сутолоке, передо мной вдруг мелькнуло знакомое лицо сатаниста из Сокольников.

Человек этот был теперь в пенсне, в мягкой шляпе, на плечи его был накинут серый плащ; он что-то спросил у дяди, по-видимому, где буфет, и, поблагодарив, скрылся в толпе.

Только что мы уселись, как звонок, гудок – и поезд тронулся.

Пока я торчал у окошка, раздумывая о странных совпадениях в человеческой жизни, дядя успел побывать в вагоне-ресторане. Вернувшись, он принёс оттуда большой апельсин и подал его старику Якову, который сидел, уронив на столик голову.

– Съешь, Яков! – предложил дядя. – Но что с тобой? Ты, я вижу, бледен. Тебе нездоровится?

Сморщив лицо, Яков простонал, что всё пройдёт. Что он потерпит.

– Он потерпит! – возмущённо вскричал дядя. – Он, который всю жизнь терпел такое, что иному не перетерпеть и за три жизни! Нет, нет! Этого не будет. Я позову сейчас начальника поезда, и если он человек с сердцем, то мягкое место он тебе устроит.

– Сели бы к окошку да на голову что-нибудь мокрое положили. Вот салфетка, вода холодная, – предложила сидевшая напротив старушка. – А вы бы, молодой человек, потише курили, – обратилась она к лежавшему на верхней полке парню. – От вашего табачища и здорового легко вытошнить может.

Круглолицый парень хулиганского вида нахмурился, заглянул вниз, но, увидав пожилого человека с орденом, смутился и папироску выбросил.

– Благодарю вас, благородная старушка, – сказал дядя. – Не знаю, сидели ли ваши мужья и братья по тюрьмам и каторгам, но сердце у вас отзывчивое. Эй, товарищ проводник! Попросите ко мне начальника поезда да откройте сначала это окно, которое, как мне кажется, приколочено к стенке семидюймовыми гвоздями.

– Ты мети, голова, потише! – укорил проводника бородатый дядька. – Видишь, у человека душа пыли не принимает.

Вскоре все наши соседи прониклись сочувствием к старику Якову и, выйдя в  коридор, негромко разговаривали о том, что вот-де человек в своё время пострадал за народ, а теперь болеет и мучится. Я же, по правде сказать, испугался, как бы старик Яков не умер, потому что я не знал, что же мы тогда будем делать.

Я вышел в коридор и сказал об этом дяде.

– Упаси бог! – пробормотала старушка. – Или уж правда плох очень?

– Что там такое? – спросила проходившая по коридору тётка.

– Да вон в том купе человек, слышь, помирает, – охотно объяснил ей бородатый. – Вот так, живёшь-живёшь, а где помрёшь – неизвестно.

– Высадить бы надо, – осторожно посоветовали из-за соседней двери. – Дать на станцию телеграмму, пусть подождут санитары с носилками. Хорошее ли дело: в вагоне покойник! У нас тут женщины, дети.

– Где покойник? У кого покойник?

Разговор принял неожиданный и неприятный оборот. Дядя ткнул меня кулаком в спину и, громко рассмеявшись, подошёл к лежавшему на лавке старику Якову.

– Ха-ха! Он помрёт! Слышь ли, старик Яков? – дёргая его за пятку, спросил дядя. – Они говорят, что ты помираешь. Нет, нет! Дуб ещё крепок. Его не сломали ни тюрьма, ни казематы, ни алчные американские продюсеры. Не сломит и лёгкий сердечный припадок, результат тряски и плохой вентиляции. Эге! Вон он и поднимается. Вон он и улыбнулся. Ну, смотрите. Разве же это судорожная усмешка умирающего? Нет! Это улыбка бодрой и ещё полнокровной жизни. Ага, вот идёт начальник поезда! Конечно, говорю я, он ещё улыбается. Но при его измученном борьбой организме подобные улыбки в тряском вагоне вряд ли естественны и уместны.

Начальник поезда, узнав, в чём дело, ответил:

– Я вижу, что старику партизану-орденоносцу действительно неудобно. Но, поезд забит битком, нет ни одного свободного места. Называйте меня бессердечной сволочью, но если никто добровольно не пустит старика в мягкое купе, я ничем помочь ему не смогу.

– Но позвольте, как же так!? – возмутился дядя, а вслед за ним и другие пассажиры вагона. – Как же это возможно, чтобы в Стране Советов, где уважают старость, военные подвиги и достижения в искусстве, могли бы отказать человеку, который обладает всеми этими достоинствами?

Но начальник лишь виновато разводил руки в стороны.

Намечалась буча. Люди уже начинали выходить из себя, выкрикивать жёсткие и даже какие-то контрреволюционные, либерально-буржуазные лозунги, что звучало особенно неприятно, и собирались намылить начальнику рыло.

Всех утихомирил появившийся в вагоне Жан Сагадеев. Он заглянул проведать меня, но, обнаружив здесь такой шалман, объявил, что возьмёт старика Якова к себе в мягкое купе, так как один из членов группы через пару часу сойдёт с поезда, потому что ему надо навестить бывшую жену и троих брошенных ради рок-н-ролла детей.

Радостный начальник поезда откланялся и ушёл.

Все остались Жаном очень довольны. Хвалили вежливого и внимательного хард-рокера. Говорили, что вот-де какой ещё молодой и вроде бы брутальный, а как себя хорошо держит.

Хорошо, когда всё хорошо. Люди становятся добрыми, общительными. Они одалживают друг другу чайник, ножик, соли. Берут прочесть чужие журналы, газеты и расспрашивают, кто куда и откуда едет, что и почём там стоит. А также рассказывают разные случаи из своей и из чужой жизни.

Старик Яков совсем оправился. Он выпил чаю, съел колбасы и две булки.

Тогда соседи попросили его, чтобы и он рассказал им что-нибудь из своей, очевидно, богатой приключениями жизни…

Отказать в такой просьбе людям, которые столь участливо отнеслись к нему, было неудобно, и старик Яков вопросительно посмотрел на дядю.

– Нет, нет, он не расскажет, – громко объяснил дядя. – Он слишком скромен. Да, да! Ты скромен, друг Яков. И ты не сердись, если я тебе напомню, как только из-за этой проклятой скромности ты отказался занять пост замнаркома одной небольшой автономной республики. Сам нарком, товарищ Кадыр-Задудаев, как всем известно, недавно умер. И, конечно, ты, а не кто-либо иной, управлял бы сейчас делами этого небольшого, но симпатичного народа!

– Послушайте! Вы ведь шутите? – смущаясь, спросил с верхней полки круглолицый паренек. – Так же не бывает.

– Бывает всяко, – задорно ответил дядя и продолжал свой рассказ: – Но скромность, увы, не всегда добродетель. Наши дела и поступки принадлежат истории и должны, так сказать, вдохновлять нашу счастливую, но, увы, беспечную молодежь. И если не расскажет он, то за него расскажу я.

Тут дядя обвёл взглядом всех присутствующих и спросил, не сидел ли кто-нибудь в прежние или хотя бы в теперешние времена в центральной Читинской колонии.

Нет, нет! Оказалось, что ни в прежние, ни в теперешние не сидел никто.

– Ну, тогда вы не знаете, что такое Читинская колония, – начал свой рассказ дядя.

Мрачной серой громадой стоит она на высоком холме, вокруг которого раскинулись придавленные пятой суверенного самодержавия низенькие домики робких обывателей. Тоскливо было сидеть узнику в угрюмой общей камере. Из окна была видна дорога, по которой катили грузовики, шли на работу служащие и шуршали зарубежными автомобилями толстосумы-нэпманы. Прямо как он сам когда-то. И торговцы-спекулянты с весёлым гоготом тащили на мировой рынок миллионы баррелей нефти, руду цветных металлов и долгосрочные залоговые обязательства. Узник же, сам занимавшийся тем же не далее, как пяток лет назад, получал, как вы сами понимаете, всего какие-то жалкие дивиденды с теневого оборота припрятанных на чёрный день денег. Увы, деньги эти на его положение не влияли. Кроме того, он жаждал свободы.

«Даёшь свободу! – громко тогда воскликнул про себя некогда влиятельный узник. – Довольно мне греметь кандалами и чахнуть в неволе, дожидаясь маловероятной амнистии по поводу какой-либо нелепой годовщины, точнее сказать – высоковельможной милости или, того маловероятнее, смены политического курса!» И в тот же вечер по пути в столовую узник оттолкнул конвоира и, как пантера, ринулся в лес, преследуемый зловещим свистом пуль.

Но судьба наконец улыбнулась страдальцу. Ночь он провёл под стогом сена. А наутро услышал шум трактора и увидел работающих в поле крестьян. А так как узник ходил ещё в своём и был одет весьма прилично, то он выдал себя за ответственного работника, приехавшего на посевную.

Он спросил, как дела. Дал кое-какие указания. Выпил молока, потребовал лошадей до станции и скрылся, как вы уже догадываетесь, в пирамидальных структурах финансово-политических сетей, чтобы продолжить своё опасное дело на благо народа, страждущего под мрачным игом проклятого суверенного самодержавия.

«Туфту гонишь!» – раздался вдруг над ухом узника свирепый рык охранника. Желанная свобода и праведное продолжение борьбы растаяли как дымка, ибо были ничем иным, как плодом богатого, но ущемлённого жизненными неудачами воображения. И снова склонился он над швейной машинкой, чтобы покончить с очередной парой крайне необходимых в народном хозяйстве рукавиц. Проказница-судьба знала, что истинное предназначение этого ранее высокопоставленного гражданина – прочные и надёжные рукавицы. Потому что без них народному хозяйству нашей могучей страны никуда…

Слушатели расхохотались и, гремя посудой, кинулись к выходу, потому что поезд затормозил перед станцией, богатой дешёвым молоком и курами.

– Но послушайте, вы всё шутите, – обиженно заметил сверху круглолицый паренёк. – Ведь ничего этого вовсе так не бывает.

– Да, я шучу, молодой человек, – вытирая платком лоб, хладнокровно ответил дядя. – Шутка украшает жизнь. А иначе жизнь легка только тупицам да лежебокам. Ге! Так ли я говорю, юноша? – хлопнул он меня по плечу. – А вон, насколько я вижу, идёт и наш добросердечный металлист.

Дядя остался караулить вещи, а я взял нетяжёлый чемодан и пошёл вслед за Жаном провожать в мягкий вагон старика Якова, который нёс с собой завёрнутый в наволочку портфель, полотенце, апельсин и газету.

В купе, которое оказалось всего на два места (видимо «ЭСТ» заняли три купе, ведь кроме музыкантов с ними ехали и техники), витал характерный для музыкальных групп дух свободы. Было накурено, причём явно не только табаком, на столе дружными рядами стояли бутылки с разнообразными этикетками, а на полках в непринуждённых позах сидели две размалёванные девчонки-группи, неизвестно как проникшие на поезд.

– Немного не прибрано, – заметил Жан, кивком предлагая одной из девушек освободить полку для героя-орденоносца и гения джаза. – Но вы не беспокойтесь, мы переместимся сейчас в другое купе. Я вернусь сюда только на ночь.

Старик Яков торопливо закивал головой – мол, ладно, ладно. Сразу укладываться спать он, однако, не захотел, а надел очки и взялся за газету.

Я помялся и пожелал ему спокойной ночи. Тот ответил едва заметным движением головы, а мы вместе с Жаном и девчонками завернули в соседнее купе, где нас встретило ещё более живописное рок-н-ролльное безобразие. В таком же купе на два места набилось человек десять самого неприкаянного люда. Из-за табачно-марихуанного дыма, стоявшего плотной пеленой, лица не угадывались. Кто-то играл на гитаре, ему активно подпевали. Мне сунули в руки бутылку пива и посадили на колени к одной из девок, которая тут же не преминула воспользоваться моментом и засосала мой почти невинный рот своими большими и алчными губами.

Веселье продолжалось до середины ночи. Наконец рассерженный дядя, оставив на соседку весь свой ценный груз, заявился в нашу тёплую компанию и, отбив непутёвого барабанщика от жаждущих юного тела дьяволиц хард-рока, потащил меня, пьяного, но неимоверно счастливого, в наше жёсткое купе. Металлистам он посоветовал угомониться, так как за такой шум и гам их запросто могут высадить с поезда.

– Эх, Серёжа, Серёжа! – слышал я сквозь пелену его исполненный скорби голос. – Ты не подумай, что я собираюсь винить тебя в чём-то, осуждать и прибивать к позорному столбу. Юность, раздолье духа – всё понимаю. Сам был таким. Но ты за всё это время даже не заглянул в соседнее купе, не поинтересовался, как там старик Яков, в добром здравии ли ветеран. А вдруг его хватил удар, вдруг он корчится на полу от острой сердечной недостаточности, вдруг седая старуха с косой уже склонилась над ним и заглядывает в его поникшие очи?

– Я больше не буду, – с пьяным бесчувственным сожалением отвечал я ему.

– Хорошо, что я сам навестил старика, поправил его подушку, подоткнул одеяло, помассировал плечи и шею. Старики, они ведь как дети, им нужны внимание и забота.

Напрасно меня пугал дядечка, понял я. Всё со стариком Яковым в порядке. Крепок дуб и пошумит ещё кроной.

Тотчас же заснуть мне не удалось. Слишком переполнено эмоциями было нутро, слишком бушевали они. Окно в купе было приоткрыто. Ни луны, ни звёзд. Ветер бил мне в горячее лицо. Вагон дрожал, и резко, как выстрелы, стучала снаружи какая-то железка.

«Куда это мы мчимся? – глотая воздух, подумал я. – Рита-та-та! Трата-та! Летс гоу… Летс гоу ин спейс тракин… Эх, кажется, далеко поехали!»

– Хочешь есть – вон на столе колбаса, булка, яблоки, – предложил укладывающийся в постель дядя.

От колбасы я отказался, яблоко взял и съел сразу.

– Вы бы мальчика спать уложили, – посоветовала до сих пор не спавшая старушка-соседка. – Мальчонка за день намотался. Еле сидит.

– Ну, что такого! – ответил ей дядя. – Это просто так: выпивка, курево. Мальчонка взрослый, дядя ему не указ. Дай ему волю, он своего дядю, который о нём заботится и сопли подтирает, выкинет из поезда на ходу. Его другое манит – легкодоступные женщины, железобетонная музыка, сомнительные компании, Прометеи всякие. Реальность ему не нужна, ему запредельность подавай со всеми её излишествами.

– У меня сын, Володька, такой же, – вздохнула старушка. – Эх, говорит, мама, на кой чёрт ты меня на свет белый родила! Был бы я вечным отсутствием и покоился бы в прунах непроявленности. Да, прямо так и говорит… Так самовольно на Камчатку и уехал. Теперь там, шалопай, в религиозной секте живёт, вроде бы японской. От советской власти прячется.

Вагон покачивало, я сидел в уголке, пригревшись и задумавшись. Как странно! Давно ли всё было не так! Били часы. Кричал радиоприёмник. Наступало утро. Шумела школа, гудела улица, и гремела барабанная дробь. Это неслась из динамиков по школьным коридором лихая зарядка – «Locomotion» в исполнении «Гранд Фанк Рейлроуд». Четвёртый наш отряд выбегал на площадку строиться, и каждая из стен, каждое из лестничных перил и каждый из столбов служили мне материалом для извлечения ритма линейками, карандашами и ладонями. И уж непременно кто-то там начинал кричать и дразниться:

Сергей-барабанщик,

Солдатский обманщик,

Что ты бьёшь в барабан?

Ещё спит капитан.

«Но! Но! – говорю я. – Не подходи ближе, а то отобью на спине соло Джинджера Бейкера из кримовской «Жабы».

Ту-у! – взревел вдруг паровоз. Вагон рвануло так, что я едва не свалился с полки; жестяной чайник слетел на пол, заскрежетали тормоза, и пассажиры в страхе бросились к окнам.

Вскочил в купе встревоженный дядя. С фонарями в руках проводники кинулись к площадкам.

Паровоз беспрерывно гудел. Стоп! Стали. Сквозь окна не видно было ни огонька, ни звёздочки. И было непонятно, стоим ли мы в лесу или в поле.

Все толпились и спрашивали друг друга: что случилось? Не задавило ли кого? Не выбросился ли кто из поезда? Не мчится ли на нас встречный? Но вот паровоз опять загудел, что-то защёлкало, зашипело, и мы тихо тронулись.

– Успокойтесь, граждане! – унылым голосом закричал проводник. – Это какой-нибудь пьяный шёл из ресторана, да и рванул тормоз. Эх, люди, люди!

– Напьются и безобразят! – вздохнул дядя. – Уж не твои ли дружки, Сергей?

Я сурово взглянул на него: не выдумывай, дядя!

И вдруг какая-то острая и тревожная мысль озарила оба моих мозговых полушария. Я отчего-то вспомнил то знакомое лицо сатаниста, что мелькнуло передо мной на платформе в Серпухове. Мне стало не по себе. Предчувствие чего-то нехорошего легло на плечи.

Вскоре поезд снова тронулся, застучали стрелочные крестовины, и колёса вновь принялись исполнять свою монотонную колыбельную мелодию. Я прилёг на полку и не заметил сам, как погрузился в глубокий, но исполненный непонятной тревоги сон.

Наутро мы прибыли в Липецк. На вокзальном перроне я намеревался встретить ребят из «ЭСТ», но дядя отчего-то заторопил меня. Даже старика Якова ждать не хотел – мол, сам найдёт нас.

Однако встречи с металлистами избежать не удалось, потому что в то самое время, как мы намеревались отойти за вокзал и поймать такси, из соседнего вагона выбралась все бригада металлистов вместе с сопровождавшими их концертными техниками, девчонками-группи и почему-то милиционерами. Парни выносили из вагона на руках человеческое тело, и хотя было оно завёрнуто в простыню, но сделано это было небрежно, и я смог поверх задравшегося конца рассмотреть, что человеком этим был Жан Сагадеев.

Несмотря на протесты дяди и материализовавшегося словно из воздуха старика Якова, совершенно здорового и бодрого, я бросился к этой неожиданной траурной процессии и лихорадочными вопросами смог выяснить у девчонок, что Жан этой ночью покончил с собой. Встал со своей полки, прошагал в тамбур, а там повесился на ремне, привязав его к стоп-крану.

Вполне возможно, он лишь хотел привлечь этим поступком внимание к своей тонкой и ранимой натуре, надеясь, что после остановки поезда его быстро найдут и спасут. Вполне возможно, что была это с его стороны мрачная шутка, высокомерное позёрство. Увы, в ночной суете обнаружили его не столь быстро и откачать уже не смогли.

В Липецке мы дали такой же муторный и не имевший никакого успеха концерт, а затем перебрались в Курск. Воронеж, Горький, Казань, Пермь, Саратов, Куйбышев – города мелькали один за другим, вместительные концертные залы сменялись ветхими клубами, но неизменно наши выступления вызывали лишь холодное недоумение посетителей. Дети советской страны не любили и не понимали фри-джаз. Впрочем, нет: пару, или даже тройку раз одинокие зрители, поднимаясь посреди молчаливого зала, начинали громко и демонстративно аплодировать нам. Зрители эти были, мягко говоря, странными и таинственными личностями. После концерта они укрывались с дядей и стариком Яковым в артистической комнате (а за неимением таковой – в подсобке) и долго беседовали, видимо высказывая друг другу взаимное восхищение, скреплённое глубокой и страстной любовью к фри-джазу.

Успехи мои в атональном музицировании, однако, росли и крепли. К своему удивлению и даже некоторому внутреннему протесту я осознавал, что начинаю проникать в неожиданные и извилистые русла этого лихорадочного Ритма. Более того, я почувствовал, что Ритм этот начинает мне нравиться. Вот только терзаемый стервятниками отец-Прометей взирал на меня теперь с отчаянием и упрёком, а по щекам его бежали кровавые слёзы.

Дядя не уставал меня нахваливать.

– Скоро, – говорил он торжественно и многозначительно, – совсем скоро исполнишь ты величественный Ритм, от которого содрогнётся земля и небо. Ритм, который перевернёт людское представление об этом мире и кардинально изменит его.

Мне льстила дядина образность, хотя я и считал её несколько неуместной по отношению к моей скромной персоне.

Хард-рок, страстно любимый мной хард-рок я всё же не забывал. Улучив свободную минуту, врубал любимые песни и отбивал под них барабанные партии. Приходилось заниматься этим втайне от дяди и старика Якова, потому что, увидев меня за этим занятием, они свирепели, и начинали кричать, что я занимаюсь полной фигнёй и гублю на корню свой талант.

В турне нас продолжали сопровождать странные и трагические происшествия. Так, в Куйбышеве загадочным образом погиб лидер металлической группы «Чёрный обелиск» Анатолий Крупнов, с которым за день до этого я познакомился и подружился. Толя успел шепнуть мне пару дельных советов касательно восприятия музыки и соответственно раздробления её на барабанные доли.

Конечно же, все эти смерти рокеров не могли не вызвать во мне недоумение и заставили кое о чём задуматься. Но, не имея на руках ничего, кроме догадок, я старался отогнать все невообразимые объяснения подальше. Всё-таки жизнь – это такая штука, в которой может случиться абсолютно всё, включая самое невероятное.

… Снова дорога, снова трясущийся поезд, отбивающий свой монотонный, но вполне приятный ритм. Мы садились на поезд глубокой ночью, а проснулся я в купе уже тогда, когда ярким тёплым утром мы подъезжали к какому-то невиданно прекрасному городу.

С грохотом мчались мы по высокому железному мосту. Широкая лазурная река, по которой плыли большие белые и голубые пароходы, протекала под нами.

Пахло смолой, рыбой и водорослями. Кричали белогрудые серые чайки – птицы, которых я видел первый раз в жизни.

Высокий цветущий берег крутым обрывом спускался к реке. И он шумел листвой, до того зелёной и сочной, что, казалось, прыгни на неё сверху – без всякого парашюта, а просто так, широко раскинув руки, – и ты не пропадёшь, не разобьёшься, а нырнёшь в этот шумливый густой поток и, раскидывая, как брызги, изумрудную пену листьев, вынырнешь опять наверх, под лучи ласкового солнца.

А на горе, над обрывом, громоздились белые здания, казалось – дворцы, башни, светлые, величавые. И, пока мы подъезжали, они неторопливо разворачивались, становились вполоборота, проглядывая одно за другим через могучие каменные плечи, и сверкали голубым стеклом, серебром и золотом.

Дядя дёрнул меня за плечо:

– Друг мой! Что с тобой: столбняк, отупение? Я кричу, я дёргаю… Давай собирай вещи. И старику помоги поживей.

– Это что? – как в полусне, спросил я, указывая рукой за окошко.

– А, это? Это всё называется город Киев.

Светел и прекрасен был этот весёлый и зелёный город. Росли на широких улицах высокие тополи и тенистые каштаны. Раскинулись на площадях яркие цветники. Били сверкающие под солнцем фонтаны. Да как ещё били! Рвались до вторых, до третьих этажей, переливали радугой, пенились, шумели и мелкой водяной пылью падали на весёлые лица, на открытые и загорелые плечи прохожих.

И то ли это слепило людей южное солнце, то ли не так, как на севере, все были одеты – ярче, проще, легче, – только мне показалось, что весь этот город шумит и улыбается.

– Киевляне! – вытирая платком лоб, усмехнулся дядя. – Это такой народ! Его колоти, а он всё танцевать будет! Сойдём с трамвая, отсюда и пешком недалеко. Яков, не отставай!

Мы свернули от центра, волоча на плечах свой тяжёлый груз. Старик Яков, как обычно, любезно предоставил мне возможность поднести за него контрабас. Наконец мы вошли в ворота, прошли через двор в проулок – и опять ворота. Сад густой, запущенный. Акация, слива, вишня, у забора лопух.

В глубине сада стоял небольшой двухэтажный дом. За домом – зелёный откос, и на нём полинялая часовенка.

Верхний этаж дома был пуст, окна распахнуты, и на подоконниках скакали воробьи.

– Стойте здесь, – сбрасывая сумку, приказал дядя, – а я сейчас всё узнаю. Кувыркаясь и подпрыгивая, выскочили мне под ноги два здоровых дымчатых котёнка и, фыркнув, метнулись в дыру забора.

Слева, в саду, возвышался поросший крапивой бугор, на котором торчали остатки развалившейся каменной беседки. Позади, за беседкой, доска в заборе была выломана, и отсюда по откосу, мимо часовенки, поднималась тропинка.

– Идите! – крикнул нам показавшийся из-за кустов дядя. – Всё хорошо! Отдохнём мы здесь лучше, чем на даче. Книг наберём. Молоко пить будем. Аромат кругом… Красота! Не сад, а джунгли. Да и мини-студия здесь имеется, так что запишем альбом. Каково, Сергей? Дебютный альбом группы «Тихая заводь», на барабанах Сергей Щербачов, покупайте на виниле и компакт-дисках!

Чёрт, а ведь это действительно было заманчиво! Сразу же перед глазами всплыла картинка: большой музыкальный магазин, мы проводим автограф-сессию, а вокруг девчонки, девчонки, девчонки – и все они вьются только вокруг меня, всем им нужно моё внимание, мой взгляд…

Только разве будет когда-нибудь у фри-джазовой группы такой успех?

Возле заглохшего цветника нас встретили.

Высокая седая старуха с вздрагивающей головой и с глубоко впавшими глазами, одетая в красную мантию, опираясь на чёрную лакированную трость, стояла возле морщинистого бородатого карлика, который держал в руках металлический жезл.

– Приветствуем вас в обители… – громким надтреснутым голосом затянула старуха, но подскочившей к ней дядя что-то горячо зашептал ей в ухо, и она осеклась. «Он ничего не знает», – расслышал я сквозь его бормотания.

– А-а-а, – молвила тихо старуха. – Так бы сразу и сказали…

Она скинула с плеч мантию и передала её карлику. Тот скрылся с ней в доме, а минуту спустя вернулся уже без неё и без жезла, но с метлой в руках.

Дядя шёпотом объяснил мне, что эта старая добрая женщина немного не в себе от невзгод, свалившихся на неё, и порой бывает эксцентричной. Но сын-инвалид за ней присматривает, так что нам не стоит за неё волноваться.

– Дорогих гостей прошу пожаловать! – сказала старуха уже менее торжественно. Она сухо поздоровалась со стариком Яковым и, откинув голову, приветливо улыбнулась мне. – Спаситель! Ах, спаситель! – молвила она, погладив костлявыми пальцами по моему плечу. – Все мы очень на тебя рассчитываем.

Я заметил, как дядя поморщился и бросил обеспокоенный взгляд на карлика. Тот, сделав шаг вперёд, дёрнул старуху за рукав.

Нас проводили наверх. Несмотря на то, что был день, в коридорах дома, на висящих по стенам старинных и массивных подсвечниках горели свечи. Причудливые картины смотрели на меня со всех сторон. На них были изображены какие-то жуткие демонические существа, сражающиеся с людьми. На всех картинах существа эти побеждали людей. В доме пахло угнетающей затхлостью и какой-то могильной запредельностью.

Мы поднялись на второй этаж. Меня определили в малюсенькую комнату в самом конце коридора, дядя и старик Яков расположились в соседней, она была значительно больше. Карлик принёс простыни, подушки, скатерть.

Я открыл окно и в комнате, где кроме скрипучей кровати и массивного чёрного стола не было ничего, сразу посвежело. Под окном шумели листья орешника, чирикали птахи.

Но на душе у меня было нехорошо и неспокойно.

Заглянул дядя и спросил, о чём я задумался. Он был добр. И, набравшись смелости, я выдал ему, что успеха у нашей группы не будет никогда, что она маргинальна и не вызывает интереса даже у продвинутых слушателей, что нам необходимо изменить саунд, сделать его более конкретным и драйвовым, а кроме того с таким упёртым и негибким контрабасистом, как старик Яков (пусть он и революционер джаза), я контактирую плохо и нам никогда не стать сыгранной ритм-секцией, и пусть лучше этого злобного и маразматичного старика Якова заперли бы санитары в инвалидный дом. И пусть он сидел бы там, отдыхал, писал воспоминания о прежней своей боевой жизни, а в теперешние наши дела не вмешивался.

Дядя упал на кровать и расхохотался:

– Ха-ха! Хо-хо! Старика Якова запереть в инвалидный дом! Юморист! Гоголь! Смирнов-Сокольский! Шендерович! В цирк его, в борцы! Гладиатором на арену! Музыка, туш! Рычат львы! Быки воют! А ты его в инвалидный!

Тут дядя перестал смеяться. Он подошёл к окну, сломал веточку черёмухи и, постукивая ею по своим коротким ногам, начал мне что-то объяснять.

Он объяснил мне, что мои представления об идеальном саунде неверны, что я ещё молод, многого в жизни не понимаю и судить старших не должен. Он спрашивал меня, знаком ли я с творчеством Жако Пасториуса, Джона Патитуччи, Терри Боззио и Диаманты Галлас. И когда у меня от всех его вопросов голова пошла кругом, то он оборвал разговор и спустился в сад.

Я же, хотя толком ничего и не понял, остался при том убеждении, что если даже дядя мой и не разбирается в музыкальном маркетинге, то неразборчивость эта у него совершенно необыкновенная. Обыкновенные музыканты лабают в ресторанах «Владимирский централ» и «Красная армия всех сильней», и о Пасториусе с Галлас не рассуждают. Они тянут всё, что попадёт под руку, делают ремиксы на песни царских времён и даже на белогвардейские гимны – и чем больше, тем лучше. Потом, как я видел в кино, они делят деньги, устраивают пирушку, пьют водку и танцуют с  девчонками танец «Ёлки-палки, лес густой», как в «Путёвке в жизнь», или «You Never Can Tell», как в картине «Криминальное чтиво».

Дядя же мой не пьянствовал, не танцевал. Пил молоко и любил простоквашу.

Дядя ушёл в город. В раздумье бродил я по комнатам. На стене в коридоре висели рога экзотического животного. Словно сам чёрт, слуга Вельзевула, оставил их здесь в подарок. Заглянул я в чулан – там стояло изъеденное молью, облезлое чучело несуразного рыжего существа, напоминавшего медвежонка. Слазил по крутой лесенке на чердак, но там была такая духота и пылища, что я поспешно спустился вниз.

Вечерело. Я вышел в сад. В глухом уголку, за развалинами беседки, лежал в крапиве мраморный столб. Я разглядел на его мутной поверхности такую надпись:

ЗДЕСЬ ПОГРЕБЁН

КАВАЛЕР СЕДЬМОГО НАСЛЕДИЯ

ОДИН ИЗ ПОСВЯЩЁННЫХ

ИОГАНН ГЕНРИХОВИЧ ШТОКК.

Тут же в крапиве валялся разбитый ящик и рассохшаяся бочка.

Было тепло, тихо, крепко пахло резедой и настурциями. Где-то далеко на Днепре загудел пароход.

Когда гудит пароход, я теряюсь. Словно тревожный отзвук труб Иерихона доносится до моих ушей. Как за поручни, хочется схватиться мне за что попало: за ствол дерева, за спинку скамейки, за подоконник. Гулкое, многоголосое эхо его всегда торжественно и печально.

И где бы, в каком бы далёком и прекрасном краю человек ни был, всегда ему хочется плыть куда-то ещё дальше, встречать новые берега, города и людей. Конечно, если только человек этот не такой тип, как злобный Яков, вся жизнь которого, вероятно, только в том и заключается, чтобы охать, ахать, представляться больным и проситься из жёсткого купе в мягкое.

Но вот я насторожился. В саду, за вишнями, кто-то пел. Да и не один, а двое. Мужской голос – ровный, приглушённый и женский – резковатый, как бы надтреснутый, но очень приятный.

Тихонько продвинулся я вдоль аллеи. Это были старуха и её бородатый сын-карлик. Они сидели на скамейке рядом, прямые, неподвижные, и, глядя на закат, тихо пели: «The phantom of the opera is there, inside my mind…»

Я был удивлён. Я ещё никогда не слыхал, чтобы такие древние старухи пели. Правда, жила у нас во дворе дворникова бабка, так и она, когда качала их горластого Гошку, тоже пела: «Ай, люли, ай, люли! Волки тёлку увели», – но разве же это песня?

– Дитя! – позвала вдруг кого-то старуха.

Я обернулся, но никого не увидел.

– Дитя, подойди сюда! – опять позвала старуха.

Я снова оглянулся – нет никого.

– Тут никого нет, – смущённо сказал я, высовываясь из-за куста. – Оно, должно быть, куда-нибудь убежало.

– Кто оно? Глупый мальчик! Это я тебя зову.

Я подошёл.

– Что ты знаешь о силах Истины и Сомнения и об их вечном противостоянии? – задала она вопрос, пристально заглядывая мне в очи.

– Ничего, – ответил я, – я атеист и не верю во все эти поповские сказки.

– Так ты ничего не знаешь об Истине? – строго спросила старуха. – И о непреложной силе Ритма ты тоже не знаешь?.. Смотри у меня! – вдруг сделала она строгое движение ладонью с оттопыренным указательным пальцем. – Если ты не произведёшь Ритм, я тебя в порошок сотру… в пыль… и по ветру развею!

Я ахнул и в страхе попятился, потому что старуха уже потянулась к своей лакированной трости, по-видимому, собираясь меня ударить.

– Госпожа, успокойтесь, – сдерживая раздражение, сказал ей карлик. – Это же не Иэн, не Кози. Это всего лишь несмышлёный мальчик, непосвящённый, да к тому отпрыск той самой, неблагодарной линии четвёртого колена Адама. Мы должны быть готовы ко всему.

Трудно сказать, когда я больше испугался: тогда ли, когда меня хотели ударить, или когда я вдруг оказался отпрыском колена Адама, да ещё и неблагодарным.

Вскрикнув, шарахнулся я прочь и помчался к дому. Взбежав по шаткой лесенке, я захлопнул на крючок дверь и дрожащими руками надавил на выключатель.

И только комната осветилась, как я услышал шаги. По лестнице за мной кто-то шёл…

Крючок был изогнутый, слабенький, и его легко можно было открыть снаружи, просунув карандаш или даже палец. Я метнулся на терраску и перекинул ногу через перила.

В дверь постучались.

– Эй, там, Сергей! – услышал я знакомый голос. – Ты спишь, что ли?

Это был дядя.

Торопливо рассказал я дяде про свои страхи.

Дядя удивился.

– Кроткая старуха, – сказал он, – осенняя астра! Цветок бездумный. Она, конечно, немного не в себе. Преклонные годы, тяжелая биография… Но ты её испугался напрасно.

– Да, дядя, но она хотела меня треснуть палкой.

– Фантазия! – усмехнулся дядя. – Игра молодого воображения. Впрочем… всё потёмки! Возможно, что и треснула бы. Вот колбаса, сыр, булки. Ты есть хочешь?

Есть я не хотел. Меня другое волновало.

– Дядя, – спросил я, – отчего мы приехали именно сюда, к этой странной старухе? Вы знали её раньше? Она была так нам рада…

Дядя помедлил с ответом.

– Когда-то давно буйные… солдаты, назовём их так,.. хотели разрубить её на куски, а потом сжечь и развеять прах, – ответил дядя. – А я был молод, великодушен, я был за правое дело и вступился.

– Да, дядя. Но если она была кроткая или, как вы говорите, цветок бездумный, то за что же?

– На войне не разбирают. Кроме того, она тогда была не кроткая и не бездумная. Спи, друг мой.

– Дядя, – задумчиво спросил я, – а отчего же, когда вы вступились, то солдаты послушались, а не разрубили и вас на куски?

– Я бы им, подлецам, разрубил! – засмеялся дядя. – За мной был отряд всадников апокалипсиса, да в руках у меня меч-кладенец! Ложись спать, ты мне уже надоел.

Странно, я воспринимал его слова уже не вполне как шутку.

– Дядя, – помолчав немного, не вытерпел я, – а какие это были солдаты? Белые?

– Ложись, болтун! – оборвал меня дядя. – Обыкновенные были солдаты: две руки, две ноги, одна голова с рогами и секира. А если ты ещё будешь ко мне приставать, то я тебя выставлю на улицу.

…Мои пытливые расспросы, очевидно, встревожили дядю. Через день, когда мы гуляли над Днепром, он спросил меня, хочу ли я вообще возвращаться домой. Поздним вечером предыдущего дня мы сделали первую запись в студии, расположенной в подвале мрачного дома, во время которой старуха-хозяйка, стоя за спиной звукорежиссёра-карлика, воздевала руки к небу и истошно выкрикивала причудливые фразы на неизвестном мне языке. Моей барабанной партией все остались недовольны.

Я задумался. Нет, этого я не хотел. После всего, что случилось, Валентинин муж, вероятно, уговорит её, чтобы меня отдали в какую-нибудь исправительную колонию. Но и оставаться с дядей, который всё время от меня что-то скрывал и прятал, мне было не по себе.

И дядя, очевидно, меня понял. Он сказал мне, что, так как я ему с первого же раза понравился, то, если я не хочу возвращаться домой, он после записи нашего альбома отвезёт меня в Одессу и отдаст в хардроковую школу.

Я никогда не слыхал о такой школе. Тогда он объяснил мне, что есть такая школа, куда принимают талантливых мальчиков лет четырнадцати-пятнадцати. Там же, при школе, они живут, учатся, потом распределяются по известным рок-группам, а те, кто умён, создают и свою собственную. В люди выходят все.

Я вспомнил вчерашний пароходный гудок, и сердце моё болезненно и радостно сжалось. «За что? – думал я. – И для чего же вот этот непонятный и даже какой-то подозрительный человек заботится обо мне и  хочет сделать для меня такое хорошее дело?»

– А вы? – тихо спросил я. – Вы тоже будете жить в Одессе?

– Нет, – ответил дядя. – Разве я тебе не говорил, что я живу в городе Ленинграде, заведую музыкальным журналом и занимаюсь продюсерской деятельностью?

«Не беда! – подумал я. – Ну и пускай в Ленинграде. Так, может быть, даже лучше».

Щёки мои горели, и я был взволнован. «Проживу один, – думал я. – Начну всё заново. Буду учиться. Буду стараться. Буду барабанить. Смотреть в бинокль. Ждать отца. Вырасту скоро. Надену чёрную повязку… Вот я сижу за ударной установкой. Раз, два, три, четыре! Поехали!.. Вот она, стоит в зале и машет мне своими трусиками, а потом швыряет их на сцену… Нина! Привет, Нина, привет! Уплываем в кислотный трип. Смело поведу я корабль через бури, через туманы, мимо жарких тропиков. Всё увидим, всё познаем – приедем и расскажем чувакам о прекрасной стране Запределье, к которой каждому хотя бы раз в жизни необходимо побывать».

И так замечтался я, что не заметил, как встал со скамьи, куда-то сходил и опять вернулся мой дядя.

– Но пока тебе будет скучно, – сказал дядя. – Несколько дней я буду отвлекаться на другие дела. И, чтобы ты мне не мешал, давай познакомимся с кем-нибудь из ребят. Будешь тогда всюду бегать, играть. Посмотри, экое кругом веселье!

Ребят на площадке было много. Они лазили по лестницам и шестам, кувыркались и прыгали на пружинных сетках, толпились около стрелкового тира, бегали, баловались и, конечно, задирали девчонок, которые здесь, впрочем, спуску и сами не давали.

– С кем же мне, дядя, познакомиться? – растерянно оглядываясь, спросил я. – Народу кругом такая уйма.

– А мы поищем – и найдём! – ответил дядя и потащил меня за собой.

Он вывел меня к краю площадки. Здесь было тихо, под липами были расстелены коврики и торчала будочка с благовониями.

Тут дядя показал мне на хрупкого белокурого мальчика, который, возведя глаза горе, сидел на коврике и молча медитировал в позе лотоса.

– Ну вот, хотя бы с этим, – подтолкнул меня дядя. – Мальчик, сразу видно, неглупый, симпатичный.

– Дохловатый какой-то, – поморщился я. – Лучше бы, дядя, с кем-нибудь из тех, что у сетки скачут.

– Экое дело, скачут! Козёл тоже скачет, да что толку? А этот мальчик вглубь самого себя заглядывает. Из такого скакуна клоун выйдет. А из этого, глядишь, Бхактиведанта Свами Прабхупада какой-нибудь… медиум. Да ты про медиумов слыхал ли?

– Слыхал, – буркнул я. – Это которые якобы в другие миры путешествуют и с мёртвыми разговаривают.

– Ну, вот и пойди, пойди, познакомься, а я тут в тени газету почитаю.

Белокурый мальчик с большими серыми глазами оторвался от глубинных видений и глотнут из бутылки Кока-колы. Пока он утолял жажду, я сел на соседний коврик. Он не рассердился, увидев, что я рассматриваю и трогаю его палочки с благовониями и даже пытаюсь попробовать их на зуб, и только тихо сказал:

– Ты, пожалуйста, не сломай их, они очень тонкие.

– Нет, – усмехнулся я, – не сломаю. Это ты куда путешествуешь? В Шамбалу или на Марс?

– О, что ты! – удивлённо ответил мальчик. – Я путешествую вглубь собственных планет, тут же открывая и исследуя их. Это работа тонкая.

– «Тонкая»! «Тонкая»! – позабывая дядины наставления, передразнил я. – Ты бы лучше шёл на сетку кверх ногами прыгать, а то всё  равно потом в реальный мир придётся возвращаться.

Мальчик поднял на меня задумчивые серые глаза. Грубость моя его, очевидно, удивила, и он подыскивал слова, как мне ответить.

– Послушай, – тихо сказал он. – Я тебя к себе не звал. Не правда ли? Если тебе нравится прыгать на сетке, пойди и прыгай. – Он замолчал и, взглянув на моё покрасневшее лицо, добавил: – Я тоже люблю лазить и прыгать, но с тех пор, как я в прошлом году выбросился с парашютом из горящего самолёта прыгать мне уже нельзя.

Он вздохнул и улыбнулся.

Краска всё гуще и гуще заливала мне щёки, как будто я лицом попал в крапиву.

– Извини, – сказал я. – Это я дурак… Может быть, мне можно помедитировать с тобой? Мне всё равно делать нечего.

Теперь смутился сероглазый мальчик.

– Почему же дурак? – запинаясь, возразил он. – Зачем это? Ну, если хочешь, возьми этот квадрат, долго-долго смотри на него и попытайся на его поверхности обнаружить вход в Лагуну Спокойствия.

Мы тут же познакомились. Его звали Славой, фамилия – Грачковский. Он был мне ровесник.

Мы дружно закатили глаза и стали погружаться в духовные лагуны. У Славы это получилось легко, у меня же… вместо Лагуны Спокойствия я увидел уже хорошо знакомый мне океан с одинокой чёрной скалой и прикованного к ней Прометея. Мне показалось, что я услышал звук – пульсирующие колебания, отдалённо напоминавшие удары в басовый барабан. Но тут подошёл дядя и протянул две плитки мороженого.

– Мы познакомились, – объяснил я. – Его зовут Славой. И он прыгнул из горящего самолёта на парашюте.

– Чаще меня зовут Славка, – поправил мальчик. – А с парашютом это я не сам прыгнул – меня отец выкинул. Мы летели из Индии, и в салоне взорвалась бомба, потому что какие-то нехорошие люди давно охотятся за моим отцом, чтобы перетянуть его на свою сторону. Он известный человек, волшебник, у него высокая должность Магического Комиссара Украины, его зовут во все страны мира, но у него контракт с советским правительством, и он помогает товарищу Сталину преобразовывать реальность, чтобы опередить злобных капиталистических магов. Я же только дёрнул за кольцо, попал на крышу водопроводной башни и, уже свалившись оттуда, сломал себе ногу.

– Но она ходит?

– Ходить-то ходит, да нельзя пока быстро бегать. – Он посмотрел на дядю, улыбнулся и спросил: – Это вы вчера стреляли в тире и поправили меня, чтобы я не сваливал набок мушку? Ой, вы хорошо стреляете!

– Старый стрелок-пехотинец, – скромно ответил дядя. – Стрелял во всё, что умеет двигаться.

«Эге, стрелок-пехотинец! – покосился я на дядю. – Так ты уже давно Славку приметил! А я-то думал, что мы его в товарищи выбрали случайно!»

Вскоре мы со Славкой расстались и уговорились назавтра встретиться здесь же.

– Вот человек! – похвалил дядя Славку. – Это тебе не то что какой-нибудь молодец, который только и умеет к мачехе… в ящик… Ну, да ладно, ладно! Ты с самолёта попробуй прыгни, тогда и хорохорься. А то не скажи ему ни слова. Динамит! Порох!.. Вспышка голубого магния! Ты давай-ка с ним покрепче познакомься… Домой к нему зайди… Посмотришь, как он живёт, чем в жизни занят, отцу его представься… Эх, – вздохнул дядя, – кабы нам да такую молодость! А то что?.. Пролетела, просвистела! Тяжкий труд, чёрствый хлеб, свист ремня, вздохи, мечты и слёзы… Нет, нет! Ты с ним обязательно познакомься; он скромен, благороден, исполнен духовности, и я с удовольствием пожал его молодую руку.

Дядя проводил меня только до церковной ограды.

– Вот, – сказал он, – спустишься по тропе на откос, а там через дыру забора –  и ты в саду, дома. Днём да без вещей здесь куда ближе. А я приду попозже.

Посвистывая, осторожно спускался я по крутому склону. Добравшись уже до разваленной беседки, я услышал шум и увидел, как во дворике промелькнуло лицо старухи. Волосы её были растрёпаны, и она что-то кричала.

Тотчас же вслед за ней из кухни с топором в руке выбежал её сын-карлик, лицо у него было мокрое и красное.

– Послушай! – запыхавшись и протягивая мне топор, крикнул он. – Не можешь ли ты отрубить ей голову?

– Нет, нет, не могу! – завопил я, отскакивая на сажень в сторону. – Я… я кричать буду!

– Но она же, дурак, курица! – гневно гаркнул на меня бородатый карлик. – Мы насилу её поймали, хотели совершить чёрную мессу, а у меня дрожат руки.

– Нет, нет! – ещё не оправившись от испуга, бормотал я. – И курице не могу… Никому не могу… Вы погодите… Вот придёт дядя, он всё может.

Я пробрался в студию и уселся за барабаны. Было теперь неловко от своего скоропалительного и трусливого отказа, и я чувствовал себя глупым. Старика Якова, по всей видимости, дома не было. Побарабанив с полчаса, я решил отвлечься, развернул лежавшую на тахте газету и принялся за чтение.

Прочёл передовицу. Во всём мире воевали. Захватывались пиратами корабли, гибли под бомбами города. А кто топил и кто бросал бомбы, от этого все отказывались.

Потом стал читать происшествия. Здесь всё было куда как понятней.

Вот автобус налетел на трамвай – стёкла выбиты, жертв нет. Ни в автобусе, ни в трамвае не оказалось водителей. Как они ехали сами – непонятно.

Вот шестилетний мальчишка свалился с моста в воду, и сразу же за ним бросились трое: его мать, милиционер и старик, торговавший с лотка папиросами. Не нашли. Думали – всё, погиб, а вечером, как ни в чём не бывало, он вернулся домой. Оказалось, что в самый экстремальный момент, когда он уже был на грани смерти, у него открылись жабры, которые раньше принимали за родовые пятна. Мальчишка вдоволь наплавался и отправился домой. «Молодец! Сможет теперь без визы плавать за границу».

А вот объявление: какой-то дяденька продаёт душу, он же купит вечную удачу в покер. «Глупо! Я бы никогда не продал. Чёрта ли толку в удаче да без души? К тому же доказано, что души не существует. На что он рассчитывает?»

А вот, стоп!.. Я сжал и подвинул к глазам газету. А вот… ищут  меня… «Разыскивается мальчик четырнадцати  лет, Сергей Щербачов. Брюнет. На виске возле левого глаза родинка. Сообщить по телефону 8-900-555-48-64».

«Так, так! Значит, вернулась Валентина. Телефон не наш, не домашний, значит, ищет милиция».

Трясущейся рукой я подвинул дорожное дядино зеркальце.

Долго и тупо глядел. «Да, да, вон он и я. Вот брюнет. Вот родинка».

«Разыскивается…» Слово это звучало тихо и приглушённо. Но смысл его был грозен и опасен.

Вот они скользят по проводам, телеграммы и электронные письма: «Ищите! Ищите!.. Задержите!»

Вот они стоят перед начальником, спокойные, сдержанные агенты разведки. «Да, – говорят они, – товарищ начальник! Мы найдём гражданина Сергея Щербачова, четырнадцати лет, брюнета, с родинкой, – того, что выламывает ящики и продаёт старьёвщикам чужие вещи. Он, вероятно, живёт в каком-нибудь городе со своим подозрительным дядей,  например в Киеве, и мечтает безнаказанно поступить в хардроковую школу, чтобы посещать с концертами разные страны. Этот лживый барабанщик, которого давно уже вычеркнули из списков четвёртого отряда, вероятно, будет плакать и оправдываться, что всё вышло как-то нечаянно. Но вы ему не верьте, потому что не только он сам такой, но его отец осуждён тоже».

Я швырнул зеркало и газету. Да! Всё именно так, и оправдываться было нечем.

Ни возвращаться домой, ни попадать в исправительный дом я не хотел. Я упрямо хотел теперь в хардроковую школу. И я решил бороться за своё счастье.

Насухо вытер я глаза и вышел на улицу.

Постовые милиционеры, дворники с бляхами, прохожие с газетой – все мне теперь казались подозрительными и опасными.

Я зашёл в аптеку и, не зная точно, что мне нужно, долго толкался у прилавка, до тех пор, пока покупатели не стали опасливо поглядывать на меня, придерживая рукой карманы, и продавец грубо не спросил, что мне надо.

Я попросил тюбик хлородонта, презерватив (чтобы оправдать ожидание аптекаря) и поспешно вышел.

Потом я очутился возле парикмахерской. Зашёл.

– Подкоротить? Под машинку? Под бокс? Под бобрик? – равнодушно спросил парикмахер.

– Нет, – сказал я. – Бритвой снимайте наголо.

Пряди тёмных волос тихо падали на белую простыню. Вот он показался на голове, узкий шрам. Это когда-то я разбился на динамовском катке. Играла музыка. Катались с Ниной. Было шумно, морозно, весело…

Уши теперь торчали, и голова стала круглой. На лице резче выступил загар.

Вышел, выдавил из тюбика немного зубной пасты, смазал на виске родинку. Брови на солнце выцвели: попробуй-ка разбери теперь, брюнет или рыжий.

Сверкали на улице фонари. Пахло тёплым асфальтом, табаком, цветами и водой.

«Никто теперь меня не узнает и не поймает, – думал я. – Отдаст меня дядя в хардроковую школу, а сам уедет в Ленинград… Ну и пусть! Буду жить один, буду стараться, повышать мастерство. А на всё прошлое плюну и забуду, как будто бы его и не было».

Влажный ветерок холодил мою бритую голову. Шли мне навстречу люди. Сторонились. Косились недоброжелательно, особенно черноволосые и носастые. Но никто из них не знал, что в этот вечер твёрдо решил я жизнь начинать заново и быть теперь человеком прямым, смелым и честным.

Было уже поздно, и, спохватившись, я решил пройти домой ближним путём.

Темно и глухо было на пустыре за церковной оградой. Оступаясь и поскальзываясь, добрался я до забора, пролез в дыру и очутился в саду. Окна нашей комнаты были темны – значит, дядя ещё не возвращался.

Это обрадовало меня, потому что долгое отсутствие моё останется незамеченным. Тихо, чтобы не разбудить внизу хозяев, подошёл я к крылечку и потянул дверь. Вот тебе и раз! Дверь была заперта. Очевидно, они ожидали, что дядя по возвращении постучится.

Но то дядя, а то я! Мне же, особенно после того, как я сегодня обидел карлика, стучаться было совсем неудобно.

Я разыскал скамейку и сел в надежде, что дядя вернётся скоро.

Так я просидел с полчаса или больше. На траву, на листья пала роса. Мне становилось холодно, и я уже сердился на себя за то, что не отрубил курице голову. Экое дело – курица! Подумаешь – чёрная месса! Все имеют право на причуды. А вдруг вот дядя где-нибудь заночует, – что тогда делать?

Тут я вспомнил, что сбоку лестницы, рядом с уборной, есть окошко и оно, кажется, не запирается.

Я снял сандалии, сунул их за пазуху и, придерживаясь за трухлявый наличник, встал босыми ногами на уступ. Окно было приоткрыто. Я вымазался в пыли, оцарапал ногу, но благополучно спустился в сени.

Я лез не воровать, не грабить, а просто потихоньку, чтобы никого не потревожить, пробирался домой. И вдруг сердце моё заколотилось так сильно, что я схватился рукой за грудную клетку. Что такое?.. Спокойней!

Однако дыхание у меня перехватило, и я в страхе уцепился за перила лестницы. Тихонько поднялся я наверх – и опять стоп!

Не из той комнаты, где жил я, и не из той, где жили дядя с Яковом, а из пустой, которая выходила окном к курятнику, пробивался через дверные щели слабый свет. Значит, дядя уже давно был дома.

Прислушался. Разговаривали двое: дядя и кто-то незнакомый. Старика Якова, по всей видимости, не было.

– Скоро, – говорил дядя, – скоро всё закончится. Придёт Единственный, и сопротивление прекратится. Не вздумай сомневаться. Понятно?

– Понятно…

Какое сопротивление и кто такой этот Единственный, о ком дядя говорил с таким пиететом, – мне это было совсем непонятно.

– Ждать осталось немного… И куда это мой Мальчишка запропал? (Это обо мне.)

– Вернётся! Или немного заблудился, если конечно не сбежал. Ты думал о том, что будет, если он исполнит не тот Ритм? Если Прометей сумеет освободиться? Телепатическая связь между ними сильна.

– Последнее время он барабанит только то, что надо нам, атональный фри-джаз. Мальчик очень талантлив, у него всё получится. Недаром именно его сумел отыскать этот изверг Прометей. Единственный уже шевелится, старуха его чувствует.

– А родители ищут его? Что если найдут до срока?

– Нет, не найдут. Отец сидит, мачеха с новым мужем в Турции. Видать, ещё та потаскуха. Никому он не нужен. Идеальный барабанщик. Теперь самое главное устранить этого гадкого мага, он может почувствовать переход Единственного и помешать ему. А сына Комиссара мы попытаемся использовать в своих целях.

– Ну хорошо. Только знай, что такого шанса может не быть ещё сотни лет. Мы не имеем права проиграть.

«Вот те на! – ахнул я. – Значит, меня используют в какой-то странной, мистической игре! Значит, это вовсе не мой дядя! Чёрт, может всё это снится мне?!»

Я тихонько попятился, спустился по лесенке, вылез обратно в сад через окошко, обул сандалии и громко постучался в запертую дверь. Отворили мне не сразу.

– Это ты, бродяга? Наконец-то! – раздался сверху дядин голос.

– Да, я.

– Тогда погоди, штаны да туфли надену, а то я прямо с постели.

Прошло ещё минуты три, пока дядя спустился по лестнице.

– Ты что же полуночничаешь? Где шатался?

– Я вышел погулять… Потом сел не на тот трамвай. Потом у меня не было гривенника, я шёл, да и немного заблудился.

– Ой, будто ты без гривенника на трамваях никогда не ездил? – проворчал дядя.

Но я уже понял, что ругать он меня не будет и, пожалуй, даже доволен, что сегодня вечером дома меня не было.

В коридоре и во всех комнатах было темно. Не зажигая огня, я разделся и скользнул под одеяло. Дверь внизу тихонько скрипнула. Кто-то через нижнюю дверь вышел.

«Что же это за человек? – думал я о дяде, лёжа в постели. – Он меня поит, кормит, одевает и обещает отдать в хардроковую школу, и, оказывается, он даже не знает Валентины и вовсе мне не дядя, а кроме этого хочет, чтобы я своим барабанным Ритмом вызвал какого-то Единственного!»

Тогда, осенённый новой догадкой, я стал припоминать все прочитанные мной книги по оккультизму и способам перемещения в реальность демонов.

«А может быть, – думал я, – дядя мой совсем и не жулик и не бандит. Может быть, он просто сумасшедший мистик-алхимик. Его выпустили, не долечив, из дурдома, и он ищет свой философский камень. Он одинок, он потерялся в собственных фантазиях, и никто не согреет его сердце. Он увидел хорошего мальчика (это меня), который тоже одинок, и взял меня с собою, чтобы помогать в его безумных планах. Но… я ничего не знаю. Мне бы только вырваться на волю, в хардроковую школу. Да поскорее, потому что я ведь решил уже жить правдиво и честно… Верно, что я уже и сегодня успел соврать и про трамвай и про то, что заблудился. Но ведь он же мне и сам соврал первый. «Ты, – говорит, – погоди… Я только что с постели». Нет, брат! Тут ты меня не обманешь. Тут я и сам алхимик!»

Несколько дней мы прожили совсем спокойно. Запись альбома продолжалась в рутинном режиме, только старуха, постоянно присутствовавшая при этом, бесновалась всё громче. Центральной композицией диска дядя предложил сделать большую, минут на двадцать, вещь под рабочим названием «Я знаю, однажды Он придёт», в которой ведущим инструментом должны стать барабаны. По его замыслу эта композиция должна была представлять собой экстатичный бенефис ударника с небольшой подкладкой безумного саксофона и шизоидного контрабаса. Завязку музыкальной темы дядя предложил придумать мне. Я тут же отбил этакий крейзи-ритм, навеянный ощущениями одиночества и потерянности. Старуха за спиной карлика-звукооператора вдруг заверещала громче обычного, и дядя со стариком Яковым тут же похвалили меня, пообещав, что из этой темы получится настоящий шедевр. Над ним мы продолжали работать и в последующие дни.

Каждое утро бегал я теперь в парк, и там мы встречались со Славкой.

Однажды в парк зашёл Славкин отец, тоже худой, белокурый человек, затянутый в светло-серый костюм странного покроя и в причудливом головном уборе, напоминавшем треуголку Наполеона. Он, сознавая свою магическую значимость для страны, держался очень достойно и внушал трепет.

Прищурившись, глянул он на медитирующего Славку, сделал несколько недовольных движений руками и упрекнул сына в том, что тот строит непрочную оболочку для особо бурных слоёв запредельности и сквозь неё может в славкины образы, а соответственно и в этот мир просочиться всякая потусторонняя шушера, вроде духов-прилипал и бессознательных энергетических дуновений-вампиров. Окунулся он и в мою робкую медитацию, совершаемую за компанию со славкиной, и неожиданно был впечатлён её образами.

– Давно ли ты медитируешь? – поинтересовался он.

– Четвёртый день, – признался я.

– Вряд ли так мало, – задумчиво произнёс он. – Ты очень сильный медиум. Пожалуй, ты занимался этим и раньше, не вполне понимая смысл происходящего. До тех пределов, в которые погрузился ты сейчас, я в своё время смог проникнуть лишь на третий год усиленной медитации.

Наконец он улыбнулся, показал нам язык, поцеловал Славку в лоб, что меня  удивило, потому что Славка был совсем не маленький, и, тихонько насвистывая, быстро пошёл через площадку, старательно обходя копавшихся в песке маленьких ребятишек.

– Догадливый! – сказал я. – Только подошёл, глянул – и всё понял!

– Ещё бы не догадливый! – спокойно ответил Славка. – Такая уж у него работа. Товарищ Сталин других к себе не приближает.

– Что именно он преобразовывает? Военную технику или человеческое сознание?

– Разное, – уклончиво ответил Славка и с гордостью добавил: – Он очень хороший маг! Это он только такой с виду.

– Какой?

– Да вот какой! – смеётся и язык высунул… Ты думаешь, он молодой? Нет, ему уже сто сорок два года. А твоему отцу сколько? Он кто?

– У меня дядя… – запнулся я. – Он музыкант. Известный.

– А отец?

– А отец…  отец… Эх, Славка, Славка! Что же ты, искал, искал Пустынную Бесючку, а она прямо под тобой в песке четвёртого уровня Продолговатой Сферы прячется – и не видишь. Дави её, дави – то-то веселье сейчас будет!

Бесючка, подгоняемая сильными славкиными энергетическими разрядами и крохотными моими, завертелась как юла и тревожно вглядывалась люминесцирующей мордочкой в кроваво-красное небо своей реальности, не понимая, что происходит.

Через смех я кусал губы от обиды. Сколько ни говорил я себе, что теперь должен быть честным и правдивым, – язык так и не поворачивался сказать Славке, что отец у меня осуждён за растрату.

Вдруг резко возникло бушующее море с чёрной скалой. Она стремительно приблизилась, и отец-Прометей внятно и разборчиво произнёс, глядя мне в глаза:

– Ритм очень прост, Серёжа. Хитрость только в переходах – должен возникнуть эффект наслоения и стены барабанного звука. Но самое главное – эмоция. Абсолютный протест. Бунт. У тебя получится, я знаю. Скучаю, люблю. Встретимся.

На другой день дядя вызвался проводить меня в гости к Славке. Славка жил далеко. Домик они занимали красивый, небольшой – в одну квартиру.

Встретили нас Славка и его бабка – старуха хлопотливая, древняя, говорливая и добродушная. Было ей лет триста – в семьях магов все долгожители – но выглядела она не больше, чем на шестьдесят. Дядя попросил подать ему через окно воды, но бабка пригласила его в комнаты и предложила квасу.

Дядя неторопливо пил стакан за стаканом и, прохаживаясь по комнатам, похваливал то квас, то Славку, то Славкину светлую, уютную квартиру. Он был огорчён тем, что не застал Славкиного отца дома, и через полчаса ушёл, пообещавшись зайти в другой раз.

Едва только он ушёл, бабка сразу же заставила меня насильно выпить стакан молока, съесть блин и творожную ватрушку, причём Славка – нет, чтобы за меня заступиться, – сидел на скамье напротив, болтал ногами, хохотал и подмигивал.

Потом он мне показал свой альбом открыток. Это были не теперешние открытки, а старинные, диковинные. Напечатанные на козьей коже, ничуть не полинявшие, они рассказывали о далёких днях зарождения человечества.

Вот на одной из них стоит обнажённый мужчина. По всей видимости, это Адам, прародитель человечества. В руках его блестит иссиня-чёрный топор. Небо над ним синее, земля, деревья и трава – чёрно-синие. У ног Адама расколотый череп причудливого, фантастического существа: человек-победитель вступил во владение окружающей реальностью, отныне всё в ней обязано подчиняться ему. На мужественное лицо кровавыми полосами падают лучи огромной пятиконечной звезды, мерцающей в небесах.

– Это очень редкая открытка, – бережно разглаживая её, объяснил мне Славка. – Она существует в единственном экземпляре. Это учитель учителя моего отца, всемогущий итальянец Леонардо Да Винчи, путешествуя по времени, сделал собственными руками фотоснимок нашего пращура Адама. Только Леонардо подчинил себе время и мог оказаться в любой его точке. Теперь его тайна утеряна.

Ну и вот эта тоже попадается не часто, хотя уже на фотобумаге. Тут, смотри, со стихами: «Гей, гей! Не робей!» Видишь, это красные отряды, особенные какие-то, туда не всех брали, гонят Юденича. А вот без стихов… Тоже гонят. А это всадник в бой мчится. Отстал, должно быть. А на небе тучи… грозные знамения… А это просто так…  девчонка с наганом. Комсомолка, наверное. Видишь, губы сжала, беляку дуло к виску приставила, а глаза весёлые. Они теперь повырастали. У мамы подруга есть, Комкова Клавдюшка, тоже там была… Э-э, брат! Погоди, погоди! – рассмеялся вдруг Славка. Закрыв ладонью альбом, он посмотрел на меня, потом опять в альбом, потом схватил со столика зеркало. – А это кто?

Передо мной лежала открытка, изображавшая совсем молоденького паренька в такой же, как у меня, пилотке. У пояса его висела кобура, через шею был перекинут ремешок барабана.

– Как кто? Сигналист-барабанщик! Тут так и написано.

– Это ты! – подвигая мне зеркало, обрадовался Славка. – Ну, посмотри, до чего похоже! Я ещё когда тебя в первый раз увидел – на кого, думаю, он так похож? Ну, конечно, ты! Вот нос… вот и уши немного оттопырены. Возьми! – сказал он, доставая из гнезда открытку. – У меня таких две, на твоё счастье. Бери, бери да радуйся!

Молча взял я Славкин подарок. Бережно завернул его и положил к себе в бумажник.

Мы вышли на задний дворик. Огромные, почти в рост человека, торчали там лопухи, и под их широкой тенью суетливо бегали маленькие жёлтые цыплята.

– Славка, – осторожно опросил я, – а как у тебя нога? Тебе её потом совсем вылечат?

– Вылечат! – щурясь и отворачиваясь от солнца, ответил Славка. – Ну, куда, дурак? Чего кричишь? – Он схватил заблудившегося цыплёнка и бережно сунул его в лопухи. – Туда иди. Вон твоя компания. А то на суп пойдёшь. – Он отряхнул руки, прищёлкнул языком и добавил: – Нога – это плохо. Ну ничего, не пропаду. В случае чего отец искусственную вырастет. Не такие мы люди!

– Кто мы?

– Ну, мы… все…

– Кто все? Ты, папа, мама?

– Мы, люди, – упрямо повторил Славка и недоумённо посмотрел мне в глаза. – Ну, люди!.. Советские люди! А ты кто? Банкир, что ли?

Я отвернулся. Вынул из кармана окладной нож. Это был хороший кривой нож, крепкой стали, с дубовой полированной рукояткой и с блестящим карабинчиком. Этим ножом мой отец отправил на тот свет немало врагов Советской власти. Я знал, что Славке он очень нравится.

– Возьми, – сказал я. – Дарю на память. Да бери, бери! Ты мне барабанщика подарил, и я взял!

– Но то – пустяк, – возразил Славка. – У меня есть ещё, а у тебя другого ножа нет!

– Всё равно бери! – твёрдо сказал я. – Раз я подарил, то теперь обижусь, выкину, но не возьму обратно.

– Хорошо, я возьму, – согласился Славка. – Спасибо. Только сигналист пусть в счёт не идёт. Но у меня есть МР3-плейер с полной дискографией Боя Джорджа, который в песнях восхваляет Кришну. И ты его возьмёшь тоже… – Он подумал. – Только вот что: он у меня не здесь, он у мамы. Через три дня отец отвезёт меня к ней в деревню, а сам в тот же день вернётся обратно. Я его передам отцу, отец отдаст бабке, а она – тебе. Дай честное слово, что ты зайдёшь и возьмёшь!

Я дал.

– Так ты уезжаешь? – пожалел я. – Далеко? Надолго?

– Надолго, до конца лета, к маме, в лагерь медиумов и экстрасенсов. Но это не очень далеко. Отсюда пароходом вверх по Десне километров семьдесят, а там от пристани километров десять лесом. Там прикольно. Ну, пойдём к бабке на кухню.

– Бабушка, – сказал Славка, тыча ей под нос блестящий кривой нож. – Вот, мне подарили. Хорош ножик? Острый!

– Выкинь, Славушка! – посоветовала старуха. – Куда тебе такой страшенный? Ещё зарежешься.

– Ты уж старая, – обиделся Славка, – и ничего в ножах не понимаешь. Дай-ка я что-нибудь стругану. Дай хоть вот твой костыль. Ага, не даёшь? Значит, сама видишь, что нож хороший! Бабушка, я с папой пришлю плейер. Ну, помнишь, ты ещё ругалась на музыку из него? И ты его отдашь вот этому мальчику. Погляди на него, запомнишь?

– Да запомню, запомню, – ухватив Славку белыми от муки руками, потрясла его старуха. – Вы тут стойте, не уходите, я сейчас вас кормить мексиканскими грибами буду. Объеденье!

– Только не меня! – испугался я. – Это его… я уже кормленый…

– Ладно, ладно! – отскакивая к двери, согласился Славка, и уже у самого порога он громко закричал: – Только я те, которые особо ядрёные, из провинции Гвадалахара, есть не буду-у-у!

– Врёшь, врёшь! Всё будешь, – ахнула бабка и, вытирая мокрое лицо фартуком, жалобно добавила: – Кабы тебя, милый мой, с ероплана не спихнули, я бы взяла хворостину и показала, какое оно бывает «не буду»!

Славка проводил меня до калитки, и тут мы с ним попрощались, потому что в  следующие два дня он должен был принимать посвящение в новую духовную степень и на площадку прийти не обещался.

Теперь, когда я узнал, что Славка уезжает, мне ещё крепче захотелось в Одессу.

Дяди со стариком Яковым дома не было. Я сел за стол у распахнутого окошка, открыл дядин походный лаптоп и от нечего делать взялся сочинять стихи.

Это оказалось вовсе не таким трудным, как говорил мне дядя.

Например, через полчаса уже получилось:

Из Одессы хард-рок бэнд

Уплывает на уик-энд.

Ждут отплытья чуваки,

Лихо курят косяки.

А на берегу – чувихи,

Опечалены, притихли!

Потому что на рок-фесте,

Что намечен быть в Триесте,

Будет баб полным-полно

Брать туда своих – стремно.

Выходило совсем неплохо. Правда, в последнем слове ударение падало не на тот слог, но это ладно. Прокатит и так. Я уже хотел было продолжать описание дальнейшей судьбы отважной рок-команды и опечаленных разлукой герлушек, как меня позвала старуха.

С досадой высунулся я через окно, раздвинул ветви орешника и вежливо спросил, что ей надо.

Она приказала мне спуститься, а едва я сделал это, проколола мне вену длиннющей иглой и слила добрые сто граммов моей алой крови в колбу.

Вернувшись, я попробовал было продолжать свои стихи, но, увы, – вероятно, оттого, что кровопотеря была слишком существенной, – вдохновение исчезло, и ничего у меня дальше не получалось.

Только что успел я сосредоточиться заново, как опять меня позвала старуха. Я высунулся через окошко и теперь уже довольно грубо спросил, что ей от меня надо. Она приказала мне лезть в погреб и достать засушенную летучую мышь, потому что она была необходима для приготовления магического зелья.

Я плюнул. Выскочил. Полез. Долго возился, отыскивая впотьмах верёвку с развешенными на ней тушками мышей, и, вернувшись, твёрдо решил больше на старухин зов не откликаться. Сел за стол. Что такое? Вордовская страница с моими стихами в лаптопе исчезла. Зато появилось изображение какой-то причудливой пустынной местности, освещённой зеленоватым светом. Тут же – от неожиданности я вздрогнул! – на дисплее возникла морда (я всё же полагаю, что морда, хотя полной идентификации это бесформенное наслоение морщин и мяса не поддавалось) некоего неземного существа. Существо как будто увидело меня, потому что разразилось шипяще-рычащей звуковой тирадой, явно наполненной не приветствиями и не пожеланиями доброго здравия.

Крепкая рука бесшумно и неожиданно опустилась мне на плечо, и, едва не слетев со стула, я увидел незаметно подкравшегося ко мне дядю.

– Ты что же это, негодяй, делаешь? – тихо и злобно спросил он. – Это что такое?

Я вскочил, растерянный и обозлённый, потому что никак не мог понять, почему моё желание воспользоваться дядиным лаптопом могло привести его в такую ярость.

– Ты зачем взял ноутбук?

– Стихи писать, – пробормотал я.

– «Стихи, стихи»! А кто тебе, дряни такой, туда позволил лазить?

Тут он схватил лаптоп, прорычал в дисплей что-то такое же шипяще-рычащее (или это было просто застрявшее в гортани ругательство?), захлопнул его и положил на кровать под подушку.

Но тогда, взбешённый его непонятной руганью и необъяснимой жадностью, я плюнул на пол и отскочил к порогу.

– Что вам от меня надо? – крикнул я. – Что вы меня мучаете? Я и так с вами живу, а зачем – ничего не знаю! Вам жалко, что батарея разрядится! Что я вас, ограбил, обокрал? Ну, за что вы на меня сейчас набросились?

Я выскочил в сад, забежал на глухую полянку и уткнулся головой в траву…

Очевидно, дяде и самому вскоре стало неловко.

– Послушай, друг мой, – услышал я над собой его голос. – Конечно, я погорячился,  и ноутбука мне не жалко. Но скажи, пожалуйста… – тут голос его опять стал раздраженным, – что означают все эти твои фокусы?

Я недоумённо обернулся и увидел, что дядя тычет себе пальцем куда-то в живот.

– Но, дядя, – пробормотал я, – честное слово… я больше ничего…

– Хорошо «ничего»! Я пошёл утром переменить брюки, смотрю – и на подтяжках, да и внизу, – ни одной пуговицы! Что это всё значит?

– Но, дядя, – пожал я плечами, – для чего мне ваши брючные пуговицы? Ведь это же не деньги, не лаптоп и даже не презервативы. А так…  дрянь! Мне и

слушать-то вас прямо-таки непонятно.

– Гм, непонятно?! А мне, думаешь, понятно? Что же, по-твоему, они сами отсохли? Да кабы одна, две, а то все начисто!

– Это старуха срезала, – подумав немного, сказал я. – Это её рук дело. Она, дядя, всегда придёт к вам в комнату, меня выгонит, а сама всё что-то роется,  роется… Волосы с одежды собирает, пыль с обуви. Недавно я сам видел, как она какую-то вашу коробочку себе в карман сунула. Я даже хотел было сказать вам, да забыл.

– Какую ещё коробочку? – встревожился дядя. – У меня, кажется, никакой коробочки… Ах, цветок бездумный и безмозглый! – спохватился дядя. – Это

она у меня… одну важную вещь вытянула! А я-то искал, искал, перерыл всю комнату! Хитра, хитра! Себе на уме. Своя игра, свои замыслы. Дальние прицелы. Я, конечно, понимаю: повороты судьбы, преклонные годы… Но ты когда увидишь её у нас в комнате, то гони в шею.

– Нет,  дядя, – отказался я. – Я её не буду гнать в шею. Я её и сам-то боюсь. То она меня зовёт Сигизмундом, то Ромуальдом, а чуть что – замахивается палкой. Вы лучше ей сами скажите. Да вон она возле клумбы цветы нюхает! Хотите, я вам её сейчас кликну?

– Постой! Постой! – остановил меня дядя. – Я лучше потом… Она на всякое способна… Ты теперь расскажи, что ты у Славки делал.

Я рассказал дяде, как провёл время у Славки, как он подарил мне барабанщика-сигналиста, и пожалел, что через три дня Славку отец увезёт к матери.

Дядя вдруг разволновался. Он встал, обнял меня и погладил по голове.

– Ты хороший мальчик, – похвалил меня дядя. – С первой же минуты, как только я тебя увидел, я сразу понял: «Вот хороший, умный мальчик. Талантливый барабанщик. И я постараюсь сделать из него настоящего музыканта». Ге! Теперь я вижу, что я в тебе не ошибся. Да, не ошибся. Скоро уже мы поедем в Одессу. Начальник хардроковой школы – мой друг. Заведующий барабанного отделения – тоже. Там тебе будет хорошо. Да, хорошо. Конечно, многое… то есть, гм… кое-что тебе кажется сейчас не совсем понятным, но всё, что я делаю, это только во имя… и вообще для блага… Помнишь, как у Некрасова: «Вырастешь, Саша, узнаешь…»

– Дядя, – задумчиво спросил я, – а вы не алхимик?

– Тсс… – приложив палец к губам и хитро подмигнув мне, тихо ответил дядя. – Об этом пока не будем… ни слова!

Дядя стал ласков и добр. Он дал мне пятнадцать рублей, чтобы я их, на что хочу, истратил. Похлопал по правому плечу, потом по левому, легонько ткнул кулаком в бок и, сославшись на неотложные дела, тотчас же ушёл, бормоча на ходу:

– Подожди, Яков! Подожди, могучий старик! Силы уже изрядно покинули тебя, но молодёжь ещё походит по твоей скрипучей пояснице своими горячими стопами. Молодёжь нас не покинет. Она у нас замечательная.

Никакого старика Якова поблизости не наблюдалось.

Прошло три дня. Со Славкой повидаться мне так и не удалось – в парк он больше не приходил.

Окончательная запись финальной композиции «Я знаю, однажды Он придёт» была запланирована на послезавтра. «Тогда всё и решится», – сказал дядя.

Бегая днём по городу, я остановился у витрины писчебумажного магазина и долго стоял перед большой географической картой.

Вот она и Одесса! Рядом города – Херсон, Николаев, Тирасполь, слева – захваченная румынами страна Бессарабия, справа – цветущий и знойный Крым, а внизу, далеко – до Кавказа, до Турции, до Болгарии – раскинулось Чёрное море…

…И волны бушуют вдали…

Товарищ, мы едем далёко,

Далёко от здешней земли.

Нетерпение жгло меня и мучило.

Я заскочил в лавку и купил компас.

Кто его знает, когда ещё он мне пригодится. Но когда в руках компас – тогда все моря, океаны, бухты, проливы, заливы, гавани получают свою форму-очертания.

Я вышел наружу и вновь уставился на карту в витрине.

А вот он и север! Кольский полуостров. Белое море. Угрюмое море, холодное, ледяное. Куда-то туда, на канал, отправляли работать моего отца.

Но нет, он не работает, ему не дают! Его приковали цепью к скале, что одиноко торчит посреди моря, и запускают к нему стаю обученных стервятников, чтобы те клевали его печень. Вот он снова глядит на меня и улыбается. «Свидимся!» – слышу я его слова. «Обязательно, Прометей!» – бормочу я в ответ.

Задумавшись и улыбаясь, стоял я у блестящей витрины и вдруг услышал, что кто-то меня зовёт:

– Мальчик, пойди-ка сюда!

Я обернулся. Почти рядом, на углу, возле рычага, который управляет огнями светофора, стоял милиционер и рукой в белой перчатке подзывал меня к себе.

«8-900-555-48-64!» – подумал я. И вздрогнул болезненно резко, как будто кто-то из прохожих приложил горячий окурок к моей открытой шее.

Первым движением моим была попытка бежать. Но подошвы как бы влипли в горячий асфальт, и, зашатавшись, я ухватился за блестящие поручни перед витриной магазина.

«Нет, – с ужасом подумал я, – бежать поздно! Вот она и расплата!»

– Мальчик! – повторил милиционер. – Что же ты стал? Подходи быстрее.

Тогда медленно и прямо, глядя ему в глаза, я подошёл.

– Да, – сказал я голосом, в котором звучало глубокое человеческое горе. – Да! Я вас слушаю!..

– Мальчик, – сказал милиционер, – будь добр, перейди улицу и нажми у ворот кнопку звонка к дворнику. Мне надо на минутку отлучиться, а я не могу.

Он повторил это ещё раз, и только тогда я его понял.

Я не помню, как перешёл улицу, надавил кнопку и тихо пошёл было своей дорогой, но почувствовал, что идти не могу, и круто свернул в первую попавшуюся подворотню.

Крупные слёзы катились по моим горячим щекам, горло вздрагивало, и я крепко держался за водосточную трубу.

– Так будь же всё проклято! – гневно вскричал я и ударил носком по серой каменной стене. – Будь ты проклята, – бормотал я, – такая жизнь, когда человек должен всего бояться, как кролик, как заяц, как серая трусливая мышь! Я не хочу так! Я хочу жить, как живут все. Как живёт Славка, который может спокойно надавливать на все кнопки, отвечать на все вопросы и глядеть людям в глаза прямо и открыто, а не шарахаться и чуть не падать на землю от каждого их неожиданного слова или движения.

Так стоял я, вздрагивая; слёзы катились, падали на осыпанные извёсткой сандалии, и мне становилось легче.

Кто-то тронул меня за руку.

– Мальчик, – участливо спросила меня молодая незнакомая женщина, – ты о чём плачешь? Тебя обидели?

– Нет, – вытирая слёзы, ответил я, – я сам себя обидел.

Она улыбнулась и взяла меня за руку:

– Но разве может человек сам себя обидеть? Ты, может быть, ушибся, разбился?

Я замотал головой, сквозь слёзы улыбнулся, пожал ей руку и выскочил на улицу.

Спустившись по откосу, я пролез через дыру забора и увидал, как дядя вместе с проклятым стариком Яковым сидели у нас в саду и оживлённо о чём-то разговаривали.

Я скользнул за кусты и боком, боком, вокруг холма с развалинами беседки, вышел к крылечку и прокрался наверх.

Вот я и у себя в комнате. Схватил графин, глотнул из горлышка. Поперхнулся. Зажав полотенцем рот, тихонько откашлялся. Осмотрелся.

Что-то подтолкнуло заглянуть меня в соседнюю комнату, где жили дядя с Яковом.

Очевидно, старик Яков только что принимал душ. Полотенце было сырое – не просохло. На подоконнике валялась куча окурков – Яков, когда не притворялся больным, курил без перерыва. На кровати лежали дядина кепка и мятая газета. Вот и всё! Нет, не всё. Из-под подушки торчал кончик портфеля. Я глянул в окно. Через листву черёмухи я видел, что оба друга всё ещё разговаривают. Я открыл портфель.

Салфетка, рубашка, два галстука, помазок, бритва, и – ох ты! – красные женские подвязки. Наверняка этот извращенец Яков втайне носил их. Картонная коробочка из-под кофе. Внутри что-то брякает. (Что я делаю? А, ладно!) Раскрыл: орден Трудового Знамени, орден Красной Звезды, значок МОПР, значок с надписью «Я знаю, как похудеть!», иголка, катушка ниток, пузырёк с валерьяновыми каплями. Ещё носки, носки… А это?

И я осторожно вытащил из уголка портфеля чёрный браунинг.

Тихий вопль вырвался у меня из груди. Это был как раз тот самый браунинг, который принадлежал мужу Валентины и лежал во взломанном мною ящике. Ну да!.. Вот она, выщербленная рукоятка. Выдвинул обойму. Так и есть: шесть патронов и одного нет.

Я положил браунинг в портфель, закрыл, застегнул и сунул под подушку.

«Что же делать? А что делается сейчас дома? Плевать там, конечно, на сломанный замок, на проданную горжетку! Горько и плохо, должно быть, пришлось молодому Валентининому мужу. Могут выругать и простить человека за потерянный документ. Без лишних слов вычтут потерянные деньги. Но никогда не простят и не забудут человеку, что он не смог сберечь боевое оружие! Оно не продаётся и не покупается. Его нельзя сработать поддельным,  как документ, или даже фальшивым, как деньги. Оно всегда суровое, грозное и настоящее».

Кошкой отпрыгнул я к террасе и бесшумно повернул ключ, потому что по лестнице кто-то поднимался. Но это был не Яков и не дядя – они всё ещё сидели в саду.

Я присел на корточки и приложил глаз к замочной скважине.

Вошла старуха.

Лицо её показалось мне чересчур весёлым и румяным. В одной руке она держала перевёрнутый серебряный крест, в другой – свою лакированную трость. Приставив её к стене, она взяла с тумбочки  дядино зеркало. Посмотрела в него, зловеще улыбнулась. Потом, очевидно, что-то ей в зеркале не понравилось. Она высунула язык, плюнула. Подумала. Потом сняла со стены полотенце и, что-то бормоча, плевок вытерла. «Ах ты, старая карга! – рассердился я. – Люди этим полотенцем лицо вытирают!»

Потом старуха примерила белую кепку. Пошарила у дяди в карманах. Достала целую пригоршню мелочи. Отобрала одну монетку – я не разглядел, не то гривенник, не то две копейки, – спрятала себе в карман. Прислушалась. Взяла портфель. Порылась, вытянула одну красную женскую подвязку старика Якова. Подержала её, примерила на себе, подумала и сунула в карман тоже. При этом она совершала крестом странные движения, поднося его к вещам, словно прижигая им болячки. Из её полуоткрытого рта лились причудливые звуки на загадочном языке. Затем она положила портфель на место, забрала свою палку и лёгкой, пританцовывающей походкой вышла из комнаты.

Мгновенно вслед за ней очутился я в комнате. Вытянул портфель, выдернул браунинг и спрятал в карман. Сунул за пазуху и оставшуюся красную подвязку (мало ли, где и когда пригодится!). Бросил на кровать дядины штаны с отрезанными пуговицами. Подвинул на край стола стакан с засохшими цветами, снял подушку, пролил одеколон на салфетку и соскользнул через окно в сад.

Очутившись позади холма, я взобрался к развалинам беседки. Сорвал лист лопуха, завернул браунинг и задвинул его в расщелину. Спустился. Вылез через дыру. Прошмыгнул кругом вдоль забора и остановился перед калиткой.

Тут я перевёл дух, вытер лицо, достал из кармана компас и, громко напевая: «По военной дороге шёл петух кривоногий…», – распахнул калитку.

Дядя и старик Яков сразу же обернулись.

Я подошёл, поздоровался и показал компас.

– Дядя, – сказал я, – посмотрите на компас. В какой стороне отсюда Одесса?

– Моряк! Лаперузо! Дитя капитана Гранта! – похвалил меня дядя, очевидно довольный тем,  что я приобрёл себе полезное уму и сердцу развлечение в виде компаса. – Вон в той стороне Одесса. Сегодня мы проводим старика Якова на пристань к пароходу: он едет в Чернигов к своей больной бабушке, а тем временем я отвезу тебя в Одессу.

Это было что-то новое. Но я не показал виду и молча кивнул головой.

– Ты должен быть терпелив, – сказал дядя. – Терпение – свойство музыканта. Помню, играли мы как-то в одном гей-клубе…  Впрочем, расскажу потом. Ты где бегал? Почему лоб мокрый?

– Домой торопился, – объяснил я. – Думал, как бы не опоздать к обеду.

– Нас сегодня старик Яков угощает, – сообщил дядя. – Не правда ли, добряк, ты сегодня тряхнёшь бумажником в честь гонорара за новый шедевральный диск? Представляешь, Сергей, издан новый альбом Майлза Дэвиса, и все партии контрабаса на нём исполнил наш коллега. Ты подожди минутку, а мы зайдём в комнату. Там он найдёт свои многочисленные хрустящие купюры, и тогда двинем к ресторану.

Я проводил их взглядом, сел на скамью и, поглядывая на компас, принялся чертить на песке страны света, представляя себя их покорителем, рок-звездой, осчастливившей их своим милостивым визитом.

…Не прошло и трёх минут, как по лестнице раздался топот, и на дорожку

вылетел дядя, а за ним, без пиджака, в сандалиях на босу ногу, старик Яков.

– Сергей! – закричал дядя. – Не видел ли ты здесь старуху?

– А она,  дядечка,  на заднем дворике голубей кормит. Вот, слышите, как она их зовёт? «Абракадабра, Абракадабра»!

– «Абракадабра! – хрипло зарычал дядя. – Я вот ей покажу «Абракадабра»!

Старик Яков, белый и трясущийся, лишь безмолвно сжимал до синевы свои оказавшиеся вдруг необычайно могучими кулаки.

Голуби с шумом взметнулись на крышу, а старуха, видел я сквозь заросли кустарника, с беспокойством глянула на подскочивших к ней мужчин.

Дальше я слышал только отдельные крики. Иногда в проёмы между веток появлялись перекошенные лица участников свары. Слышались возгласы:

– Так это вы против нас, получается! – негодовал дядя. – Против своих же! Готовите объяснение в случае неудачи?! Дешёвыми трюками промышляете!

– Для своих друзей, – невнятно бормотала старуха, – для  хороших людей…

Меры предосторожности. Для вашей же пользы. Ай-ай!.. Что он на меня так смотрит?

Старик Яков, по всей видимости, вышел из себя и попытался отобрать у неё что-то силой.

– Да ласково же, ласково! – восклицал обеспокоено дядя.

Но, видимо, было уже поздно. Старуха взмахнула своей лакированной палкой, и старика Якова не стало видно.

– О, чёрт подери! – в отчаянии воздел руки к небу дядя, глядя куда-то себе под ноги. – Вседержательница! Госпожа! Мы так ничего не выполним. Мы провалим задание. Что сейчас прикажите мне делать? Я его даже в карман не смогу положить! Он был не прав, он погорячился. Верните его в изначально заданную форму.

К компании присоединился вышедший из дома карлик. Вместе с дядей он принялся уговаривать старуху вернуть Якова в исходное состояние. Уговоры, наконец, увенчались успехом. Покидая с высоко поднятой головой место ристалища, старуха ещё раз взмахнула лакированной палкой и жалкий, трясущийся старик Яков вновь появился в проёмах кустарника. На старуху он больше не кидался.

До отплытия черниговского парохода времени оставалось уже немного. И тогда, охрипшие, обозлённые, испуганные, дядя и Яков пошли одеваться.

Старик Яков переменил взмокшую рубаху. С удивлением глядел я на его могучие плечи: у него было волосатое загорелое туловище, и, как железные шары, перекатывались и играли под кожей мускулы.

«Да, этот кривоногий дуб ещё пошумит, – подумал я. – А ведь когда он оденется, согнётся, закашляет и схватится за сердце, ну как не подумать, что

это и правда только болезненный беззубый старикашка!»

На речной вокзал мы пришли рано. Только ещё объявили посадку, и до отхода оставался час. Старик Яков быстро прошёл в каюту и больше не выходил оттуда ни разу.

Мы с дядей бродили по палубе, и я чувствовал, что дядя чем-то встревожен. Он то и дело оставлял меня одного, под видом того, что ему нужно то в умывальник, то в буфет, то в киоск, то к старику Якову.

Наконец он вернулся чем-то обрадованный и протянул мне пригоршню белых черешен.

– Ба! – удивлённо воскликнул он. – Посмотри-ка! А вот идёт твой друг Славка!

– Разве тебе ехать в эту сторону? – бросаясь к Славке, спросил я.

– Я же тебе говорил, что вверх, – ответил Славка – Ну-ка, посмотри, вода течёт откуда?.. А ты куда? До Чернигова?

– Нет, Славка! Мы только провожаем одного знакомого.

– Жаль! А то вдвоём прокатились бы весело. У отца в каюте миелофон… сильный… далеко мысли читает.

– Глядите, – остановил нас дядя. – Вон на воде какая комедия!

Крохотный, сердитый пароходишко, чёрный от дыма, отчаянно колотил по воде колёсами и тянул за собой огромную, груженную лесом баржу.

Тут я заметил, что мы остановились как раз перед окошком той каюты, что занимал старик Яков, и сейчас оттуда, сквозь щель меж занавесок, выглядывали его противные выпученные глаза.

«Сидишь, сыч, а свету боишься», – подумал я и потащил Славку на другое место.

Пароход дал второй гудок.

Дядя пошёл к Якову, а мы попрощались со Славкой.

– Так не забудь зайти за плейером, – напомнил он. – Отец вернётся завтра обязательно.

– Ладно, зайду! Прощай, Славка! Будь счастлив!

– И ты тоже! Эй, папа! Я здесь! – крикнул он и бросился к отцу, который с миелофоном в руках вышел на палубу и оглядывался по сторонам, словно решая, у кого бы почитать мысли.

Раньше, до ареста, у моего отца был наган, и я уже знал, что каждое оружие имеет свой единственный номер и, где бы оно ни оказалось, по этому номеру всегда разыщут его владельца.

Утром я вытряхнул печенье из фанерной коробки, натолкал газетной бумаги, положил туда браунинг, завернул коробку, туго перевязал бечёвкой и украдкой от дяди вышел на улицу.

Тут я спросил у прохожего, где здесь в Киеве «стол находок».

В Москве из такого «стола» Валентина получила однажды позабытый в такси лифчик.

«Киев, – думал я, – город тоже большой, следовательно, и тут люди теряют всякого добра немало».

Мне объяснили дорогу.

Я рассчитывал, что, зайдя в этот «стол находок», я суну в окошечко свёрток. «Вот, – скажу, – посмотрите, что-то там нашёл, а мне некогда». И сейчас же удалюсь прочь. Пусть они как там хотят, так и разбираются.

Но первое, что мне не понравилось, –  это то, что «стол» оказался при управлении милиции.

Поколебавшись, я всё же вошёл. Дежурный указал мне номер комнаты. Никакого окошечка там не было.

Позади широкого барьера сидел человек в  милицейской форме, а на столе перед ним лежали разные бумаги и тут же блестящий смартфон огромных размеров.

В очереди передо мной стояли двое.

– Итак, – спрашивал милиционер востроносого и рыжеусого человека, – ваше имя – Павло Фёдоров Павлюченко. Адрес: Большая Красноармейская, сорок. Означенный смартфон производственного объединения «Полёт мысли», город Воскресенск Московской области, номер такой-то, с многочисленными функциями, обнаружен вами у ворот пивной лавки номер сорок шесть. Так ли я записал?

– Так точно, – ответил рыжеусый. – Я как был вчера выпивши, то, значит, зашёл сегодня, чтобы опять… этого самого…

– Это к факту не относится, – перебил его милиционер. – Получайте квиток и расписывайтесь.

– Это я распишусь – отчего же! Гляжу я… Мать честная! Лежит он, красавец… сияет. Я человек честный, мне чужого не надо. Кабы ещё с гарнитурой, а то один. Дай, думаю, отнесу! Может, и потерял её свой же брат, труженик.

– Один! – сурово заметил милиционер. – Кабы и с гарнитурой, всё равно снесть надо. Этакое глупое у  вас разумение… Подходи следующий.

– Я человек честный, – пряча квитанцию, бормотал рыжеусый. – Мне что с гарнитурой, что в чехле из крокодиловой кожи… и то снёс бы. Мне ведь самому телефон только для разговоров нужен, а все эти прибамбасы, радио да игры, ни к чему. Ну а зачем они?..

Пошатываясь, он пошёл к выходу, а вслед за ним проскользнул и я.

«Нет, – думал я, – если из-за одного смартфона тут столько расспросов, то с моей находкой скоро мне не отвертеться».

Опечаленный вернулся я домой и засунул браунинг на прежнее место. Надо было придумать что-то другое.

К вечеру я побежал на окраину, к Славкиной бабке.

– Не приезжал отец! – сказала она. – И то три раза из правительства звонили да два из Политбюро…  Ну вот, слышите? Опять звонят. – И, отодвинув шипящую сковородку, она вперевалку пошла к телефону.

– Чистая напасть! – вздохнула она вернувшись. – Ну, задержался, ну, не угадал к пароходу… Так не дадут дня человеку побыть с женой да с матерью! Завтра приходи, милый! Да куда ж ты?.. Скушай пирожка, котлетку! Я и то наготовила, а есть некому.

Я поблагодарил добрую старуху, но от еды отказался.

По пути на площади мне попался киоск справочного бюро. Из любопытства подошёл поближе и прочёл, что в числе прочих здесь выдаются справки об условиях приёма во все учебные заведения. И цена всему этому делу полтинник.

Тогда я заполнил бланк на хардроковую школу города Одессы. За ответом велели приходить через полчаса.

В ожидании я пошёл шататься по соседним уличкам, заглядывая в лавки, магазины, а то и просто в чужие окна.

Наконец-то полчаса прошли! Помчался к киоску. Схватил протянутую мне бумажку.

…Никакой хардроковой школы в Одессе нет и не было. Попсовая – да, даже две. Школа шансона, школа индийской рага-музыки, школа транса, хауса и эмбиента, но не хард-рока.

Я зашатался. Горе моё было так велико, что я не мог даже плакать и, вероятно, целый час просидел на каменной ступеньке какой-то сырой подворотни. И мне тогда хотелось, чтобы дядю этого убило громом или пусть бы он оступился и полетел вниз головой с обрыва в Днепр. На душе было пусто и холодно. Ничего теперь впереди не светило, не обнадёживало и не согревало.

Домой возвращаться не хотелось, но идти больше было мне некуда. И тогда я решил, что завтра же, когда разделаемся с записью альбома, обворую дядю, украду рублей сто или двести и уйду куда глаза глядят. Может быть, наймусь в какой-нибудь шалман играть шансон. А может быть, спрячусь тайком в трюме корабля и попытаюсь уехать в треклятую Америку, чтобы барабанить на улицах Нью-Йорка, города жёлтого дьявола. В открытом море матросы ведь не выбросят… Впрочем, чего жалеть? Может быть, и выбросят… Вздор!

Мысли путались.

Пришёл домой, заглянув по пути в расщелину у разрушенной беседки и выудив из тайника браунинг (без него бежать нельзя!), и сразу принялся обшаривать чемоданы. Денег не нашёл. Очевидно, дядя носил их с собой.

Щёки горели, и во рту было сухо. Я почувствовал себя уставшим, перебрался к себе в комнату и улёгся на кровать. Глубокое безразличие овладело мной, и я уже не думал ни о дяде, ни о старике Якове, ни о всём том обмане, который скрывался за их появлением в моей жизни.

Мелькали обрывки  мыслей, какие-то цветные картинки. Поле, луг, речка. Тиль-тиль, тир-люли! И я опять вспоминаю: отец и я. Он поёт:

Strangers in the night

Exchanging glances

Wondering in the night

What were the chances

«Папа, – говорю ему я, – это замечательная песня. Но это же, право, не рок-н-ролльная!» – «Как не рок-н-ролльная? – и он хмурится. – Ну, вот: ночь, два одиноких существа бредут впотьмах, имя им Добро и Зло. Они таились в земных глубинах и вот выбрались наружу – бороться за Человека. И вдруг – подобная сотрясению вселенских основ встреча этих противоборствующих начал! Всё в ней – и злоба, и отчаяние, и надежда, и вера. Кто победит? Кто будет править миром?.. Как не рок-н-ролльная? Очень даже рок-н-ролльная! О чём же ещё петь в рок-н-ролльных песнях? Ну что? Теперь понял?» – «Да, да! Понял!»

Кто-то быстро тронул меня за плечо. Лениво открыл я глаза и с радостным криком приветствовал Прометея. Отца-Прометея.

– Ты вернулся!? – воскликнул я.

– Ещё нет, – улыбнулся он. – Пока я видение. Но сегодня это произойдёт. Сегодня ты отобьёшь заветный Ритм. Я знаю, он уже звучит в тебе. Ждать осталось недолго.

Сотовый телефон в кармане издал вкрадчивый перезвон. Пришла эсэмэска. «Новые услуги от сотового оператора «Вымпел коммунизма», – гласил её текст. – Комсомольцам и коммунистам смс в два раза дешевле. Беспартийным – в два раза дороже. Подробности по номеру 6010».

Блин, задолбали уже! Я залез в меню и стал удалять все ненужные сообщения. Потом машинально пошарил в справочнике с телефонными номерами. Один из них вдруг заставил меня раскрыть рот от удивления.

«8-900-555-48-64» – глядели на меня обескураживающие цифры. Это тот самый номер! Номер Нины, который она дала мне в парке! И это как раз тот номер, которого я боялся больше смерти!

Так, значит, это искала меня не милиция! Значит, это милая, добрая Нина дала объявление в газету, чтобы найти меня!

Ни усталости, ни головной боли я больше не чувствовал. Нажал на кнопку дозвона и замер в ожидании соединения.

На лестнице меж тем послышались голоса. Это возвращались домой дядя с Яковым. Из Чернигова от «больной бабушки» старик Яков вернулся очень уж скоро. Судя по доносившимся до меня звукам, они тащили что-то тяжёлое. Может быть, дополнительный микшерный пульт? Спустились они сразу же в подвал, в студию.

– Убийцы! Лжецы! Исчадия ада! – прошептал я помертвевшими губами, не в силах больше сдерживаться. – Это вы отправили на тот свет ребят из «Серебряного четверга», это вы задушили Жана Сагадеева, это вы прервали жизнь Анатолия Крупнова. Вы ждёте, что я отобью вам правильный Ритм для прихода на Землю Сатаны, а потом сбросите меня под колёса поезда, и объявите это геройской рок-н-ролльной смертью!? Вот зачем я вам нужен!

В телефоне раздавались длинные гудки. Нина не брала трубку.

– Ну что же ты! – злился я. – Возьми телефон, Нина, возьми его скорее! Ты нужна мне сейчас как никто другой!

Связь прервалась. Ни секунды не медля, я набрал повторный дозвон. Мне надо, надо до неё дозвониться!

Эх, дурак я, дурак! Так вот и такие бывают посланники ада, добрые!.. «Скушай колбасы, булку»… «Кругом аромат, цветы, природа». А праздник – весёлое Первое мая? А гром и грохот Красной Армии?.. Не для вас же, чтобы вы сдохли, плакал я, когда видел в кино, как гибнет в волнах Чапаев!..

Опять обрыв! Да где же ты, Нина! Или, может быть, ты уже сменила симку? Нет, тогда бы не было гудков.

Что делать, что?

А на лестнице вновь послышались шаги. Шли двое. Шли за мной. Всё рухнуло!

И вдруг телефон зазвонил! Да, заветный наигрыш из проколхарумовского «Рождественского верблюда», установленный звонком на моём телефоне, выдал триумфальную мелодию надежды. «Нина», – горела надпись на дисплее. Она не забыла обо мне, она хочет со мной связаться! Милая, добрая, любимая Нина!

Но шаги приближались. Вот они уже у двери, вот дверная ручка дёрнулась, вот в проём просовывается рука…

И я нажал на отбой… Что ещё мне оставалось делать? Рассказывать Нине о том, что нахожусь в плену у адских нетопырей прямо в их присутствии? Я нажал на отбой, а кроме этого перевёл телефон в режим бесшумного звонка. Нет, Нина мне уже не помощник. Выкручиваться предстоит самому.

Дверь распахнулась. Дядя и старик Яков, оба в каких-то серых, безразмерных робах, которые раньше никогда не надевали (да и странно бы была, даже в доме, носить такое одеяние), с пытливом блеском в глазах взирали на меня. Откинувшись на подушку, я нажимал на кнопки телефона, изображая, что увлечён игрой.

– Мы за тобой! – улыбнулся холодно и напряжённо дядя. – Пришло время записать последний трек.

– Да, конечно! – вскочил я с постели. – Жду этого момента с нетерпением.

Мы зашагали в подвал, в звукозаписывающую студию. Там меня поджидал сюрприз.

Помимо карлика, как обычно сидевшего за пультом и сосредоточенно вертевшего многочисленные ручки и тумблеры, а также старухи, выряженной в нечто пышно-багровое – что это было, платье такое, или какой-то авангардный наряд на пружинах, я так и не понял – слегка трясшейся и делавшей руками с лакированнойтростью и перевёрнутым серебряным крестом в них хаотичные движения, в студии находился третий. Это был Славка. Связанный, с ссадинами и кровоподтёками на лице, с кляпом во рту, он сидел на топчане в углу и горящими от негодования глазами взирал на собственных похитителей. В то, что дядя и старик Яков похитили, Славку сомневаться не приходилось. Именно его, а никакой не микшерный пульт затаскивали они в дом!

– Славка! – бросился я к другу, вынимая из его рта кляп. – Что с тобой? Почему они связали тебя?!

Славка же, едва я освободил его от кляпа, вместо ответа плюнул мне в лицо.

– Гад! – выдавил он. – Значит, ты с ними, с этими подонками, которые убили моего отца!

– Они убили твоего отца?! – глаза мои непроизвольно расширились от удивления. – Славка, миленький, да ведь я же не знал об этом! Я думал, они музыканты, думал, мы в турне отправились, альбом записываем. Но они обманули меня! Подло использовали!

Я чувствовал себя последним гадом. Мерзким уродцем Чарли со свастикой на лбу, предавшем всех своих друзей-хипанов. Нет мне прощения за мою глупость. Я заслуживаю четвертования. Нет, яростной красноармейской пули, которая уничтожает нечисть почище святой воды.

– Подожди, я освобожу тебя! – принялся я распутывать верёвочные узлы на Славкином теле.

Грубо, без церемоний, старик Яков отшвырнул меня в сторону. Я отлетел к стене и ударился об неё головой. Браунинг, заткнутый сзади за брюки и прикрываемый курткой, чуть не выпал на пол. Я поспешил поправить его.

– Я не буду отбивать ваш дьявольский Ритм! – лёжа на полу, заявил я. – Ничего вы от меня не добьётесь. Ваш Единственный останется в аду, где ему и место, и будет заниматься там рукоблудием.

– Не будешь, – усмехнулся криво дядя, – тогда мы убьём Славку. Думаешь, мы просто так привезли его сюда?

– Если вы убьёте его, то он не поможет организовать вам канал для прохода вашего повелителя. Единственный не протиснется в эту действительность. Или переместится каким-нибудь куском фарша.

Все злодеи, включая старуху, громко и выразительно засмеялись.

– О, не беспокойся об этом, наш юный друг! – воскликнул карлик. – После того, как мы устранили Магического Комиссара Украины, все каналы на территории этой советской республики работают отлично. Этот мальчик ни помочь, ни помешать нам не может. Он всего лишь заложник.

«Как плохо! – прыгали и кувыркались в моём воспалённом мозгу лихорадочные мысли. – Как же всё плохо и отвратительно! Пусть уйдут эти страшные люди. Мне их не надо, я их не звал, пусть валят на три пламенные советские буквы… Уходите далеко прочь! Я один! Я сам по себе! Я ничего этого не хочу!»

«Как уйдут, куда? – строго спросил меня кто-то изнутри, голос походил на отцовский. На Прометеевский – А разве возможно такое, чтобы посланники ада уходили добровольно, едва ты пожелаешь это? Ты должен бороться! Бороться и победить!»

– Ну и убивайте! – бросил я этим гадам.

Конечно же, я рассчитывал, что они не воспримут мои слова буквально. Что этот шантаж заставит их одуматься и – ладно я, человек пропащий – хотя бы отпустят Славку на свободу. Но после моих слов произошло нечто совершенно ужасное. Дядя мрачно глянул на старика Якова, молча кивнул ему, а Яков, это подлое и безжалостное существо, сделав три быстрых шага в сторону Славки, взмахнул вдруг руками, и, не успел я даже вскрикнуть, как он легко, без всякого усилия, схватив Славку за голову и стремительным движением ручищ сломал ему шею.

Славка обмяк, издал короткий вопль, быстро угасший до хриплого сипа, а потом неторопливо, словно вот устал человек и прислониться хочет к чему-то твёрдому, откинулся с нелепо повёрнутой в сторону головой к стене и замер.

Так я потерял единственного друга.

И понял, что дела мои гораздо хуже, чем можно было вообразить даже пять минут назад.

Горечь, охватившую меня в тот момент, не описать словами. Но я волевым и могучим вздохом тут же заглушил её, спрятав где-то в тёмных лабиринтах души. Мне стало ясно, как нужно действовать.

«Выпрямляйся, барабанщик! – повторил мне тот же голос – Выпрямляйся, пока не поздно».

– Хорошо! Я сейчас, я сию минуточку, – виновато прошептал я.

Сел на пол и принялся поправлять сбившуюся куртку и красный пионерский галстук на груди. Если уж и было мне суждено принять сегодня смерть, то я хотел сделать это как настоящий пионер.

– А что если я откажусь барабанить? – спросил я. – Вы тоже меня убьёте? Но тогда ваш повелитель останется в свой угрюмой берлоге. Тогда вы проиграете.

– Друг мой, ты не сможешь отказаться, – ласково сказал мне дядя. – Во-первых, ты слишком юн, чтобы суметь без страха принять смерть. А во-вторых, ты слишком тщеславен и, несмотря на всё твоё сегодняшнее, поверь мне, совершенно глупейшее сопротивление, всё же жаждешь славы. Откроешь барабанной дробью дорогу Единственному – и величайшая слава в веках тебе обеспечена. Кроме того, любезный, не рассуждай так пошло о нашем спасителе. Ты ещё глупый ребёнок и понятия не имеешь, что да как обстоит в этом мире.

Словно продолжая поправлять куртку, я дотронулся до браунинга. И только я к нему прикоснулся, как стало тихо-тихо. Воздух замер. И раздался звук, ясный, ровный, как будто бы кто-то задел большую певучую струну и она, обрадованная, давно никем не тронутая, задрожала, зазвенела, поражая весь мир удивительной чистотой своего тона.

Звук всё нарастал и креп, а вместе с ним вырастал и креп я.

«Выпрямляйся, барабанщик! – уже тепло и ласково подсказал мне всё тот же голос. – Встань и не гнись! Пришла пора!»

И я сжал браунинг. Встал и выпрямился.

– А ты сможешь? – бросил я с яростью в морду этому омерзительному существу, называвшемуся моим дядей. – Сможешь принять смерть без страха?

Он удивлённо выпучил свои противные, казавшиеся мне когда-то добрыми глазки и даже вроде бы хотел что-то ответить, но я ему не позволил. Вытянул вперёд оружие, моментально прицелился и нажал на спусковой крючок.

Пуля вошла ему в горло. Недоумевающий дядя с перекошенным лицом силился разглядеть, что у него там внизу и выглядел при этом весьма комично.

Я развернулся на старика Якова – он уже пришёл в движение и замахивался для удара – пуля ворвалась ему в грудь и, словно хороший боксёрский удар, сбила его с ног.

Затем, так же в движении, едва определив лихорадочным поворотом головы местонахождение карлика, я выпустил пулю в него. Бедняга пытался вскочить с кресла, но верный кусочек свинца не позволил ему напакостить. Он вонзился ему в живот.

В старуху, взмахнувшую своей палкой и успевшую издать яростный крик на тарабарском языке, я выстрелил наугад. Лакированная трость, этот волшебный жезл, отлетела в сторону, а с ней два костлявых пальца. Видимо от боли старуха уронила серебряный крест сама. Звякнув, он кувыркнулся несколько раз своими выступами об пол и замер.

Я прицелился ей в голову.

– Ты ничего не понимаешь, глупец! – произнесла она с отчаянием. – Ты не на той стороне. Единственный – это не Зло, это не дьявол. Это спасение заблудшего человечества. Он выполняет поручение Бога, он с ним заодно.

– Ну да, конечно! – усмехнулся я криво.

– Ни в коем случае не позволяй Прометею проникнуть в этот мир, – умоляющим взглядом смотрела она на меня. – Ты не представляешь, кто он такой. Земные легенды о нём искажены. Он совсем не то, чем кажется. Его не просто так посадили на цепь. Его приход будет большой бедой для людей.

Хоть и не хорошо пионеру ругаться, но я с редкостным удовольствием бросил ей в лицо прощальную фразу:

– Сдохни, сука!

И выстрелил.

Пуля попала старухе в лоб. Она закатила глаза и, как была, не сгибаясь, рухнула на пол спиной. Через мгновение, от неё повалил дым. С каждой секундой он усиливался, сгущался. Стало трудно дышать.

Я развернул пионерский галстук задом наперёд, закрыл рот алой тканью и, присев на корточки, уткнулся в угол, чтобы не вдыхать в себя этот ядовитый дым.

Он исчез так же быстро, как возник. Когда я обернулся, то увидел, что кроме выжженного пятна на полу, палки и креста, от старухи ничего не осталось.

Тела тех, кого я знал как дядю и старика Якова, медленно, с ядовитым шипением, оплывали на моих глазах, превращаясь в кучу жилибящегося желе.

Тело карлика оставалось без трансформаций. Из всей этой компании он был единственным человеком. Посвящённым.

Я отложил браунинг в сторону и вошёл в застеклённое звукоизолированное помещение студии.

Я знал, что мне надо делать сейчас. Я отчётливо слышал Ритм, который мне предстояло отбить. Ритм скорби и разочарования. Ритм гневного сожаления о потерянном друге. И в то же время – Ритм торжества и победы. Ритм силы, которая не требует оправданий.

Я уселся за ударную установку. Проверил педаль басового барабана. Тронул лёгким прикосновением тарелки. Сейчас, сейчас. Сейчас. Ждать осталось недолго. Скоро ко мне вернётся отец.

Раз-два-три-четыре…

И я принялся за барабанное соло. Сочное, упругое, стремительное – оно вырывалось наружу само по себе, я целиком и полностью превратился в барабанную дробь. Удар – и цепи рушились. Удар – и опалённые стервятники серым пеплом падали в пучину океана. Удар – и Прометей поднимался на ноги, и небо над ним освещалось ослепительным лучом, который втягивал освободившегося узника в световой коридор.

Гром пошёл по небу, и тучи, как птицы, с криком неслись против ветра. А могучий ветер, тот, что всегда гнул деревья и гнал волны, поднимал Прометея ввысь.

Он свободен! Вы слышите, он свободен! Прометей Освобождённый, он скоро будет здесь!..

Когда я очнулся, то увидел, что лежу в развалинах дома. Его словно снесло могучим ураганом. Меня присыпало досками, обоями и землёй. Было темно, я отчётливо видел над головой звёздное небо. Я освободился из-под завала и по шнуру электропроводки выбрался из подвального котлована на поверхность.

И сразу же увидел его. Он шёл ко мне прямо по развалинам – обнажённый, прекрасный. Шёл и улыбался. Длинные волосы развевались по плечам, он смотрел на меня с нежностью и благодарностью.

Прометей.

Отец.

Резкий крик вырвался из моего горла. Я кинулся вперёд и тут же зашатался, задрожал – Ритм дался мне непросто, отобрав изрядные силы. Кашель душил, в горле резало. Счастье моё невозможно было передать словами.

Через мгновение мы обнялись.

Вот мы и рядом. Лоб мой влажен. Пытливо смотрю я на Прометея, хмурюсь, улыбаюсь.

И я ему говорю:

– Это ты?

– Да, я!

Голос его. Его лицо. Да, это он!

– Папа! – со слезами на глазах произношу я. – Я так сильно ждал тебя!

– Ну, ну, – гладит он меня по спине, успокаивая. – Теперь мы всегда будем вместе.

Счастье! Вот оно, большое человеческое счастье, когда ничего не нужно объяснять, говорить, оправдываться и когда люди уже сами всё знают и всё понимают. Я с благодарностью сжимаю его руку, и мне хочется её поцеловать. Но он тихонько её выдёргивает и крепко жмёт мою.

– Я должен сделать одно заветное дело, – объясняет мне отец. – Только ради него я желал вернуться на Землю.

Я не спрашиваю, что это за дело. Должно быть, поистине важное, если он смог тысячелетия терпеть боль, унижения и издевательства ради него.

Прометей распрямляется, поднимает кверху руки, и я вижу, как над ними возникает огненный шар. С каждой секундой шар увеличивается, наливается жарким огнём – он так и пылает внутри прозрачной сферы, он обжигает горячим дыханием.

Через какие-то секунды шар уже просто огромен. Он достигает самого неба, он разросся до невиданных размеров, от него пышет яростным и бушующим жаром, но меня этот жар не опаляет. Наконец отец делает короткий выдох и подбрасывает шар вверх. Тот мгновенно распадается на сотни, тысячи, миллионы огненных струй, которые разбегаются во все стороны, поглощая всё на своём пути.

Но что ни мгновение, огней зажигается всё больше и больше. Они вспыхивают от края до края прямыми аллеями, кривыми линиями,  широкими кольцами. И вот уже они забушевали повсюду. Их много, целые миллиарды!

Я вижу, как, вспыхнув, моментально сгорают человеческие жилища – одноэтажные, махонькие и огромные, многоквартирные. Короткие, но многочисленные, сливающиеся в единый вой человеческие крики заполняют собой всё пространство.

Я понимаю, что огонь растекается вдаль на тысячи километров, что он заполняет собой все страны и континенты. Всё исчезает под ним – дворцы и хижины, города и деревни. Все люди растворяются в его неистовой пучине. Все до единого.

– Сбылась моя мечта, – тихо произносит Прометей. – Я принёс людям Огонь.

…Широки поля. Мир огромен. Жизнь ещё только начинается. И что пока непонятно, всё потом будет понято.

Мы ступаем с отцом по горячей земле и движемся вдаль. Этот мир принадлежит нам. Мы его хозяева и повелители. Отец и сын – крепко и  нерушимо дружны мы теперь навеки.

Да будет так!

1938, 2009

Content

Лукошин Олег Константинович СУДЬБА БАРАБАНЩИКА. ХАРДРОКОВАЯ ПОВЕСТЬ