Людмила Астахова, Яна Горшкова

Теперь или никогда

Записка военного цензора 1-го класса Военно-Цензурного отделения Собственной Е. С. О. Канцелярии

Почтенному г-ну ир-Кэйлтону

Сим уведомляю Вас, почтенный г-н ир-Кэйлтон, что представленный на предварительное рассмотрение в Военно-Цензурное отделение экземпляр газеты «Голос Эйнсли» за номером 23 в ряде статей своих содержит сведения, угрожающие сохранности Государственной и Военной тайны и посему разглашению не подлежащие. Памятуя о всегда дружеском моем к Вам расположении и уповая на то, что допущенная Вами беспечность не может быть не чем иным, кроме досадной случайности, я временно удерживаю в отношении Вас исполнение мер, предписанных «Законом об Охранении тайн военных и государственных». Вам надлежит немедля прибыть в приемный кабинет Военно-Цензурного отделения, дабы лично ознакомиться с перечнем тем, запретных и нежелательных для печати. Кроме сего, с особенным тщанием проследите и доведите до сведения господ, обозревающих события внешние, и в особенности шантийские, что любое упоминание в их статьях присутствия в водах пролива Беруин близ форта Сигрейн кораблей имперского флота, в частности фрегата «Меллинтан», является крайне нежелательным и запретным. В равной же степени эта охранительная мера относится и к упоминаниям о якобы имевшей место встрече Е. С. О. и графа Империи Синтаф Эска, Аластара Дагманда, на острове Тэлэйт. Со всей ответственностью заявляю Вам, что таковая встреча, а также любые соглашения между Е. С. О. и графами Империи Синтаф являются нелепым вымыслом и ни при каких условиях не могли бы состояться. В том Вам надлежит немедля уверить господ обозревателей и всех наших добрых подданных.

Военный цензор 1-го класса

посвященный Локки майор эрн-Гэйтин Дэрайн

«Голос Эйнсли» № 23 от 2 июня сего года

Чрезвычайные известия

Замок Эйлвэнд. Сего дня благополучно возвратившийся в столицу Е. С. О. Вилдайр Эмрис эрн-Лэнси милостиво изволил обратиться к верному народу своему с Высочайшим Манифестом, в коем объявляет добрым подданным своим о чрезвычайном и радостном событии. Волею богов свершилось событие, важность которого несомненна: в состав Священного Княжества нашего добровольно и с радостью вошел остров Тэлэйт со всеми обитателями, его населяющими!

С почтительной гордостью «Голос Эйнсли» по высочайшему изволению Е. С. О. публикует Манифест о присоединении Шанты полностью.

Манифест Вилдайра Эмриса эрна Лэнси

Волей богов Мы, Вилдайр Эмрис, владетель земли Лэнси, Великий Эрн и Князь Священного Княжества Ролэнси, Произволением Богов вступив в обладание шурианским владением Шанта, признали Мы за благо сим вновь утвердить и удостоверить Веру, коренные Законы и традиции, права и преимущества, коими все подданные, оное владение населяющие, по древним уложениям их доселе пользовались, обещая хранить оные в ненарушимости и непреложной их силе и действии; во удостоверение чего и сей Манифест собственноручным подписанием Нашим утвердить благоволили.

Писано в форте Сигрейн, именуемом также крепостью Шила, мая 15-го дня 302 г. от ВР.

На подлинном подписано собственною Его Священной Особы рукою:

эрн-Лэнси Вилдайр.

Известия о военных действиях, имевших место при форте Сигрейн в мае сего года

Донесение коменданта форта Сигрейн, посвященного Локки майора эрн-Тэлдрина на имя Его Священной Особы Вилдайра Эмриса эрна Лэнси от 10 мая 302 г.

Тэлэйт. Вашей Священной Особе всеподданнейше доношу: сего дня в 4 часа утра неприятельские силы, не объявив прежде о намерениях своих, атаковали вверенную мне крепость. Штурм отражен гарнизоном. В 8 часов утра атака возобновлена была, но также неприятель прогнан с уроном. В 9 часов 50 минут утра к северу от форта в проливе Беруин показались 12 кораблей, в 10 часов 30 минут определилось, что это военная эскадра под флагом Идбера и держит курс на остров. В 11 часов неприятельская эскадра открыла огонь…

Известия из Генерального Штаба

Тэлэйт. В присутствии Высочайшей Персоны возглавив победоносную нашу флотилию, адмирал Белого Вымпела Рэйс эрн-Сэйлит 10 мая сего года в морском бою близ форта Сигрейн наголову разбил силы военного флота Идбера, внезапно и без предупреждения напавшие на отдаленный форпост наш на острове Тэлэйт. Вслед за тем силы корабельных десантов, соединившись с гарнизоном форта Сигрейн и местными обитателями, добровольно к войскам нашим примкнувшими, в коротком бою уничтожили отряды осаждавших и очистили большую часть сего злосчастного края от разбойников и убийц, выступавших под знаменами Идбера. Два неприятельских полка совершенно истреблены, взяты в плен некоторые офицеры и 200 нижних чинов. Гарнизон форта, а также примкнувшие к нам добровольцы из числа местных обитателей показали отличную храбрость…

Речь Е. С. О. Вилдайра Эмриса, владетеля Лэнси, Великого Эрна, Священного Князя Ролэнси, произнесенная в собрании народа Шурианского близ форта Сигрейн острова Тэлэйт мая 15-го дня 302 г. от ВР

Произволением Богов и вашим душевным желанием призванный принять под руку свою этот добрый и честный народ, я желал видеть его представителей собранными вокруг меня. Я желал вас видеть, чтобы дать вам доказательство моих забот о благе вашей родины. Я обещал сохранить ваши древние уложения, обычаи и традиции, ваши коренные законы; ваше собрание здесь удостоверяет исполнение моего обещания. Это собрание составит эпоху в вашем политическом существовании; оно имеет целью укрепить узы, связывающие нас отныне, пополнить права, предоставленные мне военным счастием, правами более дорогими для моего сердца, более сообразными с моими принципами, теми, что дают чувства любви, привязанности и верности.

Любовь к сей прекрасной земле, любовь к совместному отечеству нашему, любовь к порядку и неизменная между нами верность да будут душою наших суждений, и благословение Матерей и Покровительниц наших, Морайг-Хелы, Шиларджи-Глэнны и Локки-Дилах, снизойдет на нас, чтобы направить и просветить совместные наши занятия. В неустанных трудах о безопасности и приумножении народа вашего вижу теперь я свою обязанность и воистину желаю, дабы верные подданные мои, дети Матери нашей Морайг, возлюбили всем сердцем столь счастливо обретенных родичей своих, как и я возлюбил вас. Ибо, невзирая на злосчастные между нами различия и прошлые наши противостояния, мы все суть дети этого мира. И если мы, ролфи, верные дети Морайг, так и вы, шуриа, любимые дети Сестры ее Глэнны. И кто же мы друг другу, как не двоюродные братья, едва не потерянные, но волею богов и нашей вновь обретенные? Кровь наша смешалась здесь, на земле детей Глэнны, на стенах нашей крепости, когда совместно обратили мы оружие наше против вероломного врага. Отныне не только узы древнего родства связывают нас, но и братство по оружию. Так желаю я, чтобы отныне под сенью оружия моего и в неусыпных заботах моих процветание и радость пришли на смену проклятиям и горю. И здесь, на острове Тэлэйт, над бастионами форта Сигрейн, пусть отныне реют два стяга: Священного Княжества Ролэнси и любимого брата в семье нашей, свободного Доминиона Шанта!

Докладная записка преподобному тиву Фармилу Эшио

«Искомая особа обретается в Янамари-Тай вот уже третью неделю кряду. Жду распоряжений относительно действий в отношений означенной дамы. Соблаговолите также выделить на урегулирование денежных вопросов 150 (сто пятьдесят) оули серебром или же отрядить в помощь двух надежных агентов низшего ранга.

Агент Прудовик».

Резолюция

«Однако, запросы у ваших агентов! Вы можете себе представить, как я с подобным запросом обращусь к Благословенному? Хватит с него и 60 оули. Пусть только ваш клерк перепишет сей меморандум как положено.

Просветленный тив Рэнхард Исс».

Приказ

«Назначить комиссию для расследования злоупотреблением казенных средств, выделенных на специальные акции. Особо тщательно изучить обстоятельства нецелевого использования людских и материальных ресурсов. О результатах доложить по истечении сорокадневного срока.

Руководитель специального контрольного отдела Э-К, Янамарского филиала (Подпись, печать)».

Личная записка

«Фармил! Скажите спасибо, что остались живы и при должности. А все ваша неуемная жадность. Не могли выдать Прудовику эту несчастную сотню? Теперь пеняйте на себя!

Просветленный тив Рэнхард Исс».

Записка

«Срочно! Леди Я. исчезла, и нынешнее ее местопребывание неизвестно.

Агент Прудовик».

Служебная справка

«Сим удостоверяю, что 3 сентября сего года Рамман лорд Никэйн, граф Янамари, официально вступил в права наследования земель и собственности.

Письмоводитель в чине имперского свидетеля

Эйгелмар Ранн (Подпись)».

Письмо к эрн-Кэдвен Грэйн

Получив это небольшое письмо, милая эрна, вы наверняка удивитесь причудам судьбы, коими изобилует жизнь каждого шуриа. Пишу вам, чтобы поведать о своем здравии и благополучии, и предвкушаю ваше потрясение, когда вы узнаете, откуда сие послание было отправлено. Впрочем, вы ведь уже рассмотрели печати, не так ли? Да, посвященная госпожа, я ныне обретаюсь на острове (Шанта – вычеркнуто цензурой). Злокозненные обстоятельства заставили меня покинуть (Янамари – зачеркнуто цензурой) самым срочным образом, и единственным местом, где моя жизнь и жизнь моего младшего сына не подвергаются опасности, оказался этот прекрасный остров. Спешу заверить, что пребываю в полном комфорте и удобстве, окруженная самыми добрыми и заботливыми людьми на свете, что в моем положении немаловажно. К сожалению, сообщение между островом и (тщательно зачеркнуто цензором) пока еще трудно назвать регулярным, и до начала весенней навигации я буду лишена возможности поддерживать наше общение, но обещаю описывать все свои впечатления, чтобы потом порадовать вас, милая эрна, множеством обстоятельных писем. Умоляю об обратной услуге, ибо беспокойство о вас окончательно изгложет не только мою душу, но и сердца бесконечно любящих вас друзей, оставшихся на (Шанте – вычеркнуто цензурой). Да хранят вас Великие Духи!

Форт Сигрейн-Шила

10 часов утра

9 октября года 303 от ВР

Джойана из рода Ияри.

Удаз Апэйн

Окна в игорном доме всегда держат зашторенными и плотно закрывают ставнями, чтобы не мешать охваченным азартом игрокам расставаться с наличными. Неважно, день на улице деньской или темная ночь, рассвет или закат, – пока в кошельке звенит серебро, ничто и никто не напомнит о существовании всего остального мира. А тот терпеливо подождет, когда опустеют закрома игрока, чтобы принять неудачника в жесткие и неласковые объятия. Кой-кого прямо с порожка. Ты, ошалевший и расстроенный, выходишь, почесывая в затылке, с вывернутыми карманами, а тебя уже поджидает судебный пристав в компании с разгневанными кредиторами и постановлением об аресте наперевес. Здрасьте пожалуйста! И глаза у всех добрые-добрые.

Отсидев два раза по три месяца в местной долговой тюрьме, Удаз стал умным. В случае выигрыша он сразу же отдавал половину содержательнице местного борделя – Маме Муре – на сохранение. Благо для этого требовалось всего лишь, выйдя через черный ход, пересечь задний двор – провонявший мочой каменный колодец. Два гнезда порока соседствовали не случайно. Куда пойдет опьяненный победой игрок? Хвастаться девушкам. Куда отправится облапошенный и униженный простак? Доказывать, что, несмотря на проигрыш, он – настоящий мужик, то бишь – к девушкам. Выгода взаимная, тем более что порой проигравшиеся в пух и прах отцы семейств тут же продавали в дом терпимости своих дочерей, а на вырученные деньги продолжали игру.

Не зря жители Свободной Республики Эббо славятся на всю Конфедерацию своей практичностью и предпринимательской жилкой.

За стол сели вчетвером – Удаз, идберранский торговец шерстью, приказчик Мунни Пэр из магазина тканей, расположенного ниже по 12-й улице, и юный синтафский дворянчик с нежным румянцем во всю щеку. В первой партии выиграл Удаз. С изящной, но не надменной легкостью известного прожигателя жизни. Затем проиграл, но совсем чуть-чуть, скорее поддавшись, чтобы растравить в партнерах азарт. В третьей – знатно отыгрался, утерев всем нос.

Четвертая партия обязана была расставить все по своим местам, то бишь денежкам Мунни Пэра, идберранского купчишки и лорденка предстояло перекочевать в кошелек Удаза Апэйна, или – как он себя теперь именовал – Удэйза ир-Апэйна.

Сдающим сегодня был приказчик, и обычно карты, которые так называемый ир-Апэйн получал из его рук, оказывались удачными. Вот и сейчас – восьмерка и тройка. Замечательно.

Первый торг вообще ни к чему не обязывал, никто из игроков не торопился и не стремился пополнить банк полновесным серебром. Все ждали, когда откроют три карты.

– Восьмерка, тройка и валет, – объявил Мунни.

Мысленно Удаз ликовал, но виду не подал. Столько лет прослужить в Синтафе специальным дознавателем тамошнего высшего совета магов-священников – Эсмонд-Круга – и не уметь владеть своим лицом? Смешно, судари мои, очень смешно. Всматривайся или не всматривайся в его хмурую физиономию, а никаких чувств в этих желтых диллайнских глазах не углядишь, даже с лупой. Так-то! Шелковый шейный платок давил на кадык, но мужчина не рискнул его поправить. Еще решат, будто синтафский эмигрант занервничал.

– Повышаю, – мурлыкнул он и добавил в общую кучу немного серебра. Для затравки, так сказать.

Партнеры поддержали ставку, чтобы продолжить игру.

Мунни выложил следующую карту. Это был король.

«Что ж! Это даже неплохо!» – решил Удаз и снова повысил.

Пятой картой оказался туз.

После своего поспешного бегства из Синтафа бывший преподобный тив вдруг обнаружил в себе страсть к риску, ранее неизведанную и незнакомую. Словно магия, которой его лишили насильно волшебники-эсмонды, заслоняла до поры до времени сокрытые части души. Как дорогой ковер закрывает дырку в полу.

– Ставлю все! – решительно заявил Удаз, передвигая на центр стола то, что выиграл ранее.

Торговец невозмутимо хмыкнул и ответил равной суммой.

Тривиальная игра становилась интересной.

– Открывайте карты, ир-Апэйн.

Тот насмешливо оскалился и выложил на стол восьмерку и тройку. И тогда купец показал свои карты. Туз и король.

– Вы проиграли, ир-Апэйн, – мерзко хихикнул Мунни.

Он и сам это знал. Обидно, конечно, но Удаз-Удэйз не подал виду. Он невозмутимо попрощался и эдак вальяжно направился к запасному выходу. Мол, пустяки какие! Мелочовка!

Однако же к Маме Муре в кабинет влетел вихрем, по дороге удивительным образом растеряв всю спесь и гонор.

– Шо? Опять продулся? – фыркнула бордель-маман, окидывая мужчину пронзительным взглядом, точно насквозь видела содержимое не только карманов, но и кишок.

– Мура, мне нужны мои деньги. Давай их сюда, – требовательно попросил Удаз.

Женщину, проработавшую на улице полвека, очень тяжело удивить. Она сама кого угодно удивит – и статью, и прытью, и могучим начесом.

– Стал быть, продулся в пух и перья, а теперича хочешь отыграться. Ну-ну. А завтра попросишь взаймы либо у меня, либо у девок, – рассуждала она, доставая из конторки пухлую учетную книгу. – А ведь не дам. Ни лейда[1], ни фера[2]. И девкам запрещу.

Заветный фолиант был толст, забран в кожаный переплет, и в нем хранились все тайны обитателей веселого дома под названием «Морской Конек», что по 15-й улице числился за номером 7. Все, какие только возможны, – начиная от банальных расходов на самое дешевое мыло и заканчивая заказами на смертоубийство. В Эббо все покупается и все продается, и главное – учет и контроль. Содержательница дома терпимости раскрыла книгу на нужной странице и, шевеля губами, как неграмотная, стала искать записи про взносы, сделанные ир-Апэйном. Но неграмотной она не была. Не каждая торговка так быстро сложила бы в уме столько цифр.

– Итого, мой недальновидный друг, ты можешь рассчитывать на восемьдесят четыре серебряных оули имперскими ассигнациями.

Это было мало. Просто смертельно, удушающе, омерзительно мало.

– Мура! – возмутился Удаз. – Еще на той неделе было двести пятьдесят!

– Чо Мура?! Чо сразу Мура?! Мура – слепая? Сам пересчитай, телок, коли не веришь!

Бандерша железной рукой впилась в его воротник и силой нагнула над страницей, практически ткнув носом в одуряюще пахучую бумагу. Духи в Идбере были привозные и стоили бешеных денег, но Мама Мура лила их на себя без счета.

– За месяц постоя двадцатку вынь и положь, за полное столование – еще пятьдесят, прачке – десятку, бедняжке Нахиэ на поправку здоровья – семьдесят пять. Забыл, что третий день месяца у меня расчетный? Так я тебе напомню, дурик!

– А где еще одиннадцать?

– Чо? А кто на Зерии платье казенное порвал? Совсем на голову больной стал? Ты бы, красавчик, поумерил пыл или, скажем, у доктора полечился бы. Говорят, нонче таких, как ты, врачевать берутся – сверлят дырку в башке и льют туда микстуры всякие.

Мама Мура не любила, когда сомневаются в ее исключительной честности. И могла под горячую руку не только наговорить всякого, но и кулак в ход пустить.

– Пшел вон, пока я добрая! – она швырнула все восемьдесят четыре оули мелкими купюрами в лицо паршивому смеску и захлопнула перед его носом дверь. – Чтоб я тебя больше не видела!

Завтра Мама Мура отойдет, сердце у нее доброе, но пока надобно ноги уносить подальше. Удаз все-таки попытал удачу у девушек, но те не осмелились ослушаться хозяйку. Да к тому же все еще обижались из-за истории с Нахиэ.

Зерия – хозяйка пострадавшего платья и подруга Нахиэ в одном лице – так и сказала:

– Вали-ка ты, маньяк-полудурок, иначе глаза выцарапаю!

– Я же извинился. И заплатил.

– Ха! Извинился он! Чуть не утопил бедняжку! – И замахнулась туфелькой, норовя попасть деревянным каблуком в лоб Удазу.

Делать ничего не оставалось, кроме как убираться несолоно хлебавши. В игорный дом возвращаться бессмысленно, в таком настроении только остаток денег просадишь и останешься не только гол, но и бос.

Мужчина пригладил волосы, почистил сюртук от пыли, протер тряпочкой туфли и, прихватив с собой тросточку, отправился в единственное место во всей Индаре, где ему не откажут в ночлеге, к тому человеку, который не посмеет выгнать на улицу. Потому что Ланистир Дорр сам должен ему кругленькую сумму.

С тех пор как Удаз Апэйн был лишен священничества в Синтафе, приговорен к смерти, но стараниями своего папаши – одного из верховных иерархов Эсмонд-Круга – бежал из Империи, дела бывшего преподобного все время шли под гору. Отцовские отступные быстро кончились, потом стремительно обмелел счет в банке, и папаша закрыл кредит. Слишком дорого обходились прихоти бывшему тиву, ранее одержимому Благочестием, а после отлучения – обуянному Похотью. А всему виной эта женщина – ролфийская офицерша, клейменная Локкой, дерзнувшая бросить вызов диллайнской магии и самому Удазу. Похитительница, убийца и поджигательница! Но ее облик огненным клеймом отпечатался в сознании несчастного полукровки. Эта жестокая женщина-волчица стала его личным наваждением, его единственной целью, его страстью и ненавистью. И когда вместе с диллайнской магией исчезло и заклинание, усмиряющее плоть, Удаз Апэйн пустился во все тяжкие. Тем паче что в государствах Конфедерации – этих отколовшихся от Империи Синтаф провинциях – можно купить осуществление любых желаний. Только плати. За связывание публичной девки, окунание ее головой в ведро с водой и последующее овладевание ею же, дергающейся и полуживой, – по двойному тарифу и обоюдному согласию, и все дела. Некоторым даже нравилось. Настоящее ролфийское бешенство поселилось в опустошенной душе Удаза Апэйна, вечный голод и не утолимая ничем жажда, свойственная в той или иной степени всем детям Морайг. Навечно отвергнутый народом своего отца-диллайн, он решил стать ролфи. Даже имя сменил, чтобы отрезать все пути к отступлению. И стал искать выходы на ролфийского резидента в Эббо. Безуспешно, разумеется. Ролфи сами на него вышли. Как водится, пока маленькая рыбка примеривается к червячку, на нее саму уже заглядывается большая рыба.

А кого бы не заинтересовала личность человека, рыскающего по всему Эббо в поисках ролфийского женского военного мундира? И отчего бы не использовать желание этого человека влиться в народ своей матери? Господин резидент, должно быть, пораскинул мозгами и решил: «Если само плывет в руки – надо брать». Так ролфийская агентурная сеть обзавелась еще одним полевым агентом, а Удаз Апэйн стал обладателем бесценной формы. Жестяное ведро, веревку и серый мундир в комплекте с беретом девушки из «Морского Конька» называли в шутку – Малый Набор Маньяка. И не в шутку тоже.

Новоиспеченный Удэйз ир-Как-полагается-настоящему-ролфи трудился на благо Ролэнси в поте лица, тащил в клювике… вернее, в зубах добычу по первому же окрику, служил, как верный пес, и не роптал на неторопливость ролфийской благодарности. Всему свое время, свой час и срок, сказал он себе и стиснул зубы, лелея мечту о том, как однажды, очутившись на Островах, найдет Ту Женщину и… Честно говоря, Удаз и сам не знал, что скажет ей или сделает, потому что любые помыслы о Гончей Священного Князя будили в нем столько чувств и желаний, совершенно бешеных и неистовых. Избить или пасть в ноги, молить о благосклонности или жестоко изнасиловать… Нет, он не ведал, как поступит.

И вот теперь из-за дурацкого проигрыша мечта о Ролэнси снова отдалялась. Если к завтрашнему полудню он не вернет долг Вертлявому Хайцу, а то, как пить дать, проведет в тюрьме не меньше полугода, то и целый год, дожидаясь, пока за него не внесут залог. Кому, скажите на милость, потребен сидящий за решеткой агент, за освобождение коего еще и деньги придется платить?

– Ланистир! Открывай немедля! Я же знаю, что ты дома!

Бывший тив Удаз прекрасно слышал тихое дыхание за дверью и легкие шаги.

Приложившись несколько раз кулаком по створке двери, рискуя проломить хлипкую защиту господина Дорра, он прокричал:

– Открывай! Тебе некуда бежать, с-совий сын! Поговорим, как нормальные люди. Неужто не понимаешь, что бегать все время не получится и не отдавать долг тоже? Ты меня знаешь.

Окна в клоповнике, который снимал Ланистир, выходили строго на кирпичную стену, такую же глухую, как беспросветная жизнь беглеца-казнокрада, поэтому улизнуть у него не выйдет. Оставалось лишь ждать, когда страх перед побоями пересилит в господине Дорре его собственную жадность. На это неблагодарное занятие у бывшего тива Удаза ушел ровно час, пока наконец с той стороны не щелкнул замок.

– Дружище, прости, ну прости! – залопотал Ланистир. – Ты же знаешь – я всегда деньги отдаю, как обещано было.

– Да уж! То-то я смотрю, ты от меня уже месяц бегаешь, – хмыкнул Удаз, оттер должника в сторонку, чтобы войти в его берлогу и осмотреться. А вдруг найдется что-то ценное?

Ланистир Дорр только медовыми глазищами хлопал. У, диллайнское отродье! А с другой стороны… Лишенный магии священства тив-изгой и проворовавшийся храмовый казначей – два сапожка из одной пары.

– Удаз… э… Удэйз, дружище, завтра утром будет тебе денежка. Клянусь Предвечным! Дело верное! Удазик, миленький, потерпи чуток. Такое дело наклевывается, просто пальчики оближешь, – без устали щебетал диллайн.

– Не ври! – рявкнул новоявленный ролфи.

– Да не вру я. Хочешь, обыщи тут все кругом – у меня сегодня ни лейда. Последние сухари доедаю с колодезной водичкой.

Искать в комнатенке и впрямь было нечего. Раскладная кровать с грудой давно не стиранного белья, стол, два стула, вешалка и дорожный сундук – вся меблировка. Даже занавесок на окне нет. А на столе и впрямь плошка с кусочком хлеба.

Вот что ты с ним сделаешь? Ланистира можно ногами бить, но если у него действительно нет денег… То денег просто нет, хоть бей, хоть не бей.

– Хорошо, тогда я заночую у тебя, – заявил Удаз и решительно закрыл дверь. – Не хочу, чтобы ты смылся с денежками, не отдав мою долю.

– Предвечным клянусь! – замахал руками Ланистир, прикидываясь смертельно обиженным, но потом вдруг осекся и сменил гнев на милость: – Удазик, а у тебя есть деньги? Ну хотя бы несколько лейдов? Покушать бы чего. А? Ну, пожалуйста. И ночуй сколько угодно. А? Удазик?

Бывший тив и сам не отказался бы от куска колбасы и кружки эля, о чем свидетельствовал злобно урчащий желудок. За игрой он забывал о еде совершенно.

– Ладно. Змей с тобой! – согласился он.

До ужина вечно голодный господин Дорр еще никогда не сбегал.

Так и вышло, а уже после третьей кружки у Ланистира развязался язык.

– Короче, дружище. Дело-то верное, вернее не бывает. Есть у меня покупатель на очень ценную вещицу. Не оглядывайся, не надо. Все в надежном месте припрятано… Что я, дурак, под подушкой товарец держать? Завтра встреча с посредником – я ему манускрипт, а он мне золотишко. Я сразу сказал: «Никаких ассигнаций, никаких драных кредитных билетов! Только золото!» Чтобы у диллайнского князя и золотишка не нашлось? Чепуха! Так что будет тебе отдача долга, да еще и с процентами.

– Диллайнский князь? – насторожился Удаз. – Это какой же?

Беглый казначей пьяно хихикнул:

– Какой-какой? Такой вот! Эском кличут, Аластаром Дагмандом. Чо смотришь? Думаешь, мне кто-то прямо так и представился? Шиш! Я одного из посредников узнал. Бывший мичман с корвета «Святой Идвиг», он потом у Эска третьим лейтенантом служил. И вслед за капитаном вышел в отставку.

Ланистир выхлебал четвертую кружку и пригрозил пальцем кому-то невидимому.

– Меня не проведешь на мякине. Не-не-не! Я сразу понял, что у этой… дамы можно поживиться. Дом старый-престарый, меблишка старинная, всяких древних безделиц – море разливанное… Но в такой шикарной шкатулке абы что хранить не будут… Не, не будут. Я сначала на шкатулку позарился…

– Так оно, получается, ворованное? – строго спросил Удаз, цедя сквозь зубы дрянной дешевый эль.

– Ну, как тебе сказать… Ролфийка-то… как бишь ее? Тарвен… Госпожа Акэлиа все едино помирала от чахотки. И от моих травок никому хуже ведь не становилось.

– Эх ты! Мошенник.

Ланистир частенько прикидывался лекарем-травником, чтобы проникнуть в дом, но травы и вправду собирал и продавал безвредные.

– Да ладно, – отмахнулся он. – Благодаря мне эта ролфийская леди хоть не в полном одиночестве помирала. В долгах была, как в шелках, все равно кредиторы все растащили бы. Так что я не стал дожидаться, когда сыночек-наследничек пожалует, а прихватил шкатулочку и был таков.

– А шкатулка где?

– Продал… ик… уже.

– А манускрипт? Откуда ты узнал, что он очень дорогой?

– Сами сказали. Выследили, когда я к ученому профессору одному ходил… э… консультироваться… Набрехал мне, мол, оно и трех сребрушек не стоит, а сам слил Эсковым подручным. Тот, который мичманом был… ну, третий лейтенант хотел сразу пощекотать под ребром, а другой сказал: «Давай человеку заплатим, и все будет хорошо».

– А что профессор про манускрипт говорил? О чем он?

– А? Манускрипт? Говорит, зашифрован, говорит – на старинном ролфийском диалекте он, и никто его расшифровать не сможет, окромя Священного Князя. О! Вона как!

– Тогда зачем он Эску?

– А пес его знает… Может, насолить Хозяину Островов надумал… Кто их разберет, этих князей…

Через несколько минут Ланистир Дорр спал крепким здоровым сном честного человека, положив голову на столешницу.

А Удаз Апэйн оделся и отправился на незапланированную встречу с одним неприметным господином – подавальщиком в питейном заведении под названием «Кречет». Его ролфийские… э… сородичи непременно должны были узнать новость.

На ночь глядя соваться в райончик, где располагался «Кречет», означало сильно рисковать головой и задницей, но бывший тив не робкой дюжины уродился. По дороге туда его безуспешно попытались ограбить, а в остальном без приключений обошлось. Господин подавальщик выслушал внимательно, обещал передать куда следует, но особенно сильно не заинтересовался. Разочарованный Удэйз поплелся обратно и застал в комнатенке Ланистира Дорра кровавый натюрморт. Кто-то тщательно перевернул вверх дном обиталище несчастного мошенника, а ему самому перерезал горло. Аккуратно так, от уха до уха. Профессионально.

Предвечного бывший тив благодарить не стал, а хвалить Локку или Морайг еще не научился, поэтому молча помянул новопреставленного покойничка стаканом самогона в ближайшей подворотне и направил свои стопы в те места, где беглый казнокрад мог хранить ценные вещицы, то бишь к его любовницам – таким же пройдохам, как и сам Ланистир. С ними Удаз церемониться не стал. Избил и отобрал все, что нашел.

Манускриптом в традиционном понимании эту толстую тетрадь назвать было сложно. Судя по качеству и выделке бумаги, а также дате, стоявшей на титульном листе, писали в нее еще при императрице Лэнсилэйн, а то и раньше – во времена Завоевания диллайн.

«Писано посвященной Глэнны, хранительницей Аслэйг эрн-Акэлиэн», – значилось на титульном листе. И это все, что бывший тив сумел прочитать, и то благодаря мамаше, которая из-под палки заставляла учить староролфийский. Остальное содержимое тетрадки и впрямь было зашифровано. Опять же, не будь Удаз бывшим тивом, не упади он с заоблачных высот эсмондской иерархии, то ни за что не узнать ему божественных знаков Предвечного, которые неведомая Аслэйг эрн-Акэлиэн не поленилась подробно зарисовать в своем… трактате. Да, пожалуй, именно так его и следовало называть, решил Удаз.

Искать посланцев графа Эска бывший тив не стал. Кто знает, может быть, это они и прикончили Ланистира. Не исключено также, что поработали конкуренты Эска. Чем змей не шутит?

Поэтому Удэйз ир-Апэйн спрятал тетрадочку за пазуху и вернулся к Маме Муре весь такой покаянный и смиренный. Прямо хоть бери и образ святого с него рисуй. Очи раскосые долу, брови домиком, губки скобочкой – пожалейте меня, горемычного. На три сребрушки выбрал у разносчицы свежую пышную розу и тем самым купил если не прощение, то снисхождение многоопытной женщины.

– Знаешь, пес ролфийский, как меня подмазать, – мурлыкнула басом Мама Мура и прижала блудного маньяка к монументальной груди, но предупредила: – Еще раз мою девку сильнее обычного притопишь – вышвырну на улицу и забуду, как звать. Понятно?

Удаз неискренне поклялся себя блюсти. И как ни странно, сдержал обещание. Он забился в свою комнатушку под самой крышей и до утра писал отчет своему куратору. Старался так, что аж пар из ушей шел. Не упустил ни единого момента, тщательнейшим образом перекопировал первую страницу злополучной тетрадки-манускрипта, но сам документ решил пока попридержать. На тот случай, если его отчетом заинтересуются всерьез. Опыт истового служения Эсмонд-Кругу подсказывал бывшему тиву, что без небольшой страховки не обойтись даже в отношениях с новыми… сородичами. Пусть тетрадочка пока полежит в конторке Мамы Муры, подождет своего часа. Она кушать не просит, верно же? Примерно так рассуждал Удаз, отправляя посыльного мальчишку с заветным письмецом к господину Глири – помощнику военного атташе посольства Ролэнси в Эббо. А потом пришли судебные исполнители, предъявили ордер и под белы рученьки отвели господина ир-Апэйна в долговую тюрьму. Под единодушный рев девиц, естественно. Плакала даже пострадавшая от маньяка Нахиэ – девушка чувствительная и очень недалекого ума.

В подвалах, в которых располагалось узилище злостных должников, можно было запросто сгнить заживо, но там, по крайней мере, регулярно кормили, а такой ловкий игрок, как бывший тив, запросто мог облегчить себе положение небольшими, но приятными выигрышами у надзирателей. Чем Удаз и занимался в течение следующего месяца. Затем к нему явился лично господин Глири. Верно, дал взятку дежурному, чтобы увидеться с заключенным. Удаз даже глаза протер, когда из вечного полумрака коридора явилось эдакое светлое облако – в светло-сером фраке и жемчужном жилете ролфийский дипломат смотрелся нереально, как шурианский призрак.

– Как поживаете, ир-Апэйн? – полюбопытствовал нежданный визитер, прикрывая нос платочком.

Вонь здесь стояла прямо-таки убийственная и зимой, и летом, но осенью – особенно едкая почему-то.

– Замечательно, – буркнул Удаз.

– А я к вам с хорошими новостями, – решил окончательно обрадовать его гость.

– Хм… Например?

– Ваше послание кое-кого заинтересовало, и делу будет дан ход, – доверительно сообщил куратор.

– Я счастлив. А со мной что будет?

Как-то непохоже, чтобы шпион-ролфи торопился вызволить узника.

– А вы, милейший ир-Апэйн, еще немного посидите здесь. О! Не смотрите на меня разъяренным зверем. Это не я ввел вас в столь крупные расходы. И мне неоткуда взять нужную сумму, придется дожидаться, когда ее нам предоставят из казны. Это займет несколько месяцев, но вам не о чем беспокоиться. Сидите здесь спокойно и наслаждайтесь.

«Вот это номер!» – возмутился Удаз.

– Чем, интересно, тут можно наслаждаться? – спросил он не без сарказма.

– Безопасностью, милейший ир-Апэйн, – нежно улыбнулся ролфи. – Поверьте на слово, долговая тюрьма для вас сейчас самое уютное место, где вы находитесь в недосягаемости.

Бывший тив хотел было спросить, кто собирается посягать на его безопасность, но удержался от вопроса. Господин эрн-Глири не шутил и не глумился.

– А еще вы можете быть совершенно уверены – каторжные работы вам не грозят. Ждите и верьте в милость Священного Князя.

А во что еще оставалось верить Удазу? Нет, ну действительно, а во что еще?

Грэйн эрна Кэдвен

Посвященная эрна лейтенант, офицер для специальных поручений при Собственной Е. С. О. Канцелярии эрн-Кэдвен Грэйн зябко повела плечами, поправила форменный берет и поплотнее запахнула темно-серую шинель. Не помогло. Сентябрьская мелкая невесомая морось посеребрила волосы и мундир девушки, сырость пробирала до костей. Порывы резкого западного ветра так и норовили завалить шняву Е. С. О. «Прыткая» на правый борт и не дать ей спокойно пришвартоваться к пирсу у форта Сигрейн. Вообще-то Грэйн, как и любому пассажиру, во время швартовки корабля полагалось смирно сидеть в каюте и носу не показывать на палубе, но старый знакомец – бывший первый лейтенант, а ныне капитан шнявы «Прыткая» Таллэк эрн-Холдэн, – сделал для девушки исключение, строго предупредив, впрочем, чтоб она не путалась под ногами. Его бессменный вестовой, на время путешествия приставленный к Грэйн, нашел для нее укромное местечко, где эрна Кэдвен при всем желании не смогла бы никому помешать, и теперь девушка стояла, облокотившись на планшир, и, щурясь от ветра, всматривалась в знакомые очертания прибрежных скал острова Шанта и бастионов форта Шила. Перемены были, так сказать, налицо. В первую очередь – удобный новый пирс, так что теперь можно будет прямо с борта сойти на берег, а не болтаться в шлюпке, судорожно вцепившись в сундуки с багажом. Это – раз. Новые орудия на батарее – это два. А большего пока и не разглядеть, впрочем, Грэйн не сомневалась, что комендант эрн-Тэлдрин, получив наконец-то «добро» от своего Князя, развернул бурную деятельность. И более-менее регулярное морское сообщение между Эйнсли и островом Тэлэйт-Шанта тому подтверждение.

«Прыткая» как раз и была одним из таких небольших, но быстроходных и маневренных кораблей, что исполняли роль курьерских. Приказы, небольшие грузы, важные сообщения и – специальные пассажиры. Вроде эрны Кэдвен и ее багажа.

Грэйн беспокойно оглянулась на свои бесценные сундуки. Ее собственное личное имущество, как и прежде, прекрасно уместилось бы в заплечном мешке… хотя нет, все-таки нет. С повышением чина и статуса эрна Кэдвен обросла вещами, расставаться с которыми было не слишком удобно: сменный мундир, например, или зимняя одежда, книги и писчие принадлежности, а еще – новенькая и весьма точная подзорная труба, которую она повсюду с собой таскала. И все это, несомненно, пригодится на Шанте. Особенно учитывая, что провести на острове ей предстоит как минимум год…

Год! Грэйн глубоко вздохнула и зажмурилась. Когти Локки, целый год здесь! Год свободы и трудов, год троп и перевалов… Год без Рэналда эрн-Конри! Да неужто счастье все-таки возможно в этом мире?

– Прошу вас, поосторожней с этими ящиками, – попросила она матросов, как раз выносивших из трюма шнявы ее объемный и дорогостоящий багаж. – И в особенности с тем черным сундуком.

В наполненном стружкой сундуке, тщательно упакованные в плотную шелковистую ткань, путешествовали из Эйнсли на Тэлэйт точнейшие приборы, без которых немыслима топографическая съемка, – новехонькие нивелир и теодолит. Только-только из Инструментальной мастерской при Военно-топографическом отделении Академии Генштаба. За их сохранность Грэйн, в случае чего, ответила бы по всей строгости, поэтому всю дорогу берегла и сторожила сундук так, что матросы на «Прыткой» решили, будто там спрятаны тысячи полновесным золотом. К великому облегчению эрны Кэдвен, по прибытии на место ответственность за эти дорогущие геодезические игрушки целиком ляжет на широкие плечи эрн-Тэлдрина. В конце концов, весьма сжатого курса военной топографии, прослушанного Грэйн в Эйнсли, хватило ей только для того, чтобы понять – с ценными приборами должен работать специалист. Самое же большее, на что способна лейтенант эрн-Кэдвен, – это ориентироваться на местности по компасу да, может быть, весьма приблизительно вычислять углы и расстояния с помощью офицерской линейки и растопыренной руки. И все. Для составления же подробных ланд-карт этих знаний явно было маловато.

Все эти соображения она, скрепя сердце, изложила Священному Князю на личной аудиенции (ролфи от благоговения даже не сразу сообразила, какую великую честь ей оказали, пригласив в знаменитый Зал-с-Очагом!). Да, она готова на все, чтобы приносить пользу и служить Ролэнси там, где Ролэнси того потребует, а больше всего – на острове Тэлэйт, но… Не ошибся ли Вилдайр Эмрис с кандидатурой специально командированного картографа? На это, помнится, Его Священная Особа изволил грубовато заржать и погрозить пальцем. И сказал, похлопав поперхнувшуюся от неожиданности Грэйн по плечу: «Кэдвен, не ломайся. Отвезешь приборы эрн-Тэлдрину, а патент капитана военно-топографической службы этому диллайну, Мартайну Неру. Покажешь, как пользоваться, – уж на столько-то твоих свежеприобретенных знаний хватит? А сама займешься гораздо более важными вещами – как следует погуляешь по острову, укрепишь прочные связи с местным населением, приглядишь за леди Янамари заодно уж. И у меня нет более подходящей кандидатуры для этого, чем ты. Думаю, у тебя не будет проблем с тем, чтоб подыскать хорошего проводника из местных. Возьмешь побольше бумаги, планшет, десяток карандашей – и вперед! Землеописание вообще можешь составлять в свободной форме… пока. А вообще – заодно присмотрись к тому, как будет работать профессионал, и подумай сама насчет топографии, кстати. Вполне возможно, тебе понравится это занятие больше, чем увлекательные поручения Конри. Ну? Ты все еще будешь делать вид, что не хочешь на Шанту?»

«Нет, милорд, – ответствовала Грэйн. – Не буду. Напротив, я с благодарностью и удовольствием…»

«Ну, довольно, – прервал ее Священный Князь. – А то я решу, что ты отправляешься на целебные воды. Я подумываю об организации отдельного Корпуса топографов при моей Канцелярии, но пока что ты – подчиненная Конри, и если ты ему вдруг понадобишься, он тебя отзовет. А пока ступай. И не благодари! За приборы ответишь головой».

«Да, милорд», – сдержанно попрощалась эрна Кэдвен и степенно покинула замок Эйлвэнд. Очень степенно, изо всех сил запрещая себе прыгать через три ступеньки и с боевым кличем размахивать над головой приказами и предписаниями.

Тэлэйт! Кровь Локки и слезы Морайг, Тэлэйт! Шанта! Наконец-то! Увидеть навсегда запавшие в сердце берега, форт и горы, славного хитрюгу-коменданта и гарнизон, а главное – увидеть Джойн! И, конечно же, не только ее. Но об этом эрна Кэдвен вообще запретила себе думать… раньше времени. Не хватало еще спугнуть удачу. И уж тем более не хватало, чтобы непосредственный командир, Рэналд эрн-Конри, заподозрил вдруг, будто у нее есть какая-то особая причина радоваться этому поручению.

Лорд-секретарь… Грэйн сжала челюсти и поиграла желваками на скулах. Не худший командир, он и любовником оказался, в общем-то, не самым плохим. Негрубый, ненавязчивый и не слишком требовательный в смысле отношений, не предусмотренных уставом и обычаями. Мужчина, состоящий, казалось, из одних только «не». А уж эта привычка даже в самые интимные моменты именовать любовницу исключительно на «вы» – для конспирации, что ли? Чтобы потом ненароком не оговориться? Во всей этой двусмысленной связи Грэйн не понимала только одного – на кой ляд она ему вообще понадобилась? Только из-за того, что от поместья Кэдвен до имения Конри действительно пять лайгов по прямой? Чтоб далеко не бегать, когда приспичит? Или потому, что лорд-секретарь, заваливая своего офицера для специальных поручений на диван в библиотеке, а то и прямо на стол, мог быть абсолютно точно уверен, что она о том никому не сболтнет? Грэйн передернула плечами от неприятных воспоминаний. Может статься, что вся их тайная связь – это вообще такая опосредованная месть отцу эрны Кэдвен, бывшему другу лорда Конри, по его попустительству сгинувшему в тюрьме и опозоренному. И шеф Собственной Е. С. О. Канцелярии, а в просторечии – ролфийской разведки, попросту получает некое извращенное удовольствие от того, что именно дочка Сэйварда эрн-Кэдвена «скрашивает его одиночество»?

Одна Морайг ведает, как в одном человеке может сочетаться столько противоположных качеств! Лорд Конри очень быстро перестал быть загадкой для эрны Кэдвен, можно сказать, прямо-таки с первого… хм… визита на вечерний чай, но все же при каждой новой встрече с ним она терялась и впадала в замешательство. Глубоко несчастный сам, он без колебаний делал несчастными всех вокруг, ежели ему того хотелось. Хладнокровный и выдержанный что в служебных делах, что в любовных, на поверку он оказался обыкновенным трусом. Когда Грэйн в один прекрасный вечер поняла вдруг, что Рэналд Конри до умопомрачения боится повторить судьбу ее собственного отца, для нее многое стало ясным. А уж когда в минуту душевной слабости тот проговорился, что в той давней несостоявшейся дуэли между ним и Сэйвардом вовсе не капитан Кэдвен отклонил вызов… И в то же время не найти было под тремя лунами пса, более преданного своему господину, чем Конри был предан Вилдайру Эмрису! Преданный и верный, умный и сдержанный, коварный и осторожный – лучшего шефа разведки нельзя и желать. И абсолютно, неподражаемо бесчестный. Впрочем, ей ли теперь рассуждать о чести! Шлюха в мундире – отлично звучит. И как теперь вырваться из этой унизительной ловушки, в которую Грэйн сдуру сунулась, она, увы, не знала.

Бежать жаловаться Священному Князю? Смешно. Да и кто она такая, чтобы Хозяин Архипелага стал вдруг выслушивать ее жалобы, а тем более – предпочел ее шефу своей Канцелярии? Таких Грэйн на Ролэнси десятки сотен, а лорд Конри у Вилдайра Эмриса один.

Подать в отставку? Ха! Так ее кто и отпустит теперь… живой. Как же! Из ведомства лорда-секретаря только два пути – либо наверх, либо вниз, по ступенькам в подвал, а потом – длинным коридором, в конце которого – сырая кирпичная стенка со следами от пуль… И потом – как же Кэдвен, как же ее люди – арендаторы, за три года успевшие привыкнуть к нетребовательной молодой владетельнице, как же, в конце концов, безногий ир-Фрэйд, ее денщик и управитель, и веселая толстушка Сэйринн, его жена? Она – их эрна, кто, кроме нее, защитит их?

Помимо этого, служба в Канцелярии Грэйн нравилась, по-настоящему нравилась. Известная доля риска в каждом задании, возможность дать волю и выход пресловутому ролфийскому бешенству, определенная независимость и самостоятельность, немалое жалованье, а главное – осознание того, что ты нужна и полезна, что верность твою ценят и помнят – и вознаграждают, кстати сказать. Сплошные плюсы и лишь один минус, один, но зато какой…

Утопить самого Конри? Его утопишь, пожалуй. И кстати, такое желание вообще-то называется государственной изменой.

Вот и выходило, что деваться Грэйн эрне Кэдвен попросту некуда. Разве что Вилдайр Эмрис и впрямь организует этот свой Топографический корпус. Или рано или поздно Рэналду эрн-Конри все-таки надоест сдержанная и неизобретательная любовница и он сам откажется от этой унизительной для нее и утомительной для него связи. По крайней мере, Грэйн делала все, чтобы лорд-секретарь ею, так сказать, пресытился и оставил в покое. К несчастью, пока его, видимо, устраивала и холодность темперамента, и немногословность, и даже то, что эрна Кэдвен так же мало реагирует на пространные речи любовника, как и на его скупые ласки. Надо ли говорить, что легкая девичья влюбленность Грэйн в эрна Конри развеялась все там же, на диване?

В любом случае, Шанта, помимо всего прочего, еще и отсрочка. Целый год без лорда-секретаря! Может, за этот год он найдет себе кого-нибудь другого, кто скрашивал бы ему одинокие вечера соломенного вдовца?

За всеми этими мыслями Грэйн даже не заметила, как ее драгоценный багаж был честь по чести выгружен на берег, а напротив уже несколько минут как нетерпеливо переминается с ноги на ногу капитан эрн-Холдэн.

– Мы уже причалили, эрна Кэдвен, – сказал он. – И все ваши ящики давно на пирсе. Вы, верно, задумались и не обратили внимания?

– Да… – виновато пожала плечами она. – Извините. Конечно же… Ну что, вы тоже к коменданту?

– А как же, – капитан многозначительно приподнял объемистый сверток с десятком печатей. – Депеши, приказы… Когда теперь досюда доберутся новости? Не раньше весны, пожалуй.

Его правда. Этот рейс «Прыткой» был, похоже, последним. Еще неделя-другая, и начнутся осенние шторма, а там и зима… Навигация в Ролэнси, конечно, полностью не прекращается – в конце концов, порт Эйнсли не замерзает, да и на базе флота на Конрэнте есть гавань, всегда свободная ото льда, но… Все равно регулярного сообщения со штаб-квартирой не будет, наверное, до самого начала апреля, а это значит… Грэйн повеселела и, тряхнув головой, отбросила все мысли о лорде Конри и прочих неприятных и двусмысленных вещах. Плевать! Впереди по меньшей мере несколько месяцев полной и никем не ограниченной самостоятельности, впереди – исполнение важного и личного поручения Священного Князя. И возможность наконец-то просто честно послужить, не оглядываясь на желающих залезть эрне Кэдвен под форменную юбку. Лучшего и пожелать нельзя. Правда-правда.

– Каждый раз вижу это – и так и хочется себя за руку ущипнуть, – ухмыльнулся капитан эрн-Холдэн, кивнув на мирно развевающиеся рядышком на центральном бастионе форта Сигрейн знамена: черно-зеленое с волком и луной – ролфийское и красно-черное с силуэтом горной цепи. Грэйн только хмыкнула, с любопытством разглядывая новый стяг. После известных событий трехлетней давности, когда ролфийский гарнизон, синтафские бывшие пленники и местные шуриа сообща обороняли стены форта Сигрейн-Шила от многократно превосходящих сил Идбера с суши и с моря, а спасены были лишь вмешательством богов в лице диллайнского графа Аластара Эска и Священного Князя Ролэнси, шуриа таки присягнули Волку Архипелага. Но присягнули по-хитрому. Вилдайр Эмрис и шурианские представители недолго ломали головы, как же все-таки узаконить это… хм… неожиданное слияние. В итоге сперва объявленная независимой страна шуриа превратилась в Доминион Шанта в составе Священного Княжества Ролэнси. Подчинялась свежеобразованная провинция, само собой, Вилдайру Эмрису, а в его отсутствие – эрну Тэлдрину, по такому случаю назначенному генерал-губернатором. И гарнизон тут стоял ролфийский, и флот Ролэнси контролировал эти воды, но в остальном Шанта оставалась в принципе автономной. Во внутреннюю жизнь Третьих[3] ролфи не вмешивались, кланами по-прежнему управляли их собственные вожди – или кто у них там управляет? Никаких налогов с новых подданных Князь тоже покуда не брал и, насколько знала Грэйн, и дальше не собирался. Шуриа уже сделали то, что от них хотел Вилдайр Эмрис, – добровольно предоставили ему свой остров для превращения оного в крепость. Что до ролфийского гарнизона и вообще мнения народного по поводу такого резкого прекращения многовековой обоюдной ненависти… Во-первых, приказы Священного Князя не обсуждаются, а выполняются, ибо Священный Князь всегда прав. А во-вторых… смотрим пункт один. Вилдайр, конечно же, не дошел до того, чтоб приказать своим подданным вдруг в едином порыве возлюбить про́клятых Третьих, но все газеты Эйнсли неоднократно цитировали его знаменитую «родственную» речь, а уж фразочка о «кузенах» вообще ушла в народ. Эрна Кэдвен до сих пор восхищенно клацала зубами, вспоминая… «Как мы, ролфи, дети Морайг, так и шуриа – дети сестры ее, Глэнны. Так кто же мы друг другу, если не двоюродные братья?» Там много чего было, в той речи, – и про изменившиеся времена, и про родственные связи, и про дружеские руки, протянутые сквозь пожарища войн. Неожиданное, а тем более – не прямое родство пришлось по душе и тем, и другим. Право же, Проклятие-то никуда не делось, и прижимать друг дружку к груди с криком «Брат мой!!!» ролфи и шуриа было пока что рановато.

«Но, похоже, все к тому идет, – подумала Грэйн и сурово сжала челюсти, чтоб не позволить себе расплыться в многозначительной ухмылке. – Еще каких-нибудь лет сто-двести, особенно если и впрямь удастся совладать с таким наследством, как Проклятье Сигрейн… А то и раньше, если нас все-таки поторопят северяне».

Хотя некоторые ролфи уже сейчас были бы совсем не прочь прижать к груди неких шуриа: Джойану Алэйю Янамари, дорогую Джойн – по-сестрински, а ее обильного косами сородича – с чувствами несколько иными, хоть и не менее теплыми.

Но сперва – дела! Доложиться о прибытии коменданту… ох, извините! – генерал-губернатору эрн-Тэлдрину, порадовать капитана Нера новеньким патентом, собрать геодезические приборы и провести краткий инструктаж… поужинать в дружеской компании братьев-посвященных. И не забыть про баню – все-таки полторы недели в море. А наутро… наутро следует незамедлительно приступить к выполнению приказа Его Священной Особы, то бишь отправиться по мере сил описывать земли Шанты и укреплять связи с местным населением. Причем с одним представителем этого населения Грэйн с удовольствием возобновила бы эти связи, а также укрепила, упрочила и всячески углубила в самое ближайшее время. Впрочем, бегать по горным тропам Тэлэйт, выкликая Джэйффа Элира, эрна Кэдвен не собиралась. Сам найдет. Новости по Шанте разносятся быстро, а прибытие корабля-курьера – новость важная и приятная. Джэйфф жив – это она знала точно, просто знала – и все. А что до всего остального… «Захочет – сам придет, – спокойно рассудила Грэйн. – Он свободен, но и я, покуда здесь, – свободна тоже».

– …за добрые начинания! – провозгласил очередной тост эрн-Тэлдрин, с отнюдь не генерал-губернаторской простотой хлопая меж лопаток сосредоточенного капитана Нера. Диллайн невозмутимо кивнул, будто клюнул. Грэйн подперла рукой подбородок и лирично вздохнула, едва не забыв вплести свой голос в нестройный хор сотрапезников, подхвативших возглас Вилдайрова наместника.

– За добрые начинания!!!

Стекла в комендантском доме обиженно звякнули, эхом отзываясь на стук сдвинутых кружек. Офицерское застолье в домике коменданта… то есть резиденции генерал-губернатора, было в разгаре и велось по-простому, без особенных изысков. Оловянные стаканы, конрэнтский самогон, черный эль, нарезанное и разложенное горкой посреди стола на деревянном блюде мясо, клубы табачного дыма под потолком и подлинное единение. Кстати, эрн-Тэлдрина все поголовно продолжали именовать комендантом, да он и сам не возражал, аргументируя нарушение субординации тем, что «генерал» и «губернатор» не сразу и выговоришь.

«Какие они все славные», – умиленно подумала эрна Кэдвен, ощущая распирающую нутро потребность спеть что-нибудь оч-чень ролфийское. И поскольку в своем желании девушка была не одинока, вскоре стекла звенели еще жалобней, а с крепостного двора ролфийское пение подхватили собаки.

– Нет, ну вот я только одного не пойму никак, Нер, дружище… – недоуменно вопросил новый командующий батареями форта Сигрейн (а заодно и всей прочей артиллерией на острове) капитан Арэйс эрн-Инвэйр. – Вот как так может быть? Ты ж диллайн и в Локку не веруешь, так?

– Так, – кивнул бывший синтафец.

– А как тогда ты можешь быть ролфийским офицером, а? Нет, ну пока ты был синтафский капитан, все в порядке было, все… со-от-ветство-вало! А теперь как же ж? Без посвящения?

– Логично, – согласился Нер. – Без посвящения – никак.

– И что делать? – эрн-Инвэйр воззвал сразу ко всем присутствующим. – Локка не примет!

– Не примет, ни за что не примет, даже и пробовать нечего, – разочарованно покачал головой эрн-Тэлдрин. И повернулся к Грэйн: – Эрна Кэдвен! Ну как же так? Что сказал Священный Князь? Что делать будем?

– Священный Князь сказал… – начала было она и с удивлением поняла, что на этот счет Священный Князь ничего не говорил. – Ой… А давайте, – тут же нашлась Грэйн, – посмотрим, что там в патенте написано! Если он ничего не сказал, значит, написал!

– Точно, – кивнул комендант. – Мартайн, давай патент. Сейчас. Почитаем. Вот… пусть эрна Кэдвен прочтет.

«Я тут самая трезвая, что ли?» – удивилась девушка, но послушно развернула бумагу.

– Та-ак… А! Ну, вот видите! «…в связи с невозможностью приведения к присяге… даровать чин инженер-капитана военно-топографической службы… в статусе вольноопределяющегося специалиста… каковой статус имеет силу лишь в пределах Доминиона Шанта… на срок, достаточный…» Вот! Слышали! Вольноопределяющийся! Стало быть, не на действительной, – Грэйн почесала затылок. – Это что же получается… Господин Нер, вы теперь – первый шантийский офицер?

– И единственный, похоже, – пожал плечами новоиспеченный инженер-капитан и аккуратно сложил патент.

– За первого шантийского офицера! – радостно вставил новый тост эрн-Холдэн. – Вечно вы, армейские, мудрите. А давайте его Морайг посвятим тогда, раз Локка не принимает?

– Не, не надо, – возразила эрна Кэдвен. – Не будем топить. Я вам сейчас скажу, что Локка сказала… О! Она сказала: «Всякий огонь, где бы он ни горел и кто бы его ни зажег, – все равно мой Огонь!» – Ролфийка торжественно поднялась, опираясь о край стола, и воздела стакан: – За Огонь, господа!

– Огонь и Верность!!! – рявкнули собравшиеся.

– Хор-роший тост, – одобрил эрн-Тэлдрин.

А Грэйн вдруг вспомнила, что еще говорила ей Локка, – и заставила себя погасить шалую улыбочку. Пламя Огненной Луны… оно разное бывает, да. И вот любопытно… а раз любопытно, надо проверить!

– Пр-рошу извинить меня, господа! – Она тряхнула головой и решительно расправила плечи. – Вынуждена вас покинуть. Пойду… пр-рогуляюсь… по бастионам.

– Доброй ночи, эрна, – махнул рукой комендант. – Поосторожней на стенах.

Грэйн еще раз тряхнула головой и тщательно застегнула мундир.

– Непременно, эрн-Тэлдрин.

И вышла вон, шагая очень твердо и исключительно по прямой, как и подобает не очень трезвой, но оч-чень сосредоточенной ролфийской женщине-офицеру. Потому что ролфийские офицеры, даже пьяные не столько от спиртного, сколько от запаха свободы, шагают всегда твердо. Да! А главное – ничего не забывают. Например, где именно начинается тот самый подземный ход за стены…

«Полюбоваться на то, как Морайг и Локка смотрятся в свинцовые воды моря Кэринси, – убедительно сказала сама себе эрна Кэдвен. – Воздухом подышать. Освежить голову немного, опять же…»

Что верно, то верно, холодная вода освежала изрядно – и горящее лицо, и жгучие мысли. Грэйн присела у самой кромки прибоя на плоском камне, о который с шипением разбивались серебрящиеся в лучах полной Морайг волны, и, зачерпнув ладонью, подумала вдруг – почему нет? Если ненадолго, совсем на чуть-чуть… не так уж и холодно сейчас, всего лишь сентябрь, право! – так и думала она, а пальцы уже сами расстегивали мундир. Небрежно сбросив одежду прямо на камень, Грэйн потянулась, вздрагивая от предвкушения, – и с коротким невнятным возгласом шагнула вперед. Кровь Морайг обожгла, оглушила мгновенным холодом, но ролфи и сами рождены от этой холодной кипящей крови, а потому эрна Кэдвен в несколько мощных гребков разогрела ошеломленное столь резким купанием тело, окунулась раз, другой – и легла на спину, раскинув руки в струящемся живом серебре. Кровь моря холодна, слезы моря горьки, но если и они не смоют все, что наросло за эти три года, все, что налипло, если и они не очистят, то что же поможет тогда? Откинуть голову, покачиваться на волнах, будто в ладонях матери… ведь так и есть, она же Мать всем ролфи, Белая Волчья луна. И увидеть в сияющих лунах не просто светила, но – лица… и услышать не плеск, но – голоса… «Как же давно вы не смотрели на меня, боги, как давно не говорили со мною. Верно, была недостойна».

Морайг взглянула с небес и улыбнулась молча, а Локка прищурилась и плеснула в кровь мгновенным жаром: «Гляди-ка, моя Верная, кто пришел!»

Грэйн на миг зажмурилась от невозможного, понятного лишь ролфи счастья – да! Они слышат! Они отвечают, и я снова слышу их! А потом ухмыльнулась в ответ богине, прекрасно зная, кто мог прийти сюда в этот час и этим путем. По правде-то, никто другой сюда прийти и не смог бы! Знала же, да и звала – и вот… Ролфи нащупала ногами дно и не спеша развернулась, стоя в воде по пояс.

– Ну? – нетерпеливо спросила она. – Ты все-таки поможешь мне вылезти или будешь стоять там и ждать, пока я совсем окоченею?

– Морская волчица, – ухмыльнулся бывший рилиндар и протянул ей руку. – Поймал!

– Сам же говорил, что в рыбной ловле вам, лукавому змеиному племени, нет равных, – хмыкнула Грэйн, выбираясь на камень. – А как насчет промысла морского зверя? – И прошептала в самое ухо, прижимаясь крепче: – Думается мне, что нынче боги послали тебе удачу, охотник. Не упустишь?

Боги, боги… вы же видите это, правда, видите? Какой он теплый, невероятно, невозможно теплый, живой, какой же он – настоящий! Мир пусть качается и трещит, луны могут пасть на землю, а земля – уйти в море, а море – истаять, выкипеть, иссохнуть… Пусть! Стоять так, накрепко вцепившись, и, задыхаясь, слушать, как шепчет: «Мокрая ролфи…» И дерзко и беспечно ответить, тряхнув головой: «И очень, очень холодная ролфи. Замерзшая ролфи, до костей продрогшая ролфи – так и знай!..»

И не надо больше ничего говорить, и думать ни о чем больше не надо. Все правильно, все по-настоящему, так, как должно быть… и так будет впредь. Год, боги, целый год! Много, мало – неважно! А ночь… с нею можно договориться, ведь правда же, можно? Она отступит, она не посмеет…

Слышите, боги? Не сметь! Не отдам.

Скалясь на светлеющее небо, как настоящая волчица, Грэйн сторожила чутко и зло. До утра.

Джэйфф Элир

Давным-давно, когда Империи Синтаф еще не существовало и никто не называл землю Джезим странным именем Сэдрэнси, в семействе Элир народился мальчик-шуриа, которого мать назвала Джэйфф. Она была женщиной веселой и потому без колебаний дала младшему из детей имя – Прекраснейший. Он вырос и возмужал, он стал воином и стражем границ Джезима, много странствовал, многое видел, любил женщин, и они платили ему взаимностью. Хорошая жизнь, долгая жизнь, настоящая жизнь.

А потом из-за моря Беригель пришли дети Хелы – Серебряной Волчьей луны, ролфи, и залили Джезим кровью – своей и чужой. Много крови – хороший урожай. Хёлаэнайи[4] посеяли зерно ненависти, и оно взошло ростками жестокости и заколосилось беспощадной войной. А потом шуриа убили их Священного Князя и были прокляты на Внезапную Смерть Девой Сигрейн. А потом… Не удалась попытка поделить Джезим по Лиридоне, не успокоились шуриа. Они сказали: «Никогда! Никогда не смиримся ни с потерей земли, ни с Проклятьем. Умрите, захватчики, каждый в своем доме, вместе с женами и детьми, и пусть земля горит под вашими ногами». И подняли восстание. Отчаявшимся, как известно, терять нечего. Джэйфф встал под знамена Рилинды[5] и резал ролфи там, где видел. К тому времени у него не осталось ни дома, ни семьи, ни родни. Сгинули в бесконечной войне отец и мать, братья и сестры, погибла жена, умерли дети, а потому Джэйфф Элир не знал пощады. Убивал, убивал, убивал и не мог остановиться. А потом… потом случилось то, что всегда бывает в таких случаях. На такую землю, как Джезим, всегда найдутся завидущие глаза и загребущие руки. Дети Дилах – одержимые диллайн были сильнее бешеных ролфи, и поначалу шуриа обрадовались и стали им помогать. Пока те не потребовали платы – принять их Предвечного, отречься от духов. Как можно отречься от рук своих или ног, от легких или сердца? И тогда большинство шуриа ушли на Шанту – в свою Последнюю Гавань, и Джэйфф Элир тоже ушел…

И вот спустя много-много лет, ранним сентябрьским утром он жарил свежепойманную камбалу на углях, оставшихся от костра. Того самого, который половину ночи согревал бывшего рилиндара и ролфийскую лейтенантшу, любивших друг друга прямо на берегу, на теплом покрывале. Конечно, потом она убежала обратно в форт. Но это ничего, это просто издержки образа жизни, так сказать. Они еще наверстают упущенное. Целый год вместе. Целый год!

Джэйфф отковырнул ихинцей[6] кусочек от рыбьего бока, используя национальное оружие как вилку. Хорош-ш-шая рыбка, просто тает во рту. Грэйн бы сейчас угостить…

Хорошо, что она вернулась, плохо, что вернулась надломленной еще сильнее, чем была три года назад. Шалым, неспокойным, измученным был дух женщины, и вся она оказалась в полном разладе с собой. Трещина в зеркале, надколотая чашка. А ведь ролфи цельные, они сами не подозревают, насколько они едины душой и телом. И уж если не считать последнего рилиндара специалистом по ролфи, то кто же тогда знает их лучше?

Она сказала: «Ты меня ждал», а потом добавила: «Вот я. Бери!» – и Джэйфф все понял. И взял бережно, предельно осторожно, как новорожденного младенца, как только что вылупившегося птенца, как душу умершего соратника. Когда в сладкой мякоти этих дерзких губ притаилась мелкая предательская дрожь обиды, когда в стоне страсти эхом слышится горестный плач, а в крепких объятиях она ищет забвения и утешения, только так и нужно.

Он-то ведь думал, что дело в Яльдане Нимрэйде, в мелком пакостнике, в этом скоморохе в уродливой маске. Хела не приняла ползучего гада, выплюнула на берег с омерзением и гадливостью. А следовательно, отдала в руки Джэйффа Элира, на его суд.

Мужчина сладко хрустнул рыбьим хребтом, облизываясь и урча от удовольствия. Вкусная камбала, вкусные воспоминания.

Ох, какая это была охота! Всем ловам лов! Воин против разбойника, мужчина против насильника, шаман против масочника. Воин убьет врага, мужчина завоюет сердце женщины, шаман… С разбойником, насильником и предателем Джэйфф поступил именно как шаман. Он не стал долго пытать выродка, не стал медленно сводить его с ума от нечеловеческих мук. О, нет и нет! Бывший рилиндар убил бывшего капитана «Ускользающего» быстро и чисто. Потому что нет в этом мире такой казни, которая бы воскресила жертву или повернула время вспять, отыграв все назад. Иное дело – дух Яльдана Нимрэйда. Его Элир приговорил к участи страшной, связав своей волей, обратив в бессильный призрак, лишенный к тому же дара речи. Наказанному духу пришлось смотреть, как бывший воин Рилинды с полнейшим знанием дела снимает скальп с Яльдана Нимрэйда, отрезает голову, вываривает ее и делает из черепа светильник в своей холостяцкой берлоге. А еще ему предстоит неоднократно наблюдать, как Джэйфф Элир будет любить Грэйн эрн-Кэдвен – нежно, до изнеможения, раз за разом даря женщине наслаждение. Да, шуриа мстительны, а месть их неотвратима, точно закат или рассвет. Ну и что?

Рилиндар допил черничный отвар и засыпал костер песком. Пора было собираться. Самое время зайти к Ройану Лореа за обещанной лошадкой, на которую они с Грэйн погрузят подарки для Джоны и детишек. Там ведь целый сундук гостинцев: игрушек, книжек, одежек.

И все же дело не в Яльдане. Так, так… А в чем же? Или в ком? И что, если Элир расправился только с орудием, в то время как рука, направившая его, осталась невредима?

Целый год – это много или мало? И хватит ли года, чтобы вылечить любовью дух женщины?

Ты вернулась, Грэйн эрн-Кэдвен. Но вернулась несвободной и не пришла к нему, к Элиру, а сбежала от кого-то. А значит, снова уйдешь, чтобы потом вернуться. Просто так, без условий, без причины, без повода шагнешь навстречу и останешься. Так будет!

Джона

Шэррар родился в конце февраля, и вместе с ним, наверное, родилась новая Джойана Алэйя Янамари. Сделала первый вдох вместе с сыном: только он закричал и заплакал – а Джона улыбнулась. За стенами дома выла вьюга, где-то вдалеке ревело обезумевшее море – это Шанту трепал зимний жестокий шторм. Самое время родиться третьему и последнему сыну князя диллайн и беглой шуриа. Ночью, в бурю, в крошечной горной долине, на затерянном в ледяном северном море острове, ставшем последним пристанищем для народа про́клятых.

– Здравствуй, Шэррар! – сказала Эндрита, обтирая от крови и слизи крошечное тельце новорожденного, и спросила у матери: – С именем ты давно решила, а как насчет рода?

– Ияри будет, – хмыкнула роженица.

– И то верно. Ияри-то ведь не осталось совсем.

На том и порешили, и когда уже по весне примчался Аластар – отец младенца, то возражать он не стал. Право, с его стороны было бы лицемерием предлагать ребенку фамилию Эск, ребенку, которого он никогда не сможет признать сыном.

Риск был велик, доведайся эсмонды про детишек – и не жить ни им, ни их сумасшедшей матери… Но когда это было, чтобы про́клятые шуриа позволяли встать закону на пути их желаний? Шуриа живут, пока кипит в крови донджета – Жажда Жизни, пока чувствуют они радость и ужас, ненависть и страсть, пока мир продолжает их удивлять и страшить.

В тот незабываемый, переломный во всех отношениях год случилось много всего – похищение Джоны ролфийской офицершей, их безумное совместное бегство через пол-Синтафа, кораблекрушение, страшные приключения на Шанте, осада форта, битва – все, чтобы жаждать жить с неистовой силой. Но главное не это, совсем не это. Той весной Джона обрела сестру по духу – Грэйн эрну Кэдвен – и зачала с Аластаром сына – вот что важно на самом-то деле. Сестра и сын. А еще остров Шанта. Целое состояние для одной-единственной женщины, как ни крути. Джона знала, что обязательно вернется на него, но не думала, что это случится так скоро и поспешно…

За три года Эндрита так и не научилась стучаться или каким-то иным способом предупреждать о своем появлении. Она ворвалась в дом, словно маленький шторм, состоящий из улыбок, сплетен и новостей.

– Марти вызвали в форт, представляешь? Ему Священный Князь пожаловал звание капитан-инженера… этих… топо… то-по-гра-фи-чес-ких войск, представляешь? – прямо с порога объявила она. – С Ролэнси пришел курьерский кораблик… Маленький такой… Шнява.

– Почту привез? – сразу оживилась Джона.

Ей уже не терпелось получить письмо от Грэйн. Как там она? Что с ней? Как дела в Кэдвене? Письма из Ролэнси, письма из Янамари, письма из Амалера. Целый сундук писем, хранимый бережно, оберегаемый от шаловливых детских рук и мышей. Читаные-перечитаные, обмусоленные, затасканные в карманах передника, чтобы в любой момент достать и пробежаться глазами по строчкам. Угловатые, похожие на руны – от Грэйн, каллиграфически безупречные – от Аластара, летящие – от Раммана. Чтобы прижать к груди, чтобы всплакнуть и тут же засмеяться. Они где-то рядом, они, раскиданные по всему миру, все равно рядом, там, где сердце. У Джоны на суставе среднего пальца правой руки от писанины мозоль образовалась. Каждый день садилась она за маленький столик и писала, писала, писала. Рамману, Аластару, Грэйн – сыну, любовнику, сестре. Ни дня без мелко исписанного листочка столь дорогой на Шанте бумаги. И казалось, прервется этот нескончаемый поток писем – порвется важная ниточка внутри, что-то закончится, утратится безвозвратно. Каждый день три года подряд.

– Лучше! – воскликнула Эндрита, не умевшая к тому же держать в себе радостные известия дольше пяти минут кряду. – Твою эрну привезли собственной персоной, живую и невредимую!

– Грэйн! – взвизгнула Джона.

Схватила в охапку опешившую гостью и закружилась с ней по маленькой комнате в каком-то бешеном шаманском танце.

– Грэйн, Грэйн, Грэйн!

Идгард, прибежавший на гвалт, только глазищами своими янтарными хлопал, глядя, какие коленца выкидывает его шумная, беспокойная мать, как она подпрыгивает и кружится, точно расшалившаяся девчонка.

– Грэйн, Грэйн, Грэйн!

– Что случилось, мама?

– Моя Грэйн вернулась! Она вернулась.

И не удержи Эндрита с Идгардом в четыре руки Джону, побежала бы пешком в форт Сигрейн. Вприпрыжку, подскакивая на одной ножке и приплясывая. Совсем как легкий золотистый листочек на ветру. В гости к Шанте явилась осень, а к Джойане Алэйе – Грэйн эрна Кэдвен. У каждого свои подарки и радости.

– Да куда же ты? Потерпи пару деньков. И вообще, за ней уже Джэйфф рванул. Как услышал, так и поминай как звали. Ветром сдуло, – уговаривала Эндрита подругу.

Что правда, то правда. Джэйфф – это святое. За ним право первым обнять эрну. И поцеловать тоже. И вообще…

Джона взяла себя в руки. Да – она подождет. Она накроет на стол, она приготовит тушеного кролика, умоет детей, научит Шэррара говорить по-ролфийски: «Здравствуй, тетя Грэйн» – и придумает еще сотню сюрпризов для своей единственной сестры, для своей Грэйн.

Эндрита и Идгард ничуть не удивились. Так же заполошно встречала она Аластара – металась как угорелая по домику, наводила порядок, попутно все рассовывая в такие места, что потом не найти нужную вещь месяцами, пела и танцевала, не скрывая нетерпения. Шуриа, она и есть шуриа. Но если Аластар Эск приплывал на Шанту довольно часто, если не сказать регулярно, то с Грэйн они не виделись целых три года. Что-то будет за встреча?

– Ну чего ты скачешь, как коза? Сказывали, будто она на целый год приехала. Еще и наговоритесь, и нацелуетесь, и поссориться успеете, и помириться тоже, – ворковала Эндрита, жена инженер-капитана Нера, усаживая на колени любопытного Шэррара. – Смотри, Шэри, твоя мама совсем ополоумела от радости. Ничего, скоро придет к нам настоящая ролфийская лейтенантша – тетка строгая, но большая и сильная. Ужо ты у нее на плечах покатаешься. Точно-точно тебе говорю. Как у дядюшки Джэйффа, только мягче.

Малыша перспектива покататься верхом на ролфи обрадовала. Идгарда тоже. За три года он успел основательно подзабыть, как это – быть сыном имперской графини, и вполне втянулся в жизнь малолетнего обитателя Шанты. И кабы не отец, то и вовсе превратился бы в настоящего шурианского мальчишку, даром что весь из себя диллайн. Совенок не только лазал по деревьям и оврагам или играл в «солдат-разбойников», но и помогал матери по дому, следил за малышом и выполнял всякую мелкую домашнюю работу. На Шанте слуг нет даже у графинь. Джона с помощью Эндриты и ее матери кое-как себя и детей обихаживала, но за это Эск кормил весь крошечный поселок. По правде говоря, без его помощи прошлой зимой они бы все померли от холода и голода. На Шанте-Тэлэйт не забалуешь и не расслабишься.

Грэйн и Джона

Селение притаилось в долинке – совсем крохотное, будто игрушечное: несколько крытых дранкой домишек, скромные лоскутки огородов, белые пятнышки коз на склонах холмов. В общем-то мало нашлось бы отличий, вздумай вдруг Грэйн сравнить эту деревеньку с любой другой в горах Конрэнта. Разве что шуриа строят жилища из дерева, а ролфи предпочитают камень и крыши кроют черепицей. А так – все то же. Хотя не совсем. Шанта все-таки южнее, да и земля тут получше. И козы поупитанней, пожалуй.

От крайнего домика кто-то бежал по тропинке… женщина: развевались линялые шерстяные юбки, разлетались из-под холщовой косынки тяжелые косы…

– Джойн! – крикнула Грэйн и замахала ей рукой, быстро подбирая подол форменной юбки. А потом сорвалась навстречу.

Они столкнулись, обхватили друг друга крепко-крепко, смеясь и целуясь. Маленькая, дочерна загоревшая шуриа, словно настоящая змейка, обвила руками шею ролфи, и эрна Кэдвен подхватила ее, легкую и душистую, словно яблоко, и закружила, от радости клацая зубами. А та смеялась, тормошила ролфийку и все спрашивала:

– Ты же надолго? Ты же к нам надолго?

Вся Лирния высыпала на крошечную площадь возле колодца. Как же не поглазеть на ролфийскую офицершу, когда есть такая возможность.

А Грэйн-то наша какая! А Грэйн-то! В сером гвардейском мундире, с запашной юбкой. Сапоги начищены, берет лихо заломлен на ухо. И эполеты у нее лейтенантские, и аксельбанты! Сабля у бедра, пистолеты за поясом. И коса толстая, черными уставными шнурками перевитая, волосок к волоску. Джэйфф, так тот вообще глаз не сводит. Дождался-таки. Они все дождались.

Ролфи клыкасто ухмыльнулась, тряхнула головой и, не выпуская Джону из крепких гвардейских объятий, рыкнула:

– Не знаю. У меня же приказ! Описывать остров, укреплять связи с местным населением… – и засмеялась, подмигнув хитрым зеленым глазом. – Я буду очень тщательно все выполнять!

«Ах ты ж моя! Умница моя!» – радовалась Джона, целуя названую сестру-ролфи в обе щеки.

– Да! Мы будем укреплять связи! Обязательно! Приказ есть приказ, – шуриа лукаво покосилась на рилиндара. – Ты понял? У нашей Грэйн суровый приказ? Нельзя ее подвести!

«Уж кто-кто, а Элир умеет связи укреплять, как никто иной».

– А дети? Ты покажешь? – эрна Кэдвен кивнула на бедную, навьюченную до крайнего предела лошадку. – Я тут привезла кое-что… – Она почесала в затылке, сдвигая берет. – Правда, я не знаю… подойдут ли ролфийские игрушки? Но у тебя же мальчики…

Совершенно излишний вопрос. Стоявший рядышком Идгард был уверен, что игрушки не могут не подойти. И пока гостья не передумала, решил вмешаться. Чинно приблизился, поклонился и сказал по-ролфийски:

– Здравствуйте, посвященная госпожа эрна Кэдвен. Добро пожаловать на Шанту! И… э…

Совенок смущенно поглядел на мать и на Джэйффа. Ну бывает, ну забылись все заученные слова. А как же их не позабыть, когда сабля так близко. Настоящая ролфийская офицерская сабля. Такая, как рассказывал отец, – из закаленной кованой стали, в ясеневых ножнах. Руки сами так и тянутся. Какие тут могут быть приветствия, когда такое сокровище перед глазами.

Домишко у леди Алэйи оказался хоть и маленький, а вместительный. Общая комната, верно, бывшая и гостиной, и кухней: закопченный очаг с большим котлом над ним, стол, деревянные лавки, полки с посудой и пучки трав под потолком. И несколько не дверей даже, а проемов, прикрытых домоткаными занавесками, ведущих в то ли комнаты, то ли пристройки. Зимой это жилище, верно, заносит по самую крышу, а обитатели дома сползаются в центральную комнату, поближе к печи. В общем, когда Грэйн распаковала все мешки с подарками, в нынешнем обиталище беглой синтафской графини сразу же стало тесно.

«Знала бы раньше – привезла бы побольше», – с огорчением подумала ролфи, прикинув, что теплые ролфийские шубы и шапки с волчьими хвостами тут лишними не будут. Правда, миниатюрная Джойн в наброшенной на плечи шубе из полярной лисы буквально утонула, а из пушистой шапки и вовсе торчал только шурианский нос, но все равно! Зато с детскими одежками ролфи не промахнулась, и сапожки наверняка подойдут Идгарду, а под меховым одеялом все семейство уместится целиком.

Но больше всего Грэйн, конечно же, беспокоилась насчет игрушек. Вообще-то, строго говоря, игрушками их можно было назвать с натяжкой: эрна Кэдвен выгребла с чердака имения все оставшиеся от отца и чудом избежавшие конфискации вещи. Верно, никому было не нужно это старье. Но, вопреки опасениям, «совиному» сыну Джойн пришлись по душе и незаконченная модель корабля, и старые лоции, и потрепанный «Устав морской о всем касательно верного управления в бытность флота на море»… А уж про немножко облезший, но зато самый настоящий капитан-лейтенантский эполет (тот самый, который моряки именуют «шваброй») и говорить нечего. Идгард не успокоился до тех пор, пока мать не приметала наскоро это сокровище к курточке ребенка.

Теперь мальчик, разрываясь между желанием полистать «Устав» и дотянуться до темляка, а то и до эфеса, нарезал круги вокруг повешенной на стенку ролфийской сабли, а Грэйн и Джона сидели на лавочке у западной стены дома, любовались на вечернее небо и говорили, говорили и не могли наговориться. Ролфийка расстегнула мундир и развязала шейный платок, наслаждаясь покоем. Сегодня же гвардейская форма отправится на крючок в кладовку, где и будет себе мирно висеть, пока эрна Кэдвен исследует остров. А вот саблю ролфи заберет, поэтому нужно все-таки позволить Джониному сыну рассмотреть ее как следует, а то и взмахнуть пару раз – под присмотром, конечно же…

Шуриа вздохнула и погладила Грэйн по плечу:

– Я так ждала тебя. Я так соскучилась.

– Я слышала твой ветер. – Ролфийка улыбнулась, припомнив теплое касание родства, как бы невероятно это ни звучало, неведомой магией или волей богов долетавшее до холодных холмов Конрэнта.

– Отсюда, с Шанты, ему ближе лететь. – Джойн улыбнулась в ответ. – Гораздо ближе.

Шанта. Как случилось, как вышло, что синтафской графине пришлось искать убежища здесь, на этом острове? Хотя почему так вышло, Грэйн прекрасно понимала. Достаточно было одного взгляда на среднего сына леди Янамари, чтоб убедиться – сбежала она вовремя.

– Рассказывай, Джойн. Твой сын, – ролфи кивнула на Идгарда, – настоящий диллайн. Как тебе удавалось это скрывать? Боги… как ты сумела от них удрать, Джойн? Они же ничего не сделают твоему старшему? Или?..

Письма письмами, но дорога через пролив Беруин и море Кэринси долгая, а цензор обязательно посмотрит, чего там пишет с Шанты некая Джойана Ияри гвардейскому офицеру из Канцелярии лорда Конри.

– Я не рискнула вдаваться в подробности. Сама понимаешь.

Про то, как сентябрьским вечером три года назад из Саннивы весь в мыле примчался Аластар, отягощенный дурными новостями и настроенный немедленно увезти Джону и Совенка в Эббо, в письме не напишешь. Приказа тива Хереварда относительно Джоны ведь никто не отменял. И по пятам Эска уже пустили погоню.

Надо было видеть выражение на его диллайнской невозмутимой физиономии, когда ветер натянул платье на едва заметном, но уже округлом животе леди Янамари. Помнится, Аластар где стоял, там и сел.

«Ты – ненормальная женщина, – сказал он шепотом, созерцая доказательство своего клятвопреступления. – Сын?»

«Да, – с вызовом заявила графиня. – Твой сын».

«Джона, когда-нибудь я тебя убью», – молвил задумчиво князь.

На четвертой сотне лет жизни уже можно научиться брать себя в руки. Аластар увез их обоих из Янамари буквально в том, в чем стояли. Джойана едва успела попрощаться с Рамманом. Теперь о бегстве в Эббо и речи быть не могло. Там тоже есть глаза и уши Эсмонд-Круга, и как только те дознаются о ребенке… Только полный придурок не поймет, чье это дитя.

– До Шанты у тива Хереварда руки не дотянутся. А Рамман. – Джона тихонько вздохнула. – Теперь он граф, полноправный хозяин Янамари, мужчина и землевладелец, ему ничего не сделают. Аластар не допустит. Мы же с Идгардом объявлены пропавшими без вести. Если бы ты знала, как я скучаю по Рамману, по Янамари, если бы ты только знала.

Грэйн слушала и качала головой.

– А третий? Джойн… я даже представить не могу, как же ты смогла! Он – чудесный, но… Ребенок, сейчас, здесь? Да, твой диллайн прав, они бы достали тебя в Эббо. А здесь… остров еще не полностью вычищен, и форт только один. – Ролфи нахмурилась. – Здесь – опасно тоже!

Права она, конечно же. И любая мать, да и не мать, осудила бы Джойану за безрассудство, но не все так просто. А бывает ли вообще «просто» хоть где-нибудь на свете?

– Понимаешь, у князя крови может быть только три сына, ими должны были стать сыновья Аластара от его жены, от Леди-Совы, они были бы эсмондами, могучими колдунами, одержимыми Верой. А следовательно, врагами собственного отца. Грэйн, я лежала рядом с ним, смотрела, как он спит, и видела смертельную тень на его лице, ее печать на его губах, ее клеймо на лбу. И вдруг поняла, что должна избавить его от этого долга. И… да, я сняла свой браслет. Возможно, я пожалею, и очень жестоко. Но… Мои дети – это есть моя любовь.

Дети. То, без чего пуста жизнь любого ролфи. Погибнуть, не оставив после себя детей, – значит, помимо всего, кануть в ледяные пустыни между жизнью и смертью, скитаться там бесплотным и бесприютным духом, ибо некому будет зажечь для тебя путеводный огонь «родительской» свечи… Недаром ролфи даже прощаются так: «Помню тебя!» Каким угодно великим ты можешь быть, но если не осталось никого, кто помнит тебя, кто зажжет для тебя огонь, – ты мертв. Ты – ничто, меньше даже, чем тень…

Под так и не зацветшими яблонями в поместье Кэдвен скоро будет бегать один волчонок – дитя управляющего ир-Фрэйда и его жены. И это – хорошо! Без детей пуста не только жизнь, но и дом. Но загадывать, случится ли когда-нибудь так, что серый камень стен Кэдвена огласит смех волчат кровь от крови его владетельницы… Загадывать это Грэйн не хотела. Как не хотела бы для своих волчат незавидной доли незаконнорожденных… а тем паче – полукровок!

Ролфи помолчала, а потом молвила задумчиво:

– У тебя жестокая любовь, Джойн.

– Может быть… – Шуриа испытующе посмотрела на Грэйн. – И я слишком люблю тебя, чтобы не спросить – все так плохо? Тебе было нелегко… Там, на Ролэнси, ты… ты была несчастлива?

Почуяла, значит. Поняла. Догадалась. Впрочем, иначе и быть не могло – они и впрямь слишком близки, чтоб скрыть такое… Другое дело – только ли Джойн увидела и поняла так много? Меньше всего сейчас Грэйн нуждалась в жалости. Когти Локки! Она виновата сама и заплатит сама, и нечего тут… И как объяснить?

Эрна Кэдвен нахмурилась и настороженно огляделась, а потом все-таки созналась очень-очень тихо, чтоб, не попустите боги, не услышал никто, кроме Джойн. Она сама – женщина, она поймет и сохранит эту позорную тайну:

– Да. Я… я была неправильной, Джойн. Все было неправильно, не так, как должно быть, понимаешь? Они… другие офицеры… – Ролфи вздохнула и взмахнула рукой, пытаясь подобрать нужные слова: – У них все правильно: есть верность, и братство, и честь в служении! А я… Я – любовница Конри. Если это можно так назвать.

И безнадежно и виновато опустила голову. Уже привычное желание застрелиться нашло Грэйн даже здесь, на Шанте – полно, да оставит ли оно ее хоть когда-нибудь?

«Бедная моя, голова тяжелая, к земле тянет», – подумалось шуриа. Она же видела, как угнетен дух названой сестры. И горестно вздохнула:

– Он так и не отпустил тебя, этот бешеный пес. За что он тебя ненавидит? За что он преследует тебя? Я же поняла, я догадалась – это он не предупредил тебя насчет «Ускользающего». И то, что там случилось… Грэйн, это его вина! А ты… ты правильная и настоящая. Это он – неправильный ролфи.

Злость, бессильная злость душила Джону, когда Грэйн в порыве откровенности поведала про своего отца и Конри. Про мнимое предательство и настоящую смерть в позоре, про наказание безвинных и подлость человеческую.

«Великие Духи! Шиларджи милосердная! – хотелось вскричать шуриа. – Да неужели ты видела мало таких историй, древних, как этот мир, мерзких, как сама мерзость, заставляющих людей проклинать самою Жизнь и молить о Смерти?»

Сизая луна молчала в ответ. И верно, что тут скажешь? Пока люди остаются людьми, до тех пор все будет повторяться без конца. Такова уж природа двуногих существ – где душа, там и малодушие, где милосердие, там жестокость.

– И я не знаю, что теперь делать, – вздохнула Грэйн. – Это как болото – с каждым движением увязаешь все глубже. Пасть к ногам Князя, умоляя защитить? Согласись, это смешно. Уйти в отставку я не могу… это не так просто, уйти из нашей Канцелярии. Разве что вызвать его на дуэль! – Девушка печально хмыкнула. – Так ведь не примет вызов, а потом припомнит, как отцу припомнил… Я… знаешь, я все сделала, чтоб убедить его, что не хочу на Шанту. Чтоб не понял, что хочу.

– Хорошо, что тебе удалось его убедить. Ах, бешеная псина, как же он тебя измучил! Хорошо бы, чтобы он тебя вообще забыл. – Шуриа задумалась и прищурилась на заходящее солнце. – Пожалуй, мне стоит объявить ему вендетту. Ты моя сестра, он обидел сестру принцессы Шанты, он наступил на хвост шуриа. – Сузив глаза, она повернулась в сторону Ролэнси и зашипела совсем по-змеиному: – Слышшшшишь, Конри, тебе не жжжить!

И грустно рассмеялась, припомнив, верно, то же, что вспомнилось и Грэйн, – трюм «Ускользающего»… Ролфи хмыкнула, изрядно смущенная, – видит Локка, не маленькой шуриа оборонять большую и сильную ролфи! – а потом ответила очень серьезно:

– Джойн, не надо. Я знала, на что шла. Мой командир, там, еще в форте Логан – я рассказывала тебе о нем? – предупреждал меня. Но если бы не Конри, я бы не отправилась в Синтаф, не встретила бы тебя, а потом, – она улыбнулась, – и Джэйффа. Я теперь хитрая, Джойн. Я спрячу здесь свою честь, зарою где-нибудь под кустом, прикопаю. – Ролфи рассмеялась, живо представив себе эту картину: вот она кверху задом роет глубокую яму, а потом забрасывает тайник мягкой черной землей… и метит сверху. – Заначу добычу на черный день. Тут Конри ее не найдет. Никто не найдет.

Небо темнело, над горами поднималась все выше и выше Змеиная луна. Воздух пах так сладко, как только пахнет он на пороге родного дома. Джойана вдохнула его и улыбнулась наливающейся сизой сталью Шиларджи.

– Ах, как странно все получается, Грэйн, – сказала она. – Ты ведь такая ролфи, настоящая ролфи, и все равно – другой такой ролфи не найти. А я вот за три года стала совсем-совсем шуриа и одновременно перестала быть ею. Сбросила кожу, родилась заново и, наверное, кое-что поняла… Помнишь, ты говорила, что надо уметь отступить, затаиться. Отступи покамест, стань немного шуриа, живи только сегодняшним днем. Впереди у нас прекрасная осень, а за ней замечательная зима, а потом и весна не за горами и не за морями… И рядом буду я, и рядом будет Джэйфф. Мы же с тобой, мы тебя любим, ты – наша.

Шуриа по-матерински обняла Грэйн, прижала ее голову к груди своей, погладила по волосам, как бы говоря: «Не утешить мне тебя, сестра моя, не разогнать прочь печали, нет, не разогнать».

– Есть хорошая песня, древняя, – шепнула она на ухо. – Я тебе спою ее, моя Грэйн.

«И тебе, Шиларджи – Мать Земли, и тебе, остров Шанта – Последняя Гавань».

И запела тихо-тихо про то, как однажды Змея, устав скитаться, найдет укромную нору, заснет в ней и прорастет яблоней. И придет под ту яблоню Волк, и ляжет у корней. А следом прилетит Сова и сядет на ветку. И тогда зацветет Яблоня. И вызреют плоды – Три Луны – Змеиная, Волчья и Совиная.

Рэналд эрн-Конри, лорд-секретарь Собственной Е. С. О. Канцелярии

Над островом Конрэнт ярился ветер, гремел жестяными отливами под крышей, выл в каминной трубе, нес с близкого моря тяжелые черно-серые тучи, брюхатые бесконечными холодными дождями, которые будут без устали литься и литься, выбивая по зеленовато-коричневой черепице крыши ритм, схожий с рокотом украшенных траурным крепом барабанов. Тех самых, чья дробь сопровождает шаги приговоренного по мокрым доскам эшафота или – по узкому треугольному двору к глухой кирпичной стенке с выбоинами от пуль…

Конри поморщился, резким движением головы отбрасывая навязчивую мысль о том, что ничем иным, кроме петли на шее или ряда черненых дул перед глазами, все его игры не кончатся. Отбросил, запретил… но страх никуда не делся, он был повсюду, он врос в плоть и струился вместе с кровью по жилам. Вечный, неутолимый страх пса, который знает, что – неверен. И жар от сгорающих в камине сосновых поленьев не помогал унять мерзкий озноб, контрабандная кадфа[7] пополам с бренди не согревала, а собственная власть казалась уже не более реальной, чем мимолетные водяные узоры на толстом витражном стекле. Скоро, уже совсем скоро дыхание Морайг станет ледяным, и дожди сменятся снегопадами, и мало найдется даже среди детей Волчьей луны мореходов, готовых рискнуть и побороться со свирепыми зимними бурями моря Кэринси. И тем паче вряд ли сыщется курьерский корабль, способный пройти по такой погоде проливом Беруин и достигнуть скалистых берегов Тэлэйт.

А значит, ждем до весны. Потому что в том деле, поистине тайном, деле, опасно близком к тончайшей грани между служением и предательством, эрну Конри не на кого рассчитывать, кроме посвященной эрны лейтенанта Кэдвен. Только наивные простаки, вроде обывателей или армейских и флотских чинов, ни разу не имевших дел с разведкой, могут считать, что псы из «своры Конри» служат лорду-секретарю. Как бы не так. Нет никакой «своры Конри», есть только – Свора Вилдайра, и любой из подчиненных Конри, не раздумывая ни мгновения, сам повяжет начальника и бросит его к ногам истинного Хозяина, если дознается о том, что замыслил «всесильный шеф» поистине всесильной Канцелярии… Любой, кроме Грэйн эрн-Кэдвен. И вовсе не потому, что гордая владетельница нищего имения по соседству испытывает к своему шефу и тайному любовнику какие-то нежные чувства. О нет! Рэналд эрн-Конри достаточно пожил и немало повидал людей – и женщин! – чтоб не обольщаться на этот счет. Право же, вздумай вдруг девушка в него влюбиться, это было бы совсем неудобно. К чему нужна влюбленность, зачем, скажите на милость, беззаветная преданность, щенячьи взгляды и подвиги во имя? Все это ненадежно, все – эфемерно, а меж тем есть поводок и ошейник гораздо более прочный, тот, с которого не сорвется даже такая бешеная сука, как дочка Сэйварда. Даже два, а то и три, с запасом. Первый – ее отец, верность чести которого заставила девицу забыть, что у нее самой когда-то тоже была честь. Второй – ее Кэдвен и ее люди, эта маленькая преданная стайка, которую она вокруг себя собрала, которыми сама себя связала. А третий – их тайная и постыдная для нее связь, благодаря которой Грэйн точно никуда не денется – и никому никогда о том не расскажет. Огласка погубит не только карьеру эрны лейтенанта, огласка покроет злосчастное имя Кэдвен таким слоем грязи, который не смыть будет и ее правнукам, буде таковые случатся.

Ради этого – настоящей, реальной власти! – можно и потерпеть кислые гримасы подневольной любовницы, ее холодность и молчание. Разумеется, только лишь для забав на столе или на диване лорд-секретарь подобрал бы себе кого-нибудь погорячее, но, право же, самые горячие профессиональные ласки женщин в белых платьях не идут ни в какое сравнение с этим ощущением полной и абсолютной власти не только над телом, но и над самою эрной Кэдвен.

«Ты можешь сколь угодно ненавидеть и презирать меня и себя, девица, но все равно никуда, никуда ты не денешься. Потому что на твоей шее – крепкий ошейник Гордости, в моих руках – надежный поводок Верности, а чтоб ты все-таки не бросилась однажды, метя в мое горло, – я прикармливаю тебя по-настоящему интересными заданиями, службой, которая тебе нравится, жалованьем, без которого твои люди подохнут с голоду в бесплодном и нищем поместье. А еще – иногда отпускаю тебя побегать на воле. Вот как сейчас. И ради всего этого ты не осмелишься бунтовать, не бросишься к ногам Священного Князя в поисках защиты и пулю в лоб себе не пустишь тоже. А значит – именно ты мне и нужна, Грэйн эрна Кэдвен, именно ты и только ты. И если то, что я затеваю, сорвется… висеть нам с тобой на одной перекладине. Уж я позабочусь».

Конри быстро допил довольно-таки мерзкую на вкус остывшую кадфу, которая с добавлением бренди стала, кажется, еще гаже, и зажег спиртовку, чтобы сварить еще. Никаких слуг не должно быть в этом кабинете, никаких посторонних… никого, кто мог бы хоть краем глаза увидеть, хоть тоненькую струйку учуять запаха… Чего?

Заговора.

Он чуть не облился горячей и черной «имперской смолой», когда наконец-то смог хотя бы мысленно признаться самому себе, произнести это…

Заговор. Государственная измена. Преступление против Князя и богов. Или еще точнее – предательство.

Заговор все-таки предполагает наличие еще заговорщиков, кроме него одного, а это невозможно. Заговорщиков-ролфи не бывает. Кресло Священного Князя незыблемо, потому что он – Священный Князь. Богини-луны – не публичные женщины, они верны Вилдайру Эмрису так же, как он сам верен им, а потому – никаких заговоров, никаких дворцовых переворотов. Тут вам, господа, не Синтаф. Можно втихомолку огрызаться и покусывать собратьев по Своре за уши, но только до тех пор, пока вожак не скажет: «Гр-р-р!» Поэтому – никаких сторонников, никаких тайных обществ и ночных восстаний. Только сам, всегда сам, на свой страх и риск. И благодарение богам, что живет под тремя лунами дура по имени Грэйн эрн-Кэдвен, которой и впрямь некуда деваться. В меру умная, по-настоящему бешеная – то, что нужно.

Конри отпил махонький глоточек обжигающей кадфы и отставил чашку. Придвинул к себе отчет резидента из Эббо и еще раз, с каким-то сладострастием даже, внимательно перечитал его. А потом чуть дрожащими пальцами погладил приложенную к отчету страничку дешевой желтоватой бумаги, испещренную угловатым руническим письмом. Староролфийский – тяжелый язык, он словно специально создан для древних кровавых сказаний и замшелых тайн. И даже здесь, на Архипелаге, далеко не каждый сможет прочитать хотя бы ту строку, что не зашифрована. И уж тем более никто не поймет, насколько они важны, эти несколько слов.

Никто, кроме Священного Князя, Вилдайра Эмриса. И – его пса Рэналда эрн-Конри.

«Писано посвященной Глэнны, хранимо Аслэйг эрн-Акэлиэн».

Аслэйг эрн-Акэлиэн! Ха! Да кто ныне под тремя лунами помнит это имя? Вилдайр Эмрис, его Княгини-супруги – и Конри. Нелегко – не просто быть трусом, но и признаваться в этом самому себе. Никаких тайн от собственного отражения, верно, эрн Рэналд? Трус и рогоносец, но не предатель, нет, не предатель. Только не предатель. Повторять это изо дня в день, словно заклинание, словно молитву. Богини слышат, луны видят. Они всегда и все видят. Разве не Морайг заглядывала в окно спальни, когда он наконец-то получил вожделенную Элайн, уступленную Кэдвеном? Богиня, одно из имен которой – Неверная, не только освещала путь беглянке Элайн, помогая леди Конри без помех ограбить супруга и отбыть на материк, но и отвернулась, когда Кэдвен сполна расплачивался за свое дурацкое благородство! Богини все видят и читают в сердцах посвященных. Бессмысленно отрицать – он ведь предал, уже предал однажды, и для Вилдайра Эмриса нет в том никакой тайны. Священный Князь знает цену своему лорду-секретарю. Кто предал друга, предаст и государя, если достанет на то храбрости… И однажды, возможно уже скоро, Вилдайру надоест служба его пса, и Конри получит такой пинок под зад, от какого не сможет уже оправиться.

Или Элайн, беглая леди Конри, все-таки впутает его в одну из своих проклятых игр и не оставит ему выбора. Вилдайр не потерпит, если лорд-секретарь Собственной Канцелярии окажется связан с кучкой эмигрантов, плетущих пусть нелепые, но все же заговоры. И тогда пригодятся эти по крупицам собираемые тайны. Старые грешки, старые женщины. Под тремя лунами след остается после любого из шагов. И разве это измена – припасти в рукаве лишний козырь, чтобы в один несчастный, но неизбежный день, когда Священный Князь решит, что очередной шеф его Канцелярии более уже не нужен…

Страх, только страх заставил Рэналда Конри самого себя переплюнуть по части хитростей и умения отыскивать спрятанное. Если бы не страх, как бы он узнал, что давным-давно, в бытность Вилдайра старшим сыном и наследником императора Синтафа, встретилась цесаревичу-смеску та, что превратила его – в ролфи. Посвященная Глэнны Аслэйг эрн-Акэлиэн. Конечно же, во времена владычества диллайн и их Предвечного ролфийские богини-луны не в силах были даровать немногим Верным своим силы противостоять магии эсмондов… но все-таки посвященные были. В глубокой тайне и забвении, в бедности и безвестности, но были. Для всех Аслэйг Акэлиэн оставалась всего лишь одной из кастелянш огромного императорского дворца в Санниве, и никто не заподозрил связи меж нею и полукровкой-наследником, а если и заподозрил, то не придал значения. И очень зря. Вилдайр любил и помнил ее всегда, так, как способны только ролфи, и до сих пор зажигал огонь для возлюбленной, сгинувшей в кровавой неразберихе Великого Раздора…

А она – не сгинула. А она, оказывается, осталась жива… и родила дочь. Ту самую, в чьем доме и хранилась столько лет пресловутая тетрадка, до которой теперь столько охотников.

Плевать на бумаги, все равно они зашифрованы, а ключ был ведом наверняка лишь самой Аслэйг – да, может, еще Вилдайру. Плевать, их все равно не используешь. Хотя заполучить их, конечно же, необходимо. Но главное – здесь, главное – это имя!

Конри снова пролистал отчет. Да, все верно. Ее звали Тарвен Акэлиа, ту умершую женщину… Таррвэйн. Точно так же, как мать Вилдайра.

Есть древний-предревний обычай, коему до сих пор следуют почтительные дети-ролфи: первенец, если это сын, получает имя отца своего отца, а девочка – имя матери отца. Называя свою дочь Таррвэйн, эрна Аслэйг практически заявила всем, имеющим уши, – вот дитя Священного Князя. Его единственное дитя, умершее от… Конри снова сверился с отчетом. От чахотки, в нищете и безвестности. Но прежде чем сгинуть в Эббо, Таррвэйн эрн-Акэлиэн успела в свою очередь породить потомство…

Надо все проверить. Надо отыскать и тетрадь, и… Лорд-секретарь аж задохнулся от такого предположения. Найти наследника, кровь от крови Священного Князя, найти и завладеть!

Разумеется, возникает вопрос: а зачем? Наследник Вилдайра – вовсе не наследник Ролэнси, даже если все верно и таковой и впрямь существует, самое большее, на что он мог бы претендовать, – это именоваться наследником Лэнси, то бишь – владения, в пределах которого стоит Эйнсли и окрестности. И все. Окажись внук Вилдайра в руках Конри, это не принесет лорду-секретарю ни особенных возможностей, ни каких-то перспектив. Ничего, кроме – безопасности. На тот случай, если Священный Князь ткнет лорда Конри в делишки его беглой жены, словно щенка, напрудившего лужу, у шефа Канцелярии будет страховка. Может, карта в рукаве, может – кинжал, а может статься, что и прощение – кто знает?

Но сперва надо все выяснить, проверить… добыть архив Аслэйг – мало ли чего там понаписала посвященная Глэнны!

Конри снова бережно разгладил бумажку с копией и ухмыльнулся. Хитрец этот агент… как бишь его? Святоша! Нечто очень забавное доносит о нем из Эббо эрн Оринэйр. Где же? А, вот!

И лорд-секретарь, периодически хмыкая, погрузился в чтение. Настроение у эрна Конри улучшилось прямо-таки стремительно, настолько занимательные вещи писал об этом агенте военный атташе посольства в Эббо эрн Оринэйр. Полукровка-диллайн, да еще и бывший тив, да к тому – незаконнорожденный отпрыск одного из иерархов Эсмонд-Круга! Что же подвигло смеска вдруг с такой страстью возжелать превращения в ролфи? Ведь даже имя сменил, этот… Удэйз. Шеф ролфийской «канцелярии» не удержался от язвительного смешка. Ты бы еще «эрном» Апэйном представился, Святоша! Одни только, мягко говоря, необычайные пристрастия кандидата в ролфи чего стоят. Надо же такое придумать: обряжать девок в ролфийский женский мундир, связывать, топить, а только потом… употреблять. Экий затейник. Ну-ка, ну-ка… а и в самом деле, откуда взялись подобные фантазии? Лорд-секретарь пролистал досье к началу и, уже не сдерживаясь, заржал в голос. Ай да Гончая! И тут отметилась!

А отсмеявшись, подумал вдруг, что так просто подобные совпадения не случаются. И вопрос о том, кого именно послать в Эббо, отпадает сам собой. Воля богов, неужели не ясно?

Аластар Дагманд Эск

Какие же заговорщики не любят ночные встречи в тайном месте? Смех смехом, а именно так все и устроилось. Весенний лес, ночь, полнолуние Дилах, уединенный охотничий домик – все как полагается порядочным злодеям. Даже темные платки на лицах. Как говорится – классика жанра.

Не будь повод для встречи столь серьезен, Аластар бы повеселился и обязательно подначил сообщников насчет комичности ситуации. Лорд Милберг Локк тоже посмеялся бы за компанию. Возможно, что и Алфлаед Рэй от себя добавил бы забавных сравнений. Вроде «Слетелись совы на совет…». Селвин Элвва промолчал бы. Остальным, во-первых, значительно сложнее быть непринужденными в такой серьезной компании, а во-вторых…

Додумать мысль Аластару не дали. Явился последний из гостей – лорд Илдвайн Дэссими. Вот и все. Истекли все сроки, и нужно держать ответ перед этими людьми, вверившими свою жизнь и честь графу Эску и поверившими в его слова.

Восемь провинций, восемь владетелей, восемь голосов против Эсмонд-Круга, восемь соратников… Со всеми Аластар знался много лет, каждому доверял, с Эдвигом Лираеном вообще знаком с детства, с его детства. И конечно же, Рамман Янамари – самый юный, самый скептически настроенный, самый честный и самый важный из союзников. Старший сын, так и не признавший его, Аластара Дагманда, отцом. Гордость Эскова и боль. Вот он сидит с краю, напряженный и сосредоточенный, цепкий взгляд перемещается с одного лица на другое. Анализирует, сравнивает отцовские характеристики, данные собравшимся здесь людям, и собственные впечатления. У мальчика всегда есть свое мнение – это прекрасно, он мерит своей собственной меркой – и это еще лучше.

И пусть им никогда уже не быть родными, но за последние три года Аластар и Рамман сдружились. Не сына обрел Эск, так хоть союзника и, будем верить, соратника, а в будущем – и настоящего друга. Гораздо больше, чем смел надеяться владетель Эскизара. Он поймал одобрительную улыбку Раммана и понял: «Пора!»

– Добро пожаловать в «Лиловый лес», милорды, – Аластар сделал широкий жест, привлекая внимание к скромной обстановке охотничьего домика, в котором проходила встреча.

Кроме Раммана и Эдвига никто не знал, что он самолично выстроил эту избушку. На свежем воздухе, в полном одиночестве работалось замечательно, еще лучше думалось. Старинные нормы воспитания требовали от сыновей благородных лордов диллайн умения управляться с пилой, рубанком и топором, знать тяготы грубой работы и уметь себя обиходить даже в глухом лесу. Жаль, сейчас традиция почти утрачена, очень жаль.

– Не хочу начинать нашу встречу с дурных новостей, но поступить иначе не могу. Нет, наши замыслы не раскрыты, – быстро предупредил Эск, во избежание расспросов. – Но есть вещи и похуже, чем казнь на площади Мира через усекновение головы.

– Не томите, – буркнул лорд Канаварри, южный сосед Эска. – Мы и так заинтригованы дальше некуда.

Орвайн давно уже рвался в бой, подзуживая Аластара на решительные действия. После того как год назад Эск открыл соратникам глаза на истинное значение казни Лердена Гарби и поделился первыми открытиями, сделанными при расшифровке его «наследия», все рвались, но Канаварри сильнее прочих. Для него и Селвина Элввы стал неприятной новостью тот факт, что дело отнюдь не в неудачном заговоре, коих на своем веку перевидано бесчисленно, а истинная причина столь жестокого решения относительно Гарби в ином. Ведь по сути Лерден со товарищи не успел предпринять ничего серьезного в отношении Атэлмара Восьмого.

Селвин еще дивился, как это в наше слюнтяйское время, с нашим слюнтяйским сопливым императором вдруг пошли на такие крайние меры.

Помнится, лорд Рэй возразил, мол, сопливым государем вертят отнюдь не мокроносые эсмонды, и он сам по себе, а Эсмонд-Круг отдельно. И когда Атэлмар со своими играми наскучит тиву Хереварду и аннис Сар, то ему мгновенно найдут достойную замену.

Аластар не стал скрывать, что в его руки попали очень важные документы, те самые, за обладание которыми был казнен Лерден Гарби. И это – обличающий Эсмонд-Круг архив, как древних, так и почти современных записей. Без утайки поведал Эск и про то, как сумел отыскать в саннивском, конфискованном и проданном на аукционе доме Гарби заветный сундучок. Не стал он упоминать только, что ему помог в этом человек, присланный Вилдайром Эмрисом, – рунный колдун ролфи. Любой беллетрист бы дал спину изрезать рунами, лишь бы услышать подробности этой авантюрной истории. Что-что, а поприключались они с эрном Дэйрогом на славу. Только романы и писать, а не в приличном обществе рассказывать. С беготней по крышам, черными масками и низко нахлобученными шляпами, стрельбой и погоней. А потом полтора года кропотливой расшифровки, с бессонными ночами, тяжкими трудами, окольными путями, мелким подкупом и крупным шантажом. В результате меньше половины текстов поддались расшифровке, но на целый список обвинений в адрес Эсмонд-Круга хватило с лихвой. От использования своей Силы в целях, далеких от божественного предначертания, до банального шарлатанства. Тогда же решено было начать подбивать народ к неповиновению, медленно и осторожно поселяя в душах простых людей недоверие к эсмондам. Гнев народный требовалось подогреть, чем все восьмеро и занимались в течение прошедшего года: слали подметные письма, печатали в странах Конфедерации брошюрки еретического содержания, вербовали агитаторов. А граф Эск упорно продолжал дешифровку. И когда она была окончена, стало очевидно: все плохо, все настолько плохо, что нечистоплотность Эсмонд-Круга – это лишь цветочки, ягодки гораздо страшнее.

Владетель Локкэрни поморщился и заерзал в своем кресле, будто у него на заду чирей вскочил.

– Аластар, мы готовы вас выслушать. – Лорд Милберг посмотрел в упор на Эска. – Осенью вы навели шороху в Эббо, и я не стану пересказывать, что вы устроили в Идбере. Это ведь не просто такие… шалости?

«А вот мы и перешли к самой сути», – подумалось Аластару, не любившему хождение вокруг да около.

Эск встал, чтобы привлечь к себе все внимание. Он прекрасно знал, как выглядит сейчас: прямой сосредоточенный взгляд глубоко посаженных глаз, мерцающих из-под низких бровей, высокие скулы, крупный нос с горбинкой, плотно сжатые губы. И никто, никто никогда не дознается, как же ему сейчас страшно.

– Тот, кого мы все называем Предвечным, – вовсе не бог.

Воцарилось неживое молчание. Мужчины, за много лет жизни приучившие себя к сдержанности, не шелохнулись, но в глазах каждого полыхнул золотой огонек ночного охотника. Слышно стало, как легкий теплый ветерок касается едва проклюнувшихся почек, как спешит по своим лисьим делам отощавший за зиму лисовин и как весна крадется в Эскизар – тоже. Биение восьми сердец и беззвучные мысленные восклицания.

– Вы говорите загадками, Аластар, – молвил Элвва. – Продолжайте. И поподробнее, в деталях. Такими словами не разбрасываются.

– Эсмонды вели подробные записи начиная с момента Призыва и Отклика. Они изучали и наблюдали, если так можно выразиться, за возможностями Предвечного.

– Божественное поддается учету? – не поверил Селвин.

– Еще как. Все было сочтено, все было взвешено и измерено. И… – на этом моменте Аластар впервые за последние двести лет поперхнулся. – И не говорите мне про него как про бога.

– О!

– Да! – неожиданно резко ответствовал Эск. – Он кто угодно – дух-самозванец, эгрегор, но только не бог. Эсмонды призвали его, они шагнули за грань, оттолкнули Меллинтан, отвергли богинь-лун, чтобы призвать… это. Пришествие истинного бога – это ложь, самая наглая и подлая ложь за всю историю от начала времен. Предвечный – не бог!

Никогда и никто не видел Аластара в такой несусветной ярости, никто никогда не знал его с этой стороны – как обвинителя, как судию и как палача. Он рубил ребром ладони воздух перед собой и говорил… Нет! Он кричал о вещах настолько чудовищных и невозможных, что время от времени кто-то из сидящих за столом мужчин закрывал уши руками. Чтобы не слышать! Чтобы не знать!

– Они не просто пользовались нашей Верой, будто дровами в своих колдовских печках. Они отдали ему наши души… на съедение! Отдали в обмен на Силу и Власть. Наши души не обретут ни покоя, ни прощения, ни забвения, ни блаженства. Ничего этого не будет! Мы будем сожраны Предвечным, чтобы тив Херевард мог мановением руки исцелить прокаженного, чтобы аннис Сар сотворила новую роскошную безделицу. Радуйтесь же, государи мои, – прорычал Эск. – Наши души, души чистокровных диллайн будут брошены в топку этого ненасытного монстра! Что же касается полукровок… Совсем не зря ведь эсмонды однажды наложили запрет на смешение кровей с ролфи и шуриа. И вовсе не из-за утраты возможности общения с… Предвечным. А потому что души полукровок не достаются ему, голодает он, а значит, недодает нашим Благословенным тивам Силы.

Эдвиг Лираен, четверть крови которого представляла сложную смесь кровей разных народов, стал белым как полотно и шепотом спросил:

– А что же с нами… ними будет?

Аластар не выдержал и процарапал столешницу ногтями, загоняя под них занозы и оставляя кровавые следы на светлой древесине. Он не мог, просто не мог смотреть теперь в глаза своему сыну без содрогания.

– Ничего, Эдвиг, друг мой, ничего. Они бесприютны и никому не потребны. Меллинтан отвернулась, и больше они… эти души никому не нужны. Ничего, кроме вечности в безвременье и пустоте.

– Значит, почти тысячу лет нам лгали? – прохрипел Элвва. – Нас всех обманули?

– Да, Селвин. И предали, еще до нашего рождения.

Вскинулся Алфлаед Рэй, рванул шейный платок, задыхаясь, с грохотом обрушил кулак на столешницу.

– Нет! Не может быть! Я же чувствую, я же… он же… Нет, Аластар, ты не прав, ты что-то неправильно перевел, или твой шифровальщик ошибся… Так не бывает!

– Ах не бывает? – голос Эска упал до шепота. – Ну, обратись к нему, Флай, позови Предвечного, спроси его. Пусть ответит тебе, а заодно и мне.

– Но эсмонды могут исцелять, творить чудеса, создавать волшебные вещи…

– Ценой моей души? Мне не нужны чудеса, Флай, я сам умею их делать из стали и латуни, из чугуна и меди. Разум господина Фэро способен вообразить себе машину, которая поднимает человека в воздух. Университетский червь – мэтр Ровэйн – успешно практикует лечение смертельной водобоязни, и ему для постижения истины не требуется чужих душ, своей хватает. Мне не нужны чудеса непомерной ценой.

Аластар уже успел взять себя в руки, он больше не кричал, найдя силы говорить спокойно.

– И все-таки расшифровки будет мало. Нужны доказательства!

Сильный аргумент, спору нет. Эск и сам бы задался подобным вопросом, не держи он в руках подлинные документы, не увидь этих заметок, сделанных на полях пятьсот лет назад рукой тива Хереварда. А уж про воистину людоедские дополнения тива Алезандеза лучше вообще не вспоминать, чтобы не взбеситься от злости. Каждый из ныне живущих эсмондов вложил свой кирпич в стену этой тюрьмы – узилища для человеческих душ, которое столько веков именовали Предвечным.

– Держи. Почитай.

И пока читали, пока заламывали руки, точно обесчещенные девицы поутру, пока клялись и проклинали, пока взывали к высшей справедливости и к преданным богам, Аластар Дагманд Эск думал о том, как только что начал в Синтафе гражданскую войну. Самую страшную и кровопролитную со времен Рилинды.

– Вы считаете, Лерден Гарби знал? – спросил Селвин.

– Совершенно точно могу сказать, что именно он начал расшифровку, и он уловил суть, смысл описанного.

Элвва от избытка чувств захлопал в ладоши.

– Я же был на казни, я же видел, как он подал знак. Ай да коротышка Гарби! Сучий сын докричался-таки.

– Мы тоже допрыгаемся до… резни, – вспыхнул Алфлаед. – История с уничтожением шуриа покажется детской забавой, когда гнев народный обратится на диллайн. И до проклятия дело может дойти. Найдется новая дева Сигрейн.

Рамман уставился на Эска, не в силах рта раскрыть. Значит, и Бранд Никэйн тоже. И он сам, и младшие братья – Совенок и малыш, которого Джона родила на Шанте.

«Мама! О нет! Что же скажет мама?!»

Они поняли друг друга без слов.

– Мы не можем держать это в тайне, – отрезал Элвва.

– Но Синтаф будет разрушен, Империя погрузится в многолетний кровавый хаос. Господа, вы хоть представляете, что значит оставить народ без богов, без божественного покровительства, без веры? Это конец всему.

Лорд Рэй, чистокровный диллайн, ничуть не преувеличивал. Достаточно представить себе, как синтафцы разделятся на тех, кто отринет Предвечного и бросится жечь храмы и казнить тивов, и тех, кто проклянет первых за богоотступничество. Найдутся желающие вырезать диллайн, а кто-то вспомнит про недобитых шуриа, которые всегда были корнем всех зол. Не зря же в записках магов-эсмондов столько упоминаний о роли про́клятых Третьих. Якобы их Проклятье и отражение оного в крови ролфи отрезало души полукровок от Предвечного. Значит, снова виноваты шуриа. Впрочем, достанется всем, не пощадят никого, и вот тогда в обескровленный, раздираемый на тысячу кусков Синтаф придут северяне, вообще не считающие его обитателей людьми.

– Это – правда, Флай, нашему старому, знакомому не один век миру, который мы понимаем, настанет конец. Потому что дилемма почти неразрешима – либо надо держать народ в неведении и позволять жрать себя Предвечному, либо восстать всем миром и… найти дорогу, найти выход тоже всем миром. Впереди целая ночь, в течение которой мы должны сделать выбор, милорды.

– О нет! – простонал Рэй.

– О да, – передразнил его невесело Эск. – Тихое гниение или море крови, смирение с судьбой или битва с ней же не на жизнь, а на смерть?

– А что предпочитаете вы, Аластар? – спросил въедливый Элвва.

Оранжевоглазый, сутулый, хмурый одиночка, он не терпел уклончивых ответов.

– Тухлятине я предпочитаю мясо с кровью, – ответил эскизарец, жалея и не жалея о сказанном в миг произнесения.

Грэйн

Закончить зарисовку по местности Грэйн не успела. Всего-то каких-то несколько штрихов, последние детали… впрочем, необходимые пометки можно будет сделать и позже. Особенно когда на это место явится целый взвод солдат, от щедрот эрна Тэлдрина мановением пера переименованных из стрелков в топографов, во главе с инженер-капитаном Нером. А они обязательно явятся и произведут съемку, а диллайн – сделает необходимые расчеты, чтобы когда-нибудь, возможно и совсем скоро, на скалистых берегах Шанты вырос еще один мощный форт. Лучшего места для крепости не найти – уж за это эрна Кэдвен готова была поручиться и погонами, и головой. Недаром ведь облазила в компании с Джэйффом все местные холмы и скалы, будто горная коза. Счастье еще, что у бывшего рилиндара чуть ли не под каждым кустом было устроено по лежбищу! И это не считая основного, так сказать, жилища, которое Грэйн, едва переступив порог, немедля окрестила Змеиной Норой. В той норе они, к слову, и пересидели февральские свирепые бури – и ничуть не скучали при этом. Лейтенант эрн-Кэдвен отлично приспособилась систематизировать свои записи, пристроившись на топчане у очага: тепло, и света хватает. И даже источник освещения нимало ее не смущал. Эка невидаль, череп. В старые времена приличный ролфи спать не ложился, не подложив себе под колено отрубленную голову врага – не спалось, должно быть. А про скальпы и говорить нечего. Знак доблести и признак статуса, да и просто красиво. И то, что последний рилиндар Джэйфф Элир решил вдруг, так сказать, поухаживать за женщиной по-ролфийски, кровожадной эрне Кэдвен пришлось весьма по душе. Про то, что сталось с духом капитана Нимрэйда, ролфийка не стала выспрашивать принципиально, прекрасно понимая, с кем имеет дело. Джойн ей и так все уши прошипела насчет того, какой Джэйфф могучий шаман, и Грэйн, хоть и пожимала на то плечами с истинно ролфийским недоверием, сведения тем не менее учла. И про Нимрэйда не спрашивала. Может, Элир вообще привязал его и посадил призрака у дверей на коврике, дом стеречь? С него сталось бы, пожалуй!

Так и пролетела осень, а за нею – и зима. Они бродили по Шанте, охотились вместе на дичь четвероногую, а зачастую – и двуногую тоже, а вечерами разделяли радость и вкус, жизнь и… Грэйн не спешила давать этой… связи?.. близости?.. чему-то еще?.. какое-то название. Зачем? Она заплетала ему косы, а под утро – чутко сторожила его у Порога, и этого было довольно. К чему что-то говорить друг другу? Это же так редко бывает, так… поистине невозможное чудо – встретить того, с кем можно промолчать о вещах, на самом-то деле не требующих объяснений.

А весной они нашли это место – плоскую скалу над морем, настоящую каменную подушку, строить на которой – одно удовольствие. И Грэйн поняла – вот оно! Здесь будет форт, крепость-страж восточной оконечности Шанты, как форт Сигрейн сторожит запад острова. Защищенный от волн заливчик, удобные подходы с суши, источник питьевой воды… Прекрасно! Ролфи только зубами клацала от досады, что не хватает ей ни знаний, ни опыта, чтобы, не сходя с места, провести более-менее профессиональную съемку. Из всех приборов – только офицерская линейка, циркуль и карандаш. Впрочем, и этого оказалось довольно, чтобы эрна Кэдвен, азартно взрыкивая, облазила все плато, допытываясь попутно у Джэйффа об уровне приливов, направлении течений, силе ветров, уровне осадков и перепадах высот… Но не успела она и одного блокнота исчеркать своими планами и рисунками, как это увлекательное занятие оказалось прервано появлением проходившего мимо шурианского охотника и новостью из форта.

Письмо из Эйнсли, доставленное попутным кораблем. Это могло быть что угодно, начиная от отчета управляющего поместьем и заканчивая новым заданием, но Грэйн почему-то сразу поняла – все. Это неспроста. Но приказы ведь не обсуждают, верно? Она и так получила за эти месяцы непозволительно много, а теперь… теперь, стало быть, пришло время платить.

Джона

Запечатанный пакет тихо-мирно лежал на полке, но сколько же беспокойства он доставлял Джоне – словами не сказать. Она, точно кошка вокруг скрыни со сметаной, вилась вокруг послания из Эйнсли с того самого момента, как присланный эрном Тэлдрином курьер доставил его из форта.

Едва утих последний шторм, как в Сигрейн-Шилу пришел ролфийский корвет, следовавший в Базил, попутно он завез приказы и распоряжения из метрополии, а также почту. И, конечно же, генерал-губернатор ни мгновения не сомневался, где вернее всего послание от лорда Конри настигнет эрну Кэдвен. В Лирнии, в доме у леди Джойаны, где же еще? Именно там обреталась неутомимая землеописательница, когда не лазала по ущельям и не переправлялась через горные реки Шанты.

Джоне этот пакет сразу не понравился, еще до того, как она прочитала имя отправителя. И на ощупь он неприятный, какой-то липкий. Бр-р-р!

«Что тебе надобно от моей Грэйн, лорд Конри? Или, вернее сказать, пес Конри? Что ты задумал?» – вопрошала шуриа, проводя чуткими пальцами по грубой бумаге.

И словно по коже от запястья к плечу пробегала стайка маленьких цепких паучков – бледных, полупрозрачных и… ядовитых.

«И если снова обидишь ее, пес Конри, я отравлю тебя, так и знай», – посулила Джона, пристально вглядываясь в закат.

И не просто отравила бы, а сделала бы с лордом-секретарем то же самое, что Джэйфф сделал с Яльданом Нимрэйдом. Не видать Рэналду Конри тропы в потусторонних снегах, не стучать во врата Чертогов, не стоять в строю Отца Дружин. Шуриа мстительны по природе своей, а Джойана вовсе не шутила, когда говорила про вендетту. Такими вещами про́клятые не шутят.

– Чего хмуришься? – спросила Эндрита. – Скоро они вернутся. До срока всего пару дней осталось.

Так и вышло. Солнечным утром пожаловали в Лирнию два грязных и усталых, но таких долгожданных путника – Грэйн и Джэйфф. Видимо, встретили кого-то из знакомцев, который рассказал про письмо. На Шанте секретов мало, чуть что случилось, сразу же, как по эстафете, известие передается все дальше и дальше, пока не достигнет нужных ушей. Иначе на острове не выжить.

Женщины обнялись, словно родные. Хотя… любой шуриа погрешил бы против правды, не признав в Джоне и Грэйн родственные близкие души. Вот и жена капитана Нера так думала. Она полюбовалась на двух таких разных названых сестричек и сообщила:

– А Шайя уже и баньку истопила, чтобы вы с дорожки помылись.

Джона тоже любовалась – ее Грэйн сияла внутренним теплым светом, согретая, оттаявшая в объятиях Джэйффа Элира. Чуткий он все-таки мужик, понимающий. С ним можно поговорить на любые темы, с ним спокойно и нестрашно. Когда Джона ждала третьего ребенка, заброшенная на край земли, среди чужих, в чужом доме, то кто приходил и потихоньку делал всякие мелкие мужские дела? Джэйфф, естественно. Он починил сломанную колыбельку для будущего малыша Шэррара, законопатил все щели на крыше, утеплил окна. И даже с Аластаром он сумел найти общий язык. Впрочем, это неудивительно как раз – мужчины как-то сразу друг друга зауважали, можно сказать, прониклись.

А Грэйн увидела пакет и погасла. Словно сквозняк задул свечу – так погас в одночасье ее ласковый свет. Шуриа – все четверо – это увидели сразу же. Их не обманула ни напускная веселость, ни притворная небрежность, с которой эрна Кэдвен повертела в руках злополучное письмо, ни та решимость, с которой ролфи увлекла Джэйффа в баню. Элир не противился.

«Он – мудрый, он был тысячу раз прав, когда попросил сделать для Грэйн браслет», – печально думала Джона, собирая на стол.

Под ногами у нее вертелся Шэрр, мусоливший в ладошке кусочек сыра. Бывшая графиня погладила мальчика по темноволосой макушке.

– Потерпи, детка, скоро сядем обедать вместе с тетей Грэйни.

Когда через несколько дней после возвращения ролфийки Джэйфф отозвал Джону в сторонку для разговора, рилиндар был непреклонен.

«Она должна быть свободна», – сказал он.

И не ошибся. Эрна приняла подарок с благодарностью и не расставалась с литым браслетом никогда.

– А тетя Грэйни подарки привезла? – спросил Шэрр.

– Скоро твой папа приедет, и будут подарки.

Они не виделись целую зиму, Джона соскучилась, дети тоже. Скорей бы уж, скорей бы.

Грэйн, Джона и Джэйфф

Странный это был вечер. Вроде бы все в порядке, все живы и покуда вместе, но чувство у Грэйн при этом было, словно расположились они поужинать на самом краешке пропасти. Дом будто бы кренился и покачивался, звуки казались слишком резкими, запахи – излишне острыми, и ощущение это все крепло, до тех пор пока эрне Кэдвен не захотелось взвыть. Да что же это, в самом деле?! Ну, письмо, ну, отзывают… так ведь рано или поздно это все равно случилось бы! И лучше уже раньше, чем…

«Чем раньше, тем лучше», – решила она и запретила себе думать о пакете. По крайней мере, пока не заснут дети. В общем-то, именно с детьми Грэйн и общалась весь вечер. Наскоро проглотив ужин и не почувствовав вкуса, она достала из кладовки свой мундир и принялась приводить форму в должный вид: тщательно прошлась щеткой по серому сукну, начистила все пряжки, застежки и пуговицы, доверила отиравшемуся рядом Идгарду довести до блеска лядунку с цепочкой для пистолета, протравниками и шомполом, а пока возилась, успела научить игравшего с темляком сабли Шэррара ролфийской песенке-считалке про «десять маленьких волчат». Словом, делала все, чтобы не схватить пакет и не перечитать еще раз, не дожидаясь, пока в «гостиной» останутся только они трое. Джойн, Джэйфф и она.

Но как только леди Алэйя уложила детей, эрна Кэдвен перебралась к очагу, вытянула ноги – и закурила. Впервые за… несколько недель, пожалуй. И, укрывшись за клубами сизого дыма, вгляделась в четкий мелкий почерк лорда-секретаря.

– Ну? – не выдержала Джойн. – И что ему от тебя надо?

– А? – встрепенулась Грэйн и вдруг попросила: – Джойн… у тебя не найдется чего-нибудь выпить?

В общем-то, на удачу она не рассчитывала, памятуя о том, что шуриа не только не курят, но еще и не пьют, однако бывшая графиня кивнула:

– Найдется.

И принесла из кладовки большую глиняную кружку, доверху полную пенным напитком.

– О! Сидр! – радостно вскинулась ролфи, с нескрываемым удовольствием вдохнула запах яблок и пригубила ароматное питье. – Ах-х… вот то, что надо… – И, жадно ополовинив кружку, добавила: – Меня отзывают.

– Я догадалась, – шуриа глянула пронзительно и остро. – Но почему?

– Понятия не имею, – искренне пожала плечами Грэйн. – Как понимаешь, не все можно доверить бумаге. Хочешь, прочти сама… или давай я прочту. Так… ну, вступление можно пропустить… Вот. «Посвященная эрна лейтенант. В интересах Короны немедля по получении сего Вам надлежит первым же кораблем отплыть в Эйнсли и, не мешкая, прибыть в мою резиденцию в любой день и час для получения дальнейших инструкций». Дата. Подпись. И все. Остальное я узнаю уже на месте. Джойн… ну, Джойн! Джойа-ана. Это новое задание, только и всего. Стандартная форма. Для того дела в Синтафе, ну, с твоим похищением, – ролфийка улыбнулась, – меня вызывали примерно таким же письмом. И для всех последующих дел – тоже, а их было уже не так и мало.

– Разве то, чем ты занималась здесь, не важно? Тебе же Князь приказал.

– О да, – Грэйн кивнула. – Но я состою на службе в Канцелярии, я – офицер для специальных поручений, и если уж лорд Конри отзывает меня… – Она задумчиво клацнула зубами о край кружки. – Не думаю, что он делает это потому, что… соскучился.

Шуриа недоверчиво фыркнула. А тихо-тихо сидевший в уголке Джэйфф, о присутствии которого обе женщины успели позабыть, вдруг подал голос:

– Ты как будто даже рада.

– Как я могу быть рада, если мне не дают закончить то, ради чего сюда послали! – Эрна Кэдвен повернулась к нему, по-волчьи сверкнула глазами и разве только уши не прижала. – Но я – не вольная путешественница, не ученая – натуралистка и не географ. Я – в армии, ношу мундир и подчиняюсь приказам, вне зависимости от того, нравятся они мне или нет. – И добавила уже мягче, ласково погладив по руке хмурую Джойану: – Не беспокойся так, Джойн. Ничего ужасного со мной не случится.

– Ты так уверена! – Теперь она фыркнула уже возмущенно.

– Уверена, – Грэйн лихо улыбнулась. – Локка поможет. Нальешь мне еще сидра?

– Я налью, – решительно вмешался Элир. – Бери кружку и пойдем.

– О, так теперь и ты мне приказываешь? – ухмыльнулась ролфийка и насмешливо отсалютовала: – Слушаюсь, мой генерал!

От неожиданного производства в генералы поперхнулся даже невозмутимый бывший рилиндар. Грэйн рассмеялась, чмокнула Джойн в щеку и ухватила Элира за рукав:

– А чего ты ждал, экс-правитель Шанты? – И, подмигнув, потянула его за собой. – Ладно, не нравится быть генералом, произведу в фельдмаршалы… венценосная особа…

Грэйн и Джэйфф

…Джойн, верно, набила этот тюфяк какой-нибудь шурианской сон-травой, но Грэйн не собиралась поддаваться дремотным чарам. Нет уж, третья стража принадлежит ей, ролфи, и никакие травы не помешают ее дозору. Особенно теперь.

– Опять будешь меня сторожить? – шепнул ей на ухо Элир. Предрассветная тьма в пристройке – не помеха волчьему зрению, и эрна Кэдвен видела, что он улыбается. Но ответила серьезно:

– Я всегда тебя сторожу, – и запустила пальцы в густые смоляные пряди.

– И как мы в свое время не догадались завести… каждый – по маленькому домашнему ролфи… – сонно ухмыльнулся бывший рилиндар.

– Не болтай ерунды, – буркнула Грэйн. – Лукавый аспид. А то решишь попробовать посадить мой дух на цепь у двери… на коврике, если меня убьют. Так ведь я тогда постоянно петь буду, так и знай, змеиный колдун, – и легонько укусила его за ухо. А потом вдруг спросила: – Я вернусь?

– Насколько я знаю ролфи… – протянул он, – а я, согласись, изучил ваше племя неплохо…

Грэйн почти беззвучно зарычала, обнажив белые клыки.

– …вы никогда не выпускаете свою добычу, – невозмутимо продолжил Элир. – Особенно если успели ее… пометить. А! Рычишь?

– Рычу! – сердито подтвердила ролфийка. – Ты дошутишься однажды, шур-р-риа.

– Собственно, уже дошутился. – Он вздохнул. – До того дошутился, что одна грозная зубастая хёлаэнайя заплела мне косы. И что мне остается теперь, кроме как хранить то, что она мне доверила? Попробовать, что ли, и впрямь помереть? Так ведь не дашь же.

– Не дам. Даже и не мечтай.

– Так будь покойна, моя хёлаэнайя. Делай то, что велит тебе волчья верность: сражайся, найди своего волка, чтоб вместе любить, охотиться и вырастить сильных волчат. А когда ты совершишь все, что должна… Ты вольна уходить и возвращаться. А я – буду здесь.

– Ты будешь здесь, – кивнула она. – И моя свобода – тоже. Спи. Скоро рассвет.

Джона, Аластар, Грэйн и Джэйфф

Не заметить прекрасную «Меллинтан» посреди синего моря сложно, она, словно костер в ночи, сияла парусами, и, разумеется, первый же шуриа, который увидел, как синтафский фрегат бросает якорь в Тюленьей бухте, передал весточку для Джойаны Алэйи. Мальчишке достаточно было постучать по оконной раме, чтобы женщина пробудилась, скоренько оделась, причесалась и вышла встречать Аластара. Как деревенская кумушка – к невысокому покосившемуся заборчику, ограждающему скудный огород от посягательств козы Шишки и ее бодливого потомства.

И едва завидев, как Эск идет по тропинке – в длинной темной шинели без знаков различия, простоволосый, с мушкетом за плечом, Джона поняла – что-то случилось. В коленках тут же поселилась мелкая дрожь, а желудок скрутило тупой болью.

– Что с Рамманом? – выдохнула она вместо приветствия.

– С ним все в порядке, – заверил ее Аластар. – Передает тебе поклон и десять тысяч нежных поцелуев.

– Тогда – что?

Эск тяжело вздохнул. Раз связал жизнь с шуриа, значит, не будет ни страшных тайн, ни сокрытых чувств. Она же видит дух.

– Пойдем, я тебе все расскажу, – вздохнул диллайн и предупредил: – У меня плохие новости.

– Совсем плохие?

– Хуже не бывает.

И не соврал.

Сначала Джона натурально онемела. Стояла и как дура хлопала глазами, глядя сквозь Аластара. Так хотелось не поверить, так хотелось заткнуть уши руками, сморгнуть и… проснуться от паршивого сна. Чтобы снова раннее утро и стук в окно.

А потом вдруг скрутило все внутри, свело каждую жилочку, сжало горло. Должно быть, Дилах-Локка обзавидовалась вся, увидев, как вместо крови течет по телу Джойаны Алэйи Янамари густая огненная лава.

– Предатель! Торгаш! Лжец! Вот кто такой твой бог, Аластар! – взвизгнула она, когда воздух снова смог ворваться в легкие. – Твой бог – предатель! Предатель, потому что у народа предателей не может быть других богов!

От бога, именем которого правили в Синтафе диллайн, она такого не ожидала. Ах он… негодяй! Так всех обмануть?!

И вдруг ужасной мыслью женщину пробило насквозь точно молнией. Джона впилась в собственные волосы, норовя снять с себя скальп.

– Мои дети! Наши дети! И… мой Бранд! Значит, он тоже бродит бесприютным? А-а-а-а-а! Мой Бранд, мой отец, мои братья и сестры – все они… выброшены, как ненужные вещи?! Нет! Аластар! Так не может быть! Так нельзя! Он не может… Твой поганый Предвечный! Будь он проклят!

Ей показалось, что сердце ее живьем вынимают из груди и жарят на медленном огне прямо тут, на глазах у всех: у ошалевшей Грэйн, у перепуганных до смерти Эндриты и Шайи, у окаменевшего Джэйффа.

– Джона…

Аластар ждал чего-то подобного, если не более ужасного.

– Мой Бранд, мой Бранд! – раскачивалась из стороны в сторону шуриа, все еще пытаясь выдрать с корнем свои косы. – Бра-а-а-анд! Ты не заслужил таких мук, ты был лучшим мужем, ты был чудесным отцом, ты был почтительным сыном, ты был настоящим другом… Ты верил в… бога-обманщика. За что? Ты не виноват! Не виноват! Слышиш-ш-шь, Аластар Эск, он не виноват ни в чем, и наши с тобой дети. Это я… я во всем виновата… я родила их… я-а-а-а!

Столько боли, столько горя было в этом отчаянном крике, что духи дома, духи вещей в страхе шарахнулись в разные стороны.

«Бранд! Бранд! Я зову тебя! Приди и скажи, что это неправда!» – взывала сквозь тонкий мир шуриа.

«Это – правда, Джони», – тихонько прошептали невидимые губы прямо в ухо.

«Почему же ты…»

«Ты знаешь. Нельзя, нельзя просить мертвым у живых. Совсем, никогда».

«Но что же делать?»

«Не знаю, Джони. Пусть придумает этот твой… Аластар. Я не держу зла. Он всегда любил тебя сильнее всех, он был для тебя. Не я. Но ты должна спасти Раммана… – голос духа слабел и затихал. – Детей… Но и Раммана тоже… обязательно… Скажи ему, что я люблю его… Скажи…»

«Бранд!»

Напрасно звала, выбиваясь из сил, теперь все напрасно. Все потеряно. Все!

Когда умерла Элишва, Джона не рыдала – она знала, мать рядом, она станет духом, она вернется в землю Джезима и пребудет с ним навечно в покое и счастии. Когда убили Бранда, Джона прекрасно представляла, что делать – мстить, мстить жестоко и страшно, чтобы впредь неповадно было. Но теперь, когда тебя, ладно, пусть не тебя, но твоих близких предает бог, что делать теперь? Кому мстить, кого казнить? Пойти и отрезать голову тиву Хереварду, сделать из черепа светильник, а скальп повесить над камином? Но выходит, его смерть только насытит Предвечного?

Джона перевела дух и огляделась, тут же устыдившись своей несдержанности. Шуриа простительно, но не графине Янамари.

– Все? Утихомирилась? – недовольно буркнул Джэйфф. – Грэйн пошла укладывать детей. Ты головой-то прежде думай, а потом устраивай истерические припадки.

Он успел нацедить мрачному Аластару кружку прошлогоднего сидра и сам потягивал хмельной напиток.

– Вставай. Чего расселась? Ты бы еще на спину повалилась и начала ногами дрыгать. Хочешь, чтобы Шэрр заикой стал? Мамаш-ш-ша! На твоем месте, диллайн, я бы женщину наказал.

– Хватит! – отрезала Джона, вставая с пола самостоятельно, отвергнув помощь Эндриты. – Я сама себя уже наказала.

Села на лавку напротив Аластара, требовательно заглядывая ему в глаза.

– Ну? И что теперь будем делать? – негромко спросила Грэйн, уложившая и успокоившая детей, а теперь застывшая в дверном проеме.

– Меня интересует другое – обнародована ли эта тайна?

Джэйфф, как всегда, зрил в корень. Не каждый день народ обнаруживает, что его уже который век водят за нос, и обещанного с высоких алтарей посмертия не будет, и вообще ничего не будет, а за погребальным костром ждет… тьма и пустота.

– Мы не можем держать в секрете и не хотим. Тайной войны с Эсмонд-Кругом не получится, – заявил Эск, хрустнув костяшками пальцев. – При всем желании. Эсмондам нечего терять, народу тоже.

– Синтаф развалится, – констатировал бывший рилиндар, поглядывая на князя поверх своей кружки. – Умоется кровью и захлебнется ею же. Ты… и твои соратники готовы идти до конца?

– Это было непростое решение. Но… да.

«Ночи оказалось мало, думали три дня», – вспомнилась Аластару та судьбоносная встреча в лесном домике.

– И ты, конечно же, становишься во главе восстания?

– Иного выхода нет. Мне придется возглавить мятежников, чтобы удержать под контролем земли и людей.

– Рамман с тобой? – поинтересовалась Джона.

– Естественно. Он – мой ближайший соратник. Янамари, Локкэрни, Эскизар, Канаварри, Рэйсон, Дэссимм, Элввали и Лираэнф – весь север готов восстать по первому же зову. Но… – Аластар посмотрел на притаившегося за кружкой Джэйффа. – Я изучал историю Рилинды и понимаю, что в этой войне не будет победителей до тех пор, пока мы не сумеем предложить народу что-то взамен Предвечного, какой-то иной… выход.

Бывший рилиндар понимающе хмыкнул:

– Джона, у твоего… мужа все-таки есть голова на плечах. По правде говоря, мы проиграли потому, что сколько ни убивай ролфи, а Проклятье никуда не денется. Месть – хорошая штука, но не может быть целью.

Он нарисовал на столешнице кончиком косы хитрый узор, точно кисточкой.

– Дилах не примет вас обратно, диллайн. И, конечно же, это не выход.

– Мы никогда не поклонялись Меллинтан, как это делают ролфи.

– А кто говорит иначе? Вы же не ролфи. Мы вообще не поклонялись Шиларджи, мы и так часть этой земли и все, мы ее душа.

– Что ты хочешь сказать, рилиндар?

Аластар всегда немного ревновал к Джэйффу, но не Джону, разумеется, а детей. Элир проводил с Идгардом и Шэрраром больше времени, чем Эск.

– Я хочу сказать, раз есть диллайнская часть архива, значит, есть и ролфийская и, возможно, даже шурианская, нет? – вкрадчиво проворковал шуриа, как это всегда бывало, когда Элир собирался вытянуть из собеседника как можно больше сведений.

Забавно было глядеть, как два таких разных мужчины одновременно симпатизируют и не доверяют друг другу. Большой совиный лорд и великий змеиный воин – хоть героическую сагу сочиняй.

«Тьфу!» Грэйн едва удержалась от неприличного смешка. Слушать, как диллайн и шуриа с этаким знанием дела рассуждают о «ролфийских архивах», а тем паче – об отношениях ролфи с богами, было довольно забавно. Конечно же, кому как не совиному князю и бывшему рилиндару досконально разбираться в верованиях детей Морайг! Ха! «Потомок народа предателей и последний из проигравших, – подумала она со злостью. – Отличная парочка специалистов! Один – проклят, а другой вообще – корм!» Но для того, чтобы вслух напоминать им об этом, Грэйн была еще недостаточно зла, да и нет у ролфи привычки проворачивать нож в ране.

– Ты прав, рилиндар. Ролфийский источник уплыл у меня из-под носа в Эббо. Мои люди вышли на одного мошенника… Но его убили, а манускрипт исчез.

– Эсмонды? – насторожилась Грэйн.

– Не знаю. В том-то все и дело, что теперь я не знаю, что и думать.

– Когда вы намерены сообщить о своих планах Священному Князю, милорд? – довольно резко спросила эрна Кэдвен, рассудив, что пора уже разбавить этот очаровательный «тайный совет» между диллайнским князем и шурианским воином. А то слишком они увлеклись. Может, позабыли, что без участия Вилдайра Эмриса все равно ничего не решится?

– Я, собственно, к нему и направляю, так сказать, стопы, эрна, – ответил Аластар.

У них с Вилдайром имелся небольшой устный договор, заключенный на песчаном берегу Шанты под прекрасное ликерное вино. И настал момент о нем вспомнить.

Грэйн властно повысила голос, скрестив руки и всем видом своим символизируя ролфийское непосредственное участие в этом деле:

– Позвольте напомнить, господа, что речь идет не только о жителях Синтафа. Довольно большая часть обитателей Доминиона Шанта – полукровки. Дети наших солдат и местных жителей, но и не только. И я не стала бы ручаться за отсутствие в их жилах крови диллайн. И все они – подданные Вилдайра Эмриса, согласно недавнему договору между жителями острова и Ролэнси. – Она остро глянула на Джэйффа и продолжила еще резче: – Кроме того, на острове проживают также и несколько диллайн, да хоть бы и инженер-капитан Нер. Не думаю, что нашего Князя сильно обрадует перспектива их превращения в корм. Чем скорее он узнает эти новости, тем лучше. Кроме того, – прищурилась ролфи, – если кто-то и может точно знать о существовании так называемой ролфийской части вашего пресловутого архива, так это Священный Князь.

Аластар согласно кивнул:

– Поверьте, мне есть о чем побеседовать с Вилдайром Эмрисом, и касательно архивов, и по поводу иных наших договоренностей. Синтаф стоит на грани религиозной войны и народного бунта. Тихие и спокойные времена кончились. – Он вздохнул и посмотрел на Джону. – Самое безопасное место сейчас – на Ролэнси. Для детей, я имею в виду.

Женщине, подобной леди Янамари, нет нужды объяснять, чем чревато открытое выступление Эска против законной власти в Синтафе. Вождь мятежников, прежде чем поднять знамя борьбы, должен тщательно прикрыть щитами свои самые уязвимые места. Для Аластара – это дети. И пусть пока никто не знает о Шэрраре, но не может такого быть, чтобы тив Херевард не придал значения внезапному исчезновению Джоны с младшим сыном. Придворная жизнь в Санниве приучила леди Янамари к простой мысли: «Абсолютных тайн не бывает». Пример с архивом Гарби показателен во всех смыслах. Ему стоило рот открыть о каких-то диллайнских страшных секретах, как эсмонды, взиравшие на очередной мелкий заговор с заоблачных магических высот, вдруг встрепенулись и прищучили умника.

Рано или поздно, но история с мальчиками всплывет, и тогда… Тогда единственным безопасным местом на свете станет для них замок Эйлвэнд.

Но Джоне туда путь заказан. Вилдайр никогда не отпустит женщину, в которой он видит саму Глэнну.

– Ты прав, дорогой. Ты очень верно все придумал, – улыбнулась Эску шуриа. – Я останусь и подожду тебя.

Он ответил еще более ласковой улыбкой.

– Я знал, что ты поймешь.

«И я не отдам тебя Вилдайру». Диллайн прекрасно помнил и этот шутливый поцелуй ручки, и жадную волчью зелень в глазах Священного Князя, стоило тому кинуть взгляд на Джону, во время торжественного ужина на борту «Княгини Лэнсилэйн». Да, у Хозяина Архипелага было на лбу написано сожаление о своем опрометчивом обещании. Маленькая шуриа ему нужна. Неведомо зачем, но это так, а в планы Аластара Эска подобная уступка не входит. Теперь, когда Лайд сбежала в Санниву, а на носу война с Эсмонд-Кругом, он сможет позволить себе если не всё, то многое.

– Я верно поняла, милорд, что теперь ваш корабль направляется в Эйнсли? – решила еще раз уточнить Грэйн.

– Так точно, эрна.

– В таком случае могу ли я попросить вас о месте на его борту? – И пояснила свою просьбу: – Меня отзывают с Шанты. Я должна отбыть в столицу как можно скорее и была бы весьма признательна за помощь.

– Я всегда готов оказать услугу подруге моей… Джоны. Каюта на «Меллинтан» к вашим услугам, эрна Кэдвен.

– Благодарю. – Грэйн тут же смягчилась и устыдилась своей недавней властной резкости. И добавила с искренней благодарностью: – Признаться, милорд, вы снимаете камень с моих плеч. Не представляю себе, как бы я докладывала Его Священной Особе об этом разговоре… а доложить обязана! – И все-таки не удержалась от замечания: – И, кстати сказать, вы заблуждаетесь. Вы оба, – объединив жестом Эска и Элира, Грэйн поморщилась: – Не стоит быть столь высокомерными. Мы не поклоняемся богиням, не приносим им жертв и не кормим свору жрецов. И не следует воспринимать наши отношения с Локкой и Морайг как какой-то… религиозный культ! Впрочем, вот об этом точно гораздо лучше меня расскажут Княгини.

«А беседа с Вилдайром предстоит долгая и сложная. Уж больно щепетильная тема эти древние ролфийские бумаги», – согласился с ролфи Эск.

– Я надеюсь, что Княгини окажут мне такую честь.

Его, человека до мозга костей светского, к тому же предубежденного относительно магии, никогда не интересовала суть диллайнской веры и божественные… хм… свойства Предвечного. Никогда не влекли Аластара Эска обряды и символы, а что до чудес, которые творили эсмонды, так балаганный фокусник тоже достает из уха цыпленка. Мало ли в каком рукаве тивы прячут свои «прозрения» и «исцеления». Но во время расшифровки архива Гарби волей-неволей Эску пришлось коснуться сакрального знания. Полностью перевести текст его людям все равно не удалось. К тому моменту, когда родился самый старший из найденных Аластаром переводчиков, древний язык диллайн вышел из обихода, став тайным наречием эсмондов. Впрочем, самое важное они сумели понять…

Хвала Локке, вещей у эрны Кэдвен было немного, да и из них половину она спокойно оставила в той самой пристройке, где они ночевали с Элиром. Сейчас шуриа сидел на топчане и молча смотрел, как ролфийка сортирует свои пожитки.

– Терпеть не могу прощаться, – мрачно призналась Грэйн и со злости так затянула горловину своего мешка, что затрещали тесемки. – И не умею!

– Не кокетничай, – ухмыльнулся бывший рилиндар и поднял оставленный ею на столе блокнот. – Как раз прощаться у тебя получается очень хорошо. Ты забыла его положить? – и пролистнул несколько страниц.

– Я же не успела закончить описание. – Ролфи вздохнула. – Отдай Неру или Тэлдрину, а впрочем… не думаю, что в ближайшие пару лет удастся заняться строительством новой крепости. Эск удружил с этим бунтом. Шанта лежит слишком близко к Эскизару… нет, будет не до строительства. И, кстати говоря, здороваться мне нравится гораздо больше.

– Так отдавать – или пусть твои записи полежат пока у меня? Будет еще один повод приехать, – он подмигнул. – И за блокнотом, и поздороваться.

– Не кокетничай, – передразнила она. – Мне и так хватает поводов.

– Тогда оставлю себе на память, – шуриа решительно засунул блокнот за пазуху.

– Положишь на полку рядом с черепушкой Нимрэйда? – хохотнула Грэйн. – А что, красиво получится! – Взвесив на руке мешок, она присела на топчан рядом с Джэйффом и сердито спросила: – Что ты обо всем этом думаешь? Эск… не преувеличивает? Ты же видишь этих, ну, духов…

– Думаю, он не только не преувеличивает, но даже преуменьшает.

– Они начнут искать виноватых. – Ролфи задумчиво поиграла черно-зелеными кисточками на темляке своей сабли. – И ведь найдут. Сперва начнут с эсмондов, но совиным колдунам нечего предложить полукровкам… И тогда они найдут тех, кому повезло больше. А Шанта слишком близко.

– Да ты, никак, сожалеешшшь о грядущей резне шшшшурий? – насмешливо зашипел он.

– Не передергивай, – поморщилась Грэйн. – Вы теперь не просто шурии, вы – наши шурии.

– Не обольщайся, – утешил ее Элир. – Резать начнут не только нас.

– Да я и не обольщаюсь, – ролфийка нахмурилась. – Вас – за то, что вами оно побрезговало сразу, видать, отравиться побоялось…

– …подцепить Проклятие Сигрейн, например, – подхватил Элир. – Что? Думаешь, я не понимаю, что это – одна из причин, почему диллайнское существо посчитало нас невкусными?

– Но ведь не только поэтому, – буркнула Грэйн и продолжила: – А нас – за то, что наша кровь стала для них ядом. И за то, что наши боги нас не предавали, а мы – не предавали их. И ведь будут правы! Нам действительно повезло, ведь даже дети получаются либо проклятыми шуриа, либо бешеными ролфи.

– Кстати о детях, – он взял ее за руку чуть выше браслета. – Не потеряй. Не хватало еще тебе полукровок. Довольно с нас и Джойаны, верно?

– Ох, не напоминай… – скрипнула зубами ролфи и, зажмурившись, потрясла головой. – Я и так… Боги! А каково же им, им обоим?! Береги ее, ладно? Я боюсь, что Эсмонд-Круг доберется до нее и здесь, когда там дознаются про дела Эска. И про детей.

– Детей будет сторожить целая стая свирепых зубастых ролфи, – улыбнулся шуриа. – А о Джойане позабочусь я.

– Только не геройствуй, пожалуйста, в этом твоем партизанском стиле! – Грэйн толкнула его плечом. – Хорошо? Кроме тебя на острове есть еще целый гарнизон. И корабли в проливах.

– Корабли… – Элир чуть прижмурился и сказал задумчиво: – Ты сама будто корабль, Грэйн эрна Кэдвен. Словно «Верность Морайг». Красивая и сильная, как тот фрегат, и, подобно кораблю, не любишь якорей и долгих стоянок. Корабли ведь созданы для походов и битв, верно?

– А мы с нею ровесницы, – сказала эрна Кэдвен. – С «Верностью Морайг». Я родилась в тот год, когда она сошла со стапелей.

– Я уже давно не верю в просто совпадения, – кивнул он, словно ждал именно такого ответа. – Распускай паруса, выкатывай пушки и иди вперед, Грэйн. Не оглядывайся на берег, он никуда не денется.

– Паруса бесполезны, когда нет ветра. И корабль не найдет гавани, если не зажечь маяк. – Она на мгновение прижалась к нему и тотчас же встала, тряхнула головой, пробежалась пальцами по застежкам мундира, поправила ремень… И попросила: – Будешь ветром? Для моих парусов? И… зажжешь для меня огонь?

– Уже, – прищурился шуриа и улыбнулся краем губ. – И всегда.

– Я помню тебя, Джэйфф Элир. – Ролфи широко и клыкасто улыбнулась, вскинула голову, лихо заломила берет и вышла первой, шагая свободно и твердо.

Так всегда бывает – и это правильно. Кто-то уходит, кто-то остается, а ветер, огонь и земля все равно будут землей, огнем и ветром, какими именами их ни называй. Парусам не обойтись без ветра, но разве обрадуется ветер, если вдруг исчезнут паруса? Они равно нужны друг другу, разве нет? И совсем не обязательно называть это любовью. Совсем, совсем не обязательно.

Они стояли на берегу, обнявшись: ее щека прижалась к его груди, его губы – к ее макушке. Наплевав на сотни пар любопытных глаз, запретив себе думать о том, что готовит им всем недоброе будущее. Каждый день как последний – разве это шуриа придумали?

– Я виноват перед детьми. Моя кровь еще более проклята, чем твоя, – прошептал диллайн.

– Начинается, – фыркнула Джона. – Дух моего безумного предка Эйккена Янэмарэйна тоже любил сетовать на то, что я не нашла себе хорошего ролфийского парня. Теперь и ты туда же? Я никогда не пожалею о сделанном и никогда не упрекну.

– Никогда не мог понять, за что ты любишь меня. Не за что же.

От него пахло табаком, свежим потом, порохом и немного смолой, от него пахло морем и тяжелой работой, от него пахло опасностью. И так было всегда.

– Абсолютно не за что, согласна.

Шиларджи, невидимая за светом дня, скажи, за что же мы любим мужчин, за какие такие подвиги и доблести, за какие добродетели? Почему ждем из странствий и походов, почему прощаем обманы, почему верим в их безумные планы? Не знаешь? И никто не знает. За что их любить – жестоких и беспощадных, прирожденных убийц и идейных предателей, одержимых, бешеных, проклятых? Они ведь любят только себя, и еще свои короны, ружья, корабли, города, сабли, книги, телескопы, механизмы, они ценят свои победы и своих коней, они помнят формулы и цитаты из философских трудов, и для женщин в их сердцах остается совсем мало места, совсем-совсем. У кого-то вообще ничего не остается. Но если оно все-таки найдется… Тогда они обязательно возвратятся из походов и странствий, они не предадут, и не обманут, и осуществят самые невероятные планы, и совершат такое, о чем никому не мечталось. Поэтому мы их и любим. Так ведь, Сизая луна – Шиларджи?

– Делай, что считаешь нужным, и не волнуйся обо мне, – сказала Джойана на прощание.

Она всегда так говорила.

Грэйн

«Меллинтан» оставила за кормой Шанту уже под вечер, так что на то, чтоб оглядываться на скалистые берега острова, у Грэйн не осталось не только желания, но еще и времени. Эрна Кэдвен и дети Джойаны расположились за ширмой в каюте Эска. Диллайн, верно, стремился как можно больше времени провести с мальчиками, а те, в свою очередь, ни в какую не собирались отцепляться от юбки ролфи, так что Эск уступил им капитанскую кровать, на которой они уместились вдвоем. Для Грэйн там же, за ширмой, подвесили койку, точно такую же, как и для самого эскизарского владетеля. Пока ролфийка разбиралась с вещами, пока утешала Шэррара и пыталась хоть как-то развеять недетскую тоску в золотых глазах Идгарда, фрегат успел поднять паруса. «Меллинтан» поймала ветер и устремилась на запад, к берегам Ролэнта. Грэйн специально отвернулась от большого кормового окна. Она же обещала не оглядываться. Шанта никуда не денется, и если уж кто и способен позаботиться о себе и Джойане, так это Джэйфф Элир.

Заставить мальчиков как следует поесть не удалось ни уговорами, ни призывами привыкать к «настоящей ролфийской дисциплине». В конце концов Грэйн сдалась, рассудив, что свежее молоко и галеты – не так уж плохо для ужина, и когда дети проголодаются, то сами попросят. Она сидела рядом с постелью и пересказывала им бесконечную старинную сагу. Маленький Шэррар плакал, но недолго: замер и заснул, свернувшись знакомым змеиным клубочком, под рукой Грэйн и только вздрагивал, тихо всхлипывая. А Идгард не плакал вовсе, а когда ролфийка хотела убрать руку с одеяла, поднял на нее огромные золотые глаза и очень серьезно спросил:

– А нас он тоже съест?

Отважный маленький Совенок. Как много он слышал? И… как много он понял? Грэйн задохнулась от огненной, всепоглощающей ярости. Гнев перехватил горло знакомой удавкой, и только поэтому ролфи не зарычала и не взвыла. Улыбнуться не получилось, успокоить… Женщина скрипнула зубами и выдохнула:

– Нет! Ты – сын совиного князя, а он – сын Локки. У Огненной Совы – золотые крылья, у Нее – раскаленные когти. Она защитит тебя.

– А Шэрр?

– А Шэрр – сын змеиной княжны, а она – дочь Глэнны. Глэнна-Яблоня превратит его в маленькую змейку и спрячет в своих корнях.

– Тетя Грэйн… а разве так бывает?

– Бывает! – уверенно сказала она. – Я же посвященная Локки, я знаю. Не бойтесь. Вас не съедят, вас не бросят.

– А Рамман?

– И его тоже, – пообещала Грэйн. – Ваш отец – князь сов-диллайн, а совы – самые мудрые. А ваша мама – змеиная княжна, а змеи – самые хитрые. Они обязательно придумают, что делать. Ну-ка, куда это ты подскакиваешь? Уже поздно, ты устал и переволновался. Надо поспать. Давай-ка я тебя укрою.

– А ты, тетя Грэйн? – Идгард послушно улегся обратно, но руки ролфийки так и не выпустил. А тут еще и заснувший было Шэррар снова открыл глаза.

– А я – злая серая волчица. – Она свирепо оскалилась. – И я укушу Совенка за лапку, а Змеенка – за маленький хвостик, если они сейчас же не заснут!

«Огненная! – злобно зарычала Грэйн. – Локка!!! Их-то за что? Разве это они предавали тебя? Разве они отрекались?! Морайг! Разве в смесках нет и твоей крови? И ты, Глэнна! Отчего ты опять молчишь?! Неужели для них, для детей, нет никакого выхода? Или я солгала им? Ну! Вы слышите меня, боги?! Я солгала или нет?»

Боги слышали. Но молчали. Может, им было просто нечего сказать?

Мальчики заснули наконец. Но она еще посидела рядом, пока цепкие пальчики Джониного Совенка не разжались сами собой, освобождая рукав ролфийки. Грэйн тихонько встала и отступила назад, чуть не наткнувшись на кого-то. Диллайнский князь стоял, прислонившись к переборке, недвижимый и как будто даже не дышащий. Смотрел на своих детей. В полумраке глаза у него светились, словно у настоящей совы.

– Эрна, я прошу вас присоединиться к моим офицерам за ужином, – негромко вымолвил он. – Вестовой вас проводит.

Грэйн кивнула и вышла. Выть от всего этого хотелось просто нестерпимо.

Немногословность диллайн вошла в поговорки, подобно верности ролфи или живучести шуриа. И тем паче болтливость не приветствуется среди старших офицеров на борту такого серьезно вооруженного корабля, как «Меллинтан». Наверное. Потому что гнетущего диллайнского молчания над столом капитанского салона не повисло. То ли байки преувеличивали сдержанность совиного племени, то ли присутствие в их компании молодой привлекательной женщины, пусть и ролфийской лейтенантши, развязало диллайн языки. А может, это они при своем князе и капитане помалкивают, а пока его нет, оживают? Примерно так думала Грэйн, стараясь расправляться с поданной на ужин свининой поделикатней, дабы не смущать офицеров «Меллинтан» голодным клацаньем ролфийских клыков и волчьими повадками. На Тэлэйт разносолов не водилось, свиньи – те вообще почитались за редкость. Все больше баранина да козлятина… Впрочем, мясо – оно и на Шанте мясо, и ролфи, по большому-то счету, не так уж важно, блеяло оно, мычало или мяукало, прежде чем попасть на стол. Но ради гостьи местный кок расстарался на славу. Окорок просто таял во рту. Как-то уж очень быстро таял, на вкус Грэйн, хотя сидевший справа второй лейтенант антэ[8] Хорн все подкладывал и подкладывал ей на тарелку новые куски, а третий лейтенант антэ Эдер исправно подливал в бокал ролфийки кларет. И все шло довольно неплохо: говорили об опере, полагая, видимо, эту тему подходящей для беседы с дамой (Грэйн вежливо поддакивала), о новой поэме какого-то неведомого господина Элори (ролфийка старательно кивала), о невероятной точности в батальных сценах модного синтафского живописца господина Ибарри (эрна Кэдвен с тоской осознавала, что застольные речи – не ее конек). Но когда стюард убрал скатерть и подали неизменное имперское ликерное вино, она не выдержала и попросила закурить. Обстановка сразу же стала гораздо проще и дружелюбней. И – конечно же! – прозвучал сакраментальный вопрос, которого дочка печально знаменитого Сэйварда эрн-Кэдвена ждала весь вечер:

– Эрна, а правда то, что ваш отец служил мичманом под командованием виртджорна Эска?

«Начинается», – с досадой подумала Грэйн и вежливо улыбнулась слегка порозовевшему четвертому лейтенанту.

– Вероятно, антэ Нэй. К несчастью, я была слишком юна, чтобы батюшка счел возможным поделиться со мною воспоминаниями о тех временах.

– О! – румянец на щеках молоденького лейтенанта превратился в багрянец, он смущенно отвел глаза и уткнулся в бокал. Ролфи и рада была бы помочь вляпавшемуся собеседнику, но как? На выручку пришел второй лейтенант Хорн.

– Мощь ролфийского флота впечатляет. Если вспомнить тот бой с идберранской эскадрой у берегов Тэлэйт… Жаль, что вряд ли удастся выразить свое восхищение мастерством вашего адмирала эрн-Сэйлита при личной встрече.

– Не зарекайтесь, – благодарно мурлыкнула девушка. – Мне довелось путешествовать на борту «Княгини Лэнсилэйн», флагмана Белой эскадры, и могу заверить вас, эрну адмиралу Сэйлиту не свойственно излишнее высокомерие. В общении он весьма прост и любезен.

– Удивительно! Разве жизнь ролфийского общества не подчинена строгой иерархии?

– О… разумеется. – Грэйн запнулась ненадолго, пытаясь подобрать слова, дабы разъяснить суть внутриролфийских отношений непосвященным. – Но… Боюсь, объяснить это на словах невозможно. Побывав на Ролэнси, вы получите возможность посмотреть на нашу жизнь, так сказать, изнутри. Полагаю, наблюдение окажется познавательней, чем разъяснение.

Но не так-то просто вырваться из когтей жаждущих познания диллайн. Золотые глаза Эсковых офицеров уже разгорелись огнем любопытства и азарта, того самого, которое ролфи никогда не понять.

– Но все-таки, эрна! – к выпытыванию подключился третий лейтенант Эдер. – О жизни на Ролэнси рассказывают настолько невероятные вещи! Вот, к примеру… Это правда, что все жители Архипелага носят мундиры, соответствующие их статусу? И даже женщины?

– Если вы подразумеваете мундирное платье, антэ Эдер, то нет, не все, – Грэйн улыбнулась. – Только те, кто так или иначе служит. Согласитесь, что необходимы некие знаки различия, дабы не перепутать инспектрису женских училищ третьего класса с фабричной работницей, швею – с рыбачкой, а аптекаршу отличить от цирюльницы. Кроме того, по одному лишь покрою мундирного платья вы сразу поймете, кто перед вами: владетельная эрна или безземельная. Так вы избегнете возможных недоразумений. Однако следует различать мундирное платье и женский мундир, как у меня.

– И как же правильно обращаться к даме в женском мундире? – полюбопытствовал судовой врач Свон.

– Если к мундиру прилагаются погоны и офицерский шарф, обращайтесь «эрна» или «посвященная», и не ошибетесь, – просветила их эрна Кэдвен. – К прочим дамам вполне допустимо обращение «сударыня». Впрочем, я не думаю, что вам предстоит встретить так уж много женщин-офицеров. И уж точно не на флоте!

Разумеется, любопытные диллайн не могли упустить такой случай разузнать все подробности о «солдатах в юбках», да и о Ролэнси вообще, так сказать, из первых рук. Интересовало их буквально все. Делать нечего, пришлось рассказывать. Под конец Грэйн даже слегка охрипла, однако офицеры «Меллинтан» были столь милы и любезны, что отказать она просто не могла. В конце концов, дети Локки, помимо прочего, известны и своей настырностью. Хочешь ты или нет, но в итоге рано или поздно все равно сделаешь то, что им от тебя надобно, – и даже не заметишь.

Аластар

– Вижу парус! – раздался крик впередсмотрящего с мачты. – Парус прямо на ветре, быстро приближается!

Аластар напрягся. В открытом море, недалеко от Шанты корабль, идущий таким курсом, мог оказаться либо ролфийским, либо синтафским. И если первый вариант предпочтителен, то второй может оказаться чреват.

– На мачте! Что нового?

– Корабль, вирт[9]! Фрегат! Под всеми парусами! Вижу бом-брамсели, – отвечал матрос.

– Поднимите флаг, антэ Тор, – приказал Эск. – Свистать всех наверх.

– На палубе! Похоже на «Дар Предвечного», виртджорн. Вижу его марсели.

Аластар тревожно оглянулся на Грэйн. Что имперский фрегат делает так далеко от синтафских берегов?

– Будем надеяться, что он пройдет мимо… Ромжер, берите подзорную трубу. Говорите мне, что видите.

Тот мигом вскарабкался по грот-вантам.

– Так точно, вирт, это «Дар Предвечного». Идет в бейдевинд на правом галсе. Мы пройдем у него сподветру. Ветер точно в его сторону. «Дар» сигналит! «Капитану. Лечь в дрейф».

Эск знал капитана фрегата. Милифор Рамни считался одним из лучших во всем флоте – хладнокровный, опытный профессионал с часовым механизмом вместо мозгов.

– Очень хорошо. Антэ Гор, ответьте: «Капитану. Иду прежним курсом», – отрезал диллайнский князь-капитан и добавил, не поворачиваясь к Грэйн лицом: – Эрна, спуститесь вниз к детям и пришлите ко мне мичмана Роска.

– Сигналит. «Приказ: «Остановиться».

Между кораблями было каких-то два лайга, и расстояние это быстро уменьшалось. «Меллинтан» могла бы повернуть круто к ветру и идти на другом галсе. Но зачем? Оставаясь с наветренной стороны, «Дар» сам подписывал себе смертный приговор. И словно чтобы отрезать Эску все пути к отступлению, капитан Рамни приказал выстрелить поперек курса эскизарца.

– Тор, корабль к бою, – тихо сказал Аластар.

Первый лейтенант отсалютовал и совершенно деревянным голосом крикнул:

– Так точно, виртджорн! Свистать всех по местам! Корабль к бою! Барабанщики! Боевая тревога!

Тяжелый рокот барабанов раскатился в разные стороны от красавицы «Меллинтан» – нет в море откровеннее вызова.

– Зарядите и выдвиньте пушки!

– Есть, вирт!

Тор старался не выдать своего ужаса. Он раздавал приказы подносчикам пороха, которые тут же бросились за картузами. А сам думал… вернее, старался не думать, что на самом деле означают для них для всех слова капитана. И хорошо еще, что команда была занята делом. Канониры всем телом налегали на тали, чтобы выдвинуть пушки. Матросы занимали места у помп. Палубу окатили водой и посыпали песком.

Несмотря на недоуменное возбуждение, моряки работали молча. Никто не усомнился в правоте виртджорна Эска. У него на кораблях всегда соблюдалась железная дисциплина. Пусть эскизарский флот и был частным, но порядки остались военными, кроме разве что системы наказаний. За мелкие нарушения били исключительно по карману, публичную порку Аластар запретил категорически. Но за бунт и неповиновение полагалась веревка на шею. Матросы знали, на что шли, подписывая контракт. Практически всегда знали, но только не сейчас.

– Корабль к бою готов! – доложил Тор.

Большой имперский фрегат, аляповато раскрашенный в синий и оранжевый цвета, шел наперерез «Меллинтан», не скрывая серьезности намерений – во что бы то ни стало остановить эскизарца. И все же это были свои – на грот-мачте «Дара Предвечного» развевался брейд-вымпел, на флагштоке – имперское знамя.

– Виртджорн Эск…

– Что вам, антэ Тор?

– Но это же наши.

– Вас утешает мысль, что вешать вас будут на имперской веревке горячо любимые соотечественники? – холодно спросил Аластар, оторвавшись от подзорной трубы. – Это меня увезут в Санниву живьем, остальные… пойдут в расход. В Синтафе полно отличных моряков и маловато первоклассных кораблей. Палубы «Меллинтан» найдется кем заполнить.

– Я… понимаю.

– Вот и замечательно.

«Меллинтан» и «Дар Предвечного» сблизились на такое расстояние, что оба могли начать обстрел. Но Рамни ждал, не собираясь нападать первым и рассчитывая на взаимность Эска.

– Руль круто направо, – приказал тот рулевому. – Антэ Тор, наводите пушки и открывайте огонь.

«Меллинтан» медленно развернулась, словно нарочно показав свои открытые орудийные порты, и Рамни не выдержал. Он дал бортовой залп, обрушивая на эскизарца град ядер. Одну из батарей «Меллинтан» разнесло в клочья.

– Пли! – крикнул Тор.

Прогремели ответные выстрелы, заклубился дым.

Немного времени ушло на то, чтобы перезарядили пушки, выдвинули и выстрелили. И опять, и снова, и еще раз.

– Заряжай! Целься! Пли!

Оба корабля окутались густым черным дымом. Со шканцев, где стоял Аластар, невозможно было различить, что делается на полубаке. «Дар Предвечного» выглядел как огромное облако, из которого выглядывала только стеньга.

С такого близкого расстояния превосходство обеспечивали только скорость и слаженность работы всей команды, ее дисциплина и умение, чтобы стрелять часто и целить метко в грохоте и рукотворном хаосе морского боя.

Ветер отогнал прочь дым, и Аластар увидел главную палубу «Меллинтан». К орудиям бежали юнги с мешками для разноски картузов, обеспечивая работой расчеты. Возле грот-мачты стоял антэ Хорн – дирижировавший субдивизионами, точно оркестром в опере, а мичманы следили, чтобы пушки каждого стреляли ритмично. Прибойники и банники в руках матросов работали с невероятной скоростью, а канониры наводили орудия без всякой задней мысли. В горячке боя все уже забыли, что убивают своих же соотечественников. С батареи левого борта почти всех матросов перебросили на правый, заменив ими убитых и раненых.

Но из-за отдачи пушек «Меллинтан» постепенно разворачивало, стрельба замедлялась, а останавливаться было нельзя.

– Рулевой, нос на два румба вправо.

– Есть, вирт!

И вдруг Эск понял, что не слышит ответных залпов.

– Прекратить огонь!

И когда рассеялась дымовая завеса, он увидел искалеченный «Дар Предвечного» – фок-мачты и грот-мачты у него уже не было, а бизань качалась на последнем издыхании, в борту под фок-мачтой вместо орудийных портов зияла черная дырища. Имперский фрегат сильно просел, и теперь его разворачивало носом к ветру.

Но Рамни не сдавался. Носовая, чудом еще уцелевшая батарея «Дара» била прямо по курсу, по «Меллинтан», которая содрогалась и стонала.

– Задайте им жару! – приказал разозленный Эск, озверевший от напряжения, пошел к шканцевым карронадам правого борта и приказал зарядить их картечью. – Сейчас развернемся еще немного… еще чуть-чуть…

– Пли!

Карронады харкнули рой ружейных пуль, прочесав полубак имперца от борта до борта. Какое-то время над водой стоял безумный крик умирающих.

– Потопить их! – устало приказал Аластар и заставил себя не отворачиваться. – Пленных не брать.

Он стоял и смотрел, как пушки главной палубы «Меллинтан» дырявят «Дар Предвечного», как тот уходит под воду вместе с командой, как отчаянно зовут на помощь уцелевшие и, не получив ее, тонут.

– Виртджорн!

Первый лейтенант что-то говорил, что-то наверняка очень важное… А фрегат, его высокие мачты, его паруса, дымящиеся пушки, орущие от восторга и потрясения матросы – все это было словно в тумане. Далеко-далеко, по ту сторону правды и лжи. Милифор Рамни, которого Аластар знал с юности, который начинал служить мичманом на бриге «Императрица», погиб, убит своим бывшим капитаном.

«Меллинтан, ты слышишь меня? Я убил их всех. Мы вместе убили их». Конечно, он не был шуриа и не мог слышать ответа, но знал – Меллинтан заранее его простила. Хотя диллайн не просил оправданий, даже именем своих мальчиков, ради которых он бы убил еще десять таких фрегатов с командами и знакомыми капитанами.

«Дар Предвечного»? Как бы не так! «Харч Предвечного», – сказал он облачному небу. – Ты не получишь их, людоед, ты сдохнешь голодным!»

– Не каждый день становишься мятежником, антэ Тор, – прошептал Эск деревенеющим языком, словно оглохнув и ослепнув в одночасье. – Этот момент стоит запомнить, Тор. Мы с вами перешли тот рубеж, после которого возврата уже не будет, никогда не будет.

И матросы, словно подтверждая его слова, кричали охрипшими голосами:

– Эскизар! Всегда! Вперед!

Грэйн и Аластар

«Женщине не место на палубе боевого корабля». Когти Локки, это действительно так! Женщине нечего делать на корабле, вступившем в бой, а что говорить про детей? Никогда прежде Грэйн не ощущала с такой ясностью всю мудрость этой заповеди богов и предков. Морайг ревнива и жестока, воинская удача слепа, и достаточно одного неверного шага, чтобы все погубить. Чтоб вести бой, чтоб рисковать и сохранять трезвость, помня при том о собственных сыновьях, которых каждый твой приказ подставляет под бомбы и ядра… Наверное, для того нужно родиться диллайн. Ролфи так не умеют и никогда не научатся. И это хорошо!

Осознание собственное бессилия – самое мерзкое чувство из тех, что доступно ролфи. Что ты можешь сделать, сидя на качающемся полу… хорошо, палубе! – в каюте? Прижимать к себе детей, разве что. Молиться Морайг? Лучше вообще не думать о богине, не призывать ее даже мысленно: здесь, в море, Неверной не милы мольбы женщин, она не слышит их, а если услышит, станет только хуже.

Бессилие. Что может быть гаже?!

Прочный корпус «Меллинтан» стонал и содрогался, и о том, что творится наверху, Грэйн старалась не думать. Как бы ни повернулось дело, Эск не позволит врагу захватить своих сыновей. И не сдастся. А значит…

«Он должен, обязан убить их всех, расстрелять, потопить и не давать пощады, – подумала ролфи. – Обречен выбирать между злом и Злом. Нет, даже не выбирать – этот диллайн уже давным-давно выбрал. Подтвердить свой выбор, доказать его. Кому же нужно такое доказательство? Неужто тебе, Огненная?»

Богиня была где-то здесь, Грэйн все время чуяла ее незримое присутствие. Она была здесь и смотрела, и отсвет ее крыльев трепетал над палубами и мачтами «Меллинтан», отражался в золотых глазах диллайнского князя. Жаль, он сам этого не чувствует. А вот Джойн – та увидела бы непременно, и шуриа нашла бы, как сказать своему мужчине – ты не один. Ролфи так не умеют. Да и ни к чему это умение ролфи – не бывает одиноких волков, байки это…

Она думала так все время, пока шел бой: обнимала детей Джойн, утешала Шэррара, подбадривала напряженного Идгарда, что-то говорила им… кажется. А потом пришел вестовой Эска (Грэйн все никак не могла запомнить его имени и отчасти смущалась поэтому) и принес новости… вероятно, все-таки добрые. «Меллинтан» выиграла схватку, и синтафский фрегат пущен ко дну. Глаза у диллайн были просто безумные: огромные, вполлица, желтые глаза с крохотной черной точечкой зрачка. Верно, он только сейчас начал осознавать, что вражеский корабль шел в бой под флагом Империи, которой все они присягали. И Аластар Эск – тоже.

Грэйн не стала ни о чем выспрашивать – к чему поминать пеньку в доме висельника? Попросила молока для детей и кадфы для себя. Служба в Канцелярии Конри заставила ролфийку поневоле оценить бодрящие свойства горькой и черной «имперской смолы». И, уложив мальчиков, присела к столу, приготовившись ждать, сколько понадобится. Единственное, чем эрна Кэдвен могла помочь ему, – это выслушать, ежели «диллайн Джойаны» вдруг захочет поговорить.

«Может, и не захотел бы, будь у него выбор, – поняла Грэйн, едва лишь в каюту бесшумно вернулся Эск. – Но выбора у него нет».

Нет ничего хуже, нет ничего гаже. Отсутствие выбора, то же самое бессилие, осознание которого делает ролфи бешеными, а диллайн… Уж не оно ли делает одержимыми бесприютных детей Локки?

– Бой окончен, – молвил он.

Каюту освещал только один-единственный фонарь, но этого приглушенного света было довольно, чтобы как следует разглядеть возлюбленного Джойаны. Грэйн чуть прищурилась, наблюдая, как он двигается, как поворачивает голову, как садится к столу. Посмотрела так, будто видела впервые. Впрочем, отчасти так и было.

Да, воистину, Огненная Сова смотрит сейчас на своего сына, тут и гадать нечего. Смотрит и видит. И услышит, если он все-таки станет говорить. Так пусть говорит, пусть рассказывает. Боги не услышат тебя, пока не позовешь.

«Ты ведь не слеп от рождения, тебе просто завязали глаза, диллайн, – подумала Грэйн. – Завязали глаза, заткнули уши – будто мешок надели на голову, как пленнику или приговоренному перед казнью. Чтоб ни слышать Ее, ни видеть, ни позвать не мог. Но вот ты смог разорвать веревки – осталось сбросить повязку и выплюнуть кляп. Я попробую помочь тебе, диллайн моей Джойаны. Да, Локка, я попробую… нет, я – сделаю».

– Да, ваш вестовой рассказал. Вкратце. Я не стала выспрашивать у матроса то, что следует узнавать у капитана. Если вы сочтете возможным что-либо мне рассказать, милорд.

Аластар на несколько мгновений закрыл ладонями лицо, словно вытирая с кожи что-то липкое.

– Рассказать… Да, рассказать. Эрна… Грэйн… Я могу вас так называть?

Она кивнула.

Больше четырехсот человек на борту «Меллинтан», а поговорить не с кем. Они подчиненные, они заранее согласились с любым решением Аластара Эска, они тяжело и много работают. Так имеет ли он право возлагать на их плечи бремя ответственности? Ни в коем случае. Они не заслужили такого, нет, не заслужили.

Грэйн тоже не заслужила, но она единственная сейчас, кто способен понять. Может быть. Она одна из тех редких людей, знакомство с которыми меняет других. Как сказочный единорог или дракон. Встретишь такого – и больше никогда не будешь смотреть на мир прежними глазами. Просто потому, что падут старые шоры.

– Пожалуй, мне не просто можно, мне нужно вам кое-что рассказать, – вздохнул диллайн. – Я только что утопил человека – отличного капитана, которого уважал и ценил. Убил за то, что он всего лишь исполнял приказ и оставался верен воинской присяге. И… еще несколько сотен честных и храбрых моряков. Пусть наш разговор станет им надгробием и поминовением, иного у них все равно не будет.

Как шуриа видят дух человеческий, так диллайн чувствуют присутствие в собеседнике дара понимания. В эрне Кэдвен он был, так же как и редкое умение услышать говорящего с нею по-настоящему.

Вот и сейчас она лишь молча прикрыла веки, дескать, говорите.

– Как выяснилось, очень тяжко в одночасье превратиться в предателя и клятвопреступника. Это мой первый опыт. – Эск усмехнулся криво и недобро. – Не так-то просто, оказывается, убивать своих… соотечественников, оказавшихся волею судьбы по другую сторону. Но ведь дальше будет больше? Так ведь, Грэйн? Очень скоро народ восстанет против эсмондов, и это будет народ, утративший бога, лишившийся веры и опоры. Это будут страшные люди. Я… мы… долго планировали это, мы затеяли это… А я ведь не знал, каково убивать своих.

– Мне приходилось, – просто сказала она. – Масштабы, конечно, несопоставимы. Но приходилось. И не единожды.

И подумала вдруг: а есть ли она, эта разница? Свои умирают ничуть не легче, чем чужие… и какая разница, если кровь равно красная у тех и других, а приказ четок и ясен? Свои… Кого считать своими? Ролфи? Между собой волчье племя грызется ничуть не менее свирепо, чем когда точит клыки на мягкое горло врага… Раз у них с Джэйффом зашел разговор и об этом тоже – под черепом-светильником на набитом осокой тюфяке говорилось просто замечательно. О разном. Так вот бывший рилиндар со знанием дела признался: «По-настоящему помнишь только первого и, пожалуй, седьмого… Если вдруг не напомнят, конечно». Грэйн тогда подумала и согласилась. Тот ролфи, которого по ее приговору и желанию повесил Джэйфф, не был для Грэйн ни первым, ни седьмым. Лицо и даже имя его стерлось в памяти, заслоненное другими именами и лицами, другой кровью. Такой же красной, как и ролфийская.

– Вас мучила совесть? Наверное, смешно сейчас говорить о таких вещах, как совесть, но поверьте, несмотря на мою одержимость, она у меня тоже есть.

– Совесть… – Грэйн криво улыбнулась, насмехаясь не над ним – над собой. – О, я не стала бы называть это так. Мне было гораздо легче, милорд. У меня есть та, кто проверяет мои деяния и не простит, если я оступлюсь…

«И у тебя тоже, диллайн, – подумала она. – Неужто ты до сих пор не чуешь?!»

– Вы сказали, что стали предателем и клятвопреступником, – словно в раздумье, продолжала ролфи, отчаявшись прочитать в глазах диллайнского князя хоть что-то, могущее быть подтверждением… Но, может быть, она просто недостаточно внимательно смотрит? – Но разве стали именно сейчас? Предатель, говорите вы. Но то, давнее предательство было не в вашей власти, милорд, вы родились уже обреченным на это. Волк, рожденный в неволе, все равно не станет псом. И если однажды он вырвется, растерзав служителя зверинца, – назвать ли его предателем? А клятвы… Что стоят клятвы, данные под пыткой или вытянутые обманом? Может быть, вы стали клятвопреступником, зачав с Джойаной первого из сыновей… но верность – она ведь только для тех, кто верен сам! Клятва должна быть взаимна, иначе не клятва она, а цепь… – Ролфи нахмурилась, стиснула руки и закусила губу, подбирая те самые слова. Впрочем, зачем придумывать что-то, когда Локка уже все сказала однажды? Он не слышит богиню? Не беда! – Локке ненавистно рабство и обман. Огненная не простирает крылья свои над стадами покорного скота. Она говорит: «Мне не нужны рабы!»

Аластар понимающе кивнул:

– Вождь, предавший своего солдата, должен ждать удара в спину? Вам проще, у вас есть боги.

Горечь и боль! Такая себе душевная изжога, сдавливающая горло и мешающая дышать. Оказывается, это очень завидно, когда у кого-то есть в кого верить, когда кто-то точно знает, какой дорогой отправится его душа после смерти. И если так обидно и противно диллайнскому князю, то каково же будет обычному фермеру? Или рабочему с фабрики, или хозяину лавчонки, или солдату?

– Предвечный обманул эсмондов, эсмонды – диллайн, диллайн своей кровью отравили своих же детей. Бесконечная цепь предательств, да. Но теперь, когда возврата нет, когда мне придется стать вождем и возглавить мятеж… смогу ли я разорвать этот порочный круг обмана и предательства? Я толкну Синтаф в бездну, и, возможно, он заслужил, но… Я все время спрашиваю себя, имею ли я право, если не ведаю, куда вести свой народ, тех, кто пойдет за мной?

И добавил, бурча под нос, как бы разговаривая сам с собой:

– Меллинтан не простит и не примет обратно… Тогда куда идти?

– Может быть, не стоит заглядывать так далеко? Может быть, рано спрашивать «куда»… и главное сейчас – «откуда»?

Он был и впрямь похож на хищную птицу, этот диллайн, – но не на сову, а на кречета. На гордого небесного охотника – с клобучком на голове, покорно сидевшего до поры на перчатке сокольничего… А чего еще ждать, если взяли его даже не слетком, а и вовсе гнездарем? Но ловчая птица – не собака. Нужно только вспомнить, только поверить… Себе поверить, и тогда боги поверят в тебя. И не только в тебя, в тех, кто пойдет за тобой, – тоже.

У диллайн, наверное, не так, и вряд ли Эск поймет… хотя понял же Джэйфф! И Джойн поняла тоже. Надо попытаться. Надо сделать.

– Вы знаете, откуда взялось наше ролфийское: «Невиновных нет»? Сигрейн прокляла всех шуриа за то, что сделали от силы человек десять… и все мы расплачиваемся за ее Проклятье. И не ропщем, ибо мы – виновны. Все в ответе за поступок одного, но и один способен рассчитаться за всех. Вы – способны. Иначе всего этого не было бы.

Она чуть виновато развела руками и добавила:

– Я не очень хорошо умею рассуждать о таких вещах, но… Мне кажется, что никто не поймет вас лучше, чем мой Князь.

«Нет, эрна! Так не пойдет!»

Диллайн уставился на собеседницу немигающим взглядом:

– Сейчас и здесь – вы и ваше слово важнее княжеского, Грэйн эрна Кэдвен. Вы – мой судия.

«Не слишком ли много для одной ролфи? – с отчаянной горечью подумала Грэйн. – Кто я, чтоб твой первородный сын ждал моего суда, Огненная? Разве по нраву тебе, чтобы приемные дети судили родных? Не слишком ли…»

«Не слишком!!! – яростным клекотом ответила богиня. – Спрашивай себя, а не меня, Верная! Себя! Я уже осудила их однажды – осмелишься теперь оправдать?»

Та, что вонзила когти в плечи Грэйн, была Локкой, но она же была и Меллинтан – ярость не только битвы, но и познания. Но еще и Дилах была она. И каждый огонь, где бы он ни горел, – все равно Ее огонь…

– Хорошо, – она смотрела в упор на Эска, но отвечала не ему, а богине. – Пусть так. Не моего приговора ты ждешь, потерянный сын, но – Матери. Но я скажу, и пусть она слышит, и пусть карает, если сочтет, что я лгу! – Грэйн уже не замечала, что говорит ему «ты» – это было неважно здесь и сейчас. – Ты не предатель. Но ты стал бы им, если б скрыл то, что узнал. Стал бы предателем, если б отдал им детей Джойаны. Стал бы, если б спустил флаг сегодня и обрек своих людей на петлю… Ты не предатель, диллайн. Слышишь, Огненная?! – Ролфи свирепо оскалилась. – Ты хотела моих слов, так вот они! Он – не предатель. Он – твой сын, и плоха та мать, что отказывается от сыновей! И – мой брат, даже если Ты не желаешь его знать! И еще скажу тебе, Локка…

«Довольно».

Грэйн осеклась, когда богиня явила себя так, что даже сквозь слепоту многовекового отчуждения диллайн ее почувствовал. Недоверчиво, настороженно склонил голову, мучительно вслушиваясь… Нет. Все-таки не слышал. Все-таки еще нет! Значит, одного лишь желания оказалось мало?

Диллайн словно зашел в родной дом с трескучего мороза и оказался возле пылающего очага или шагнул к плавильной печи – так полыхнуло жаром. А может быть, это кровь бросилась в лицо, как у наказанного ребенка, от стыда и раскаяния. Она была здесь, сейчас, рядом. Отец как-то рассказал, что чувствовал, находясь рядом с дедом – посвященным в мудрость Меллинтан. «Которая есть Свет, Свет Истины, Свет Познания. И дорога в сиянии Меллинтан легка и широка» – так, кажется, говорил дед.

– Скажи ей… – прошептал Аластар. – Спроси… Пусть только скажет, существует ли этот путь?

– Она слышит! – Ролфи скрипнула зубами. Если б только можно было разорвать это, пробить, разрушить стену глухоты… Только б поверил! – Она здесь и слышит, всегда слышала каждого из своих детей! Она говорит…

«Он верит. Скажи ему, Гончая. Пусть знает».

– Путь есть, – послушно повторила Грэйн вслед за богиней. – Ты знаешь сам. Я всегда была здесь, сын, но где были вы, мои дети? Верни мне их, верни моих детей, верни мне их свободными и гордыми, вольными верни их! Мне не нужны рабы, и слепцы не нужны мне!

– Хорошо. Теперь я пойду до конца. И найду дорогу. Для себя, для своих детей и для всех, кто пожелает идти, – в золотых глазах диллайнского князя отражалось сияние Ее крыльев. Он почти видел… но ему и не нужно было теперь видеть. Он верил и так.

«Теперь – верит, – усмехнулась Огненная Луна. – Наконец-то! Они всегда были упрямы, мои дети. Им всегда было мало доказательств моей любви – и моего существования! Я жестокая мать, дочь сестры моей и моя дочь, Грэйн. И не дарую пощады».

«А разве он просит у тебя пощады, Яростная?»

«Нет! – рассмеялась она. – Не просит и не получит! Зато получит другое. Лучше, чем пощада. Больше, чем прощение».

– Ты опять говоришь загадками, Огненная, и совсем меня запутала, – с досадой сказала Грэйн – и не заметила, что вслух. – Я-то не диллайн, хвала Морайг! Или мне опять нужно что-то понимать?

«Пока – не нужно», – все еще смеясь, она взметнула пламя своих крыльев – и освободила ролфийку.

Эрна Кэдвен выдохнула и облегченно потерла лоб, откровенно радуясь избавлению. И хмыкнула:

– Я поражаюсь тебе, диллайн. Ты назвал свой корабль ее именем, ты каждый день говоришь с нею – и ждал еще каких-то знаков? – Ролфи покачала головой. – Нет, я никогда этого не пойму… – Внезапно вспомнив, с кем говорит, Грэйн осеклась и немного смущенно извинилась: – Прошу прощения, милорд. Я забылась.

Эск отмахнулся. Дескать, какие мелочи.

– Я три сотни лет каждый день говорю со своей совестью и душой. И если Меллинтан слышит, значит, она верит мне и в меня.

Капитан «Меллинтан» с нежностью погладил переборку, теплое дерево отозвалось незримой лаской. Огромный фрегат источал… веру и надежду.

– Я не подведу тебя.

За плотно задернутой занавеской шумно вздохнул Идгард и забормотал во сне:

– Не бойся… Шэрр, я с тобой… Не бойся…

Херевард Оро

Благословенный Святой тив

На очередной Весенний Бал тив Херевард явился с той же целью, с которой иные люди ходят в зверинец. Подивиться на чудеса природы, вроде двугорбого осла, который никогда не пьет, или многоцветной птицы паво, или водяной крысы, откладывающей яйца. Покачать головой и задумчиво сказать: «Сколь причудливы эти безмозглые создания, не ведающие ни забот человеческих, ни тревог».

В танцевальном зале не протолкнуться, буфеты битком набиты, музыканты подобраны кое-как, зато неутомимы, сорбет льется рекой, и прошлогоднему мелкому яблоку из хрустальной вазы в буквальном смысле упасть некуда. Дамы одеты столь скудно, что даже неудовлетворенный прыщавый юнец от изобилия наготы потерял бы всякий интерес. Мужчины пьяны и… пьяны. Потому что вино льется даже не рекой – морем, приливной волной, а лакеи все подносят и подносят наполненные графины, все подливают и подливают в бокалы. Атэлмар, уже не скрываясь, повел в уютный кабинет юную особу – «посмотреть портреты предков». Девушку можно только пожалеть. После стольких дней беспрерывных возлияний его императорское величество вряд ли способен на подвиги избавления от девичества.

Херевард не стал даже загадывать – кончится все оргией или обойдется без скандалов. Какая разница?

Нет, это не сцены из древних трагедий о падении нравов и закате позабытых ныне империй. Это – пиршество во время морового поветрия. Им, всем этим изысканным мужчинам и восхитительным женщинам, до колик страшно. Они не хотят, чтобы кончалась весенняя ночь, они не хотят просыпаться, ибо пробуждение будет жестким. Потому и пьют, оттого и блудят, что завтра станет не до вина и природного зова.

Империя Синтаф доживает последние… месяцы, если не дни. Красиво доживает, ярко и празднично. Наверное, чтобы было о чем вспоминать потом, когда все кончится.

Тив Херевард набросил плащ на плечи и вышел подышать свежим воздухом на балкон. Огромный город у его ног стонал во сне, как старый пес, и почти что дергал лапами, словно пытаясь сбежать от неизбежности. Миска озера Валмира полна черной смолой, в которой плавают осколки небес да сизый, точно заплесневелый, ломоть Лаунэйд – Змеиной луны. Хочешь пить – пей, но риск отравиться велик как никогда. Саннива, та уже отравилась.

«Предвечный, я так устал, так устал», – вздохнул Благословенный Святой, подставляя лицо мельчайшей измороси. Весь прошлый год эсмонды Синтафа пытались удержать на собственных плечах исполинскую тяжесть Истинной Веры. Попробуй устоять, если ветер ереси буквально сбивает с ног, а глаза сечет являемое народом неверие. Казалось, на эту землю пролился невидимый ядовитый дождь, отравивший все вокруг, и взошли смертельные всходы. Люди теперь шли в храмы не молить и благодарить, а требовать от тивов и Предвечного чудес, исцелений и откровений. Снег не ложится? Тив, проси у Предвечного снегопада, да пообильнее. Мороз ударил? А ну-ка, преподобный, яви Силу и заставь природу отступить. Корова яловая? Сделай так, чтобы телилась, и не выпендривайся, тивья морда. У нас дитё помирает от дифтерита, вылечи немедленно, или никто больше в храм ни ногой. И сколь ни благодетельствуй, а все равно шепоток ползет от селения к городку, от городка к хуторку. Дескать, нету никакого Предвечного. Врут колдуны, врут, и деньгу берут, и в карман ее кладут, а сами палец о палец для народа не ударят.

А дальше только хуже стало. Вспомнили вдруг добрые синтафцы, где стояли шурианские алтари Шиларджи, и куда ролфи к Локке за посвящением хаживали, тоже в памяти воскресили. И потянулись потихоньку в укромные места: к священным озерам, в пещеры и рощи, чтобы молить лунных богинь о помощи и поддержке.

Письма в Эсмонд-Круг от преподобных пестрели жалобами на дурное обращение, постоянные упреки и оскорбления, чинимые обывателями зачастую прямо в храме.

А тив Херевард, зная, где находится источник скверны, ничего сделать не мог. Злополучный «архив Гарби» – вот откуда все пошло. Смешно и противно, конечно, называть собрание летописей и многовековых исследований «архивом», тем паче давать ему имя ублюдочного смеска Лердена Гарби, но теперь он так и войдет в историю. Если она, история, еще просуществует сколь-нибудь значащий отрезок времени. Что вряд ли.

Херевард опрокинул в себя остатки вина и поставил бокал на мраморные перила. Пьян он не был, скорее обижен и зол.

«Предвечный, разве мы не взломали границы, несправедливо и скупо очерченные старыми богами, разве не шагнули в бесконечность, где обрели Тебя и Твою Силу? Мы позвали Тебя, алкая Истины, и Ты ответил, Ты пришел на наш зов. Ты выбрал нас, Ты щедро поделился с нами Чудом, ничего не попросив взамен», – тиву казалось, что эти канонические слова начертаны золотом на черном куполе небес, так сильно отпечатались они в его сознании за столько веков служения.

Они верили, что Предвечный ничего не просит, только дает, а слияние с ним после смерти почитали высшей честью и благом. И так было до прихода в Синтаф. Кто знал, что кровь населяющих его народов отравлена Проклятьем? И когда Предвечный отказался принимать души полукровок, эсмонды озаботились. Они же были диллайн, а значит, жаждали доведаться самой сути, Истины. Кто знал, что ее плоды окажутся так горьки? А разве не горько понимать, что твой бог ровно в той степени божество, насколько сильно ты этого хочешь? Возможно, и даже, скорее всего, они просто позвали Предвечного, пробив брешь в некоем божественном барьере, но он никогда не давал Силу бесплатно, только в обмен на души. Херевард в свою очередь искренне верил – на определенном этапе Предвечный достигнет Всемогущества, и тогда каждая душа станет богом. Но чем больше становилось полукровок, тем больше отдалялась такая перспектива.

«Мы боролись за Тебя, мы наложили запреты, мы стали беречь угодную Тебе кровь, мы превратились в Твоих сторожевых собак, Предвечный», – мысленно простонал тив Херевард.

Когда и этого стало мало, Эсмонд-Круг срочно озаботился вопросами наследования и воспроизведения необходимых для служения качеств в людях через их детей. Какая же это кропотливая работа, сколько усилий, сколько стараний требуется, чтобы подобрать подходящих мужчину и женщину. Но мало свести их вместе, надо еще и внушить им мысль о долге перед Эсмонд-Кругом. Одержимость диллайн оказалась кстати, и, как это часто бывает, она же повредила. За Эском охотились долго, с детства, но тот оказался неуступчив, словно скалистый утес. Внук закоренелого безбожника, сын тайного еретика, он вырос в неверии и нетерпимости. Аластару предлагали даже императорскую корону, он отказался. А попался он на одержимости Долгом. Как смешно.

Херевард до сих пор не мог сдержать довольной ухмылки. Все сложилось так, будто Предвечный услышал молитвы.

Хевахайр Эск возвращается из плавания к далекому южному континенту прокаженным, весь в язвах, без пальцев на ногах, и сразу же вспоминает, что столь презираемый им бог может исцелять от любой болезни. Правда, делает он это руками Благословенного Святого. И кем был бы тив Херевард, не воспользуйся он таким удобным случаем? Правильно, слюнтяем! Но и тут Аластар отказался. Категорически, наотрез, в самых оскорбительных выражениях. Пришлось действовать через отца. Когда отец взывает к сыновнему долгу – это совсем другое дело, а когда он к тому же взывает к одержимому Долгом сыну – упираться еще сложнее. Естественно, упрямого умника не только заколдовали, но и облизали со всех сторон, наобещали с три воза, заверили, что невеста будет идеальна, и ему не о чем переживать, и вообще грядущее сочетание – дело нескорое. Эску-младшему деваться было некуда.

Долг вообще интересная штука. Неважно, задолжал ли ты денег, или услугу, или целую жизнь, но он висит на шее должника невидимым камнем. Не слишком приятная ноша, но зато какой безотказный рычаг управления.

Кто же знал, что Аластар свихнется настолько, что свяжется с шуриа? Кто мог в такое поверить, кроме безмозглой ревнивой самки? Теперь она слезы льет о горемычной судьбе своей в гостевых апартаментах дамы Фет, да что толку-то?

Хереварда тошнило при воспоминании об этой женщине. Сбежала под крылышко к родственникам, а дочек бросила, словно ненужный хлам, в Амалере и думать о них забыла. Тьфу, кукушка! Девочки, разумеется, никому не нужны, но сам факт вопиющ.

А ведь мало кто в Эсмонд-Круге интересовался, почему Эск так терпим к этой глупышке, отчего он вообще так сдержан и терпелив. И полюбопытствуй кто-нибудь чуть раньше…

Аластар действовал очень осторожно, постепенно отдаляя от себя всех, кто так или иначе связан с эсмондами, потом перестал появляться в Санниве, затем через подметные письма и своих агентов начал пропагандировать отказ от веры в Предвечного.

«Почему Предвечный не велит соблюдения заповедей, не налагает запреты, а требует только слепой веры?» – вопрошали провокаторы у людей. И тут же делали вывод: «Значит, ему все едино – отцеубийца или добрый семьянин, клятвопреступник или честный человек, насильник или защитник невинных». И тогда следовал иной вопрос: «А не были ли старые богини-луны честнее? А если были, то где уверенность, что Предвечный честен с нами, и честны ли в таком случае его служители на земле?» А у народа не находилось ответов. Но с народом-то все ясно. Так ведь и у преподобных их нет. Вот же в чем беда! А еще в том, что Аластар Эск точно знает, какие вопросы следует задавать.

Теперь-то все ясно, задним умом все сильны. Проверили, отследили, выпытали. Когда стало поздно.

Благословенный Святой хрустнул суставами пальцев, не сдержав досады. Что стоило узнать подробнее о пассажирке на «Меллинтан»? Почему не хватило ума вовремя направить своего человека в Янамари? И так ли сложно было проследить за перемещениями Эска по Синтафу?

А хватило всего одного свидетельства. Служащий одной из мелких почтовых станций припомнил лорда-диллайн в компании с невысокой женщиной в густой вуали и пятилетним мальчиком. Малыш – копия милорда, называл того «папочкой», а «мамочка» была в положении. Хрупкое сложение дамы, жаркая погода и легкое платье не скрывали намечающегося животика.

Ветер донес до чуткого носа эсмонда резкий запах тухлой рыбы, навоза и еще чего-то мерзкого. Весной Саннива пахла ничуть не лучше, чем в летнюю жару. А еще так пахло унизительное положение проигравшего в еще не начавшейся битве.

«Ну ничего, ничего, Аластар Дагманд Эск, и на тебя сыщется управа! Говорят, что камень надо прятать среди камней, а листочек – на дереве. Ты решил спрятать змею в змеином гнезде? – тив Херевард захлебывался злобой. – А что, если змею удавить, а тебя самого ловить на маленьких змеенышей? Тогда ты что запоешь, птица певчая?»

От резкого движения рукой бокал полетел вниз с перил.

«Скажи, Предвечный, неужто тысяча лет Веры – это всего лишь звон разбитого хрусталя, горсть мельчайших осколков, которую поутру сметет в совок уборщик?»

Джона

Скоро-скоро Шанта зацветет, скоро оденутся в кипенно-белые наряды священные яблони в долине Шариз и женщины принесут показать своих рожденных зимой детей озеру Катикса. Будет праздник, будет угощение – скромное, но обильное – много-много пресных лепешек с остатками прошлогоднего меда. Чтобы под каждой крышей Шанты звучали детские голоса, чтобы всем хватило еды. И так как шуриа хмельным не балуются, то веселье выйдет совершенно домашним, тихим и уютным. Три года назад Джона тоже показала Шэррара духу озера – крошечного, сытого, а потому крепко спящего младенца…

– Грустишь? – спросил Джэйфф.

Женщина кивнула. Она не просто грустила, она уже вся извелась. Виданное ли дело, двое маленьких детей на огромном военном фрегате. А вдруг Грэйн не уследит, и любопытный, как тысяча сов, Идгард сбежит на верхнюю палубу, и его смоет волной? А вдруг на них нападут пираты? А вдруг Шэррар заболеет? И еще сотня воображаемых ужасов, которые придумываются любой матери.

– Да перестань, – дернул ее за юбку неугомонный рилиндар. – При таком бдительном папаше, да при такой зубастой хёлаэнайе ничего с малышами не станется. Твой хмурый сыч приставит к каждому еще по три здоровенных матроса, чтобы глаз не спускали.

– Аластар – не сыч, – через силу улыбнулась Джона. – Просто он очень сдержанный.

– Ага-ага, такой сдержанный, что аж троих детей тебе сделал. Всем бы такими сдержанными быть. Может, он не за то держится? А?

Как бы на самом деле Джэйфф ни относился к Аластару Эску, но наедине с Джоной не уставал ее подначивать насчет возлюбленного. И «сыч» он, и «хитрая диллайнская морда», и «хорошо устроился, совиный сын, везде у него бабы». Но леди Янамари не обижалась на языкатого сородича.

Они шли по тропинке, перебрасываясь не слишком приличными шуточками, и постепенно похоронные настроения Джоны развеялись, точно небо над островом Шанта. Западный ветер весьма решительно разогнал тучи прочь, выглянуло солнышко, и стало жарко. Джона так и не приучилась носить традиционное шурианское платье и головную накидку-фатжону[10], предпочитая имперские платья и чепец.

«Сними эту гадость, – ворчал Джэйфф, брезгливо показывая на головной убор. – Как можно прятать такие волосы под ворохом кружев и ленточек?» Синеватый отлив, как у Джойаны, из века в век считался среди шуриа высшим шиком.

Для похода в форт, который не просто крепость, но и резиденция генерал-губернатора эрн-Тэлдрина, Джона нарядилась в зеленое шерстяное платье, украшенное на груди розочками из атласных лент, и снежно-белый кружевной чепец. Как-никак, местное высшее общество.

Тоже, кстати, повод позубоскалить и уязвить диллайн словом. Например: «В чепце ты точь-в-точь совиная девка, глядящая из дупла» или «Хорошо, что совиноглазые до сих пор не придумали ничего, чтобы глаза прятать. Какие-нибудь стеклышки».

– Ты прямо как мой пращур Эйккен Янэмарэйн – все бурчишь и бурчишь. А ведь он ролфи был, с такими, как ты, сражался не на жизнь, а на смерть.

– Заразился через его знаменитых карасей, – весело огрызнулся Джэйфф и жалобно попросил: – Ну сними ты хотя бы чепец, мы уже почти дома.

Ни за что не поверишь, что этот ядовитоязыкий аспид, время от времени изображающий из себя то ли шута, то ли мальчишку, помнит еще Джезим до завоевания его Удэйном эрн-Кармэлом. Рот до ушей – никогда не закрывается, глаз хитрющий все подмечает, а уж какой длины язык.

– Джэйфф, а ты разве не скучаешь по Грэйн?

Бывший рилиндар перестал ухмыляться:

– Если снимешь чепец – скажу.

Джона безропотно сняла головной убор.

– Скучать – это роскошь для шуриа, малышка. Я буду долго-долго растягивать это удовольствие.

И не возразишь ничего. Неизвестно, зачем Грэйн вызвали в Эйнсли, что от нее хочет этот бешеный пес – Конри, да и рассчитывать на то, что вернется Аластар и расскажет подробности, нечего. Потому что не вернется. У него и так времени осталось мало, нужно как можно скорее возвращаться в Эскизар к соратникам-заговорщикам. Какой же мятеж без вождя?

В целом же Джона с большим трудом представляла себя в Амалере. Греть постель мятежного князя в промежутках между битвами? Увольте. Тихонько жить в «Гнезде Эсков» и воспитывать Аластаровых взрослых дочек? Спасибо огромное, но – нет.

Шуриа редко загадывают далеко в будущее, Проклятие не располагает к подобным гаданиям, но если все пойдет более-менее гладко, то к зиме Джона хотела бы забрать детей назад. Шанта – суровое место для зимовья, зато никто из недругов не рискнет пробиться на остров сквозь зимние шторма и яростные бури.

– Ш-ш-ш-ш… тиш-ш-ше! – прошипел Джэйфф и скомандовал: – Быстро в кусты!

Они шмыгнули в заросли снежноягодника и там затаились, словно две змеи под камнем. Рилиндар приложил палец к губам, призывая к молчанию. Ждать объяснений пришлось совсем недолго. По склону, не особо даже хоронясь, спускались трое мужчин. Все при оружии, в темной одежде – армейских штанах и куртках без знаков различия.

«В Лирнию идут, – знаками показал Элир и добавил: – Чужие».

– Зайдем с западной стороны, там лесок погуще, – с отчетливым синтафским акцентом сказал один из чужаков – пепельноволосый диллайн. – До вечера сориентируемся, чтобы к приходу «Мыши» все было уже сделано.

– Которого возьмем? – спросил другой – полукровка с грязным бурым платком на шее.

– Старшего. Сказали – он на папашу похож сильно. Только я тебя прошу…

Ветер отнес его слова, так что Джона не узнала о смысле просьбы. Пока более чуткий Джэйфф не перевел:

– Он сказал: «Сделай так, чтобы баба не заорала и малец не проснулся». Сдается мне, у тебя гости, малышка. Привет от Эсмонд-Круга, а?

Женщина едва дыхание перевела. Ведь Аластар мог опоздать.

– У твоего угрюмого сыча чутье прямо-таки волчье, – оценил Элир силу интуиции диллайнского князя. – Эк он вовремя сообразил.

– Что делать будем?

Бывший рилиндар пожал плечами.

– Ничего. Ты поработаешь приманкой, а я позабочусь о наших новых «друзьях».

– Главное, чтобы Шайя под пулю не попала.

– Не учи ученого, малышка.

Все-то у Джэйффа Элира просто, все с шуточками и прибауточками. А смешного мало.

– А я знаю, что не смешно, – словно прочитав мысли, сказал он. – А ты знаешь, куда тебе бежать придется?

Джона пока не знала, но собиралась серьезно подумать на эту тему. Самое, так сказать, время. Чем еще «приманке» заниматься, пока бывшие рилиндары охотятся?

Смерть, она словно огромная кошка, спит себе на солнышке, никого не трогает. Станешь звать – ни за что не подойдет, ухом даже не поведет и в сторону твою не посмотрит. Хоть за усы ее дергай, хоть за хвост. А потом отвлечешься на мгновение, забудешься, а она – раз и рядышком уже. Утробно урчит и плотоядно щурит звериные зеницы, ерзая и нервно подрагивая хвостом. Ходит бесшумно и все-все видит, так и знай.

Джэйфф по праву числил себя опытным игроком во взрослые «кошки-мышки», но дергать смерть за усы почитал баловством и хвост предпочитал не трогать без нужды. Кому понравится, если хватают за хвост? Вот то-то же!

После нескольких часов наблюдений он пришел к выводу, что имеет дело не просто с опытными наемниками. И эта лихая троица вовсе не те, за кого себя хотят выдать. Нет в диллайне и двух полукровках ни бахвальства, ни глупой лихости, свойственной любителям. Пожалуй, даже сам Джэйфф не выбрал бы лучшего места для наблюдения за поселком и домом Джойаны. Идеально, просто идеально. И пока полукровки сторожили, диллайн завалился спать. Сразу видно – настоящий солдат. А еще… Элир готов был присягнуть, что засланец успел вычислить, что за ним наблюдают. Точный в движениях, сосредоточенный на цели, упорный или, если быть совсем точным, одержимый – чистокровный диллайн. Они все такие. Бывший рилиндар не забыл своей первой встречи с племенем Дилах. Они накатились на Джезим неумолимой волной. И дураками оказались те из шуриа, кто верил, будто диллайн – это спасение от ролфи. Совиные лорды не собирались ни с кем делиться новообретенной землей.

Джэйфф видел, как крутится возле дома Джона, старательно изображая из себя занятую хозяйку. Даже фартук повязала. Из маленькой имперской графини такая же шурианская горянка, как из кошки – волкодав. Так, название одно.

Начало смеркаться, и наемники подобрались ближе к домику. Рилиндар последовал за ними. По-змеиному залег в кустах совсем рядом и прислушался.

– Что-то детишек не видать, – справедливо усомнился обладатель шейного платка. – Может, не она?

– Описание совпадает, – буркнул диллайн-главный и толкнул в бок до сих пор помалкивающего третьего – темноволосого смеска с короткой косицей. – Птица, ты ничего не перепутал?

– Нашел путаника, – отрывисто каркнул Птица. – Че-т мне это тоже не нравится. Где дети? Ладно мелкий, но старшему-то десятый год. Должон бегать.

– Може, померли за зиму?

– Ага. А мамка и в ус не дует, двух мальчишек похоронив? Скажешь тоже!

– Да кто этих шурий знает.

Знал, похоже, только диллайн. Он молчал, словно в рот воды набрал, знай себе зыркая по сторонам горчичного цвета глазищами. Выискивал невидимого соглядатая, которого чувствовал, а если не чувствовал, то определенно догадывался. Потому что стоило только по-настоящему стемнеть, а в окошке Джониного домика – погаснуть свету, как он вдруг скомандовал:

– Вперед!

Хотел захватить Джэйффа врасплох. Не вышло. Тот мгновенно подхватился и бросился наперерез Птице. Полукровка выглядел самым сильным, а потому его следовало остановить первым.

Быстрый бег по склону, да еще в шантийском лесу, не самый лучший способ достигнуть намеченной цели. Тут и дикие козы порой ноги ломают. Рилиндар быстро нагнал наемника, рысьим скоком прыгнул ему на спину и одним движением сломал шею. Хрусть! Птица даже курлыкнуть не успел. Мужика с платком пришлось ловить дольше. Тот петлял между деревьями, что твой заяц. Хорошо бежал – быстро, ловко перепрыгивая через корни деревьев, не давая Элиру как следует прицелиться для удачного броска кинжалом. А так хотелось. Нож между лопатками – это же любимый приемчик всех рилиндаров. Это как птицу на лету сбить. Красиво, слов нет. Вот человек бежит, и вдруг удар, острейшая боль, человек взлетает и падает, успевая умереть до того, как голова коснется земли. Бывало, на спор заставляли пленников бежать, а сами…

Но завалить чужака красиво, по-рилиндарски, не получилось. А пришлось самым пошлым образом сигануть ногами вперед, подставляя бегуну подножку. Вниз катились кубарем – мертвый грустный засланец и живой веселый рилиндар. Почему грустный? А кому понравится умирать, размозжив об камень затылок, размазывая по склону свои мозги?

– Вроде бы не зима, чтобы на саночках кататься? – спросил диллайн, спрятавшись за деревом и имея в виду тот экзотический способ, которым Джэйфф съехал вниз, – верхом на мертвеце.

– Не нужно быть таким циничным, – посоветовал рилиндар, откатываясь в сторонку.

– Давай поговорим?

– Отчего бы и не поговорить с интересным человеком, – отозвался Джэйфф и подумал: «О! Сразу к делу? Занятно».

– Я забираю одного из детей и говорю нанимателю, что женщина и второй ребенок мертвы.

– А иначе?

– Иначе худо будет всей Шанте. И ролфийский гарнизон не поможет.

– Какая же мать пожертвует сыном? Ты смеешься, диллайн?

– Пусть хорошенько подумает, – хладнокровно ответствовал наемник. – Один лучше, чем ни одного.

– Другие варианты есть?

– Ну, ты можешь попытаться меня убить, но до женщины доберутся все равно. Улавливаешь логику?

Вот в этом все диллайн – логика, факты, доказательства, аксиомы и теоремы. Тьфу, совячье племя! Что за люди – никакого полета фантазии.

– Пожалуй, я попробую… – улыбнулся собственным мыслям Джэйфф. – Как ты хочешь, чтобы я тебя убил?

У Элира аж на душе потеплело от нахлынувших воспоминаний. Сколько раз он задавал этот вопрос врагам. И всегда держал слово.

– Нежно, – ласково проворковал диллайн.

– Да, я помню – совы нежные.

Сколько же ему лет? Неужели не забылась старая песенка-побасенка? Вот это удача! Бывший рилиндар и не рассчитывал встретить человека, заставшего Приход Диллайн. Тогда ж совсем другое дело – только ихинца и крюк. Джэйфф аккуратно прислонил винтовку к ясеневому стволу. Жди меня, и я вернусь, родная.

– А-с-ш-ш-ш-ш…

Кончик языка дрожит от напряжения между мелкими острыми зубами, рот оскален, а в глазах шуриа зверино-синяя муть, словно вопрошающая: «Тебе совсем-совсем не страшно, сын Желтой Дилах?» А напротив такая же злобная рожа – сизые волосы дыбом, пасть раззявлена, и горчичная горькая ненависть в пылающих очах. Мы стоим друг дружки – два реликта давно минувшей войны, бесконечной войны за Джезим. Воистину, эта земля так сладка, что никогда не иссякнут желающие припасть к ней всем телом и впиться зубами, взять силой, как женщину в покоренном городе. Поэтому Джэйфф Элир навсегда выбрал сухую черствую корку Шанты, чтобы не делиться ни с кем.

– Ползи сюда, скользкий, – диллайн поманил шуриа пальцем.

– Лучше ты лети, птичка.

Джона говорила, что в романах нынешние писаки любят называть смертельный поединок выспренно – танцем смерти. Сказочники сраные! Никакой это не танец. Недолгое кружение, оно же прощупывание на слабину, а затем прыжок навстречу – копошение, сдавленный хрип, глухие удары, стоны-вскрики боли, надсадное дыхание, сопение, кровавые сопли и липкие слюни, запах изо рта, укушенное ухо, а потом резкий, почти собачий визг, когда острый крюк вонзился в бок – пронзил легкое и вошел в сердце.

Диллайн обмяк и затих, а Джэйфф, оттолкнув от себя труп, растянулся на спине. Он отдышался, утер кровавую юшку с лица и покосился на мертвеца:

– Ну как? Тебе понравилось?

По большому счету, что убивать, что любовью заниматься, все едино – был бы человек хороший.

А потом они сидели на порожке домика вместе с Джоной и быстро-быстро думали, что ей делать дальше. По всему выходило – надо леди Янамари убираться с Шанты. Пока по ее душу не прислали целый отряд, чей визит их крошечный поселок может и не пережить.

Джона не просто не спорила, она всей душой была «за». Чтобы ее немногочисленные сородичи опять пострадали из-за последней в роду Ияри? Да ни за что!

– В Синтаф нельзя, на Ролэнси – не могу, остается только одна из республик Конфедерации, – рассуждала Джона, загибая пальцы. – Во-первых, в Эскизар проще всего попасть через границу с Идбером, во-вторых, у меня в Эббо остались связи и даже немного денег, а в-третьих… как я туда попаду?

Джэйфф лукаво подмигнул.

– Почти с комфортом, а если мы поторопимся, а я проявлю чисто шурианскую сноровку, то и с почетом.

– Поправь фатжону, чтобы край вровень с бровями был.

– Зачем?

– Так страшнее, – заверил Джэйфф и собственноручно поправил головной убор. – Вот теперь ты вся из себя злобная змеиная шаманка. А ну зыркни!

Джона гневно сощурилась, а затем блеснула глазищами.

– Вот! Самое то! Приготовься!

Лодка приближалась, слышались шлепки весел по воде и вялое переругивание гребцов.

– Эге-й! – крикнул рулевой. – Фохс, ты?

– Угу-й, кто ж еще? – глухо отозвался Элир, ловко копируя диллайнский акцент.

Темный силуэт двухмачтовой шхуны невдалеке яснее всяких слов объяснил бывшему рилиндару суть происходящего. Диллайна нанял Эсмонд-Круг, не желая раньше времени демонстрировать свои намерения. А тот в свою очередь, не мудрствуя, заплатил обычным рыбакам, чтобы те свезли троицу на Шанту, а потом через несколько дней забрали в условленном месте. Самый подходящий для тайной встречи заливчик использовался по назначению всеми, кому не лень, вот уже лет сто, начиная от пиратов и заканчивая Эском. Глубины хватало, чтобы огромный фрегат мог войти и спрятаться, не говоря уже про рыболовецкую шхуну.

Все верно, все правильно, только так и нужно – чем меньше людей знают об истинной цели, тем лучше. Рыбаки через три дня и думать забудут о маленьком пассажире, а через декаду, когда спустят на пиво последний лейд, так и вовсе утратят память. Джэйфф сделал бы то же самое.

– Ну че стоишь? Прыгай, что ли?

Рилиндару только того и нужно было. Ловко прыгнул, удержал равновесие и наставил на рулевого заряженное ружье.

– Ты не Фохс!

– Точно так, милейш-ш-ший.

Характерное шипение подействовало на рыбаков ошеломляюще – они выпучили глаза, раззявили щербатые рты и натурально онемели.

– А-с-шшшш! Кто рыпнется, получит пулю в лоб! Усекли?

– Ат… ат… а ты кто такой? – поинтересовался сидевший на руле бородатый дядька.

Рилиндар осклабился, он очень любил простые вопросы. Отвечать на них – чистое и незамутненное ничем удовольствие, главное, чтобы фантазия не подвела.

– Об этом я с твоим шкипером поговорю.

Один из матросов решил-таки проявить удаль, попытался выхватить у наглого шуриа ружье и тут же оказался за бортом, выброшенный одним пинком рилиндаровой ноги. А чтобы окончательно решить возникшую перед рулевым дилемму, Элир несколько раз макнул барахтающегося моряка обратно в пучину.

– Сам поплывешь вслед за лодочкой или обещаешь вести себя тихо?

Недотопленный мужик булькнул что-то примирительное, и ему было позволено забраться в лодку.

Джона устроилась за спиной сородича, слегка напуганная его вопиющей наглостью, но не забывая при этом бросать на моряков мрачные взгляды и пришептывать себе под нос всякую белиберду на шурианском, для пущего эффекту, так сказать.

Нет, Джэйфф не ошибся и на этот раз. Стоило увидеть, как вытянулось лицо шкипера, когда на палубу его шхуны ступил жуткий шурианский воин с черными косами, да еще в сопровождении женщины.

«Болван! Идиот! Жадный тупица! Я так и знал, что дельце дерьмово попахивает», – было крупными буквами начертано на его простецкой физиономии потомственного простака. Судьба в лице Джэйффа Элира преподнесла синтафскому рыбаку старую истину: «Не умеешь – не берись!» Даже две истины. Вторую: «К нашему берегу одно дерьмо плывет», – любил повторять папаша капитана «Летучей мыши», такой же честный работяга.

Джэйфф в свою очередь обшарил взглядом столпившуюся на палубе команду и мгновенно выявил того, кого искал.

– Подь сюда! – приказал он и недвусмысленно ткнул дулом ружья в юношу, похожего на шкипера, как одна красноперка на другую. – Ну? Не заставляй себя дырявить насквозь.

И когда молодой человек выполнил приказ, сделал знак Джоне, чтобы та вышла вперед.

– Эту женщину доставите в Индару. А чтобы не возникло желания выбросить пассажирку за борт или отвезти к синтафским берегам, сей юный господин прогуляется со мной по чудесному острову Шанта. Верно, как тебя там?

– Рикарм…

– Когда еще такая возможность представится, Рик? – Лукавый аспид подмигнул его ошалевшему от наглости пришельца папане. – И даже не думай, добрый человек. Останешься без первородного сына, чего потом его мамаше говорить будешь?

Откровенно говоря, Джона не верила в успех Джэйффовой эскапады. Слишком уж рискованно. Но, как выяснилось, бывший рилиндар не уступал в наглости ее покойному супругу. Даже интонации одинаковые – спокойный такой голос, с легким намеком на отсутствие у его хозяина склонности к дешевым шуткам.

– Ты че, змей, оборзел вкрай?! – удивился топтавшийся рядом с онемевшим шкипером толстенький квартерон с изрядной приместью ролфийской крови. Ни дать ни взять – раскормленный, но зубастый цепной пес. – Да мы сейчас тебя на клочки порвем! Да мы…

– Тихо! – рыкнул на него отец Рикарма. – Так дело не пойдет, шурий. Я что, полоумный – в твою власть дитенка отдавать?

– Дитенок? – Элир гнусно хихикнул. – Ты хотел сказать «китенок»?

Лобастый парень и вправду чем-то напоминал исполинских морских зверей, бороздящих северные воды.

– Так вот, папаша, Рик останется, а ты отвезешь мою женщину в Эббо, а когда вернешься, то передашь от нее волшебное слово, которое сказано будет ею, уже стоящей на земле конфедератов.

– А коли не привезу слова?

– Превращу твоего дитенка в китенка, и пущай плавает, – неласково сообщил шуриа и злобно клацнул зубами, копируя манеры эрны Кэдвен. – Те трое, что сюда с вами плыли, уже бегают в звериных шкурах по острову.

Даром, что ли, леди Янамари рассказала сородичу про суеверия синтафских мореходов? Мол, на Шанте засели шурианские колдуны-шаманы, которые людей превращают в животных путем мистического обряда.

Джона прислушалась к шхуне. «Летучая мышь» любила странствовать, она еще ни разу не была в Эббо, а потому ей понравилось предложение Элира. Ну и, разумеется, еще потому, что с ней поплывет шуриа – та, которая сможет разговаривать с духом корабля. Редкое везение для синтафской рыбачьей посудины, которой и пообщаться-то не с кем.

«Бедненькая», – пожалела ее Джона.

Корабли тоже иногда всхлипывают, как одинокие женщины. Только этого не слышит никто. Кроме шуриа.

Грэйн

– Смотри, вот Морской Бык показал спину. Еще полсклянки, и выглянет Наездник… – прикрыв глаза козырьком ладони, Грэйн всматривалась в знакомые очертания берегов Ролэнта, попутно развлекая нетерпеливо подпрыгивавшего рядом Идгарда. – Если б мы подходили ночью, то уже заметили бы Очи Локки – створные маяки Эйнсли. Они указывают кораблям безопасный путь в гавань.

– Это они – самые высокие на Архипелаге?

– Нет, – улыбнулась ролфи. – Самый большой маяк в Ролэнси построен на острове Конрэнт и зовется Свечой Морайг. Специально для него придумали новую лампу с такими линзами, что свет ее подобен сиянию восьмидесяти тысяч горящих свечей! Говорят, в ясную погоду Свечу Морайг видно чуть ли не с Шанты… хотя враки это, конечно. А Очи Локки разной высоты, дальний – выше, чтоб огни оказались на одной линии и капитан знал, что идет верным курсом. Залив Мэрддин – опасное место, здесь полно шхер, подводных камней и коварных мелей. Не зная фарватера, так просто в него не войдешь.

– А как же мы пройдем, тетя Грэйн? – забеспокоился Совенок.

– Мы остановимся на траверзе во-он того мыса и подождем, пока пришлют лоцмана. Он проведет «Меллинтан» по заливу…

– До самого Эйнсли? – Идгард щурился, пытаясь разглядеть город, о котором столько раз жадно выспрашивал.

– Нет! – Грэйн рассмеялась. – Такие большие боевые корабли, как «Меллинтан», не входят в устье Лейт. Мы остановимся на внешнем рейде, у фортов острова Глэйсэйт, на главной базе нашего военного флота…

– А что значит – Глэйсэйт? – перебил неугомонный Совенок.

– «Замо́к-остров». – Ролфийка потрепала пушистые волосы диллайнского птенца. – А Эйнсли значит «лесное жилище». Кое-кто обещал мне как следует учить ролфийский! Как же ты будешь теперь разговаривать со Священным Князем? А?

– Но как же мы попадем к нему? – увильнул от ответа Идгард. – Если остановимся на рейде?

– Вилдайр Эмрис пришлет свой кеч, чтоб отвезти вас в замок Эйлвэнд…

– И тебя! – требовательно дернул ее за рукав мальчик. – Мама сказала – не отходить от Грэйн!

– И меня. – Эрна Кэдвен в очередной раз порадовалась тому, что у нее нет детей. Грозная ролфийская лейтенантша в роли няньки оказалась абсолютно беспомощной, и детки Джойаны разве что веревки из нее не вили. Впрочем, Совенок и Змеенок, как именовала их ролфи во избежание путаницы, обладали неисчерпаемым запасом обаяния и подкупающего любопытства. Идгард, к примеру, уже довольно бойко говорил по-ролфийски. Правда, с отчетливым конрэнтским акцентом, но это уже мелочи.

– А как переводится название «Эйлвэнд»? – сурово спросила она.

Идгард задумался на мгновение, не больше.

– Скальный ветер… или скалистый… – он нахмурился. – Разве так говорят?

– На самом деле, «Скала Ветров», то есть – «ветреное место на вершине скалы», – разъяснила Грэйн и улыбнулась. – Ты – молодец, Совенок. Спустимся вниз. Шэррар должен был уже проснуться. А мне еще надо привести вас обоих в надлежащий вид. Ты же не хочешь показаться князю ролфи растрепанным?

О собственном виде эрна Кэдвен беспокоилась гораздо меньше. Вряд ли ей самой придется удостоиться аудиенции Его Священной Особы, и даже если бы пришлось… Вилдайр Эмрис не из тех правителей, кто требует, чтоб его окружали исключительно парадные мундиры. Форма не измята, сабля блестит, знаки различия в порядке, коса заплетена четко по уставу, и берет сдвинут ровно так, как положено. Что еще нужно? Не аксельбант же прицеплять, право! Главное – сапоги начищены, а все остальное неважно.

Если обветренного сурового лоцмана и удивила необходимость провести по заливу Мэрддин фрегат с откровенно диллайнским именем и оснасткой, имевший портом приписки Амалер, то виду ролфи не подал. Иного Грэйн и не ожидала от сородича. Первый диллайнский корабль в этих водах за триста лет… подумаешь! Портовые власти, несомненно, оповестили заранее, потому что долго ждать лоцманского бота не пришлось. Едва «Меллинтан» поравнялась с Кошкиным мысом, как откуда ни возьмись вывернуло крохотное по сравнению с могучим фрегатом суденышко. Диллайнский корабль принял на борт ролфийского лоцмана, и грозная «Меллинтан» величественно пошла следом за шустрым проводником.

– Крепость Глэйсэйт, – объявил лоцман, и Грэйн позволила себе горделивый и восхищенный вздох, когда главная база флота Ролэнси явила себя во всей красе.

По меньшей мере десяток боевых кораблей мирно покачивались на внешнем рейде, под надежным прикрытием батарей острова-крепости и окружавших его фортов. Всего их было двенадцать – все грозные, все действующие, и пять из них стояли на рукотворных островках… А! Вот и старая знакомая – «Княгиня Лэнсилэйн»! Гордость ролфийского флота приветствовала «Меллинтан» залпом, и вслед за нею отсалютовали пушки эскадры и главной батареи Глэйсэйт. На Ролэнси умеют встречать гостей, как незваных, так и долгожданных.

Остров Глэйсэйт действительно представлял собой своего рода замо́к, висящий на дверях парадного входа в страну ролфи. Мощный форт огнем своих батарей запросто перекрывал залив. Умно́ и очень практично. Вместо того чтобы превращать столичную набережную в крепостной вал, Вилдайр Эмрис выгодно распорядился ближайшими островами.

– Сигнальте приветствие, антэ Висс, – приказал Эск мичману, а первому лейтенанту сказал: – Уберите брамсели, обстените грот-марсель и отсалютуйте в ответ, антэ Тор.

– Так точно, виртджорн.

Мысленно Аластар ликовал. Он своими глазами видел столицу Ролэнси, место, гораздо более недоступное для синтафца, чем далекий южный континент, дорога куда занимает целых пять месяцев.

И, разумеется, на лице диллайн не шевельнулся ни единый мускул. Еще не хватало ему разинуть рот, как птенцу, и таращиться на величественную панораму открывшегося вида на Эйнсли.

Антэ Тор поднес подзорную трубу к глазам, рассматривая вымпел на быстро приближающемся к «Меллинтан» двухмачтовом кораблике:

– Личный кеч Священного Князя, вирт. Быстро они сообразили.

– Прекрасно.

Тор согласно кивнул. Дико завыли боцманские дудки, созывая команду на торжественное построение. Капитан отбывает с визитом на берег, и его провожают как короля, ибо на корабле он – единственный повелитель, хозяин их жизней и господин их смерти.

Сложнее всего было спустить вниз детей, но и с этой проблемой справились, передавая маленького Шэррара по цепочке. Идгард же сам слез по трапу, честно заслужив похвалу Аластара и тети Грэйн. Пошитая в Амалере на заказ маленькая матросская форма сидела на мальчике идеально, теша отцовский взгляд. Нисколько не склонные к сентиментальности матросы умиленно шмыгали носами, когда видели их вдвоем на шканцах: суровый капитан и его сын – тоже будущий капитан. Эск рассказывал сыну о море, о назначении такелажа, о ветрах и прочих сложных вещах, упиваясь счастьем. А Идгард без устали задавал вопросы, чей нескончаемый поток свел бы с ума любого, кроме родителя. В такие моменты Эск одновременно и ненавидел и боготворил Джону. Она родила ему такое чудо и столько времени молчала, лишая… лишая всего.

Претензии своевольной шуриа предъявлять было бесполезно. Однажды Аластар что-то такое сказал (на свою голову). В ответ Джойана зло сощурилась и прошипела сквозь зубы:

– Кто хочет любить, тот всегда найдет кого. Мои сыновья такие же твои, как и твои дочери. Много ты их налюбил?

И она была права.

– Папа, смотри! – радостно пискнул Идгард.

На вершине скалы высился исполинский замок Эйлвэнд – суровый, могучий и прекрасный в своей свирепой красоте. На флагштоке высоко над всем городом вознеслось знамя с бегущим волком. Знаменитая Скала Ветров!

Так как визит был частным, то никаких особых почестей диллайнскому князю не оказали. Да он и не нуждался в торжественном приеме. Все получилось очень буднично: кеч неторопливо пришвартовался к причалу, дежурные бросили сходни, и не прошло четверти часа, как нога синтафского нобиля ступила на серые камни Ролэнси, а затем Аластар, Грэйн и дети прошли в замок через неприметную боковую дверь. Их сопровождал капитан дворцовой стражи – высокий ролфи, сосредоточенный, казалось, лишь на том, чтобы не глазеть на живого диллайна.

Внутри замок представлял собой… увеличенную копию интерьера капитанского салона на «Княгине Лэнсилэйн». Полированный камень, темное мореное дерево, старинные щиты и иззубренные в битвах мечи на стенах, но при этом двойные рамы с цельными стеклами и центральное отопление – замок ролфийского князя удачно сочетал в себе традиции и новинки прогресса и рассказывал о Хозяине Архипелага больше, чем это сделал бы человек. Джона права, когда утверждает, что вещи свидетельствуют о людях гораздо достовернее. В таком случае, замок Эйлвэнд во многих отношениях больший Вилдайр, чем сам Эмрис. Тут можно оставить детей, здесь они будут в безопасности.

В полупустом зале нежданных гостей встречала высокая стройная дама в сером… м-м-м… мундире, сочетающем в себе строгость военной формы и величественную женственность. И по тому, как эрна Кэдвен вытянулась в струнку и отсалютовала, Аластар догадался, что перед ним одна из Княгинь.

– Какая честь, государыня.

– Добро пожаловать на Ролэнси, – молвила дама, жестом отпуская молчаливого капитана, и протянула запястье для графского поцелуя.

Идти пришлось по длинной лестнице, но дети и не пикнули. Даже Шэррар. Он, правда, несолидно засунул палец в рот, но что взять с трехлетки, увидавшего за раз столько блестящих и острых штуковин, развешанных по стенам. Его глаза горели жаждой деятельности, но сын шуриа твердо знал: пока все смотрят, трогать ничего нельзя, надо дождаться, когда взрослые отвлекутся. Ну, замок Эйлвэнд, держись крепче за скалу! На тебя идет великий завоеватель Шэррар – маленький, но очень способный!

Вилдайр, сидевший возле камина в высоком кресле, встал навстречу гостю. Чуть медленнее, чем это сделал бы неравный Эску по положению. Но, к превеликому счастью для всего подлунного мира, они были равны.

Властные мужи с достоинством кивнули друг другу и крепко пожали руки.

– Позвольте представить моих сыновей. Идгард!

Мальчик сделал шажок вперед и церемонно поклонился.

– Здравствуйте, молодой человек.

– Добрый день, милорд, – отчеканил Совенок.

– А это Шэррар, – указал Эск на малыша. – Ему три года.

И тут Шэрр увидел Вилдайровы косы. Он издал радостный клич, сверкнул очами и озарил зал ослепительной улыбкой. Перед сокрушительным обаянием младшего сына Аластар терялся, мгновенно утрачивал всякую строгость, и тот буквально вил из отца веревки. То же самое он сделает и со Священным Князем, и с обеими Княгинями, и со всеми обитателями Эйлвэнда – никаких сомнений.

Сложнее всего оказалось сдержать ревнивый зубовный скрежет и яростное рычание раздосадованного волка, у которого из-под носа увели добычу. Или того хуже – все равно что на цепи сидеть… на слишком короткой цепи. Вилдайр все-таки не смог пригасить сверкнувшую в глазах жадную зависть и вскинулся, словно борзая на сворке.

«Когти Локки! Кровь Морайг! А ведь они могли бы быть моими! Уж этот-то, нацелившийся на косы, точно…»

Но после драки, так, к слову, и не случившейся схватки из-за теперь уже трижды доказавшей свою плодовитость женщины-яблони – воплощения Глэнны, шуриа, беглой графини Янамари и… любовницы Эска! – так вот, после недостойно воина и правителя не только махать кулаками и клацать зубами, но даже и рычать на этого… с-союзника. Можно разве что упрекнуть самого себя в недальновидности и излишней деликатности. Тогда, у берегов Шанты, яблоню Глэнны можно было взять, притом без особого сопротивления. Эск не смог бы помешать, да и сама леди… скажем так, упорствовала бы недолго. Вилдайр отлично помнил, какое впечатление произвел его напор на шурианскую змейку. Недаром сжимала коленки и дышала через раз. «Прекрати, – опомнился ролфи. – Ты еще тявкни на него от бессилия, щенок! Вот уж волчицы поглумятся…»

А стать объектом жестких замечаний своих Княгинь Вилдайр не пожелал бы никому. Хуже бесстрастных и беспощадных речей благородных Мэрсэйл и Вигдэйн была, пожалуй, только полугодичная служба в одном гарнизоне с легендарным женским батальоном «Полярные Лисицы»… Тем более что Княгини уже и так отлично расшифровали жадные взгляды своего супруга. Недаром Мэрсэйл чуть выгнула бровь, а Вигдэйн на мгновение полуприкрыла веки, словно говоря: «Терпение, мой волк, терпение. Шурианская яблоня все равно будет наша, рано или поздно… Ты же помнишь, что она должна прийти сама?»

«Помню», – молча улыбнулся Вилдайр Эмрис и приветствовал детей Джойаны Алэйи, как подобает доброму… э-э… другу их матери:

– Славные сыновья достойнейшей из матерей. – Ролфи улыбался, не обнажая клыков. – Добро пожаловать. Вашей матушке не придется раскаяться в своем решении, лорд Идгард. Обещаю беречь вас и вашего брата так, как если б вы были моими собственными сыновьями. Вы устали с дороги… и нас с вашим отцом ждет долгий разговор. Вигдэйн!

И, глядя, как бережно огненная Княгиня подает руку диллайнскому совенку, подумал: «Все к лучшему, моя яблоня, все к лучшему. Ты доверила мне своих сыновей – ты доверила, не он, ибо только мать может решить судьбу детей. Ты не раскаешься».

Дамы – обе княгини и Грэйн – и дети сразу же отошли на другую половину обширного кабинета. Там имелось все необходимое для знакомства: очаг, белая медвежья шкура, скамеечки с подушечками и маленький столик со сладостями.

Вилдайр же подманил гостя к окну и указал на широкий, застеленный домотканым ковром подоконник:

– Присядем? Отсюда неплохой вид на город и залив, помимо прочего. Хотите эля, Эск?

Аластар сел, прислонившись спиной к откосу. Вид и в самом деле был великолепный. Эйнсли лежал как на ладони, кольцом охватывая бухту, и солнце вызолотило залив.

– Благодарю. Но совсем не хочется пить. Не могу не выразить своего восхищения – у вас замечательный замок. Очень, знаете ли, диллайнский, не в обиду будь сказано. Высоко, тепло и уютно.

На месте нынешней резиденции Священного Князя когда-то стояла диллайнская крепость, которую тот, завоевав Острова, приказал снести. Но уж больно привлекательна оказалась скала, и на ней вырос новый, истинно ролфийский замок – гордый и суровый.

«Ах ты ж с-совий сын!» – подумал Вилдайр, оценив маленькую месть князя диллайн.

Ролфи ухмыльнулся, давая понять, что шпилька принята к сведению и больше облизываться на эсковых птенчиков Волк Архипелага не будет… пока:

– Стараюсь.

Священный Князь тоже уселся на подоконник напротив гостя-соперника. Несмотря на мальчишеские позы, время подначек и подколок закончилось. Пора переходить к делу.

– Итак, вы привезли детей. Значит, началось? – И Эмрис в упор посмотрел на Эска.

Аластар вздохнул и вернулся с небес на землю:

– Вот-вот начнется. И все обернулось гораздо хуже, чем я себе представлял.

Пересказывать князю историю про подлую шутку эсмондов с Предвечным оказалось делом ничуть не менее приятным, чем той же Джоне. Священный Князь, разумеется, не закатил истерику, но выражение лица у него было, как у человека, избежавшего страшной и позорной казни.

– Скоро Синтаф умоется кровью. И моей, скорее всего, тоже. Поэтому я хочу спасти свое единственное достояние – своих сыновей. У вас на Ролэнси, среди союзников и людей, которым я доверяю.

– Так, – Вилдайр оглянулся на детей. Из глубин кабинета долетел низкий голос эрны Мэрсэйл: «…недели через две можно будет выйти в море на нашем «Девизе» и походить по шхерам…»

– Я дам вам флот в составе… пока трех эскадр. Это займет неделю, – не стал тянуть с выполнением своей части договора Волк Архипелага. – И дам вам моего Рэйса эрн-Сэйлита. Это обеспечит нам перевес на море. Теперь касательно суши.

Если ролфийское господство на морях после известных событий при форте Сигрейн и присоединения Шанты оспаривать никто уже особенно не стремился, то с делами сухопутными все было несколько сложнее. И основная сложность заключалась не в том, как припугнуть врагов, а в том, как не распугать союзников.

– Сколько штыков вам потребуется на данном этапе? Сбор Экспедиционного корпуса займет не более десяти дней, время подумать есть. К вечеру сюда прибудет мой генерал-фельдмаршал эрн-Рэймси, я уже его вызвал.

Эвейн эрн-Рэймси, которого в армии любовно прозвали Наш Чеснок или Ядреный Эвейн, намекая скорее на характер отца-командира и манеру ведения боевых действий, чем на имя его родового владения[11], был извещен заблаговременно, едва лишь патрульная эскадра заметила марсели «Меллинтан» в территориальных водах Ролэнси. Вилдайр не собирался скупиться: ради такого дела не стоит мелочиться. Эск получит лучшего из молодых флотоводцев, рожденных от серебряной крови Морайг за последние две сотни лет, и лучшего полководца тоже. Эвейн – верный соратник Священного Князя со времен Великого Раздора – будет счастлив вновь ступить на землю Синтафа. Когти Локки, да эрн Рэймси дрингу спляшет на радостях!

Диллайн смотрел куда-то мимо Вилдайра, мимо пейзажа за окном и вообще куда-то за границы мира и размышлял вслух:

– Это правильно. Нечего ждать, нужно напасть первыми. Я подумаю над необходимой численностью.

Вилдайр понимающе кивнул:

– Подумайте, – и не удержался от лукавой ухмылки: – Мои мальчики будут хорошо себя вести на земле союзника, обещаю. С Рэйсом вы уже знакомы, кандидатуру командующего корпусом обсудим, но не могу не похвастаться. Эвейн эрн-Рэймси – лучший из тех, кто у меня есть. И, кстати, базой флота можно сделать Тэлэйт.

– Да, Тэлэйт подойдет, – кивнул Эск и подумал, что под защитой ролфийской армии Джона на Шанте будет в большей безопасности, чем с ним в Эскизаре.

– Мы, естественно, не сможем удержать весь Синтаф, но восемь провинций, к тому же самых промышленно развитых, вполне по силам мне и моим союзникам. Когда начнется бунт черни против эсмондов, нашей задачей станет не дать уничтожить хотя бы часть Империи. Сохранив ее сердце, сохранив достижения прогресса, мы потом, со временем сумеем восстановить утраченное.

– Тогда разумнее всего будет разместить мои силы на границе Эскизара и Конфедерации, – прикинул Священный Князь. О да, и разумно, и удобно, и вполне согласуется с ближайшими планами Ролэнси в отношении некоторых Свободных Республик. – Надеюсь, среди ваших соратников не возникнет разногласий по поводу нашего союза?

– Мои соратники согласны с планом, но вы правы – не будем дразнить дракона. И, разумеется, потребуется время, чтобы дать народу понять – это не новое ролфийское завоевание, а союз двух равноправных сторон.

Вилдайр довольно клацнул зубами:

– Да, и обставить все так, чтобы поменьше болтали о хитром Эске, захватившем власть на ролфийских штыках. К счастью, Херевард сделает все за нас. У него достаточно влияния в Конфедерации… как только начнется восстание, первым к Синтафу протянет лапу Идбер. Я ими займусь, – и откровенно облизнулся. В отношении Идбера все было уже решено, и давно. Идберранцы подписали себе приговор, покусившись на Шанту, и с той поры существовать Свободной Республике оставалось совсем недолго. Ровно до того времени, пока все не будет готово и Вилдайр не даст отмашку своей Своре: «Ату!» – Честь перегрызть глотку Хереварду мне придется уступить вам, Аластар. Впрочем, в свое время я упустил свой шанс это сделать… Право первого выстрела за вами, но если понадобится второй… я с удовольствием одолжу вам ружье.

Аластар усмехнулся по-диллайнски – тонко и сдержанно:

– Похоже, наш Благословенный Святой задолжал слишком многим, чтобы успешно расплатиться по счетам. Практически всему нашему народу. Но убивать Хереварда – только усиливать Предвечного. Тот наверняка ждет не дождется такого… сытного обеда. Тысяча лет Веры и Силы – это вам не пригоршня земляники.

Вилдайр шумно вздохнул и оскалился:

– Эх, знать бы раньше… Уж я бы нашел способ посадить эту предвечную тварь на голодный паек! – и со злостью подумал о том, как много «блюд» он собственноручно подал «к столу» этого существа. Впору добавлять к своим титулам еще один – Священный Повар! Впрочем, не все потеряно. И эсмондов необязательно убивать… – Хотя пара мыслей уже есть… Посадим Хереварда и Эсмонд-Круг на цепь? Или отправим на попечение моих «Полярных Лисичек»… – и глумливо облизнулся. – А, вы же не знаете этой байки… Тогда неважно. – И мгновенно посерьезнел: – Когти Локки, я и в самом деле не мог представить себе такой мерзости. Всего можно было ожидать от эсмондов, но скармливать своих же детей этой твари?

– У меня сложные отношения с дочерями, но когда я думаю, что они тоже… что случись с ними несчастье, и они достанутся… этому… Я прихожу в бешенство. А диллайнское бешенство – это, знаете ли… Впрочем, вы-то как раз знаете.

Если шуриа славятся мстительностью, ролфи – бешенством, то диллайн, будучи доведены до крайности, не знают, что такое милосердие и пощада, их ярость ледяная и совершенно безумная. И воистину, она страшна своими последствиями.

– Кстати, – Эск вдруг по-совиному встрепенулся. – Когда я занимался архивами Гарби вплотную, мои люди в Эббо вышли на прелюбопытный документ, написанный на древнеролфийском. Он, насколько стало понятно, передавался по наследству, но нити оборвались, а последний его хозяин… человек в общем-то случайный, умер прежде, чем успел продать мне сей артефакт.

Священный Князь заинтересованно поднял бровь:

– Любопытно. Насколько мне известно… – Ролфи вдруг осекся и задумчиво нахмурился. – И вы полагаете, что этот документ может иметь отношение к бумагам Гарби?

– Дело в том, что на него напрямую ссылался диллайнский тив, точнее, один из комментаторов. Вы себе вообразить не можете, сколько времени эсмонды потратили на исследования множества теологических и магических аспектов существования своего Предвечного. И каждый новый… э… экспериментатор писал новые дополнения. В одном из них совершенно точно упоминались некие… «ролфийские свитки». Причем о них говорилось как о чем-то очень важном, одной из главных частей сложнейшей мозаики. Которая, к слову, так и не попала в руки эсмондов, а ведь вы знаете, сколь настойчивы бывают диллайн в поисках ответов на свои вопросы.

Вилдайр изумрудно сверкнул зеницами и молвил так вкрадчиво-вкрадчиво:

– Ролфийские свитки… или, может быть, свитки Глэнны?

– Свитки Лаунэйд. Я планировал привезти их вам. И очень жаль, что этого сделать не удалось.

Священный Князь изменился в лице.

– Минутку, Эск… Вигдэйн! Оторвись от детенышей. Мне нужна твоя помощь.

Вигдэйн приблизилась – грациозная и поразительно женственная в мундире. Аластар пристальнее вгляделся в Княгиню.

Пусть женщины или поэты судят о женской же красоте, выделяя отдельные черты и систематизируя впечатления. Мужчина видит глаза, грудь, талию и бедра. Если все эти достоинства сочетаются гармонично, то тело сразу дает знать – она красива и желанна. Все просто. Главное – потом снова посмотреть в глаза, внимательно, забыв на время о желаниях. А там, в зеленых очах с темными пятнышками вокруг зрачка, – ум, характер и стальная воля. И верность. Не та, которую сулят, давая брачные обеты, но не вкладывая в липкую квашню слов даже щепотки соли истинного намерения, а – Верность.

«Вот, значит, что увидел в глазах Джоны Вилдайр, – осенило вдруг Аластара. – Вот почему он отступил там, где не привык давать задний ход. А я-то, дурак, ревновал, как мальчишка!»

Ревновал и злился всякий раз, вспоминая, какими взглядами Хозяин Архипелага одаривал леди Янамари. Тот разве что не пожирал заживо миниатюрную графиню. И все норовил прикоснуться, а уж как нежно целовал пальчики.

«И, пожалуй, она бы тут пришлась ко двору – любимая, оберегаемая, холимая не только Вилдайром, но и Княгинями», – честно признался себе диллайн.

И еще он вдруг отчетливо понял – если с ним что-то случится… А мужчине не пристало зарекаться от смерти, тем паче в смутные времена. Руки Священного Князя – единственные, в которые он, Аластар Дагманд Эск, готов отдать эту женщину, мать своих сыновей. Только Вилдайр достоин, только он.

– Князь Эск уверяет, что нашел упоминание о том, что свитки Глэнны существуют до сих пор.

Диллайн согласно кивнул. Мол, святая правда.

Вигдэйн едва удержалась от презрительного фырканья. Сказочки для маленьких волчат! Но, помимо огненного нрава, Княгиня отличалась еще и сообразительностью. Диллайн выглядел уверенным… И эрна Вигдэйн хмыкнула, не скрывая сомнений:

– Да? Неужели? Довольно смелое утверждение, право, – и решительно разъяснила, чтобы развеять все иллюзии: – Упомянутые «свитки» были частично утеряны, частично уничтожены еще задолго до Великого Раздора. А вы что же, владеете какой-то конкретной информацией, князь Эск?

«Да, владею», – снова безмолвно подтвердил тот.

Нет, ну в самом деле! Вигдэйн нахмурилась, подозревая, что ее дурят. Мало того что все, произошедшее за последние годы, и так отдает эпичностью древних саг, так не хватало еще и старинных, давно утерянных артефактов и священных свитков с мудростью предков! Тогда и впрямь недалеко до часа Последней Битвы, падения лун и кипения морей.

«Локка! – мысленно воззвала посвященная. – Что за?..»

«Экая ты стала рациональная, моя Вигдэйн», – насмешливо ответила богиня, и огненная супруга Вилдайра изумленно и недоверчиво прищурилась.

«Быть того не может… – чувствуя, как ее начинает трясти, подумала Вигдэйн. – Боги, но если это действительно так… и если их нашли…»

Если многовековые архивы ролфийских посвященных попадут вдруг не в те руки, это будет не просто плохо. Совсем недаром их в свое время решено было уничтожить. Когти Локки, да Вигдэйн собственноручно раздувала один из костров, пламя которого пожрало документы, слишком опасные, чтобы доверять их сомнительным тайникам в неразберихе гражданской войны! Так, получается, все было напрасно?!

– Кто-нибудь еще об этом знает? – резко спросила она, отбросив остатки дипломатичности.

Мысленно Аластар не сдержал глумливой ухмылки, достойной матерого боцмана.

– Хм… Считаем: вы, я, эрна Грэйн, леди Янамари, Джэйфф Элир и еще пятеро моих подручных. Один из них видел документ своими глазами. Еще профессор из университета в Эббо. Думаю также, что в курсе пара дешевых проституток, которым хвастался покойный продавец. И, разумеется, те люди, которые его убили.

Княгиня подняла брови в безмолвном ужасе и переглянулась с Вилдайром. Тот успокаивающе сжал ее плечо:

– Эрна Кэдвен под присягой, что же до шуриа… Рилиндар не станет об этом болтать. А вот леди Джойана… увы, она – весьма решительная особа… Люди князя Эска – это его забота. Касательно остальных – подумаем. Твое слово, Вигдэйн?

– Кровь Локки! – гневно прорычала Княгиня. – Недопески! Что же вы просто объявление в газету не дали?! Дескать, найдены священные древнеролфийские тексты, срочно требуется опытный шифровальщик… – Она с заметным усилием перевела дух и сморщила нос. – Хор-рошо. Идите за мной. Оба.

И оба могущественных князя смиренно поплелись за госпожой и повелительницей через замаскированную дверь по коридору, а затем по винтовой лестнице в какую-то башню.

Нет, положительно, эта женщина не зря столько лет была Княгиней, а следовательно, соратницей и сообщницей Вилдайра. Ролфийки – это нечто грандиозное. Взять хотя бы эрну Кэдвен. Легкость, с которой та управлялась с Джэйффом Элиром, мужчиной сложного характера и непростой судьбы, вызывала у Аластара легкие приступы зависти. Шуриа… с шуриа так сложно вообще-то.

И, как и предполагал диллайн, кабинет Княгини Вигдэйн оказался помесью оружейной комнаты и библиотеки. Эск и сам бы не отказался от такого укромного уголка подальше от людских глаз и голосов. Как всякий сын Меллинтан, он обожал уединение и тишину. А день, проведенный в полном одиночестве, воспринимал как ценнейший дар свыше.

– Ба! – только и сказал Эск, увидав богатую коллекцию скальпов на стене. Множество оттенков серого, начиная от перламутрового и заканчивая грифельным, но большинство – чисто сизые, как у самого Аластара.

Он звонко прицокнул языком, копируя Джэйффа Элира, который таким способом выражал уважение силе врага. Спрашивать, кто именно добыл трофеи, тоже, пожалуй, не стоило. Во избежание честного, прямого и такого очевидного ответа. Наверняка сама убила, сама скальп сняла, сама его сушила на распялочке, чтобы смотрелся красиво, а не абы как. Джона бы оценила. Шурианское чувство юмора всегда с черноватым оттенком цинизма.

– Присядьте туда, – скомандовала Вигдэйн и смахнула со скамьи несколько чертежей и книгу. – Если хотите кадфы или эля, говорите сразу. Разговор будет долгим.

Долгим и трудным, о да. И Княгиня дорого дала бы за то, чтобы и вовсе его избежать. Экскурсы в совместную и не столь уж древнюю историю бывают чреваты неожиданными последствиями. Впрочем… на стене у Вигдэйн Яростной всегда найдется местечко для еще одного сизого скальпа, буде возникнет такая необходимость. А то и не для одного.

– Кадфы, пожалуйста, – попросил диллайн. Очень ему хотелось запить столь острые впечатления.

– А тебе эля, Эмрис?

Тот кивнул, соглашаясь.

У очаровательной и предусмотрительной хозяйки все было уже наготове – и спиртовка для кадфы, а эль дожидался в кувшине над очагом. Вигдэйн налила мужчинам попить и уселась в кресло за столом с видом строгой гувернантки или даже деканши.

Эску не по себе стало. Будто его сейчас снова начнут экзаменовать по гносеологии.

– Строго говоря, – начала Вигдэйн свою лекцию, – это были, конечно же, не свитки. Просто называть записи, которые вели посвященные Глэнны, нужно было как-то покрасивей, чем «два сундука хлама, табличек и огрызков». – Ролфийка скупо улыбнулась. – И начало этим… м-м… исследованиям положила не кто иная, как сама Дева Сигрейн. Высадившись на берега Джезима-Сэдрэнси, мы столкнулись с шуриа и их магией, их шаманством. Разумеется, следовало найти способ противостоять ему… Мы искали и кое-что нашли, да… – Голос Княгини упал до шепота, так что казалось, будто она сама пустилась в странствие по воспоминаниям, перенеслась в древние кровавые времена, да еще и слушателей тянет за собою. – Возможно, все обернулось бы по-другому, если б не Сигрейн. Посвященная Глэнны, она должна была стать «земной» Священной Княгиней, супругой Удэйна эрн-Кармэла, но не успела. Шуриа повесили его, сознательно и намеренно лишив посмертия, убили его навсегда! – В расширившихся зрачках Вигдэйн отразилось пламя костров, давно угасших, а в рычании зазвенели битвы, давно отгремевшие. – Они могли убить его сотней изощренных способов, но выбрали именно этот, позорный, безвозвратный… И Сигрейн не выдержала. Она ведь была не только посвященная, но еще и женщина. Она любила его, каким бы он ни был. И сделала то, что сделала. Сознательно и намеренно. Как Удэйн, великий эрн и Священный Князь, один ответил за все, что творил его народ, так и все шуриа должны были ответить за то, что сделали их вожди. Никто не знал точно, как именно она прокляла народ Глэнны. Остались саги, остались легенды… но Сигрейн мертва, а очевидцев не было.

Княгиня сурово поджала губы и припечатала:

– Она ошибалась. Мы очень скоро поняли, чем нам предстоит платить за ее Проклятие, поняли и попытались найти выход, найти способ… Но Сигрейн была мертва, и у нее уже не спросишь, а Глэнна отвернулась и не желала отвечать своим посвященным. Да и посвященных тех становилось год от года все меньше. Шуриа умирали – и так же умирали наши женщины, словно утратив вдруг способность дарить жизнь. Не все, но – многие. Так что записи, эти… исследования, которые велись до Прихода Диллайн, посвящены в основном Проклятию. Неудивительно, не правда ли? – Она усмехнулась. – А потом пришли дети Локки со своими эсмондами и их Предвечным, и не так были страшны пушки и аркебузы, как эта странная, чуждая и нам, и шуриа магия. Если бы не Проклятие, не старая распря и пролитая кровь… кто знает, возможно, ролфи и шуриа объединились бы и… Но мы потеряли богов, а боги – нас, а уцелевшие Третьи начали помогать диллайн, и тогда эрна Лэнсилэйн…

– Мы знаем, что сделала моя бабка, – перебил Вилдайр, покосившись на диллайн.

– Нет, не знаете, – хмыкнула Вигдэйн и молвила нараспев, словно и впрямь рассказывала сагу: – Потому что вас не было здесь, на Скале Ветров, в тот день, когда пал Кинэйд Злосчастный, боги отвернулись от ролфи, а серых волн Мэрддин не видно стало из-за кораблей диллайн, а небо потемнело от порохового дыма, и ночь не наступила, ибо горящий флот ролфи освещал ее, подобно тысяче факелов… – Тряхнув головой, она будто очнулась: – Меня не было тоже. Но я помню, – пояснила, заметив в глазах Эска вежливое недоверие. – Я – не просто посвященная Локки, князь Эск, я – ее воплощение… отчасти. Голоса моих предшественниц не умолкли – и не умолкнут, пока жив хоть один из горевших в костре Беспощадной… Итак, я продолжаю. Лэнсилэйн сказала: «Кровь шуриа станет для них быстрым ядом, а наша кровь – медленным». Так и случилось, верно? Она тоже знала, что делает. И это тоже было записано и сохранено.

К моменту перелома, который теперь зовут Великим Раздором, – помолчав, продолжала Княгиня, – сундуков с архивами было уже не два, а гораздо больше. Разрозненные обрывки, старинные легенды, зловещие тайны. Хранить их становилось все опасней, к тому же – время не щадило древние бумаги, а потому было решено свести все воедино, а первоисточники уничтожить. Переписыванием, зашифровкой и систематизацией занимались посвященные Глэнны, а уничтожением – мы. – И ответила на безмолвный вопрос диллайн резким кивком: – Да. И я тоже.

Посвященных Глэнны было трое, и они создали три документа. Я не знаю, были ли это три идентичные копии одной… книги, или же эрны-хранительницы просто разделили источники на три части. И мне неведомо, что именно было в тех манускриптах. Зато мне известно абсолютно точно, что две из трех тетрадей – или книг, если угодно! – были уничтожены накануне Раздора. Хранительницы сожгли их и погибли сами. И до сего дня я считала, что эта судьба постигла все копии тех древних трудов и всех, кто их хранил. Однако… – Вигдэйн задумчиво прищурилась. – Это ведь были женщины. Если кто-то из них все-таки уцелел… и если родились дети, традиция могла продолжиться. В конце концов, выжившая хранительница могла частично восстановить по памяти уничтоженные записи.

Вилдайр резко выдохнул.

Вигдэйн сверкнула глазами и свирепо оскалилась.

– Да! Ты понимаешь! Ты помнишь. Если так оно и есть, мы найдем эти бумаги, мой волк. Слышишь? Мы их найдем.

– Значит, все сходится, – отозвался Аластар, он настолько увлекся повествованием Княгини, что забыл об остывшей кадфе. – Осталась одна копия. И почти все время она находилась в Эббо. Если уцелела хотя бы одна из переписчиц, то это же логично, чтобы сначала ей пришлось прятаться, а потом во время Великого Раздора бежать в отделившиеся провинции. Последнему владельцу тетради, тому, которого убили, она досталась случайно. Беглый растратчик храмовой казны только и додумался, что отнести бумаги к университетскому профессору – знатоку древних языков. А тот поделился информацией с моим доверенным человеком.

– Ваш человек не владеет древнеролфийским? – спокойно поинтересовалась Вигдэйн. – На титульном листе записок должно стоять имя хранительницы, а на любом из листов… в углу – ее личная печать. Если бы мы могли узнать хотя бы это… Многое прояснилось бы, князь Эск.

– Нет, не владеет. К величайшему моему сожалению.

– Воистину, очень жаль. Есть еще один нюанс, князь Эск. – Княгиня откинулась на спинку кресла и сцепила в замок тонкие крепкие пальцы, словно колеблясь, говорить или нет. Но какие теперь могли быть колебания, право же! Вигдэйн перевела взгляд на супруга и промолвила: – Одной из этих трех переписчиц была посвященная Аслэйг эрна Акэлиэн. Сложись обстоятельства чуть удачней, она стала бы «земной» Княгиней нашего супруга.

«Зачем ты явился, диллайн… – думала она, пока Эск смотрел в окно и размышлял вслух о вещах, за один только намек на которые еще какую-то сотню лет назад диллайнский князь точно лишился бы скальпа. – Зачем ты пришел и даешь теперь ему призрак надежды, к чему ты терзаешь моего волка? Почему ты привела его к нам, Локка, почему позволяешь ему говорить?»

«Он – мой сын», – просто ответила богиня.

«Твои дети предали тебя, ты, именуемая Беспощадной! – безжалостно отрезала Вигдэйн. – Не ты ли говорила, что не станешь отвечать на их мольбы? Они создали себе чудовище и сотни лет кормили его собственной кровью и душами своих детей – и теперь ты примешь их, поможешь им? Они – предатели, Локка!»

«Не все предали. И приму я не всех. Но послушай его, моя Вигдэйн. Просто выслушай».

«Таков твой приказ, Огненная?» – хмуро спросила ролфи.

«Просьба, моя Война. Помоги мне вернуть моих сыновей».

«А кто вернет моих?! – яростно вскинулась Княгиня. – Моих, нерожденных?! Моих, которых я могла бы родить Вилдайру?! И детей, в которых отказала себе Мэрсэйл?! И тех его сыновей, что родила бы ему Аслэйг, – их кто вернет моему Князю?! – Ролфийка стиснула руки, неимоверным усилием сдерживая бешенство. – За них я убила бы всех диллайн – и пусть бы призванная ими тварь обожралась и подохла от пресыщения! Ну? Назовешь ли ты это несправедливым, Локка?»

«Так осуществи свою справедливость, моя Война, Вигдэйн. В твоих руках сыновья Эска – начни с них! Что тебя остановит, дочь Морайг? Неужто то, что они – дети яблони Глэнны?»

«Нет. То, что они – дети», – отрезала Вигдэйн и снова повернулась к Эску.

А тот тем временем говорил, не подозревая о споре между богиней и ее посвященной.

– Но ведь можно зайти и с другой стороны. Мы можем начать поиски следов подлинных хозяев архива, узнать, что с ними случилось, остались ли родственники, и прочие подробности. Документы, раз они сохранились, должны были оставаться в руках ролфи, которые знали их ценность.

– Аслэйг мертва, – отрубил Вилдайр сухо и напряженно, а потом добавил: – Я был уверен, что она мертва.

И снова Хозяин Архипелага позволил чувствам прорваться наружу, настолько его взволновало услышанное. Ведь взволновало же? Даже это имя… Аслэйг… Оно саднит, как свежая рана, и губы сводит, будто разбитые в лохмотья ловким и прицельным ударом рукоятью сабли. А ведь столько лет прошло.

«Больно?» – спросил глазами Эск.

И Вилдайр так же безмолвно ответил: «Больно!»

– Тогда ты не мог быть уверен, Вилдайр, – мягко вымолвила Вигдэйн. – Наша Аслэйг могла бы стать твоей Княгиней, вот только ты еще не был ни Князем, ни даже ролфи. Не забывай об этом.

– Но теперь – уверен. Аслэйг мертва, ее нет среди живых. – Ролфийский Князь сверкнул глазами и встряхнулся, отбрасывая слишком опасные и неуместные сейчас чувства. – Так. Что бы это ни было, мы должны вернуть эти записки. Кого пошлем?

– Отправляй эрну Кэдвен, – пожала плечами Княгиня. – А что? Ей не впервой выполнять твои поручения, – во-первых. Она и так уже знает про существование архива, во-вторых. Кто отозвал девушку с Тэлэйт, кстати? Конри?

– Кэдвен служит мне, а не Конри.

– Он зарвался, Вилдайр, – заметила она.

– Не сейчас, – отрезал Волк Архипелага. – И не здесь, Вигдэйн.

И огненная Княгиня молча склонила голову, принимая решение супруга.

– В Эббо эрна Кэдвен может смело рассчитывать на моих людей, я дам ей рекомендательные письма, – пообещал Эск.

– Она и так плывет в Эббо, – сказал Вилдайр и пояснил: – В посольство. По делам операции «Ициар».

– Вот как? – Вигдэйн насмешливо выгнула бровь. – Вы бы все-таки поостереглись давать подобным операциям идберранские названия, стратеги. Ну да не мне вас учить… Тогда не надо ничего переигрывать и менять. Еще Конри нам не хватало в списке «посвященных». Просто дай ей дополнительные указания. Как в прошлый раз. Впрочем, – ролфийка одарила Эска взглядом если не слишком благодарным, то точно очень задумчивым, – от рекомендательных писем нам, разумеется, придется отказаться. Такие вещи лучше запоминать на словах – и использовать лишь тогда, когда другого выхода не будет. Хотя эрна Кэдвен, конечно же, решит это сама.

Аластар

Издали, со стороны моря, Амалер похож на птичий базар. Он слишком шумный, беспокойный, многолюдный, там невозможно уединиться, даже за стенами дома. Не Саннива, конечно, нет той ленивой роскоши и пресыщенности, скорее – мастерская механика, где все движется, вращается, гудит и выпускает клубы пара. Занятно, но утомительно. Впрочем, Аластар Эск сделал все возможное и невозможное, чтобы его Амалер стал таким, какой он есть.

А вот, например, Остайн производит впечатление исполинской ракушки, выброшенной прибоем на берег. Он весь, до последнего камушка в кладке стен, до маленького гвоздика, посвящен морю, буквально молится на серо-синюю бездну у своего подножия. Все окна обращены только на запад, к морю Кэринси. Остайн – белый, как парус, и одержимый, как диллайнский капитан.

Аластар видел множество портовых городов. Южные напоминают ульи диких пчел, северные – лежбища морского зверя, но второго такого, как Эйнсли, попросту нет нигде. Столица Ролэнси покорила диллайн прежде всего своей упорядоченностью и логичностью. Прямые улицы, никаких узких переулочков, никаких тупичков, согласованная застройка – рядом не теснятся дворцы и мазанки, мощеные тротуары, мостовые, исправно работающие сливные канавы.

Синтафский гость прогулялся по центральному проспекту, дивясь причудливой фантазии резчиков по камню и строгой симметрии фасадов, осмотрел портовые сооружения: волнолом, причалы и доки. Ему самому амалерский мол, служащий для прикрытия от ветра и волнения внутренних портовых бассейнов и стоянки кораблей, обошелся в баснословную сумму – полмиллиона оули, поэтому бутовую стену и устроенный на ней парапет Эск изучал внимательнее всего.

Обнадежила его и встреча с командующим экспедиционных войск эрн-Рэймси. Прирожденный полководец, но при этом современной новой формации, широких взглядов человек, но истинный ролфи по духу.

Одним словом, диллайнский князь окончательно убедился, насколько верное решение принял – на Ролэнси его дети будут в безопасности, а заодно, что немаловажно, увидят жизнь другого народа изнутри, приобщатся к другой культуре и взглянут на себя со стороны.

«Если мы снова хотим жить бок о бок с ролфи, значит, надо учиться понимать друг друга, и проще всего это делать с детства, – думал Эск, гуляя по городскому парку за руку с Идгардом. – Мальчик вырастет и будет своим и в Синтафе, и на Ролэнси».

Совенок пытал вопросами садовника, выспрашивая про каждое дерево, привезенное в дендрарий: откуда оно, сколько лет, как долго оно проживет, как за ним надо ухаживать. Дотошный маленький диллайн, исследующий все, до чего сможет дотянуться. Они уже нашли общий язык с княгиней Мэрсэйл. Посвященная Морайг и влюбленный в мореплавание мальчик как-то сразу подружились. Теперь Идгард ждет не дождется обещанного путешествия по шхерам. В то время как хитрый Шэррар «окучивает» ослепительными улыбками княгиню Вигдэйн.

Мир ролфи пойдет обоим мальчикам на пользу. Чтобы, когда придет время, Идгард встал вровень с другими правителями обитаемого мира. Аластар не был бы собой, если бы загодя не планировал жизнь сына на долгие годы вперед. Они так похожи, что ни у кого не будет вопросов, чей Идгард наследник.

Пока же будущее неведомо и смутно, оно затянуто туманом, сокрыто дождем и засыпано снегами. И каждый день может стать последним для мятежного синтафского князя. Как Джона живет с этим чувством изо дня в день?

Что же касается Шэррара…

Он бегал между зелеными кустами смородины и оглушительно визжал от восторга, когда юная нянька в форменном платье делала вид, будто догоняет и ловит шалуна. Маленький жадина забрал с Шанты все подарки тети Грэйн, не пожелав расставаться со своими сокровищами – старыми эполетами Сэйварда эрн-Кэдвена и деревянными фигурками солдатиков.

«Интересно, хоть когда-нибудь я забуду, что держал его крошечным комочком на руках, или он так навсегда и останется «моим малышом»?»

Шэррар подлетел, словно камушек, пущенный из пращи, и впечатался в отцовскую ногу.

– Я твой малыш?

– Мой, Шэрр. А почему спрашиваешь?

– Чтобы ты не забыл, когда уплывешь.

Аластар присел на корточки и заглянул в туманные глаза сына.

– Разве я могу о тебе забыть? Я всегда помню о тебе. И об Идгарде, и о маме.

– Идгард – большой, а я – малыш, меня надо сильнее.

– Обязательно. Я обещаю.

Грэйн эрна Кэдвен

– А вы не слишком спешили удостоить меня визитом, эрна Кэдвен, – с легкой укоризной заметил лорд-секретарь, кивком отвечая на приветствие. – Закройте дверь. Хотите кадфы?

– Благодарю, но нет, – сухо ответила Грэйн. – Вам известно, где я была и почему задержалась. Право, в замке Эйлвэнд я выпила за сегодняшний день столько кадфы, что она скоро из ушей у меня польется.

– Вы, верно, устали, Грэйн, – мягко промолвил Конри, указав ей на кресло. – Присядьте. Как прошло ваше морское путешествие?

– Да, я устала. – Усевшись, она с откровенным наслаждением вытянула ноги и холодно посмотрела на него. – А потому не покажусь ли я вам слишком резкой, если предложу перейти к делу?

– А вы взбодритесь, эрна, – хмыкнул лорд-секретарь, прищурившись. – Я не зря предложил вам «имперской смолы». Сожалею, но вас ожидает долгая ночь.

Грэйн криво улыбнулась и поджала губы, отвечая на его прищур своим, не менее хищным и откровенным.

– Полгода на Тэлэйт не прошли для вас даром? – понимающе ухмыльнулся шеф Канцелярии. – Что же, в скалах Шанты резкость бродит об руку с дерзостью?

– Не паясничайте, милорд, вам это не идет, – поморщилась эрна Кэдвен. – Скалы Шанты вас не касаются. Я выполняла там поручение Его Священной Особы, а не ваше.

– Дела в вашем поместье шли неплохо этой зимой. – Конри показал зубы. – Но не настолько, чтоб оно себя окупило, ваше нищее владение. Право, не знаю даже, как бы ваши люди пережили последние месяцы, если б не жалованье владетельницы, кое им исправно перечислялось.

– Я помню. – Грэйн оскалилась. – Разве удивительно то, что моя верная служба своевременно и хорошо оплачивается, милорд?

– Грэйн, – он на миг прикрыл глаза и с улыбкой покачал головой, – неужто вам хочется, чтоб я прямо скомандовал: «К ноге!»?

– Нет. А вас неужто взволновало, чего именно мне хочется? – парировала девушка.

– Нет, – улыбнулся Конри. – Вовсе нет. Вы подчиняетесь, и этого довольно. Итак, – он отпер бюро и достал пухлую кожаную папку, которую метко перекинул ей прямо в руки, – ваше новое задание. Ознакомьтесь, эрна лейтенант.

– Операция «Ициар», – раскрыв папку, вслух прочитала Грэйн и вопросительно подняла бровь.

– Как у вас с идберранским, эрна Кэдвен? – поинтересовался лорд-секретарь.

– Сносно, – пожала плечами девушка. – Это название какого-то города, верно? «Древний камень»?

– В вашем случае более уместным будет иной перевод, Грэйн, – мурлыкнул Конри. – «Капитанские эполеты».

– Хм? – оживилась она и заинтересованно пролистала содержимое папки. – Даже так? Но операция уже идет… и рассчитана на действующих агентов. Почему я?

– Потому что помимо участия в нашем общем деле вас, эрна, ожидает и еще одно маленькое, но важное дельце. Так что устраивайтесь поудобней и читайте. А я пока все-таки сварю кадфы. Сигару?

– Не откажусь, – уже рассеянно отозвалась Грэйн, не поднимая головы. – Да… благодарю вас, милорд… Значит, посольство в Эббо?

– Да-да, – Конри придвинул ей чашку и пепельницу. – Заодно поработаете дипломатическим курьером. Мы, в общем-то, и душой не покривим, и документы ваши будут чисты, словно слезы Морайг, – вы ведь офицер для специальных поручений, моя дорогая.

– И каково же будет мое специальное поручение на этот раз, милорд? Кстати говоря, может быть, дать этому «дельцу» отдельное название? Как по-идберрански будет «Слушатель Военной Академии»?

– А вы не привыкли мелочиться, моя очень дорогая эрна Кэдвен! – Лорд-секретарь аж присвистнул. – Может быть, очень может быть… Вы прочитали?

– Почему именно Ициар? – нахмурилась она. – Это же не столица… и не слишком удачно он расположен в стратегическом смысле…

– Вы можете представить себе казнозарядную винтовку, Грэйн? – низко и вкрадчиво спросил Конри.

Девушка вскинулась и воскликнула, не скрывая изумления:

– Когти Локки! Ведь это же…

– Это переломит ход войны, которую мы планируем начать этим летом. – Он серьезно кивнул. – Переломит не в нашу пользу, если мы позволим идберранцам наладить производство этого смертоносного изобретения. Поэтому именно Ициар. Прелестный, кстати сказать, городок. Тихий, уютный. Университет, лаборатории… секретная мастерская, испытательный полигон… И – почти достроенная фабрика. Мы должны взять его теплым, неповрежденным. Взять внезапно и сразу, так, чтоб идберранцы не успели не только вывезти образцы, документы и – самое главное! – инженеров, но и уничтожить свои изобретения. В ходе операции вы будете подчиняться указаниям эрна Оринэйра, главы нашей резидентуры в Эббо.

– Ясно, – прищурилась Грэйн. – Но это – общее дело, а в чем же заключается «дельце»?

– Один из наших полевых агентов в Индаре, перед тем как сесть в местную долговую тюрьму, вышел на след неких документов. К несчастью, мне неизвестно пока, насколько они важны, но если судить по количеству желающих заполучить эти древние рукописи – и по числу трупов, завладеть ими стоит. Тем более что сей загадочный манускрипт писан на древнеролфийском.

– Манускрипт? – Эрна Кэдвен насторожила уши. «Когти Локки! – с ужасом подумала она. – Таких совпадений не бывает! То, что пару часов назад приказал Священный Князь, – и теперь вот этот приказ Конри…»

– Агент Святоша так назвал его в своем отчете, – ухмыльнулся Конри. – Дословно цитируя, «ролфийский манускрипт». Увы, его куратор проявил завидную тупость и не придал значения этому сообщению, так что мы опоздали. Святоша сел за долги, но перед тем, судя по всему, успел припрятать бумаги. Мы обеспечили ему относительный комфорт и безопасность под охраной местных тюремщиков – в тамошнюю долговую яму даже мышь не проскользнет, не оплатив визит. И пока вы изучали красоты Доминиона Шанта, агент Святоша кормил насекомых за решеткой.

– Почему же вы его не вытащили? – пожала плечами Грэйн. – Раз он так важен?

– Мне нужен был надежный и верный человек, – ласково улыбнулся лорд-секретарь. – Абсолютно надежный и бесконечно преданный. И знающий цену своей преданности. Вы, моя дорогая. Только вы.

– Какая честь! – не удержавшись, съязвила она, призвав на помощь всю свою ролфийскую выдержку, чтоб он не понял, чтоб ни словом, ни жестом, ни мыслью не выдать себя. «Конри… ты ведешь свою игру?!»

– Ну-ну, Грэйн, вы же любите такие поручения, не так ли?

– Обожаю.

– Я знаю. – Он погасил улыбку и отчеканил: – Итак, ваша задача: прибыть в Индару, в качестве дальней родственницы Святоши оплатить его долги и абсолютно законно вытащить его из тюрьмы. И проследить, чтоб парень не улизнул в поисках другого покупателя на свой припрятанный товар.

– Он полгода сидел, милорд, – нахмурилась Грэйн. – За это время его товар могли найти другие.

– Тогда вы возьмете его за шкирку и как следует встряхнете. Выясните все об этих бумагах и, самое главное, как и от кого он их получил. Мне нужен не только сам «манускрипт», но и его предыдущие владельцы – или их возможные наследники. Это понятно?

– Да, милорд.

– Это – только ваше задание, Грэйн.

«Ну так и есть! – ей нестерпимо захотелось вдруг помочиться. – Кровь Морайг… да ведь это же – заговор! Нет… быть того не может…»

Но способ проверить это невероятное подозрение был. Отличный надежный способ.

– То есть, – медленно проговорила она. – На людей эрна Оринэйра я рассчитывать в этом дельце не могу?

– Более того, моя эрна, – Конри понизил голос, не скрывая угрозы. – Если вы впутаете в это Оринэйра и его людей, я сочту это изменой. Найдите для меня эти бумаги – и всю подноготную их владельцев, сколько бы их ни было. И неважно, как много времени это займет.

Отвратительные мурашки пробежали по хребту ролфийки. Да, вот оно, подтверждение. Только в одном случае шеф разведки Ролэнси не станет науськивать свою Свору на такую желанную дичь – когда жаждет эту дичь для себя, а не для Хозяина… А если вспомнить, как звучал приказ Вилдайра Эмриса… Конри – предатель? Верный пес Вилдайра не такой уж и верный?

«Я буду самой глупой сукой в Своре, если упущу такой шанс», – подумала Грэйн, а вслух сказала:

– Если… когда я найду эти бумаги…

– И их владельца!

– Да, милорд, я поняла. И владельца. Так вот, когда я их найду – что мне делать дальше?

– Манускрипт и все, кто имеют к нему отношение, должны попасть сюда. Ко мне.

– А что с агентом?

– На ваше усмотрение, Грэйн. По большому счету, он не так уж ценен. Если Святоша начнет вам докучать после того, как вы все исполните, избавьтесь от него. Но до того – берегите, будто родного брата.

– У меня нет братьев, мой лорд, – сухо напомнила она.

– Я знаю, – ухмыльнулся Конри. – У вас и наследников других нет, кроме вашей младшей сестры. Не хотелось бы передавать права на владение священными эйрами Кэдвена ее мужу, как бишь его там?

– Ир-Кейлен, – искренне поморщилась Грэйн.

– Не переживайте так, моя дорогая. В случае вашей гибели или неудачи поместье отойдет казне.

– Это… очень утешает, милорд, – хмыкнула она. – Но боюсь, что нет. Я, видите ли, озаботилась составлением завещания.

– Весьма предусмотрительно с вашей стороны. Но завещание будет иметь силу лишь в случае вашей смерти. Волеизъявление осужденных трибуналом аннулируется, а их владения – конфискуются.

– Я помню, – ровно отозвалась Грэйн эрна Кэдвен.

– Я рад, что помните. Ну, что ж. – Лорд-секретарь зевнул и потянулся. – Смотрите-ка, начинает светать! Курьерский корабль ждет только вас, эрна. Отправляйтесь. Все необходимое для путешествия уже доставлено в вашу каюту на «Дерзкой».

– Но…

– Вас держат в Эйнсли какие-то дела? – выгнул бровь Конри.

– Нет, – понятливо покачала головой Грэйн.

– Экипаж для вас уже у подъезда. Пусть Локка и Морайг подарят вам улыбку удачи воинов, эрна Кэдвен. Я помню о вас, Грэйн.

– И я помню о вас, милорд.

Джона

Все люди лгут. Себе и другим, ближним и дальним, врагам и друзьям. Это может быть обычная недоговорка по пустяковому вопросу, или благая ложь во имя милосердия, или льстивое преувеличение, или самое настоящее мошенничество. Люди начинают врать еще в колыбели и с каждым годом жизни совершенствуются в этом искусстве. В чем-то другом – так нет, а умение лгать шлифуют изо дня в день неустанно, без напоминаний. Младенчик мгновенно уловит миг, когда его хныканье принесет и материнскую ласку, и сладкий пирожок, и внимание родни. Дитя быстро смекнет, кому прочитать стишок, а кому услужить, чтобы пожалели и простили шалость. И вина за сломанную игрушку частенько падает на невиновного. А дальше – больше. Девица подводит глаза и вяжет губы бантиком, обманывая относительно кротости своего нрава. Юнец разглагольствует о любви, лишь бы добраться до нижних юбок барышни. И стоит ли пересказывать все байки про мужей-врунов и жен-лгуний? Мы улыбаемся недругу – разве не ложь растянула уголки наших губ? Мы злословим за спиной, а в лицо льстим – что же это? Лгут короли и министры, послы и купцы, врут матери и отцы, любовники друг другу, привирают ветераны битв и летописцы. И что есть искусство, если не Великая Ложь, парчовым покровом прикрывающая неприглядную жизненную правду? Да и сама история… О, вот самая пошлейшая из врунишек, почище портовой шлюхи, рассказывающей каждому матросику, что он у нее второй. Победитель притопнет ножкой, насупит бровь или даст несколько круглых чеканных кусочков золота, и – пожалуйте! Самые наглые, подлые и гнусные враки нарекут Истиной.

Люди лгут. Не врут только вещи. Это знает каждый из детей Шиларджи. Меч, прославленный в веках как оружие непобедимого героя, честно поведает, сколько раз ударили им в спину другу, и скольким родичам перерезали глотку блестящим лезвием, и сколько раз герой драпал без оглядки, тоже расскажет сталь. Потому что меч чист и невинен, потому что он только меч. А прялка вдруг споет о силе и несгибаемости под ударами судьбы простой крестьянской семьи. И выдолбленная из грушевого чурбачка чаша окажется хранительницей истории о подлинном милосердии и скромном подвиге обычного травника. Хочешь узнать правду – спроси вещь, говорят шуриа.

Поэтому как бы хмур и недружелюбен ни показался хозяин шхуны, на которой Джона приплыла в Индару, но «Летучая мышь» честно призналась, что ее шкипер Рульв по прозвищу Морской Котик – добросердечный труженик, раз в жизни прельстившийся легким заработком и уже закаявшийся брать хоть лейд из рук эсмондских наемников. И ничего дурного он не смог бы беззащитной женщине сделать – натура такая незлобивая. Теперь вот клянет свою дурацкую удачу, корит себя за сыновний плен на Шанте и гадает, останется ли от мальчика хоть пригоршня косточек, чтобы похоронить в родной землице.

Всю дорогу, а это почти пять дней, Джона просидела в крошечном загончике, где-то в недрах шхуны. Грызла сухарики и очень экономно пила отвар из трав, поддерживающий силы. Благо миниатюрность шуриа подразумевает и малую потребность в пище. И слушала бесконечную повесть шхуны – про косяки сардин и сельди, плетение сетей, переменчивые ветра и бурные волны, про каждого из ступавших на палубу моряков, их характеры и поступки. Попутный ветер гнал «Летучую мышь» в Эббо, не иначе, сама Хела-Морайг надувала ее паруса. Джона, прислонившись спиной к переборке, дремала и видела сны, в которых она сама была и кораблем, и рыбой, и волной, и шквальным ветром. И даже Порог она не перешагивала, а переплывала, точно сказочная морская змеедева, взмахнув ажурным хвостом и плавниками. Мысли о будущем прятались на самом дне, в жестких скорлупах, и точно так же, как настоящие жемчужины, не торопились даться в руки неумелого ловца. К счастью или к горю, но Джойана Алэйя была из тех людей, которые предпочитают ожерелью из жемчужин-мыслей, которыми является книжная вычитанная премудрость, самостоятельно нырять в житейские волны и там во тьме и страхе искать свои драгоценности ума. Пусть кривенькие, пусть не такие блестящие, пусть никого они не сразят совершенством, но свои, политые потом и кровью, родные. Да и жить так интереснее и веселее. Вот и сейчас, надежно пристроив детей под крылышко к Вилдайру и его Княгиням, Джона со всей шурианской неутолимой страстью к приключениям рванула им навстречу в буквальном смысле под всеми парусами.

В Эббо остались кое-какие связи, да и деньги, вложенные в тамошний банк, наверняка на месте. Там же, по словам Аластара, оборвалась ниточка, связывающая архив Гарби с ролфийскими манускриптами. Да и вообще эта бывшая провинция Империи Синтаф частенько становилась перекрестком многих дорог, как человеческих, так и мистических. Наверное, потому, что когда-то давным-давно именно здесь находилось священное для всех детей Шиларджи место – Лунный Холм. По преданиям, когда самые первые шуриа на своих пирогах достигли берегов Джезима, а в дороге их изрядно потрепал шторм, то высадились они именно тут. Джезим встретил переселенцев неласково – дождем и ветром. Измученные, они расположились на ночлег под холмом, собираясь на следующий день вернуться, но за ночь на вершине выросла яблоня, и то был знак, ниспосланный самой матерью Шиларджи. Красивая сказочка, которую Джона еще несколько дней назад рассказывала на ночь Шэррару, а ей – Элишва, а той – бабка, и так до самого первого колена. Сказочка, конечно, но отчего-то, стоило показаться на горизонте серо-коричневой полосе Индары, как у шуриа защемило сердце. Вот же он – Лунный Холм – плавная, как волна, возвышенность, напоминающая изгиб полного материнского чрева.

Шкипер с изумлением взирал на женщину, которая по-змеиному скинула шкурку шаманки, избавившись от туники, фатжоны и металлического пояса, от ритмичного позвякивания которого у моряков волосы дыбом вставали. Думали, колдует, и тряслись, точно кролики в садке. На палубу входящей в гавань шхуны поднялась дама в шерстяном платье, суконном рединготе, в капоре и даже с муфточкой в обтянутых лайковыми перчатками ручках.

Леди – а такая просто не могла оказаться не леди – терпеливо ждала у фальшборта, когда «Летучая мышь» пришвартуется к одному из бесчисленных причалов.

Моросил дождик, но даму это ничуть не смущало, и столь светское выражение застыло на ее личике, что какая-то невидимая сила без всякого участия разума согнула Рульва в низком поклоне.

– Возьмите, – леди протянула рыбаку приятно звякнувший мешочек. – Это плата за проезд. И возвращайтесь за сыном.

– А это… ну слово волшебственное?

Джона сказала два шипящих словечка, заставив шкипера заучить их наизусть. На языке шуриа они означали: «Джэйфф – ты… чудак на букву «М», но перевод рыбаку ни к чему.

На берегу единственную пассажирку встречали мытарь и таможенник. И пока чиновник вглядывался в документ, удостоверяющий личность дамы, она совершенно на равных торговалась с его напарником насчет въездной пошлины.

– Да где это видано – три серебряных оули? Это же грабеж средь бела дня, сударь мой.

– Сударыня, ничего не знаю, тариф такой.

– Грабительский у вас тариф, так и знайте.

– Да уж какой есть, не извольте серчать, сударыня… – мытарь бросил беглый взгляд в бумаги путешественницы, – Джойн Ияри.

Конечно, аннексию острова Шанта Островным Княжеством Ролэнси здесь, в Эббо, мало кто одобрял, почитая ее за начало новой экспансии ролфи на материк, но не впустить на территорию Торговой Республики Эббо подданную Священного Князя никто не имел права.

– Добро пожаловать в Конфедерацию Свободных Республик, госпожа Ияри, – буркнул таможенник и шлепнул на обратной стороне солидного листа тисненой бумаги паспорта жирную лиловую печать дозволительной визы.

Первым делом госпожа Ияри отправилась… Вовсе не к модистке, визит к которой с каждой минутой пребывания на земле Эббо превращался в насущную потребность всего организма бывшей имперской графини. Привезенная Аластаром из Синтафа в прошлом году одежда никуда не годилась. Она вышла из моды! Настоящая катастрофа для светской женщины – оказаться посреди столичного города в немодной шляпке. Капоры теперь носили с низкой тульей, широкими полями и с лентами вместо цветов и перьев. С платьев и рединготов исчезли многочисленные рюшки-оборки, их с успехом заменили шитые из той же ткани объемные банты или выпуклая кайма контрастного цвета, из которой выкладывались узоры. Носы у туфель и бот стали квадратными, а на плечах все дамы носили широкие шерстяные шали. Все эти изменения подмечал зоркий глаз Джоны, пока она ехала через полгорода в отделение банкирского дома «Нувольм и сын», где хранилась небольшая часть сбережений из тех не учтенных казной доходов, которые имеются почти у всех аристократов Синтафа. Вкладывать деньги в ценные бумаги Конфедерации было выгодно и удобно. У леди Янамари имелись также акции, но чтобы их продать, потребовалось бы раскрывать инкогнито, чего Джона делать не хотела ни при каких обстоятельствах. Синтаф слишком близко, эсмонды еще в силе.

Джойн Ияри! Кто бы мог подумать. Как смешно. Джойн – имя, которое придумала Грэйн, чтобы не ломать себе язык приторной «Джойаной», и родовое имя матери так запросто очутились вместе на гербовой бумаге, как будто только и ждали своего часа. Часа, когда будет сброшено роскошное, но обветшалое синтафское платье «Джойана Алэйя леди Янамари», а вместо него женщина наденет форменный ролфийский наряд «Джойн Ияри», скроенный по шурианской мерке. Итак, она теперь подданная Вилдайра, полноправная гражданка Доминиона Шанта. Джона не выдержала и хихикнула, вспомнив, какое лицо стало у Джэйффа Элира, когда эрн-Тэлдрин вручал ему ролфийский паспорт. С одной стороны, ситуация комичная, а с другой… прямо-таки мистическая. Рилиндаров роскошный гербовый лист был подписан лично Вилдайром Эмрисом. Эту шутку Джэйфф оценил по достоинству, а паспорт забрал в рамочку и хранил на самом видном и почетном месте в своем логове. Рядом с красивейшим ролфийским скальпом. К слову, в тот роковой день, когда Джону собирались убить наемники, они с Элиром как раз возвращались из форта, где бывшая графиня получила свои документы. Удача ли то была, судьба или случай, но все сложилось весьма кстати и вовремя.

В столь ранний час в банковской конторе клиентов не оказалось вовсе, один лишь юноша-клерк откровенно скучал, сгорбившись над своим столом.

– Что вам угодно, сударыня? – проскрипел он голосом вечно простуженного человека и честно попытался сделать вид, что шуриа у него тут ходят каждый день целыми компаниями.

– Я бы хотела получить по доверенности указанную в ней же сумму денег наличными и в серебре, – прощебетала Джона.

На обитую серым сукном столешницу легла бумага, удостоверяющая личность госпожи Ияри, которой поручалось совершить данную банковскую операцию. Бывшая графиня сама себе ее выписала, и теперь от клерка требовалось только сверить почерк, подтвердить «тайное слово» в конвертике из личного дела клиентки и выдать монеты. В бархатном мешочке с серебряной монограммой уважаемого банковского дома на упитанном бочку. Разумеется, молодой человек вызвал своего начальника – мужчину, чьими предками были, наверное, все когда-либо жившие на этой земле народы. Он был кучеряв, смугл, зеленоглаз и болезненно тощ.

– Желаете закрыть счет, госпожа Ияри?

Джона сделала вид, будто задумалась, глядя в окно. Улицы Индары были многолюдны в любое время суток, жизнь здесь кипела, почти как в Санниве. Мимо конторы сплошным потоком ехали экипажи, по тротуарам шли модно одетые мужчины и женщины, цветочницы торговали букетиками, коробейники – мелким галантерейным товаром. Тут же носились горластые мальчишки-газетчики, соревнуясь, кто громче выкрикнет главную новость дня. Да, тот самый пейзаж, который бесконечно радовал взгляд Джоны после трех с половиной лет затворничества. На Шанте, конечно, жить нескучно, там некогда тосковать. И госпоже Ияри там слов нет как хорошо, а вот леди Янамари – не очень.

– А эта операция будет чего-то стоить?

– Конечно, – злорадно фыркнуло банковское начальство.

– Тогда пусть останется полсотни оули.

– Как пожелаете, сударыня.

Он достал из толстой папки желтый конверт с тайным словом и со зловещим видом помахал им в воздухе. Мол, начинайте трепетать. При открытии счета клиент вкладывал туда листочек с надписью, и любой предъявитель доверенности обязан был знать, что там написано. Нововведение последних десяти лет – удобная штука.

Но госпожа Ияри благополучно и бестрепетно прошла проверку, к тому же почерк в доверенности совпал с оригинальным. Словом, никаких препятствий между ручками Джоны и мешочком с серебром не осталось.

– Вы, должно быть, родственница леди Янамари?

– По матери.

«Да уж точно не по отцу», – было начертано на унылых физиономиях банковских служащих.

– Говаривали, она без вести пропала.

Джойана мелодично, как учил ее когда-то лорд Джафит, рассмеялась.

– Вести – дело такое. Почта с Шанты идет медленно и нерегулярно, знаете ли.

– А она, значит, удалилась на родину про… предков?

– Именно, – отрезала госпожа Ияри. – На родину своих про́клятых предков. Счастливо оставаться, судари мои.

Из конторы Джона выскочила, словно змея из холодного подвала. Сыро, душно, мерзко и безнадежно в сей обители звонкой монеты, шелестящей купюры и строгих правил учета и отчетности. Любой шуриа на такой работе помер бы ровно через три дня. Как хорошо, что на Шанте нет банков и в ближайшем будущем не предвидится. Хотя… Джона ласково погладила бархатный мешочек, надежно спрятанный под пальто. Вилдайру ничего не стоит прислать в качестве клерков несколько опытных прапорщиков, чтобы учет и отчетность Первого Шантийского Ссудного Банка имели идеальный вид.

Госпожа Ияри сняла комнаты в приличном пансионе, все, как сказано в объявлении: уборка каждые три дня, столование дважды в день, услуги прачки и самое важное – личный сейф. Хозяйка, будучи сама сомнительного происхождения, воротить нос от шурианского серебра не стала, напротив, оказалась самой любезностью с подданной Священного Князя. В Эббо, в отличие от Идбера, хорошо помнили, что кусать руку дающего не слишком-то прилично. Ролэнси, конечно, далеко, но у ролфи много кораблей, и на них полно пушек.

Окна комнат выходили на один из десяти городских каналов, по которому туда-сюда сновали лодчонки.

– Днем, конечно, лучше окошечки не открывать, зато ночью очень тихо. Прямо как в деревне, даже лягушки квакают, – предупредила хозяйка и мечтательно вздохнула.

Однако новая жиличка обещаниям не очень-то доверяла. Сомнительно, чтобы в столице Эббо по ночам стояла такая же тишина, как на Шанте.

– А вы совсем без багажа, госпожа Ияри.

– К чему таскать за собой баулы, когда все можно купить на месте?

Такой подход к делу обитателям Свободных Республик всегда нравился. Купить – это святое.

– Не посоветуете ли мне хорошую модистку? – спросила Джона, чем окончательно покорила сердце госпожи Булей.

Модистка всегда лучше лавки готового платья. Кто же сможет одеться модно и со вкусом в этих пошлых заведениях, скажите на милость? В лавках пусть жены фермеров обновки покупают, а дама со вкусом всегда выберет индивидуальный подход.

Разумеется, Джона получила адреса только тех модисток, с которыми у хозяйки пансиона имелись договоренности, но есть ли смысл привередничать, когда речь идет об острой потребности? Старые знакомцы помнят блистательную графиню Янамари – даму с изысканным вкусом, и не нужно их разочаровывать. Шокировать – можно, и национальный наряд с фатжоной для этой цели послужил бы идеально, но слишком уж рискованно. Эпатаж хорош в малых дозах, как яд в качестве лекарства.

Поэтому, отобедав прекрасным рыбным супом и пирогами с капустой, госпожа Ияри направила стопы в ближайший храм моды и вкуса, дабы там принести обильные жертвы во имя грядущих успехов на нелегкой стезе светской дамы. И пока ловкая рукодельница со стайкой помощниц, вооруженных булавками, измерительными лентами и ножницами колдовали над новой клиенткой, у Джоны появилось время хорошенько обдумать свои дальнейшие планы.

Перво-наперво, конечно же, отметиться в ролфийском посольстве. Соседство с посольством Синтафа смущать не должно. В Индаре под представительства разных государств выделена целая улица, которая так и называется – Посольский въезд. Так господ посланников и консулов охранять сподручнее и наблюдать за их телодвижениями тоже, кстати. Да и сами послы друг за дружкой присмотрят, они это умеют.

Затем стоит сходить куда-нибудь в общественное место – в театр или пристойный игорный дом. Как любит говаривать Джэйфф Элир: «Хочешь хорошо поохотиться – изучай угодья». И не поспоришь. В деловой Индаре не так-то уж много общедоступных мест, где можно внимательно осмотреться, оставшись незамеченной. Ну, разве только здание фондовой биржи, но и там одинокая женщина будет кем-то вроде белой китихи. Хотя можно и на торги сходить при случае.

Главное – выяснить, кто из старых друзей по былым коалициям ныне обретается в Эббо. А также не стоит забывать и про недругов. Они ведь тоже не дремлют.

Ничто так не ускоряет любую работу, как солидный аванс. Пусть Джона рассталась с чрезмерной и по синтафским, и по шантийским меркам суммой денег, зато ее заказ исполнят в кратчайшие сроки. С другой стороны – не все так плохо: шляпница сделала приятную скидку, а у сапожника нашлась подходящая миниатюрная пара ботиночек. Каких-то полдня потерянного времени, зато сколько обновок!

А добрейшая госпожа Булей не то чтобы приврала, но и всей правды не сказала относительно возможных неудобств от соседства с каналом. Что правда, то правда – стоило стемнеть, и за окном установилась полнейшая тишь, зато едва рассвело, канал моментально ожил. Вдоль стен домов нескончаемым караваном потянулись лодки, с которых велась бурная торговля. Рыбаки предлагали кухаркам свежий улов, тут же продавалась ранняя весенняя зелень, живая птица и даже поросята. А еще – выпечка с пылу с жару, дешевое яблочное вино, свежесваренное пиво, горячий эль, кадфа, молоко, сыр и сладости. О каком сне могла идти речь под такую оглушительную какофонию голосов, лившуюся даже через плотно закрытые ставни.

Впрочем, Джона не торопилась устраивать скандал хозяйке пансиона. В Индаре сложно найти тихое местечко для ночлега. Закутавшись в новенький шлафрок, шуриа открыла окно и высунулась по пояс, чтобы высмотреть себе завтрак. И остановила свой выбор на трех рыбешках неведомой породы, которых два бойких паренька тут же изжарили на решетке жаровни прямо в плоскодонке. Джоне осталось только кинуть вниз веревку, а потом поднять корзинку с заказом, завернутым в какой-то рекламный листок.

Шуриа расположилась на широком подоконнике, уминая завтрак, любуясь открывающимся пейзажем – изящным изгибом каменного мостика, шкурой из ползучих растений на стене дома, узким балкончиком над водой, который хозяева превратили в миниатюрный сад, и знаменитой Башней Звездочетов, гордо вознесшейся над темно-красной черепицей крыш. Не будь в Индаре каналов, и столица Эббо лишилась бы всего своего странного неромантичного очарования, оставшись навечно городом-базаром на берегу свинцового неласкового моря.

Горячие, истекающие соком рыбки прямо таяли во рту, навевая воспоминания об их совместном с эрной Кэдвен приключении четырехлетней давности. Джоне даже взгрустнулось. Когда они теперь снова увидятся? Как там дела у Грэйн?

И собиралась уже вытереть руки оберткой от завтрака, как глаз зацепился за броское название «Занимательные опыты с электричеством для широкой публики. Впервые в Индаре! Вход свободный! Спешите видеть чудеса природы!». Обычно такие мероприятия собирали массу любопытного народа всех слоев общества. А так как проводилось оно не где-нибудь, а в центральном выставочном павильоне при ратуше, то это означало только одно – завтра там соберется половина Индары. Столетие назад такой же бешеной популярностью пользовались публичные лекции в анатомических театрах, ныне же все просвещенное общество любопытствовало новинками науки, менее шокирующими взгляд.

К зданию, где проводились опыты, ближе, чем за два квартала, подъехать не удалось. Все улицы и переулки были забиты экипажами, а праздный люд все валил и валил со всех сторон, дабы своими глазами взглянуть на рукотворную светоносную дугу и прочие ученые чудеса, вроде оживления лягушек при помощи электричества.

Обширное пространство павильона было разделено на несколько секций, чтобы каждый посетитель мог посмотреть те опыты, которые ему наиболее интересны. Детям демонстрировались самые простые: наэлектризованный стакан с вращающейся бумажной стрелкой внутри, смешной «танец» мыльных пузырей на шерстяном платке, получающийся при помощи натертой щеткой плотной бумаги, и всякое иное безопасное баловство.

Джона и сама какое-то время глазела на опыт, доказывающий зависимость между электричеством и магнетизмом. Прелесть его заключалась в наглядности и простоте исполнения. Сложные приборы есть только в лабораториях ученых, а стакан, вазочка для варенья, чайная ложка, вилка, иголка найдутся в каждом доме, а значит, некоторые юные любители науки смогут попробовать повторить опыт.

Приятный молодой человек бойко рассказывал собравшимся суть эксперимента, не скрывая никаких деталей: и как сделать компас из намагниченной иголки, и как устроить электрический элемент.

– Вот это кусочки кокса, – говорил он. – Их следует завернуть в тряпочку и завязать ниткой, предварительно воткнув в кокс ручку вилки. Этот коксовый пакетик помещаем в соленую воду. Так получается положительный полюс элемента.

Глаза детишек горели неподдельным восторгом, когда иголка начала двигаться. Казалось бы, так все просто, а поди ж ты, самое настоящее электричество. Говорят, скоро ему найдут применение. Скажем, начнут людей лечить от разных нервных болезней.

В другом секторе зала всем желающим предлагали принять участие в массовом опыте. Электрическую машину Джоне видеть уже доводилось, и цилиндры-конденсаторы тоже, а также их взаимодействие, поэтому она категорически отказалась. А полторы сотни заинтригованных горожан выстроились в живую цепь, причем первый в ряду держал накопительную банку, а последнему экспериментаторами было предложено прикоснуться к проволоке. Сторонним зрителям осталось только хохотать над верещащими от неожиданности людьми, получившими одновременно удар электричеством.

Посмеиваясь над наивными простаками-индарцами, Джона медленно прогуливалась по павильону туда-сюда. Она искала знакомые лица, но пока тщетно. То ли приезжие из Синтафа не интересовались наукой, то ли они еще не проснулись. Но госпожа Ияри не теряла надежды.

Она послушала диспуты относительно «животного электричества», которые развернулись возле демонстрационного стола с лягушками. Несчастных хладнокровных тварей препарировали прямо на глазах у публики и тут же проводили эксперимент, когда от соприкосновения с металлами мускулы животного начинали сокращаться. Одни ученые мужи утверждали, что электричество находится в самой лягушке, как в накопительной банке, иные же склонны были считать, что все дело в наличии двух различных металлов. Кто из них прав, Джойана так и не поняла.

Все это время шли приготовления к главному событию мероприятия – созданию светоносной дуги небывалой величины и силы. Для этого в большущем деревянном ящике длиной не менее семи шагов, с дном и стенками, тщательно изолированными толстым слоем лака и промасленной бумагой, размещались 4200 медных и цинковых кружков диаметром в Джонин указательный палец, между каждой парой которых делалась прокладка из сукна, смоченная аммиачным раствором.

Все это публика узнавала из громких объяснений самого изобретателя.

– Сии батареи являются сильным источником электрического тока, – вещал он, описывая на словах действия своих помощников. – Если два угольных стерженька, положенных на скамеечку со стеклянными ножками, начать медленно приближать друг к другу изолированными металлическими направителями, то очень вскоре…

И в это время между угольными стержнями появилось яркое пламя ослепительной силы, формой напоминающее дугу. Казалось, под крышей павильона взошло солнце. Восхищенная красотой явления толпа дружно ахнула, потом люди зааплодировали, две скромно одетые девицы поднесли зардевшемуся ученому цветы.

– Этот поразительный эффект можно будет использовать для освещения темных покоев! – воскликнул он на радостях.

Идея зрителям понравилась, и они попросили повторить эксперимент на бис, чтобы, так сказать, убедиться еще раз воочию.

Джона уже было собиралась уйти, как ее вдруг окликнул знакомый голос:

– Миледи! Неужели я не сплю! Леди Джойана!

На расстоянии протянутой руки от шуриа стоял не кто иной, как Хилдебер Ронд, баронет из Ерреа и неудавшийся жених леди Янамари. Хозяин прекрасного современного дома с центральным отоплением трепетно сжимал в руке шляпу и взирал на беглую графиню потрясенным взглядом.

– Вот так встреча! – молвил он и припал устами к тоненькой ручке, затянутой в шелковую перчатку, а потом обернулся и призывно замахал рукой: – Дорогая, иди скорее сюда!

Теперь пришло время изумляться самой Джоне – к ним, наспех подобрав юбки, торопилась Анвельма Бетико.

«Великие Духи! Такой удачи не бывает!» – мысленно взвизгнула шуриа. Она не смела надеяться, что ей так повезет. Они с госпожой Бетико дружили на почве политических убеждений уже двадцать лет подряд.

– Ах! Милая Джона! Неужели! – вскричала Анвельма.

Дамы обнялись и звонко расцеловались, потом отпрянули, точь-в-точь змеи перед броском, чтобы разглядеть вновь обретенную подругу лучше. И этот сугубо женский ритуал принес пользу обеим – Джойана узрела перед собой счастливую супругу и будущую мать, а леди Ронд… должно быть, странное и непонятное существо, упавшее с луны.

– Предвечный! Джона, как ты изменилась! Я бы никогда не узнала тебя в толпе.

– Подурнела? – ухмыльнулась шуриа.

«Ох уж мне эти чисто дамские «комплементы»! Истинно сказано, что одна женщина подобна прекрасной розе, две – дерущимся кошкам, три – сложному яду, а десять – картечной гранате», – было написано на миловидном лице баронета.

– Нет, что ты! – поспешила возразить Анвельма. – Просто ты такая… нездешняя, такая… отчаянная. Где ты была все эти годы? Неужели…

Леди Янамари ухватилась за любезно предложенную руку помощи. Правильно заданный вопрос всегда наполовину готовый ответ.

– Да, на Шанте. Родина предков позвала меня.

Получилось слишком пафосно, но обстановка научного эксперимента располагала к чему-то такому… возвышенному.

– Как романтично! Хил, ты слышал? Наша Джона жила на диком острове в окружении сородичей! Это так мило.

Как всякая беременная женщина, Анвельма с легкостью впадала в сентиментальность и готова была лить счастливые слезы по любому поводу. Чем и занялась, благо практичный баронет припас несколько носовых платочков.

– Говорят, остров Тэлэйт прекрасен? А ты там была королевой?

Джона по себе знала, как ожидание ребенка пагубно сказывается на умственных способностях женщины, но умничка Анвельма как-то уж слишком радикально поглупела.

– Нет, что ты. Просто жила среди дальних родичей своей матери.

– Но там же была война. Ты сбежала от оккупантов-ролфи?

Хилдебер одними глазами безмолвно призвал бывшую невесту к терпению и пониманию. Впрочем, вопрос снова оказался уместным.

– Что-то в этом духе, – радостно соврала Джона.

– Нам так тебя не хватало, милая. Я скучала по нашим беседам. Даже представить себе не могу – ты среди диких горцев, которые даже во сне не расстаются со своими мечами и кинжалами. Ужас! Как я тебе сочувствую, дорогая.

В прелестной, украшенной модной шляпкой с нежно-розовой лентой головушке Анвельмы Ронд снова сменились потоки впечатлений, открыв слезные шлюзы.

– Милая, ну что же ты себя так изводишь? – проворковал снисходительный и понимающий муж. – Хочешь, пойдем еще посмотрим на лягушечек?

И лихо подмигнул Джоне, дескать, доверьтесь мне, я знаю, что делаю. И действительно, несчастные земноводные, умерщвляемые, обезглавливаемые и пронзаемые насквозь препаровальной иголкой чувствительную леди совершенно не печалили, напротив, вызывали неумеренный восторг.

– Какой загадочный парадокс, – философски вздохнула шуриа, глядя на увлеченную варварскими экспериментами подругу.

– М-да, науке еще предстоит разгадать сей феномен, – согласился будущий отец. – Но когда-то же это должно кончиться, верно?

– Что именно?

– Слезы без причины, полуночные вареные раки, – Хилдебер поморщился, вспоминая причуды супруги. – И прочие неестественные капризы. Вы же знаете Вель гораздо дольше, она всегда была на редкость разумной женщиной.

И пока чувствительная леди Ронд наслаждалась посмертными муками лягушек, Джона изо всех сил утешала ее мужа. А заодно и выспрашивала о синтафском житье-бытье.

– Милая Джойана, с тех пор как вы нас так внезапно и загадочно покинули, многое в Санниве изменилось, и не в лучшую сторону. Эсмонд-Круг окончательно наложил лапу на его императорское величество, превратив Атэлмара по сути в безвольную марионетку. Ходят упорные слухи, что последний год на троне сидит двойник, а государь давно заточен в тюрьму эсмондов, если вообще еще жив. Большинство мыслящих людей давно уверились в узурпации власти Эсмонд-Кругом, но любые попытки сопротивления пресекаются на корню.

– Жуткая главоусекающая машина на площади Мира заработала вовсю? – не скрывая горечи, спросила леди Янамари.

– Ах, если бы! Эсмонды вспомнили старую практику тайных исчезновений неугодных. Был человек, и нет человека. Мы-то думали, что все началось с вас. А оказалось… Впрочем, я рад за вас, милая Джой. И даже не обижаюсь.

У него была такая обаятельная улыбка, что шуриа не устояла и шутливо шлепнула бывшего жениха сумочкой.

– Забудьте ваши обиды, Хилдебер. Мы ведь друзья?

– Конечно. Не исчезни вы, я бы не познакомился с Вель. Общее дело сплачивает и объединяет, тем паче розыски.

– Так вы меня искали?! – Джона чуть сумочку не выронила, так экспрессивно всплеснула руками.

– Конечно! А вы как думали? Все вместе. Даже этот ваш ужасный Жозеб Мендия. Он нанял частного сыщика, вообразите себе?

Все-таки не зря графиня выделяла Хилдебера и благоволила ему. Сложись все иначе, совсем-совсем иначе, они могли бы стать супругами… Но жизнь такова, что каждое твое слово, каждый поступок подобен острейшему ножу, отсекающему иные вероятности событий. Сложись все иначе, и у них с Аластаром никогда не родился бы Шэррар, и Аластар не узнал бы Идгарда, и не случилось бы очень много разных вещей, хороших, плохих и ужасных. И кому, по большому счету, решать, чему быть, а чему так и остаться неосуществленной возможностью? Уж точно не Джойане.

– Не переживайте так, Джой. Он быстро утешился, – баронет смущенно приподнял шляпу и кивнул на супругу: – Я, правда, тоже.

Анвельма тут же почувствовала на себе любящий взгляд мужа, забыла о терзаемых квакушках, а также изъявила желание откушать чего-нибудь сладенького в ближайшей кадфэре.

Наилучшее, по словам Хилдебера, заведение находилось в трех кварталах и располагалось в старинном, классического диллайнского стиля, четырехэтажном доме с внутренним двориком. Столики на открытых галереях с колоннами, откуда клиенты могли лицезреть глухую южную стену, сверху донизу увитую вечнозеленым плющом, создавали очень романтичную атмосферу.

Джона не стала спорить, и они решили прогуляться пешком. Посредине округлая леди Ронд, настойчиво конвоируемая мужем и подругой из временного храма наук.

– Увлечение лягушками может нехорошо отразиться на младенце, – пригрозила Джона.

Погода стояла прекрасная, прогулка пошла на пользу всем. После душного, в буквальном смысле наэлектризованного воздуха научной выставки морским, попахивающим рыбой ветром дышалось полной грудью. На каждом углу девочки торговали примулами и лютиками-прострелами. Пушистые нежные колокольчики в крошечных корзинках так умилительно смотрелись, что баронет купил своим дамам по букетику.

Они шли, смеялись и шутили, но Джону не покидало чувство, что все вокруг ненастоящее. Кроме духов и призраков, которых в таких городах, как Индара, полным-полно. Теперь, когда она знала про диллайнского Предвечного, мир живых людей казался выцветшим и стал похож на умирающий ветхий дом, где ненадежны стены, а полы могут провалиться от веса ребенка. И сам Хилдебер, и его жена, и даже их не рожденный пока малыш, точнее, их бессмертные души обречены на вечное прозябание неведомо где. Джоне хотелось по-собачьи встряхнуться, сбросить с себя липкую паутину безнадежности. Но не получалось, никак не получалось.

По узкому тротуару навстречу шел мужчина, в котором бы даже слепец узнал ролфи, так четко тот печатал шаг. Точь-в-точь как солдаты эрна Тэлдрина, марширующие на плацу форта Шила. И разминуться с ним не было ни малейшей возможности.

– Добрый день, госпожа Ияри, – улыбнулся он, вежливо приподнимая шляпу.

– И вам того же, дорогой эрн-Коллейн, – ответствовала Джона.

У супругов Ронд лица вытянулись от нескрываемого удивления.

– Это же… – пролепетал баронет.

– Второй секретарь посольства Ролэнси, – закончила за него шуриа. – Нечего делать такие глаза, милочка Анвельма. Я, как и все жители Шанты, подданная Священного Князя. У меня паспорт есть.

– Ах, бедняжечка! – воскликнула слезоточивая подруга. – Мы наслышаны про ужасы ролфийской оккупации. Это просто ужасно! Как ты сумела выжить в этой преисподней?

– Нам тут порассказали такого, что даже у мужчин волосы дыбом вставали. Эти ролфи просто звери, – пояснил Хилдебер.

Джона, конечно, не обольщалась относительно миролюбия и милосердия хёлаэнайев, как, впрочем, и в отношении любых вояк любого рода-племени. Но чтобы ролфи на Шанте творили какие-то страшные зверства? Не было такого. Приказ Священного Князя был четкий и однозначный: «Никакого ущерба шуриа не чинить!»

– Господин Тиглат – твой сородич, он не станет врать.

– Кто-кто?

Бывшей графине показалось, что она ослышалась. В ушах сразу засвербело.

– Некий Шэйз Тиглат, шуриа, известный партизанский лидер. Ты должна была о нем слышать, дорогая.

Она слышала. И «обрадовалась» так сильно, что шерсть на загривке поседела от счастья, как любил говаривать незабвенный эрн-Тэлдрин. Имя Тиглат уже давненько вызывало у леди Янамари приступ звериного бешенства. Забыть, как семеро грязных подонков, нанятых за твои же деньги, чуть не отымели тебя на морском бережочке, сложновато. Шуриа такого не забывают и не прощают. И если тех негодяев быстро настигли пули и клинки Джэйффа Элира, то господин Тиглат ушел от возмездия. Пока ушел.

Едва устроившись за маленьким столом и заказав чашечку кадфы с корицей, Джона вернулась к интересующей ее теме.

– Как любопытс-с-ственно, – сладко прошипела шуриа. – Конечно, я слышала про господина Тиглата, а где он сейчас?

– Ему пришлось бежать в Идбер. Ролфийская разведка наседала со всех сторон. Еле-еле ноги унес, – объяснил Хилдебер. – Ему даже пришлось купить поддельные документы, а это, знаете ли, милая Джой, по нынешним временам обходится в кругленькую сумму.

– Как интерес-с-сно. Что так?

– В Синтафе ужесточили процедуры въезда и выезда. Особенно выезда. А его примеру последовали государства Конфедерации.

– А вы-то как здесь оказались?

Баронету из Ерреа пришлось рассказать свою не слишком-то веселую историю. С тех пор как эсмонды в открытую захватили власть, многие прежние гражданские свободы исчезли, растворились, как капля чернил в бочке воды. Потом вообще началось какое-то повальное насаждение культа Предвечного. Эсмонд-Круг действовал по-разному – где-то принуждал, где-то тонко и незаметно продавливал свои интересы, а кое-где тив Херевард самолично являл народу чудеса и тем самым внушал уважение и страх перед Силой Предвечного.

– Стоит не прийти на служение в храм, и на тебя тут же настрочат донос, потом объясняйся с тивом, – вздохнула Анвельма. – Мы чуть ли не со слезами вспоминали про старые добрые времена. Атэлмар Седьмой был мерзавец, но никогда не опускался до мелочной слежки и потакания доносчикам.

Дальше продолжал Хилдебер:

– А когда начались трения между северными графствами, поддержавшими Эска со товарищи, вдруг потребовавшего от Эсмонд-Круга доказательств существования Предвечного, то жить что в Санниве, что в Ерреа стало невозможно. Тем паче Вель почувствовала под сердцем ребенка… Словом, мы не стали дожидаться, когда начнутся погромы, поджоги и бунты. Вы же понимаете?

Правда, горькая, словно кадфа самого крепкого сорта, заключается в том, что, когда дело доходит до детей, до их жизни и относительного благополучия, все нормальные люди забывают о родинах и отечествах. Они отчаянно пытаются сберечь свое гнездо, свою нору, свой дом, думая прежде всего о себе и близких. Ведь любые радикальные перемены никогда не бывают добры к маленьким человечкам с их маленькими заботами, крошечными в сравнении с судьбами целых народов пожеланиями и неприметными судьбами. Какое дело Аластару Эску, Вилдайру Эмрису или Хереварду Оро до ребенка в животе у Анвельмы Ронд? Ровным счетом никакого. И никому нет до него дела, кроме самой Анвельмы и ее мужа. Так можно ли их судить за бегство туда, где пока тихо и стабильно, народ исправно платит налоги, а на улицах продают букеты примул?

– Конечно, Хилдебер, вы совершенно правы.

И только теперь Джойана поняла, что собирается делать дальше. Еще поутру она маялась от внутреннего противоречия.

«Вот ты добралась до Эббо, а дальше что? Отвела беду от Лирнии – замечательно, а теперь куда? Будем сидеть в пансионе, кушать рыбку и жадно вычитывать в газетах о происходящем в Эскизаре?» – спрашивала госпожа Ияри у себя и не знала, что бы эдакого толкового ответить.

Про́клятой шуриа так нельзя жить, ибо риск не переступить предрассветный Порог растет прямо пропорционально отсутствию ближней цели, желания действовать.

– А ведь мне тоже нужно в Идбер, – заявила Джона. – Заодно и с господином Тиглатом можно встретиться. Обсудить дальнейш-ш-шую судьбу многострадальной наш-ш-шей родины.

Решено! Она отправится в Идбер и убьет Тиглата, исполнит обещание, данное на Соленом берегу четыре года назад. Шуриа мстительны, шуриа никогда не забывают своих врагов. Джона всего на миг вообразила себе, как именно расправится с господином Тиглатом, а кровь уже быстрее побежала в жилах, и сердце забилось чаще. Он будет умирать так, что успеет позавидовать всем шуриа, которых убили его наемники на Шанте.

Права мать Шиларджи, каждая жизнь должна быть прожита, но и каждую смерть нужно заслужить. Шэйз Тиглат заслужил, ох заслужил.

Грэйн эрн-Кэдвен

Курьерский корабль шнява Е. С. О. «Дерзкая» оказалась сестренкой-близнецом точно такого же курьера – «Прыткой». Они сошли со стапелей на Адмиралтейских верфях Эйнсли в один год, строились по одним чертежам и даже окрашены были одинаково. Единственным отличием, помимо названия, являлось то, что если «Прыткой» командовал милейший эрн Холдэн, то «Дерзкой» в капитаны достался угрюмый и въедливый Ройэлд эрн-Блэйдри. Изрядная доля диллайнской крови и откровенное предубеждение в отношении сухопутных крыс в серых мундирах, неважно, какого они пола, делали капитана «Дерзкой» весьма неприятным собеседником. Впрочем, пассажирке ни он, ни его офицеры не докучали, тем более что встречались они только за обедом, а сама Грэйн уже настолько устала от однообразных свинцовых просторов моря Кэринси, что лишний раз носа на верхнюю палубу не высовывала. В крошечной каюте действительно было все необходимое, Конри не обманул, а самое главное – там были книги. Краткий военный ролфийско-идберранский разговорник, единственным недостатком которого было только то, что буквально все фразы в нем давались исключительно в повелительном наклонении. И потрепанный «Дипломатический церемониал и протокол», книга весьма ценная для той, кому не хотелось бы выглядеть совсем уж невеждой в качестве… о боги, Грэйн и не предполагала, что существуют подобные должности! «Второй помощник военного атташе». Кто такой военный атташе и чем он обычно занимается, эрна Кэдвен примерно представляла. Но что за зверь «второй помощник» и чем отличается иммунитет первого класса от третьего, еще только предстояло выяснить. Но самое главное ей изложили «на пальцах». Имея на руках абсолютно легально выписанный дипломатический паспорт третьего класса, посвященная эрна лейтенант Кэдвен Грэйн получала право неприкосновенности личности и жилища, ее багаж и почта не могли быть подвергнуты досмотру, равно как и она сама, а также она освобождалась от уплаты въездной пошлины. Кроме того, в свободное от службы время эрна Кэдвен могла по своему желанию появляться где угодно на территории Эббо, и не только в мундире, но и в гражданской одежде. А пойманной «на горячем» второй помощнице ролфийского военного атташе грозила разве что высылка… Впрочем, так заманчиво все звучало исключительно на бумаге. Предшественника Грэйн на этом замечательном посту, помнится, нашли в одном из каналов Индары, утопленного и в мешке, спустя пять дней после исчезновения. Министерства обменялись нотами, попугали друг дружку кислыми минами и взаимно расшаркались. Грозное клацанье ролфийских клыков заставило власти Эббо спешно повесить двух неизвестных бродяг, а в память о неудачливом сотруднике посольства совершили ритуальное возжигание и приспустили флаг на фасаде… И – послали за следующим кандидатом на купание в канале.

«Ничего-ничего, – подумала Грэйн. – Земли моей Конри все равно не видать, а дополнительная пенсия – тоже штука неплохая».

Назначить своей наследницей шуриа – это смело, конечно, но генерал-губернатора Тэлдрина, в кабинете которого Грэйн составляла завещание, подобное не смутило. Владетельная эрна, ежели она не осужденная преступница, своей землей может распорядиться как ей угодно, и коли пришло ей в голову записать в наследники некую Джойн Ияри, то так тому и быть. Теперь запечатанный пакет с должным образом заверенным волеизъявлением эрны Кэдвен хранился в сейфе у наместника Шанты.

Саму Джойану Грэйн, конечно же, в известность не поставила. А зачем? Эрна Кэдвен до сих пор хихикала, лишь представив себе выражение лиц родичей, буде на Конрэнт явится вступать в права этакая наследница! Нет, конечно же, гораздо забавней было бы вообще оставить поместье Джэйффу Элиру, но это уж слишком.

Времени хватало не только на беглое изучение дипломатических премудростей, но и на неприятные и тяжелые размышления. Право же, осознать, что твой непосредственный командир – предатель, да еще и тебя впутывает в измену, – штука неприятная. Что же это за бумаги, получить которые желает и Вилдайр Эмрис, и лорд Конри, причем каждый из них не собирается делиться с другим? Не нужно обладать особенной проницательностью, чтоб понять – речь идет об одном и том же. И неважно, что Священный Князь назвал это «архивом», а Конри – «манускриптом». Грэйн не обольщалась: даже будь у нее возможность перед отплытием забежать в замок Эйлвэнд и обрадовать Его Священную Особу столь неожиданной конкуренцией со стороны лорда-секретаря, ничего бы не изменилось. Приказ есть приказ: «ступай и без добычи не возвращайся».

«А ведь это действительно шанс… – размышляла она. – Шанс… свалить Конри?»

Мысль была не то чтобы крамольной, скорее – фантастической. Священный Князь высоко, а лорд-секретарь – гораздо ближе. Разумеется, добычу, коли ее удастся заполучить, эрна Кэдвен притащит своему Князю, но поистине чудеса изворотливости придется проявить, чтоб уберечь шею от веревки, а затылок – от пули…

И участия в операции «Ициар» никто не отменял.

И что это за таинственный агент Святоша?

В общем, на пристань Индары посвященная эрна лейтенант Грэйн Кэдвен высаживалась, так ничего для себя и не решив. Впрочем, «ступай, действуй по обстоятельствам, лишь вернись с добычей» – тоже приказ неплохой. А там видно будет.

– Добро пожаловать в Индару, посвященная эрна. Блийт эрн-Коллейн, второй секретарь его превосходительства полномочного посланника эрна Бидэйва. К вашим услугам. Позволите ваш багаж?

Разумеется, прибытие курьерской шнявы из метрополии – событие для посланных на чужбину соотечественников хоть и привычное, но все равно важное. В порту Индары «Дерзкую» встречали трое: профессионально улыбчивый секретарь посольства и двое его… м-м-м… подручных, безуспешно пытавшихся притворяться слугами. Грэйн только головой покачала, оценив толщину шей сородичей и их характерную выправку. Что ж, по всему видно, что представительство Ролэнси в «стране трех «б» охраняется на совесть. Что не может не радовать.

Присказку про «три «б» придумали сами граждане Эббо, и смысл ее, мило похохатывая, разъяснил Грэйн все тот же секретарь:

– Три «б», эрна Кэдвен, это – биржи, банки и бордели. Вот уж чего в Индаре вдосталь! Взгляните направо.

– О?

– Биржевая площадь. А во-он там, видите, над крышами? Это городская ратуша, самая высокая в Республиках.

– А-а!

– Обратите внимание, эрна, на эти каналы. Весь город буквально изрезан ими. Кроме того, индарцы придумали весьма забавную систему именования своих улиц. Они их нумеруют, представьте!

– Поразительно, – послушно восхитилась Грэйн.

Пегая пара звонко цокала по брусчатке узенькой набережной, эрна Кэдвен, понукаемая не умолкавшим ни на минуту секретарем, пыталась разглядеть красоты Индары сквозь стекла кареты, охранники цепко шарили взглядами по сторонам. В каналах плескалась мутно-зеленая вода, хрипло орали чайки, отчаявшись перекричать гораздо более голосистых торговцев и разносчиков, солнечные блики дробились на цветных стеклах узких окон словно бы игрушечных домиков и плясали по красной черепице крыш. Над всем этим гомоном и суетой витали ароматы навоза, угля и пережаренных зерен кадфы. От пестроты одежд местных жителей у отвыкшей от такого разнообразия Грэйн зарябило в глазах.

– Да-да, – понимающе и сочувственно кивнул эрн-Коллейн. – Весьма шумный город, посвященная. Помнится, привыкать было довольно сложно. – И вздохнул.

– Полагаю, мы в наших мундирах выглядим тут как… э-э… – Девушка повела рукой, пытаясь подобрать подходящее сравнение. – Впрочем, вы, как я вижу, в цивильном.

– «Овечья шкурка», как называет это эрн Бидэйв, – ухмыльнулся секретарь, мгновенно преобразившись в настоящего ролфи. Даже профессиональная болтливость поубавилась. – Вам же совершенно не обязательно отказываться от ношения мундира, эрна Кэдвен. Даже напротив, гораздо лучше будет, если вы повсюду будете появляться в форме. Это позволит избежать множества недоразумений.

– О? – выгнула бровь Грэйн.

– Выправку не спрячешь, эрна. – Сородич снова вздохнул. – Увы, первое, что думают местные жители, завидев ролфи в цивильном платье, это – «шпион!».

Над специфической шуточкой посмеялись вместе, и даже суровые стражи посольского покоя позволили себе кривые ухмылочки.

– А! Мы подъезжаем, – радостно провозгласил эрн-Коллейн. – Обратите внимание на типично конфедератскую хитрость, эрна Кэдвен. Вообразите, они умудрились разместить все дипломатические миссии на одной улице! Так и назвали – Посольский въезд. Непривычно, но довольно удобно. Все… м-м-м… коллеги как на ладони.

– Хм, – оценила Грэйн предусмотрительность конфедератов. – А где же посольство Синтафа?

– О! В этом-то самая прелесть, эрна! – Секретарь хихикнул. – Через улицу от нашего. Напротив. А улочка здесь узенькая, как видите, так что эрн Бидэйв с графом Хиддом живут фактически окно в окно.

– Очар-ровательно.

– Воистину! Представьте, они даже завели привычку раскланиваться поутру, приходя каждый в свой кабинет.

– Полагаю, при такой… открытости сложнее всего подобрать расцветку портьер.

– О да, – кивнул он. – И полностью занавешивать окна нельзя – «эти бешеные ролфи опять что-то задумали!». Кстати сказать, после событий на Тэлэйт эрн Бидэйв распорядился повесить занавески с прелестным растительным узором… Посольство Идбера, к слову, дальше по улице, через два здания от синтафского.

Карета остановилась у кованой решетки скромного двухэтажного особнячка. Черепичная крыша, простенький портик, балкон… Типично конфедератский стиль фасада: светло-серая штукатурка с темно-зелеными рустами и никаких особенных лепных изысков. Если б не знамя Бегущего Волка на флагштоке да двое гвардейцев охраны у дверей, нипочем не отличишь посольство Ролэнси от какого-нибудь средней руки банка.

– Прошу, эрна Кэдвен. – Секретарь выскочил, опустил подножку и подал Грэйн руку.

Охранники у парадного подъезда дома напротив глазели во все свои совиные очи.

– Экие… сычи, – ухмыльнулась ролфийка, придирчиво рассматривая в оконном стекле свое отражение – и здание синтафского посольства, конечно же. «Совиное гнездо» выглядело побогаче «волчьего логова»: и особняк трехэтажный, высокий и узкий, и лепнины хватает. Золоченые пилястры и картуши с неизменными совами роскошно сочетались с насыщенно-красным цветом фасада. По-имперски броско и вызывающе. «Тьфу! – патриотично подумала Грэйн. – Раскрашенный курятник!» Хотя справедливости ради стоило заметить, что на голубятню здание походило гораздо больше.

Демонстративно мирное снаружи, внутри посольство Ролэнси оказалось откровенно… ролфийским. Темное дерево, металл, камень и однотонные ковры. Грэйн не удержалась от блаженной улыбки.

– О да, – верно истолковал ее облегченный вздох эрн-Коллейн. – Уголок порядка и спокойствия посреди этого конфедератского бардака. Прошу прощения, эрна.

– Ничего, – отмахнулась она. – А где я буду жить?

– К сожалению, наши средства довольно ограниченны, – развел руками секретарь. – Индара – дорогой город. Вам придется поселиться на квартире вашего предшественника. Жилище это арендовано на пять лет: целый этаж, три комнаты окнами на Шкиперский канал, полный пансион и услуги прачки также оплачены.

– Окна на канал? – иронично повела бровью эрна Кэдвен. – Тот самый, где всплыл мой предшественник?

– Мы сменили замки, – заверил ее эрн-Коллейн. – И, право же, посвященная…

– Да-да, – хмыкнула она. – Еще одна помощница военного атташе Ролэнси, всплывшая в том же канале, – это будет уже даже не скандал, это будет анекдот. Вы распорядились отправить мой багаж на квартиру?

– Да. И, разумеется, до вашего появления там будет находиться охранник.

– Это, пожалуй, лишнее. Ведь ничего секретного в моих вещах нет и быть не может.

И они снова понимающе друг другу улыбнулись.

– Ну, ведите же меня, друг мой, – попросила Грэйн. – По пути сюда я, конечно же, тщательно изучила «Дипломатический этикет и протокол», но боюсь, что такое количество новых впечатлений… Побудьте моим наставником, эрн Коллейн. Что я должна делать сейчас? Представиться послу?

– О, это подождет, – отмахнулся секретарь. – На территории посольства между собой мы не придерживаемся каких-то особенных правил, эрна лейтенант. Его превосходительство сейчас в отъезде – прием у бургомистра. Вы увидите его завтра за обедом – мы предпочитаем обедать здесь, все вместе. Столовая, кстати, в подвале.

– Совсем как дома!

– Да, – ностальгически вздохнул он. – Я провожу вас к эрну Оринэйру, а потом отвезу на квартиру. Прошу!

«Вот всплыву я тут, – думала Грэйн, рассеянно прихлебывая кадфу и поглядывая на проплывавшие прямо под раскрытым окном лодки и баржи, – и канал из Шкиперского можно будет переименовать в Ролфийский! Еще одна байка в коллекцию эрна Оринэйра!»

К слову, военный атташе ролфийского посольства произвел на Грэйн впечатление самое приятное. Глава всея ролфийской резидентуры на территории Конфедерации Свободных Республик состоял в чине полковника гвардии и засел в Индаре, будто паук в центре тщательно сплетенной паутины, умудряясь при том оставаться милейшим господином и прекрасным собеседником. Эрн Оринэйр за полчаса буквально на пальцах разъяснил Грэйн суть ее так называемой должности. Красивая гербовая бумажка дипломатического паспорта никого не обманывала, конечно. Окопавшиеся в Посольском въезде посланцы всех мастей прекрасно знали, кто из них и чем занимается. Разумеется, пол нынешней «второй помощницы» вносил в эту устоявшуюся систему некую пикантную остроту, так что «теперь они с декаду поломают головы, моя дорогая эрна Кэдвен, кто же ваш влиятельный любовник, одаривший свою метрессу такой синекурой». Эрна Кэдвен хмыкнула, допивая кадфу и вспоминая любопытный разговор, состоявшийся в подвальном кабинете эрна Оринэйра…

– Это хорошо, что его высокопревосходительство лорд Конри решил направить к нам именно женщину, – доверительно заметил атташе, непонятно усмехаясь. – Удачный отвлекающий маневр. Теперь все местные ищейки сделают на вас стойку, Грэйн – могу я называть вас по имени, дорогая? – и, учитывая вашу репутацию в определенных кругах… – Заметив недоуменно поднятые брови девушки, господин резидент развел руками: – А вы не знали? Моя дорогая! Да вся Индара уже второй день обсуждает, кого же ролфи надумали умыкнуть на этот раз! Вы известны, и вы заметны, эрна Кэдвен, и это прекрасно. Вы оттянете на себя внимание идберранской контрразведки, и я без особых помех продолжу подготовку операции.

– «Ициар», – одними губами промолвила Грэйн, предварительно оглядевшись по сторонам. Разумеется, лишних ушей здесь не было и быть не могло: эрн Оринэйр недаром забрался в подвал. – Вы намереваетесь привлечь к этой операции меня?

– Пока – нет, – отрезал Оринэйр. – А вы настаиваете?

– Ни в коем случае, – она помотала головой. – Безусловно, я целиком и полностью в вашем распоряжении, эрн полковник, однако помимо участия в операции «Ициар» лорд Конри поручил мне еще одно щекотливое дело…

– Вас послали за Святошей, – кивнул атташе. – Да-да, я понимаю. И не верю своей удаче. Когти Локки, эрна Кэдвен, вы не представляете себе, насколько это… утомительный тип! К счастью, больше мне не придется с ним общаться, раз лорд-секретарь решил его раскрыть. Я и сам уже было подумывал сдать Святошу – да хоть бы его бывшим соотечественникам, тем, которые напротив, но не успел. Поверьте, когда его наконец-то заперли в долговой тюрьме, весь мой сектор вздохнул с облегчением.

– Хм?

– Полагаю, я обязан вас предупредить, моя дорогая… – Оринэйр вздохнул. – Святоша – странный человек со странными идеями и еще более странными… пристрастиями. Он – выходец из Синтафа, бывший тив, представляете?

– Диллайн? – Грэйн вытаращила глаза. – Но позвольте… по документам он – ир-Апэйн!

– Полукровка, – пояснил атташе. – Точнее сказать, квартерон. Ролфийской крови в нем от силы четверть. Тем не менее он вообразил себя ролфи и со всей диллайнской одержимостью стремится, так сказать, примкнуть к Своре. Даже имя сменил. Он года полтора пытался на нас выйти, а его прошениями о предоставлении убежища на Ролэнси и статуса подданного Священного Князя можно зимой топить камин. Я десять раз успел пожалеть, что с ним связался. Ко всему прочему, он еще и игрок. Поверите ли, мы пытались ему не платить, но не тут-то было! Упрямый малый исправно продолжал работать «за идею». Конечно, толку от него было немного, и приносил он в основном мелочь, но… – и ролфийский разведчик цепко прищурился. – Судя по всему, Святоше все-таки повезло?

Грэйн, памятуя о предупреждении Конри, с улыбкой покачала головой.

– Как угодно, – ухмыльнулся Оринэйр. – Теперь он – ваша забота, эрна Кэдвен. Раз уж Канцелярия разорилась на выкуп Апэйна из тюрьмы…

– О да, – эрна Кэдвен предъявила распоряжение Конри. – Как вы думаете, за него можно расплатиться чеком?

Эрн Оринэйр хрюкнул от смеха, отпирая сейф и извлекая тяжеленный гроссбух.

– Распишитесь здесь, Грэйн. И возьмите с собой охрану, когда отправитесь к приставу. В Индаре пошаливают грабители, а сумма немаленькая.

– Непременно, эрн полковник. – Девушка сгребла со стола два туго набитых мешочка с печатями Казначейства Ролэнси.

– «Ролфийская разведка выкупает своего агента», – прокомментировал Оринэйр. – Проще было дать объявление в газету.

– Ну, он и так наш с потрохами, а теперь уже точно никуда не денется, – пожала плечами Грэйн. – И, кстати говоря, кое-чего он своими прошениями все-таки добился.

– О? – разведчик вежливо приподнял брови. – Неужто вы привезли Святоше паспорт?

– Если он будет себя хорошо вести, – оскалилась она, – то получит вид на жительство. А если нет… – и изобразила лицемерный вздох. – Лорд Конри сказал, что я могу поступить со Святошей на мое усмотрение.

– Если мой совет не покажется вам неуместным, моя дорогая, я настоятельно рекомендую вам от него избавиться, – поморщился ролфи. – И будьте осторожны. Судя по всему, у Святоши имеется некая болезненная и навязчивая страсть к женщинам в военной форме.

– Даже так? – подозрительно нахмурилась Грэйн.

«Конри, эт-то еще что за дерьмо?! Во что ты меня втравил?»

Наученная разнообразным и не слишком приятным опытом, эрна Кэдвен загривком чуяла какую-то гадость в неповторимом стиле лорда-секретаря. Но ведь пока не проверишь, не узнаешь.

– В городской суд, сержант, – решительно приказала она терпеливо ожидавшему у дверей охраннику.

В конце концов, дерьма, дерьмовей приснопамятного капитана Нимрэйда, даже лорд Конри придумать не сможет.

Появление в здании городского суда Индары ролфийской офицерши с двумя могучими сержантами охраны и двумя же пухлыми мешочками, опечатанными алым сургучом с Бегущим Волком, встряхнуло все это упорядоченное и унылое царство конфедератского правосудия подобно тому, как если бы на рейде встал боевой корабль класса «Княгини Лэнсилэйн» с парочкой фрегатов поддержки и шарахнул салют всеми батареями. Во всяком случае, пока Грэйн маршировала по коридорам и лестницам, звякая саблей и стуча подкованными сапогами (а следом громко топали сержанты), судейские успели всполошиться не на шутку. Про «прекрасную перемену в составе ролфийского посольства» уже успели написать в газетах, так что операция «Святоша» шла именно так, как задумано: с шумом, грохотом, под барабанный бой и с развернутыми знаменами. Чтоб даже самые незаинтересованные лица в Индаре смогли узнать, что ролфи со свойственной им прямолинейностью вытаскивают своего проштрафившегося шпиона из тюрьмы – и денег не жалеют.

Зато сама процедура «выкупа» оказалась будничной до безобразия. К агенту кредитора отправили посыльного, и, пока длилось недолгое ожидание, Грэйн успела выпить неизменной кадфы и притом не поморщиться, а также – коротко ответить на расспросы чиновников.

– Кем вы приходитесь упомянутому ир-Апэйну, сударыня? – в третий раз тщательно перепроверив предъявленные Грэйн бумаги и разве что не обнюхав печати, спросил секретарь судьи, занося перо над постановлением.

– Теткой, – гавкнула ролфийка и тотчас уточнила, не скрывая презрительной гримасы: – Двоюродной. Сводной. По матери. К сожалению, о существовании сего родственника я узнала совсем недавно.

«И еще двести лет не узнавала бы», – откровенно читалось на хмуром лице ролфи.

Судейский понимающе кивнул. Родство с должником и картежником не может радовать никого, а уж если вспомнить, как эти бешеные ролфи грызутся между собой… О-о! Несчастному арестанту можно даже посочувствовать.

– Надеюсь, сударыня, что, будучи на вашем попечении, господин ир-Апэйн не доставит больше хлопот… э-э…

– Увер-ряю вас, – Грэйн клацнула зубами и кивком приказала охраннику выложить на стол мешочки, – вы о нем больше не услышите.

Ролфийское серебро сменило владельца, а эрна Кэдвен цапнула со стола свежезаполненное постановление об освобождении. Теперь Святоша, он же «Удэйз ир-Апэйн», принадлежал посвященной эрне лейтенанту Грэйн Кэдвен со всеми потрохами. Оставалось только отправиться в долговую яму и забрать покупку.

– Когти Локки, ну и имечко… – покачала головой ролфийка, усаживаясь в закрытый экипаж вместе с молчаливыми охранниками. – Удэйз! Хе! Вам приходилось слышать подобное, почтенные?

Один из гвардейцев молча покачал головой, а второй пробурчал:

– Чего же ждать от смеска, посвященная? Небось сам себе и придумал… Вы, эрна, сами-то из кареты не выходите, больно много чести. И запашок от него будет, после тюрьмы-то…

– К сожалению, сержант, я должна прибыть за своим подопечным лично, – вздохнула Грэйн. – Вот и поглядим, что там за «Удэйз».

Удаз Апэйн

Еще несколько лет назад он бы с ума сошел от стыда и позора, очутившись в долговой тюрьме среди безрассудных гуляк, неуемных игроков и неудачников всех мастей. Но, видимо, правы эсмонды, когда без устали твердят: «Человеческая природа такова, что морально опускаться проще, чем взбираться вверх по духовной лестнице». Всеми уважаемый тив, доверенное лицо Эсмонд-Круга, владелец премиленького домика в живописной местности, собственного выезда и стабильного дохода, и предположить не мог, что так быстро скатится вниз. Лишение сана, отлучение от магии, изгнание и бедность – не повод превращаться в полное ничтожество, но за восемь месяцев сидения в тюрьме Удаз уверился, что окончательно пал. Делать здесь все равно было нечего, кроме как играть в карты и насмехаться над перепуганными новичками. Умение играть, по большому счету, спасло Апэйна от голодной смерти, потому что кредитор оплачивал его содержание нерегулярно, а у администрации долговой тюрьмы лишних средств не было. Играли на хлеб и эль, и до следующей проплаты кое-как хватало. Раз в месяц посольство передавало скромную посылку с бельем и книгами. Словом, Удазу пришлось несладко. Как правильно говорят мудрецы, зарекаться от нищеты и тюрьмы не должен никто. Тив Удаз, само собой, зарекался. А вот нищий узник Удэйз ир-Апэйн – уже нет. Одно радовало: с тех пор как отменили телесные наказания за невыплаченные долги, переносить тяготы заключения стало значительно проще. Ручные и ножные колодки мало кому по душе.

По сути, это страшно, когда все мысли только о еде, все заботы сводятся к выбору простака, кого можно обобрать на кружку кислого эля, а ловля блох и раздача пинков – единственное развлечение. Даже игра не радовала, даже фантазии об огненной ролфийке не приводили к естественной разрядке. Временами Удаз ловил себя на мысли, что постепенно превращается в животное, вроде мула, впряженного в колесо водокачки, и вскоре он совершенно утратит способность мыслить и чувствовать как человек. И, в принципе, бывшему тиву стало уже все равно. Животное так животное, лишь бы кормили и хоть иногда чистили клетку. Живут же как-то несчастные твари в зверинцах, а люди – твари поизворотливее.

Утро не предвещало изменений в участи. И обитателям клетки-камеры плевать было, что оно выдалось таким солнечным и светлым. Ночью сволочь-надзирающий забыл протопить печку между двумя отделениями, а толстые стены узилища не успели еще как следует прогреться, а потому холод в камерах стоял жуткий – сырой такой, нездоровый, отнимающий не только силы, но и последние остатки человечности у арестантов. Драка приключилась из-за одеяла, когда паренек, проигравший в карты не только наследство, но и двух малолетних сестер, отказался добровольно пожертвовать свое покрывало для согревания могучего тела разорившегося торговца овцами.

– Отвали, скотоложец! – верещал картежник. – Тут тебе не отара!

За намеки на излишнюю любовь к бяшкам торгаш вознамерился превратить самого наглеца в коврик и так рьяно принялся утрамбовывать парня ногами, что на вопли сбежалась охрана. И в итоге досталось всем обитателям камеры, даже тем, кто продолжал спать. Били в индарской тюрьме короткими дубинками, обтянутыми кожей. Поэтому, когда драчунов утихомирили, весь пол был залит кровью. Смывали ее опять же ледяной водой, отчего теплее не стало никому – ни картежнику, ни торговцу.

Словом, день обещал стать долгим и холодным.

Окровавленный и злой, Удаз Апэйн не сумел даже удивиться, когда его вызвали в администратуру.

– Эй, ты! – Полуграмотный охранник по слогам прочел имя с бумажки: – Удэ-йз ир-Ап-пэйн! С вещами. А где твое шмотье?

Бывший тив пожал плечами. Все его имущество находилось на нем – штаны, ботинки, сюртук, рубашка и шинель (подарок от ролфийских сородичей, кстати, прекрасная и очень теплая штука).

– Топай, падаль подзаборная!

Ничего хорошего этот срочный вызов Удазу не сулил, а потому ноги сами отказывались идти. Но в мрачной длинной комнате, где обычно заключенному должнику зачитывали очередную писульку, ужесточающую условия содержания, его ждал сюрприз, а точнее – два сюрприза в виде здоровенных ролфийских сержантов.

– Удэйз, именующий себя ир-Апэйном, ваш долг оплачен, пеня погашена, и вы передаетесь на поруки своей родственнице, – объявил пристав.

– Какой еще родственнице?

Но чиновнику было недосуг беседовать с каким-то проигравшимся мерзавцем, и он не удостоил Удаза ответом.

– Следуйте за мной, – рыкнул один из охранников, тот, который повыше ростом.

Второй молча подтолкнул бывшего узника в спину.

В другое время Апэйн бы возмутился и потребовал обращаться со своей персоной поаккуратнее, но сейчас его терзал единственный вопрос: что еще за родственница такая? Неужели мамаша пожаловала? Нет, нет, она не могла…

Бывший тив ступил за порог тюрьмы и ахнул:

«А на дворе-то, оказывается, уже весна наступила – солнышко светит, птички поют, народ весь такой нарядный. Хорошо как, мать честна́я!»

Практически под конвоем Удаза подвели к закрытому экипажу, но услужливо распахивать дверцу не спешили. Зато, когда приоткрылось окошко, бывшему должнику осталось только радоваться, что шкафообразный ролфи держал его за плечи, не то бы упал ир-Апэйн замертво, точно подрубленная березка.

– А… о… э…

Те самые зеленые злые глаза, та самая хищная улыбка, и губы, и волосы, и… О, восторг и экстаз! Форма! Настоящий ролфийский мундир!

– В баню его и к цирюльнику! – гундосо из-за крепко зажатых пальцами ноздрей приказала огненная женщина. – Потом ко мне на квартиру, но только в приличном виде.

И сунула ухмыляющемуся охраннику несколько купюр в ладонь.

– А это на новую одежду.

И укатила прочь, даже не попрощавшись. Ах, какая женщина!

У освобожденного должника от счастья закружилась голова. Будто одним глотком стакан крепкого домашнего самогона опрокинул. Сбылось сразу все – долг выплачен, тюрьма в прошлом, он на свободе, и то, о чем не мечталось, тоже исполнилось – Она сама за ним приехала. Сама!

Надо ли отдельно говорить о том, как старательно Удаз Апэйн отмывался от въевшейся в кожу грязи, как бдительно следил за работой брадобрея, как тщательно выбирал штаны и рубашку? Правда, зайти в скобяную лавку за новым ведром охранники не дали. Ну да не беда! На месте что-нибудь организуем!

Он был пьян без вина, возбужден и почти безумен, иначе никак не объяснить, почему самая простая мысль ни разу не посетила разум ролфийского агента: «Освобождение, пришедшее из посольства Ролэнси, не может быть знаком доброй воли, тут есть какой-то подвох». И додумался бы, какой именно, если бы все мысли Удаза не утекли ниже пояса. Восемь месяцев он вообще не видел женщин, и тут – не просто женщина, а его прекрасная злобная волчица.

Грэйн и Удаз

Как это ни странно, но среди бешеных ролфи не так уж много виртуозов бранного слова. Вот в древние времена – да, были мастера припечатать так, что от позора жертва на себя руки накладывала, а слагатель хулительных песен ценился золотом по своему весу. Теперешние дети Морайг в этом отношении предкам проигрывали. Грэйн, пожалуй, по пальцам одной руки могла бы перечислить тех своих знакомцев, кто умел ругаться по-настоящему красиво, чтобы заслушаться можно было. Майор Фрэнген, к примеру, – бывший командир Грэйн в бытность ее скромным прапорщиком вспомогательных войск. Вот майор обязательно нашел бы точные и емкие слова, чтобы не стыдно было высказаться вслух. А сама эрна Кэдвен… увы, чего не умела, того не умела. Тем более что с присоединением Шанты запас бранных словечек оскудел окончательно. Теперь и «гадиной» никого не назовешь, и «гадюкой» нельзя, и «змеищей» тоже. Ибо невежливо и неполиткорректно по отношению к ползучим «кузенам»-шуриа, коих было приказано любить, всячески холить и лелеять и ни в чем не чинить им ущерба…

А как тогда выражать свои чувства бедным ролфи? А очень просто. Не на словах, а на деле. Но перейти, так сказать, к делу прямо во дворе долговой тюрьмы, да на глазах не только охранников, но и индарских тюремщиков и судебного пристава… Как ни чесались кулаки у эрны Кэдвен, она сдержалась. Ролфи же знамениты своей сдержанностью, так? Вот и нечего ронять престиж страны и репутацию народа, распуская руки посреди столицы нейтрального государства.

Немало поспособствовало сдержанности Грэйн и то, что с зажатым носом душить кого-то довольно сложно, а запахи от желтоглазого «подарочка Конри» исходили такие, что ролфийский нюх корчился в агонии. Бывший тив Удаз – так вот почему «Удэйз»! Когти Локки! – не пах, он – вонял. У эрны Кэдвен даже глаза заслезились. Нет, конечно же, в карету такое пускать нельзя. Вилдайр Эмрис вряд ли разорится на памятник своей подохшей от ядовитых испарений Гончей.

Кровь Морайг, да что же это – издевательство или подачка? Примерно так рассуждала Грэйн, пока ехала обратно в дом на Шкиперском канале. В том, что лорд-секретарь прекрасно знал всю предысторию отношений эрны Кэдвен и желтоглазого диллайнского смеска, она нисколько не сомневалась. Знал. В конце концов, синхелмские приключения были подробно описаны ею в отчете. Конечно же, фамилии эмиссара Эсмонд-Круга она тогда не знала и именовала его просто «тив Удаз», но шеф Канцелярии наверняка выяснил, что за птичка так упорно стремится перекинуться из совы в волка.

Знал и не предупредил. Совсем как в прошлый раз, а?!

Сука Конри!

Вообще-то «сука» у ролфи – слово отнюдь не ругательное, но только в том случае, если обращено к женщине. Назвать же мужчину собакой женского пола – это прямая дорога в Круг Чести. Вот уж с кем Грэйн встретилась бы там с несказанным удовольствием! Но увы, лорд-секретарь эрн-Конри – не тот человек, который согласится на поединок…

«Ну, что ж, значит, отыграемся на желтоглазом смеске», – решила ролфийка, передвигая мебель в комнате так, чтоб освободить пространство для «разговора» без помех. Мундир она сняла, оставшись только в нижней рубашке-безрукавке и бриджах. Не хватало еще новенький китель и юбку выпачкать! Перспектива пару раз двинуть в морду бывшему тиву ничуть ее не смущала. Во-первых, сказано же – мсти тому, кто ближе! Во-вторых, поганец приказал ее повесить! И ведь повесил бы, если б не Джойн. Эрна Кэдвен, рыча, потерла шею. Так что нечего его теперь жалеть. А в-третьих… Конри ясно дал понять, что по окончании операции агент предназначен «в расход». Это называется – кинуть кость… Сука Конри.

Пожалуй, злосчастному смеску все-таки покровительствовал кто-то из ролфийских богинь, иначе как объяснить то, что за время ожидания Грэйн не только усмирила бешенство и малость поостыла, но еще и окончательно и бесповоротно решила – бывшего тива она не убьет. Во-первых, кроме Конри есть еще Священный Князь, которому может пригодиться обладатель информации о загадочном «манускрипте». А во-вторых, назло лорду-секретарю. Грэйн эрн-Кэдвен не нуждается в его подачках и своим врагам мстит сама.

Но убивать – это одно, а вот немного побить, чтобы сразу узнал свое место в Стае и не обольщался, – это же совсем другое. Ролфийка снова потерла шею и размяла руки.

И тут в дверь постучали.

Желтоглазый, отмытый, выбритый, постриженный и переодетый, стоял, странно выпучив глаза, зажатый между двумя ролфийскими стражами.

– Давайте его сюда, сержант, – приглашающе повела рукой Грэйн.

– Вам помочь, посвященная? – прогудел охранник, одобрительно ухмыльнувшись. Надо полагать, оценил приготовления.

– Благодарю, – тепло улыбнулась она. – Справлюсь. Свободны.

– Стены тут толстые, эрна, так что с улицы никто ничего не услышит. Вы вот только окошечко прикройте. Крик, он над водой-то далеко слышен, да еще и сиганет, не ровен час, в канал – вылавливать его потом, – заботливо посоветовал гвардеец.

– Не сиганет, – прижмурилась Грэйн. – Что ж он, самому себе враг, что ли… Можете доложить эрну Оринэйру, что со Святошей все благополучно. И еще раз благодарю, сержант. Ступайте.

Охранники молча отсалютовали и вышли, печатая шаг. А эрна Кэдвен, продолжая улыбаться, заперла дверь и ласково прорычала:

– Ну, привет, желтоглазый. Вот и встретились.

Ответа она, понятно, ждать не собиралась. Время разговоров еще придет, а сейчас – надо подготовить подопечного к откровенной беседе.

Эффект неожиданности да годы практики дают обычно вполне предсказуемый результат. Грэйн еще в рыбачьем предместье Эйнсли научилась бить хоть больно, но аккуратно и не до смерти. Служба в форте Логан развила этот навык, а последние четыре года активной и разнообразной деятельности добавили в технику некоторой изысканности. До совершенства (а совершенством в искусстве рукопашной, мордобоя и… еще в некоторых вещах эрна Кэдвен непатриотично, но зато искренне считала Джэйффа Элира) ей, конечно же, было еще далеко, но так ведь и бывшему тиву хватило банального удара под дых, чтобы согнулся, хватая ртом воздух, а потом – за глотку и об стенку… Ухваченный безжалостной рукой за кадык и приподнятый над полом, о сопротивлении он даже не помышлял. Грэйн ничего не стоило попросту вырвать ему горло, но она расчетливо и хладнокровно ограничилась парой коротких ударов в морду, следя, чтоб кровь не разлеталась и не забрызгала новую одежду желтоглазого смеска. Она совершенно не злилась и сама отчасти удивлялась своему спокойствию. Казалось бы, за почти удавшееся повешение можно было бы и отвести душу как следует, однако синхелмский подвал и веревка были уже слишком далеко… Брезгливо уронив задыхающегося Удаза на пол, ролфийка очень больно, но не смертельно, так, чтоб не сломать, пнула его под ребра, а потом – еще разок, напоследок уже – по почкам. В пах не стала бить специально, и вовсе не потому, что считала такой удар неэффективным или «женским». Просто в отличие от других личных врагов, список которых за последние годы у Грэйн несколько изменился, бывший диллайнский тив не сделал ей ничего такого, чтобы заслужить отбитые яйца.

Удовлетворенно послушав, как подопечный тоненько скулит и хлюпает носом, ролфи отошла к умывальнику, смочила платок и тщательно стерла кровяные брызги с обнаженных рук и правой щеки.

– Ну, вот теперь в расчете, – спокойно сказала она, усаживаясь верхом на стул. – Ну-ну, не прикидывайся, ничего я тебе не сломала. Жить будешь. Теперь – поговорим.

Такой «теплой» встречи Удаз не ожидал. Он, конечно, помнил, что однажды приказал повесить эту женщину, и не сомневался в ее злопамятности, но бывшему тиву почему-то казалось, что сначала они все-таки поговорят.

В принципе они и поговорили… потом. Когда мужчина смог разжать зубы, задышал чуть спокойнее и сумел отнять руки от ушибленных частей тела.

А первыми словами его были:

– Сударыня, за что?

Ответная ухмылка ролфийки вышла почти такой же, как в ту памятную ночь в Синхелме.

– Ага, значит, теперь «сударыня»! Уже лучше. Не «за что», а «потому что». Порядок такой, – женщина лихо подмигнула. – Ты же, говорят, жаждал стать настоящим ролфи? Вот и начинай привыкать к нашим порядкам. Встать можешь?

Встать он пока не мог, но сесть получилось уже со второй попытки. Ролфийка хорошо дралась, как для женщины, так и для мужчины. Бывшему узнику долговой тюрьмы было с чем сравнить впечатления. Но, с другой стороны, боль отрезвила Удаза, заставив думать о чем-то еще, кроме девичьих прелестей, обтянутых мундиром. Наваждение рассеялось.

– Неужели вы назвались моей родственницей и заплатили долг? Но почему вдруг? Почему вы?

– Может, лорд Конри решил сделать мне подарок на день рождения. – Грэйн пожала плечами. В общем-то, у нее самой вопросов на этот счет не было. Понятно же! Конри уверен, что она, во-первых, его не сдаст, во-вторых, несмотря на личные чувства, не повредит ценного агента, пока он нужен, в-третьих, из чистой мстительности уберет старого знакомого, как только он станет не нужен и опасен самому лорду-секретарю в его рискованной игре… Другое дело, что Грэйн теперь и сама не прочь сыграть. И бывший тив Удаз в этом раскладе – совсем даже не плохая карта. – Умойся и садись, – она махнула в сторону кувшина и тазика. – Сейчас объясню тебе правила… как бишь тебя… Удэйз. – Ролфийка не выдержала и поморщилась: – Когти Локки, сменил бы ты имя, что ли? Раз уж решил стать ролфи, так выбери себе нормальное ролфийское имя. В нашем языке вообще нет такого слова!

Все-таки Мама Мура и девушки из веселого дома не зря называли Удаза маньяком и предпочитали в его присутствии купальных процедур не совершать. Вид умывального тазика будил нездоровые фантазии, с которыми очень тяжело бороться. Звериная неумеренность в желаниях пугала и самого Апэйна. Порой до холодного пота.

Вот и сейчас, тщательно смывая кровь с лица, он чувствовал, как клокочет в жилах болезненная страсть…

Это безумие – просто мучение какое-то! Неужели ролфи все время так живут? А если это так, то как справляются?

Все эти вопросы вертелись на языке у бывшего тива, но он паинькой уселся в предложенное кресло, всем своим смиренным видом показывая, что готов слушать суровую госпожу в мундире.

Строгая коса, обтягивающая грудь рубашка, тонкая талия – все как в мечтах. Вот как, как тут удержаться от навязчивого желания связать, окунуть головой в воду, а потом…

Он был… странный. Грэйн пока не очень понимала, что же именно в поведении и облике бывшего тива так ее настораживает, но уже готова была вслед за эрном Оринэйром воскликнуть: «Странный человек со странными идеями!» Нет, ну понятно же, отчего проштрафившемуся эмиссару Эсмонд-Круга пришлось покинуть Синтаф – в общем-то, сама эрна Кэдвен этому способствовала. Мало того что выскользнула из петли, так еще и подворье синхелмского храма сожгла, да заколола местного тива. И этого бы заколола, не поморщившись, кабы Локка оказалась милостивой и подвела Удаза под горячую руку недоповешенной Грэйн, пока впечатления от подвала и веревки были еще свежи… Впрочем, о событиях в Синхелме эрна Кэдвен не жалела ничуть и, не колеблясь ни мгновения, повторила бы все почти в точности… ну, разве что, догадалась бы дверь в тивском доме подпереть снаружи.

Разумеется, упустившего добычу Удаза наказали, а учитывая его происхождение, наказали сурово. Но – странное дело! – сочувствия к горькой судьбине бывшего преподобного в ролфийке не было ни на арс, ни на лейд, ни даже на мятую конфедератскую кредитку. Они играли почти на равных, и он проиграл, а проигравший – плачет. Все правильно и просто. И эрна Кэдвен отлично поняла бы, возникни вдруг у изгнанника и неудачника желание отомстить.

И даже за каким паршивым псом его вдруг потянуло к ролфи, она тоже понимала. Любому нужна Стая. Легко рассуждать о преимуществах жизни независимого одиночки, этакого гражданина мира, когда в кармане у тебя лежит паспорт, а в банке – изрядная сумма, имеется стабильный годовой доход, крыша над головой и выезд с парой гнедых… Но попробуй и впрямь оказаться отринутым одиночкой – без родины, без гражданства, без средств… попробуй тогда сказать: весь мир – моя родина!

Нет ничего дурного в том, что полукровка возжелал стать ролфи и с похвальным упорством стремится к цели. В конце концов, даже Священный Князь родился наполовину диллайн! Странность и неправильность бывшего тива Удаза, а ныне – Удэйза (тьфу!) – совсем в другом… А вот в чем именно, она пока понять не могла. Разве что… Грэйн нахмурилась, припомнив предупреждение эрна Оринэйра насчет пристрастия кандидата в ролфи к женщинам в военной форме. Честно говоря, всерьез такие вещи воспринимать сложновато. Опасным он не выглядел, точнее… эрна Кэдвен не могла даже на миг представить себе, что это избитое ею полудиллайнское недоразумение может представлять собой какую-то угрозу ей как женщине. Проклятье, да все это на уровне похабных побасенок о буднях батальона «Полярные Лисицы»! Ролфийка хмыкнула. Да уж, вот кто способен навсегда излечить любого извращенца от разнообразных фантазий! Недаром в сердцах ролфи частенько желают друг другу: «Чтоб тебе полгода с «Полярными Лисицами» в одном гарнизоне служить!»

Глупости все это и чисто мужские сплетни. А то, что недавний арестант нервно косит желтым глазом на ролфийские ляжки, обтянутые бриджами, так ведь не он первый. Насчет своей привлекательности Грэйн не сомневалась. Даже унылый флегматик Конри и тот периодически бурчал что-то одобрительное касательно ее бедер, да что Конри! В конце концов, и Джэйффа Элира тоже все более чем устраивало, а уж он-то за тысячу лет (или сколько ему на самом деле?) наверняка научился разбираться в женщинах. А что до желтоглазого… Стоит ли строго судить его за откровенные взгляды и запаленное дыхание, если он несколько месяцев вообще женщин не видел?

Но предупредить возможные недоразумения тем не менее не помешает. Он не ролфи, и многие вещи попросту недоступны его пониманию.

– Мне тут рассказали, что ты неровно дышишь к ролфийкам в форме, – почти в шутку сказала Грэйн и подмигнула: – Ты что, из тех, которым нравится, когда их бьют женщины? Я слыхала о таких. Но ты извини, парень, не тот у тебя экстерьер. Уши не купированы, хвост колечком… – она примирительно улыбнулась. – Шучу! Почти. Но давай сразу договоримся: ты ведешь себя прилично, и тогда я тебя не бью. За Синхелм я с тобой рассчиталась, в общем-то… но учти, желтоглазый, лорд Конри сказал, что я могу поступить с тобой на свое усмотрение. Не зли меня. Клянусь Белой Сворой Оддэйна, тебе лучше со мной дружить. Договорились?

Упоминание имени лорда-секретаря окрасило эротические переживания бывшего тива Удаза в трагические тона. От всемогущего шефа разведки Ролэнси в жизни Апэйна зависело слишком многое.

– А что от меня понадобилось лорду Конри? – встревожился он.

«Ну вот, вполне разумный разговор!» – обрадовалась эрна Кэдвен и перешла к делу.

– Так. Первое, – она перегнулась через спинку стула и достала из внутреннего кармана кителя гербовый лист. – Вот это – ответ на твои прошения. Вид на жительство. Подданство тебе еще предстоит заслужить, но для начала и это неплохо, верно?

Мужчина как завороженный смотрел на документ, не веря своим глазам. Так не бывает! Все и сразу – это только в сказках случается и никогда – в настоящей жизни. А значит, всему имеется цена. Какая?

– Сие означает, – окончательно убедившись в понятливости подопечного, продолжала Грэйн, – что ты теперь официально включен в нашу иерархию, ир-Апэйн, в каковой иерархии я, будучи офицером и дворянкой, стою гораздо выше тебя. Это понятно? Ко мне можешь обращаться «посвященная» или «эрна Кэдвен». Бумаги останутся у меня, а ты – поступаешь в мое распоряжение.

Какое-то время Удаз совершенно трезво, почти по-диллайнски обдумывал свое положение. Бросал осторожные взгляды на эрну Кэдвен, которая терпеливо ждала ответа.

По сути, нынешний статус ир-Апэйна мало чем отличался от положения тива Апэйна в иерархии Эсмонд-Круга. И там – недодиллайн, и тут – полуролфи. Чужой среди своих, как и прежде. Но внутренние ощущения совсем иные. Лучше, если честно. Словно он вернулся в свою родную стаю, но к нему присматриваются и пока не приняли. Но все может быть.

– Я готов… эрна Кэдвен. Что мне нужно делать?

Грэйн удовлетворенно кивнула. Нет, все-таки разумное слово убеждает гораздо лучше, когда идет в связке с тяжелыми кулаками. Никакие бумаги и мундиры не убедят чужака в необходимости подчиняться женщине, кем бы она ни была, если он от рождения не осознает своего места в Стае. Но стоит только слегка побить…

– Не торопись. Второе. Будучи моим подчиненным, ты подпадаешь под мой дипломатический иммунитет. Но чтобы сразу было понятно: всем заинтересованным лицам уже известно, что тебя выкупила ролфийская разведка. То есть ты раскрыт. Так что обратной дороги нет.

И это он тоже понимал. Не осознавал бы – наверняка действительно попытался бы сигануть в окошко.

– Теперь о деле. – Она выпрямилась на стуле и хищно прищурилась, отбросив последние ошметки «овечьей шкурки»: – Где бумаги, о которых ты сообщил нашим людям перед тем, как тебя арестовали?

– В заведении под названием «Морской Конек» у Мамы Муры, – отчеканил Удаз и вдруг понял, что и хотел бы поторговаться, попытаться выдавать информацию по кусочку в обмен на какие-то уступки, но у него не получается. То ли в тюрьме разучился, то ли эрна Кэдвен получила над ним некую мистическую власть.

– Отлично! Что за заведение?

Смущение Удазу скрыть тоже не удалось. Впрочем, лицемером он никогда не был. Разве что ханжой и одержимым Благочестием тивом.

– Хм… Бордель, – пробормотал Удаз и начал оправдываться: – Поймите правильно, эрна, я там… э… комнату снимал, там дешевле всего, к тому же игорный дом совсем рядом.

– Поня-атно… – протянула Грэйн и задумчиво нахмурилась. Нет, вовсе не оттого, что агент Святоша избрал для своего местожительства такое сомнительное место. Честно говоря, личная жизнь бывшего тива ролфийку интересовала еще меньше, чем его оправдательный лепет. Она ж ему не мать, хвала Локке, и не сестра! Эрну Кэдвен беспокоило другое. Бордель – место весьма… бойкое, и народец там встречается всякий. Наверное. Она могла только предполагать, ибо личного опыта посещения борделей у посвященной эрны лейтенанта, разумеется, не было. – Так. И в какое время туда лучше заявиться, чтобы никто не помешал? У них там бывают… э-э… перерывы?

Рабочий день в подобных заведениях начинался ближе к вечеру, примерно после пяти часов пополудни.

– Лучше идти, конечно, утром… вечером слишком много посторонних… хотя к Маме Муре можно зайти с черного хода… А она всегда на месте.

– Охрана есть? – поинтересовалась Грэйн, привычно начиная прикидывать вероятное соотношение сил. – Где и сколько?

Дипломатический иммунитет – штука, конечно, хорошая… однако распространяется ли он на стычки с охранниками домов терпимости? Вот в чем вопрос! Впрочем, избавляться от нежелательных свидетелей можно по-разному…

– Есть вышибала.

Апэйн улыбнулся, вспомнив Циркача Кени – любителя пива, соленой рыбки и упитанных женщин. Когда-то тот работал в балагане – на потеху публике поднимал всякие тяжести. Пока не повредил колени. И так как драться Кени любил больше пива, рыбы и толстух, то в заведении Мамы Муры нашел свою тихую гавань. Девушки в «Морском Коньке» не голодали и на худобу никогда не жаловались, а клиенты попадались разные.

– По-моему, нет особого смысла штурмовать бордель… – заявил Удаз. – Я проведу вас без всякого насилия.

– Всегда лучше подстраховаться, – ухмыльнулась кровожадная ролфийка. – А пожар – отличный способ замести следы. На тот случай, если твоя Мура окажется несговорчивой. Ты ей денег должен?

– Нет, вроде бы не должен.

Но полной уверенности не было. Ее никогда нет, когда имеешь дело с Мамой Мурой.

– Разве только она захочет взять плату за хранение… э… документов.

«Вот что значит старая диллайнская выделка! – ликовал Удаз. – Чуть что случилось – изволь написать отчет, попались в руки странные бумаги – составь опись, увидел подозрительное – строчи донесение. В Эсмонд-Круге тоже не дураки сидят!»

Несложно догадаться, что приступ ролфийской щедрости и милосердия напрямую связан с отчетом, написанным Удазом в последней надежде привлечь к себе внимание. Диллайнская скрупулезность и въевшаяся в шкуру привычка к ведению отчетности принесли сладкие плоды свободы, а также исполнение мечтаний. Пока лишь частичное, но все еще впереди.

– Ага. Сколько? Я, видишь ли, не таскаю при себе всю посольскую казну. Надо будет заехать в банк и снять наличные.

– Не думаю, что больше полсотни ассигнациями. Мама Мура берет недорого.

А сам с легкой грустинкой подумал, что содержательница дома терпимости будет только рада отделаться от странноватого постояльца. И почти наверняка выбросила «малый набор маньяка». Эх…

– Хорошо, – Грэйн потянулась и похрустела пальцами, а потом кивнула на стол, где окончания беседы дожидался заботливо прикрытый салфеткой поднос с едой. Домовладелец, уже не первый год сдающий жилье сотрудникам ролфийского посольства, давным-давно привык придерживаться простого правила: меньше знаешь – крепче спишь. В квартирную плату входили уборка, стирка и завтрак, обедали ролфи обычно в городе или в посольстве, да и ужинали там же. Так что пища для оголодавшего в тюрьме Удаза была заказана Грэйн отдельно в ближайшем трактире. – Ешь. Пей. И поедем.

«И чем скорее я получу бумаги, тем быстрее мы друг от друга избавимся, желтоглазый», – подумала она, глядя, как подопечный деликатно пережевывает жаркое. Челюсть бережет, совиный сын. Видно, кое в чем эрна Кэдвен все-таки не рассчитала силу.

«Ничего! В прошлую нашу встречу это я лишилась клыков!» – мстительно припомнила ролфийка свои собственные мучения с отраставшими зубами и, ухмыльнувшись воспоминаниям, ушла в другую комнату, чтобы без помех надеть мундир. Пусть у обитателей борделя тоже не будет иллюзий и сомнений относительно серьезности ее намерений. Да!

Маме Муре было грустно, потому что Маму Муру уже давно так крепко не били по лицу. Циркач не уберег патроншу, и не защитили крепкие запоры, когда явились те два выродка в масках, которые пересчитали женщине зубы. Хорошо хоть денег не взяли, ограничившись исключительно бумажками Удазика. Вот и не верь первому впечатлению! Стоило этому извращенцу появиться на пороге «Морского Конька», как где-то в изобильном плотью организме Мамы Муры сработал тревожный колокольчик. «Не жди добра от эмигранта, тронутого на ролфийских офицершах!» – громогласно заявил немалый жизненный опыт женщины. Так не послушалась же! Пригрела, приютила и на выходки смотрела сквозь пальцы. Извращенцы, они тоже полезны бывают. Чем? Как это чем? А реклама бесплатная? О!

«Как, вы не знаете? В «Морском Коньке» девицы такие вещи вытворяют». – «Ах, куманек, ужели вы повадились ходить в этот оплот разврата?» – «Я вас умоляю! Мы все люди современные и прогрессивные. Врачи даже рекомендуют выпускать пар хоть время от времени. Ибо от нервов все болезни». – «И помогает?» – «А как же?! Еще как! Поругаешься со своей змеищей благоверной и вместо того, чтобы идти пить и морды бить, направляешь стопы к девочкам, которых можно и отстегать, и притопить…» – «И притопить? Да быть того не может!» – «Точно-точно!»

И глядишь, на следующий вечер еще один «куманек» постучится в «дом, где никогда не гаснет свет». Времена нынче тяжелые, и пренебрегать лишним лейдом – грех.

Вот Мама Мура и польстилась на дармовую пикантную рекламу.

Женщина уныло покосилась на свое отражение в зеркале. Черные круги кровоподтеков вокруг глаз никого не красят – это точно.

«Впору переименоваться из Мамы Муры в Маму Дуру», – вынесла она сама себе честный вердикт.

Объективно говоря… Этому замечательному словесному обороту содержательницу веселого дома в свое время выучил некий студент-философ, отчисленный из Храма Учености «за политику». Так вот, говоря объективно, несчастный извращенец виновен был лишь в том, что вечно совал свой длинный волчье-совиный нос в чужие недобрые дела. Каждый разумный человек понимать должен – всему есть предел и мера. Мошенничаешь в карты – так по-мелкому, чтобы проигравшему не так обидно было. Маньячишь – только не до членовредительства и смертоубийства. А если взял нехорошие бумажки, то прячь их так, чтобы приличные женщины не получали за их сохранение в морду, точно какие-то портовые шалавы. Вот что самое обидное! Сидела, никого не трогала, и тут на тебе – говоря худое слово, сразу бить полезли.

Грустно было Маме Муре еще и оттого, что никоим образом добраться до виновников ее несчастья не получилось бы при всем желании. Любители бить женщин говорили с отчетливым синтафским акцентом и наверняка уже отбыли на историческую родину, а бестолковый полуролфийский извращенец сидел в долговой тюрьме без всякой надежды на освобождение. Кому он нужен, кроме… всяких дур пустоголовых, вроде Нахиэ, которая, как утверждают девушки, тайком откладывает деньги на выкуп «бедного Удазика». И Зерия туда же! Одно слово – глупые бабы! И не ругательство это, а… объективная реальность, данная нам в ощущениях (спасибо философу-недоучке за умные слова).

Но заплакать над своей горькой судьбиной добрая женщина не успела, потому что эта самая объективная реальность проявила себя внезапно и нанесла Маме Муре очередные незабываемые ощущения. Когда дверь распахнулась настежь и на пороге кабинета возник не кто иной, как Удаз Апэйн весь в обновках, содержательница борделя чуть Предвечному душу не отдала.

– А это я… – улыбался негодник.

И смазливую его морду украшали синяки, свежие и симметричные.

– Ах, это ты! – вскричала Мама Мура, возмущенная эдакой наглостью. – Явился, гад, не запылился! Заходи, дорогой друг, будем считать боевые раны.

На самом деле, она собиралась добавить Удазику сугубо мужской красоты, выражающейся в шрамах на роже. Но оказалось, что извращенец не только свободу обрел, но и женщину своей мечты. За его спиной стояла… Нет, вы ни в жизнь не поверите! Настоящая ролфийка! В мундире!

А уж позади парочки толпились все обитательницы веселого дома в полном составе, включая буфетчицу и уборщицу.

– Я у тебя оставил на сохранении один важный документ, – сказал примирительно Удаз. – Пожалуй, я его заберу и заплачу за хранение.

– Вот твои документы где! – вскричала женщина, показывая на свое разбитое лицо. – Каждая бумажечка тут!

Не окажись рядом с повинным во всех бедах Удазом суровой ролфийки, ему бы точно досталось по шеям, ибо Мама Мура в гневе страшна.

– Молчать! – рявкнула офицерша. – Где бумаги? Кому ты их продала?

– Я? Продала? Нет, вы слышали?! – возмутилась та. – Пришли два урода, отдубасили и взяли сами, разрешения не спросясь.

– Кто такие? Как выглядели? Отвечать! – приказала спутница Удаза.

Бордель-маман только и смогла, что расхохотаться ролфийке в лицо. Хорошо так расхохоталась, многозначительно, уперев при этом руки в бока, чтобы та не подумала, будто кто-то испугался бабы в мундире. Но задираться не решилась. Мало ли, может, тоже кулаки в ход пустит.

– Ага! Щаз! Так они и стали мне показывать свои хари. Мужики как мужики, говорили с синтафским акцентом.

Удазик нехорошо скрипнул зубами и поморщился от боли. Сразу видно, что получил в челюсть, дружок желтоглазенький.

– Навели все-таки, – прошипел он.

– Кто? – спросила ролфи. – А ты заткнись, пристрелю. И девкам скажи, чтоб не выли.

– Бабы Ланистировы.

– Ладно. Забирай свои пожитки, какие здесь остались, и уходим. Ты, бандерша. Ты меня не видела, поняла? Иначе сожгу вместе с девками и борделем.

А ведь сожжет. Они такие, эти бешеные ролфи.

Комнатку извращенца Мама Мура давно сдала другому… придурку, а убогие вещички отправились на помойку. Но, как тут же выяснилось, не все пропало безвозвратно. Сердобольная Нахиэ сохранила самое дорогое – ведерко и помятый серый мундирчик.

Мама Мура только головой покачала, в очередной раз убедившись, что бабья жалость – море бездонное.

И еще несколько дней после ухода Удаза и его ролфийки в заведении «Морской Конек» царил дух романтики: девушки пребывали в легкой мечтательности, козней друг дружке не строили, а все больше вспоминали каждая о своей Большой Любви.

«Вот ведь, оказывается, как бывает, – говорили они, тяжело вздыхая и прижимая крепко стиснутые кулачки к полуобнаженным грудям. – Нашел Удазик свою настоящую, хоть и несколько странную любовь. Значит, есть она, любовь эта проклятущая. И за нее надо бороться! И в этой святой битве все средства хороши – и ведерки с водой, и веревки, и строгие мундиры».

И слезы умиления катились по напудренным щекам. А Мама Мура все-таки дура и ничего в любви не понимает.

– Ты! Совиное отродье! – рычала Грэйн, не выбирая выражений, и свирепо клацала зубами на притихшего и забившегося в угол кареты Удаза. – Агент Святоша! Ха! Да агент из тебя еще хуже, чем тив! Ну вот скажи мне, желтоглазый, чем ты думал, когда оставлял эти бумаги на хранение в борделе?!

Самонареченный ир-Апэйн угрюмо отмалчивался, сопел и прижимал к груди жестяное ведерко с каким-то серым свертком. Отвечать ему, похоже, было нечего. Да эрне Кэдвен и не требовались его ответы и, тем более, оправдания. Опоздала! Когти Локки, она опоздала! И все теперь насмарку, все, абсолютно все. Ниточка оборвана. Шлюха не видела лиц синтафцев, и бесценные манускрипты ушли, ушли совсем! Куда? Разумеется, в Синтаф! В загребущие когти Эсмонд-Круга, сожги их всех Локка!

От бессильной злобы ролфийку натурально трясло, а вид заполошно моргающего желтыми глазками смеска ее раззадоривал еще больше.

– Ну и назови мне хоть одну причину, по которой я не должна свернуть тебе шею, а тело притопить в канале, а? – риторически вопросила она. – И эта шлюха! Кровь Морайг, она меня видела! И если она распустит язык… – Тут Грэйн осеклась и задумчиво нахмурилась, а потом пробормотала, будто пробуя на вкус идею: – А может, это и неплохо? Может, если она начнет трепаться о том, что ролфи ищут эти бумаги… – и цепко глянула на Удаза, словно прикидывая, в какое место ему лучше засадить крючок. – Может, из тебя хоть приманка получится, а, желтоглазый?

Бывший тив неровно вздохнул и прижал свой сверток еще крепче.

Грэйн скривилась и сплюнула в приоткрытое окошко. Карета неспешно катила по узким набережным Индары, просто так, без цели – эрна Кэдвен не поскупилась и велела извозчику их «покатать по столице». Ролфи нужно было подумать и понять, что делать дальше – а думалось ей лучше всего на ходу, а еще лучше – в людном месте, чтобы не поддаться искушению и действительно не придушить поганца, который умудрился превратить победу в поражение одним своим существованием.

– Нет… – разочарованно вздохнула она. – Приманка из тебя не выйдет. Коль скоро бумаги уже у них, к чему им светиться теперь и убирать проигравших конкурентов? Когти Локки! И этот, у которого ты забрал бумаги, этот Ланистир – тоже мертв, да?

Удаз шмыгнул носом и кивнул.

– И девки его, если еще живы, то тоже не видели лиц налетчиков… – продолжала рассуждать Грэйн и, вдруг снова озверев, прорычала: – Ну и где теперь мне их искать, а? Будь ты трижды проклят, желтоглазый! Ходячее несчастье! Удэйз, мать твою… У меня мерина в поместье Удазом зовут. Тьфу!

Бывший тив покаянно помотал головой.

– И что мне теперь с тобой делать? А? Зачем ты мне теперь потребен? Того, что мне надо, ты не знаешь… а о том, что не нужно, знаешь слишком много. – Эрна Кэдвен сморщила нос и отбила пальцами зловещую дробь по ножнам скэйна. – Конри сказал: «Делай с ним, что хочешь»… А чего заслуживает придурок, из-за которого архивы, сотни лет бережно хранимые от эсмондов, попадут теперь прямиком Хереварду в когти?!

В общем-то раздумывать было особенно не о чем. Какая польза от раскрытого агента? Скэйном по горлу и в канаву. Но по-хорошему делать это надо было еще в «Морском Коньке», чтоб разом убрать и Святошу, и свидетелей…

Пока ролфи размышляла, Удаз, почуяв, верно, что решается его дальнейшая участь, все-таки подал голос:

– Но… эрна, ведь манускрипт зашифрован…

– Что? – очнувшись от кровожадных раздумий, спросила Грэйн.

– Эта тетрадь… она зашифрована. Я знаю староролфийский, но не понял ни слова из тех записей, когда копировал…

– Ты копировал?! – Ролфийка подалась вперед и крепко схватила его за плечи, как следует встряхнув. – Что ж ты молчал?! Что ты копировал? Куда ты это дел?

– Титульный лист и первую страницу, – честно ответил Апэйн, морщась от боли.

Грэйн опомнилась и разжала руки. Так и кости недолго сломать бедняге…

– Я переписал все, что там было, и приложил копию к отчету, который отправил…

– Сука Конри! – перебила его эрна Кэдвен и со злым восхищением всплеснула руками. – Нет, ну каков ублюдок! – И вновь повернулась к Удазу. – Ты! Сможешь по памяти восстановить хотя бы часть того, что видел в той тетради?

Удаз колебался, Грэйн отчетливо это видела, колебался и, верно, прикидывал – говорить или нет? Поторговаться или не стоит? И что удастся выторговать?

– Жизнь, – мрачно сказала она. – Твоя жизнь, желтоглазый. Или ты уже решился на купание в канале кверху брюхом?

– Могу, – спешно ответил он. – То есть, наверное, смогу… какую-то часть, и…

– Эй, ты! – не дослушав, ролфийка приоткрыла дверцу и кликнула кучера: – Давай к ролфийскому посольству!

– Эрна, что… – начал было Удаз.

– Помолчи, – отмахнулась Грэйн, сосредоточенно закусив губу. – Вот теперь – помолчи. Ты достаточно сказал.

Отвернувшись, она уставилась в окно, на проплывающие мимо улицы Индары. Мысль пришла и оформилась, пенные волны бешенства схлынули, оставив холодные скалы рассудка. И огненными рунами по тем скалам Грэйн высекла решение – бывшего тива Удаза она все-таки не убьет. Прежде всего потому, что перерезанное горло проср… хм… потерявшего бесценный архив агента ничего уже не изменит. Значит, принимаем случившееся как данность и ищем другие пути. Но прежде… Когти Локки, ну не на свое же жалованье посвященной эрне лейтенанту содержать раскрытого агента Святошу! Это и впрямь будет анекдот, всем анекдотам анекдот. Диллайнский полукровка на содержании у ролфийской офицерши. Не жирно ли ему?

Следовательно, названному ир-Апэйну необходим официальный статус, чтобы Грэйн по крайней мере потом смогла возместить свои расходы и отбить у Конри («или его преемника», – сладко подумалось эрне Кэдвен) хотя бы часть потраченных средств. Опять же, не так просто подвести Удаза под ее дипломатический иммунитет, как она щедро пообещала. Но выход, разумеется, есть.

Офицеру полагается денщик, так? Грэйн не очень-то представляла себе желтоглазого смеска в подобной роли, да и слишком привыкла она сама себя обслуживать. Не нужно ей было специального человека ни для снимания сапог, ни для подавания кадфы в постель, ни, тем более, для чистки мундира, сабли и амуниции. Но все-таки денщик полагался. И – частично! – оплачивался из казны.

«Так и запишем, – со злорадной ухмылкой подумала она. – И пусть только Конри попробует не оплатить мне расходы!»

Оставалось только убедить эрна Оринэйра официально поставить некоего Удэйза (тьфу!!!) ир-Апэйна на довольствие и выправить необходимые бумаги. Вольноопределяющимся будет. Хе, да в форте Логан незабвенный майор Фрэнген и не такие махинации проворачивал!

– Жди здесь, – коротко бросила она растерянно моргавшему Удазу и вылезла из кареты у дверей посольства Ролэнси. – Я скоро.

Оставшись в экипаже дожидаться возвращения ролфийки, а по большому счету и решения собственной судьбы, Удаз впал в задумчивость. Деваться некуда, бежать бесполезно, протестовать – тем более. Ну и чем его нынешнее положение лучше того, что было в бытность тивом? Эрну Кэдвен точно так же, как и тива Хереварда, не интересовали оправдания или объяснения. Упустил похитительницу? Виновен! Перехватили важные документы? Опять виноват!

А как она бушевала, как бесновалась! Живой огонь, а не женщина. Не тепло и покой, а жар и боль. Не сдержи по неведомой причине свою ярость эрна Кэдвен, плавать бы Удазу Апэйну спиной вверх в канале и улыбаться рыбам вторым ртом, который ролфийка собственноручно прорезала бы ему чуть ниже кадыка. Сказано же: «Делай с ним, что хочешь». Чего хочет эрна Кэдвен? Пустить в ход скэйн или сначала использовать подопечного, выжать досуха, а уже потом выпустить его нечистую кровь на волю?

Удаз скрипнул зубами от бессилия. Ему бы бежать без оглядки и от ролфи, и от эрны Кэдвен, но какая-то неведомая сила точно магнитом тянет. Сверток с мундиром жег ладони с каждым мгновением все сильнее.

С раннего детства славившийся умением контролировать себя и свою жизнь, Удаз Апэйн больше всего боялся утратить этот контроль. Достаточно было посмотреть на мамашу, какую она делала стойку, едва поблизости оказывался привлекательный мужчина, чтобы возненавидеть невоздержанность и неспособность обуздывать инстинкты. И как это часто случается – с тобой происходит то, чего больше всего боишься.

Солнце садилось, и приближение ночи означало для мужчины очередной приступ безумия. В тюрьме Удаз мог позволить себе всласть подраться с сокамерниками, чтобы выпустить пар. Что делать теперь, когда безумные желания вытесняют из головы остатки разума?

«Пред… Локка… боги, ведь убьет же! Зарежет тебя эта бешеная с-сука, проклятый извращенец, и будет права!»

Ведро в руках стало тяжелым-претяжелым, словно отлитым из свинца, а ткань мундира, кажется, выткали из крапивы. А перед глазами уже плясали языки синхелмского пламени, из которого, как луна Дилах из туч, выходила обезумевшая от жажды мести, хохочущая женщина-волчица. И не было рядом стены, чтобы с разбегу врезаться лбом с криком: «Прочь наваждение! Прочь!»

– Ну вот, желтоглазый, живем! – радостно объявила Грэйн, плюхнувшись на обитое кожей сиденье кареты, и, поставив саблю между коленей, подмигнула Удазу. – Что смурной такой? Проголодался, пока меня ждал? – Не дожидаясь ответа, она высунулась и приказала кучеру: – Теперь давай на Шкиперский канал, восьмой дом… да заверни по дороге в какой-нибудь трактир поприличней, где навынос торгуют. Пошел!

Пара-тройка рюмок ликерного вина и отличная сигара в обществе эрна Оринэйра, а заодно – надлежащим образом выправленные бумаги и устройство на довольствие свежеиспеченного «денщика» настроили эрну Кэдвен на весьма благодушный лад. Нет, не так уж все и плохо, если разобраться! Отрицательный результат – тоже результат, и вообще – не все потеряно. Сейчас добраться до квартиры, поужинать, усадить Удаза восстанавливать хоть что-то из пропавшего манускрипта, а самой – снять сапоги и расплести косу…

– Раз начало ниточки потеряно, возьмемся разматывать с конца, – пояснила она для угрюмо молчащего подопечного и расслабленно прикрыла глаза, откидываясь на подушки кареты. – Кстати, поздравляю тебя, ир-Апэйн. Ты отныне получаешь бесценную возможность отработать свой выкуп и содержание. Я тебя себе в денщики оформила.

Расценив молчание за отсутствие возражений, Грэйн все-таки решила развеять вероятные иллюзии:

– Не переживай, ничего постыдного в таком звании нет, и вовсе оно не низкое. Да и не заставлю я тебя мне кадфу в постель подавать или сапоги чистить. Ну, разве что за обедом в трактир пошлю. И, кстати, тебе теперь жалованье положено… Жить, понятно, будешь у меня. Впрочем, я не думаю, что придется надолго задержаться в Индаре… Когти Локки, что за напасть – вроде бы и вечер еще не поздний, а как же спать хочется! – Она приоткрыла глаза и достала кошелек. – Вот, держи. Возьмешь нам что-нибудь пожрать – только с мясом! – мне эля, а себе – что хочешь. И с извозчиком рассчитаешься. А я вздремну пока.

И заснула мгновенным и чутким ролфийским сном, ничуть не сомневаясь в том, что подопечный исполнит все в точности. Куда он теперь денется-то?

Будучи тивом, Удаз регулярно рассказывал прихожанам своего храма – темным янамарским крестьянам и тамошним просвещенным владетелям – про то, какое посмертное испытание ждет каждого ослушника заветов Предвечного. Бог, прежде чем принять душу, обязательно подвергнет ее проверке на крепость веры. «Если ты крал у ближнего, значит, не верил в мою щедрость», – скажет он и заставит душу вора созерцать несметные сокровища и все блага, которые можно приобрести на это богатство. «Коли ты убивал, значит, не верил в мою справедливость…» У Предвечного для каждого сыщется своя кара. Красноречия Удаза вполне хватало, чтобы его речи пронимали янамарцев до глубины души, а собственной веры – для демонстрации магических чудес. Предвечный никогда не был слишком щедр к тиву-полукровке, но даже несчастные крохи Силы казались Апэйну драгоценным даром. Очищая колодец, благословляя сад или поле, вызывая дождь или, напротив, рассеивая градовое облако, Удаз чувствовал соприкосновение с божественным, а потому его проповеди никогда не были ложью или лицемерием. Тив не может не верить. Но Удаз никогда не думал, что ему при жизни доведется познать все муки наказания за грех. Не зря же говорят: «Бойся желаний – они исполняются». Он так страстно желал ролфийку-поджигательницу, столько раз представлял их бурную встречу, что, оказавшись с ней рядом, ощутил себя терзаемым грешным духом. Вот она, вожделенная, – бери! Но, в отличие от фантазий, эрна отнюдь не беспомощная, не связанная и уж тем более не собирающаяся подчиняться желаниям своего… денщика. Видит благородную посвященную Кэдвен око бывшего тива, а зуб неймет. Или нет? Что, если попробовать на зубок жестокую эрну?

Весь вечер прокорпев над воспроизведением странички из пропавшей тетради, Удаз нисколько не устал. Совсем напротив, ближе к ночи его уже просто распирало от неутолимой жажды деятельности. Он вертелся на стуле, то и дело поглядывая на дверь в спаленку эрны Кэдвен. Если бы взгляды воспламеняли, то от деревянных створок осталась бы кучка пепла.

Это было… совершенно невыносимо. Знать, что она совсем близко, желать коснуться хотя бы пальцем, а лучше не просто коснуться и не только пальцем и при этом ненавидеть себя за мерзкие и грязные мысли. И не иметь силы воли справиться с разбушевавшимся воображением, разрываясь между дикой животной страстью и здравыми доводами человеческого рассудка. А ну как убьет? А вдруг у нее под подушкой лежит заряженный пистолет или скэйн? А с другой стороны, может, не зря эрна так быстро сменила гнев на милость? Сначала в драку полезла, а потом остыла и даже записала себе в денщики. Вдруг неспроста? Но нападать на спящую женщину… отвратительно. А сидеть, словно комнатная собачка на коврике перед дверью хозяйки, унизительно.

Битва низменных инстинктов с совестью выдалась мучительной и кровопролитной, и жертвой, как это водится, стал сам Удаз Апэйн.

Запах ее волос, ее кожи… Он сочился через щель между створками и постепенно вытеснил из сознания последние укоры разума. Голова кружилась, горло пересохло, и из него рвался звериный рык:

«Ар-р-р! Она будет моей! Сейчас! Немедленно!»

Все-таки он наполовину был диллайном, этот бывший тив, а значит, умел двигаться почти бесшумно. Тенью, быстрой тенью скользнул он в спальню. И стоило разглядеть ему в полумраке бледное лицо эрны Кэдвен, услышать ее размеренное дыхание… как человек уступил место зверю.

«Моя огненная волчица! Моя!»

И рвать в клочья всякого, кто станет на пути! Грызть! Хватать! Тащить!

Ролфи! Он – ролфи! Он – зверь на двух ногах! Волк! Волк, а не псина!

– Ар-р-рррр! Эр-р-рна! Моя-а-а-а!

Истинным ролфи очень редко снятся «человеческие» сны. Бегать по тропам сновидений дети Морайг отправляются в пушистых волчьих шкурах, а там уж как кому повезет. Кто-то будет всю ночь петь для далекой и холодной Белой Луны, кто-то – без устали гнать по снежным равнинам красную дичь – и просыпаться со сладким запахом ее горячей свежей крови на клыках. А кому-то предстоит схватиться насмерть и в беспощадной драке доказать свое право зваться одним из Стаи…

Но даже в самом глубоком и крепком сне волки-ролфи безошибочно чуют врага, и, чтобы застать их врасплох, нужно хорошо постараться. Или подгадать такой момент, когда свирепые дети Морайг и помыслить не могут об угрозе. Ну в самом деле – чем может грозить злющей клыкастой и чуткой волчице, скажем, дворовая псина? Был бы настоящий враг, был бы противник – а то так, одно название…

Нет, она не ждала нападения. Нет, она и помыслить не могла, что кто-то посмеет. Конечно, это было самоуверенно – засыпать с незапертой дверью и без верного скэйна под подушкой. Но один раз приведенный к покорности пес не посмеет тявкать на того, кто сильнее и выше, – на том стоит и будет стоять Стая.

Но и внезапности не получилось. Грэйн проснулась за пару мгновений до того, как кто-то с рычанием набросился на нее сверху, накинул на голову одеяло и принялся душить. Не успела бы – пожалуй, и удалось бы врагу… кое-что. Возможно. Но она успела, и гнев и бешенство не накрыли ее, а навыки и рефлексы победили инстинкт.

Превозмогая себя, она несколько раз яростно дернулась, а потом захрипела и обмякла, безвольно расслабилась, будто бы лишившись чувств и сил сопротивляться. Но лишь только насильник разжал руки на ее горле, и ухватил Грэйн за беззащитно раскинутые бедра, и разочарованно заскулил, обнаружив, что жертва спала в уставных длинных подштанниках…

«Сейчас… Еще чуть-чуть…» – она терпеливо стиснула зубы и вовсе перестала дышать, дожидаясь, пока он увлечется разрыванием крепких тесемок на исподнем настолько, чтоб…

«Сейчас!»

Ролфийка взвилась молча и страшно, атакуя внезапно, без предупреждения. Накрепко обхватила нападавшего ногами, так, чтобы взвыл от неожиданности, чтобы захрустели кости, вскинулась на кровати, подминая под себя насильника и одновременно накидывая одеяло уже на него, придавила всем немалым весом – и коротко и резко ударила ребрами обеих ладоней по ушам. И пока он барахтался, наполовину оглушенный, рывком скинула его на пол и, уже не стесняясь и не раздумывая, начала бить ногами. Все так же молча, расчетливо и безжалостно, именно так, как научилась еще в женской казарме форта Логан, не давая жертве ни опомниться, ни закрыться, ни вздохнуть. И лишь когда он почти затих, а вой боли сменился жалобными всхлипываниями, почти неслышными из-под плотной ткани, Грэйн смогла остановиться и наконец-то зарычать. Рык вышел глухим, нутряным – последнее предупреждение перед тем, как ролфийские клыки впиваются в горло добычи. Сдернув с незваного гостя одеяло, она вцепилась ему в волосы и приподняла так, чтобы наконец-то взглянуть в лицо тому, кто посмел…

– Ты?! – брызнула мгновенно вскипевшей на губах пеной бешенства прямо в глаза стонущей жертве. – Падаль!!!

А он даже дернуться не мог, только хрипло, с каким-то бульканьем, дышал, пуская кровавую слюну из разбитого рта. Скэйна не было, но были пальцы свободной руки, жесткие и безжалостные пальцы, привычные к сабле и канатам, которыми ничего не стоило попросту раздавить кадык этому поганому смеску, этому желтоглазому ублюдку, этому…

– Помоги…

Бессмысленный хрип задыхавшегося Удаза вдруг сложился в слово, и это было так неожиданно, так неправильно, что Грэйн опамятовала и разжала намертво впившуюся ему в горло пятерню. Неверяще нахмурившись, она подтащила его поближе, так, чтоб видеть глаза, чтоб… Что? Откуда это, неужели… зелень?

Неправильно! Все было неправильно! Грэйн не желала, отказывалась верить в то, что видит, в то, что чует! Это недоразумение, это ходячее несчастье обязано оказаться просто похотливой тварью, вроде незабываемого Нимрэйда, чтобы она с чистой совестью смогла придушить его и вышвырнуть труп в канаву!

Но солгать себе – значит солгать богам. И если уж в желтых совиных глазах мелькнуло зеленое волчье бешенство, а неудавшийся насильник вдруг вместо пощады просит о помощи…

Ролфи неведома жалость, это все знают. Но кто, кроме ролфи, поймет, каково это – терять себя, захлебываться в свирепой кровавой волне безумия, когда инстинкты сметают все… почти все. Кроме верности богиням и вожаку и беспрекословного подчинения тому, кто сильнее и выше, кто ближе к богам… А если этого нет? Если волчье бешенство настигает того, кто не приучен, кто не готов и не способен противостоять?

Будь он чужим, Грэйн не остановилась бы. Задавила бы, как паршивого пса, а потом – и впрямь выбросила. Но чужим бывший тив уже не был, вот в чем соль. Так или иначе, но эрна Кэдвен уже приняла его в свою маленькую стаю, уже обязалась перед богами и людьми защищать – а теперь, получается, еще и учить? Но прежде надо убедиться.

Ролфийка встряхнула Удаза за волосы и подтащила к умывальнику. Сцепившихся псов разливают водой, а как насчет взбесившихся смесков? Грэйн не стала раздумывать, просто вылила ему на голову полный кувшин холодной воды, а потом вместо волос перехватила за шиворот. Он отфыркивался и хрипел, пару раз дернулся, а потом притих.

Ну вот. Теперь можно и выяснить, что за блоха укусила Удаза Апэйна под хвостом.

– Остыл? – злобно спросила эрна Кэдвен и еще разок встряхнула жертву.

Злилась она, кстати, больше на себя. Это какой же слепой дурой надо было быть, чтобы не разобраться сразу! «Вот сука глупая, – с досадой подумала ролфи. – И поделом бы тебе! Но этот-то чего молчал?!»

– Остыл… – еле слышным шепотом ответил Удаз.

Говорить ему было тяжело, дышать – очень больно, а жить – так и вовсе противно.

– Так-то лучше. – Грэйн успокоилась окончательно и отпустила его. Окровавленный и мокрый, бывший тив кулем свалился на пол. Ролфийка поморщилась: – Живой?

Весьма своевременный вопрос, на самом-то деле, учитывая, что ударов эрна Кэдвен не сдерживала, а уж что такое «устроить темную», женщина из вспомогательных войск знала не понаслышке. Доводилось участвовать в этой казарменной расправе, как с той стороны, так и с этой. И ее били, и она била, а далеко не всегда после таких избиений девушки из женской казармы быстро выползали из лазарета. Но, верно, после отсидки в долговой тюрьме Удаз должен был уже попривыкнуть?

Живым мужчина ощущал себя лишь отчасти, в тех немногих местах, куда не достали кулаки эрны Кэдвен. Лучше убила бы, честное слово.

Как жить теперь, никто не знает? Вот-вот.

– Свяжите меня, эрна. И покрепче. – Удаз протянул руки. – Я за себя не отвечаю.

Средь помешанных на самоконтроле диллайн нападение на доверившуюся тебе женщину расценивалось как несмываемый позор, как если бы взрослый мужчина обмочился в общественном месте. Подштанники-то высохнут, а желтое пятно на репутации останется.

«Ну, так и есть! – Грэйн не выдержала и зарычала, а потом зло сплюнула. – Боги, ну за что мне все это, а?! Ну что это будет теперь за жизнь, какое может быть выполнение задания, если через две минуты на третью придется оглядываться на этого недопеска?!»

– Когти Локки, зато я за тебя отвечаю, щенок недоделанный, – не скрывая досады, посетовала эрна Кэдвен и проворчала: – Вот не было мне горя, только сбесившегося смеска на цепь сажать! Куда тебя сейчас связывать, тебя перевязывать впору… Так, – она встряхнулась и огляделась. – Сейчас разберемся. Нужен свет…

Свеча, помнится, стояла на столике у кровати, но и кровать, и столик сейчас были перевернуты, а потому светильник Грэйн нашла не сразу. К счастью, кремень и кресало не потерялись в неразберихе. Когда развороченная комната осветилась дрожащим огоньком свечи, ролфийка покачала головой и присвистнула. Любопытно, что обо всем этом думает домовладелец? Или за несколько лет ролфийской аренды предприимчивый индарец и не к такому привык?

Обезвреженный безумец лежал там, куда Грэйн его уронила, и выглядел немногим лучше дохлого безумца. На ролфи он не смотрел. Стыдно, что ли? Ну-ну.

«Убей меня, эрна. Пырни ножом и выброси в канал. Никто и не вспомнит, и не осудит. Или сдай в лекарский дом для безумцев. Говорят, таких, как я, там сажают в железную клетку и поят опийной настойкой». Ему и впрямь хотелось бы провалиться в забытье, вызванное дурманом, перестать чувствовать этот отвратительный привкус неудержимой похоти. Диллайнская половина натуры Удаза Апэйна преисполнилась гадливости, а ролфийская – требовала немедленного наказания. За годы изгнания бывший тив достаточно насмотрелся на родичей своей матери, чтобы понять – его отвратительные наклонности не свойственны ролфийскому характеру.

Диагноз остался прежним – выродок. Он – выродок. Таких надо топить сразу после рождения, чтобы не позорили оба народа.

«Убей меня, эрна. Или я убью тебя… потом… когда ты снова отвернешься».

Эрна Кэдвен поставила свечу на чудом уцелевшую табуретку и перевернула безвольного Удаза на спину. «Эк я его…» – с истинно ролфийским удовлетворением подумала она, в то же время с грустью осознавая: а ведь не поможет. Злосчастного смеска можно избивать регулярно, каждый вечер перед сном, а на ночь вообще сажать на цепь, но его бешенство никуда не денется. Оно в крови, от него нельзя избавиться – можно лишь научиться этим управлять…

– Сейчас посмотрим… – Она грубовато ощупала его в поисках переломов. – Надо же, даже ничего не сломала, кажется… – а потом жестко взяла за подбородок и развернула лицом к себе: – В глаза смотри!

Он с огромным трудом заставил себя встретиться взглядом с женщиной. Проще столкнуться на лесной тропе с матерой волчицей и переиграть ее в гляделки, цена которым – жизнь и не перекушенное горло.

Показалось? Или нет? Нет, ну точно, вот же оно… Грэйн вглядывалась пристально, все-таки не желая отказываться от последней глупой надежды. Но нет, деваться некуда. Волчья прозелень в совиных желтых глазах. Сейчас – уже тающая, почти незаметная, но она вернется, а вместе с нею вернется и бешенство. Направленное, к слову, на нее, на Грэйн эрн-Кэдвен. Боги не ошибаются и никогда и ничего не делают просто так.

Ролфи вздохнула и, отпустив его, отряхнула руки. Ну что ж, раз луны судили так, то – да будет так. Разве можно теперь его бросить? Уж на что Грэйнин мерин был упрямой и склочной скотиной, уж как она его кляла и грозилась пустить на колбасу, а стоило угрюмой подлой твари потеряться, эрна Кэдвен пол-Конрэнта перерыла в поисках. И ведь нашла. А это – не лошадь и не пес, это – человек.

– И давно с тобой это? – спокойно спросила она.

– С тех пор, как ты сожгла Синхелмский храм, – честно признался Удаз. – Я ничего не могу сделать с собой. Ты… наваждение. Вот уже четыре года. Сумасшествие.

Он говорил отрывисто, резко, выдавливая из себя каждый звук, словно любое произнесенное слово обжигало нёбо.

– Почему не сказал сразу? – Ролфийка поморщилась. – Это же кровь, глупый, просто смешанная кровь рвет тебя на части. Не самое страшное, что может случиться со смеском. Я могла тебя убить. Тогда и теперь.

– Лучше бы убила. Не было бы четырех лет позора.

Что это – платить самым сговорчивым шлюхам за «шалости», выпрашивать у едва сдерживающихся от глумливого хохота ролфи вожделенный мундир, слыть чокнутым извращенцем, ненавидеть собственное падение и тем не менее катиться вниз без малейшей попытки сопротивления – если не позор и дерьмо?

Грэйн нехорошо ухмыльнулась, наблюдая эти душевные терзания. А ты как думал, совиный сын? Когда боги зовут и требуют, человек всегда сопротивляется. Как иначе можно приблизиться к ним, если не через огонь и боль? Знать бы еще, почему богини ролфи выбрали именно этого смеска и тянут теперь его к себе за шкирку… и кто из них его тянет? Локка или Морайг взглянули на Удаза Апэйна, диллайнского тива и всего лишь на четверть ролфи, глазами Грэйн?

Быть орудием в руках божества – не самое приятное чувство. Но быть объектом внимания… объектом охоты божества – гораздо хуже.

– Да ты даже представить себе не можешь, куда бы ты попал, если б убила. Позор. Ха! А ты чего ждал, полукровка? Что стать волком так легко?

– Я не выбирал, кем быть! Я всю жизнь был диллайн, тивом и магом, я всегда ненавидел ролфи. И я не хотел становиться волком.

– Ты всю жизнь был рабом и харчем для своего совиного бога! – свирепо оскалилась Грэйн. Он еще жалуется, упертый смесок! Да тот же князь Эск… что отдал бы он за то, чтобы лишь тень такой надежды получить?! Впрочем, Удаз же не знает… Так разъясним! – Пищей ты был, бараном на бойне! Блюдом на его столе! Ты не хотел становиться волком? Ты хотел оставаться маленькой розовой свинкой, ты, мясо? Корм. Хотя нет, ты же был не только кормом, а еще и поваром, бывший тив! Тогда радуйся, что боги и твоя кровь выбрали за тебя!

Ролфийка не видела причин щадить его и потому выражений не выбирала, будто выплевывая все то, что слышала от Эска, все, что скрывалось в злосчастных архивах, в этой тайной поваренной книге Эсмонд-Круга. Плевать, верит он или нет. Плевать, хватит ли ему остатков мозгов понять, от чего уберегла его тоненькая струйка волчьей крови и непонятное решение одной из богинь. Ему повезло. Повезло незаслуженно, невероятно. Его не сожрут, не растворят, не переварят – и не извергнут потом порцией магической силы. Лучше быть бешеным псом-полукровкой, чем жратвой!

Бывший тив поверил сразу. Ну, хорошо, почти сразу. Ему ли не знать доподлинно, какое чувство охватывает в тот миг, когда на тебя обращается взор Предвечного. Кажется, будто ты – единственное существо, достойное его внимания. Эта обжигающая сладость быть избранником течет по венам и пьянит. Предвечный ничего не требует, ему нужна только Вера. И как же не верить в того, кто дарует это упоительное чувство могущества, единения с кем-то, неизмеримо более сильным? Не будь Удаз Апэйн полукровкой, он никогда не ощутил бы тончайшего нюанса, который не знаком чистокровным диллайн. Как будто Предвечный делал над собой усилие.

Теперь-то понятно. Он был так голоден, что снизошел до полукровки, только потому, что Удаз был бастардом эсмонда.

Дева Сигрейн прокляла шуриа за убийство Удэйна, и никто не усомнился в ее праве на проклятье. Но как наказать тех, кто украл веру и посмертие души?

Нет, они недостойны проклятий. Удазу захотелось взвыть. Просто завыть по-волчьи, послав вызов Предвечному и эсмондам, вызвать на бой тех, кто лгал.

– А-а, чуешь? – клыкасто ухмыльнулась Грэйн, между делом промывая ему ссадины. – Он просыпается, верно? Твой волк. Поверь, это уже хорошо. Как бы там ни было, тебя уже не сожрут. Ты уже не корм. А бешенство… Мы все через это проходим. Просто твой волк еще совсем дикий и глупый. Щенок. Не вздумай обижаться, ведь так и есть. Но откуда ему было вырасти, твоему волку? – Она пожала плечами. – Ведь у тебя не было стаи, чтоб научиться. Ему и от роду-то всего четыре года, этому бешеному щенку. Хочешь ты или нет, но это уже случилось. И хочу я или нет, но ты уже в моей стае. Придется тобой заняться, чтобы ты сам себе не навредил. А мне ты навредить не сможешь, не обольщайся.

– Ты же поможешь мне, эрна? Ты научишь меня быть ролфи?

– Ох, – она покачала головой. – Не так это просто! Я не знаю даже, кто из богинь тебя зовет… а если спрошу, не ответят же. Значит, время еще не пришло. Но это неважно. Подождем и узнаем. Но не вздумай теперь утаивать от меня свои… переживания! И сны – если тебе будут сниться странные сны, говори сразу. Что ты вздрагиваешь? Не бойся, сегодня он уже не вернется. Твой волчонок сейчас спрятался, поджав хвост, и не покажется до следующего раза. Иди спать. Утром я подумаю, что нам делать.

Аластар

И все-таки эсмонды начали первыми, сняв с плеч Аластара Эска часть неизбежного бремени вины перед Синтафом. Видимо, слишком велико было искушение выжечь ересь, пока она, как это казалось Эсмонд-Кругу, пребывает в зачаточном состоянии.

«И если угол дома твоего почернел от плесени, не щади ни утвари, ни нажитого добра, ни памяти своей, но сожги дом дотла вместе с болезнью», – сказано в медицинском трактате, написанном задолго до того, как диллайнские маги воззвали к Предвечному. Но совет оставался актуален и спустя две тысячи лет, и не только для лекарей.

Левенез встретил «Меллинтан» весенним дождиком, и сквозь его пелену город смотрелся изящным наброском-эскизом, сделанным угольком на влажной бумаге. Тратиться на лоцмана Аластар не хотел, поэтому его фрегат встал на рейде, а сам капитан отправился на встречу с лордом Лираеном гичкой.

И стоило Эску ступить на синтафскую землю, как его арестовали. Буднично так, скучно, и без особого сопротивления. Поспоришь тут, если в тебя целится стрелковый взвод.

– Сдайте оружие, граф. Вы арестованы, – приказал гвардейский капитан.

– По какому обвинению?

– В государственной измене и подготовке к мятежу, милорд.

Аластар безропотно отдал саблю и пистолет. Весьма точная формулировка, к чему же спорить?

– Руки за спину.

Можно было, конечно, дать слово чести, что не станет бежать, но вряд ли у капитана имелись указания верить графу-мятежнику, да и у самого Эска и в мыслях не было отказаться от попытки побега. Он обязательно попробует освободиться, дайте только срок.

Его вели по совершенно пустынным улицам, мимо наглухо закрытых дверей и ставен. Левенез буквально вымер, зато возле каждого дома стояло по солдату, а кое-где и по двое. Комендантский час – правильная мера, если нет желания сильно злить народ.

«Вот мы и дождалис-с-сь подходящего момента, дотерпелись и доигрались в конспирацию», – зло думал Аластар, шагая по мостовой в окружении плотного кольца конвоиров.

Время от времени в спину ему упиралось дуло мушкета, но специально графа никто не толкал. Обольщаться, правда, тоже не стоило. Когда придет время, то солдатик, идущий справа, который сейчас поглядывает на мятежного графа почти с благоговейным страхом, с ничуть не меньшим наслаждением врежет ему прикладом по зубам. Стоит лишь тиву Хереварду крикнуть: «Ату его!»

Имейся у Эска хоть какие-то сомнения относительно собственной участи, они бы развеялись на ратушной площади. Эдвига Лираена он узнал сразу, тот висел крайним, хотя лицо мертвеца успело почернеть. Рядом нашлось место для старшего сына, жены и дяди. У подножия виселицы лежали трупы расстрелянных слуг, охранников и даже учителя младших девочек. Теперь понятно, почему обыватели попрятались. Отворачиваться Эск не стал, наоборот – он поискал взглядом и, к радости, не обнаружил среди мертвецов младшего сына лорда Эдвига. Значит, есть надежда, что он успел спастись и уберечь свою семью, а следовательно, род Лираенов не прервется.

«Кого теперь просить о посмертии для них?»

Аластар не раз видел, как в дни новолуния Дилах зажигает Джона «родительский» огонь по своему далекому родичу – эрну Янэмарэйну, и маленькое пламя трепещет на ветру, даря душе мертвого предка успокоение и надежду. По Эдвигу и его тишайшей молчаливой супруге нашлось бы много скорбящих, но их молитвы не будут услышаны, и нет пристанища отлетевшим душам. И право же, виселица с телами на фоне светло-серого силуэта храма Предвечного смотрелась жестокой насмешкой над смыслом человеческой жизни и смерти.

«Подонки! Сволочи! Твари ненасытные! Не стоившие ногтя леди Илиссы, женщины, открывшей на личные средства самую большую в Синтафе лечебницу для всех, страдающих кожными болезнями, прокаженных и прочих изъязвленных. Тех самых, которых мог бы так легко исцелить ваш поганый божок, но почему-то не хотел. Или не мог, потому что оголодал?»

Бессильная ярость накинула удавку на горло диллайнскому князю и туго сдавила узлом-спазмом. Он знал Эдвига еще ребенком – любопытным, непослушным и с самого раннего возраста одержимым Справедливостью. Удивительно неудобное свойство для аристократа, для будущего владетеля и уж тем более политика. Они могли стать врагами, но стали соратниками.

Подниматься по лестнице дворца было не менее мучительно, чем созерцать трупы. По этим ступеням счастливый Эдвиг вел прелестную Илиссу в день сочетания, и сияние того зимнего дня до сих пор стояло перед глазами Аластара Эска, словно это случилось только вчера.

– Добро пожаловать в Левенез, граф.

На верхней площадке стоял тив Херевард. В своем знаменитом на весь Синтаф темно-синем длиннополом одеянии с серебряным узором, стекающим с плеч на рукава.

– Как погодка в Эйнсли? – насмешливо спросил эсмонд, сделав знак конвою остановить арестованного.

Аластар по достоинству оценил выбранную тысячелетним иерархом диспозицию для предстоящего разговора.

«Что ж, Благословенный Святой, ты воистину мудр и дальновиден. Я выше ростом, а потому, стоя напротив, тебе пришлось бы задирать голову. То же самое – восседай ты в кресле. Можно, конечно, поставить меня на колени… Но это будет слишком драматично, верно?»

– Весенняя погодка – холодный ветер и сыро, – весело ответствовал Эск. – В чужом доме небось сквозняки гуляют?

Намеки понимал не только эсмонд, но и конвоиры. Хереварду такие дерзкие речи понравиться не могли.

– Дом предателя рано или поздно опустеет, – процедил сквозь зубы он. – Это должны помнить все.

– Точно так же, как и храмы предателя. Ты это помнишь, тив?

Что удержало губы Хереварда, с которых вот-вот готов был сорваться приказ вздернуть Аластара рядом с его сообщником, одному только Предвечному ведомо. Может быть, обычное диллайнское любопытство? Узнать правду любой ценой, доведаться истины, невзирая ни на какие затраты, – разве это не по-эсмондски? В конце концов, вопросов к Эску у тива Хереварда накопилось преизрядное количество. Тот прибыл в Левенез прямиком из Ролэнси, после встречи с Вилдайром Эмрисом, и наверняка с прекрасными новостями для мятежников. Еще неплохо было бы узнать, что именно известно Аластару и его сообщникам про тайны Эсмонд-Круга. Словом, граф так и напрашивался на долгий пристрастный допрос при помощи магии, шантажа, угроз и обычной человеческой боли, которая зачастую лечит от болезни «молчанки» быстрее и качественнее любых иных патентованных средств.

– Я вообще ничего не забываю, друг мой. И надеюсь в скором времени освежить твою память.

– Огнем и клещами? – понимающе улыбнулся Аластар. – Или Силой?

– Как получится.

У любого длительного знакомства есть один малоприятный нюанс – слишком хорошее взаимное знание слабых и сильных сторон визави. Слабой стороной тива Хереварда всегда была и оставалась его одержимость – его Вера. Благодаря ей он стал могущественным волшебником, но любой удар, нанесенный вере в Предвечного, одновременно приходился и по самому эсмонду. Слабость и сила любого диллайн в его одержимости. Долг, который довлел над Эском, тоже делал его уязвимым.

– В подвал его! – приказал Херевард.

Само собой, вздергивать на дыбу князя крови никто и не собирался. У диллайн есть много разных способов найти общий язык с несговорчивыми и упрямыми. И, к слову, Аластар был великолепно осведомлен в этом вопросе. Довелось как-то испробовать на себе. Как? А вот это уже отдельная история, о которой никто не хотел вспоминать. Прежде всего сам Эск.

– Передайте тиву Мэриоту, чтобы подготовил пленника.

Лица конвоиров приблизились оттенком кожи к мелу, до того зловеще прозвучали слова Благословенного Святого. Сейчас с графа живьем начнут кожу снимать или еще чего похуже. Об элитных палачах Эсмонд-Круга ходило столько жутких историй, что найдись любопытный сочинитель, взявший на себя труд записать хотя бы половину, имя бы сделал себе на книжонках про кровавые застенки, прославился и денег заработал.

Пока вниз спустились, Аластар успел словить на себе несколько сочувственных взглядов, даже арестовавший его капитан и тот чувствовал свою вину перед будущей жертвой нечеловеческих мучений. И если ошибался, то лишь в методах, которые применяются в застенках эсмондов. Никаких игл под ногти, никакого прижигания огнем, и даже без старой доброй дыбы обойдутся благочестивые служители Предвечного.

И все-таки, передавая Эска в руки тиву Мэриоту и его подручным, служивый не выдержал:

– Вы уж извините, ваша милость, но против присяги я не пойду.

– Я все понимаю, капитан. Ваша совесть чиста.

Разумеется, за последние двести лет заплечных магических дел мастер ничуть не изменился. Все такой же хмурый, сухощавый и молчаливый, исполняющий свои обязанности с таким видом, словно пребывал в постоянном созерцании самого Предвечного.

– Раздевайтесь. До исподнего. Быстро.

Аластар бросил взгляд на безмолвных храмовых стражей и принялся снимать одежду. Сопротивляться бесполезно, вчетвером его быстренько скрутят, а по дороге сломают руку или ногу, а конечность нам еще пригодится. Вдруг получится сбежать?

Конечно, когда тебя полуголого прикручивают к креслу, от надежды остается только унылый пшик, но с другой-то стороны, раз тобой занялись вплотную, а не сразу повесили, значит, еще не все потеряно. И уж точно им с тивом Херевардом есть о чем перекинуться словечком.

В прошлый раз Благословенный Святой явился только на исходе третьих суток, когда Аластар уже почти ничего не соображал. Но двести лет назад у эсмонда и времени было в запасе больше, и цель имелась вполне конкретная.

Сейчас же тив Херевард спустился в подвал спустя всего каких-то пять часов.

Окинул обездвиженного противника столь недобрым взглядом, что не будь Аластар уверен в методах эсмондского допроса, решил бы, что тив прикидывает в уме, с какого места начинать разделку тела злостного еретика.

– Без тесака – не внушает, – криво усмехнулся Эск.

– Я тоже так думаю. Вся беда в нашем милосердии и добросердечии.

– Расскажешь об этом младшему Лираену.

– Обязательно. Он еще пожалеет, что сбежал и не разделил судьбу родственников.

– Добросердечная угроза?

– Нет. Скорее попытка исправить собственные ошибки многовековой давности. Мы были слишком добры и милосердны к покоренным.

– О! Кто же теперь планируется на роль покоренного народа? Неужели невкусные полукровки? – полюбопытствовал князь крови.

– Ты забываешь, с кем разговариваешь, Эск.

Херевард наклонился так, чтобы заглянуть Аластару прямо в глаза. Когда Эску было пять лет, этот свирепый взгляд его пугал до немоты, было дело. Кто забыл, что с той поры миновало триста лет? Кому-то напомнить, что уже после пятидесяти прожитых годов заметная разница стирается?

– С главным поваром Предвечного, Оро. С кашеваром.

Пятилетнему постреленку за дерзкие речи можно и по губам с размаху съездить. А что делать со взрослым мужчиной, которого испугать еще труднее, чем удивить?

– Ошибаешься – опасно и страшно.

– Не думаю. Раз я здесь и ты меня снова собираешься сломать, значит, я попал в самую точку.

– Ты прочитал одну страничку, вырванную из огромной толстой книги, и теперь искренне считаешь, будто понял замысел сочинителя? Это же смешно.

– Нет, не смешно. Когда видишь перед собой умного человека, умудрившегося почти тысячу лет обманывать самого себя, – это совсем не смешно, Оро.

– Благословенный Святой, – мягко поправил тот.

– Теперь – нет. От того, что ты вылавливаешь половником для него… – Аластар дернул подбородком куда-то вверх, – самые лакомые кусочки, святости в тебе – как костного мозга в ребрах.

Уязвили не слова, а этот небрежный жест. А еще – упрямое ожесточение в непроницаемой совиной желтизне очей одержимого князя, которое можно выжечь только раскаленным прутом вместе с содержимым глазницы.

– Где логика, Эск? Я знаю то же самое, что и ты, и даже гораздо больше, давно знаю, но продолжаю верить, верить всем сердцем. Предвечный даровал нам, диллайн, огромное преимущество – мы зрим его Силу и Волю воочию, хоть каждый день, и чем сильнее Вера…

– Да-да! Я помню – чем сильнее наша Вера, тем больше твоя Сила! – прорычал Аластар. – Моему отцу не помогла Вера.

– Кто? – Херевард глумливо расхохотался. – Хевахайр Эск верил? Он даже в тебя не верил, изводя твою мать подозрениями в неверности. Так что проблема вовсе не в чистоте крови.

– Согласен. Проблема в том, что вы призвали вовсе не бога, а эгрегора. Сущность, которая поедает души, а испражняется магией.

Аластар даже не надеялся, что когда-нибудь ему представится возможность выплюнуть эти слова в лицо Благословенному, увидеть своими глазами бешеную, истинно диллайнскую ярость. А уж просто плюнуть… Что-что, бить Херевард умел – резко, невероятно метко и больно, так, чтобы звенящая голова едва не отделилась от тела. Пересохший рот тут же наполнился кровью из разбитой губы.

– Щенок паршивый!

Аластар прицельно плюнул и попал, пожертвовав ради исполнения мечты драгоценным глоточком жидкости. Ему не будут давать пить, есть и спать еще несколько дней, подготовив таким образом к употреблению магом.

– Надеешься, что я прикажу тебя повесить? Нет уж, второй такой же ошибки, какая вышла с Лерденом Гарби, я не повторю. Ты мне все-все расскажешь – и про заговор, и про ваши планы, и про устремления Вилдайра Эмриса.

– Уверен? – оскалился розовыми от крови зубами Эск.

– Абсолютно. Ты же не хочешь, чтобы с твоими птенчиками что-то случилось? Или змеятами? Или кто там у тебя вылупился на Шанте?

Ох, как давно Аластар Эск так счастливо не хохотал. Разве его своевременный визит на Ролэнси – это не благоволение самой Меллинтан? Не знак ли правильности выбранного пути?

В это время стены и пол узилища как-то странно дрогнули. Будто от близкого взрыва. Эск догадался первым. Отвергнутая богиня диллайн говорила с предателями густым жестким басом. Это били по городу пушки «Меллинтан» – дальнобойные карронады, для которых неподвижные цели – мечта всей их чугунной жизни.

– До вечера, – буркнул Херевард на прощание. – До следующего вечера, Эск.

«Я постараюсь выстоять, я буду сильным, я удержусь», – мысленно твердил Аластар, заранее зная, что его ждет.

Но выдержать магическую атаку на свой измученный бессонницей разум он жаждал даже сильнее, чем выжить. Один раз он уже проиграл. Но тогда у него не было Меллинтан.

Грэйн и Удаз

Грэйн эрна Кэдвен гневалась. К счастью для присмиревшего и преисполненного надежды ир-Апэйна, гневалась ролфийка вовсе не на него. Как раз бывший тив Грэйн весьма радовал: в ночи больше не подкрадывался с целью то ли изнасиловать, то ли придушить, истерик не устраивал, страдания переносил с почти ролфийской сдержанностью и исправно докладывал… э-э… покровительнице?.. о малейших изменениях в сознании. То бишь выполнял все ее инструкции в точности. Видно, диллайнская тщательность и ролфийская исполнительность все-таки способны благотворно сосуществовать в одном человеке. Но самое главное – от него была польза, и ощутимая.

Тренированная многолетними трудами память бывшего тива сохранила в своих недрах ту самую страничку-копию, которую лорд Конри не удосужился показать своей посланнице. И не так уж важно, в точности ли Удаз воспроизвел непонятный рунический шифр записи, главное, что единственную доступную прочтению строчку он накрепко запомнил. «Писано посвященной Глэнны, хранимо Аслэйг эрн-Акэлиэн». Итак, у Грэйн теперь было имя, тот самый хвостик нитки, за который можно попробовать размотать весь клубок. А еще – был старинный дом, в котором до недавнего времени жила некая ролфийка, хранившая рукопись… Апэйн вспомнил даже, как именовал ее покойный Ланистир. Тарвен Акэлиа.

«Ага! – подумала Грэйн. – Дочь или внучка, сменившая имя на более привычное современному слуху». Но тут нить опять обрывалась: женщина мертва, дом описан и продан. Был еще какой-то смутный слух о некоем наследнике, но тут бывший тив не мог ничем помочь. Сидя в долговой тюрьме, сложно отслеживать сделки по купле-продаже индарской недвижимости.

– Ну, должна же быть некая контора, занимающаяся учетом таких вещей, – рассудила ролфийка, привыкшая к строгим порядкам родного княжества.

– Есть, – кивнул Удаз. – А как же. Ведь с каждой совершаемой сделки взимается пошлина и с продавца, и с покупателя, а земля в Индаре стоит очень дорого. Оформлением сделок занимается серьезное учреждение – Учетная палата недвижимого фонда…

– Так, – прищурилась Грэйн. – И в той палате наверняка хранятся регистрационные книги. Значит, надо туда заглянуть.

Легко сказать – заглянуть! Вооруженного налета на Индарскую Учетную палату не выдержит даже дипломатический иммунитет эрны Кэдвен, а официальным путем такие сведения не получишь. Кто станет раскрывать зловещие тайны совершенных сделок и уплаченных налогов перед ролфийской шпионкой? Добровольно – никто.

– Нам не нужны сведения о покупателе, да и о самом доме, в общем-то… – рассуждала она, сидя на подоконнике, глазея на канал и задумчиво полируя саблю. – Нам необходимо узнать все о продавце. Кто такой, где живет, чем занимается… Но все равно без частного визита в эту самую палату не обойтись… – Грэйн с истинно ролфийским хулиганством повернула саблю так, чтоб солнечный зайчик попал в глаз неприметному господину, вот уже третий час кормящему чаек на набережной напротив ее окон. За домом, разумеется, следили.

– На самом деле нам нужна не регистрационная книга, а выписка из нее, – вдруг подал идею Удаз. – А сделать ее может инспектор округа. Конечно, если убедить его нам помочь.

– Убедить чиновника можно несколькими способами, – ухмыльнулась ролфийка. – Вот что. Расходимся. Ты разузнаешь все, что сможешь, об инспекторе того округа, где стоит этот дом, а я… у меня есть еще дела в Индаре. Избавиться от «хвоста» сможешь? – И пояснила в ответ на недоумение бывшего тива: – За нами, между прочим, следят. Хмырь на той стороне канала – это слежка официальная, этакое вежливое сопровождение от властей Эббо. Меня беспокоят другие. Прежде всего – Идбер и Синтаф, конечно. Так что посматривай по сторонам и держись людных мест. Впрочем, думаю, мне удастся увести их за собой. С точки зрения идберранских и синтафских агентов, я – персона гораздо более интересная, чем раскрытый шпион.

В общем-то ролфийскому полевому агенту было не привыкать к этаким вещам. Вот и беглый тив уже имел кое-какой практический опыт по этой части. И Грэйн почти со спокойным сердцем отпустила Удаза порезвиться «в поле». В конце концов, есть ли что-то предосудительное или странное в том, что обретший стабильный и легальный доход бывший должник интересуется теперь ценами на жилье и процедурой его оформления? Платил бы лишь налоги! А так как с пребывающих на территории Эббо сотрудников дипломатической миссии пошлины не взимались, то и счастливый обладатель ролфийского вида на жительство для властей Индары более финансового интереса не представлял.

Итак, Удаз Апэйн отправился «на дело», а Грэйн принялась уводить «хвосты». Фланируя по пестрым улицам Индары, она насчитала как минимум троих независимых друг от друга соглядатаев. Лицедейки из ролфийских лейтенантш по определению получаются никудышные, но эрне Кэдвен и не требовалось демонстрировать особенное актерское мастерство. Как и положено клыкастой диковатой ролфи, она распугивала мирное гражданское население своим мундиром и начищенными сапогами, бряцала саблей и, усевшись в открытой уличной кадфэре на самом видном месте, так и норовила то чашку со стола смахнуть, то на подавальщика гавкнуть за нерасторопность. В общем, привлекала к себе внимание как могла. Раздражало это безмерно. Бешеная натура дочери Морайг требовала действий, и как можно более активных, но пока что главная роль в этом спектакле принадлежала бывшему тиву, персонажу гораздо более неприметному и безобидному. Кроме всего, Удаз ведь и город знал хорошо, и порядки Индары… К сожалению, этот отвлекающий маневр лишил Грэйн возможности попытаться связаться с людьми графа Эска, но это пока терпит. Сперва поглядим, что принесет в зубах полукровка.

«Божественное» безумие, если можно так выразиться, свеженареченного ир-Апэйна Грэйн, конечно, тоже беспокоило, но еще больше – раздражало. Особенно когда, расспросив наутро после неудавшегося нападения Удаза поподробней, она все-таки догадалась, кто именно из богинь его зовет. Разумеется, Локка. Являющаяся злосчастному смеску в дыму и пламени синхелмского пожара богиня огня, войны и страсти, та самая, что оставила на плече Грэйн след своих раскаленных когтей и оградила ее от магии эсмондов тогда, в подвале провинциального синтафского городишки… Она тянет почему-то приглянувшегося ей полукровку через боль, жар и безумие плотских желаний – но это ее дело. Огненной Луне, наверное, лучше знать, как именно достучаться до бывшего служителя Предвечного, как выжечь из его души и крови заразу и скверну эсмондской магии. Да, богиня жестока, и представления Локки о справедливости не имеют ничего общего с людскими желаниями, но… Но! Вот и являлась бы тем, кто ей так люб, в своем собственном облике! При чем тут эрна Кэдвен?! Пусть бы обращаемый… или посвящаемый?.. короче, пусть бы обезумевший от ее зова Удаз вожделел самой Огненной Совы, а не притопленной в ведре ролфийки в сером мундире! Что за издевательство, в конце-то концов! Когда мучительно краснеющий смесок заплетающимся языком поведал-таки о своих «странных пристрастиях» и предъявил, так сказать, «реквизит», Грэйн мгновенно припомнила все словесные обороты незабываемого майора Фрэнгена. Ведро и мундир у несчастного маньяка эрна Кэдвен, разумеется, немедленно отобрала, но ругать его, а тем более бить не стала. Он над собой не волен, ничего не поделаешь. И у него теперь есть настоящая ролфийка в настоящем мундире, а вместо ведра… пусть мечтает, глядя на умывальный тазик. В конце концов, чем раньше беднягу снова накроет приступом, тем лучше. Может быть, Локка все-таки снизойдет до объяснений? У Грэйн, кстати, прямо-таки на языке уже вертелось предложение: давай мы тебя привяжем, а я водой обольюсь – и поглядим, что будет… Но это было бы уже даже не издевательство, а просто пытка. Пока бывший тив в своем уме, так что пусть все идет своим чередом.

Вдоволь нагулявшись по Индаре, Грэйн, демонстративно не замечая слежку, направила стопы свои на квартиру. По дороге она заехала в банк и получила наличные по очередному чеку, каковых у ролфийской шпионки, разумеется, имелось достаточно. Эрна Кэдвен искренне надеялась, что именно наличные, и не в конфедератских кредитках, а в полновесных имперских оули, ей очень скоро понадобятся.

Выслуживаться Удазу было не привыкать, тем паче и в Эсмонд-Круге, и в ролфийской разведке старательность всячески поощрялась. Пришлось побегать по Индаре галопом, чтобы узнать все новости, возобновить старые знакомства и напомнить о своем существовании. Но ценность агента как раз и заключается в его резвости и умении везде успеть.

К возвращению эрны Кэдвен с прогулки у ее новоявленного «родственника» уже имелась в зубах кое-какая добыча. Небольшая, но вкусная и увесистая.

– Эрна, есть прекрасная возможность познакомиться с господином Синебиллом в дружеской и непринужденной обстановке.

– Излагай.

– Частный клуб «Черный Лебедь», – усмехнулся Удаз. – Развлечения на любой вкус и цвет. Наш окружной инспектор – тамошний завсегдатай. Господин Синебилл оказался страстным поклонником карточной игры и женских поединков.

Грэйн не выдержала и звонко рассмеялась, оценив экзотические пристрастия индарских чиновников. Женские драки, надо же! И ради этого надо посещать закрытый частный клуб? Не проще ли заглянуть на ближайший рыбный рынок?

– Зря смеетесь, эрна, зрелище впечатляющее, – совершенно серьезно заметил Удаз. – Кого в наше время удивишь кулачными боями мужчин. А вот когда на подиуме сражаются две красотки в чулках, панталонах и корсетах…

– Не сомневаюсь, – ухмыльнулась ролфийка и расслабленно положила ноги на соседний стул. – Я уже прямо-таки сгораю от нетерпения. Приобщиться, так сказать, к развлечениям индарской элиты. Да это же мечта любого шпиона! – Она посерьезнела и прищурилась. – Давай теперь по порядку. Кто там собирается? Если и впрямь верхушка, то в этом клубе должны пастись представители всех разведок, сколько их ни есть в Индаре. Эрну Оринэйру тоже будет небезынтересно, полагаю… Ты туда вхож?

– Был вхож, – нехотя признался ир-Апэйн. – Собираются там… те, кому по душе легкий привкус опасности. Только привкус, разумеется. Никакого риска для жизни вроде поножовщины, и самое большее, чем рискуют богатые гости, это небольшим штрафом. А вот хозяева… Им грозит тюрьма и конфискация. В Индаре и вообще в странах Конфедерации очень не любят тех, кто не платит налоги.

– И? Это все слишком абстрактно.

– Дело в том, что чиновник в ранге нашего будущего друга обязан сообщить о заведении подобного рода куда следует. Иначе может запросто лишиться своего теплого местечка. Конечно, все об этом знают, но в таких местах у каждого гостя друг на друга есть компрометирующие документы.

Господин Синебилл наверняка держал за глотку половину из завсегдатаев «Черного Лебедя». А как же иначе, если он точно ведал, сколько на самом деле стоит их недвижимость? Система противовесов работала четко.

– Ага… – задумчиво протянула Грэйн и нахмурилась. – Какого уровня это заведение? В том смысле, что если это маленький домашний притончик для торговцев шерстью и письмоводителей, я туда отправиться не могу. Я – уже не полевой агент, мне не по чину.

И это было правдой. Прибудь Грэйн в Эббо инкогнито, вроде давнишнего визита в Синтаф поохотиться на графинь, тогда да – можно и в бордель, и в ночлежку. Но статус есть статус, и Гончая ранга эрны Кэдвен теперь работает исключительно по крупной дичи. Так что если уж притон, так чтоб всем притонам притон был. Чтобы перед «коллегами» из соседних посольств не стыдно было, коли они там встретятся.

Говорят, что диллайн высокомерны, но по части неуемной гордыни ролфийские офицеры заткнут за пояс любого синтафского эсмонда.

Ах, видите ли, не по чину нам! А какой уровень притона вам по чину, посвященная госпожа? И навряд ли там, у них на Ролэнси, есть что-то подобное, дабы сделать сравнение.

– Какого уровня? Достаточно высокого, чтобы туда не гнушались порой захаживать очень высокие чины. По крайней мере, я встречал там даже министров.

– Министры – это хорошо, министры нам тоже пригодятся, – кивнув, удовлетворенно мурлыкнула она. – Решено! Идем в притон! – Ролфийка резко опустила ноги на пол. Каблуки начищенных сапог звонко клацнули о паркет, Грэйн осеклась и посмотрела на свою серую форменную юбку, с сомнением насупив бровь: – Но в мундире я пойти не могу, надо же соблюдать порядок… А! Мундирное платье подойдет? Цивильное?

Что такое мундирное платье, Удаз представлял с трудом. Хотя… Платье – это понятно, мундир – тем более. Бесспорно, эрне Кэдвен идут строгие ролфийские наряды, но в… загородном притоне, где девки бьются в одних панталонах? М-да…

– Эрна, а вы не могли бы одеться более… искушенно? – осторожно спросил бывший тив.

– А зачем? – недоуменно нахмурилась она. – Я от этого перестану быть ролфийской шпионкой? Вся Индара и так знает, кто я и кто меня послал. Я – ролфи и одеваюсь как ролфи.

«И кого это тут, когти Локки, не устраивает официальный наряд благородной владетельной эрны?! – с веселой злостью подумала она. – Ха, дружок, да за право носить платье владетельницы собственного поместья на Ролэнси, случается, и убивают».

На самом деле, одежда, которую полагалось носить сословию эрнов-землевладельцев, отличалась от военного мундира отсутствием эполетов, аксельбантов и знаков различия. Ну, и наличием серебряного шитья. А так – все почти то же, ну разве что у женщин юбки были длинней форменных и не запашные, а обычные. И еще один обязательный элемент костюма – черно-зеленый кушак у мужчин и такой же расцветки шаль или накидка у женщин. В отличие от своих континентальных товарок, ролфийки могли и не носить головных уборов, и талия на их платьях располагалась именно там, где ей положено быть от природы.

Грэйн, как и полагалось владетельной эрне, привезла с собою и цивильное платье. Вот и пригодится. К слову сказать, развлекаться владетельная эрна тоже могла так, как пожелает, тем более за пределами Ролэнси. Можно и на собачьи бои поглазеть, ежели охота, а можно – и на женские. Так что репутации приезжей ролфийки, в отличие от местных граждан, посещение закрытых частных клубов с такими пикантными развлечениями ничем не грозит. Все и так знают, что ролфийские женщины – кровожадные бесстыдные суки.

Нафантазированные тут же заголовки в утренних газетах подняли настроение Удаза. «Ролфийская дама-лейтенант наводит порядок в гнезде порока и разврата» или «Госпожа Кэдвен нашла женские кулачные бои недостаточно жестоким зрелищем».

– Уверен, ваш визит в мундирном платье добавит пикантности вечеру, – улыбнулся Апэйн.

– Еще бы, – глумливо ухмыльнулась она. – Женщину-офицера из Канцелярии лорда Конри должны принять с распростертыми объятиями. Тебе еще все завидовать будут и выспрашивать, какова в постели твоя ролфийская тетушка. Придумаешь что-нибудь этакое, – ролфийка подмигнула и улыбнулась. – Кстати, называй меня на «ты».

Нет, право же, эрна Кэдвен восхищала Удаза с каждой минутой все сильнее и сильнее. С такой снисходительностью отнеслась к его «извращению», что теперь бывшему тиву и помыслить было стыдно об окунании патронессы в ведро с водой. Заманчиво, конечно, но… Вместо прилива желания он ощутил тупую боль за грудиной.

Можно себе только вообразить, о чем станут шептаться за их спинами. Про то, какова «тетушка» в постели, – это самое безобидное, честное слово. Народ в Эббо раскованный, здесь извращениями никого не смутишь. Ни простолюдинов, ни власть имущих.

– Тетушка Грэйн… тетушка Грэйн… – Удаз попробовал на вкус сочное словосочетание. – Мне нравится твоя идея, тетушка Грэйн. Пойдем и наведем шороху. Ты умеешь играть в карты?

– В карты, – назидательно разъяснила она, – на Ролэнси играть умеют. Но только на затрещины. – Грэйн ухмыльнулась воспоминаниям. – И не забывай добавлять «дорогая». Дорогая тетушка Грэйн. Я сняла в банке триста оули золотом. Нам хватит этого на вечер или нужно еще? Конри открыл мне обширный кредит, о деньгах можешь не беспокоиться. А экипаж возьмем в посольстве.

– Я постараюсь добыть приглашения на… скажем, послезавтра. Так что могу дать урок карточной игры. Чуть-чуть мастерства, совсем немного мошенничества. А? – И увидев, как опасно позеленели глаза ролфи, поспешно добавил: – Шучу!

Четыре года не вспоминали в Эсмонд-Круге о никчемном полукровке Удазе Апэйне, а тут, получается, вдруг вспомнили? Причем так резко и болезненно, что «осчастливленный» бывший тив едва разогнуться смог, когда в подворотне на него набросились двое синтафцев. Приветствие в виде удара в живот он, может быть, еще и простил бы, как бывшее духовное лицо, но беседовать на любые темы с двумя громилами, когда в промежутках между пинками даже отдышаться не дают, не показалось господину ир-Апэйну хорошей идеей. Скажем прямо – ему такой «разговор» не понравился.

– Привет, Удазик! Соскучился? Или с твоей ролфийской тетушкой не заскучаешь? Откуда она вдруг у тебя взялась? У твоей мамаши вроде не имелось родни на Ролэнси.

– Слу-чай-но наш-лась… – просипел Удаз.

В подворотне было темно и ошеломляюще воняло кошками. Аж глаза слезились от запаха. Поэтому разглядеть как следует нападавших у бывшего тива не получилось, но и ошибиться в выводах он тоже не мог. Это были агенты Эсмонд-Круга. Лишенный магии полукровка, он все равно чуял в них присутствие Силы Предвечного. Словно от мужчин в длинных плащах, с лицами, закрытыми черными платками, исходил холод, точь-в-точь как из открытого ледника.

– Что ты такого хорошего рассказал своим дружкам из ролфийского посольства про тетрадочку Ланистира?

Удаз молчал.

– Это за ней Конри прислал «тетушку Кэдвен» в Индару?

И кулаком в живот – раз! А потом «два» и «три» – для ровного счета и освежения памяти.

– Ну? За каким интересом ролфийка пожаловала в Эббо? Кого теперь ищет?

Знание методов эсмондских агентов Удазу Апэйну оптимизма не прибавляло ничуть, надо заметить. Молчи он, аки рыба, или болтай без умолку, все равно убьют, как только дознаются правды. А они дознаются и без всякой магии.

– Продался ролфям, скотина! Сейчас мы тебя разговорим.

И разговорили бы. Но одному из агентов захотелось усугубить страдания пленника. Оно так часто бывает, когда мучителям кажется, будто жертве мало одних побоев. Немного поглумиться над беззащитным – это же почти доблесть, не так ли?

Наслышанные о странностях бывшего тива, громилы накинули на его горло веревку и попытались окунуть в бочку с дождевой водой, стоявшую неподалеку.

Макнули один раз, макнули второй, но Удаз все равно молчал.

– Ни твоя ролфийская девка, ни ее ролфийское начальство тебе не помогут, так что рассказывай все как на духу, – рычал на ухо синтафец.

– А может быть, штаны ему спустить и сделать то, что он делает с девками?

Апэйн отчаянно задергался. Вода попадала в легкие, горло пылало огнем, глаза лезли из орбит…

И вдруг почувствовал, как сердце в груди превратилось в пушечное ядро. В том смысле, что оно взорвалось болью. И остановилось.

…Полуголого, избитого, но живого Удаза Апэйна подобрали две сердобольные кумушки, они же отпоили жертву грабительского нападения чаем и дали рваный мешок, чтобы прикрылся от холода. И только Локкиной волей не встретился недобитому бывшему тиву индарский страж порядка. Столица Эббо славилась на всю Конфедерацию произволом полицейских чинов, так что Удазу просто повезло несказанно.

Надо заметить, удача в этот вечер всецело оказалась на стороне полукровки. Хотя за грудиной болело, и весьма неприятно. А с другой стороны, сердечный приступ, как бы странно это ни прозвучало, спас его от насилия и смерти. Наверняка агенты эсмондов решили, что их жертва окочурилась. Бросили недвижимое тело и сбежали, а нищие, обнаружив беспамятного, не поленились обобрать до подштанников.

Эрна Кэдвен, естественно, тоже не обрадовалась виду и состоянию подопечного.

– Доигрался, – мрачно молвила она. – Допрыгался.

И послала соседского мальчишку к аптекарю за свинцовыми примочками, касторкой, порошком из лаврового листа и настойкой ландыша и горицвета. Больного надо врачевать, тем паче раненого… м… пусть будет – соратника.

– Касторку-то зачем? – простонал Удаз.

– Чтобы ты лежал молча и боялся пошевелиться, – проворчала Грэйн.

Смех смехом, но прославленное в веках средство для послабления желудка – масло клещевины – еще и прекрасно заживляло раны.

Ролфийское целительское искусство включало в себя не только примочки и настойки, но и начертание рун на разных частях тела, а также небольшой допрос. Эрна Кэдвен выспросила все подробности произошедшего с Удазом инцидента. А когда все выяснила, то стала мрачна, словно облачное небо над январским морем. А еще угрюма, сурова и сосредоточенна. У ролфи это, кстати, лучше всего получается. Мрачные они ребята… и девушки.

– Слишком много они знают, эти твои засланцы. Надо с этим что-то делать.

– Что именно? – встрепенулся Удаз.

– Кое-что.

Больше из ролфийки не удалось выдавить ни слова, но и без объяснений очень скоро стало понятно – эрна Кэдвен настроена более чем решительно. Она вызвала запиской приснопамятных сержантов из посольства, вручив на их попечение раненого ир-Апэйна, и отправилась в неизвестном направлении. Вооруженная и очень опасная.

– Куда она пошла? – спросил Удаз у своих шкафоподобных сиделок.

– Куда надо! – рыкнули они хором.

Присмотр за больным так и прошел бы в «теплой» и «дружественной» обстановке, если бы бывший тив не предложил перекинуться в картишки. А что такого? По лейду ставочка, два-три круга, и никакого обмана. Ну, разве только совсем чуть-чуть невинной хитрости. Ролфийские парни оказались такими доверчивыми. Они искренне поверили, что выиграли только благодаря своему опыту. Забавные!

Как говорится, пива на свете много, а чудес мало. Горстка сребрушек и маленькая победа сделали для закрепления дружбы больше, чем море разливанное лести.

– А ты не такой уж придурок, – доверительно сообщил один из телохранителей, когда второй отошел в сортир, которым ему служил Шкиперский канал. – Эрна тебя быстро раскусила, хотя ты знатно прикидывался.

– Скажешь прямо, – Удазу всегда легче всего давалось изображать смущение.

– Точно тебе говорю. Так и сказала: «Не дам моего Удазика в обиду!» – авторитетно заявил ролфи.

Но стоило бывшему тиву дрогнуть от страсти к огненной ролфийке, как его сердце тут же пронзила боль. Точно когти впились, стальные и раскаленные.

Все-таки надо быть честной – служба в Собственной Канцелярии Е. С. О. под началом лорда-секретаря Конри Грэйн устраивала. Прежде всего тем, что давала ей все, о чем подспудно, да и сознательно тоже, мечтает любой из родившихся от серебряной крови Морайг, – охоту! Настоящую ролфийскую охоту, самую сладкую, ту, которую ничто не заменит, – охоту на двуногую дичь. Уж в чем в чем, а в этом лорд Конри был щедр, как никто другой, – эрне Кэдвен не приходилось скучать и жаловаться на отсутствие занятия. Гончие Священного Князя всегда при деле. И, в отличие от большинства своих сородичей, Гончие были достаточно сыты и хорошо натасканы, чтобы их прельщало не убийство, не миг, когда душа покидает растерзанное тело добычи, а сам процесс. Выследить, почуять, встать на теплый след и не позволить ему остыть… загнать, состязаясь в скорости и ловкости, – и настигнуть неотвратимо, будто Белая Свора Оддэйна – черных псов Маар-Кейл, охотников до заблудших душ…

А когда на охоте нужно самой прикинуться дичью, чтобы выманить сволочей из нор… или в данном случае из гнезд или из дупел! – так это же самая сласть!

Грэйн, признаться, на миг задумалась: может, попробовать взять одного живьем и расспросить как следует? Но тотчас же отказалась от этой затеи. Судя по вопросам, которые подручные эсмондов задавали бывшему сородичу, знали синтафцы не больше, чем сама эрна Кэдвен. Даже если это они отобрали драгоценную тетрадь у бандерши из «Морского Конька», документ уже переправлен куда следует. Да и не стоит рисковать собственной шкурой. Последнее дело – недооценивать противников, даже если поганые твари настолько трусливы, что нападают на пса, не решаясь начать с хозяйки. Кроме всего… Грэйн угрюмо усмехнулась, дивясь сама себе. Они посмели напасть на одного из ее стаи. Они умрут.

И проделать все нужно именно сегодня, пока они еще не знают, что Удаз уцелел. Не выпытав ничего у бывшего тива, а ныне… Грэйн снова криво ухмыльнулась. Неясно, кто он теперь, но вел себя достойно. Почти как настоящий ролфи. Так вот, упустили его, и им не останется ничего другого, кроме как взяться за нее. Вот и прекрасно. Не сидеть же и не ждать, пока они созреют до того, чтобы вломиться на квартиру? Грэйн эрна Кэдвен окажет им любезность и ускорит события, сама явившись туда, где удобнее всего ее будет убивать.

Поэтому на охоту ролфийка отправилась в открытой коляске, под вечер, и отпустила экипаж за пару кварталов до нужного места – заброшенного и заколоченного дома, где до недавнего времени жила хранительница архивов. Неспешно прогулялась по району, чтобы все, буквально все местные обитатели смогли как следует рассмотреть, кто к ним пожаловал. Воров она не боялась, хотя, может быть, и стоило бы. Конечно, это были не такие уж трущобы, однако район, застроенный обветшалыми особнячками в окружении запущенных садиков, явно знавал куда как лучшие времена. И наверняка здесь хватает этих так называемых ночных псов. Но чтобы напасть на вооруженную зубастую ролфийку, нужно быть либо совсем уж оголодавшим придурком, либо – агентом одной из враждебных разведок. Сумерки успели сгуститься до черничной синевы, с бесчисленных каналов Индары наполз отличный густой туман. Прекрасное время и отличная погода для охоты.

Конечно же, они шли за нею, следили наверняка еще от самого Шкиперского канала, и Грэйн не нужно было видеть, чтобы точно знать – это так. Нюха и пресловутого ролфийского чутья более чем достаточно. Она же неспроста дожидалась сумерек, этого переломного, призрачного времени, когда слепнут все живые твари, полагающиеся на остроту зрения. Кроме чутких волков-ролфи и, пожалуй, шуриа, которым в потемках и вовсе глаза не нужны. Вот и дом, вот и сад… Прекрасно. Ролфийке не пришлось даже через забор перелезать на потеху всем, кто удосужился бы глянуть в ее сторону, – она спокойно зашла через заднюю калитку.

Под разросшимися, едва зазеленевшими деревьями было уже по-настоящему темно. Грэйн напружинилась, насторожила уши, принюхлась. Зрачки у ролфийки стали просто огромными, а глаза налились изумрудной зеленью. Ну-у, где же вы-ы… Она повела глазами на Белую луну, едва сдерживая нетерпеливый вой. Восходящая Морайг косо посеребрила деревья, расцветив мир всеми оттенками черного и серого – ах-х… Грэйн бесшумно скинула шинель, выскользнула из мундира, оставшись в привычной рубашке-безрукавке и бриджах. Саблю она с собой брать не стала – слишком много шума будет от звенящего металла. От пистолетов, кстати, грохоту будет не меньше, но на всякий случай они оба были наготове, уже заряженные. Но разумней и вернее всего будет обойтись скэйном… А! Вот оно!

Неслышная и недвижимая, невидимая в густой тени, она ждала, прижавшись к толстому кривому стволу какого-то дерева, и едва не прядала ушами, словно настоящая волчица, ибо уже слышала, уже совсем близко… Дыхание. Стук сердца. Резкий и пряный запах пота. И – тоненькая, неуверенная струйка – но есть она, все равно есть! – страх. Хор-рошо…

Шелест. Шорох. Едва слышный хруст попавшегося под неловкую ногу сучка.

Один – справа. Где второй? А впрочем…

Она метнулась не столько на звук, сколько на запах – прыгнула, в последний миг не сдержав все-таки глухого нутряного рычания, по-волчьи прыгнула на спину, заваливая жертву наземь и одновременно всаживая скэйн снизу вверх в мягкое брюхо добычи… «Печень?» – мелькнула одинокая мысль. Торжествующе рявкнув, Грэйн заглушила визг синтафца и одним движением выпотрошила его, будто свежую рыбину. И кувыркнулась назад прежде, чем второй – ага, вот ты где! – успел накинуть ей на горло удавку.

– Сука! – отпрыгнув от влажно блестевшего лезвия скэйна, свистнувшего у самого его горла, выплюнул он и замер напротив, чуть сгорбившись и отсвечивая золотыми совиными глазами, будто фонарями. – Бешеная сука!

«Нож», – подумала ролфи и оскалила клыки.

– Точно так, пушистик. Пушистый совик с мягкими пер-рышками. Как раз на подушечку. Цып-цып-цып… – и приглащающе повела скэйном. Левая ладонь ролфийки уже ласкала рукоять скэйн-дага, но агент эсмондов этого видеть не мог. Какая жалость.

Скэйн – это же почти меч, ладони на полторы длинней обычного кинжала, не говоря уж о ноже. Существенное преимущество, когда от дистанции зависит столь многое… Он был не плох, этот синтафец, он был даже хорош – но о скэйн-даге в левой руке Грэйн он узнал слишком поздно. И длинный плащ – ну вот скажите на милость, зачем надевать этакую хламиду, когда толком не умеешь в ней двигаться? Это ролфиек учат драться в юбках, а мужчине немудрено и запнуться о собственный подол, особенно если ему слегка помочь. А с полулоктем отточенной стали в животе не очень-то попляшешь. Грэйн ведь не стала мудрить и беззастенчиво воспользовалась преимуществом. Все-таки скэйн-даг – отличная штука.

– Я ничего не скажу, ролфи, – пробулькал он, придавленный всем немалым весом эрны Кэдвен.

– Да и не надо, – хмыкнула она. – Гав! Передай своему божку от меня: «Приятного аппетита!»

Наскоро обыскав тела, Грэйн разочарованно покачала головой. Только деньги, никаких документов. Ну что ж, пусть ими теперь займутся местные падальщики… Принюхавшись как следует, она все-таки учуяла тоненькую ниточку запаха Удаза. Ага, значит, никакой ошибки. Это именно те, кто напал на ир-Апэйна. Может статься, конечно, что есть и в Индаре и другие, но и пусть их пока. Сами объявятся. В конце концов, бывший тив оказался такой отличной приманкой! Даже выслеживать никого не надо, заинтересованные лица сами слетаются.

«Интересно, может, еще кто-то навострил коготки на моего Удазика? – сыто ухмыльнулась Грэйн, тщательно вытирая оба ножа и облачаясь обратно в мундир и шинель. – Ничего-ничего, пусть летят… пташки. Будет кого ощипывать».

Обратно на квартиру она добиралась пешком довольно долго, но без приключений. Отвести глаза местным полукровкам – право, так ли это сложно для посвященной Локки, в крови которой еще бурлит эйфория от столь удачной охоты?

– Спал бы ты, что ли, ир-Апэйн. Небось после сердечного припадка силенок не осталось, – проворковал сержант ир-Талейн.

Прямо-таки не злобный ролфи, а родная мамочка. И ложку с настойкой горицвета залил в глотку почти ласково, даже челюсти не сломав больному. Душевный он все-таки парень, видит Локка.

Удазу очень хотелось дождаться возвращения Грэйн, убедиться, что она жива-здорова, но глаза его постепенно слипались, веки тяжелели, а мысли обретали подозрительную неустойчивость.

Вот ведь какая странная штука получилась. Предположим, встретился бы тиву Удазу четыре года назад некий пророк, который, простерши руки, возвестил бы громовым голосом: дескать, быть вам, преподобный, в полнейшем распоряжении некой ролфийской лейтенантши. Поверил бы? Ни за что, никогда! И пади с небес огненная Локка… вряд ли внял бы ее зову. А вот случилось, и никаких сожалений.

И приснилось Удазу Апэйну, будто и впрямь сошла на землю луна Локка в облике довольной ролфийки, с эдаким сытым выражением на лице, и наклонилась над его ложем богиня, и сказала:

– Талейн, какого ж хрена ты человеку полмензурки такого сильного лекарства влил? Аптекарь сказал – по десертной ложечке в день, а ты чего наделал? А ну как окочурится?

И голос у Локки был душераздирающий.

Нормальные мужчины очень редко обращают внимание на такие глупости и мелочи, как одежда дамы. Во-первых, на приличных женщин не принято глазеть, а во-вторых, здравому мужскому рассудку ни за что не понять смысл и назначение ленточек, подвязочек, бантиков и остальной мишуры. Поэтому здравомыслящие предпочитают вообще не замечать изыски кружев, нюансы сочетания разных тканей и выкрутасы шляпников, которыми одержим прекрасный пол. Останови на улице десять мужчин и спроси каждого, во что нынче утром была одета его супруга, и только один сумеет вспомнить, что во «что-то красное».

Удаз Апэйн в этом отношении мало чем отличался от остальных собратьев по полу, но, когда Грэйн продемонстрировала ему свой наряд для поездки в «Черный Лебедь», не мог остаться равнодушным. И не потому, что ему до сих пор не давали покоя ролфийки в ролфийских мундирах. Завсегдатаи «Черного Лебедя» отчаянно рисковали заработать нервную болезнь, когда в этой обители порока появится рослая молодая женщина в светло-сером мундирном платье, состоящем из рубашки, жилета, сюртука и юбки, со скэйном и шарфом на поясе черно-зеленого патриотичного цвета. Серебряный позумент на воротнике, шляпе и перчатках навевал мысли о строевом шаге, барабанном бое и командах «Цельсь!» и «Пли!», а вовсе не о пикантных светских развлечениях.

– Ну как? – спросила эрна.

– Великолепно. Нас ждет триумф, – отчеканил Удаз и ничуть душой не покривил.

Что и говорить, Грэйн произвела впечатление. При виде ролфийки протрезвели даже те из гостей подпольного клуба, кто успел напиться еще до заката.

Никогда прежде Удаз Апэйн не оказывался в центре всеобщего внимания. Пожалуй, ему даже завидовали. Далеко ведь не каждому судится осуществить свои эротические фантазии, а ролфийка, которая держала бывшего тива под руку, воплощала все его мечты – была сурова, надменна, в мундире и при скэйне. Чего еще надобно знаменитому на всю Индару извращенцу? Тем паче что в левом крыле усадьбы располагался дом свиданий. Очень удобно. «Черный Лебедь» – это то самое место, где можно позволить себе многое, запрещенное традициями и моралью. А судя по начинающим подживать синякам на лице ир-Апэйна, он и его ролфийка нуждались именно в таких развлечениях.

За прошедший год «Черный Лебедь» стал еще популярнее и, само собой, богаче. Если раньше кулачные бои устраивались прямо в танцевальном зале, то сейчас под зубодробительное зрелище выделили отдельное помещение с подиумом для дерущихся и креслами для зрителей.

Под контрабандное вино и музыкальное сопровождение время вообще летит незаметно, а уж как захватывает азарт, и говорить нечего – ничего вокруг не замечаешь, ни дня, ни ночи.

Удаз и Грэйн сделали круг по запруженным праздным народом залам – себя показали и на других посмотрели. На колоритную парочку сложно было не обратить внимание, поэтому они решили сами себя продемонстрировать. Мол, мы здесь развлекаемся, только развлекаемся, на свой манер и по своим правилам, и ничего больше. Платим деньги и получаем желаемое. Любой каприз за наши оули, не так ли? Хотим – смотрим на извивающиеся тела танцовщиц, хотим – одурманиваем себя веселым порошком, а хотим…

Впрочем, Удазу по плечу и по силам была лишь карточная игра. Во-первых, сидеть после недавних приключений гораздо приятнее, чем стоять, во-вторых, господин Синебилл – известный любитель крупных ставок – как раз искал партнера для игры.

– Составить вам компанию, сударь? – как бы нехотя полюбопытствовал бывший тив.

– Нам потребен четвертый игрок для партии, господин…

– Апэйн. Удэйз ир-Апэйн, сударь. И я как раз ищу достойных противников.

– Какое совпадение! – всплеснул руками азартный инспектор. – Присоединяйтесь.

– С удовольствием.

Все оказалось просто, как это всегда бывает, когда приходится иметь дело с игроками или выпивохами. Стоит только поманить – колодой ли, бутылкой ли, – и они побегут, не раздумывая, позабыв про долг и обязательства.

Надобно признаться, если чем именно может заняться ролфийский офицер в гнезде тайных пороков, эрна Кэдвен себе еще как-то представляла, хоть и смутно, то вот что ей самой там делать, ролфийка и знать не знала. В карты она не играла, памятуя о некогда данном зароке больше никогда, никогда эту гадость в руки не брать! В бытность Грэйн скромным сержантом вспомогательных войск случилось ей как-то поддаться искушению и испробовать этот сомнительный способ скоротать долгие зимние ночи. Играли тогда, понятно, не на деньги, а на часы подмены. По полчаса за партию. Сутки отдежурив за более удачливых товарок, эрна Кэдвен навсегда зареклась садиться за карточный стол. Так что это развлечение само собой вычеркивалось из списка. По понятным причинам к экзотическим танцовщицам ролфийка тоже была равнодушна, а их непристойные пантомимы вызывали у суровой волчицы лишь вежливое позевывание. Из прочих же пороков, доступных пониманию ролфи, оставался разве что дурманный порошок, но опять же – к чему рисковать, вдыхая неведомое зелье? Если уж расширять, как сейчас модно говорить, сознание, так родными мухоморами, а их в меню не было. Оставалось положиться на многоопытного кутилу – бывшего тива – и с каменной мордой цедить синтафское вино из тонкого бокала, фланируя по залу. И ждать женских боев, хе-хе. А покамест эрне Кэдвен заняться было нечем, а потому ролфийка быстро заскучала. Зато уж Удаз-то, Удаз-то каков! Грэйн только головой покачала и беззвучно, но одобрительно хмыкнула, оценив прыть и легкость, с которой ее подопечный скогтил… э-э… прикусил искомого чиновника.

– Тебе денег точно хватит? – только и шепнула она на ухо соратнику, весьма натурально изображая для всех окружающих небрежное объятие и этакое нежное покусывание. Кто-то из отиравшихся неподалеку гостей придушенно ахнул и поперхнулся, расслышав звонкое «клац!» ролфийских зубов.

– Не беспокойся, дорогая тетушка, – хищно ухмыльнулся бывший тив.

– Тогда р-развлекайся, милый племянничек, – пророкотала ролфийка уже вслух, снисходительно отпуская его порезвиться. Во всяком случае, Грэйн надеялась, что именно так все со стороны и выглядит.

А сама цепко выловила пробегавшего мимо разносчика в каком-то весьма смелом и странном одеянии – сплошные лоскутки, перышки, кусочки меха, черный лохматый парик и широкая повязка через лоб. Эрна Кэдвен задумчиво нахмурилась, пригляделась и поняла, что вся обслуга «Черного Лебедя» щеголяла в подобных нарядах. Странно. Хотя, может быть, у них так принято?

– Милейший, не найдется ли здесь какого-нибудь более подходящего развлечения?

– Найдется, как не найтись, посвященная госпожа, – охотно закурлыкал подавальщик. – Вон там, видите, под арочкой? Отдельный зальчик? Это бильярдная. Шпионы, то есть ваши коллеги из военных представительств, у нас обычно там собираются.

– О! – заинтересованно улыбнулась ролфийка. – И кто уже есть?

– Господин Кехт, помощник атташе посольства Империи Синтаф, господин Гароа, первый секретарь идберранского посольства, и господин Тсори из посольства Фиртсвита. Остальные попозже подъезжают.

– Пр-релестно. Пожалуй, я присоединюсь к… коллегам. Надеюсь, они не будут против.

– Ну что вы, сударыня! Осмелюсь заметить, господа шпионы… извиняюсь, эрна, ваши коллеги… уже интересовались, не собираетесь ли вы поучаствовать в игре.

– Отлично. И еще один вопрос, милейший… – Грэйн все-таки не сдержала любопытства и спросила: – Скажите, а что должен символизировать ваш костюм? Это какая-то аллегория?

– Сегодняшний вечер проводится в стиле «шурианский партизан»! – гордо ответствовал подавальщик, встряхивая черным париком. – Часть средств будет направлена в поддержку… э-э… национально-освободительного движения шантийских эмигрантов…

– А! Благотворительность! – понятливо закивала ролфийка. – Очень, очень мило.

И успокоенно выдохнула. Теперь странность убранства зала и одежд обслуги приобрела определенный смысл. Чего только не случается под тремя лунами! Но благотворительная оргия в частном притоне? Да еще и в поддержку шантийских «повстанцев»? Грэйн представила себе, как будет неприлично ржать эрн Оринэйр, а уж лорд-секретарь так и вовсе восхитится до икоты. Экие эти конфедераты затейники, видит Локка!

Господа шпионы, то есть, конечно же, «коллеги», как это ни странно, Грэйн обрадовались вполне искренне. Даже идберранец выдавил из себя некое приветственное бурчание. Ну, а что такого? Эббо – традиционно нейтральная территория, и даже заклятым врагам здесь не стоит сразу хвататься за пистолет при встрече. Да и служба в известных ведомствах, о каких бы странах ни шла речь, предполагает наличие определенной выдержки. Вот и эрна Кэдвен, попав в более-менее привычное окружение, тотчас перестала демонстрировать ролфийские специфические манеры и идберранцу в ответ кивнула тоже вполне дружелюбно.

– А, знаменитая эрна Кэдвен! – радостно приветствовал ее синтафец.

– Печально знаменитая, – подмигнул шпион Фиртсвита и отсалютовал бокалом.

– Вот именно, – буркнул идберранец.

– Как удачно, что вы решили к нам присоединиться, – продолжил имперец. – Право, без коллеги с Ролэнси наш тесный кружок стал печально узким… Ваш предшественник был неплохим игроком и приятным собеседником. А что, убийц несчастного эрна Глири так и не нашли?

– Ай-ай-ай, господин Кехт! – улыбнулась Грэйн. – Какой вы провокатор! Ну, вам ли не знать, что инцидент с беднягой Глири был самым тщательным образом расследован и признан несчастным случаем?

– Неужели? – вежливо удивился коллега из Фиртсвита. – Разве не самоубийством? Мы, помнится, еще поражались – надо же было так изловчиться: связать себе руки и ноги, заткнуть рот кляпом, удариться головой и выпасть в канал прямо в завязанном мешке… Впрочем, мы полагали, что это некий ролфийский изощренный ритуал.

– Злосчастная случайность, – вздохнув, покачала головой эрна Кэдвен. – Вообразите, господа, как раз в тот день домовладелец зачем-то вывесил на веревках под окнами Глири сушиться пустой мешок, и мой несчастный предшественник, выпадая из окна, ударился затылком, запутался в веревках и упал прямо в мешок, а уж в канале течение удивительным образом обмотало эти веревки вокруг его тела.

– Поразительно! – хмыкнул идберранец. – А кляп?

– О, это оказался шейный платок бедняги. Течение, господа, течение. Талые воды, ледоход… – Ролфийка снова вздохнула и развела руками, мол, ничего не поделаешь, воля богов.

– М-да, – почти с восхищением молвил имперец. – Какая удивительная случайность! Жаль, право! Он был славный малый, этот Глири. Отличный партнер в большую пирамиду, к слову. А вы, госпожа Кэдвен, полагаю, тоже играете? Я слышал, на Ролэнси к бильярду допускают и женщин. Впрочем, я с огромным удовольствием возьму на себя обязанность наставника, коли вы пожелаете.

– Благодарю вас, милейший господин Кехт, – мурлыкнула Грэйн. – Вы так очаровательно любезны. Боюсь, я не слишком опытный игрок, да и не стоит мне, право, соревноваться с мужчинами в этом занятии… Впрочем, разве что партию в свободную пирамиду?

– Вы окажете мне величайшую честь, сударыня. – Кехт сверкнул желтыми совиными глазами. – Давно не представлялось случая сыграть в «идберранку». У нас принято играть на деньги, но для вас, прелестная госпожа Кэдвен, мы, конечно же, сделаем исключение. Партию? Или две?

– Пожалуй, две. – Эрна Кэдвен прикинула, сколько времени понадобится Удазу, чтобы раздеть, фигурально – а может, и буквально выражаясь! – нужного человека. – Полагаю, мы успеем до начала основного представления.

– Как угодно. – Имперец вежливо подождал, пока Грэйн снимет сюртук и останется в более удобных для игры рубашке и жилете. – Фору, сударыня?

– Нет, благодарю вас.

Играли вдвоем, ролфи против диллайн, и Грэйн сразу же пришлось туго. По правде, опыта у нее и впрямь было маловато. Бильярд – развлечение традиционно офицерское и все-таки мужское, и женщин-игроков, равно как и женщин-офицеров, в Ролэнси можно пересчитать по пальцам. Не в последнюю очередь и потому, что отклячивать зад и изгибаться над столом женщине все-таки не слишком прилично. К счастью, правила «идберранки» были довольно просты по сравнению с той же большой пирамидой, да и имперец поначалу поддавался, а эрна Кэдвен на глазомер и точность удара никогда особенно не жаловалась. Но результат все равно поразил не только господ шпионов, но и саму ролфийку.

– Партия, – с нескрываемым удивлением возвестил внимательно наблюдавший за игрой фиртсвитец. – Право, мне следовало бы на вас поставить, сударыня, если б это не было невежливо. Кехт, вы теряете хватку?

– Немудрено при столь очаровательной противнице, – не моргнув совиным глазом, признал поражение диллайн. – Может быть, вы устали, эрна? Желаете прерваться?

– Нет, ну что вы, – очень мило, не разжимая губ, улыбнулась Грэйн. – Пообещайте же мне, сударь, что впредь не будете поддаваться!

– Ни в коем случае, сударыня.

Обменявшись взаимными комплиментами, они разыграли вторую партию, и на этот раз уступила ролфи. Впрочем, неудивительно. Простота «идберранки» тем и коварна, что стоит один раз ошибиться, и противнику ничего не стоит положить в лузы все потребные для безоговорочной победы восемь шаров подряд.

– Третью? Решающую? – предложил имперец, демонстрируя несвойственный сдержанным диллайн азарт.

«Начав третью, он меня саму раскатает», – подумала Грэйн и с улыбкой покачала головой.

– Пожалуй, теперь я немного отдохну, господа.

Еще не хватало, чтоб эрна Кэдвен уронила честь Ролэнси, проиграв диллайн! К счастью, очень кстати появился слуга с весточкой от Удаза.

– Ваш племянник, похоже, отчаянно нуждается в вашем обществе, дорогая эрна, – с двусмысленной улыбочкой заметил шпион Фиртсвита.

– Как некстати, – тонко улыбнулся диллайн.

– Мне, право, очень жаль, господа, но родственный долг… – Ролфийка отставила кий и надела сюртук.

– Весьма неожиданное для ролфи увлечение, – язвительно хмыкнул идберранец. – Что-то я не припомню, чтобы раньше среди вас было модно заводить певчих птичек… или комнатных собачек, так будет вернее, не так ли?

– Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними, – парировала Грэйн изречением какого-то древнего мыслителя. – Была весьма польщена вашим обществом, господа.

Как убедился в свое время Удаз на собственном примере – все отчаянные и отчаявшиеся притягивают к себе неприятности, так же как магнит – железную стружку. Стоит немного оступиться, потерять равновесие в жизни, и беды начинают валиться на голову, точно из рваного мешка. После бегства из Синтафа он какое-то время пытался жить на широкую ногу, наверстывая все упущенные возможности отведать запретных прежде радостей: дорогостоящих шлюх, драгоценных вин, сильных наркотиков, рискованных приключений. Всего и сразу, как полагается настоящему ролфи. Апэйн был охотником на ролфи, на фаолхэйри, как их называли диллайн, он знал их привычки. Проторенной, пусть и чужой дорожкой всегда идти проще, верно? Вот он и пошел, с жадностью набрасываясь на все, до чего мог дотянуться: на женщин, азартные игры и выпивку. И жизнь заиграла новыми красками.

Но яркий калейдоскоп кончился вместе с деньгами. И вот тогда… Стоит ли рассказывать старую, как мир под тремя лунами, историю падения бывшего тива, бывшего мага, бывшего девственника и трезвенника? Тысячу раз слышали в разных вариациях. Старо́ и по́шло.

Но аналитический ум, доставшийся от папаши-эсмонда, пошел на пользу Удазу-игроку, и тот смог продержаться на плаву только благодаря картам, пока жизнь-негодяйка забрасывала его камнями и навозом. Долговая тюрьма – это еще не самое страшное, откровенно говоря, что случалось с ир-Апэйном – самопровозглашенным ролфи.

Но сейчас, в «Черном Лебеде», он играл вдохновенно совсем не потому, что эрна Кэдвен выдала ему приличную сумму, а потому, что у него появилась настоящая цель в жизни.

Господин Синебилл тоже не вчера на свет народился, откровенных ошибок не делал, ему попросту не везло. Бывает. Даже самому наилюбимейшему баловню удачи иной раз нет защиты от жестоких превратностей судьбы.

Ныне недобрая судьба капризно повернулась к господину окружному инспектору спиной, а точнее сказать, задницей. Ибо Удаз практически раздел господина Синебилла донага.

– Вы должны дать мне отыграться! – запальчиво вскричал проигравший.

– В честь чего, сударь мой? У вас же нет денег на начальную ставку, – напомнил бывший тив.

– После кулачного поединка у меня будут деньги.

– Отлично. Значит, встретимся после боя и продолжим.

Сомнений нет, тот поставил на одну из девиц и в случае ее победы сможет попробовать отыграться. Ну-ну, поглядим, что из этого выйдет.

Тот самый момент, когда у любого игрока появляется шанс проверить – благоволит ему удача или нет.

– Замечательно, господин Синебилл, – ослепительно, насколько позволяло разбитое лицо, улыбнулся Удаз. – Только не вздумайте сбежать. Карточный долг – долг чести.

Он жестом подозвал слугу и попросил позвать эрну Кэдвен, которая увлеченно играла в бильярд с верхушкой зарубежной разведки в Эббо. Изгиб ее талии и бедер, когда ролфийка склонялась над столом, несомненно, радовал взгляды господ шпионов. А почему нет? Бывший тив и сам бы не отказался от…

В сердце внезапно ожила боль, словно кто-то ненавязчиво напомнил Удазу: смотреть можно, распускать руки – нет.

– Ах, какая женщина, – сказали у Апэйна за спиной. – Какая роскошная волчица завелась в стае у эрн-Оринэйра. Видит Предвечный, я завидую этим зубастым негодяям. Такая грудь! Ух!

Кто-то из имперцев таки не удержался и высказал вслух общую мысль:

– Везет пройдохам с ролфийскими тетушками.

Удаз резко обернулся и хотел было поставить соотечественника на место, но тут в прокуренную комнату, точно боевой фрегат во вражескую гавань, вплыла надменная лейтенантша, скалясь достаточно кровожадно, чтобы заставить замолчать злые языки.

Только господин Синебилл продолжал бурчать что-то о вселенской несправедливости и превратностях судьбы.

«Самое время пустить в ход артиллерию», – решил Удаз.

– Позвольте представить, сударь, это моя дорогая тетушка Грэйн.

Ролфийка окинула неудачливого игрока плотоядным взглядом, будто прикидывая, с чего начать разделывать дичь, не удостоив проигравшего даже кивком головы.

– Сколько он тебе должен?

– Четыреста тридцать восемь серебряных оули. Примерно.

– Прекрасная сумма. Где же она?

Грэйн внимательно осмотрела стол в поисках приятной на вид горки серебра и, не найдя таковой, недовольно приподняла верхнюю губу. Дабы господин Синебилл оценил остроту клыков. И тот, конечно, оценил и проникся.

– Я все отдам. После боя. Честное слово.

– Отлично. Мы тоже собирались посмотреть на поединок. Верно, тетушка?

– Так точно, племянничек, – грозно проворковала эрна.

Окружному инспектору ничего не оставалось, как под ролфийским конвоем отправиться в зал, где проводились поединки, о скором начале которых уже объявили. Туда же постепенно подтянулись остальные гости «Черного Лебедя», в том числе и господа шпионы. Собственно, для них, как и для Удаза Апэйна, дамские кулачные бои не были новостью и свежим впечатлением, а понаблюдать, как поведет себя ролфийка, хотелось.

На середину отгороженного толстыми шелковыми шнурами подиума выскочил верткий, как уж, распорядитель боев господин Нусс.

– Встречаем Великолепную Лисицу! – проверещал он, яростно хлопая в ладоши.

Рыжеволосая, оправдывая свое прозвище, рослая, в черном кожаном корсете, кружевных панталонах и высоких сапогах, девка шагнула на помост со зверским выражением на лице.

«Новенькая», – догадался бывший тив, разглядев ставшую по правую руку от Нусса девицу.

Нос у нее еще ровный, ни разу не сломанный – верный признак начинающей, несмотря на оскаленный рот и бешеное вращение глазами, которые никого не обманут.

– И Прекрасная Королева Воронов!

По левую руку от распорядителя встала белокожая брюнетка, знакомая, пожалуй, каждому посетителю «Черного Лебедя». Мощная деваха, чьи мускулистые телеса едва удерживал белый корсет, громко взвизгнула и вскинула руки, словно уже выиграла бой. Черная толстая коса – гордость воительницы – свисала ниже пояса.

Роста обе поединщицы примерно одинакового, но Королева Воронов все равно смотрелась больше Лисицы.

– Делаем последние ставки! Делаем ставки, дамы и господа! Молодость или опыт? Огонь против тьмы! Хитрость против ярости!

Звучало красиво, выглядело – так себе.

– Как удачно, господа, что мы можем поинтересоваться мнением специалистки! – Как и полагается настоящему шпиону и провокатору, господин Кехт не мог упустить такой случай отомстить за позорную ничью на бильярде. – Эрна Кэдвен, вы же не откажете нам в своем бесценном совете?

Господа шпионы, проявив похвальное единодушие, буквально обступили Грэйн, Удаза и их будущую жертву, отрезая пути к отступлению.

«И ведь не отбрехаешься», – хмуро подумала ролфийка. Ставить на кого-то из девиц, а тем более советовать было, разумеется, чревато многими неприятностями. Но делать нечего, таковы правила игры.

«А Удаз нервничает, – отметила она. – Плохо».

Впрочем, неудивительно. На самом деле, речь сейчас шла не столько о репутации эрны Кэдвен в глазах «коллег» – в конце концов, репутация Гончих Священного Князя зарабатывается не такими путями! – сколько об авторитете «тетушки Грэйн» перед почти уже прирученным «племянником».

Ну что ж… Пришлось все-таки присмотреться к бойцовым девкам. К слову сказать, учитывая специфику занятия, девицы были не так уж плохи. Но будь Грэйн вербовщицей, то однозначно выбрала бы рыжую. Больше мышц, меньше лишнего сала, плечи шире, и, что немаловажно, стрижка. Если Лисица не догадается ухватить противницу за роскошную косу, значит, курица она.

– Не рискну советовать… – с равнодушной ленцой протянула эрна, прищурившись и задумчиво насупив брови, – но… Дорогой племянник, сделай ставку на Лисицу.

«Не только нервничает, но еще и сомневается! Плохо, смесок, плохо… Верно, в следующий раз все-таки придется продемонстрировать тебе ролфийские манеры полностью. – Грэйн мысленно фыркнула, больше с досадой, чем с раздражением. Смешно, право! Что может быть смешнее, чем ролфийская волчица, доказывающая свою кровожадность полудиллайнскому смеску? – Видать, все-таки надо было снять скальпы с имперских агентов, а то ведь сомневается, с-собака!»

– Ты уверена, милая тетушка?

– У рыжей меньше грудь и волосы острижены, – привлекла ролфи его внимание к очевидному, а для верности добавила назидательно: – И это патриотичней, дорогой племянник. Лисы все-таки ближе к волкам, чем вороны.

– А разве… м-м-м… выдающийся бюст мешает в схватке? – изобразил недоумение хитрый синтафец, вновь ввернув замаскированную под любезность подначку.

– В настоящей – нет, – мило улыбнулась Грэйн.

Коса вороньей королевы действительно не внушала доверия. Тут эрна была права. И если учесть, что наверняка на брюнетку многие возлагали большие надежды, в том числе и господин Синебилл, то у почитателей Лисицы имелся шанс сорвать куш. Риск – дело благородное.

– Ты, как всегда, зришь в корень, обожаемая моя тетушка. Поставим на Лисицу по обеим причинам сразу.

Удаз тут же подозвал букмекера и сделал небольшую ставку на рыженькую, чем несказанно порадовал проигравшегося чиновника, мнящего себя знатоком кулачных боев.

– Вот и станут ваши денежки скоро моей начальной ставкой, – хихикнул он, довольно потирая руки.

Бывший тив ответствовал не менее игриво:

– Кому сегодня не везет в картах, тому вообще не везет, а не только в любви.

Бой начался предсказуемо. Девицы, поначалу придерживавшиеся неких правил, быстро вошли в раж и сцепились уже всерьез. Удары посыпались градом, причем лупили девки друг друга как попало. В ход пошли не только кулаки, но и ноги, в особенности подкованные каблуки сапог. Визг, вопли, разлетающиеся брызги крови, клочья волос и осколки зубов. «Почти как дома», – с некоторой ностальгией подумала Грэйн, припомнив портовое отрочество и безжалостные схватки ролэнтских рыбачек при дележе территории. Впрочем, обеих поединщиц суровые и закаленные в ежедневном многолетнем труде бабы забили бы очень быстро. Лисице с Вороной очень повезло бы, если бы им дали уползти…

Тем временем рыжая намотала косы соперницы на руку, сумела пригнуть Ворону и несколькими ударами лишила противницу пары зубов, а потом принялась бить в живот.

– Ну вот, – довольно ухмыльнулась Грэйн. – Как я и думала.

«И сиськи Вороне действительно мешают, – добавила она уже мысленно, когда Лисица, повалив Ворону, умудрилась порвать на сопернице корсет и пустила в ход когти и зубы. Эрна Кэдвен поморщилась и подавила зевок: – Ну, вот это уже пошел цирк».

Да уж, в женской казарме все было далеко не столь эффектно, зато – гораздо более эффективно. До «кошачьей» драки ролфийки не доходили – зачем? Все делается намного быстрее и проще. Но местные девушки были скорее актрисами, чем бойцами, так что речь шла прежде всего о зрелище, а не о настоящей рукопашной. С другой стороны, схватку волчиц из вспомогательных войск местное общество не оценило бы… не испробовав на себе.

Зрители прямо-таки выли. Особо экзальтированные дамы визжали почище поединщиц, а некоторые мужчины так и вовсе рвались на подиум. И Грэйн стало невыносимо скучно.

Гости «Черного Лебедя» только и ждали, когда противницы озвереют и забудут про правила, когда звериное начало возьмет верх на человечьим и прольется кровь. Так всегда случалось. И самая потеха начиналась, когда разозленные до умопомешательства девки принимались выдирать друг на дружке волосы, царапаться и кусаться. Это ж самое интересное. Еще забавнее наблюдать, как прислуга растаскивает буйных барышень по разным углам, а те снова лезут в драку. Тоже очень весело. В подпольный клуб за этим и едут со всей Индары. За острыми ощущениями и непривычными зрелищами.

В то время, пока счастливые поклонники Лисицы ликовали и праздновали победу игристым вином, а поставившие на Прекрасную Королеву-Ворониху оплакивали потерю своих денежек, Грэйн и Удаз искали господина Синебилла. Он как-то быстро потерялся из виду.

– Сбежал! Точно сбежал! Прохлопали! – злилась эрна.

– Нет, он где-то здесь. Не мог он сбежать, – уверял ее Апэйн. – Не уплатившего карточный долг игрока больше сюда не пустят. Таковы правила.

– В этом гнезде порока еще существуют какие-то правила?

– Гораздо более строгие, чем где-либо еще, – заверил крайне удивленную ролфийку Удаз. – Надо еще раз обойти заведение. Методично.

Так они и сделали. Методично, внимательно, с ролфийским тщанием. И нашли.

С горя окружной инспектор Учетной палаты увлеченно наблюдал за очень активной оргией.

К слову, по части оргий в «Черном Лебеде» тщательно блюли традиции, категорически отвергая современные непристойные нововведения. Ну где это видано, чтобы в столь деликатное мероприятие едва ли не насильно втягивались все окружающие? Это все имперская развращенность! Тьфу, какая гадость! Взор гостей надобно ублажать, а чувства их будоражить, но руками и другими частями тела не трогать ни в коем разе. И для этого дела есть профессионалы – красивые женщины и мужчины. Иначе это будет не оргия, а грязный подзаборный разврат, который сам по себе зрелище совсем неэстетичное.

Тетушка и племянник чинно устроились на диванчике, взяли по бокалу вина и стали медленно его попивать маленькими глоточками, поджидая, когда господин Синебилл утешится и успокоится. Под звучание арфы и довольно едкие комментарии эрны Кэдвен относительно увиденного время летело незаметно. Удаз, так тот вообще бы с огромным удовольствием вздремнул, все-таки вчерашние побои еще давали о себе знать. Но дело есть дело, а задание – превыше всего.

– О! Наш общий друг, кажется, выдохся, – обрадованно сообщила Грэйн, толкнув локтем в бок своего так называемого племянника. – Пора уносить.

Удаз подозвал слуг, которые деловито взяли полуголого господина Синебилла за руки и за ноги, завернули в одеяло и утащили в экипаж. Теперь можно было возвращаться в Индару.

– Знаешь, дорогой племянник, больше я в этот «Черный Лебедь» ни ногой. Если моральное разложение – такая тяжелая работа, то я буду разлагаться каким-нибудь более простым способом. Если понадобится, – рассуждала Грэйн. – Утомительно и скучно. Кто бы мог подумать! Майору Фрэнгену нечего было бы и рассказать. А эти девчачьи бои… Глупость какая! Согласен?

В ответ Удаз тихонечко захрапел. Бедненький.

Стоило окружному инспектору второго ранга Учетной палаты недвижимого фонда города Индара господину Юмижу Синебиллу продрать глаза, как он узрел нависшую над его ложем злую ролфийку, одетую в офицерскую форму. Рядом стоял ее соотечественник с очень недовольным выражением на изукрашенном синяками лице.

– Я сдаюсь, – простонал страдалец, решив, что, пока он спал, его многострадальная родина оккупирована ролфи, по брусчатке мостовых Индары маршируют грозные островитяне, введен комендантский час и все-все государственные учреждения захвачены и закрыты на неопределенный срок.

Но сладкие мечты развеялись в тот миг, когда дама прорычала:

– Вставайте, сударь, вы нам денег должны. Извольте вернуть долг.

Как известно, похмельное утро добрым не бывает, а похмельное утро в компании с кредиторами – тем более. Эти ужасные люди развеивают все иллюзии, рушат все планы и катастрофически портят настроение.

– У меня нет денег, – молвил господин Синебилл и закрыл глаза, приготовившись принять порцию пощечин и пинков от обоих гостей. – Совсем нет. Простите, господа. Только через декаду.

– Прекрасно! – обрадовалась ролфийка. – Вернете натурой.

– Что? Как? – испугался инспектор, мгновенно пробуждаясь и трезвея.

– Натурой, говорю, расплатитесь, – клыкасто улыбнулась дама. – Нам нужно узнать все, что есть в вашем ведомстве на одного бывшего индарского домовладельца.

С одной стороны, возврат карточного долга обошелся господину Синебиллу малой кровью – небольшой выпиской из книги регистрации сделок купли-продажи, а с другой стороны, он до конца своей жизни оставался убежден, что этот его неблаговидный (по законам Эббо) поступок стал причиной дальнейших событий, потрясших весь континент.

Когда ролфийка цапнула листочек, пробежалась взглядом по строчкам и объявила своему спутнику: «Мы едем в Идбер!» – у окружного инспектора нехорошо засосало под ложечкой. Но он списал ощущение на похмелье и общую усталость организма. А зря.

Эгнайр Акэлиа, студент

Жаренный в масле пирожок был великолепен: почти теплый, в меру жесткий и с достаточным количеством мяса внутри, чтобы по-ролфийски ненасытное чрево вечно голодного студента сменило тональность урчания с яростного «Дай!!!» на благосклонное «Еще…». Самым же главным достоинством пирожка была цена – всего лишь лейд за пару. Удивительно ли, что при стольких несомненных достоинствах происхождение начинки волновало Эгнайра в последнюю очередь? Тем более что от рождения обостренное волчье чутье оставляло мало пространства для этой великой тайны. Рубленное с луком мясо в начинке еще не так давно виляло хвостом и лаяло.

Считать ли поедание собачатины актом каннибализма, учитывая текущую в твои жилах ролфийскую кровь? Вот этот вопрос, воистину философский, действительно какое-то время занимал юношу. Впрочем, очень ненадолго, ровно на то время, которое потребно, чтобы достать из бумажного пакета следующий промасленный пирожок и впиться в желтоватую пережаренную корочку крепкими молодыми клыками.

«Мир совершенен, – думал Эгнайр Акэлиа, запивая свою скромную трапезу дешевым светлым пивом из бутылки мутного стекла. – Мясо пахнет псиной, пиво – мочой, но мир воистину совершенен. Несовершенны населяющие его».

На пустой, поставленной на попа бочке у коновязи сиделось ему замечательно. Ласковое весеннее солнышко пригревает, задница в тепле – красота! А как хорошо думается о совершенстве мира! Словами не передать. Самое место, чтобы рассуждать о возвышенном. Особенно когда мироздание не так давно почтило тебя своим вниманием.

Все в мире взаимосвязано. Конечно же, не стоило вступать в философский диспут с попутчиками прямо на почтовой станции, пока меняли лошадей. Меж скучающими путешественниками речь зашла о последних событиях в Империи – какие-то дикие слухи о грядущей религиозной войне, споры о том, а есть ли Предвечный, а если есть, то так ли он силен, раз те же ролфи под покровительством своих старых богинь-лун не только не бедствуют, но и точат зубы на изобильный материк… Разумеется, Эгнайр не остался в стороне и встрял в сей дилетантский спор со всем пылом убежденного «природника». Удержи юноша свой бойкий язык за зубами, вероятно, и в зубы бы не получил. Опять же, довольно рискованно вот так с ходу объявлять народу темному и необразованному, что на самом деле никаких богов и вовсе нет: ни Предвечного, ни ролфийских богинь, ни, тем паче, шурианских духов… «А кто же тогда есть?» – подозрительно спросили у него. «Никого нет! – запальчиво воскликнул Эгнайр. – Ни лунных богинь, ни их антагониста Предвечного, ни…» Договорить ему уже не дали. Причем побитому студенту пришлось потом еще и объясняться с местным полицейским чином касательно употребления бранных слов в общественном месте.

Разумеется, почтовая карета ждать его не стала. Но все к лучшему в этом совершеннейшем мире. Во-первых, Эгнайр отвлекся от своих невеселых дум, во-вторых же, приобрел бесценный опыт «хождения в народ». В их рабочей группе опыта публичных проповедей не было еще ни у кого. Если повезет, то синяки не сойдут до самого Ициара как неопровержимое доказательство борьбы за идею.

Пусть соратники завидуют.

На самом деле, название нового тайного учения, к каковому Эгнайр примкнул не так уж давно, юному ролфи не нравилось. Много лишнего пафоса, мало информации. Ну как объяснить непосвященному, что скрывается за длинным и невразумительным «Круг познающих природную силу»? Какую силу? Как познающих? Название должно быть звонким и емким, подобно боевому кличу, чтобы увлекать за собою, будто развернутое знамя над полком… А «природник» – это вообще какая-то кличка, а не звание! Эгнайр спорил с товарищами по кружку, призывал придумать что-нибудь поярче. Много пива было выпито, много сосисок съедено под горячие дискуссии. Но теперь, когда лицо борца за великую идею украшают свидетельства его борьбы, голос его будет звучать громче в их собраниях.

Искатели! Название пришло само, именно такое, как и мечталось ему: яркое, звенящее, будто ветер в снастях, пахнущее пылью дорог и соленым ветром. Эгнайр аж зажмурился, пронзенный мигом прозрения. Искатели! Ибо разве не ищут они пути к свободе для всех людей: свободе от придуманных богов, от косных традиций, от вековой слепоты и запредельного страха перед неведомым? Не бояться нужно, не трепетать – а искать и бороться! Сокрушить заплесневелые мифы, все эти древние кровожадные сказки, верить в которые попросту стыдно в эпоху, когда человеческий разум проникает в области, доселе почитавшиеся сакральными. Человек уже подчинил себе силу, рождаемую сгоранием угля и кипением воды, уже открыл чудеса магнетизма – так отчего не пойти еще дальше? Кто смеет налагать запреты? Зажравшиеся служители смешных божков, трепещущие при мысли о том, что молодые и смелые лишат их куска неправедного хлеба?

Нет никаких богов. Нет Предвечного – кто вообще его видел, этого якобы всесильного бога диллайн? А луны, почитаемые дикими полуголодными горцами с Ролэнси, суть просто небесные тела, и движение их подчинено тому же единому порядку, которым движется и весь этот совершенный мир. Мир, пронизанный природными силами. И магия, секреты которой ревниво хранят жрецы всех мастей, есть одна из этих основополагающих сил. Овладеть же ею человеку не только можно, но и должно. Магия для всех, для каждого! Чтобы любой мог воспользоваться ее благами и результатами, как пользуется иными плодами прогресса и просвещения…

А что до моральных и нравственных законов… пусть человек сам утверждает их для себя. Лишь он один есть высший судия для своих поступков. И пусть не ужас перед божественным наказанием в загробной жизни, но добрая воля удерживает разумного просвещенного человека от неблаговидных деяний. В идеале же разумными и просвещенными должны стать все. И тогда – сами собой исчезнут различия, не останется ни ролфи, ни диллайн, ни шуриа, а одни лишь люди – единый свободный и радостный народ, и не нужны будут ни армии, ни флоты, ни императоры! Так будет! И сам Эгнайр, к слову сказать, уже предпринимал кое-что ради приближения этого светлого мига…

Но покамест существовали и правители, и городские стражники, и государства с границами между ними. И чтобы добраться из Эббо в Идбер, нужно было не только предъявить паспорт, но и уплатить въездную пошлину. К счастью, деньги у побитого студента были, немного, но были. Достаточно для оплаты проезда в следующей почтовой карете и законного пересечения границы.

Джона

Это ни в коем разе не Шанта, и не Синтаф, и даже не Ролэнси. Впрочем, на Ролэнси бывать не доводилось, так что не зарекаемся. Ровненькие лоскутки полей и одинокие мельницы, уютные крошечные городишки и деревни-переростки – мир, слишком благополучный, чтобы быть настоящим. Почему чувство потери такое гнетущее? Это же чужая земля, чужая страна, и духи здесь недружелюбные, дикие какие-то, странные. Отчего так печально на сердце у единственной шуриа на весь Эббо? Спроси ее – не ответит. Сама не знает потому что. Может быть, предчувствие того, что этот ухоженный чистый мирок доживает свои последние чистенькие ухоженные деньки? Хотелось бы верить, будто это глупые женские страхи, но до конца все равно не верится.

Дилижанс трясло и качало, точно корабль в штормовом море, спину ломило, попутчики попались слишком разговорчивые, а солнце слепило Джоне глаза. Еще один день в дороге, с небольшой остановкой на почтовой станции, и только на следующее утро граница. В ридикюле, который шуриа прижимала к груди, ждал своего часа поддельный паспорт на имя гражданки Фиртсвита госпожи Джойн Элир, раздобытый через десятые руки и стоивший по меркам Шанты целое состояние.

Так было с самого раннего детства – если Джона чего-то желала, то она получала желаемое: мытьем или катаньем, правдой или неправдой, добровольно или насильно, рано или поздно. Шуриа не могут иначе, потому что все их смирение, отпущенное Глэнной, целиком уходит на приятие своего Проклятья, на мирное с ним сосуществование. Шуриа не живут просто так, вернее, живут, но недолго. Им нужна цель, если угодно, мишень, стремление к которой привносит в существование острый привкус донджеты.

Остров Шанта разбаловал Джону, это она почувствовала сразу, как только приехала в Эббо. Словно запуталась в паутине, распятая на множестве тончайших нитей-возможностей, не зная, куда направить бушующую внутри энергию.

Так что господина Тиглата Джона почти любила – за то, что он оказался в досягаемости, за то, что жив и не ожидает подвоха, за то, что до сих пор строит планы на Шанту. И леди Янамари с наслаждением уподобилась пуле, выпущенной из мушкета и летящей в сторону идберранской границы.

И как не думает пуля о том, что же станется после попадания в мишень, так и Джойана не снизошла до размышлений и планов на будущее. Какая разница, что там прячется за спиной у Тиглата? Что-то.

Джона закрыла глаза, прикидываясь дремлющей. Солнце, бившее в открытые окна дилижанса, разморило ее. Горячее солнце и прохладный ветер, пахнущий прелой землей. Страны Конфедерации все равно оставались Джезимом, как и Синтаф, оставались Землей Радости – колыбелью и могилой шуриа, какие бы границы ни делили их и какие бы знамена ни развевались над пограничными заставами.

Скрипели колеса, стучали подковы, возница нахлестывал ленивых толстых меринов, ругаясь на каком-то полузнакомом диалекте, всхрапывал сосед, время от времени роняя свой цилиндр на колени Джоны, дама напротив грызла уже десятое яблоко, пахло дешевой пудрой, сапогами и пылью – букет дорожных впечатлений, составленный безумным «цветочником». Но все это было где-то далеко, в том настоящем материальном мире, в котором шуриа живут лишь наполовину. В мире духов Джона просто летела над Джезимом – отлитая целиком из солнечного света – слепая и смертоносная. Как Проклятье Девы Сигрейн.

И совершенно не заметила, как дилижанс остановился возле большой почтовой станции. Дверца вдруг распахнулась, и Джойана поняла, что полет ее закончился. Она попала в цель. В юношу, стоящего на подножке, – светловолосого и зеленоглазого, с яркими, блестящими от масла губами.

Он вежливо улыбался, говорил какие-то слова приветствия, приподнимал шляпу, просил прощения за беспокойство…

И хотя не растекалось у него на груди кровавое пятно (на черной ткани сюртука и не различить сразу), но Джона знала точно – мишень поражена.

Разве пуля, когда ее засовывают в ствол и утрамбовывают шомполом, знает, куда метит стрелок? Разве вольна она выбрать траекторию полета? Рука, нажавшая на спусковой крючок, не дрогнула.

Он сел напротив и с любопытством уставился на Джойану. Будто уже знал. И ей захотелось крикнуть: «Не смотри на меня, мальчик. Не смотри так! Я не виновата! Никто не виноват!»

Но не крикнула, а лишь улыбнулась в ответ.

«Так вот какой ты был в юности, Вилдайр Эмрис. До того, как ты стал вождем, возлюбленным Трех Лун, Священным Князем, самым могучим рунным колдуном. Раньше. Прежде. Когда еще был мальчиком-принцем. Ты был таким – потерянным ребенком, ручным волчонком».

И словно затянутый в солнечные сети ее улыбки, юноша заговорил первым. Первое, что в голову пришло.

– Какой чудесный день, сударыня.

Когда еще в этом голосе появится легкая хрипотца? Очень не скоро, очень.

– Великолепный день…

– Эгнайр. Зовите меня Эгнайр.

– Джо…йн.

Тоненькая женская ручка утонула в широкой ладони – легчайшее рукопожатие.

В кого же ты угодила, шуриа? Уж не в самого ли Вилдайра Эмриса? Не страшно тебе?

Аластар

В этот раз он держался хорошо. На исходе вторых суток лишения сна у Аластара еще оставались силы дерзить. По крайней мере, ему самому так казалось. С растрескавшимися губами и кровоточащим языком особенно много гадостей не наговоришь.

– Что-что ты там лепечешь, твоя светлость? – переспросил тив Мэриот.

– Пошел в…

– Рановато. Он еще себя контролирует.

– Понятно, – хмыкнул тив Херевард. – Зайду позже. Не скучай без меня, мой терпеливый друг.

Залитая ярким светом камера плыла и качалась перед глазами диллайн, но сомкнуть веки ему не давали множеством способов. Палачи сменялись каждые… ну, должно быть, два-три часа, чтобы беспрестанно тормошить жертву. Его шлепали по лицу, стучали железной палкой по решетке, кололи иголками.

– Не спать! Не спать!

Голод и жажда оказались такими же неумолимыми мучителями. Ни задремать, ни забыться – горло пылает, желудок скручивает узлом. Если бы только спать не давали, то продержался бы дольше, возможно, дней пять или шесть.

Очень скоро Аластару начало казаться, что на полу появились трещины, на стенах – мокрые темные пятна, а вокруг кружатся и жужжат мухи. Тело зудело, точно по нему и впрямь ползали какие-то твари с крошечными острыми лапками.

Фигуры охранников Эск видел будто через подзорную трубу, только наоборот: маленькие фигурки, их голоса звучали тихо, словно издалека. А за стенами громко журчала вода. Много воды, целые реки холодной прозрачной воды вливались в ледяные хрустально-чистые озера, низвергаясь водопадами. Много-много воды…

– Ага… вот он уже и дошел до нужной кондиции…

Лицо тива Мэриота оказалось так близко, что стало видно, что он выщипывает срастающиеся на переносице густые брови, как это делают женщины.

«Баба ты, а не мастер палачей», – хотел сказать Аластар, но вместо голоса из глотки донесся хриплый стон.

– Вы уверены?

– Совершенно. Он ничего не соображает от жажды.

– Так напоите его, и пусть отключится. Времени уже не осталось совсем. И дальше тянуть нельзя.

– А кто тянет-то? Сейчас сделаем его в лучшем виде.

О! Это была такая сладкая вода, самая прекрасная в мире, слаще меда и дороже вина. Жаль только, мало. Пил бы и пил.

И, конечно, тив Мэриот не зря ел свой хлеб, он все точно рассчитал – едва жертва попьет и ей дадут наконец уснуть, падут внутренние оковы самоконтроля, которые у любого диллайн весьма и весьма крепки.

Стоило закрыть воспаленные горящие веки, как Эск буквально провалился в блаженную тьму. Такую же уютную, какой она была в домике на Шанте. Когда Джонина голова покоится на плече, под боком сопит Идгард, а Шэррар залез на подушку, уселся почти что на макушку и наматывает отцовские волосы на какие-то палочки. После пытки – самое лучшее место, чтобы спрятаться.

– Ах, вот ты где гнездышко свил, змеиный выползок!

Огромная серая сова влетела в крошечную спальню, выбив окно. Взвизгнула Джона, заплакал навзрыд Шэрр.

– Папа, кто это? – тихо пискнул Идгард.

– Скажи деточке, папочка.

Аластар вскинулся, стараясь закрыть руками своих детей от жадного взгляда ночного хищника, уже примеривающегося к их шейкам.

– Пш-ш-шел вон!

И бросился в атаку, выставив кривые острые когти.

Рвать, рвать в клочья, бить крыльями, клевать, вырывать куски плоти пополам с перьями.

«Не смей трогать моих сыновей!»

«А девочек можно?» – клекотал Херевард.

«Только попробуй!»

«Ай, какой смелый!»

Они слепились в большущий пуховой шар, из которого летели в разные стороны окровавленные перья. Эск хотел крикнуть: «Беги, Джона, беги!» – но из горла несся только птичий визг.

«Я сильнее! И один раз я уже тебя победил».

«Был, был сильнее, не забывай».

Возможно, подлови его Херевард где-нибудь в другом сне, то все вышло бы так, как желал эсмонд, – и подчиняющее заклятие легло бы на Аластара почти без сопротивления. Как раньше, как двести лет назад. Но Эск защищал своих детей. И свою душу.

«Тебе не устоять против Предвечного! Никогда. Ты – диллайн, ты принадлежишь ему от рождения до смерти и после смерти тоже!»

Когти совы-Хереварда, точно абордажные крючья, полоснули совсем рядом с глазом, Аластар взвился от боли, заорал и ударил клювом. И снова, и еще раз.

«Никогда! Никогда! Никогда! Я отрекаюсь от него! Проклинаю и отрекаюсь! Мне не нужен такой бог!»

Они давно уже дрались не в лирнийской спальне, а в ночных небесах над бушующим морем, рвали друг друга в смертельной ярости, поднимаясь все выше и выше. И вот уже до сияющей золотой Меллинтан рукой подать…

«Выклевать зенки твоему предвечному гаду!»

Такого откровенного богохульства Херевард вынести не мог, он с диким воплем вонзил когти в крыло Аластару, тот в свою очередь вспорол бок противника. До ребер, до внутренностей.

И стали падать, вместе, не разжимая когтей и клювов, кричащим кровавым комом. Прямо в морские волны, которые молча сомкнулись над головами непримиримых врагов.

Только Меллинтан все видела и все поняла.

Валфрих Тор, первый лейтенант «Меллинтан»

Судовой лекарь Свон взирал на Валфриха Тора мрачно и тревожно.

– Не рисковали бы вы понапрасну. Во всяком случае, до тех пор, пока ролфийская эскадра не подойдет.

– Я не могу ждать. Седьмые сутки на исходе…

– Если виртджорн еще жив, – уточнил лекарь.

– Я не вижу причин, по которым эсмонды стали бы убивать его прямо сейчас, здесь, в Левенезе.

– А вдруг его уже увезли в Санниву?

– Раз тив Мэриот пожелал начать переговоры, значит, у него есть что нам предложить.

– Например, добровольно сдаться или самим себе перерезать горло, – съехидничал Свон, циничный, как все воины клистира и ланцета.

Нет, Валфрих не был уверен в своей абсолютной правоте. Он – живой человек, и ему свойственно ошибаться, и никто из смертных не исключение из этого правила – глупейшее пленение виртджорна Эска тому пример. Уж на что предусмотрителен и дальновиден эскизарский граф, а все равно попался. Но, если появился хотя бы малейший шанс спасти капитана «Меллинтан» и… вождя диллайн, им надо воспользоваться.

Аластар оставил четкие инструкции своему преемнику – в опечатанном сургучом плотном конверте, который надлежало вскрыть в экстраординарном случае вроде смертельного ранения. В бытность его капитаном Имперского Военного флота Синтафа так поступать требовал Устав. Над каждым из диллайн довлеет сила привычки, поэтому Эск перенес четкие и понятные правила на личную частную флотилию: если его серьезно ранят, убьют или возьмут в плен – командование принимает первый лейтенант.

Поэтому Валфрих Тор, пронаблюдав в подзорную трубу за арестом капитана, спустился в каюту Эска, открыл водонепроницаемый сейф и достал оттуда пакет, где Аластар подробнейше обрисовал все, что нужно сделать заместителю. Пункт 19 подпункт 7 целиком посвящался только что произошедшему случаю. Перво-наперво Тору надлежало любым доступным способом известить командующего ролфийской эскадрой Рэйса эрн-Сэйлита, встреча с которым назначена на 3 мая в прибрежных водах острова Норэлл. Координаты и условные сигналы прилагались. Затем необходимо было сделать все возможное, чтобы эрн-Сэйлит и эрн-Рэймси встретились с Рамманом, и как можно скорее.

Перечитав злополучный подпункт от начала до конца, Валфрих Тор едва не поседел от страха. Ему не привыкать к ответственности, к самостоятельным решениям, но все эти политические сложности всегда вызывали у честного моряка приступ морской болезни – его от них откровенно тошнило. В плавании все просто и понятно: корабль – дом и крепость, команда – семья, капитан – повелитель. А все эти сухопутные делишки – для вождей и князей, для тех, кому под силу исполнить свой Долг и кому по душе Власть. Валфрих Тор одержим был одним лишь Морем, им счастлив и не желал ничего большего, чем уже имел вместе с Аластаром Эском. А «Меллинтан» стала ему дороже семьи.

– Будьте осторожны, антэ, – еще раз предупредил Свон.

После того как прямо на пирсе расстреляли всех матросов с капитанской гички, Валфриху не пришлось искать добровольцев для повторного визита на мол Левенеза, на котором была назначена встреча. Желающих отправиться вместе с первым лейтенантом и защищать его с оружием в руках оказалось немало.

И опять виртджорн заочно доказал Валфриху Тору, что совершенно не зря он все четыре года кропотливо просеивал команду «Меллинтан» через густое сито преданности. В принципе, раз ты им платишь немалые деньги, каких на суше днем с огнем не найти, то большего, чем исполнение обязанностей, требовать права не имеешь. Но Эску подавай всю душу целиком, и ему всегда было дело до того, что в головах и сердцах матросов.

Сначала Тор думал – все предосторожности из-за леди Джоны и мальчишек, чтобы не проболтался никто ненароком. Однако же не все так просто оказалось, хотя и без шуриа не обошлось. Уж больно по-змеиному хитро Эск посвятил всю команду в истинную сущность Предвечного и так ловко раскрыл тайну эсмондов, что никто и не усомнился. Средь моряков полным-полно суеверий, но никто не забывает простую истину – коли ты в море, то хоть молись Предвечному, хоть взывай к Фаолхэ, а все равно жизнь твоя в руках виртджорна. И когда повелитель говорит: «Предвечный, гад такой, жрет нас всех без соли и перца», стало быть, так оно и есть. Вирт знает все! Тем паче, арест капитана и показательный расстрел безвинных сотоварищей только подтвердили правоту Эска. Стали бы эсмонды так звереть без причины. Поэтому по береговой батарее и храму Предвечного палили с огромнейшим мстительным удовольствием.

– Нужно время потянуть, поторговаться, глядишь, ролфи подоспеют.

– Вот это было бы замечательно, – вздохнул Тор.

…Воистину, тот бриг, который они захватили шесть дней назад, ниспослан был… кем-то, кому небезразлична судьба диллайн. Валфрих еще не успел вырвать на макушке все волосы от отчаяния, пытаясь придумать способ послать весточку эрн-Сэйлиту. И тут – бац! Такая удача.

Сначала выстрелили не по самому кораблю, а по его курсу, но капитан брига не внял. Пришлось сделать залп по мачтам.

Тор предупредил наводчиков:

– Мне он нужен целехонек. Ни в коем разе не ниже ватерлинии. Башку сниму с плеч.

Впрочем, «Меллинтан» слишком внушительна и опасна, чтобы игнорировать ее гнев, и когда она легла в дрейф рядом с бригом, тот быстро спустил флаг.

– Что происходит? – крикнул в рупор перепуганный капитан «Пестрой».

Синтафский корабль, обстреливающий синтафский город, а также захватывающий синтафский торговый бриг, – это, знаете ли, не самое обычное в мире дело. Есть от чего впасть в ступор.

– Вы, шкипер, и ваш корабль теперь находитесь в плену у его светлости Аластара Эска! – пояснил Тор. – Советую подчиниться, и тогда ничего дурного с вами не случится.

В команде брига не больше двенадцати человек, рассуждал первый лейтенант. Потребуется самое большее семеро и мичман, чтобы контролировать «Пеструю» и выполнить задание Аластара. Осталось сделать правильный выбор. Кого бы отправил виртджорн? Заместитель капитана недолго ломал голову.

– Антэ Роск!

Вилмарн ничем не выдал волнения, только зрачки расширились. Еще бы парню не нервничать – такая ответственность свалилась.

– Здесь!

– Возьмите… восьмерых марсовых и высаживайтесь на бриг. Вот ваши широта и долгота, – и протянул мичману листок бумаги. – Доставите сообщение и поступаете в распоряжение… вышестоящего командования.

– Так точно, вирт!

– Антэ Тор, – поправил его Валфрих.

Пока жив виртджорн Эск, не будет у «Меллинтан» иного капитана…

Когда с берега прислали письмо от тива Мэриота, вызывавшего командира «Меллинтан» на серьезный разговор, Тор ответствовал предельно жестко.

– Дураков нет, господа маги! – сказал он. – И веры нет в ваши заверения относительно безопасности парламентеров.

Тиву Мэриоту тоже не с руки было подниматься на борт эскизарского фрегата, полного жаждущих крови и мести моряков. Сошлись на компромиссе – встреча произойдет на моле. А «Меллинтан» с открытыми орудийными портами и заряженными пушками на расстоянии выстрела станет гарантией от неожиданностей.

Когда Валфрих шагнул на шканцы, он все еще не чувствовал в себе твердости и уверенности. С одной стороны, Тор гордился доверием Эска, а с другой… Нет, он еще не дорос до виртджорна, просто не дорос и сейчас занимает чужое место.

– Соберите команду, антэ Хорн, – приказал он, решив произнести речь, которую от него давно ждут.

И сам поразился, насколько стал похож его голос на Аластаров густой баритон.

– Свистать всех наверх! Свистать всех наверх!

Крик мгновенно разнесся по всему кораблю, засвистели боцманские дудки, затопали матросские башмаки. Шкафут быстро заполнился людьми, и их было так много, и все они смотрели на Валфриха Тора столь требовательно, что от волнения он потерял на несколько мгновений дар речи.

– Команда собралась, ви… антэ Тор.

«Как, как Аластар выдерживает давление нескольких сотен ожидающих взглядов? Как не хрустит у него позвоночник от этой осязаемой тяжести?» – думал моряк.

Раньше, когда приходилось точно так же стоять рядом с Эском, Валфриху никогда не казалось, будто перед ним колышется море людских лиц. Море, в котором очень просто захлебнуться и утонуть. Что бы сказал этим людям Аластар?

– Я не мастак говорить, ребята, – молвил Валфрих. – Я сделаю все возможное, чтобы спасти виртджорна Эска – нашего капитана. Но если у меня не получится, если эсмонды попытаются захватить и меня тоже, вы не должны сомневаться ни мгновения. Стреляйте по первому же слову антэ Хорна. А теперь… Корабль к бою!

Повторять приказ не пришлось дважды.

– Антэ! – крикнул впередсмотрящий. – Это «Пестрая». Мичман Роск вернулся.

– Отлично! – и Тор впервые за семь дней позволил себе улыбнуться. – Вот теперь мы и поговорим с тивом Мэриотом на равных.

Несмотря на то что волнение на море было слабое, встретившихся на самой оконечности левенезского мола переговорщиков все равно обдавало брызгами с ног до головы. Валфриху Тору в непромокаемой штормовке все нипочем, да и не привыкать, а вот тив Мэриот постоянно вздрагивал, когда на него обрушивался соленый ливень.

– Вы произвели на меня должное впечатление, сударь, – важно заявил эсмонд.

– Обращайтесь ко мне – антэ Тор, сударь, – парировал первый лейтенант.

– Тогда и вы не забывайте добавлять к моему имени «преподобный», антэ Тор.

– Я учту.

О нраве и наклонностях знаменитого мастера Мэриота по Синтафу ходили самые жуткие слухи, но Валфрих видел перед собой ничем не примечательного мужчину среднего роста, обыкновенной для диллайн внешности, без каких-либо явных признаков злодейства. В уличной толпе Тор ни за что не выделил бы известного эсмонда среди прочего люда. «Интересно, тив Херевард производит такое же впечатление? Или он все-таки внушительнее?» – размышлял моряк, разглядывая не только собеседника, но и его соратников – насупленных угрюмых дядек в длиннополых храмовых кафтанах, стоявших у тива за спиной.

– В таком случае, мы можем перейти непосредственно к обсуждению условий, антэ Тор.

– Согласен, – кивнул тот. – Наш капитан жив?

– Пока – да.

– Это хорошо. Если в течение ближайших суток вы не выдадите Аластара Дагманда Эска живым, то по окончании срока ультиматума город подвергнется бомбардировке, а все служители Предвечного, которые окажутся в пределах Левенеза, будут казнены.

Тив Мэриот в изумлении выпучил совино-желтые глаза.

– Что вы себе позволяете?

– Ничего. Если сравнивать с тем, что сделали вы с матросами из команды «Меллинтан» и ее капитаном, то ничего особенного я себе не позволил. Вы никогда не получали ультиматум, тив?

Если у преподобного Мэриота и приключалось обильное словоизвержение, то Валфрих Тор за последние семь дней произнес больше речей, чем за предыдущие десять лет.

– Стрелять по синтафскому городу, по городу соратника вашего князя? Да вы с ума сошли!

– Мне плевать на Левенез, – отрезал Тор. – Пусть гибель его жителей будет на вашей совести. Мое дело – предупредить о своих дальнейших действиях, а ваше – прислушаться к гласу разума.

Тив Мэриот ушам своим поверить не мог. Чтобы какой-то… Кто у них там, на кораблях, плавает в качестве живого рупора для пушечного мяса? Подручный? Приспешник? Помощник? Чтобы он смел так нагло диктовать условия посланцу Эсмонд-Круга?

Моряк невозмутимо достал из кармана жилета часы, посмотрел на них, потом продемонстрировал циферблат собеседнику:

– Сейчас без четверти два часа пополудни, преподобный тив. Времени вам даю ровно сутки. Его должно хватить для завершения бесед с виртджорном Эском, которые, как я полагаю, он ведет с вашим патроном – тивом Херевардом. Честь имею!

Валфрих Тор не стал салютовать и даже головы не склонил в видимости поклона. Кланяться этому палачу? Вот еще новости!

Он развернулся и зашагал к поджидающей лодке, ощетинившейся стволами мушкетов, а чтобы у эсмондов не появилось искушения взять еще одного заложника, на «Меллинтан» тут же загремели барабаны, оповещая, что пушки ее левого борта нацелены на оконечность мола. И если потребуется…

Первому лейтенанту эскизарского фрегата казалось, что вместо серебряных карманных часов он положил обратно в кармашек собственное сердце. Тик-тик-тик! Тук-тук-тук!

– На «Меллинтан», – приказал Тор, садясь в лодку, и, отвечая на вопросительные взгляды матросов, добавил: – Надеюсь, тив Мэриот понял – шутки кончились.

Мэриот Чес, преподобный тив

Эсмонд вообще-то понятливым уродился. И в серьезность намерений нынешнего командующего фрегатом поверил сразу. Обстрел Левенеза будет обязательно, и десант высадится на берег с приказом расстреливать каждого встречного служителя Предвечного. Это – война, худшая из войн, война гражданская, какой еще не знала история не только Синтафа, но и всего народа диллайн. Так любил повторять в последние месяцы тив Херевард, сокрушаясь и скорбя о неизбежности кровопролития. И тем не менее начало вооруженному противостоянию было положено именно Благословенным Святым, здесь, в Левенезе. Например, тив Мэриот противился казни семейства владетелей Лираенов. Зачем же так сразу? Но тив Херевард был непреклонен: «Лираен – балласт, главное, захватить Эска». Захватили, и что теперь с ним делать? До сих пор ведь висит на ремнях в подвале – бесчувственный, с засохшей на губах кровавой пеной, едва живой. Кабы в том же состоянии до сих пор не пребывал и сам тив Херевард, то уже давно бы все определилось. Мэриот с удовольствием украсил бы телом эскизарца перекладину виселицы. В конце концов, где один мятежник, там и другому место. Одна загвоздка – Благословенный Святой не оставлял никаких распоряжений относительно жизни и смерти Аластара Эска. И если в планы Хереварда не входило умерщвлять князя, то самодеятельность приветствоваться не будет. И что же теперь делать?

Тив Мэриот примчался обратно во дворец и сразу же бросился к ложу своего беспамятного патрона. Вдруг очнулся?

Но, к всеобщему сожалению и разочарованию, Херевард в сознание до сей поры не приходил и признаков выздоровления не показывал – лежал недвижим и бледен, походя более на мертвеца, чем на живого человека. Никогда еще на памяти тива Мэриота – а он знал Хереварда очень давно – магический поединок не заканчивался для эсмонда столь плачевно. И с кем? С лишенным даже призрака Силы обывателем, пусть даже тот три раза князь диллайнской крови. В то, что Аластар Эск сумел победить многоопытного странника по тропам сна, тив Мэриот не верил. Такого просто быть не могло в принципе. Значит, что-то случилось непредвиденное, что-то пошло не так, Херевард Оро в кои-то веки ошибся. Вопрос: в чем он ошибся, где случился прокол?

Допрос (без пристрастия) обоих магов-целителей ничего не прояснил. Как прикажете понимать этот «ожог души», который приключился, по их словам, с Благословенным Святым? Мэриот впервые слышал о таком эффекте. Впервые за четыреста лет, между прочим.

Он хотел было сам взяться за излечение Хереварда, но не дали. Целители в два голоса заверещали, что его вмешательство вызовет сильнейшую геморрагию мозговой ткани и тем самым усугубит положение Благословенного.

Время утекало медленно, но безвозвратно, примерно так же, как умирал Аластар Эск, прикрученный к пыточному креслу, или как Херевард Оро, лежащий без движения на широкой кровати владетелей Лираенов. Им было просто, они все для себя решили, а Мэриоту… Чесу… Предвечный, как же давно он не вспоминал свое имя полностью! Мэриоту Чесу надо решить за всех, за Эска и Оро, и в том числе за жителей Левенеза – жить им или умереть. На «Меллинтан» трехмесячный запас пороха и ядер, а этот… антэ Тор не из тех, кто говорит, а на самом деле ничего делать не собирается. Антэ Тор – диллайн. И Мэриот Чес тоже диллайн. Они оба знают, где у каждого слова грань, за которой не будет возврата.

Размышляя подобным образом, эсмонд спустился в подвал к заложнику: проверить, жив ли, и попытаться через него дознаться истины – что же случилось во время магического поединка.

Касательно же геморрагии… Печально, конечно, но упрямый антэ Тор не обговаривал состояние, в котором будет пребывать его виртджорн на момент выдачи, а живым Эск пробудет еще какое-то время.

– Снимите веревки, уложите его, напоите водой! – приказал тив Мэриот своим подручным. – Аккуратно, чтобы не захлебнулся.

Попытка, как верно замечено древними, не пытка, хотя иногда одно другого не лучше. Эсмонд наклонился над распростертым безвольным телом с едва заметно поднимающейся и опускающейся грудной клеткой. Поднял веки – зрачки по-прежнему сужены.

– Итак, ваша светлость, не обессудьте, коли больше не встретимся в этом мире.

И шагнул в беспамятство жертвы, словно в колодец.

Сомкнулись над головой эсмонда холодные и соленые воды. Когда же сумел он вынырнуть, то оказалось, что над поверхностью бескрайнего черного моря царит вечная ночь – непроглядная и морозная. Вынырнул уже не человеком, а сизо-белой зубастой рыбой со стальной чешуей. И увидел, что с темных небес падают вниз, в море, огненные перья и горячие капли крови. Это две огромные птицы бьются не на жизнь, а на смерть, две золотые совы, две полные луны. Ломают крылья, секут друг друга сверкающими серпами когтей, выклевывают глаза, но ни одна не желает уступать первенство.

«Ах, вот в чем дело!» – догадался Мэриот.

Он хотел вмешаться, выпрыгнуть из воды повыше, схватить зубами одну из птиц и утащить на дно, утопить, а еще лучше разорвать на куски.

Но мир внезапно перевернулся вверх дном. Так же, как переворачивают песочные часы. Теперь птицей стал незваный пришелец и, кружась над водой, мог только наблюдать, как ожесточенно дерутся в глубине две исполинские рыбы – Аластар и Херевард, до сих пор сражаются в тонком мире, в мире душ, снов и видений.

Не зная, что теперь предпринять, тив Мэриот в совином теле бесшумно летал над морской гладью.

«Херевард! Отзовись, Херевард! Чем тебе помочь?»

Тот заметался, пытаясь подать знак, хоть плавником, хоть чешуйкой, ибо силы его были на исходе. И Мэриот почти догадался, как вдруг сверху на него обрушился свет, обжигающий до пузырей.

«Убирайся! Прочь! Вон, предатель!» – дико кричала Меллинтан, злобно клекоча от возмущения.

«Я не уйду!» – попытался воспротивиться тив, чувствуя, как потрескивают от жара пересушенные, готовые вспыхнуть перья, как медленно плавится кожа и глаза вскипают в глазницах.

«Уйдешь! Вон отсюда!»

Мэриот не вынес божьего огня и вывалился в явь – с распухшим языком, воспаленными веками и пересохшим горлом, словно застала его в пустыне буря песчаная.

– Преподобный, очнитесь! Да проснитесь же! – осторожно тряс его за ворот храмовый страж. – Плохо дело у нас, преподобный. Ролфи высадились десантом и окружили Левенез.

Тив в один присест выдул здоровенную кружку воды и только тогда, когда успокоилось опаленное нутро, смог ответить что-то внятное:

– Какие еще ролфи?

– Настоящие, под знаменем бегущего волка, с пушками.

«Так вот почему тянул время заместитель Эска на фрегате», – догадался эсмонд.

А они с Херевардом еще гадали, отчего вдруг «Меллинтан» сначала умчалась за горизонт на несколько часов, а потом вернулась. Высмотрели подходящую шхуну, задержали и отправили за подмогой. Досадно. «Можно было, по идее, и самим догадаться».

– Как себя чувствует Благословенный?

– По-прежнему. Лежит без сознания, а целители ничего утешительного не говорят.

Еще бы они сумели утешить! До Хереварда теперь и сам Предвечный не докричится. Даже если бы захотел. Предвечный, ну что же ты? Безмолвствуешь?

Конечно, Мэриот не сразу осознал, что столкнулся не с кем-нибудь, а с самой Меллинтан, но когда понял… Впервые с тех пор, как в Синтафе началась смута, эсмонд задумался над тем, что все это значит, не с точки зрения раздела власти и земель, а в божественном плане. Что, если Аластар Эск и его сообщники не обыкновенные сепаратисты, ревизионисты и мятежники? Вдруг за ними стоит… страшно даже помыслить, не то чтобы вымолвить, но вдруг за ними стоит сама Меллинтан?

– Который час? – спросил Мэриот, встрепенувшись.

– Половина первого.

– Ночи?

Страж смутился.

– Дня. Вы почти сутки…

– Что?!!

До истечения срока ультиматума осталось четверть часа, город окружен, пушки эскизарского фрегата нацелены на Левенез, а Херевард Оро душой пребывает в мире отвергнутой богини, погруженном в вечный мрак. И еще неведомо, сумеет ли он одолеть Эска. В прошлый раз тот сразу бросился бежать, пытаясь спастись в собственных видениях, но это случилось двести лет назад. Неужели Херевард настолько его презирал, что решил идти проторенным старым путем? Право, это же глупо! Все люди меняются, сколько бы лет они ни жили под тремя лунами, но каждый день делает их иными. Каждый день словно молотом бьет по наковальне бытия, делая человека сильнее или тоньше, острее или тверже, рельефнее или глаже. Этого ли не знать Благословенному Святому, одолевшему целое тысячелетие?

– Посылайте семафорщика на набережную, пусть сообщат на фрегат, что мы готовы отдать Эска.

Тив Мэриот глянул на сотрясающееся в мелких конвульсиях полунагое тело. Пусть забирают эту падаль. Херевард все равно победит.

В этот момент раздался взрыв, за ним еще несколько. Это гневалась «Меллинтан» и требовала своего капитана обратно.

– Поздно.

– Ничего подобного! – отрезал тив Мэриот. – Торговаться никогда не поздно. Тем паче нам есть что предложить в обмен, – он кивнул на Эска. – Судя по всему, князья крови нынче в явном дефиците.

Эвейн эрн-Рэймси

Адмирал Белого вымпела Рэйс эрн-Сэйлит, самый молодой командующий такого ранга во всем ролфийском флоте, попробовал ноздрями ветер и на миг расплылся в блаженной ухмылке.

– Чуете драку, Рэйс? – иронично выгнул светлую бровь эрн Рэймси. – Ну, не стесняйтесь, друг мой, ничего роняющего ваше адмиральское достоинство в этом нет. Мы начинаем большое дело; я и сам, признаться, готов приплясывать от нетерпения.

– Вот именно, – мгновенно посерьезнел молодой флотоводец и неодобрительно покачал головой. – Я совершенно не вижу причин, по которым вы лично должны сходить на берег именно сейчас, лорд Эвейн.

– Ах, эрн Сэйлит… – в улыбке командующего Экспедиционным корпусом промелькнула этакая мечтательная хищность. – Ведь это же Синтаф. Сэдрэнси! Земля, на которую я не ступал три сотни лет. Поверите ли, в последний раз я видел прибрежные скалы Лираэнфа, когда мы с Вилдайром отстреливались тут от погони! Нет, не именно в этом месте, конечно… лайгах примерно в двадцати южнее, но это все равно. А вот Левенез, к слову, тот самый город, в порту которого мы захватили тогда легендарную шхуну, на которой удрали из Синтафа. – Генерал ностальгически оскалился и вздохнул. – Без малого две сотни мятежников, из которых не набралось бы и десятка тех, кто отличил бы нос от кормы с первого раза…

– Бак от юта, – педантично поправил его собеседник.

– Вот-вот. Лишь милостью Морайг мы не пустили пузыри прямо у пирса. Но вот я снова здесь.

– Жаждете реванша, Эвейн?

– Просто не желаю отказывать себе в удовольствии и чести быть первым из ролфи, кто начнет наше возвращение. – Тот, кого прозвали Ядреным Эвейном, звонко клацнул зубами. – И не отговаривайте меня, Рэйс. Да, мы высаживаемся гораздо раньше, чем планировали, но, право же, Эска нельзя бросать. Кроме того, как бы без предводителя все наши синтафские друзья не разбежались! И это будет отличным благородным жестом с нашей стороны: ролфийский десант освобождает узника из когтей Эсмонд-Круга. Тоже дорогого стоит, поверьте. Его Священная Особа одобрит это решение, я уверен.

– Я тоже не сомневаюсь, – пожал плечами адмирал. – Воля ваша, Эвейн, высаживайтесь. Полагаю, вы намерены так же лично поторговаться с противником касательно головы Эска? – и неформально подмигнул. Эрн Рэймси поморщился.

– Боюсь, наши оппоненты будут разочарованы.

По правде сказать, своеобразная манера Чесночника проводить переговоры о заложниках тоже участвовала в создании его специфической репутации. Эрн Рэймси справедливо замечал в ответ на упреки, что захват заложников – суть акт варварства и дикого разбоя, самим совершением которого захватившие ставят себя вне законов войны, признаваемых ролфи. Иными словами, в эти игры дети Морайг всегда играли по своим правилам, и давняя история с пленением и умерщвлением Удэйна Завоевателя – тому прямое подтверждение. Так что засевших в Левенезе эмиссаров Эсмонд-Круга, буде они надумают высказывать какие-либо требования, потрясая, образно выражаясь, головой князя Эска, ожидает неприятный сюрприз.

– Эвейн, вы уверены, что двух рот стрелков хватит, чтобы… – начал было адмирал, но «ядреный» генерал перебил его с довольно неприятной ухмылкой:

– Рэйс, друг мой, я же не учу вас управляться с флотилией. Две роты легкой пехоты и одна батарея – более чем достаточно для того, чтобы перекрыть все выходы из Левенеза. Этот прелестный город – настоящая мышеловка. А личный пример в нашем деле значит очень много. Да-да, неоправданный риск, партизанщина и бравада – можете не повторять ваши возражения! Но, когти Локки! Первые переговоры в этой войне я просто не могу доверить ни одному из моих офицеров, несмотря на все инструкции. Они все-таки слишком горячие ребята. Подвиги, уличные бои, штыковые атаки… К чему? Нам еще предстоит вдоволь хлебнуть этой романтики. Нет, я подберусь тихонько, на мягких лапах… – Он подмигнул и облизнулся. – И – ам! Блокирую единственную дорогу и оба моста, а «Меллинтан» пару раз гавкнет с моря. И графа Дагманда Эска принесут мне в красивой коробке с нарядной ленточкой. Часа через… скажем, два после начала обстрела.

– Пари? – Эрн-Сэйлит, несколько задетый, сморщил нос. – Два часа, вы сказали? Ставлю ящик «Слезы», что за столь короткое время вы не управитесь!

– Пари! – азартно тряхнул белой косой эрн-Рэймси. – Когти Локки, дюжина-другая бутылок «Слез Морайг» и у меня найдется, чтоб утереть ваш нос, мой недоверчивый друг.

В принципе Ядреный Эвейн ничуть не лукавил, излагая эрну Сэйлиту все причины для личной своей высадки на синтафский берег в составе десанта. Ну, почти не лукавил. Своим офицерам эрн-Рэймси, разумеется, доверял в достаточной мере, чтобы не нависать у них за плечами во время такой, в общем-то, банальной операции, уж точно не требующей присутствия в первых рядах командующего Экспедиционным корпусом. Хотя… Эвейн частенько вел себя как настоящий авантюрист – давняя вредная привычка, приобретенная в запутанных переходах императорского дворца в Санниве в те годы, когда молоденький прапорщик ролфийской гвардии тайно присягнул такому же молодому цесаревичу-полукровке, Вилдайру Эмрису. Это тоже была авантюра, всем авантюрам авантюра, отчаянно рискованная затея, из тех замыслов, которые увенчиваются либо победными фанфарами, либо барабанами у эшафота. Но азарт и любовь к риску заканчивались для Эвейна эрн-Рэймси тогда, когда речь начинала идти не только о его шкуре. Четыре сотни славных ролфийских стрелков не заслуживают того, чтоб подставляться под пули ради какого-то диллайнского заговорщика, будь он хоть трижды граф и князь. Поэтому никаких штурмов, приступов и уличных боев. Ну, разве что в крайнем случае. А чтобы такой случай не наступил, «чесночный» генерал лично побеседует с засевшими в городе жрецами Предвечного. Разумеется, предварительно обставив сцену для грядущего фарса с переговорами так, чтоб действо не стало трагедией…

– Вернулись разведчики, ваше превосходительство! – размышления эрна Рэймси были прерваны появлением адъютанта.

– Старшего группы – ко мне, – кивнул он. – И пусть поторопятся с высадкой. Лошадей нашли?

– Так точно, мой генерал. И заплатили за них. В доме фермера оставлен наряд, чтобы…

– Хорошо. Давай сюда разведчика и ступай, подстегни нашу артиллерию.

Эвейн легко поднялся со снарядного ящика, сидя на котором он последние полчаса наблюдал за высадкой. Обе роты стрелков уже строились на берегу, а вот артиллеристы и впрямь запаздывали.

– Эрн генерал.

Командир разведчиков был из добровольцев-резервистов, да к тому же – разжалованный за какие-то еще неизвестные Рэймси грехи, так что Эвейн неспроста взял в десант именно его. Надо же проверить, на что он годен.

– Докладывайте, капитан Фрэнген.

Новости оказались хороши. В городе было покуда спокойно, охрану обоих мостов тихо сняли. Дорога свободна, можно выступать.

– Кэйбри!

Адъютант вырос как из-под земли.

– Саперов ко мне.

– Саперов сюда!

Оба моста необходимо было заминировать как можно скорее, но взорвать Рэймси собирался только один, и тот не сразу. Прежде должны были заговорить корабельные пушки. Орудия «Меллинтан». И, если все пройдет гладко… Эвейн усмехнулся – он терпеть не мог загадывать. Все пройдет как задумано, по-другому и быть не может. Главное теперь – вовремя успеть к мосту и захлопнуть мышеловку.

Они успели. Ролфийский десант вышел на берег реки за час до рассвета. Тихо-тихо, чтоб не спугнуть добычу раньше времени, люди Рэймси занимали позиции. «Можно ли расставить пушки бесшумно?» – «Можно, если командует Ядреный Эвейн». Чесночник встал, широко расставив ноги, на обрыве и заложил руки за спину. Смотрел на спящий Левенез, лишь кое-где подмигивающий редкими огоньками, вдыхал воздух Синтафа и улыбался неведомо чему. Адъютант эрн-Кэйбри застыл, почти не дыша, и преданно поедал начальство глазами.

– Все на позициях? – негромко спросил генерал, не оборачиваясь.

– Так точно, эрн-Рэймси.

– Отлично. Самое время ободрить парней. Ступайте вздремните, Кэйбри. Вы мне не понадобитесь в ближайшие два часа.

Чесночник Эвейн терпеть не мог произносить речи перед строем, а когда все-таки приходилось, предпочитал говорить кратко, просто и по существу. В конце концов, классическое «В крепости – вино и бабы!» еще никого не подводило. Но на этот раз сей вечный призыв не годился. Приказ Вилдайра Эмриса был четким и однозначным: солдаты Экспедиционного корпуса в Синтафе должны вести себя примерно, как юные кадеты на прогулке с барышнями из женского пансиона. И в отношении барышень, кстати, в первую очередь. Оставалось дождаться рассвета.

И утро наступило в свой черед, преподнеся обитателям Левенеза весьма неприятный сюрприз. Разумеется, пропавших часовых хватились. На противоположном берегу показался конный патруль, и эрн Рэймси решил, что пора объявить о своем присутствии. Коротко пропела ролфийская труба, ей ответили барабаны, в отдалении глухо и зловеще ухнул взрыв – это закончил свою долгую службу «лишний» мост. А над позициями, занятыми десантом, заплескалось знамя Бегущего Волка.

Замешательство всадников на том берегу Эвейн видел даже без подзорной трубы. Он влез на лафет одной из пушек и отвесил патрульным несколько издевательский полупоклон. А потом обвел широким жестом своих людей и приглашающе поманил синтафцев, дескать, есть разговор. Коротко посовещавшись, всадники разделились. Двое поскакали в Левенез, остальные продолжили глазеть на ролфийские войска. Именно глазеть, ибо называть это «наблюдением» у эрна Рэймси язык не поворачивался. Он уселся на лафет и принялся набивать трубку, приготовившись долго ждать. Пока в городе окончательно проснутся, да пока поверят невероятному докладу настолько, чтоб заподозрить, что воинство ролфи на земле Великой Империи – не ночной кошмар и не похмельный бред нерадивых синтафских вояк… Ведь несмотря на многоголосый традиционный вой о коварных замыслах бряцающих оружием подлых кровожадных волчарах с диких Островов, головорезы из Своры Вилдайра – они же где-то там, за морем Кэринси, и кто всерьез верил, что знамя Бегущего Волка развернется и захлопает под резкими порывами синтафского ветра? Да никто!

Ядреный Эвейн пыхтел своей трубкой, а из Левенеза все не ехали и не ехали, и у командующего было достаточно времени, чтобы вдоволь подумать. О разном. А в первую очередь – взять тщательно разработанный Вилдайром Эмрисом и заговорщиками Эска план ролфийского военного присутствия на континенте, сложить в четыре раза, разорвать на аккуратные кусочки, как следует смять их в руках и припасти на подтирки. Чтобы с запасом, ибо пригодится. Потому что авантюра со спасением Эска – это не глупость и даже не мальчишество, это политическое преступление. Эрн Рэймси только что втянул Ролэнси в настоящую войну, причем именно ролфи теперь в глазах всех – подлые захватчики и кровожадные агрессоры. Скажете, не так? Дескать, к чему это малодушное лицемерие, вспомните хотя бы многострадальную Шанту… Но одно дело – оттяпать у подыхающего Синтафа никому не нужный остров, а совсем другое – высадиться в графстве Лираэнф и мосты через речки взрывать. Лорд Эвейн неспроста закурил. Вот прибудут сейчас представители законной имперской власти, эсмонды то бишь, и спросят: а что это вы, сударь, делаете на нашей территории с вашими пушками и стрелками? И по какому такому праву? Без объявления войны, без соответствующих заявлений и тому подобных политических реверансов! Вероломное нападение это называется. И не желаете ли, сударь, вкусить всех прелестей партизанской войны?

Предполагалось, что ролфийский Экспедиционный корпус явится в Синтаф… то есть, простите, на территорию бывшей Великой Империи Синтаф! – по приглашению вновь образованного независимого от Саннивы государства. Восемь провинций во главе с Эском формально делали прибытие флота эрн-Сэйлита и корпуса эрн-Рэймси помощью союзников, а не вторжением захватчиков. Понятно, что пресловутые «шелковые тряпочки законов», по меткому выражению Его Священной Особы, лишь слегка прикрывали истинное положение дел, как дубовый листочек – причинное место мраморного героя-воителя, но… Вот спроси теперь любого синтафского обывателя – почему воюешь? Потому что подлые ролфи вероломно напали! Тьфу!

И зверски убитый эсмондами Эск-мученик при таком раскладе становился куда полезней Эска живого и спасенного. Но… Но! Когти Локки! Эрну Рэймси стали вдруг настолько мерзки его собственные политически верные размышления, что Ядреный Эвейн смачно сплюнул и выругался так, что неслышно подкравшийся сзади адъютант издал слабый писк. Плевать на договоры, положить ядреный… э-э-э… на все эти пляски вокруг международного престижа и мнения соседей! И неважно, что за этакую самодеятельность Священный Князь запросто снимет с Эвейна Рэймси парадную треуголку вместе с головой. Это, может, в других странах победителей не судят, а на островах Ролэнси – еще как судят, и частенько.

Ну и пусть! Никого из своих солдат Эвейн не оставил бы в когтях Эсмонд-Круга – и они знают это. Чесночник своих не бросает. А Эск хоть и диллайн, но уже «свой». Примерно так и прозвучала краткая речь эрна Рэймси, которую он все-таки произнес. «Так получилось, что мы вломились в гости к пушистикам раньше времени и не дожидаясь приглашения, парни. Зато с подарками. Но мы же никого не обидим и не обделим, верно? Покажем совиным жрецам, что ролфи не бросают своих!»

Разъяснительная беседа на тему «За что мы воюем» была уже без надобности. Жуткая история о многовековом обмане и незавидной участи желтоглазых, приправленная соответствующими подробностями, уже разнеслась по ролфийской армии и флоту непостижимыми путями, ведомыми лишь самим служивым. Предвечного теперь солдатская молва именовала в лучшем случае «живоглотом», а за его служителями закрепилось презрительное – «кухарки».

– …Ваше превосходительство!

Адъютант, оказывается, звал уже во второй раз. Эрн Рэймси сморгнул, вытряхнул погасшую трубку и обернулся.

– Кто это с вами, Кэйбри?

На полшага позади лейтенанта стоял некто в цивильном платье, носившем отчетливые следы неоднократных ночевок прямо у костра. Был он молод, на боку имел шпагу, а за поясом – два длинноствольных кремневых пистолета, которые теперь все чаще именовались «дуэльными». Желтые совиные глаза, не мигая, смотрели на ролфийского генерала.

– Разрешите представить вам, эрн Рэймси, – сдавленным от волнения голосом отрапортовал адъютант. – Только что сей господин вышел к нашим позициям с отрядом из пяти человек…

– Тэльм, граф Лираен, – бесцеремонно вмешался пришелец. – Полагаю, я имею честь быть представленным лорду Эвейну эрн-Рэймси, главнокомандующему Экспедиционным корпусом.

– Совершенно верно. – Ролфи прищурился и кивнул. – Но, насколько мне известно, граф Эдвиг Лираен погиб. Повешен прямо посреди главной площади столицы своей провинции, – и резко махнул в сторону Левенеза.

– То был мой отец.

– Таким образом, вы… – и эрн Рэймси оскалился во все ролфийские крепкие зубы. – Когти Локки! Вас-то мне и не хватало, граф. Кэйбри! А ну-ка отсалютуем желтоглазым «кухаркам» парочкой залпов. Холостыми. А то думается мне, в Левенезе о нас позабыли. Очень жаль, что вы не прихватили с собою фамильного штандарта, сударь! Как-никак, мы собираемся вернуть вашей провинции законного владетеля.

«Чесночный» генерал мысленно расправил обрывки плана Е. С. О., еще совсем недавно столь безжалостно им измятые, и, довольный, снял фуражку, откинул голову и на миг подставил лицо веселому майскому солнышку.

– Вот так-то… – негромко молвил он. – Теперь – совсем другое дело.

Наследник мятежного графа Лираена появился так кстати, что волю богов в его своевременном прибытии на ролфийские позиции не усмотрел бы только глухой слепец, вдобавок еще контуженый, вроде странных бойких юношей из какой-то новомодной конфедератской секты, богов и вовсе отвергавшей. Да-да, эрн Рэймси втихомолку интересовался вещами, о которых грубому и недалекому солдафону и знать-то не положено. Солдафону, может, и не положено – а посвященному Локки не самого низшего ранга – очень даже положено, можно сказать, даже предписано.

«Ты посылаешь мне подарок или знак, Огненная?»

Карты сданы, и фигуры расставлены. Теперь – дело за малым.

Лучше всего было бы сбежать из Левенеза морем, но эскизарский фрегат перекрыл залив намертво. Даже рыбачья лодка не выскользнет незамеченной. Даже пытаться не стоит, если нет охоты пойти на корм рыбам и ракам. Тиву Мэриоту этого, например, совершенно не хотелось. Еще важнее было сохранить жизнь Благословенному Святому и вытащить его из западни. Он – самый сильный маг Империи, и без тива Хереварда одержать победу над мятежниками будет архисложно. Не находись регулярная армия Синтафа в плачевном состоянии, в коем она ныне пребывала, все равно одними штыками и пушками не обойтись. Требуется божественное чудо, много-много чудес, которые вернут синтафцев к Предвечному. А Херевард Оро именно тот, кому чудеса под силу. Настоящие, вроде тех, которые он сотворил недавно в Нэаре. Тив Мэриот своими глазами не видел, конечно, но ему рассказывали про затворение дождливых небес и препятствование обширному паводку. Вот так бы и дальше в том же духе.

Тив Мэриот вполне мог позволить себе недовольство Благословенным. Где это видано, чтобы высший иерарх Эсмонд-Круга самолично отлавливал и допрашивал государственного преступника? Каждый должен делать свое дело: император – править железной рукой, эсмонд – говорить с Предвечным и творить волшбу, солдат – воевать, а палач – пытать, разве нет? Но, видимо, мир окончательно сошел с ума: император искал конфедератских советов и самостоятельно мог разве что зад себе подтереть, солдат донашивал лохмотья за покойниками и кормил вшей в казарме, эсмонд усмирял народный бунт из-за неурочного рекрутского набора, а палач – собирался вести переговоры с ролфийским генералом. Неправильный мир!

А ролфи взирал на тива надменно, из-под козырька походной фуражки, и всем видом своим показывал, насколько не заинтересован в исходе переговоров. Сухощавый, высокий, светловолосый и светлоглазый волк, только что уши не острые, а ноздри не черные, а так и не отличить. Проглядывает за офицерским лоском и выправкой хищная беспощадность усмиренного зверя. Но тива Мэриота не обманешь, нет. У него работа такая – читать тщательно сокрытое по лицам и глазам. Вот и сейчас взгляд ролфи льдист, а скулы бугрятся комками желваков, но договариваться он вполне себе намерен, только время тянет. Хитрый солдат, но не хитрее эсмонда.

Эрн Рэймси спокойно стоял ровно на середине моста и, небрежно опершись рукой о невысокие каменные перильца, ждал, пока предводитель отряда синтафцев подойдет. Тив… нет, не просто тив, а пожирнее – настоящий эсмонд! – явился в окружении угрюмых храмовых стражников, но на мост шагнул в одиночку. Умный. Сильный. Опасный. Эвейн Рэймси аж прищурился, чувствуя, как сами собою каменеют мышцы лица. Давно – Локка, ты видишь это и знаешь! – как же давно ролфийский генерал не встречал таких вот. Матерых сычей, перед которыми не нужно бряцать саблей и скалить клыки – они и так видят, кто чего стоит.

«Тем лучше, – подумал он. – Терпеть не могу лаять на фанатиков-полудурков».

Мэриот решительно отстранил охрану. Он тоже нисколько не боится. Напротив, это даже забавно. Все же временам свойственно повторяться, а людям встречаться снова и снова. И тот глупец, кто думает обратное. Дескать, Империя незыблема, а ролфи далеко. Не так уж далеко, как оказалось.

Эсмонд обошелся без приветствия, лишь изобразил злобную «совиную» улыбочку.

– Я так понимаю, сударь, вы с друзьями отправились на пикник и по ошибке свернули не в ту сторону?

«Нет, пушистый друг мой, мимо! Пристреляйся-ка получше».

Ролфи ухмыльнулся в ответ и молвил с этакой ленцой:

– Ну, отчего же. Нас пригласили вполне официально. Видите ли, мой добрый друг – местный владетель – обратился ко мне с просьбой. Выбить из его родового гнезда каких-то разбойников, выдающих себя за представителей синтафского духовенства. Сии злодеи, захватив город, повесили отца моего друга графа Лираена и его достойную матушку. А я, обладая, как видите, достаточными силами, счел возможным откликнуться на этот зов о помощи.

«Да-да, пушистик. Ты – мудрый тив, а я – тупое пушечное мясо. Черное – это белое, а ты сейчас расправишь крылышки и упорхнешь к своему Запечному, цыпа».

Только что придуманная кличка показалась ролфи весьма удачной. Предвечный – Запечный. Неплохо!

Эрн Рэймси, не стесняясь, сразу открыл свой козырь – наследника графства, чье присутствие волшебным образом превращало ролфи из захватчиков в освободителей. В глазах местного населения, конечно же, – но именно мнение народное интересовало сейчас Эвейна. Визг синтафских властей, позволяющих своим жрецам вот так запросто казнить владетелей, осудить которых может лишь суд равных… Да кого он волнует? Точно не лорда Эвейна, который, будучи солдатом, не любил палачей, а являясь ролфи, терпеть не мог вешателей. Но больше всего эрн Рэймси не любил, когда вешают женщин. Неважно, почему матушку нынешнего графа отправили на виселицу – за компанию с мужем и старшим сыном или же для устрашения. Важно, что уцелевший юноша этого никогда не простит.

Младший Лираен, счастливо избегший петли, издали жег тива пылающим ненавистью взором. Его можно понять, хотя… теперь он станет графом. Пусть ненадолго, а только до поры, когда будет наведен порядок, но все же успеет потешиться призраком власти.

– А ваш друг не рассказал вам в порыве откровенности, что его батюшка – мятежник и еретик? – жестко спросил тив. – А заодно пускай ваш юный друг тогда уж припомнит, как называется бунт против законной власти при помощи чужеземной армии. Уж не государственная ли измена с интервенцией?

Ролфийский генерал зевнул – все-таки бессонная ночь сказывалась! – и продолжил этак задумчиво и равнодушно, будто и не слышал реплики тива:

– …право же, состояние имперской армии, верно, таково, что с первого взгляда и не отличишь солдата от дезертира и разбойника… а переодетого в жреческий кафтан шарлатана – от настоящего «кухаря»…

«Ладно, поиграли – и хватит», – решил он и посмотрел на эсмонда в упор.

– Вам известно, что такое картечь?

А ролфи-то оказался резв и резок. Прямо с места да и в карьер. Столь горяч? Или не любит разводить дипломатию? Судя по хмурому выражению костистого лица – второе.

Что ж, мы тоже умеем говорить начистоту:

– А вам знакомо имя Аластар Дагманд Эск? – мурлыкнул эсмонд.

Эрн Рэймси улыбнулся в ответ. Ну вот, они друг друга вполне понимают:

– О, от упреков мы наконец-то переходим к делу? Итак, мои условия, жрец. Вы незамедлительно выдаете мне Аластара Дагманда Эска, живого и невредимого, а я, в свою очередь, не выдаю вас в руки безутешного юного графа Лираена. Кстати, – он доверительно понизил голос, – обычно после залпа картечью в упор от противника остается столь мало, что опознать тела иногда представляется совершенно невозможным. И даже если впоследствии выяснится, что произошла досадная ошибка и вместо разбойников мы совершенно случайно столкнулись с представителями законной власти Синтафа… Мой князь не преминет извиниться. Потом. Как только будут установлены дипломатические отношения между Империей и Княжеством Ролэнси.

И в самом деле, как удачно, что Великая Империя Синтаф так и не признала Священное Княжество Ролэнси и его государя!

Право же, этот резкий командир нравился тиву Мэриоту. Он почел бы за честь побеседовать приватно с таким жестким человеком. Не исключено, что и при помощи дыбы. Пусть не так изящно, зато честно. Примерно как картечь.

– Картечь, разумеется, прекрасный аргумент, – вздохнул притворно Мэриот и руками развел: дескать, противопоставить грубой силе все равно нечего. – Им очень удобно ставить точку в неприятном споре. С болью в сердце вынужден подчиниться вашему произволу, сударь, но не думаю, что наследнику Лираену пойдет на пользу ваша компания. С картечью шутки плохи.

Собственно, он получил то, что хотел, теперь надо убедить ролфи в обратном.

– Где Эск? – резко спросил Рэймси, положив конец болтовне.

Тив плавно взмахнул рукой, указывая на свой отряд и крытый фургон при нем, запряженный мулами.

– Как раз там, куда вы так и норовите выстрелить картечью, сударь. В повозке. Как только вы пропустите нас, то получите своего эскизарского друга.

– Как только я смогу убедиться, что он жив и здоров, – сухо поправил тива ролфи. – Повозку вы пустите впереди себя. Можете прикрываться Эском, как щитом, тив, это будет даже забавно. И весьма поучительно для юного графа и местных жителей.

Мэриот подал знак, и повозка выкатилась аккурат на середину моста, для досмотра так сказать.

– Надеюсь, ролфийской армии хватает собственных повозок? – полюбопытствовал хитрый тив.

Рискованно, конечно, получилось. Но ничего не поделаешь. Хереварда и Аластара уложили рядышком, только Эска сверху покрывала, а Оро накрыли с головой. Никудышная маскировка, да. А что, прикажете под дно Благословенного Святого привязывать, точно контрабандный товар? Будем надеяться, что ролфи не признает иерарха.

Эрн Рэймси выгнул бровь и пошел к фургону. Заглянув внутрь, он и впрямь обнаружил в повозке Аластара Эска – неподвижного и бледного. Диллайнский князь в одном исподнем лежал поверх каких-то неопрятных покрывал и выглядел, прямо скажем, не очень-то живым. Рядом с ним, прикрытый с головой тем же тряпьем, сипло дышал еще кто-то, столь же недвижимый. Еще один узник?

– Что с ним? – свирепо оскалился ролфи.

«Если ты обманул меня, тивская морда, клянусь кровью Морайг, я не отдам тебя юному Лираену. Я прогоню тебя через строй».

– Спит крепким сном. Бывает, – ответствовал тив и усмехнулся. – Не избит, не замучен, как видите.

Ролфи резким движением откинул покрывало и застыл на миг, увидев Хереварда. Вглядывался так несколько минут и – узнал.

– Вот как…

Локка, ты видишь и знаешь, сколь велико для эрна Рэймси искушение взять – и одним выстрелом, одним ударом покончить с ним, с этим Оро, с этим благостным одержимым упырем! Очень велико, почти непреодолимо, но все же… Нельзя!

«Стать подавальщиком для Запечного? Увольте! А живьем его не удержать…»

Развернувшись на каблуках, Рэймси сморщил нос в оскале и уставился на Мэриота.

– Ну так разбудите его! Эска! Приведите его в чувство – и немедленно. Или вы хотите, чтобы юноша Лираен узнал, кого еще вы увозите из Левенеза?

Пришлось честно признаваться, что сделать это пока не под силу никому. Конечно же, очень хотелось соврать и выкрутиться. Но иногда честность – лучшая из стратегий. Коли ролфи так необходим Эск, то и Эсмонд-Кругу не обойтись без Благословенного. Даже ролфийский генерал это мог понять, правда, у него были свои резоны.

– А вот интересно, кто нужнее моему князю – полумертвый Эск или живой тив Херевард? – задумчиво полюбопытствовал он.

А потом добавил:

– Если я увижу, что Эск очнется, вы будете жить и сможете уйти. Бес-пре-пятст-венно.

А вот чего Мэриот не ожидал, так это того, что ролфи запрыгнет в повозку и попытается колдовать – чертить пальцем на лбу Аластара какие-то знаки, шептать и прислушиваться, закрыв глаза, к не слышимым никем более голосам. Хотя если припомнить хорошенько, то чем выше чин офицера, тем сильнее он как маг.

И тиву отчего-то совершенно не хотелось помериться силами с генералом в колдовском поединке.

– Ну? Вы убедились? – все же поинтересовался Мэриот.

Ролфи не ответил, он просто вылез наружу из повозки и крикнул своим:

– Кэйбри! Санитарную команду с носилками!

Эска бережно переложили на носилки и унесли. Ролфийский генерал демонстративно отвернулся от тива и, не попрощавшись, молча дошел до заграждения, чтобы небрежно махнуть рукой:

– Пропустить.

К чести и сообразительности тива Мэриота со товарищи, прыть они проявили изрядную. Видно, подручный Благословенного Святого ролфийской картечи опасался все-таки побольше, чем растрясти ненароком своего патрона. Повозка с полумертвым Херевардом, возглавляя кавалькаду храмовой стражи, уже стала почти неразличимым облачком пыли на горизонте, когда пред задумчиво прижмуренные очи Рэймси предстал разъяренный, словно целая стая одержимых местью сов, наследник Лираена.

– Как вы могли! – вскричал юный граф отчаянно и свирепо, но под равнодушным зеленым взглядом Рэймси несколько поумерил пыл и разжал пальцы, побелевшие на рукояти шпаги. – Как? Почему? Он – убийца! Херевард – убийца и палач, а эта вкрадчивая сволочь Мэриот…

– Тише, юноша, – ролфи чуть поморщился. – Право же, ваша ярость столь громогласна, что мне впору оглохнуть. Все знаю, все верно. Херевард – убийца, Мэриот – палач, они повесили ваших родителей и перебили вассалов. И вы отомстите. В свое время. Но не теперь.

– Но они же были у вас в руках. – Молодой диллайн остыл с пугающей быстротой. Они все такие: только что кипел и клекотал, выставив когти, но миг – и вот он уже неподвижный, застывший, чуткий ночной хищник, и даже тени его истинных намерений не прочитать в золотом совином взгляде. – У вас в руках был Херевард Оро, наш главный враг, глава Эсмонд-Круга, без которого они ослабеют и не смогут нам угрожать.

– Неужели? – Рэймси хмыкнул. – Так-таки и не смогут? Граф, если бы я допускал хоть крошечную возможность того, что с захватом Оро мы обезглавим Синтаф, никакие договоренности и взаимные гарантии не удержали бы меня. Но! – предупреждая очередной всплеск возмущения, генерал поднял руку. – Во-первых, скажите-ка мне, а что бы мы делали с захваченным Херевардом, а?

– То есть как – что? Я…

– Вы бы его повесили на главной площади Левенеза, я понимаю. И Предвечный получил бы поистине огромную порцию чистой, без примесей, в высшей степени питательной… пищи. Следовательно, убивать Хереварда – нельзя. А держать его в плену как заложника – неразумно. Он – маг, граф Тэльм, он маг невообразимой силы и с тысячей лет практического опыта. Хуже того – он маг ментальный. Допустим, меня и других посвященных защитят богини, но как быть с вами? Вы и ваши люди – беззащитны перед этим тысячелетним колдуном, вздумай он вдруг очнуться и воззвать к своему богу. Возьми я Хереварда в плен, нам не удалось бы его удержать. Мы просто не знаем, как это сделать! Посему…

– Вы его отпустили.

– Да. И я надеюсь только на то, что боги вразумят нас и мы сообща найдем способ, как противостоять эсмондам, не убивая их и не подкармливая Предвечного их душами. А до тех пор… – и Рэймси пожал плечами, давая понять, что рассуждать больше не о чем. – Кэйбри! Верхового в бухту, к эрну Сэйлиту! Пусть ведет эскадру на рейд Левенеза. А мы покамест займем город. Ваша светлость, граф, – и обозначил вежливый поклон взмахом двумя пальцами у козырька фуражки, – не желаете ли возглавить колонну?

Мирари, княжна Эск

В честь наступления теплых дней почти все окна в замке были открыты. Комнаты проветривались, чтобы изгнать застойный тяжелый запах, накопившийся за зиму. Слуги перетряхнули все перины и подушки, выбили и вычистили ковры, не говоря уже о прачках, которым досталась самая тяжкая работа. Мирари обожала эти дни, когда в мрачном и холодном Гнезде Эсков ненадолго становится шумно и весело, когда можно затеряться от карающего ока миледи, а потом в комнатах замка еще долго будет пахнуть морским ветром… и свободой.

Княжна отложила в сторонку совок и вдохнула чудесный запах влажной земли, блаженно прикрыв веки. Скоро совсем потеплеет, и можно будет гулять хоть целый день. Весна в Эскизаре прекрасна, солнечна и красочна, словно на угрюмый север прилетает гостить яркая заморская птица из далеких южных стран. Из-за теплого морского течения, омывающего берега полуострова, все цветет разом – тюльпаны, олеандры, сирень и фруктовые деревья. Как и прочие диллайн, Мирари была одержима, одержима очень редкой тягой к садоводству. Все, что росло из земли, цвело и плодоносило, влекло девочку с раннего детства. Душистый горошек и бальзамин, гибискус и жасмин – вместо кукол и миниатюрных домиков. Миледи (а Мирари даже мысленно никогда не называла Лайд матерью) брезгливо морщилась, глядя издали, как дочь ковыряется в земле, почитая пристрастие к садоводству изъяном для девушки. Впрочем, плебейский порок выглядел по сравнению с одержимостью Сины вполне пристойно. Младшей сестренке повезло гораздо меньше. Диллайнская княжна, просиживающая целыми днями над математическими задачками, вообще нечто вопиющее. Цветочки – это по крайней мере изящно. Так считала миледи. Бороться с одержимостью невозможно. Даже когда бедную Сину запирали в темный чулан на целый день на хлеб и воду, она не прекращала придумывать свой математический язык. Мирари точно знала, она же сама приносила сестре ломтик сыра или пирожок посреди ночи. Делалось это, конечно, тайком от миледи и слуг, но бывало, что ловили, и тогда обеим доставалось розог. Но девочки накрепко вцепились друг в дружку коготками, никому не позволяя разрушить их дружбу. В конце концов, у Мирари была только Сина, а у Сины – Мирари. Для всего остального мира они не существовали, словно накрытые сказочными плащами-невидимками. «Княжны» – и все! Неудавшиеся сыновья – для миледи, дочери «этой женщины» – для отца.

А потом появился Рамман Янамари. Явился, точно сказочный витязь в черный замок, где томятся принцессы, и спас, как и положено, сначала маленькую Сину, а потом и старшую Мирари. Ту подсказку со столовыми приборами не забыли обе девочки и преисполнились столь истовой благодарности, что она граничила с благоговением. А еще он их видел. Просто видел глазами, замечал, улыбался, но не «княжнам», а Сине и Мирари. А еще он говорил с ними и дарил подарки. Веер, расшитый бисером мешочек, крошечная шкатулочка, фарфоровая кукла-принцесса, браслетик из ярких стеклянных бусин, бабочка из раскрашенных птичьих перышек, подушечка с лавандой хранились в сундуке у няньки Сины – доброй и жалостливой женщины, согласившейся бесплатно помочь княжнам. Теперь, когда миледи сбежала в Санниву, подарки заняли самое почетное место в крошечной комнатке Мирари. Такой себе маленький алтарь первой и единственной любви, который летом каждый день украшался живыми цветами, а зимой – цветами комнатными.

Рамман… Тот, кто пришел в сумеречную сырую пещеру беспросветного одиночества с солнечным мечом-улыбкой наперевес и вывел к свету. Одновременно юноша-ровесник и взрослый самостоятельный мужчина. «Дети матерей-шуриа очень быстро перестают быть маленькими несмышленышами», – сказал он однажды и посмотрел куда-то в сторону заката с такой тоской, что у Мирари слезы на глаза навернулись. Оказывается, можно скучать и по матери, оказывается, не все женщины на свете – равнодушные к детской любви статуи. Надо же!

Скоро Рамман приедет в Амалер. Этой мыслью девушка жила весь март и апрель, обкатывая каждое слово, которое скажет графу Янамари, словно морская волна камушек до гладкости яичной скорлупы, до блеска. Дольше держать в себе чувства Мирари не могла. Скоро, совсем скоро начнется война, а на войне случиться может всякое. Пусть знает. А вдруг…

Девушка крепко зажмурилась и сжала кулачки, чтобы не спугнуть удачу. Никакой молодой человек не будет так добр и заботлив с такой непривлекательной девицей, никогда не выделит ее среди других, если только сам не увлечен. Всегда сторонившаяся зеркал, невзрачная, худенькая, глазастая Мирари теперь задерживалась возле них, с радостью находя в себе пусть маленькие, но достоинства, которые вполне под силу заметить такому мужчине, как Рамман Янамари. И оттенок волос хоть и воробьиный, но немного серебристый, и нос классической формы, а белесые ресницы, если присмотреться – длины необыкновенной. А пальцы-то! Тоненькие, ровненькие и вовсе не как у цапли.

Миледи теперь далеко, и ей не до судьбы дочки, а отец, так сильно благоволящий юному графу, не станет возражать против помолвки. Не исключено, что милорд Эск будет рад породниться с Янамари. А став невестой, Мирари смогла бы сшить Рамману рубашку, какую давно хотела. Тщательно подобранные узоры для вышивки, шелковые нитки и самые тонкие иголки только и дожидались своего часа.

– Ах, вот вы где!

Не стой девушка на коленях, она бы на месте подпрыгнула от неожиданности. Вознося хвалы… Отец запретил даже думать о Предвечном, поэтому Мирари благодарила кого-то Доброго и Милосердного, сделавшего так, чтобы Он приехал раньше!

Судя по высоким сапогам, Рамман только и успел, что оставить лошадь груму, прежде чем отправился на поиски княжны. И нашел ее в саду.

– Вы уже земледельничаете, Мирари? Не рано ли?

И помог девушке встать.

– Для гороха даже поздно. Здравствуй, Рамман.

– Я соскучился, Мирари, – улыбнулся он. – Ты правильно делаешь, что пользуешься тряпичными перчатками.

– Сама сшила. Правда прелесть?

– Это ты – прелесть!

По правде говоря, в крестьянской широкополой шляпе, огромном рабочем переднике и грязных перчатках девушка выглядела скорее забавной, чем прелестной. Но, если Рамман так считает, значит, все правильно.

– А что я тебе привез? – лукаво подмигнул молодой человек, похлопывая себя по карману сюртука. – Ни за что не догадаешься.

Эта игра забавляла обоих в равной степени. Мирари так искренне, так сердечно радовалась каждой безделушке, что сияние ее глаз, наверное, у самого жуткого скряги вызвало бы острейшее желание дарить подарки.

– Это игрушка?

– Нет!

– Книга?

– Не-е-ет.

– Сладости?

– Не угадала.

– Украшение?

– Ну-у-у… Не совсем…

– Рамман! Так не честно, – заскулила девушка жалобно. – Я умру от любопытства.

– Я закопаю тебя прямо здесь, в саду, и сверху посажу розовый куст.

– Никто и не заметит, – вздохнула Мирари.

– Неправда! Без тебя солнце сразу погаснет, все цветы завянут, а деревья засохнут, – не менее серьезно сказал Рамман и достал замшевый мешочек. А в нем…

Княжна ахнула от восторга. Часики, маленькие карманные часики, серебряные, на цепочке.

– Контрабандные, – прошептал граф. – Из Идбера. Ни у кого таких нет и еще долго не будет. Только у тебя.

Пискнув что-то невнятное, девушка порывисто обняла Раммана за шею и звонко неумело чмокнула в губы. Сама испугалась своей смелости, но не отпрянула, а медленно отстранилась, сияя огромными блюдцами глаз цвета старого золота.

– Я тебя люблю, Рамман. Ты – замечательный. Спасибо!

Молодой человек рассмеялся:

– Я тоже очень люблю тебя, Мирари. И тебя, и Сину – моих милых маленьких сестричек. Ты только не выдай меня Сине, но я привез ей телескоп.

– Сестричек? – тихо спросила княжна.

– Конечно. Всегда хотел, чтобы у меня были сестры. Две славные, умные, добрые сестрички.

Весело так сказал, совершенно беззаботно, при этом солнечно улыбаясь.

И хотя сравнивать такое разочарование с помрачнение небес сущая банальность, но для Мирари вдруг померк свет, будто солнце внезапно потухло. Оставалось только надеяться, что до Раммана не дойдет истинный смысл ее признания и на лице удержится невозмутимая улыбка. Иначе хоть головой вниз со скалы в море от стыда.

Рамман ни в чем не виноват, она сама… сама себя наказала. Осмелившись поверить в то, что дети Аластара Эска имеют право быть счастливыми и любимыми, обрекла себя на мучение. Больше всего юной диллайн хотелось забиться в какой-нибудь темный уголок и сидеть там, не шевелясь, столько, сколько потребуется, чтобы унялась боль и хотя бы немного подсохла свежая рана. Но у княжон Эск нет такого права – просто спрятаться и в тишине оплакать разбитое сердце, они должны с достоинством встречать удары судьбы.

– Сина давно мечтает о таком подарке. Как ты догадался?

Каждое слово Мирари выдавливала из себя насильно.

– Проболталась однажды. А я запомнил. Я ведь очень внимателен к мелочам, знаешь ли.

От этой ответной «понимающей» улыбки у девушки еще долго-долго болело все лицо, будто обожженное на злом весеннем солнце.

Но это сущие мелочи. Те самые, к которым так «внимателен» Рамман Янамари. Это мелочи…

Грэйн и Удаз

– Ну вот, – эрна Кэдвен отложила газету, откинулась на спинку стула и отпила крохотный глоточек остывшей кадфы. – Пора тебе умирать, ир-Апэйн.

И прижмурилась на весеннее солнце, дробящееся в серо-зеленой ряби канала. От воды несло тиной, рыбьими кишками и почему-то углем. Майская Индара, стольный город Свободной Республики Эббо, цвела, пела, грохотала и орала на перекрестках пронзительными голосами мальчишек-газетчиков: «…вероломное нападение!!! Стая бешеных ролфи вырезала мирный город!!! Кровавая баня в Левенезе!!! Один лейд, всего один лейд, сударь! Кровавая баня в мирном Левенезе! Граф Лираен растерзан стаей бешеных ролфи!!! Синтаф на пороге войны!!!»

Синтаф на пороге войны. Не Идбер, а Синтаф. Во всяком случае, именно так писали в газетах, а обыватели во все времена склонны доверять печатному слову. И ни писка, ни шепоточка не просочилось на пачкающие руки свежей краской желтоватые страницы индарских газет (а в прогрессивном Эббо периодических изданий существовало целых три!) о том, что действительно происходит.

Идбер объявил всеобщую мобилизацию и стягивает войска к северо-западной границе. В северных провинциях Империи Синтаф вспыхнул мятеж. А на полуостров Эскизар – центр восстания – высадился восьмитысячный Экспедиционный корпус генерал-фельдмаршала лорда Эвейна эрн-Рэймси.

– …Ролфийская оккупация Эскизара!!! – взвизгнули почти у самого уха Грэйн.

Эрна Кэдвен открыла глаза и поморщилась.

В прогрессивном Эббо газетами торговали не только на перекрестках, но еще и с лодок.

– Может быть, закрыть окно? – предложил Удаз и глянул исподлобья, с сомнением. Видно, гадал про себя: фраза ролфийки насчет его грядущей смерти – это шутка или издевка?

– …На кого точит зубы ролфийская волчица?!! – надрывался разносчик.

Грэйн навострила уши и жестом остановила уже потянувшегося к раме Апэйна.

– Ну-ка, ну-ка… – прищурилась эрна Кэдвен. – Погоди, не закрывай! Купи-ка свежатинки, почитаем.

– Эй, малый!

Бывший тив все-таки не удержался от подозрительного взгляда за спину и через подоконник перегнулся с некоторой опаской. А уж разгибался и вовсе очень резво. Грэйн покачала головой. Право, если б она всерьез захотела избавиться от Удаза, то уж точно не стала бы сталкивать его в канал пинком под зад. Есть способы и понадежней. Кстати, пришла пора о них подумать.

– Вот, – буркнул подопечный эрны Кэдвен и шлепнул на стол добычу.

– Еще тепленькая, – мурлыкнула ролфийка и развернула газету. – О! Ты только глянь! Похожа?

Конечно, на взгляд любого знакомого с Грэйн лично человека, дурно отпечатанная зарисовка на газетном листе имела очень мало общего с оригиналом, но такое внимание к ее персоне ролфийке даже отчасти польстило. Это означало, что «жучки» эрна Оринэйра честно отрабатывают свои оули. Маховик скандала раскручивался именно так, как задумано. И антиролфийские настроения, прямо-таки истерия, вызванная высадкой на берегах Синтафа корпуса Рэймси, пришлись очень кстати. Под шумок никого не удивит, что скандально известная «в определенных кругах» женщина-офицер будет избрана мишенью для вражеских нападок и под их градом отозвана из посольства на родину…

«Двух кроликов одним выстрелом, эрна Кэдвен, – удовлетворенно потирал руки эрн Оринэйр, обсуждая с Грэйн план кампании. – Вы исчезнете из Эббо, и никто не свяжет ваше отбытие с предстоящими событиями в Ициаре… Я развязываю руки не только вам, но и себе. Толпе перепуганных обывателей необходимо пугало. Чтобы с перепугу не разглядели больше, чем им положено видеть, хе-хе…»

Грэйн готова была подписаться под каждым словом атташе. Право же, Оринэйр знал, о чем говорил.

Легко сказать: «Едем в Идбер!» – гораздо сложнее туда попасть – и не попасться «коллегам», и хорошо, если именно им. Ролфийским манускриптом интересовались в первую очередь эмиссары Эсмонд-Круга, в Идбере не менее влиятельного, чем в самом Синтафе. Следовательно, прятаться предстоит не только от идберранской контрразведки, где отнюдь не наивные мальчики служат, но и от острых когтей и зорких глаз сычей тива Алезандеза, ближайшего сподвижника тива Хереварда, который в Конфедерации занимал положение ненамного ниже, чем его старший товарищ – в Империи. Эрна Кэдвен в очередной раз порадовалась, что ей все-таки удалось найти общий язык с бывшим тивом Удазом. Сведения, которыми счел нужным поделиться со своей Гончей лорд Конри, были, как всегда, самоубийственно скудны, и если б не синтафский изгнанник, а ныне – «денщик» лейтенанта эрн-Кэдвен, нипочем бы ей не разобраться в хитросплетениях внутриэсмондской иерархии.

Грэйн и ее подопечный – а может, уже и соратник? – не просто так сидели в Индаре. Ждали – и документов, и «окна», чтобы без особых помех пересечь границу Эббо и Идбера. И дождались.

Идбер начал мобилизацию! Давно пора. Пусть Локка почаще улыбается эрну Рэймси – его десант оказался очень кстати. Теперь самое время второй помощнице военного атташе ролфийского посольства покинуть гостеприимные земли Конфедерации – со скандалом, да погромче! А бывшему преподобному Удазу Апэйну пора умереть. И очень желательно, чтобы тоже – громко и заметно.

– Эрн Оринэйр все устроит, – небрежно пролистав газету, Грэйн успокаивающе улыбнулась ир-Апэйну. – Полагаю, ты умрешь через несколько дней после моего отъезда. Так, чтобы ни у кого не возникло сомнений. Документы для тебя уже готовы. Здесь, в Индаре, тебя убьют, опознают тело, заявят властям официальный протест. Думаю, удастся извлечь из убийства ролфийского подданного немало других выгод…

Нажим на слово «умрешь» Удазу не понравился. Прозвучало как-то очень двусмысленно.

– Я же еще не подданный!

– Но станешь, – пожала плечами ролфийка. – Когти Локки, да не переживай ты так! Думаешь, устраивать такие фокусы – это так уж ново для эрна Оринэйра? – Она нахмурилась, а потом, вдруг догадавшись, коротко хохотнула: – А! Я поняла! Скогти тебя Локка, желтоглазый, разве я не сказала, что отвечаю за тебя? Ты будешь нужен мне в Идбере. Так что ты не только умрешь, но и воскреснешь.

Удаз недоверчиво хмыкнул. Ему ли, столько лет служившему верой и правдой Эсмонд-Кругу, не понимать, что толку от засвеченного агента никакого, и по всем писаным и неписаным законам тайных служб такого полагается… ну, скажем, отпускать «поплавать в канал».

Грэйн прищурилась и бросила по-настоящему зло:

– Знаешь, желтоглазый, мне уже надоело постоянно доказывать какому-то паршивому смеску, что посвященная Локки владетельная эрна Кэдвен – не только добрая, но еще и честная! Либо ты веришь мне, либо нет.

– А, так у меня есть выбор?

«Выбор – штука обоюдоострая, – подумал Удаз. – Я тебе верю, а ты мне? Я считаю, что достоин твоего доверия, а ты тоже так считаешь?»

– Нет, – мрачно ухмыльнулась она, кое-что припомнив, – но должна же я дать тебе иллюзию свободы выбора, а? Короче. Достань карту. Кстати, ты не забываешь как следует ее изучать?

Бывший тив вздохнул, но промолчал.

– Воскресать будешь вот здесь, – коротко стриженный ноготь эрны Кэдвен царапнул название городка в полудне пути от Индары. – И дальше отправишься уже как… – ролфи порылась в потайном кармане мундира и достала потрепанный, но выглядевший вполне настоящим паспорт гражданина Свободной Республики Базил и заглянула в него, – господин Урден Дигим, служащий торгового дома «Кимерц и сыновья». Путешествуешь, соответственно, по торговым делам. Доберешься до селения… – Грэйн прищурилась, склонившись над картой, – Ибэора. Остановишься в гостинице и будешь ждать меня.

– А что я там делать буду? – спросил мужчина и представил себя тоскующим возле занавешенного окна, с грустью всматривающимся в даль – а не едет ли прекрасная ролфийская дева? Забавненько.

– Ну… – ролфи задумчиво выпятила губу. – Местность там болотистая, река постоянно разливается. Вот и изучишь пока местные ирригационные сооружения. А еще там рис вроде как выращивают – или что там растет в болотах? Кровь Морайг, Удаз, у тебя полно времени, чтобы это выяснить и придумать себе «легенду»! Ты что, щенок-первогодок? И в своем Эсмонд-Круге кадфу жрецам подносил? – Она сморщила нос в оскале: – Разве тебя послали бы тогда за мной и графиней, если б ты был полным дураком и неумехой? Я же помню! Так что изменилось?

– Я.

«Это если вкратце, а на самом деле изменилось почти все. Но тебе, посвященная, это понять сложно. Ты даже по безнравственной, распущенной Индаре ходишь в мундире».

– Ты меняешься, – поправила Грэйн, остывая. – Не богиня тебя меняет, нет. Я ведь думала об этом, даже хотела спросить Ее – но не ответит. Пока – не ответит. Хотя мне кажется, что я догадываюсь. По тому пути, который мы, ролфи, проходим от рождения, Локка гонит тебя вскачь, да еще и подстегивает.

– А что в конце?

Спросил как бы между делом, чтобы не выдать дрожи нетерпения. Превращение получалось слишком уж мучительным для простого смертного.

– Пути? – Она вздрогнула и оглянулась на окно, на веселую солнечную Индару. – В конце – огонь… и в начале – огонь тоже.

Пламя Локки взметнулось снова – кольцом, венцом вокруг корчащегося и хрипящего без голоса, сгорающего тела, вокруг обнаженного духа, рассыпающегося пеплом – и вновь восстающего под Ее дыханием, под Ее беспощадным взглядом…

– Он – навсегда, он здесь, – ролфийка сжала руку в кулак и гулко ударила себя в грудь, туда, откуда расходятся ключицы, под шею. – Костер Локки. Это только кажется, что из него можно выйти. След ее когтей на плече – это только знак, а огонь – он навсегда. Во мне и вокруг меня. Вот я говорю сейчас это – и слышу, как он потрескивает, как гудит, как шелестит совсем рядом… Ты знаешь, что пламя шелестит? Я говорю, рассказываю тебе – даже не ролфи! – то, что знают лишь посвященные. А она не карает, и я не вспыхиваю и не осыпаюсь на пол пеплом. Значит, так надо. Значит, она хочет, чтоб ты услышал. Понял. Ты тоже в ее костре. Что смотришь? Оглянись, спроси себя – разве не так? Разве ты не горишь? Только медленно, очень медленно… хотя и я ведь не знаю, сколько горела. Там нет времени, только огонь – и Ее взгляд. И боль. Я не хочу знать, зачем ей нужен именно ты. Но ты уже горишь, и выбора у тебя нет.

Она была права. Там, за грудиной, все время плясал маленький огонек, периодически обжигая пищевод и гортань, точно Удаз превращался не в ролфи, а в какого-то огнедышащего зверя. И все же лучше терпеть эту боль, чем задыхаться в густых липких мыслях похоти, видеть сны наяву и чувствовать себя обезумевшей тварью. То ли мартовским котом, то ли оленем в гоне. Сначала Та Что Зовет – Локка сожгла ему кровь, теперь вонзила когти в сердце. Что дальше? Удаз вопросительно уставился на собеседницу.

Грэйн тряхнула головой, возвращаясь оттуда, из костра, из воспоминаний, – и улыбнулась клыкастой ролфийской улыбочкой:

– Ну вот что. Я уезжаю завтра. А раз нам с тобой идти практически в разведку, надо разобраться во всех этих божественных безумствах до того, как выпадет прикрывать друг другу спину! Хочешь узнать, каково на самом деле быть ролфи? Ты учти, другого шанса может не быть! Я сейчас буду пить – и болтать, потому что я устала, я, как последняя паршивая жучка подзаборная, устала от этой треклятой Индары!

Отчего случается так, что самое тайное и сокровенное вдруг вываливаешь перед человеком, до которого тебе мало дела – и которому нет дела до тебя? Вываливаешь, будто нераспроданный товар из рыбной тачки – наземь. На! Не захлебнись, смотри, не задохнись! Серебряный блеск чешуи и перламутр раковин… но над всем этим – густая рыбная вонь и тяжелые черные мухи…

«Слезы Морайг» – крепчайший самогон, настоянный на сорока травах острова Конрэнт. Он пахнет можжевеловым дымом и дубовой бочкой, обжигает глотку – но почти не пьянит. И даже язык развязывает вовсе не он. Грэйн пила, не опасаясь захмелеть. И вовсе не пресловутая крепость ролфийской головы тому причиной, здесь – другое…

– Все по-другому, когда ты – ролфи, – она не рассказывала, нет, а просто говорила – скорее для себя, чем для собеседника. – Не потому, что эту сбрую, – эрна Кэдвен приподняла и вновь уронила рукав висевшего на спинке стула кителя, – можно содрать только с кожей. Нет, просто это – и есть моя шкура! Можно срезать Локкин знак вместе с мясом, но огонь – он все равно здесь. Это верность, и пока я верна, он не сожжет. Мой отец был осужден как предатель – ты знаешь это? Из наследницы, из благородной эрни я стала – никем, меньше даже, чем никто. В грязь, в канаву, как бракованного щенка! Но Она, Локка, – она смотрела, она всегда смотрела, и я чуяла ее взгляд. И звала. Я теперь понимаю, что она меня звала. А я все искала себе объяснений, оправданий искала – почему я все-таки пошла к вербовщикам, почему… сменила шкуру. – Она хохотнула, залпом выпила свою рюмку и закашлялась. – Х-ха. Это все равно что вычеркнуть себя из списков женщин! Я – эрна, владетельница, и три священных эйра моего Кэдвена – они тоже тут, всегда здесь, со мной! – Ролфи стянула ворот рубашки у горла и оскалилась. – Мое логово! Я отвоевала его, выгрызла его – да! Мое! Только мое… ничье больше. Там, на Ролэнси, посвященная Локки – это же не женщина. На таких, как я, не женятся, смесок! Потому что – три священных эйра, потому что – знак ее когтей на плече и эта серая шкура. Слишком страшно для тех, кто не горел в костре Локки, кто не дышал серебряной кровью Морайг… А те, кто горел и дышал, такие же, как я, – они знают слишком много. Что мне репутация? На Ролэнси не читают конфедератских газет! Там никому неважно, что обо мне треплют, важно другое… Я – клейменная Локкой! А еще – Гончая Священного Князя… Те, кто ниже, не посмеют тявкать вслед, а равные… Они слишком хорошо знают, что такое «свора Конри».

«Говори, эрна, говори. Твой голос греет меня, словно костер в ночи. Когда ты говоришь, эрна, мне кажется… Я хоть и маньяк, но понять тебя могу, наверное, как никто иной не поймет. Я только отвечать не буду, ладно? Я все-таки наполовину диллайн, а народу моего отца свойственна молчаливость. Мы… они… словом, Локкины дети, чем старше становятся, тем неохотнее размыкают уста, знаешь ли. Не получилось у меня быть диллайн. Моя чаша наполовину пуста или полна? Предвечный меня слышал очень плохо, захочет ли говорить Локка? Моя диллайнская половина жаждет ответов на тысячу вопросов, моя ролфийская часть изо всех сил прислушивается. Диллайн – дети Локки-Меллинтан, отвергнувшие ее дети, дети-предатели. Но что, если через меня она ищет дорогу? Хорошо, пусть не дорогу, но тропинку. Для тех, кто захочет вернуться, теперь, когда вера в Предвечного иссякает, точно вода в старом колодце, – рассуждал Удаз, напряженно вслушиваясь в разъяснения Грэйн. – И снова Конри! Четыре года назад тив Херевард послал меня по следу Гончей, а теперь лорд-секретарь сам прислал ее ко мне. Тогда она сожгла Синхелмский храм, а теперь? Меня самого?»

Стать первой ступенькой в божьей лестнице страшновато, даже если рядом посвященная Локки. Но другого выхода нет.

Ролфийка закурила и укрылась за синим табачным дымом, как за пологом. И, помолчав, добавила:

– Знаешь, как охотятся со сворой? Гончие – они же не берут зверя сами, они только поднимают его – и гонят… Вот и я так же. Пугало. Приманка. Конри – он умный, он хорошо все придумал, только все-таки кое-что забыл… И там, в Идбере, Конри не будет. Там будем я и Локка. И ты, если ты с нами. – Грэйн коротко и остро глянула на Удаза сквозь табачную завесу и отставила стакан. – Хватит на сегодня и «Слез», и откровений. Я уже пьяна, а ведь хотела сделать еще одно… Снимай рубашку! – Она потянулась и достала из ножен скэйн. – Мне не нравятся твои сердечные припадки. Сейчас посмотрим, что с этим можно сделать…

«Конри! У него своя игра, – догадался Апэйн, который долгие годы наблюдал за деятелями из Эсмонд-Круга и научился разбираться в желаниях и наклонностях властей предержащих. – Они, эти умные и преданные, почти всегда начинают свою игру, рано или поздно пытаются стать теми, кем не являются от рождения. Ибо мерещатся им повсюду капканы и ловчие ямы, поставленные и вырытые не для врагов, а якобы для них». Он видел, как ближайшие подручные Хереварда Оро, поначалу от счастья ног под собой не чуявшие, лобзавшие следы его ног на земле, однажды переставали чувствовать себя в безопасности. Слишком много завистливых глаз и злых языков вокруг, слишком много они теперь знают про покровителя. Его тайны, тайны Благословенного Святого, как правило, смертельно ядовиты для всех окружающих, слишком долго их хранить нельзя. Тив Алезандез, тот вообще устраивает чистку соратников раз в три года. Без исключения и во избежание. И все знают, и все равно лезут к кормушке, расталкивая соперников в стремлении припасть к милостям Благого Лойха. И каждый думает, что уж он-то обведет тива Алезандеза вокруг тонкого диллайнского пальца. Вот и лорд-секретарь, похоже, кое-что возомнил о себе».

При одной только мысли о Конри ролфийка ярилась и непроизвольно скалила зубы. Был бы хвост – пушила бы и стегала себя по бокам. Это неспроста. Так делают те, кто задумал свою игру.

А если судить по тому, какие замысловатые рунные знаки она стала чертить на обнаженном торсе… ну, пожалуй что теперь уже соратника… Удаза Апэйна эрна Кэдвен записала в свою команду. Вопреки ожиданиям, глядя на то, как сосредоточенно Грэйн поджала губу, и, слушая ее тяжелое сопение, он не ощутил прежней отвратительной жажды. Напротив, Удазу как-то сразу легче стало дышать.

– Колдуешь? Это руны специальные?

Ролфийка не ответила.

«И правильно, – согласился мужчина. – Не нужно ничего говорить, эрна. Мы ведь в разведку идем, практически в бой. Так почему же не помочь соратнику надеть доспехи? Мы в одной связке, эрна. Я тебя не подведу. Постараюсь не подвести. Я – первая ступенька лестницы, и я не подломлюсь под твоей ногой».

Согласно хитроумному плану эрна Оринэйра Удазу предстояло сгореть вместе с оплотом порока, что называется, прилюдно и официально. И чтобы никто не усомнился, что к подлому преступлению причастны синтафцы. Мнимое сожжение, конечно, дело рискованное, но Удаз отчего-то совершенно не боялся. Все началось в огне Синхелмского храма, им все и закончится… должно закончиться.

По 15-й улице стелился густой черный дым, и пронзительный стон несся над руинами дома под номером 7, который еще накануне сиял огнями и назывался «Морской Конек». Что ж, возликуйте теперь, блюстители общественной морали, честные жены и всякие импотенты! Нет больше гнездовища порока, исчез с лица Индары мерзкий уголок разврата, сгорел в одночасье. Не стало приюта непотребным девкам, еще вчера расхаживавшим полуголыми на глазах у похотливых мужиков, а ныне сбившимся в тесную и грязную кучку. Все лица в саже, одежонка порвана. Зареванные, они тихонько подвывали от горя. Как-никак, крыши над головой лишились и верного куска хлеба. Солировала, разумеется, Мама Мура. Трубный глас бандерши раздавался над пожарищем, точно корабельная рында над палубой фрегата.

– Все пропало! Все прахом пошло! Голая осталась и босая! Караул, сограждане!

Ей, кроме толпы зевак из окрестных домов, внимали еще целых три чиновника – окружной полицейский капитан, страховой агент и налоговый инспектор, – внимали терпеливо, как и должно, если права гражданки Свободной Республики Эббо так святотатственно нарушены. Ибо даже неурочный ранний час не есть причина, чтобы оставить происшествие без внимания.

– Не уберегли! – гортанно ревела Мама Мура. – Не уследили за бандитами и шпионами! Да где это видано, чтобы в честное законное заведение врывались средь ночи проходимцы всякие, устраивали смертоубийство, погром и поджоги?!

– Ы-ы-ы-ы-ы… – горестно тянули шлюхи. – У-у-у-у-у!

– Куда мы катимся, господа хорошие? Куда? Где наши доблестные стражи порядка? – вопрошала женщина, протягивая в мольбе руки к господину капитану. – Почему не защитили нас, несчастных, почему не спасли наши жизни и имущество?

– Но, сударыня, никто ведь не погиб…

– А вы хотели, чтобы дымящиеся руины покрылись изувеченными девичьими телами? Да? – возмутилась Мама Мура. – Смерти нашей желаете, изверги-кровососы? Кабы не мужская похоть, кабы не погибель женской чести от вашего брата, то, может, и не было бы на свете ни единой публичной девушки!

– И-и-и-и-и! – дружно подхватили вопль жертвы вековечной мужской похотливости.

– Найдите! Найдите негодяев в масках, учинивших преступление! Накажите их! Прекратите бесчинства! – голосила бандерша.

Полицейские как раз откопали среди развалин сильно обгорелый труп. Уложили на носилки и поднесли к погорелицам на предмет опознания. Убитые горем девицы, разумеется, стали тут же в обморок валиться, одна только Мама Мура недрогнувшим голосом молвила:

– Удазик это. А точнее, Удэйз ир-Апэйн – мой бывший жилец и ролфячий шпион. Виновник всех бед моих. Это его убийцы мое заведение подпалили.

– Точно?

– Уверена. Ботинки его. И вообще… похож, – брякнула бандерша и отвернулась.

– И-и-и-и-и-и! Бедненьки-и-и-и-ий! – стенали чумазые девушки.

Труп унесли.

– Вы утверждаете, что это был умышленный поджог? – тут же встрял страховой агент.

– А то вы не видите? Все, как в документе, в точности. – Мама Мура обмахнулась драгоценным полисом, точно веером. – Умышленный поджог, учиненный в ночное время. Спросите кого угодно, вот кого захотите, того и допрашивайте.

Женщина указала в сторону толпы свидетелей из числа жильцов соседних домов, готовых под присягой подтвердить, что своими глазами видели, как злоумышленники предавали огню дом номер 7. Всех их без исключения грела мысль о том, что наглым страховщикам, бьющимся за каждый лейд, придется теперь раскошеливаться. Поджог налицо – платите денежки!

Агент сник под кровожадными взорами обывателей.

– Господин Дюрн, разве я не платила взнос вовремя и в срок? Так что теперь не юлите, – припечатала его бандерша. – Все сгорело! Все сожгли, выродки.

– И учетные книги тоже сгорели, надо полагать, – съехидничал налоговый инспектор.

– А вот и нет! – взвилась женщина.

Подозрение в самом тяжком преступлении против законов Конфедерации вывело ее из себя окончательно. Обгорелое перо в прическе гордо взметнулось ввысь.

– Да я жизнью рисковала! Спасала из огня документы, девок выводила, осталась в чем была, а он смеет обвинять меня в преднамеренном сокрытии отчетности?! Ах ты ж морда бесстыжая! Да я к бургомистру! Да я… я к президенту пойду! Люди! Вы слышали? Нас, несчастных погорельцев, еще и обвиняют в чем-то!

Тщетно пытался покаяться в нечаянности своего грязного предположения злополучный инспектор. С Мамой Мурой шутки плохи, когда она входит в раж. А содержательница борделя разошлась не на шутку.

Выхватив у бедняжки Нахиэ чудом спасенную из огня нижнюю юбку небесно-голубого цвета, Мура вознесла ее над своей головой, точно победный стяг.

– К президентскому дворцу, сограждане! Мы не дадим себя в обиду! Мы – не просто граждане Эббо, мы… – И сделала эффектную паузу, чтобы все могли рассмотреть и запомнить ее монументальную фигуру во всех подробностях. – Мы – налогоплательщики!

И клич ее был подхвачен сотнями глоток:

– Взяточники! Шкуродеры! Справедливости! Долой чиновничье ворье!

– Расскажем президенту всю правду!

– Налогоплательщикам – честную власть!

– Мы – не наложницы! Мы – платим налоги!

Еще курился дымок над руинами сгоревшего борделя, а огромная толпа народа, громко скандируя свежесочиненные лозунги и призывы, уже двигалась по улицам к президентскому дворцу. И в нее вливались людские ручейки – домохозяйки в халатах и чепчиках, клерки, кто в сюртуках на голое тело, а кто и в шлафроках, голопузые лавочники, ремесленники в подштанниках и подмастерья в исподних рубашках. А впереди всех, в авангарде из погорелых шлюх, шагала Мама Мура в рваном бархатном корсаже, одной рукой прижимая к груди учетную книгу и страховой полис, а другой – размахивая своим голубым «знаменем». Стрелять в полуголых безоружных людей ни полиция, ни президентская охрана так и не решились. Хотя бы потому, что господин президент Фальорк тоже вышел к народу в кружевной ночной сорочке и в колпаке с кисточкой.

– Что случилось, дорогие сограждане?

Мама Мура, насупив бровь, грозно бросила в лицо власть имущему:

– Низы больше не хотят! – и взмахнула нижней юбкой.

Зря, что ли, ее умным словам научил студиозус-философ?

В Индару вместе с рассветом пришел новый день, бурный и необычный, но никто из собравшихся перед дворцом еще не подозревал, что прямо на их глазах переворачивается очередная страничка Истории.

Джона и Эгнайр

А «щеночек»-то оказался зубастенький! Умильный такой, славный обаяшка, но не из тех тихонь, кто отнесется равнодушно к оставленной без присмотра туфельке. Пока не изжует, не изгрызет, пока не устроит полный разгром, не успокоится. Потому что зубки чешутся и в крови кипит охотничья страсть, а к порядку не приучен. Собачьи аллегории, не более. Почти в шутку.

Со стороны, наверное, казалось, что путешествующая дама не в меру увлеклась обаятельным юношей, так восторженно они щебетали всю дорогу до границы. Сначала вежливо и куртуазно, как и подобает случайным попутчикам, но с каждым лайгом дороги проникаясь друг к другу очевидной приязнью. В общем-то Джоне, бывшей придворной даме, не составило никакого труда обаять молодого человека, расположить его к себе. А если быть точными, то пустить пыль в глаза. «Брандовой выделки дамочка!» – смеялся императорский сват, лорд Джафит, намекая на воспитанное супругом умение Джоны обаять каждого встречного-поперечного и вычислить его полезность в будущем. Конечно же, юноша Эгнайр зачаровал леди Алэйю, она же шуриа, как-никак. Но умный студент, словно солнечный зайчик на стене, все-таки лишь отблеск восхитительной силы светила – Вилдайра Эмриса. Отражение, загадочный блик, удивительная находка, но не сам Священный Князь, нет, совсем не он.

Шуриа живут в двух мирах, но они не пытаются смешать мир духов и мир живых людей воедино, ибо для каждого существуют свои законы и правила. Кокетничая напропалую с молодым человеком, Джона перво-наперво искала выгоду, которую можно извлечь из нечаянного знакомства. Если оставить в стороне искреннюю сердечную благодарность Хозяину Архипелага за покровительство Идгарду и Шэррару, только во имя которой и нужно вернуть волчонка в стаю, то шкурка щеночка все равно стоила немало. Не золотом по весу и не для врагов Вилдайра Эмриса предназначалась эта цена, но шуриа очень сильно рассчитывала на ответную благодарность Священного Князя Ролэнси, когда тот заполучит… О да! Джона готова была поклясться собственной душой, что Эгнайр Акэлиа его прямой потомок – внук или правнук. Наследник не титула и власти, но рода и чести великого вождя ролфи! Звучит!

«Нет, малыш, я тебя не упущу из виду и не дам снова потеряться, – мысленно посулила лукавая шуриа. – Я принесу тебя в зубах Вилдайру, чего бы мне это ни стоило. За мной должок, и я его верну с процентами».

Под должком подразумевалась спасенная от петли шея Грэйн. Если и обязана была Джойана Алэйя ролфийскому князю, то лишь за эрну Кэдвен.

«Я дам тебе мальчика, а ты мне… скажем, голову Рэналда Конри», – сладко мечталось Джоне в легкой дорожной дремоте. Но между полуприкрытыми веками шуриа нет-нет да и проскальзывала холодная змеиная блесточка, похожая на одинокую снежинку в синеве морозной ночи. За этими щеночками глаз да глаз нужен.

Джоне не единожды доводилось пересекать границы между государствами, а было время, когда они с Брандом катались к конфедератам по нескольку раз в году. И всегда пограничные заставы между республиками выглядели самым мирным и спокойным местом на свете. Парочка обленившихся солдат и подвыпивший офицер, который одним глазом смотрел в паспорта, а вторым – на дно бутылки или кувшина, – вот и вся защита границ. И самой большой опасностью для путешественников становился здоровенный барбос, честно облаивающий каждую карету, ибо возница с кнутом – его злейший и естественный враг.

Но Идбер встретил дилижанс из Эббо вовсе не благостной леностью служивых и мерным поскрипыванием шлагбаума, как ожидала Джойана. Такого количества идберранских солдат она не видела со времен штурма форта Шила. И ладно бы только пехотинцы, но драгуны-то здесь к чему?

Впрочем, и на стороне Эббо тоже от военных не протолкнуться было. При этом служивые союзнических армий взирали друг на друга без всякой приязни. Дух недоверия витал над границей.

Стоило дилижансу проехать под шлагбаумом и остановиться, как его окружили со всех сторон идберранцы в синих мундирах.

Дверцу распахнул мрачный, как зимнее море, лейтенант и скомандовал:

– Предъявить документы и багаж для досмотра!

Ни «добрый день», ни «господа», ни каких-то других вежливых слов приветствия испуганные пассажиры так и не дождались.

Эгнайр Акэлиа оказался единственным обладателем идберранского паспорта и был пропущен с миром и без препятствий. Остальных путешественников ждал тщательный досмотр, а Джойн Элир – еще и суровый допрос.

Дорожный сундук шуриа обыскивали внимательнее всего, но ничего, кроме дамской одежды и белья, не нашли. Кружевные панталончики и полупрозрачные нижние сорочки модных фасонов вызвали оживление среди солдат, но не более того.

– Везете запрещенную литературу?

– Запрещенную? – делано изумилась Джона. – Это какую?

– Сочинения на ролфийском, языческую пропаганду, листовки и манифесты.

– О, конечно!

И Джона с готовностью достала из ридикюля книжечку под названием «Искуси меня, дикарь».

– Эта книга написана на ролфийском, господин офицер.

Бравому воину хватило трех абзацев, чтобы понять – данное сочинение не несет в себе никакой угрозы для умов, ибо написано исключительно для дам. А как известно, женщины и разум – понятия прямо противоположные.

– Разрешено к провозу! – отчеканил пограничник и сунул томик в руки Джоне с таким видом, словно тот был раскаленным утюгом.

– Оружие?

– Ох!

Шуриа изобразила надвигающийся обморок – прижала ладошку к груди и закатила глаза, того и гляди, падет на землю без чувств.

– Понятно. Оружия не имеется.

Офицер поморщился. Чувствительные дамы, тем паче такие хрупкие, как шурианка, были и оставались головной болью всех чинов. Слова им не скажи, сразу – брык в беспамятство.

Но служивый не собирался сдаваться. Его приказ был четок и прост в исполнении: «Задерживать и допрашивать всех подозрительных путешественников», а госпожа Элир выглядела очень подозрительно. Как, впрочем, и все шуриа.

– Пройдемте в караульное помещение, сударыня.

Джона не стала противиться, зная, что в ее положении наглость чревата. Покорно последовала за офицером с видом смиренным. Фиртсвитские шуриа, к которым якобы принадлежала Джона по документам, жили небольшой общиной и покидали ее по крайней необходимости. Впрочем, гражданские права они получили всего десять лет назад, поэтому путешествующая шуриа вызвала у идберранца самые большие опасения.

– Разве я в чем-то провинилась, господин офицер? – лепетала Джойана, вовсю используя пресловутую дамскую «слабость».

– Возможно, – отчеканил тот, мрачно разглядывая маленькую женщину с ног до головы, точно она вот-вот могла взорваться. – Это ваши подлинные документы? – он повертел перед носом Джоны фиртсвитским паспортом.

– Конечно!

– В таком случае объясните мне, какова цель вашей поездки в Идбер?

Объяснить, зачем шуриа едет в Канвер – город, ничем особенным не примечательный, но в котором, по последним сведениям, проживал господин Тиглат, было затруднительно. Встреча с Эгнайром Акэлиа сильно повлияла на планы Джоны, мальчика не следовало выпускать из виду, но и для посещения Ициара она еще не успела придумать причину. В крайнем случае, можно было признаться в желании встретиться с господином Тиглатом. А почему бы и нет? Шуриа всегда есть о чем поговорить с другим шуриа. Например, о судьбах родины. Вот только после свидания с Джоной господину Тиглату предстояло присоединиться к сонму духов, и хорошо бы никто не знал, что по его душу являлась в Идбере некая Джойн Элир.

Но объясняться не пришлось. Едва Джойана открыла рот, как в караулку постучался Эгнайр Акэлиа. У него, оказывается, появились свои планы на общество шуриа.

Досмотр оказался… прескучным. Нет, поначалу-то идберранский пограничник весь аж подпрыгнул, носом повел и приготовился уже вцепиться в Эгнайра, будто клещ в собачье ухо, прошипев не хуже иного шуриа:

– А-а! Еще один ролфи!..

Но студент бестрепетно пожал плечами и спокойно предъявил паспорт и подорожную. Офицер мгновенно поскучнел, завидев родные печати, а по внимательном прочтении гербового листа и вовсе потерял интерес к господину Акэлиа, гражданину Свободной Республики Идбер и студенту славного Ициарского университета. Ведь не где-нибудь учится, а на богословском факультете. Будущий тив, стало быть. А тивы, настоящие и будущие, совсем не по части драгун с уланами, у них свое начальство имеется.

– Извините, – скучно буркнул пограничник и отсалютовал небрежно. – Сами понимаете, обстановка такая…

Эгнайр понимающе кивнул и отошел в сторонку, к уже досмотренным счастливцам, обсиживающим предусмотрительно установленные здесь же, у шлагбаума, скамейки. На большом дощатом щите рядом с караулкой белели кривовато прибитые некие бумаги. Студент заложил руки за спину и с независимым видом принялся изучать объявления. Ну-ка… О как!

«Манифест о наборе рекрут со всего государства… Настоящее состояние дел в Великой Империи Синтаф требует решительных и твердых мер, неусыпного бодрствования и сильного ополчения, которое могло бы верным и надежным образом оградить любимую Республику нашу от всех могущих против нее быть неприязненных покушений. Издавна сильные и храбрые граждане Свободной Республики Идбер любили со всеми окрестными народами пребывать в мире и тишине, соблюдая свой и других покой; но когда бурное дыхание восстающей на нас вражды понуждало поднять оружие свое на защиту Свободы и Отечества, тогда не было времен, в которые бы рвение и усердие верных сынов Идбера во всех чинах и званиях не оказалось во всей своей силе и славе. Ныне настает необходимая надобность увеличить число республиканских войск новыми запасными войсками. Регулярная армия Республики уже ополчена и устроена к обороне Отечества…»

Читать дальше Эгнайру не хотелось. Совершенно. Впрочем, что ему за забота – господина Акэлиа, ученого студента-богослова и будущего гражданского тива конфедератсткой экспериментальной выделки, в армию могут призвать разве что в качестве полкового клирика… а для таких дел в Идбере хватает настоящих преподобных магов. Диллайн.

…Однако как же долго держат в караулке госпожу Элир!

Впрочем, сие как раз не удивительно. Испугались сограждане, поджали хвосты – шутка ли, бешеные ролфи целой армией расположились у границ Идбера! Эгнайр фыркнул со всем великолепным юношеским презрением к шпиономании. Оттого и кордоны с драгунами, что по всем дорогам теперь ролфийских лазутчиков ловить будут!

Пусть ловят. Исполненные подозрений и напуганные грозными клыкастыми дикарями с Ролэнси, стражи порядка и спокойствия Идбера не смогут разглядеть настоящую опасность. А значит, кружку Искателей в Ициаре разоблачение не грозит. Спасибо хвостатым и зубастым.

Но шуриа – ролфийская шпионка?! Это ново!

Вопреки происхождению и даже имени, Эгнайр Акэлиа ролфи себя не считал. Во-первых, в грядущем мире свободы и равенства все различия между народами исчезнут, а потому не суть важно, чья кровь течет в жилах будущего гражданина мира свободной магии. А во-вторых, если быть последовательным и принять за истинных ролфи тех, диких и свирепых, завывающих древние саги и грызущих друг друга на своих холодных Островах, то истинным ролфи Эгнайр и не являлся. Ни он сам, ни отец его. Разве что матушка… Впрочем, какие только фантазии не порождает воспаленный мозг смертельно больной женщины? К концу жизни разум госпожи Тарвен Акэлиа отступил перед натиском истерии и бреда. В последний приезд Эгнайра в Индару, когда матушка была еще жива… три или четыре года назад это было? Юноша на мгновение зажмурился и тряхнул головой, словно пытаясь отбросить воспоминания.

Изможденная, худая, с пятнами багрового чахоточного румянца на скулах, она не говорила – бредила, вцепившись желтоватой костистой рукой в полу его сюртука. Сбивчиво бормотала что-то о богах и крови, о… Эгнайр нахмурился и подавил мгновенное желание заткнуть уши. Хриплый голос матери зазвучал сквозь вату расстояния и времени глухо и неразборчиво:

«Огонь, мой сын, Огонь и Верность!..»

Бред.

Впрочем, едва узнав, что юноша стал студентом факультета богословия Ициарского университета и намерен по окончании его служить Предвечному, Тарвен тотчас замолчала. И до самого отъезда сына не произнесла более ни слова.

Поначалу он писал ей часто, раз в два месяца точно, но мать не ответила ни на одно письмо. И Эгнайр прекратил переписку.

Да и вовсе не до полубезумной чахоточной женщины ему стало, когда молодой человек был принят в кружок «природников». То есть Искателей. В конце концов, если бы ей было что-то нужно от сына, Тарвен Акэлиа могла бы написать сама, верно?

…Уведомление о вступлении господина Эгнайра Акэлиа в права наследования – вместе с перечнем закладных, векселей и прочих долгов матушки, а также требование немедля уплатить соответствующие пошлины – нашло юношу только спустя четыре месяца после ее смерти. Долгов госпожа Акэлиа оставила после себя столько, что ни о каком наследстве и речи не шло. Эгнайр продал дом, но вырученной суммы едва хватило, чтобы рассчитаться с кредиторами. Пошлину за сделку по продаже недвижимости пришлось платить из своего кармана.

Она, оказывается, бедствовала. Фактически голодала. И все равно – ни единого письма!

…Матушка, ну зачем же вы так?

Наверное, она – истинная ролфи! – посчитала поступок сына предательством. Принять идберранское гражданство, пойти учиться на – страшно сказать! – тива… Но ведь это же чушь, чушь, это просто игра, просто политика! При чем здесь вера и верность? Что может женщина знать о таких вещах?! Но матушка и судила как женщина – сплошные эмоции и ни капли рационального.

Это не предательство, это всего лишь… должность! О какой вере может идти речь? Богов нет! Нет ни Предвечного, ни лунных богинь, ни духов шурианских – так есть ли разница, в какое платье рядиться и какие обряды отправлять? Есть только силы природные, и магия – одна из них. Нужно лишь понять, как укротить эту стихию, заставить ее служить человеку. Вот шуриа – те ближе всего к пониманию, по-своему, конечно, по-дикарски, но…

Являются ли шуриа проводниками природной магической силы или же упомянутая сила содержится в самих шуриа, подобно соку в плоде фруктового дерева? И если содержится, то как эту силу из них… извлечь? Выжать, будто воду из перекрученной простыни…

В Индаре Эгнайр наблюдал забавные опыты с лягушками, и поневоле живодерская аналогия занимала юного Искателя все сильнее.

Разумеется, сам Эгнайр не собирался собственноручно препарировать так кстати подвернувшуюся шуриа, живую и настоящую. Да и не анатом он, в конце-то концов! Это один из соратников с медицинского упорно твердит о некоей «магородной железе», якобы сокрытой в теле любого человека. Впрочем, он, восторженно увлеченный, еще и душу намеревался отыскать и чуть ли не взвесить, дабы доказать ее наличие либо отсутствие!

Нет, будущий богослов Акэлиа не точил мысленно скальпель – зачем? Главное сейчас – заманить госпожу Элир в Ициар, а уж там можно и «препарированием» заняться. Фигурально выражаясь.

Но прежде надобно упомянутую госпожу вызволить из цепких лап родных идберранских властей. А то, невзирая на уникальность экземпляра, спустят змеиную шкурку и наизнанку вывернут. Служивые – они такие.

В караулке было душно и накурено. Чуткий нос Эгнайра недовольно дернулся, но не более того. Ароматы казармы – вещь, к которой можно притерпеться. А вот лейтенант-пограничник, вцепившийся, будто… ох, опять эта «насекомая» аналогия! Клещи уже были, пусть будет – кто там обычно вцепляется в скользкий змеиный хвост? Кречет, орел?

На орла идберранский офицер не тянул. Самое большее – на коршуна. Ну что ж, попробуем вырвать ценную особь редкого вида из кривых желтых когтей!

– Госпожа Элир, вам не требуется моя помощь? – с абсолютно искренним участием вопросил Эгнайр, метнув в лейтенанта полный негодования взгляд. У-у-у… браконьер!

– Я не думала, что на границе возникнут такие сложности, – как можно жалобнее заскулила Джона. – Здесь, в Идбере, такие строгости.

В переводе с дамского жеманного это означало: «Спасите же меня от этих дикарей в эполетах». Путешественница с ролфийским романчиком просто обязана соответствовать образу.

– Сударыня, я постараюсь все уладить. При вашем хрупком сложении излишние волнения подобны яду. – Молодой человек успокаивающе улыбнулся шуриа и шагнул к пограничнику: – Господин… э-э… лейтенант? Покорно прошу извинить, я, как лицо сугубо штатское и в будущем духовное, не разбираюсь в воинских званиях… Господин офицер, вы предъявляете госпоже Элир какие-то обвинения? Я имею счастье сопровождать эту даму и уверен, что все вопросы касательно нее мы могли бы решить с вами…

Вмешательство студента-богослова пришлось некстати, но идберранец не собирался сдаваться под напором будущего духовного лица.

– Я спросил госпожу Элир о цели визита в Идбер. Но пока ни единого вразумительного слова не услышал.

Покуда «коршун» клекотал и щелкал клювом, Эгнайр уже успел подойти почти вплотную и теперь доверительно склонился чуть ли не к самому офицерскому уху, чтоб, понизив голос, молвить тем особенным, «проникновенным» тоном, за который преподаватель по риторике его наверняка похвалил бы. А может, и нет – но ведь действует же!

– Сударь, я ничуть не удивлен. Позвольте представиться: Эгнайр Акэлиа, студент Ициарского университета. Богословский факультет. Я сопровождаю эту даму в Ициар, к доктору Ралиху. Видите ли, госпожа Элир… – быстро глянув на очень несчастную и замученную госпожу Элир, юноша мгновенно «поставил диагноз», для деликатных дам, в общем-то, нередкий и неудивительный, – страдает характерным для чувствительных женщин душевным расстройством. И подвержена истерическим припадкам и меланхолии. К несчастью, единственный доктор, специализирующийся по подобным заболеваниям, практикует в Ициаре. Если вы заметили, госпожа Элир – шуриа, и при ее сложении и происхождении, сударь мой, опасность увеличивается… Ей абсолютно противопоказаны малейшие волнения, сударь. Малейшие!

В мыслях своих Джона не могла сдержать ехидного хихиканья. Слабым здоровье леди Янамари можно было назвать с огромной натяжкой. Да, иногда она простужалась и страдала от насморка, но ничем страшнее ангины никогда не болела. Три беременности, роды, бурная придворная жизнь, опасные путешествия, кораблекрушения и осады ничуть не повредили женщине. Жизнерадостная, исполненная бурлящей донджеты и жажды мести, Джойана была здоровее всех собравшихся на заставе мужчин, включая самого студента. Тот, к слову, не мог похвастаться крепким телосложением, как и большинство людей, проводящих почти все свое время над книгами в душных аудиториях.

Однако же роль несчастной малахольной, то бишь меланхолической, дамы требовала продолжать изображать из себя страдалицу. Посему губки следовало надуть, глазки потупить и проскулить, обращаясь к студенту:

– Должно быть, господин офицер не знает, что женщине неприлично обсуждать свое здоровье с посторонними мужчинами.

– Драгоценная Джойн! – Эгнайр решил, что немного фамильярности и чуточку этакой покровительственной заботы в голосе не повредит. – Не беспокойтесь, я убежден, что все образуется наилучшим образом! – А офицеру предложил сурово: – Сударь, может быть, нам продолжить беседу наедине? Разве вы не видите, что госпоже Элир вот-вот станет дурно?

Точно! Еще пять минут в помещении, пропитанном запахом портянок, мужского и лошадиного пота, табака и перегара, и с бедняжкой шуриа приключилась бы всем меланхолиям меланхолия.

Задыхающаяся Джона уже приготовилась разрыдаться. Благо вонь резала глаза.

Но строгий пограничник кивком позволил ей выйти, точнее, ускользнуть. Шуриа ведь никогда не выходят, как нормальные люди, они выскальзывают в узкую щелку.

По крайней мере, именно в этом убедился идберранский офицер, прежде чем вручить документы подозрительной шуриа студенту, и мрачно сообщил:

– Надеюсь, вы говорите правду, господин студент. Однако в нынешнее опасное время буду вынужден сообщить ициарскому полицмейстеру и рекомендовать наблюдение за деятельностью госпожи Элир.

– Сударь, какую деятельность может… э-э… производить столь болезненное создание? – справедливо поразился нездоровой подозрительности офицера Эгнайр. И поспешил его уверить: – Разумеется, сразу же по приезде госпожа Элир зарегистрируется в мэрии и в полицейском управлении. Если угодно, я возьму эту даму на поруки.

– А вам-то какое дело до шуриа? – полюбопытствовал пограничник.

Господин Акэлиа горделиво вскинул голову и отчеканил со всем возможным высокомерием, отчасти подражая интонациям покойной матушки:

– Наши семьи связаны давними дружескими отношениями, сударь. Позаботиться о госпоже Элир – мой долг!

– Как вам будет угодно, господин студент.

Весьма довольный собою, Эгнайр, обнаружив госпожу Элир у крыльца караулки, объявил:

– Все улажено наилучшим образом, сударыня. Мы можем следовать дальше. Полагаю, впрочем, что вам стоит проверить сохранность вещей в вашем сундуке. Эти тупые вояки!..

Джона безмятежно улыбнулась в ответ, целиком позабыв о меланхолии. Все решилось само по себе, не понадобилось выдумывать причину для задержки в Ициаре, не пришлось обманывать Эгнайра.

– Я уже проверила. Вещи уложены и загружены в дилижанс. – Женщина благодарно пожала ему руку. – Вы так участливы, милый Эгнайр. Надеюсь, вы покажете мне достопримечательности Ициара? Говорят, этот город очень живописен.

«И никуда ты от меня не денешься, потерянный ребенок».

– Безусловно, сударыня! – просиял студент-Искатель. – Буду счастлив. – И, понизив голос, добавил: – Вы абсолютно правы, теперь вам в любом случае следует заехать в Ициар хотя бы ненадолго. Вы не пожалеете, уверяю вас!

«И никуда ты от меня не денешься, экзотическое создание!»

– Я давно хотела посетить университет. Могу я надеяться на экскурсию? – прощебетала Джона, доверительно обвивая ладошкой предплечье молодого человека.

Переговаривались шепотом, чтобы не мешать дремать остальным пассажирам, уставшим от созерцания расцветающей природы Идбера. Квадратики полей, фермерские домики, водяные мельницы – такая радующая глаз пастораль. Но только не для глаз шуриа. Под натиском прогресса от густых северных лесов остались лишь чахлые рощицы, речушки, везде, где можно, перегородили плотинами, а где нельзя – прорыли каналы. С момента приезда в Эббо Джона только и делала, что гнала прочь имперское предубеждение против стран Конфедерации. Ведь во многих отношениях жизнь здесь была получше, чем в Синтафе. При взгляде из Индары даже Саннива казалась сумасшедшим бестолковым муравейником, разжиревшей позолоченной тушей жертвенного быка, уже начинающей подванивать. И все-таки было у отсталых имперцев то неуловимое, что утратили конфедераты. Джона назвала его… естественностью. И суть не в диких лесах, девственных озерах или некошеных лугах, коих в Синтафе превеликое множество. Янамарские крестьяне-полукровки ходили в храм Предвечного общаться с богом, хотя и знали, что не способны услышать его глас. Детей одевали в лучшие одежды, мылись, до блеска натирали сажей башмаки, старались для своего бога. А как же иначе? Ведь они шли говорить с ним. Жители Эббо и Идбера словно отбывали надоедливую повинность. Предвечный был для них вроде вырезанной из камня фигуры, символом, за которым ничего нет. Зато перед едой всегда читались какие-то речитативы, после трапезы крошками посыпались крошечные алтарики, словно певчую птичку подкармливали, чертили на стенах домов ничего не значащие рисунки, устраивали шествия, в которых сами участвовали без желания, делая усилие над собой. Джона только дивилась и старалась не вдаваться в подробности чужой веры. Пусть живут, как хотят. Она – другая, она – шуриа, у нее есть духи земли – пусть они тут диковатые, неприветливые, изверившиеся.

Да! Самое подходящее слово – «изверившиеся», выпавшие из веры. Как птенцы из гнезда, еще не оперившиеся, а потому не имеющие шанса выжить. Предвечный, конечно, не бог и не заслужил искренней веры, но все же…

Вот, скажем, Эгнайр Акэлиа, он – ролфи по крови, но много ли в нем истинно ролфийского? Право же, стоило послушать, что он рассказывал о своем, любопытнейшем во всех смыслах, семействе. Отец эмигрировал из Синтафа, ибо состоял в партии, соперничавшей с соратниками Вилдайра. Ничего удивительного, что он не принял нового Священного Князя и не захотел жить на Ролэнси, а после Великого Раздора переселился в Эббо. Насколько поняла Джойана, папенька Эгнайра был чистокровный ролфи из «земельных». Теперь-то уж она разбиралась в хитросплетении ролфийской иерархии. Поэтому поняла, сколь неудачным оказался брак с матушкой юноши, девушкой древнего «жреческого» рода. Конечно, у них с мужем быстро возникли политические и религиозные разногласия, и они развелись. Грустная история, но Эгнайр поведал о драме родителей как о чем-то незначительном, как о ерунде.

– Причем разводились специально в Синтафе, – фыркнул небрежно студент. – Поэтому у меня фамилия матери, то есть бабки. Дурацкий староролфийский обычай, по которому ребенок получает имя более высокого по происхождению родителя. Хотя на самом деле все это такая ерунда. Но матушка всегда слишком сильно увлекалась этими глупыми старинными суевериями.

Разумеется, просвещенный гражданин Свободной Республики и просто здравомыслящий молодой человек целиком разделял религиозные взгляды отца, в которых не было место мистике.

– А потом матушка заболела, и я отправился учиться в Идбер на богослова. Конечно, тивом-магом мне стать не светит, – хмыкнул юноша. – Магии маловато. Но для гражданского тива вполне подхожу.

Предприимчивые идберранцы – большей частью полукровки с преобладанием ролфийской крови, чтобы как-то выкрутиться в отсутствие эсмондов-диллайн, придумали двухэтажное священство, при котором мирно сосуществовали настоящие маги и тивы-чиновники. Отличие заключалось лишь в том, что не было аннис. Коль женщины не могут состоять на государственной службе (чай, не Ролэнси, где бабы даже в армии служат, тьфу, гадость), и в университет их тоже не принимают, значит, в священничество дамам ходу тоже нет. Все четко и ясно. И так по-ролфийски, что Джона едва удержалась от насмешки.

А между тем молодого человека больше всего привлекали как раз идберранские порядки, здешнее стремление к прогрессу, стабильная государственная система, гражданские свободы, умеренность.

Он так и сказал:

– Умеренность и аккуратность! Вот поэтому я принял гражданство Идбера.

Скажи Джона ему, что на Ролэнси этого добра в десять раз больше, чем во всех республиках Конфедерации, вместе взятых, то не поверил бы ни за что. На Ролэнси ведь дикари живут, приносящие кровавые жертвы своим богиням. И царствует варварство.

Впрочем, протестовать против выбора юноши затруднительно, ведь подданство Идбера и учеба на тива давали Эгнайру множество преимуществ. Например, немаленькую стипендию, как будущему гражданскому тиву, ему платили прямо из государственного казначейства. Добавить к нему пособие от Эсмонд-Круга и подработку – помощь хранителям университетской библиотеки, и выходит кругленькая сумма.

– О! Вот даже как! А я-то думала, что студенты по-прежнему бедны и вечно голодны, – всплеснула руками Джона. – А вы можете позволить себе безбедную жизнь!

Но все оказалось не так просто. Студенческие пирушки и походы по борделям идберранская казна финансировать решительно отказывалась, посему воистину мудрое руководство не торопилось выдавать серебро на руки юнцам. Деньги за одежду, жилье, питание и книги проходили мимо учащихся в виде чеков, расписок или талонов. Монетки попадали к Эгнайру живьем только за работу в библиотеке.

Армейская система, столь любимая как в Империи, так и на Островах, применительно к расточительному юношеству работала безотказно. Тут как с солдатами: только отсыпь в ладонь горстку лейдов, и прости-прощай дисциплина. Но Эгнайр вовсе не роптал на хитроумность идберранских чиновников. Порядок есть порядок, а закон есть закон.

И снова Джона убедилась в старой истине: «Быть и слыть суть вещи разные». Она – имперская графиня, выросшая вдали от сородичей, но стоило ей очутиться на Шанте, мгновенно узнала собственные диковатые замашки в других шуриа. Утром скачешь козочкой, днем рычишь волчицей по делу и без повода, а вечером… вечером часами созерцаешь пляску огня в камине и греешься, словно змея, и не можешь насытиться жаром. И то, что мнишь своей природной уникальностью, всего лишь часть наследия предков.

«Эгнайр, должно быть, считает собственную волю, выдержку и целеустремленность личной заслугой. Как бы не так! Видел бы ты своего прародителя – Священного Князя, – мигом бы слетела вся спесь».

Верно сказано древним мыслителем: за дружеской беседой путь кажется короче, и не замечаешь, как летит время. Вот и Эгнайр поначалу не замечал. А потому, когда бросил случайный взгляд в окно, то даже удивился. По сторонам дороги уже тянулись зеленые весенние холмы долины Изэйн, реки, на берегах которой и раскинулся «очаг, согревающий души, алчущие познания». То бишь древний город Ициар. Еще каких-то три-четыре лайга, и почтовая карета въедет на старинный каменный мост, помнящий еще Атэлмара Первого Эмриса, а потом ее колеса прогрохочут по мостовой жилых предместий. Комплекс зданий университета, начиная от самого первого – Высокой Башни – и заканчивая недавно отстроенными корпусами Механических Мастерских, отделен от города обширным парком, дабы никто и ничто не отвлекало ученые умы от служения госпоже Науке…

Воистину, умный собеседник – отрада путешествующего! Хотя господин Акэлиа несомненным умом своей попутчицы был скорее огорчен, чем обрадован. Женщине вообще не полагается блистать эрудицией и демонстрировать образованность и интеллект. Дамы вообще-то для другого созданы. Там, на заставе, Эгнайр даже ненадолго поверил в то, что госпожа Элир и впрямь такова, какой предстала перед суровым пограничником. Деликатная, хрупкая и недалекого ума женщина, в ридикюле которой действительно должно найтись место только глупому роману о любви.

Но не тут-то было. У экзотической синеглазой бабочки изворотливости и хитрости хватило бы на десяток змей. И Эгнайр с сожалением признал – слишком умная. Слишком опытная и взрослая, слишком… шуриа. И как теперь заманить ее в кружок Искателей?

Ни о каком насилии с его стороны, разумеется, не могло быть и речи. Это же шуриа, Третья, – создание, наполненное магией истинной, природной. Не чета притворщикам-тивам и дикарям-ролфи. А у Третьих, говорят, и женщины наделены умением управляться с магической силой. Так что рисковать нельзя. Значит, надо как-то ее заинтересовать? Но как?

И отчего это госпожа Элир так быстро согласилась поехать в Ициар? Молодой человек на миг поддался тщеславной мысли о том, что он сам может быть тому причиной. А что? Классическая ролфийская внешность и свежесть юности привлекали к нему не только молоденьких дочек ициарских лавочников, но и дам постарше и породовитей. Но нет, нет. Госпожа Элир вроде бы и кокетничает, но как-то… неправильно. Не как женщина с привлекательным юношей, а будто взрослая тетушка, танцующая на семейном балу с малолетним племянником. Сравнение оказалось беспощадным, но точным.

…Так что же вам на самом деле нужно в Ициаре, госпожа Элир? И вообще в Идбере, а?

За этими рассуждениями, озабоченный более всего тем, чтобы себя не выдать ненароком в оживленной беседе с хитроумной шуриа, Эгнайр даже не сразу понял, что с его соседом что-то не так. Пока тот, хрипя и задыхаясь, не навалился прямо на юношу.

– О! – вскинулся студент и отчаянно заколотил в стенку экипажа. – Остановите карету! Слышите?! Немедля остановите!!!

Но пока возчики его услышали, да пока осадили лошадей, у пассажира – бледного мужчины с одутловатым нездоровым лицом, всю дорогу жаловавшегося на боль в левой руке, – успели посинеть губы. Дамы заохали, запищали, мужчины вытащили несчастного из кареты и уложили на траву, но все было кончено очень быстро. Расстегивали жилет и развязывали шейный платок уже на покойнике, и прысканье водой в лицо тоже не помогло, равно как и нюхательные соли. Эгнайр почти сразу понял, в чем дело. Разрыв сердца – впрочем, товарищ по кружку под именем Лекарь называл эту болезнь, помнится, как-то по-иному, но стародиллайнский зубодробительный термин тотчас же вылетел у Эгнайра из головы. Да это и неважно. Ни к чему будущему гражданскому тиву заучивать названия болезней – хватает головной боли с одним лишь запоминанием необходимых ритуальных речитативов. Там тоже… такого наворотили, что язык можно завернуть в узел, пока выговоришь.

Кстати, о ритуалах. Господин Акэлиа тоскливо огляделся. Возчики выпрягли одну из лошадей, и молоденький форейтор уже седлал ее, чтобы скакать в город и сообщить о покойнике. Пока доложит, да пока найдется телега… А обряд, хочешь или не хочешь, проводить надо! Больше-то все равно некому.

«Интересно, зачтут ли мне это за практику?» – хмуро подумал Эгнайр, роясь в своем саквояже в поисках тивской головной накидки. А, вот же она! Что там еще нужно для ритуала? Покров на лицо покойного… а, платком обойдемся! Главное – не сбиться и не перепутать слова в архаичном древнедиллайнском бормотании. В конце концов, это же работа, и ее надо сделать хорошо.

Спутники по разным признакам гадали, жив ли несчастный или помер, – они прислушивались к сердцебиению, щупали пульс, подносили к его носу карманные зеркальца, а Джона сразу все поняла. Она зрила дух новопреставленного, так же как остальные пассажиры злополучного дилижанса видели его бездыханное тело.

Будь он шуриа… Душа Третьего шагнула бы в объятия Джезима – нырнула в студеные воды крошечного ручейка, рассыпалась в траву мельчайшими зернышками птичьего горца, срослась с кустом жимолости.

Будь он ролфи, рука помнящего зажгла бы «родительский» огонь, указующий дорогу через снежные равнины к Оддэйну.

Думать о том, что сталось бы с диллайнской душой, Джоне не хотелось. И все же для нее тоже имелся свой скорбный путь.

Но душе полукровки не нашлось места ни в чьих чертогах, нет ей тропы, и не будет посмертия.

«Как же так?! Почему? За что?» – вопрошала покинутая душа.

Взывала к Предвечному, но тот, разумеется, не отвечал. Умоляла о прощении, но никто не слышал. Кроме шуриа, которая не могла помочь при всем желании. И пусть радуется тот, кому не дано слышать, как рыдает обреченная душа. Будущему гражданскому тиву, можно сказать, повезло – он оставался глух. Молодой человек с недовольным видом достал из саквояжа полотняный капюшон, надел его себе на голову, носовым платком прикрыл лицо мертвеца и стал читать канон «Уход смиреннейших».

– И никто не услышит в ночи наш уход, ибо тих он совсем и беззвучен. Но одни только скажут печально: «Почил», а другие добавят: «Не дышит». Растворимся, исчезнем, растаем во мгле, ни о чем не печалясь, не плача…

Аластар говорит, когда-то давно, когда диллайн еще не отреклись от Меллинтан, это была песня. Очень красивая и очень грустная – о том, что рано или поздно ждет всех людей, о смерти и уходе. Смерть, она вообще-то невыразимо грустна. И когда поешь «Уход», то печаль до боли сжимает горло.

Эгнайр же повторял заученные слова монотонно, и голос его больше всего напоминал мерный стук парового молота. Архаичный диллайнский – сложный язык, там важны интонации, поэтому, чтобы понять смысл слов канона, требуется еще пробиться сквозь резкий ролфийский акцент. Но отчего же в устах тива Удаза все звучало так проникновенно? Может быть, потому, что янамарский преподобный верил, а Эгнайр Акэлиа – нет?

– …Ты один мне опора и Ты мне залог, что однажды вернусь я обратно.

Никто и никогда уже не доведается, как прожил жизнь безымянный пассажир дилижанса и отчего оказался в свой последний час столь одинок, что не нашлось ничего ценного, удерживающего его душу в этом мире, но едва Эгнайр окончил чтение канона, как дух стал медленно таять, подобно туману. Полностью осознавая свой уход, прощаясь навсегда.

А Джоне осталось лишь завороженно глядеть на самую страшную трагедию – на развоплощение души. И слышать ее последний горький стон.

И когда серебристое свечение погасло, мироздание стало беднее.

Древних диллайн следовало бы перевешать за один только их щелкающий, клекочущий, какой-то совершенно птичий язык! Эгнайр сколько раз читал каноны, что отходные, что приветственные (для новорожденных), столько раз негодовал и мысленно плевался. Ну в самом деле! Отчего тив Алезаднез, глава так называемого Малого Эсмонд-Круга (хотя это еще разобраться надо, который Круг теперь стоит считать Малым – конфедератский или же имперский!), проводя столь радикальные реформы, не учел этот важный момент? Язык ритуала должен быть понятен обычным людям! Да-да, тем самым, из чьих карманов взимаются налоги на религиозные нужды! А что, к примеру, пассажиры дилижанса могут понять из этого чириканья, которое и сам-то будущий гражданский тив разбирает через слово?

Нет, в новом исправленном мире, конечно же, поначалу без ритуалов будет не обойтись. Обряды – важная часть жизни обывателя. Он, обыватель, приучен к церемониям, и резко лишать его их – все равно что отбирать бутылку у пьяницы. Рождение, брак, смерть – все должно быть не только ясно и четко, но еще и красиво. Опять же, и статья дохода немалая, ведь за каждую подобную церемонию с граждан берется плата…

Кстати! А кто заплатит за отправление обряда над этим гражданином, а?

Эгнайр незаметно поморщился и едва не сбился в своем речитативе. Тьфу! Работать бесплатно – это нарушение всех мыслимых правил, это, в конце концов, незаконно! Ведь ему еще и налог придется платить!

«Никуда не денешься, – хмуро подумал юноша, раскрывая ладони в ритуальном жесте «освобождения» – дескать, лети, душа, к Предвечному! – Сразу же по приезде в Ициар отправлюсь в Регистрационную палату и зубами выгрызу у них деньги! А если потребуют свидетелей предъявить… так вот хотя бы госпожу Элир на них натравлю».

Лети, свободная душа неизвестного покойника… да лети же уже, наконец!

Тьфу, чушь какая. Недаром брат Мастер – глава их кружка – так метко прошелся по религиозным чувствам что синтафцев, что конфедератов. Обрядоверие! Какой-то иррациональный атавизм. Где, скажите, она пряталась, душа эта? Брат Лекарь в свое время даже показательное вскрытие им устроил, чтобы своими глазами увидели и убедились – нету ее, души! Мифы-с. Сплошное лицемерие. У Эгнайра возникло мерзостное ощущение, будто он участвовал в каком-то унылом и бездарном спектакле, когда и актеры играют через силу, и зрители рады-радешеньки будут, когда тягостное действо наконец-то закончится. Как можно всерьез во все это верить?!

Дочитав канон и с облегчением сдернув ритуальный капюшон, юноша распрямился и словно споткнулся о безнадежный, полный какой-то неизбывной тоски и нестерпимой жалости взгляд госпожи Элир. Он даже пошатнулся и чуть было не сел на задницу рядом с покойником самым нелепым образом.

«Кто он вам, сударыня? Или вы и впрямь видите то, что я не вижу?..»

Так! Прочь мистику! Обычная дамская впечатлительность, только и всего. Сейчас еще ахнет и свалится наземь с каретной подножки, на которую присела, не заботясь о чистоте дорожного платья. Или…

Эгнайр слегка поумерил скепсис и вполне естественное для подобной ситуации раздражение и решил рассуждать логически. Это же не просто дама, это – шуриа! Может быть, она и впрямь что-то… видит? Вот как, к примеру, кошки видят в темноте. Вполне возможно тогда, что и Третьи способны «разглядеть» истечение магической энергии из остывающего тела? Разумеется, завершение жизненного процесса не может не отразиться на общем магическом фоне. А шуриа, получается, это видят или чувствуют. Оч-чень хор-рошо! Или все еще интересней? Вдруг она не просто видит, но еще и впитывает эту энергию, а то и накапливает ее, а?

У молодого человека аж ладони вспотели от близости эпохального открытия. К сожалению, он не обладал необходимым запасом знаний, чтобы верно оценить уникальные эти наблюдения. Вот брат Лекарь наверняка разобрался бы сразу, не говоря уж о брате Мастере!

«Да, но первым нашел ее все-таки я!» – самодовольно напомнил себе Эгнайр.

На самом деле для него не так уж важен был сам механизм накопления шуриями магии, гораздо сильнее его заботило, как поглощенную и накопленную магию из них извлечь. И применить!

Поглощенный этими мыслями, он не сразу понял, что грязно-синий, какой-то поистине «звериный» взгляд маленькой смуглой женщины теперь устремлен на него. А когда заметил и понял, удивился и неловко поежился. По спине, от затылка до копчика, пробежали неприятные мурашки, будто ледяным сквозняком потянуло. Это была… неужели – жалость?

Аластар Эск

Он проснулся рывком, внезапно ощутив себя живым и бодрствующим, взмахнул руками, словно незрячий, в тщетной попытке найти хоть что-то темноте. Голосом удалось овладеть тоже не сразу.

– Джона!

Почему-то казалось, что она где-то рядом. Близко. Но место подле него на постели было холодным.

– Тише, тише. Это я, милорд… – отозвался из тьмы Талес.

Талес? Аластар нащупал переборку, провел по ней ладонью.

«Меллинтан»?

Корабль ответил легчайшей вибрацией. Так, бывает, дрожит от радостного возбуждения лошадь или собака, заскучавшая по хозяину.

– Темно… Почему так темно, Талес?

– Видите ли, милорд…

Тогда Эск тяжело сглотнул, собрался духом и выдохнул:

– Я ослеп?

Не бывает слепых капитанов. Точно так же, как и правителей. Не бывает.

– Нет! Такое скажете!

– Что же со мной? Я ничего не вижу.

– Погодите… Не переживайте… Я сейчас позову эрн-генерала Рэймси. Он вам все объяснит. И поможет.

Рэймси? Здесь, на «Меллинтан»? Аластар напряг память, в которой неожиданно образовались какие-то странные пробелы. Последнее воспоминание – подвал, тив Мэриот и тив Херевард. И все. Странно. Эск тщательно ощупал себя – ни ран, ни повязок, все части тела на месте.

В Эйнсли они с генералом виделись всего дважды, но диллайнский князь сразу же узнал легкие шаги ролфи. Быстрая походка воина, поджарого, худощавого и ловкого. Не нужно быть зрячим, чтобы нарисовать в воображении облик Эвейна эрн-Рэймси. Ему бы подошла профессорская мантия. Высокий лоб мыслителя и холодные серо-зеленые глаза бойца. А если еще и очки нацепить на тонкий породистый нос, то прямая дорога на кафедру вещать студиозусам сложные истины на древнем, как этот мир, давным-давно мертвом языке.

«Ну, объективно если взглянуть, то все не так уж плохо. Хотя могло быть и лучше», – подумал эрн Рэймси и покачал головой, не слишком довольный результатом собственных лекарских манипуляций. Несмотря на все усилия ролфийского полководца – и колдуна не из последних! – смотрелся Аластар Эск теперь лишь чуть-чуть поживее, чем был. Уже не полутруп, но еще не здоровый человек.

Магический поединок со служителем Предвечного (Запечного! Да, когти Локки! Запечный – то ли паук, то ли таракан. Паразит кишечный, а не божество!) иссушил князя диллайн, выпил почти до капли, опалил – и дотла бы выжег, пожалуй, если бы не… Если бы не что? Рэймси спрашивал, но богиня не стала отвечать. Впрочем, иногда молчание – лучший из ответов. Зато Локка наполнила рунные заклятья, которыми ролфи изрисовал Эска всего, вдоль и поперек и чуть ли не в два слоя, целительной силой. Что ж, остальное уже – между богиней и диллайн. Сами разберутся.

Эвейн подошел к капитанской койке и присел рядом на раскладном стуле.

– Вы очнулись, князь Эск, – молвил он. – Оч-чень хор-рошо, как раз вовремя… Позвольте вашу руку. – Ролфи взял больного за запястье, будто собрался считать его пульс, как это делают доктора, – но, конечно же, к медицине это никакого отношения не имело. – Минуту терпения, Эск, мне нужно осмотреть вас. Считайте, что я временно исполняю обязанности вашего личного лекаря.

Под истончившейся кожей на запястье Эска пульсировал огонь, дарованный Локкой, чтобы золотая кровь диллайн не остыла и не прекратила свой бег, пока дух его был слаб. Теперь огненные руны можно стереть: Аластар ведь не ролфи, он – диллайн, и Крылатая для него Свет, а не Огонь, как для детей Морайг.

Но, чтобы видеть, нужен не только Свет, но и глаза. Очнись Эск раньше времени, то вполне мог и ослепнуть, и спятить, и просто умереть. Но, к счастью, Локка откликнулась на зов своего посвященного – Рэймси – и позволила ему усыпить диллайн.

Ролфи осторожно приподнял голову Эска с подушки, всмотрелся в распахнутые невидящие глаза и, отпустив, сомкнул ему веки и легонько провел по ним кончиками пальцев, стирая невидимые руны. Все, теперь все. Теперь не ослепнет.

Теплые пальцы, порочно тонкие для мужчины, чье прикосновение дарит успокоение, какое всегда исходит от колдуна-целителя. Аластар всегда старался помнить о том, что чем выше ролфи в иерархии, тем сильнее он как маг.

– Зрение начнет возвращаться постепенно. Каюсь, эта мнимая слепота – на моей совести. Но иного способа избежать слепоты истинной я не видел, – пояснил Рэймси и вздохнул. – А сейчас надобно ввести вас в курс происходящего, не правда ли? Итак, вы на «Меллинтан», которая в составе флота эрн-Сэйлита подходит к Эскизару. Если погода будет благоприятна, уже завтра мы сможем бросить якоря на рейде Амалера. Левенез отбит у эсмондов, граф Лираен-младший наводит порядок. Выпейте это, ваш судовой доктор приготовил вам питье, и поверьте, он знает свое дело. – Ролфи поднес ему к губам кружку и осторожно напоил. – Вот. Теперь я готов отвечать на ваши вопросы, Эск.

– Исчерпывающе.

Аластар облегченно вздохнул. Краткое изложение событий – это именно то, что требуется измученному неизвестностью уму. Значит, его пленение существенно на ход запланированных событий не повлияло. Замечательно! С младшим Лираеном они всегда были в прекрасных отношениях, и можно смело рассчитывать, что наследник покойного Эдвига примет знамя мятежа из рук казненного отца.

– Даже не знаю, о чем спросить… Ну, например, как я из пыточного подвала попал на свой корабль?

– Если вкратце – вы стали пропуском из Левенеза для тива Мэриота и его полудохлого шефа.

– Значит, Херевард вернулся в Санниву… – Эск задумчиво поскреб заросший щетиной подбородок. – Надеюсь, ему так же плохо, как и мне. И трогать его пока нельзя. М-да… – Князь, ощутив озноб, плотнее закутался в покрывало. – Эвейн, вы ведь не слишком заняты, чтобы рассказать, как вообще обстоят дела в Синтафе? Что вам известно? Эсмонд-Круг уже начал активные действия?

– Как ваш лекарь, я не рекомендовал бы вам сейчас излишне увлекаться разговорами о политике, Эск. – Ролфийский генерал ухмыльнулся, но сам же и нарушил свои рекомендации. – Итак, касательно Синтафа. Атэлмар – политический труп, этакого пинка в гузку сей жирный гусь уже не переживет. Эсмонд-Круг… Хотел бы я сказать, что без временно неспособного управлять Оро Эсмонд-Круг обезглавлен, но это не так. К счастью. Живой Херевард нам сейчас весьма полезен, живой – и брезгливо выброшенный, словно он тоже уже стал политическим покойником. В пропагандистских целях лучшего и желать нельзя. У нас с вами есть фора для того, чтобы спокойно высадиться в Амалере. И – поднимать знамя Эсков над отложившимися провинциями… Надеюсь, вы озаботились предварительной вербовкой расквартированных на этой территории полков? Моих восьми тысяч пехоты и легкой артиллерии на всех не хватит, и задачи у меня несколько иные.

«И я, кровью Морайг клянусь, ни одного своего солдата не дам тебе для подавления волнений в твоей собственной стране, диллайн! Мне приказано занять и удерживать плацдарм у границы Идбера, чтобы тебе в бок не воткнули исподтишка конфедератский штык. Но у меня только четыре полка. Всего четыре полка, Эск. Кстати, мне совсем не помешало бы немного кавалерии. Пара-тройка эскадронов – для начала, а там видно будет».

– За исключением общей слабости и слепоты, я прекрасно себя чувствую, так что поговорим, – неловко отмахнулся диллайн. – Пока на разговоры есть время. Насчет армейских частей и оружия можете не переживать. Я три года только тем и занимался, что перетягивал на нашу сторону командиров. В том состоянии, в котором находится армия Синтафа, это сделать проще простого.

Он поморщился от невольных воспоминаний о своих визитах в части. Особенно больно было видеть сброд, завербованный в матросы. И сколько труда стоило унтер-офицерам выдрессировать это стадо! Дело в отсутствие нормального снабжения почти невыполнимое. В сухопутных войсках все обстояло в три раза хуже.

– Иные полковники за продуктовый обоз готовы были на что угодно, даже на убийство, настолько невыносимо смотреть, как голодают солдаты. Вы себе представить не можете, как выглядело казенное обмундирование. Побитые молью, погрызенные мышами лохмотья, от которых отвернется даже последний бродяга. Новых сапог в некоторых гарнизонах не видели по десятку лет.

– Ну отчего же… – протянул ролфи. – Вполне представляю. Имел неудовольствие наблюдать в том же Левенезе. Итак, полки – ваши и ждут только сигнала, чтоб присягнуть новому правителю нового государства… Кстати, а какого государства, Эск? Что это будет – княжество, королевство или, упаси меня Локка, республика? А для обывателя ровным счетом ничего не изменится, кроме цвета государственного флага. И это к лучшему. Терпеть не могу бунты и кровавые мятежи.

– Не стану присягать, будто мятежей и бунтов не предвидится. Все-таки вопросы веры самые сложные и трудноразрешимые. Мы долго спорили… с другими моими соратниками, но сошлись на княжестве. В конце концов, я – князь крови с графским титулом, так какая разница? Пусть будет Северное Княжество Файрист.

Столица древнего государства диллайн, утонувший город, когда-то посвященный Меллинтан, имеет право возродиться в новом государстве. Даже если Крылатая не простит никогда.

– Как мятежник, сепаратист и повстанец с бо-ольшим опытом, смею заметить: красивое название, яркое знамя и удобная новая форма – половина победы!

Аластар откинулся на подушки и усмехнулся шутке ролфи:

– Верю на слово. Как будто все есть, осталось только заполучить вторую половинку победы – найди путь к вере. Если мы отвергаем Предвечного, следовательно, обязаны предложить иное. И только тогда можно победить.

Рэймси немного помолчал, обдумывая и отчасти недоумевая. Диллайн! Недоверчивые скептики, все как один. Сперва запутаются в умствованиях, а потом требуют доказательств, даже когда их носом тычут в чудо, словно нашкодивших щенков!

– Иное… – молвил ролфи с некоторым неудовольствием. – Вы и впрямь были при смерти, Эск. Я обратился к Локке, к Огненной… я знаю, что вы, диллайн, видите Ее по-другому, и для вас Она – Свет, в то время как для нас – Огонь. Она – Локка! – ответила, помогла, и только потому вы живы и в состоянии мыслить и разговаривать.

«И каких еще доказательств тебе надобно, упрямый сыч? Хотя… Может, вы тем и милы своей матери, дети Локки, что вечно требуете от нее осязаемых и ясных свидетельств ее любви?»

– Большое начинается с малого, Эск, – продолжал Рэймси. – Вы и сами прекрасно это знаете, вы – не мальчик-школяр, а я – не наставник. А Предвечный… Боги – они где-то там, за гранью жизни – для них, для полукровок, для тех, кто никогда не говорил с ними. Вот если у мирного обывателя корову со двора свести, о, вот тогда он возьмется за дреколье!.. А убивать за веру? В Синтафе – боюсь, что будут. В Северном Княжестве Файрист – надеюсь, что нет.

Ролфийский генерал с лицом философа и характером беспощадного бойца говорил сущую правду. Корова всегда ближе к телу. И щедрое поле предпочтительнее всех мудрствований, а уж откормленная свинка важнее любого лозунга. Чтобы народ взялся за вилы, его надо лишить всего. А до тех пор, пока с тебя не снимают последнюю рубашку, а женку с дочкой не волокут за косы на потеху солдатне, какая разница, чье знамя полощется на башнях, не так ли? Не станет тива, чтобы освятить поле, так быстро вспомнятся старые прадедовы обряды. И начнут взывать к Лаунэйд-Глэнне, как было прежде. К колодцу приставят трех сторожей, и все дела. После откопают на дне сундуков древнючие, на пергаментах писанные травные книги, ежели целителей не станет. А еще есть медики, которые без всякой магии врачуют тела.

– К счастью для нас для всех, человеческая природа такова, что конкретная корова дороже, чем какое-то там далекое посмертие. До определенного момента, разумеется.

Ведь люди-то не животные, им нужно куда-то и душу пристроить-прилепить. Поэтому без богов не обойтись.

– И засим, князь Эск, я присвоенной мною властью предписываю вам полный покой. Дайте магии подействовать, пусть зрение постепенно к вам возвращается. А я пока откланяюсь. Непременно зайду к вам позже, а пока – передаю вас в надежные руки вашего ординарца и доктора Свона.

Антэ Свон уже пришел и топтался за дверью, тихонько переговариваясь с Талесом, дожидаясь, пока Высокое Командование меж собой договорится. Кому же капитана лечить, как не корабельному доктору, который не единожды спасал жизнь Аластару, под чьими чуткими руками зажило столько ран, что и не сосчитать.

Можно привыкнуть почти ко всему – к людям, которые тяготят и мешают, к обязанностям, которых ты не просил, к славе, которая сегодня есть, а завтра нет, к бесконечным утратам и ожидаемым невзгодам. И к любви тоже привыкаешь, воспринимая другого человека как самого себя, как часть себя, вроде ноги или руки. А некоторые и к деревянному протезу умудряются приноровиться.

Нельзя привыкнуть лишь к морю. К его изменчивому непостоянству, к его притягательному зову и к его коварству тоже. Оно – и враг, и друг. А потому за две сотни лет Аластар так и не сумел сжиться с мыслью, что море покоряется ему. Чудилась в пенье такелажа насмешка, и тысячу раз, стоя на шканцах, Эск думал о том, что ничем не заслужил этого благоволения. Ведь все его команды – и теперешняя, и предыдущие – считали графа не только умелым капитаном, но и счастливчиком, везучим совиным сыном. И поэтому, каждый раз принимая заслуженные почести как виртджорн – повелитель корабля, он испытывал смущение. Кому свистят боцманские дудки, перед кем вытягиваются в струнку матросы и офицеры? Перед виртджорном Эском или его фантастической удачей?

И только когда его, полуслепого, вывел под руку Валфрих Тор, Аластар почувствовал: эти барабаны, дудки и флейты звучат в честь человека Эска, а не какой-то немыслимой мистической силы, заключенной в смертное слабое тело. Медленно, приложившись рукой к краю двууголки, он прошелся мимо смутных, но ровных шеренг, отдавая должное людям, не покинувшим своего капитана в беде.

– Жаль, я плохо их вижу, – шепнул Аластар Тору.

– Зато они вас видят прекрасно, вирт. И поверьте, они счастливы.

– Вы сказали, что слепота временна?

– Разумеется, вирт.

В честь возвращения в строй капитана трижды выстрелила пушка. И единственное, что смог выдавить из себя Аластар:

– Спасибо, ребята. Я ваш вечный должник.

Матросы прокричали в ответ традиционное: «Эскизар! Всегда! Вперед!» – пропела труба, возвещая об окончании церемонии, и все вернулись к своим обязанностям. «Меллинтан» входила в гавань Амалера, возглавляя ролфийскую флотилию.

– Вот мы и вернулись домой, вирт.

– Не все вернулись. Известите родственников матросов, расстрелянных в Левенезе, что я выплачу страховку и премиальные.

Тор помолчал немного, наблюдая за сменой выражений на лице виртджорна, трудноуловимых для нетренированного взгляда.

– Не переживайте, я буду деликатен.

– У мичмана Кевиса жена была на сносях. Теперь она вдова, а их ребенок – сирота.

Погибни он в бою, сожалений и неловкости было бы на порядок меньше. Сражение – это судьба, расстрел – упущение командира.

– Если мальчик, внести его имя в списки морской школы. Если… мать захочет.

– Так точно, вирт. Захочет, конечно, куда она денется.

Ролфи считаются морским народом – они ведь дети Морайг. Но те из диллайн, кто зачарован навеки морем – а таких всегда было немало – отдавали ему все, что имели, – жизнь, здоровье и детей.

– Где эрн-Рэймси? – спохватился Эск.

– Я здесь, – отозвался генерал, стоявший вместе с остальными свободными от вахты офицерами.

– Не откажетесь сопровождать меня в замок?

При помощи Свона, Тора и Талеса капитан перебрался на поджидающий его люггер, который тут же отвалил от фрегата и понесся к амалерскому причалу. Будь Эск в добром здравии, ему бы предстояло еще принять почести от горожан и градоначальства, что слишком утомительно для незрячего.

И все же Аластару пришлось ехать через весь город в открытом ландо. «Такова традиция, – пояснил антэ Свон ролфийскому генералу. – Амалерцы должны видеть своего графа».

В принципе возвращение в Амалер начиналось для Эска прямо из капитанской каюты – сначала общее построение на палубе, затем торжественный проезд по улицам родного города, а затем уже принятие «парада» прислуги в «Гнезде Эсков». Последнее действо всегда крайне раздражало Аластара еще и потому, что за ним следовала встреча с Лайд, заканчивающаяся в девяти случаях из десяти истерикой и скандалом.

Разумеется, Мирари не отступит от правил, но в исполнении старшей дочери традиционный «парад» окажется краток и терпим.

Эвейн эрн-Рэймси

– Славный город, – улыбаясь, похвалил Амалер эрн Брэнги, начальник штаба Экспедиционного корпуса. – Когти Локки, как же приятно вновь очутиться на твердой земле!

– Хотелось бы разделить ваш восторг, Брэнги, – хмыкнул Рэймси, – но вынужден отметить: город славный, но маленький, и нашествия, даже мирного, наших вояк может не пережить. Так. Здесь остаются только гренадеры эрн-Нэйрина: Эрэйнский полк и первая легкая рота артиллерии. Остальным ждать на кораблях. Как только определимся с диспозицией – высаживаемся и скорым маршем занимать плацдарм. Это ясно? И надеюсь, что мою «Памятку» раздали всем чинам?

– Так точно, эрн-Рэймси, – мгновенно посерьезнел начальник штаба. Бедняга, он весь переход страдал от морской болезни и, даже сойдя с палубы «Княгини Лэнсилэйн», до сих пор не мог вернуть себе привычную выправку.

– И доведите до сведения господ офицеров, чтобы они, в свою очередь, разъяснили еще раз, кратко и доходчиво, всем чинам. За одного пойманного тощего цыпленка буду вешать. За девчонок – пороть.

– Ваше превосходительство, касательно барышень…

– Барышень касаться только с их согласия! – отрезал генерал. – Лучше – с письменного. Пусть берут у девок расписки, прежде чем лезть им под юбки. Мы находимся на дружественной территории, на земле наших союзников. За провиант, выпивку и фураж – платить. За девиц – тоже. В Идбере наверстают, а тут – чтоб были паиньками. Все сказанное касается не только нижних чинов, но и господ офицеров, не исключая и вас, Тэйгайр. И не расслабляйтесь. Как только будут согласованы все детали с Эском и его соратниками, вы поведете корпус к идберранской границе. Полагаю, через день-два, самое большее – три. Я же выгрызу у диллайн кавалерию и прибуду к вам с Эрэйнским полком. О! Похоже, мы подъезжаем. Кэйбри!

– Здесь, ваше превосходительство!

– Обратите внимание, юноша. Сей замок именуют «Гнездом Эсков». Неплох, как по-вашему?

– Весьма впечатляющее сооружение, милорд. Тут одним штурмом не обойтись. Разве что пробить брешь во-он в той стене… хотя нет, все равно – слишком крутой подъем. Я полагаю, только осада?

– Верно, Кэйбри, – ухмыльнулся лорд Эвейн, глубоко вдыхая просоленный морем воздух Амалера. – Хотя тут возникает резонный вопрос: а стоит ли? Не забывайте, что в современной войне взятие крепостей по большому-то счету постепенно превращается из необходимости в прихоть полководца, озабоченного своим престижем. Замки и форты утрачивают свое оборонительное значение. К чему штурмовать цитадель, подобную этой, – ролфи кивнул в сторону величественного «Гнезда», – когда ее можно попросту обойти? Хотя, не скрою, случись мне осадить этот замок…

– Вы бы, несомненно, взяли его, милорд! – горячо возразил молодой адъютант.

– Разумеется, взял бы, – фыркнул генерал Брэнги. – Тут и думать нечего. А еще вернее – превратил бы в груду щебенки слаженным огнем дальнобойных корабельных орудий. Хотя прежде, конечно же, пришлось бы уничтожить береговые батареи и занять сам город, а потом уже разбираться с цитаделью. Но, заметьте, юноша, – вот мы вступаем в «Гнездо Эсков» и без единого выстрела. Иногда выигранный бой – это бой, которого удалось избежать. Хотя не думал я, что у нас в союзниках когда-то окажутся диллайн.

– Еще совсем недавно нам и в ночном кошмаре не привиделось бы, что мы побратаемся с шуриа, так что не зарекайтесь, Тэйгайр, – пресек неуместное оживление среди своих офицеров эрн-Рэймси. – Прикусите ваши болтливые языки, господа! Приехали.

Мирари Эск

Несколько дней замок стоял на ушах во всех смыслах этого слова. Едва до Амалера дошли вести о возвращении «Меллинтан», едва докатились слухи про ролфийскую флотилию, как у Мирари не осталось и минутки, чтобы посвятить ее страданиям. Сделать закупки на кухню, устроить генеральную уборку, приготовить апартаменты для заморских гостей – даже на словах звучит внушительно, а на деле означает раздать тысячу указаний, проследить за их выполнением, а потом проверить еще раз. Список гостей пришлось уточнять раз пять, и каждый раз расширять его, чтобы, упаси… кто-нибудь, не ошибиться, тем самым опозорив отца как хозяина. И если со вкусами синтафских друзей-соратников папеньки Мирари была более-менее знакома, то чего ждать от ролфи, она даже не представляла. Эти зубастые союзники внушали девушке панический страх. Ведь на Островах совсем другая жизнь. Там все поголовно, включая женщин и самых маленьких детей, ходят в гражданских мундирах. И хорошо, если не строевым шагом. Опять же, горничные… Когда под одной крышей собирается такое количество мужчин и девушек, при этом одни – в мундирах, а другие – в форменных платьях, то что-то обязательно произойдет. Горничные, само собой, уже исполнились надежд и предвкушений, а Мирари – тревоги за репутацию дома. То-то они втихомолку посмеивались над юной княжной, читающей морали девушкам много старше по возрасту. Но Мирари было совсем не смешно. Отец! Он есть мерило всего в ее жизни, и он не станет снисходить к таким вульгарным мелочам, как поведение прислуги, но будет недоволен. А недовольство Аластара Эска, князя крови, графа и вождя диллайн, – это… Младшая сестра Сина как-то сравнила мнение отца со знаменателем в задаче на деление. Все, что больше единицы, резко уменьшает итоговую цифру. Единицей же можно было считать только краткое сухое «Хорошо», так бесившее миледи. Та после каждого приема или званого ужина с удручающим постоянством ожидала от мужа каких-то восхищенных комплиментов или бурного восторга и, в очередной раз не получив их, начинала рыдать и сетовать на судьбу.

Конечно, если отцу не понравится, как дочь подготовилась к его возвращению, то Мирари переживет. Хотя бы просто потому, что обязанности хозяйки замка поглотили все силы девушки. У нее даже мыслей о неразделенной любви не осталось. К счастью, Рамману тоже нашлось чем заняться, и он почти не напоминал о своем существовании. Если не считать единственный свободный вечер, когда они втроем с Синой пречудесно играли в лото. Было даже весело. Только мокрая подушка и дозналась о переживаниях княжны.

Но в ожидании возвращения отца девушка все равно трепетала, как осиновый листочек.

– Не волнуйся так, – мурлыкнула Сина и прильнула щекой к сестринскому плечу. – Ты все сделала как до́лжно, прекрасно справилась с обязанностями хозяйки и выглядишь просто великолепно. Настоящая красавица. Ролфи падут к твоим ногам.

Мирари приподняла подол голубого девичьего платья и глянула на атласные туфельки. Великоваты ножки, точь-в-точь лапки у гуся. И кисти рук тоже большие, некрасивой мужской формы. Совершенно как у отца. К величайшему расстройству, ибо все, что в мужчине привлекательно, то в женщине – неприемлемо.

– Держись, сестричка.

Мирари нежно обняла Сину. Как же ей все-таки повезло с сестрой, которая поможет не только словом, но и делом.

И когда лакеи распахнули настежь парадные двери, лорду Эску предстал сияющий позолотой и зеркалами холл, идеальные ряды слуг – лакеи в белых бриджах и красных ливреях, горничные в хрустящих от крахмала передниках и чепцах, – склонившихся в низком поклоне. По такому чистому ковру даже ступать боязно, лестничные перила натерты до зеркального блеска, а медные ручки просто сверкают.

– Добро пожаловать домой, отец мой и господин, – мелодично пропела юная хозяйка.

Откровенно говоря, Аластар не сомневался в способностях дочери и сейчас испытал прилив гордости. Если кто и сумел пустить ролфи пыль в глаза, так это Мирари. Пусть оценят истинно диллайнское гостеприимство, выраженное в идеальном порядке.

– Мой дом был в надежных руках. Вы – безупречны, – расщедрился Эск на похвалу, прикладываясь поцелуем ко лбу дочери. – Я горжусь тобой, дитя мое.

Родительского «ты» и скупой ласки девушка не ожидала.

– Позвольте представить вам – его высокопревосходительство генерал-фельдмаршал Эвейн эрн-Рэймси, командующий Экспедиционным корпусом.

Стоявший рядом с отцом ролфийский офицер отвесил поклон. Светлоглазый и тонколицый, нисколечко не соответствующий всем этим сказкам про зубастых дикарей-островитян.

– Моя дочь – Мирари Эск.

Княжна смутилась до немоты, ведь только что Аластар официально признал ее хозяйкой дома, старшей женщиной в роду, чья воля отныне закон для домочадцев и подчинена только слову самого Эска. Но виду Мирари не подала. Какая-то доселе невидимая сила внутри ее существа неожиданно высвободилась. Все поколения благородных женщин-диллайн ожили в ней, придавая уверенности взгляду, чтобы без трепета взирать на представляемых ей мужчин – гостей дома и мысленно соотносить их лица с именами в списке.

«Эрн-Брэнги, начальник штаба Экспедиционного корпуса – северное крыло, двухкомнатные апартаменты, льняные простыни, на первый завтрак – чашка чаю и пончик», – без малейших усилий вспомнила Мирари, едва только названо было имя следующего гостя.

«Уверенность, достоинство и безупречность», – любила повторять наставница, приглашенная миледи, чтобы обучать княжон хорошим манерам. Отличные слова, но только теперь Мирари поняла их смысл и прониклась сутью.

Мысленно девушка ликовала. Она смогла! У нее получилось! Отец признал. И ужин выйдет на славу, и грядущий званый обед, на который съедутся владетели семи северных графств, пройдет великолепно.

И если бы теплый и ободрительный взгляд Раммана не был таким братским, то юная княжна была бы абсолютно счастлива в миг своего триумфа.

Эвейн эрн-Рэймси

За большим двустворчатым окном ревело и бесновалось море. Свинцовое и свирепое море Кэринси – ледяная соленая кровь Морайг, вечно кипящая в бешеном стремлении повергнуть утесы Эскизара. Но корни гор все еще крепки, и Гнездо Эсков, оседлавшее вершину скалы, так прочно вросло в каменную плоть Джезима… Сэдрэнси… Синтафа… Северного Княжества Файрист! – что ни волнам, ни ветру не сбросить его в море.

«Сколько еще имен будет дано этой щедрой и желанной земле?» – подумал эрн Рэймси, любуясь высокими мачтами ролфийских кораблей на рейде Амалера.

Амалер. Ты прекрасен, Амалер, ты красив и богат, ты похож на роскошную женщину, окруженную жаждущими твоего внимания женихами… Ты выглядишь таким юным и дерзким, открытый всем ветрам и всем переменам древний город. Сколько же имен ты сменил? До Прихода Диллайн звался ты Вэйндзарси, и фундамент этого совиного Гнезда наверняка помнит еще эрн-Гэйвиннов, своих ролфийских владетелей. А вон тот остов древней, еще шурианской башни, что отлично виден из окна, без сомнения, грезит по ночам о тех, кто некогда сложил эти камни и пал, щедро полив их кровью шурианской и ролфийской. Как называли Амалер его первые хозяева – Третьи? Впору посетовать, что до сих пор в составе Экспедиционного корпуса нету ни единого «ползучего кузена»! Пара-тройка змеиных шаманов не помешала бы в борьбе с эсмондской магией – это во-первых. А во-вторых, эрн Рэймси смог бы полюбопытствовать, о чем же все-таки бормочут духи этих камней, и какие саги поют волны моря Кэринси, разбиваясь о подножие Гнезда Эсков, и о каких старинных тайнах шепчется ветер с эскизарскими знаменами? Кто сказал, что волки не могут быть любопытны?

Ролфийский лорд прижмурился и на мгновение, сквозь полусомкнутые ресницы, почти увидел…

…Небо, будто навеки закопченное дымом тысяч костров и гарью пожаров.

…Море, волн которого не видно из-за высоких бортов диллайнских кораблей.

…Пестрые стяги совиных кланов – о, и много же их там, внизу! Вот и бело-алое, словно пятно свежей крови на первом снегу.

…Блестящие кирасы и серо-сизые перья на плюмажах высоких шлемов. Вот подходит строй, а вот еще один, и еще… Дымятся фитили аркебуз, плюются огнем пушки, но стены замка крепки, и высока скала, а в сердцах защитников полыхает Локкина ярость, непримиримая ненависть к отступникам. И враг отброшен, снова и снова, и еще раз, и еще. Но что же это? Неужели чем больше убиваешь их, этих одержимых вылетков, тем сильнее их жрецы? Словно каждый убитый диллайн добавляет силы живым, делает прочнее сеть их колдовства. Душишь их, режешь… а они все лезут и лезут! Будто саранча, нескончаемым облаком слетающая на поля. Летят и летят! И не кончаются! Локка, слышишь ли ты? Отчего ты молчишь, Огненная?! Неужели предпочла верным тебе пасынкам – родных детей-предателей? Почему же сила уходит из рунных плетений, столько лет ограждавших эти стены, словно вода из треснувшего сосуда? И пламя, твое пламя, Огненная, пылавшее в сердцах твоих посвященных, теперь угасает? Костер не горит без воздуха, лиши огонь дыхания – и огня не станет. Кто же душит твое пламя, неистовая Мать Огня и Света? Неужели вера в чужого бога оказалась сильнее нашей верности? И нет защиты нашим душам, и слепая тяжелая пелена колдовского сна накрывает замок, и оружие выпадает из ослабевших рук…

Мы были честнее, Локка. Ты же помнишь? Мы схватились с детьми Глэнны за эту землю, но схватились, как подобает воинам: меч против меча, скейн против ихинцы, волчье бешенство против жажды жизни. Словно разом позабыв о рунном колдовстве и змеином шаманстве, мы схлестнулись силой против силы. Как равные, Локка! И резали, и жгли, и топили, и душили, и сдирали кожу, и снимали скальпы, и травили колодцы. Но никогда змеиное шаманство не вползало в наши сны, и ни один посвященный не превратил рунными плетениями врага – в раба. А эти, одержимые дети твои, – полно, да живые ли они? Как случилось, что твой свет стал слепящим неживым сиянием… верой вот в это?

И пламя Локки угасло среди этих стен, умерло, как умирает огонек лампады в замурованном наглухо склепе, и даже угли давным-давно остыли под толстым слоем серого пепла…

…но крохотный язычок его, пока еще робкий и слабый, готовый потухнуть даже от неосторожного вздоха, отразился вдруг в янтарных глазах диллайнской девушки. Будто княжна одержимого рода, дочь обреченной золотой крови, слишком долго смотрела на свечу – и огненное отражение навек поселилось в глубине ее зрачков.

Или это все-таки твой взгляд, вечная возлюбленная воинов, Локка-Яростная? Скажи мне, госпожа пламени, – это ты? Неужели? Мне?..

– Ваше высокопревосходительство? – тревожно окликнул Рэймси его адъютант из-за левого плеча.

– Я говорил вслух? – хмыкнул лорд Эвейн. – Опять? А вы подкрадываетесь бесшумно, будто совиный сын, Кэйбри? Снова?

– Прошу прощения, милорд.

Раскаяния в голосе молодого лейтенанта не отыскать было бы даже с лупой. Впрочем, за последние… кровь Морайг, уже десять лет! – адъютант привык к странностям и некоторым чудачествам Ядреного Эвейна. А уж манера командующего периодически рассуждать вслух уже давным-давно не смущала Кэйбри. Право же, какая ерунда! Вот генерал эрн-Сэйранн, к примеру, обожает ночные построения и марш-броски – говорят, от меланхолии спасается таким незамысловатым способом. Причем эти полуночные маневры сам же и возглавляет – пешком и с двукратной полевой выкладкой за плечами, да еще и штаб в полном составе гоняет по бездорожью! Вот это чудак так чудак, и эрн Рэймси ему не чета. Всего-то и забот с ним, что с утра не забыть добыть свежих сливок в генеральский чай и чего-нибудь сладкого. Лучше всего – оладий с медом. О маленькой слабости Ядреного Эвейна – совершенно несолидной любви к сладким лакомствам – знали, конечно, не только Кэйбри и старший кашевар, но и последняя обозная собака. Но молчали. А генерал-сладкоежка один пребывал в уверенности, что его тайный порок по-прежнему тайный.

– Будете хихикать за спиной у командира – добьетесь перевода в хозяйство эрн-Сэйранна, юноша, – строго сдвинул брови Эвейн. – Мои вещи доставили? Передайте Лэйгу, чтоб не забыл проветрить мой парадный мундир. Чую, завтра понадобится… Да, и насчет горняшек, Кэйбри. Конечно, вас, молодых кобелей, удержать невозможно…

– Милорд!

– Цыц! Чтобы ни одна зареванная барышня не бросилась в ноги хозяину замка, пища о погубленной девичьей чести, ясно? И если вечером я найду в своей постели лишнюю «грелку»…

– Так точно, ваше высокопревосходительство! – вытянулся во фрунт адъютант, хитровато поблескивая зелеными глазищами самым похабным образом. – Не допустим! Лично удержу!

– В штаб к эрн-Сэйранну, – рыкнул Эвейн. – И маменьке отпишу, чтоб выпорола тебя, когда в отпуск поедешь, – и сам же подмигнул, лишая угрозу серьезности. – А теперь особое задание, Кэйбри. Пойдешь в разведку.

– Милорд?

– Проведи-ка мне маленькую рекогносцировку по местности, – эрн Рэймси задумчиво прищурился. – Разузнай все относительно княжны Эск. Старшей, – уточнил генерал, игнорируя вытаращенные глаза адъютанта. – Тихо-тихо, как ты это умеешь. Методы меня не интересуют. После ужина жду твой доклад. Ясно?

– Так точно, эрн-Рэймси! Р-разрешите выполнять?

– Свободен, – «чесночный» генерал кивком отпустил юношу и снова повернулся к окну.

Море. На пляску волн можно смотреть бесконечно. И, кстати… как все-таки зовут старшую княжну?

Нежный суп с крольчатиной пришелся ролфи по вкусу. В этом Мирари была уверена. Иначе не светились бы зеленым довольством глаза бравых генералов, когда она по старинному диллайнскому обычаю без всякого спросу собственноручно разлила его по второму разу. Отказаться от добавки – в правилах хорошего тона, но для того и существуют правила, чтобы их обходить. Глянув на благодарных едоков, княжна поняла – мужчины изрядно проголодались и хотят еще. Значит, их надо кормить. А отец, посмотрев на такое дело, повторил тот же маневр, только с рыбой. Треску съели подчистую. И котлеты из курятины, и креветки с соусом. И жадно поглядывали на цветы и фрукты.

Аппетит ролфийских воинов одновременно радовал и пугал. Генерал-фельдмаршал Эвейн эрн-Рэймси, сидевший по правую руку, знай нахваливал кухмейстера, не забывая отдать должное вкусу и выбору хозяйки.

Первая перемена блюд прошла в сосредоточенном молчании под громкий хруст бараньих ребрышек и гусиных косточек. Даже отец воодушевился ролфийской жадностью и отведал кулинарных шедевров нового повара, нанятого Мирари на свой страх и риск. По слабой характерной улыбке девушка догадалась об одобрении. А еще папенька с удовольствием скушал целую куропатку во время второй перемены. Теперь Мирари смогла расслабиться и наконец ощутить вкус еды, которую она до сих пор просто отправляла в рот, пережевывала и глотала. Что и говорить – пирог с черносливом вышел изумительный.

Насытившиеся ролфи смягчились, рассыпались в комплиментах в адрес хозяйки и поваров и стали похожи на добрых волчишек из нестрашных сказок для малышей. Но девушка не слишком внимательно вслушивалась в слова цветистой похвалы, а думала совсем о другом. О том, как странно все-таки устроены люди. Кажется, разбитое сердце болит настолько сильно, что весь свет не мил, и ничего уже не порадует, и ничего не рассмешит, и никогда не будет просвета в мрачных мыслях. А уж как мучительно наблюдать за предметом воздыханий, который по-братски ласков и добр, которому даже в голову не приходит, что «дорогая сестричка Мирари» едва сдерживает слезы от каждого слова. А стоит отправить в рот ложечку лакомства… или хорошенько выспаться… или получить заслуженное вознаграждение… и дышится свободнее. Сина говорит, так происходит потому, что желудок сильнее сердца, и он, паршивец такой, не дает настрадаться всласть.

Мирари бросила взгляд на младшую сестру, потрясающую познаниями в математике сразу трех ролфийских офицеров. Счастливица! И Рамман в качестве названого братца ее вполне устраивает, и одержимость не романтическая. Настоящая диллайн – спокойна, сдержанна, образованна. Вот уж чье сердце никогда не разобьется.

Тем временем слуги подали десерт, после которого дамам полагалось удалиться. Мирари была только рада избавить себя от мужского общества. Откровенно говоря, она так устала за этот день, что только и мечтала, что о теплой постельке, и собиралась уснуть, едва коснувшись головой подушки.

Но стоило очутиться под одеялом, как сон сбежал в неизвестном направлении.

Среди свойственных людям чувств, почитаемых ролфи за пороки, зависть отнюдь не стоит во главе списка. В том смысле, что завидовать, конечно, не слишком достойно… но и не так уж строго порицаемо. Но есть один нюанс. Завидовать молча – бессмысленно, молчаливая зависть – мать предательства и бесчестия, так что если уж в душе твоей расцвело свирепое ролфийское «Хочу!!!» – не выедай себя бесплодными и жгучими мыслями. Вставай, действуй. Если желаешь взять, бери! И добыча достанется сильнейшему…

Право, немного бы нашлось людей не только на Ролэнси, но и повсеместно, которые смогли бы похвалиться тем, что им позавидовал Эвейн эрн-Рэймси. Если разобраться, так и вовсе не нашлось бы таких счастливцев. «Чесночный» генерал сполна вкусил всего, о чем можно мечтать: Локка улыбалась своему любимцу, даруя ему воинскую удачу, Священный Князь ценил заслуги своего верного и давнего соратника, слава Ядреного Эвейна бежала далеко впереди его коня. Он назвал единственную дочь Тарейн, что значит «Щит», и она поистине была щитом, хранившим поместье Рэймси от пустоты и холода. Много ли надо ролфийскому воину? Лишь бы его, возвратившегося с добычей из похода, ждал теплый свет в окнах-бойницах, пробитых в серых каменных стенах. И пусть тогда привычная островная непогода гремит черепицей на крыше и стучит дождем в ставни…

Тарейн выросла без матери; ее первой игрушкой был темляк отцовской сабли, а книгой, по которой эрни Рэймси училась грамоте, – армейский устав. И право же, Эвейн ничуть не удивился, когда дочь сообщила ему о своем скором браке – коротким письмом с его же собственным адъютантом, предшественником Кэйбри. «Люблю, выхожу замуж, благослови и жди к зиме внука!» Впрочем, умничка-дочка приложила к столь убийственно лаконичному посланию и подробный, по всем правилам составленный брачный договор. Прочитав, эрн Рэймси задумчиво посмотрел на звездное летнее небо, а потом, обратив тяжелый взгляд на адъютанта, прорычал: «И когда только успел, заср-ранец!!!» И благословил, конечно же. Куда денешься? Разве можно пенять на вольность дочери, выросшей сиротой при живом отце и вкусившей всех тягот жизни полновластной владетельницы имения? Правда, адъютанта пришлось сменить. Неправильно это, держать при своей особе родственников. И дом генерала Рэймси опустел. Конечно же, дочь наезжала частенько со всем своим приплодом, и старинное владение едва выдерживало гомон и топот троих волчат-внучат, но все же, все же… Все было не то!

И теперь, настороженно грея свою белую, испещренную шрамами шкуру возле чистого и теплого огонька в доме Эска, ролфийский полководец вдруг отчаянно, свирепо позавидовал диллайнскому князю. И, позавидовав, решил действовать немедленно и прямо, как и подобает решительному сыну Морайг.

«У тебя в доме две свечи, Эск, – думал ролфи, скосив горящие волчьей жадной зеленью глаза на старшую из княжон. – А у меня – ни одной. Зачем тебе одному так много? Делись, с-совиный сын! Иначе возьму сам».

Спросил бы кто сейчас у эрна Рэймси, допустим, какова собою юная леди Эск, «чесночный» генерал пожал бы плечами. Красива она или дурна, ему было неважно, равно как и возможные политические выгоды от такого союза не слишком его заботили. Лорд Эвейн мог позволить себе и на прачке жениться, и на безземельной рыбачке – никто и слова бы не сказал против. А внешность? Признаться, он просто не рассматривал. У нее были красивые руки, крупные и сильные – такие и весло удержат, пожалуй, и поводья! Что до всего остального… Голубой балахон, в котором она пряталась, мешал понять даже, есть ли у девушки талия.

«Девицу – в жены! – окончательно решил эрн Рэймси, проводив взглядом княжну. – А голубую тряпку – сжечь! Да, именно так. Хочу вот эту. Будем брать!»

Осталось улучить минутку, чтобы выслушать донесение отправленного в разведку Кэйбри. Случай такой представился, и вскоре лорд Эвейн уже знал о старшей барышне Эск все, что способен выпытать молодой, красивый, любезный и щедрый офицер у не обремененных излишней застенчивостью горничных. То есть абсолютно все.

Оставшись без дам, господа офицеры отправились в курительную и какое-то время в свое удовольствие пробавлялись ликерным вином и несколькими сортами знаменитого эскизарского сыра – перченого, пряного и сладкого. Но слишком долго занимать внимание не совсем здорового хозяина в первый же вечер по прибытии неучтиво. О чем без обиняков сообщил эрн-Рэймси своим подчиненным. Мол, пора и честь знать, посвященные, тем паче завтра день будет нелегкий и долгий. Они с Эском заранее сговорились о беседе наедине, без лишних ушей.

Аластар расположился в глубоком кресле и пригласил ролфи занять другое произведение искусства краснодеревщика. Позолоченные ножки в виде совиных лап, перламутровые подлокотники и темно-синий атлас сиденья обошлись недешево, но стоили каждого лейда, до того удобно седалищу.

– Меня беспокоит безопасность Янамари, – сообщил Эск, неспешно набивая трубку табаком. – Слишком близко к Санниве, к Эсмонд-Кругу и тиву Хереварду. Боюсь, что первый удар будет нанесен именно в этом направлении.

Рэймси расслабленно вытянул ноги в сторону камина и полуприкрыл глаза, откровенно наслаждаясь покоем и отличным хозяйским табаком. Этакий сытый и ленивый волк, неспешно переваривающий обильную трапезу. Впрочем, не стоило обольщаться благодушной довольной ухмылкой ролфийского генерала – соображал он быстро, а на точность своих наблюдений и обоснованность выводов никогда не жаловался. И сейчас лорд Эвейн удовлетворенно кивнул сам себе, подумав при этом: «Ага-а… Понятно». Ему и в самом деле вдруг необыкновенно ясно представился весь действительный расклад диллайнского заговора, густо замешенный не только на властных притязаниях, гордости, магии и возмущении многовековым обманом, но и на крови. Родной крови, если быть совсем точным.

Эск выдал себя, намеренно или нет, но выдал, и ролфи моментально сложил сперва один и один, точнее, одну, а затем и два плюс один. Диллайнский князь и графиня-шуриа. И их внебрачные дети, каковых Аластар Эск спрятал на Ролэнси. И забота Аластара Эска о владении старшего сына упомянутой леди – графа Янамари. Вывод напрашивался смелый и довольно-таки поспешный, но тем не менее вполне обоснованный. Но эрн Рэймси, конечно же, виду не подал.

– Вероятно, – сказал он, затягиваясь. – Но дальнейшие действия будут зависеть от того, сколько полков вам удастся привести к присяге. Так сколько, Аластар?

– На нашу сторону перешло около сорока тысяч человек. Но в Янамари никогда не было частей на постое.

Эскизарец и так слишком настойчиво покровительствовал юноше, чтобы его забота не показалась странной. Но и оставить сына без защиты, один на один с Эсмонд-Кругом, он не мог. У тива Хереварда и так при слове «Янамари» начинается нервное подергивание века. И, разумеется, в качестве противника Рамман весьма привлекателен – молодой и, как может показаться со стороны, неопытный.

– Тем хуже для Янамари, – пожал плечами ролфи и безжалостно добавил: – Вы не удержите графство. Сорок тысяч… Пока они вам не присягнули, их у вас нет. Итак, чем вы располагаете на самом деле? Мой корпус и некоторое количество ополченцев с мушкетами. Что касается моего корпуса… Аластар, мне нет смысла лукавить. Я не стану дробить мои силы, и без того малые. Моя задача – занять плацдарм и перекрыть сухопутную границу Идбера, в то время как основная часть флотилии эрн-Сэйлита блокирует идберранские порты. Область, где нет укреплений ни естественных, ни рукотворных – граф Янамари не строил же там крепостей? – не удержит даже одна из моих дивизий, если я ее туда отправлю. А меж тем, у меня и роты лишней не будет. Перечень. Нужен список, точный перечень верных вам войск. В подробностях. Только тогда можно планировать оборону Янамари – и остальных графств.

– Рамман… – Аластар замешкался, но быстро исправился, – граф Янамари в принципе может рассчитывать на помощь соседей, в том же Рэйсоне людей, готовых присягнуть мне, предостаточно. Но хотелось бы подстраховаться. Янамари – это прекрасные плодородные земли, наша хлебная житница и источник фуража. Не хотелось бы терять такой лакомый кусочек.

Огонь в камине гудел тихо-тихо, успокаивающе, почти убаюкивая, а за окном дул ветер. И отчего-то хотелось верить – все получится.

– И мы его не потеряем. Вопрос же состоит, как я понимаю, в численности наших сторонников. Ну что ж… Это легко проверить. Послезавтра я оглашу манифест, и тогда все станет ясно.

– И мобилизация, – посоветовал Рэймси. – Незамедлительно, сразу же после провозглашения независимости. Мобилизуйте людей, вооружайте их и формируйте полки. Далее. Необходимы наиболее полные сведения касательно имперских сил. Что у вас с разведкой?

– У меня и у моих союзников есть свои люди в Санниве, поэтому на первых порах о разведке беспокоиться не стоит. Есть даже кое-какие сведения о планах Эсмонд-Круга, но тут будет сложно отделить правду от выдумки.

Князь диллайн не смог сдержать ядовитую усмешку. Все-таки колдуны сами себя перехитрили во всем, что касалось леди Лайд. Бедняжка столь регулярно и обстоятельно описывает свое нынешнее житие средь высших иерархов Эсмонд-Круга в письмах к своей закадычной подруге, что перехватывающие их агенты Эска рыдают от восторга. Не так уж она глупа оказалась, если умудрялась незаметно передавать свои эпистолы, минуя цензуру.

Ролфи тоже едва заметно поморщился. Вот ведь самонадеянность! О разведке ему беспокоиться не стоит, слышали его? О чем же тогда стоит беспокоиться, князь диллайн? Как сохранить земли твоего внебрачного сына?

– Численность. Дислокация. Вооружение. Командиры, – отчеканил эрн Рэймси. – То же касается и ваших сторонников. Сорок тысяч – это слишком расплывчато. Сколько пехотных частей, сколько орудий, сколько кавалерии? Есть ли толковые командиры? – Лорд Эвейн вдруг услышал сам себя и нахмурился. Пожалуй, диллайн сочтет, что ролфийский полководец взялся его поучать. И будет прав, с-совий сын! – Не подумайте, ради крови Морайг, что я собираюсь вас учить, Эск. Просто недостаток информации обернется очень плохо. Для вас, не для меня. В конце концов, если я отошлю в Эйнсли курьера, уже через неделю здесь высадится регулярная армия во главе с самим Священным Князем. Но это же не выход, верно? Итак, – Рэймси поднялся из кресла и прошелся из одного конца кабинета в другой, попыхивая трубкой, а потом продолжил: – Цифры. Мне нужны цифры. И сутки непрерывной совместной работы моего и вашего штабов. Тогда можно будет делать какие-то прогнозы, не раньше… – Он остановился и посмотрел на Эска, прищурившись так, будто глядел поверх ружейного ствола. – Впрочем, вы, разумеется, вольны отвергнуть мою помощь, тем более что я предлагаю ее вам весьма бесцеремонно.

«Ролфийской бесцеремонности до эсмондской еще расти и расти», – хмыкнул диллайн. Ему с самой первой встречи понравилась далекая от деликатности солдатская прямота генерала. Тот старше, опытнее и знает свое дело. Многолетнее общение с сумасшедшими учеными, упертыми инженерами и своевольными механиками давно сбило с эскизарского графа аристократическую спесь. Если ты князь, то это не значит, что ты знаешь все и вся. Смири гордыню и учись.

– К утру вы получите все предварительные расчеты, эрн. Еще точнее все станет ведомо, когда прибудут мои союзники. Жаль, что Херевард в Левенезе спутал нам все карты, но на этот случай существует запасной план. Мы успели наладить связь между мятежными графствами, чтобы действовать согласованно и почти одновременно.

Рэймси с ролфийской специфической тактичностью промолчал о том, что на самом деле думал касательно господ мятежников, сказав лишь:

– Командовать должен кто-то один. Война не терпит коллегиальных решений.

Аластар нахмурился. «Не нужно напоминать мне про коллегиальность и авторитарность, я последние три года только и думаю о том, как бы сохранить союз Восьмерых и не позволить каждому из владетелей тянуть одеяло на себя. Я очень уважаю военный опыт Алфлаеда Рэя, но отдать ему командование – все равно что искусить ребенка конфетой».

– Завтра я представлю вам моего… хм… нашего главнокомандующего – генерала Илдреда Кана. Вы должны помнить его. Он потерял ногу и уже сорок лет как в опале.

«Они с эрн-Рэймси словно братья-близнецы, хоть один – ролфи, а другой – диллайн. Прямолинейность, напор и гонор те же». Право же, Атэлмар при всем желании не сумел бы устоять против соблазна отправить в отставку искалеченного Носатого Филина, или, как его называли в Генштабе, – Правдо… ну скажем…руба. Пенсия и забвение – вот вся благодарность Синтафа за столетия безупречной службы. Измельчала все-таки Империя, если разбрасывается такими людьми. Синтаф выбросил, а Эск подобрал, но усилий это потребовало неимоверных. Легче вымолить прощение у Меллинтан и своими руками оторвать хвост Предвечному, чем уговорить генерала Кана.

«Локка, хвала тебе!» – От облегчения ролфи чуть трубку из рук не выронил. Все-таки диллайн не безнадежны! Тот же князь Эск – у него хватило дури по-глупому попасться в когти эсмондов и чуть не погубить себя и все дело, но достало все-таки и ума, чтобы предложить командование своей гипотетической мятежной армией действительно хорошему полководцу. Илдреда Кана на Ролэнси знают неплохо. Непримиримая скотина с премерзостным и предерзостным характером, но вояка что надо. С Носатым Филином весь этот кружок, помилуй, Локка, дилетантов может и уцелеть. И даже победить.

– Разумеется, помню! – Эвейн не стал скрывать радости. – Прекрасно, что вам удалось его добыть! Насколько я знаю генерала Кана, штаб он сформирует быстро. Отлично! Но, Аластар, общее руководство все равно должны осуществлять вы.

«А то Филин быстро тебя подомнет, Эск, ты и моргнуть не успеешь. И никакие титулы и происхождение не помогут. Плевал генерал Кан на древнюю кровь и княжеское достоинство, я еще пешком под стол ходил, а он – уже плевал».

– Итак, планирование мы переносим на завтра?

– Разумеется. Соберем полноценный военный совет и будем оперировать реальными цифрами. Заодно Илдред поучит меня, корабельную крысу, как нужно управлять сухопутным войском.

При мысли о том, как будет выглядеть встреча ролфийского и диллайнского вояк, у Эска засвербело в носу от смеха. Полетят клочки шерсти и перышки, еще как полетят.

– У него все такой же скверный характер, как и прежде? – усмехнулся Рэймси, прекрасно зная ответ. Люди, подобные Илдреду Кану, не меняются.

– Честно говоря, эрн-Рэймси, я вам уже сочувствую. Илдред в последние годы стал совершенно непереносим. Видимо, там, в его правой ноге, что-то такое было особенное.

– Мне? – Ролфи расхохотался, звонко клацая крепкими белыми клыками. – Локка с вами, Эск! При чем тут я? Это ваш главнокомандующий, вам и понадобится сочувствие. Мое дело – Идбер, только Идбер. И уж тут Носатый Филин мне не указчик. – Он аж хрюкнул от смеха и, едва успокоившись, добавил: – Единственное, чего я от вас хочу, – это четыре эскадрона кирасир. В крайнем случае улан. Или гусар. Ополченцев не предлагать, не возьму. Но требовать буду восемь эскадронов! Тогда мы с Илдредом сторгуемся на четырех.

Диллайн позволил себе мысленно хихикнуть, но вида не подал. Баловство, конечно, но небольшое развлечение им всем обеспечено.

– Вот и поторгуйтесь с Носатым Филином. Заодно обновите впечатления от его презанятной персоны.

«Забавляйся-забавляйся, Локкин сын», – ухмыльнулся Рэймси и мгновенно посерьезнел, будто волк, почуявший горячий след. Пошутили – и хватит. Решение военных вопросов откладывается – и в самом деле, обсуждать совместные действия Экспедиционного корпуса и армии мятежников стоило с более… компетентной персоной, чем диллайнский князь. Эск, при всех его несомненных достоинствах, был именно тем, кем себя и назвал, – корабельной… хм… корабельным котом, ведь золотоглазых крыс не бывает, да и не похож он на крысу. А раз дела первостепенной важности отложены, можно перейти к иным вопросам.

– Кстати, вы мне напомнили. О впечатлениях. Должен признаться, я весьма впечатлен той поистине военной четкостью, с которой ваша дочь организовала более чем достойный прием такого количества гостей. Позвольте выразить мое восхищение.

«Озадачил я тебя, Эск? То ли еще будет!»

«Так!» – сказал себе Аластар.

– Согласен. Я передам ей ваши слова.

Когда речь заходила о дочерях, он терялся.

Рэймси кивнул, незаметно перемещаясь поближе к хозяину Эскизара. Охота есть охота!

– Благодарю вас. Воистину, нет большего счастья для мужчины и воина, чем возвращаться в дом, где светит теплый огонь, подобный леди Эск. – И ролфийский полководец продемонстрировал зеленый прищур, вполне хищный и откровенный.

«Что ты на это скажешь, князь?»

«Та-ак!» – насторожился отец Мирари.

Ему отчаянно хотелось распушить перья и подобрать когти.

– Так и есть.

Ролфи подкрался еще ближе и продолжил – осторожно, чтобы не спугнуть добычу:

– Вам известно, что я – вдовец, Аластар? Увы, моя возлюбленная супруга умерла родами, оставив мне единственную дочь. Она замужем и подарила мне уже… э-э… троих прекрасных внуков и, совсем недавно, – прелестную внучку. Но мой дом пуст, и в нем нет хозяйки, которой я мог бы доверить управление владением и состоянием.

– И?

Рэймси показал зубы – а-ам!

– Ваша дочь уже просватана?

Аластар растерялся.

– Которая? – на всякий случай уточнил князь.

– Старшая, – ласково прижмурился ролфи, буквально чувствуя вкус совиных перьев на клыках. Попался, золотоглазый?

«Так-так…»

– Насколько мне известно, рука ее свободна.

– В таком случае могу ли я просить у вас руки вашей дочери? Как вы понимаете, из этого союза мы оба извлечем достаточно выгод – на чем, разумеется, остановимся подробно при составлении брачного договора.

– А почему именно Мирари? – спросил Эск, подразумевая, что дочек-то две. И Сина, на его беспристрастный взгляд, гораздо привлекательнее и как девица, и как будущая супруга. Серьезная и жизнерадостная.

«Потому, Эск. Если я стану объяснять, ты не поймешь. Сказать тебе, что Огонь Локки может не только сжигать дотла, но и согревать – но редко, так редко богиня дарит не только жар, но и свет? Рассказать, что она вся – тепло очага, и запах свежего хлеба, и огонек свечи на окне, зажженной ненастной ночью? Не стану. Или гавкнуть – раскрой глаза, папаша! Ты проглядел сокровище в собственной кладовой! А если сокровище не бережет хозяин, всегда найдется тот, кто оценит – и заберет. Ты воистину слеп, диллайн. Твоя дочь влюбилась в твоего же сына – а ты и не заметил».

Но вместо всего этого ролфи сказал:

– Ее имя Мирари? Хорошо.

Умница Кэйбри доложил своему генералу многое о княжне Эск. Молодая леди всерьез увлечена изучением растений и достигла немалых в том успехов; старшая барышня Эск держит весь дом, что твой полководец; у молодой госпожи не забалуешь; юная миледи по уши влюблена в графа Янамари и чуть ли молитвы ему не возносит, но молодой человек не допускает вольностей и то ли в шутку, то ли всерьез называет обеих девочек «сестричками»… Единственное, чего Кэйбри не доложил, – это как все-таки зовут избранницу Ядреного Эвейна. Видно, расторопному адъютанту и в голову не пришло, что его генерал может этого не знать.

«Итак, ее зовут Мирари. Мирэйр эрна Рэймси… Неплохо звучит!»

– Позволите опустить лирику касательно загрубевшего в боях солдатского сердца, растаявшего под взглядом юной девы? – улыбнулся ролфи. – Она подобна огоньку свечи, Эск. Теплый домашний огонь. Я хотел бы, чтоб он горел в моем доме, освещая и согревая его.

«Хо-хо!» – как сказал бы дед Мирари. А ведь в качестве зятя эрн-Рэймси – почти идеальный союзник. Аластар даже и не мечтал о такой удаче. Эвейн эрн-Рэймси, женатый на Мирари Эск, – это гораздо лучше, чем просто ролфийский генерал-фельдмаршал. А кроме того, внуки Аластара будут ролфи, что в свете нынешних знаний просто великолепно. Их воспитают как ролфи, их примут богини, и они примут богинь.

– Я ничего против не имею, но прежде чем дать согласие, хочу поговорить с дочерью, – пообещал князь со всей серьезностью, на которую был способен.

– Я буду ждать вашего ответа, князь Эск, – Рэймси изобразил нечто похожее на смирение. Получилось неубедительно.

«Так я тебе и поверил, Волк, – мысленно фыркнул диллайн. – Ждать ты станешь ровно полтора дня. Порода у тебя не та, чтобы ждать».

– Талес, пригласи ко мне Мирари. Если, конечно, она не спит.

– Так точно, ви… ваша светлость.

Мирари… Несколько смутных воспоминаний о маленькой девочке: неуклюжее существо, ковыляющее по садовой дорожке; она же, но чуть старше, играющая с кошкой; нерешительная улыбка на некрасивом лице, мгновенно погасшая, не встретив отклика. И фоном – бурчание Лайд. Ее образ, как туман, прячущий в своей зыби лица девочек. Казалось, стоит пристальнее вглядеться, и сквозь их черты проступит нелюбимая, навязанная, глупая жена – вечная обуза и укор. Потому и не всматривался. Девушки как девушки, старшая и младшая, Мирари и Сина. И вдруг мужчина старше его, другой крови, из чужого народа, увидел в старшей княжне что-то особенное, заставившее просить ее руки через несколько часов после знакомства. Ничего не мешало Аластару Эску дать согласие, то есть абсолютно ничего. Девушки ведь с пеленок знали, что выйдут замуж по воле родителей и к их выгоде.

Но в князе вдруг взыграло диллайнское ненасытное любопытство. Ни один из совиного племени не способен противостоять вопросу «Почему?».

В дверь осторожно постучали.

– Можно?

– Конечно, Мирари. Я вас… жду.

И она вошла. В простом домашнем платье, наброшенном поверх ночной сорочки, с шелковым платочком на груди, с наскоро заплетенной косой… Видит Меллинтан, Которая Свет, эта девушка сияла изнутри, словно фонарик. Золотая, теплая, удивительная… И Аластар прозрел. По-настоящему.

Кто никогда не тосковал о несбывшемся, кто не глядел вслед чужому счастью, тому никогда не понять Аластара Эска. Ибо он затосковал о том, чего не было, нет и уже не будет. Так бывает. Когда тебя в дороге застигнет ночь, сырая и ветреная. А ты идешь или едешь по пустынному тракту в полном одиночестве и неожиданно где-то вдалеке, на холме, заметишь светящийся маленький золотой огонек – окно в доме, уже невидимом во тьме. И воображение нарисует идиллическую картинку домашнего семейного уюта: стол накрыт, из котелка торчит аппетитное куриное крылышко, на лавках сидят румяные малыши, добрая улыбчивая хозяйка разливает по тарелкам похлебку, отец семейства рассказывает какую-то занятную историю, которая с ним однажды приключилась, дети хохочут, собака растянулась возле очага и положила голову на лапы, а кошка, напротив, взирает на людей с легким презрением. Чужое счастье, не твое, несбывшееся, от которого тебе не достанется ни крошки.

Мирари – такое же далекое теплое окошко, и мимо него Аластару Эску предстоит пройти. Он не знал Мирари-девочку, увидел на миг Мирари-девушку, и никогда ему не доведется познакомиться с Мирари-женщиной. Никогда.

– Эрн Рэймси просил у меня твоей руки, – медленно сказал князь.

Глаза девушки вспыхнули золотым огнем.

Что это было? Испуг? Радость? Удивление?

– Я решил сначала спросить у тебя.

– Спасибо, отец, – поспешила отблагодарить Мирари.

– Не за что. Что скажешь?

Ни у одного аптекаря во всем мире не сыскалось бы столь точных весочков, которые смогли бы взвесить песчинку, склонившую княжну к такому выбору. А может быть, то была не песчинка, а целая гора?

– Я согласна.

И снова удивила. Своей отвагой и силой воли. Лишь влажно блеснули глаза.

– Мне кажется, он хороший человек…

– Я тоже так думаю, отец.

Он протянул руку для поцелуя, а сам коснулся губами пахнущей травами макушки. И не посмел сказать, что сожалеет… о несбывшемся. А потом долго-долго смотрел в закрытую створку двери, считая завитушки затейливой резьбы.

Ушла. Унесла свой огонек. Несбывшаяся Мирари… Несбывшийся Рамман… То, чего не будет…

И, разумеется, эрн-Рэймси останется союзником только до тех пор, пока этого хочет Вилдайр Эмрис. Наивно было бы полагать, будто девочка сыграет какую-то существенную роль. Но это к лучшему, это значит, что ролфи берет ее не ради выгоды, а ради огонька, согреющего его дом и его сердце на далеких холодных островах.

«Я становлюсь сентиментальным, – подумал Аластар. – Зато теперь я вижу твой свет, Меллинтан».

По дороге в свою комнатку, куда торопилась забиться, словно зверек в норку, Мирари пыталась вспомнить, как выглядит этот эрн-Рэймси. Да, они вошли в столовую рука об руку – хозяйка дома и самый почетный гость, а потом сидели рядом, но теперь хоть убей, а ни за что не вспомнить ни цвета глаз, ни оттенка волос. Клыкастый, как все ролфи, вот и все впечатления.

А теперь… он станет ее… язык не поворачивается сказать… Мужем? И увезет на Ролэнси за море.

– Мирари! Куда бежишь?

Сина и Рамман устроили засаду прямо возле спальни.

– Что хотел отец? Ты ведь к нему ходила? – требовательно спросила Сина, всегда тонко чувствовавшая сестринский настрой.

– Моей руки у него просит Эвейн эрн-Рэймси.

Сестра так и застыла с приоткрытым ртом.

– А ты?

– А я… – Девушка посмотрела прямо в глаза Рамману. – Я согласилась.

Ждала, что он все поймет. Но граф Янамари ответил дружеской улыбкой и совсем-совсем не расстроился. Ни капельки. Видит… Словом, кто-нибудь обязательно видит, как это было горько и обидно.

– Он – великий воин, соратник Священного Князя, удивительный человек, – сказал Рамман. – Ролэнси теперь наш союзник, и моя мать писала…

Но Мирари уже не слышала голоса молодого человека, только кивала, соглашаясь.

Тот, кто теперь должен был заменить Предвечного, просто обязан оценить мужество, с которым старшая княжна приняла этот удар.

А потом, конечно, полночи рыдала в подушку. И даже не из-за Раммана, и вовсе не оттого, что не хотела идти замуж за эрна Рэймси. Просто жизнь сделала слишком резкий поворот, и теперь все в ней будет иначе, не так, как прежде. Вообще-то это страшновато и в двадцать, и в пятьдесят, и в сто пятьдесят лет тоже.

Рамман

Никогда прежде Рамман не видел Аластара Эска таким сосредоточенным и собранным: ни перед знаменитой ночной встречей в охотничьем домике, ни во время предыдущих заседаний Совета Восьмерых, многие из которых походили не на собрание соратников, а на базарную драку. Поначалу юношу шокировала эта взаимная резкость, непримиримость позиций и очевидная неуступчивость союзников Эска. И только потом стало ясно – это стиль общения диллайн. Одиночки они по природе, а потому в тесному свойском кругу для детей Дилах не существует авторитетов. Никто не указ, никому нет веры на слово. Но только до мгновения, пока не дана клятва верности или, как говорят сами диллайн, не заключен «договор о границах власти».

Молодому Янамари казалось, церемония будет торжественной и таинственной, пройдет где-нибудь на руинах древнего замка, ночью, при свете факелов. Так, как описаны в старинных балладах торжества диллайн. Аластар, между прочим, не поленился рассказать о своем участии в чем-то подобном. Правда, было это давненько, Эску едва сравнялось шесть. Однако трепет полуистлевших знамен на ветру и рев огня в огромных чашах до сих пор слышались в его голосе, а отражения трех лун дрожали в зрачках, так же как когда-то в водах священного озера.

Но времена изменились, и в столь далекий от романтики нынешний век никто не собирался следовать традициям досконально. Собрались грозные владетели-заговорщики средь бела дня, подписали хитро составленную бумагу – избрав своим сюзереном Аластара Дагманда Эска, потом выпили по рюмочке и посмеялись новому анекдоту про тива Хереварда и аннис Сар. Единственная дань торжественности момента – черные фраки да белые галстуки. Не присяга, а заседание акционеров торгового дома. Но таковы диллайн. Мир меняется, и они меняются вместе с ним, при этом оставаясь прежними – ночными прагматичными охотниками.

«Я все-таки неопытный дурачок, ничего еще в жизни не видевший», – сказал себе Рамман, устыдившись романтических мечтаний.

А когда увидел, к чему привела вчерашняя «церемония», то с удвоенной силой отвесил самому себе мысленный подзатыльник. Куда делись разногласия? Где спесь Элввы и сарказм Локка? Нет их. Пока нет, спрятаны до поры до времени, как старинные фитильные ружья. Договор договором, границы границами, а власть все же властью, и стоит Аластару Эску показать слабину или же, напротив, попробовать надавить сильнее, чем следует… А он попробует. За эти несколько лет Рамман достаточно узнал эскизарца, чтобы ни мгновения не сомневаться – тот не остановится на достигнутом. И если это понимает янамарский граф, то уж все остальные и подавно. Элвве ли не тешить себя иллюзиями относительно устремлений Эска? Или лорд Рэй не в курсе Аластаровых наклонностей?

Но сейчас они сидят плечом к плечу, монолитной стеной, единые перед лицом давних врагов, ставших союзниками.

И длинный стол между ролфи и диллайн как поле предстоящей битвы.

…Полощутся разноцветные знамена, лязгают сочленения доспехов, храпят кони, мечи покинули ножны, заряжены кулеврины, все только и ждут протяжного воя трубы…

Рамман вздрогнул и отогнал видение, навеянное наследственной шурианской впечатлительностью. Не будет никакой битвы, отгремели сражения между диллайн и ролфи уже пятьсот лет тому назад как. Теперь дети Морайг приплыли в Синтаф совсем за другим. А вот зачем, как раз и рассказывал эрн-Рэймси. Доходчиво так. Чтобы, значит, «пушистики» поняли сразу. Не будут честные ролфийские парни лить кровь за Северное Княжество Файрист. Ролфийской кровью здесь и так пропитана каждая кочка. Хватит! Зато у новоиспеченного государства не будет проблем с Конфедерацией. Никаких. Это эрн-Рэймси гарантирует. При условии, что получит восемь эскадронов.

Из-за них, из-за этих злополучных эскадронов у ролфийского командующего и генерала Кана вышла небольшая словесная перепалка. Илдред Кан, чье прозвище по-диллайнски честно отражало не столько внешность, но и саму внутреннюю суть опального генерала, не удержался от резких слов.

– А не слишком ли много вы хотите, многоуважаемый эрн? – грозно заклекотал Носатый Филин, полыхая оранжевыми очами.

Вообще-то они у него были лимонно-золотые, но от напряжения последних дней полопались сосуды, оттого и смотрел генерал на мир красными глазами кролика. Весь взъерошенный какой-то: короткие волосы дыбом стоят, мешки под глазами, на скулах полыхает багровый нездоровый румянец. Боль в давно ампутированной ноге не давала ему покоя и характер не улучшала, посему Носатый Филин прямо-таки изнемогал от невозможности высказаться грубо и прямо, как привык в казарме. Рамман ему даже сочувствовал. С эдаким обширным лексиконом тяжко блюсти этикет.

Эрну Рэймси, само собой, много не казалось. Эскадроны ему необходимы как воздух, и генерал Кан это понимал лучше всех, но без ожесточенного торга сдаться не мог. Он ведь диллайн – расчет в его крови! Но и эрн-Рэймси – ролфи, а потому рожден со стремлением выгрызать желаемое зубами. Остальным же участникам судьбоносного совещания отводилась роль пассивных зрителей – столько экспрессии было в словесной баталии двух военачальников. Не подходи – зацепит осколками! Ну, может быть, и не осколками, но Илдред Кан заплюет, а эрн Рэймси, того и гляди, укусит. Поэтому, продолжая традицию звериных аллегорий, ролфи прижали уши, диллайн распушили перья, но сидели тихо-тихо, и Аластар Эск в том числе.

– В битве при Солиамне вы рискнули разделить свою армию и не прогадали. Запамятовали? Сейчас соотношение сил приблизительно такое же, но вы отчего-то упрямитесь. Разучились дерзить Удаче? – напомнил ролфи.

И вроде бы польстил старому вояке, и при этом за живое задел, усомнившись в способности Илдреда Кана делать опасные ставки.

– В тот раз никто не пытался отобрать у меня последнее, – прошипел диллайн, яростно стуча тростью по деревянной ноге.

Был бы у эрна Рэймси хвост, хлестал бы им по бокам.

И все же Рамман проникся генералом-фельдмаршалом. С таким волчьим сыном Мирари точно не пропадет. Надежный мужчина, именно такой, каким его описывал Аластар и какой нужен сестре. Она же, как ее экзотические цветы, нежная и беззащитная. Сина – другая, она – сильная и серьезная, как тридцать три диллайнских мудреца, она не пропадет. И когда придет ее время, выберет себе спутника жизни так же решительно, как ее отец командует: «Корабль к бою!»

И пока молодой человек размышлял о разнице между своими кровными сестрами, настал самый ответственный момент. Аластар Эск взял слово, исполненный самых смешанных чувств. Ему предстояло сказать самую важную речь в своей жизни. Диллайн шел к этому дню два столетия. Почти две сотни лет лелеял мечту о собственном престоле. Одержимость Властью не с чем сравнить, даже жажда путника, бредущего по раскаленной пустыне, лишь жалкое подобие этого иссушающего желания. И утолить ее может далеко не каждый.

– Соратники мои и союзники, в переломный момент истории, на пороге сурового часа испытаний собрались мы здесь, под крышей «Гнезда Эсков», – сказал он, чувствуя, как по жилам течет сладкая патока утоления. Будь рядом Джойана, она бы увидела, что дух диллайн полон огня и света. – Мы, синтафцы, присягали Императору, и мы были всегда ему верны, ибо считали, что власть Императора необходима всему народу для обеспечения его неотъемлемых прав на жизнь, свободу и счастье.

Лорд Селвин Элвва едва заметно хмыкнул, точнее, дернул уголком губ. Он тоже одержим Властью, но в гораздо меньшей степени, если такие вещи вообще можно сравнивать. На счету лорда Элввы несколько удачных заговоров. Атэлмара Седьмого он возвел на престол лично. Эск об этом всегда помнил.

– Мы ошибались. Те, в чьих полномочиях руководить духовной жизнью народа, решили подменить собой, своими желаниями и прихотями Власть, и Закон, и Истину. Я говорю об Эсмонд-Круге, об узурпаторах-магах, об этих обманщиках и предателях, которые отняли у нас не только Веру, но Посмертие. Предвечный – не бог, именно так мы скажем нашему несчастному одураченному народу.

И подумал, едва удерживаясь от зубовного скрежета: «А еще придется сказать, что хоть он и не бог, но он все-таки есть и что он нас ест».

– Ради корыстного блага, выражаемого в магической силе, эсмонды целые века лгали и чистокровным диллайн, и людям, в чьих жилах течет кровь разных народов.

Диллайн и полукровки теперь помимо воли смотрели друг на друга почти с жалостью. И из этого обстоятельства тоже следовало извлечь пользу. Хотя бы на время утихнут внутренние распри, которые всегда разъединяли владетелей провинций. Момент поистине уникальный, ибо с первого дня образования Синтафа противоречия между диллайн и смесками только усугублялись. Дети Меллинтан втайне гордились чистотой крови и избранностью в глаза Предвечного, а полукровок до дрожи пугала одержимость Первых.

– Но правда открылась, и мы больше не станем терпеть унижения. Завтра же будет обнародован Манифест о независимости[12], в котором мы разорвем всякие связи с Синтафом и провозгласим отделение восьми северных графств. Завтра же в этих графствах будут приведены к присяге новому правительству военные части, и начнется мобилизация ополчения.

Наследник Лираен содрогнулся всем телом не зря. Молодой человек бредил отмщением за смерть родителей, за надругательство над сестрами и только и ждал начала войны. Надо бы его попридержать.

«Еще успеем повоевать. Без этого уж точно не обойдется. Это уж точно», – решил Аластар, мысленно сделав зарубку на память. Ему и самому хотелось посчитаться за Эдвига. Пожалуй, покойный Лираен-старший был единственным из Совета, не считая Раммана, кому имело смысл доверять без оговорок. Остальные не упустят своего. Тот же лорд Рэй, например.

– Ко всему прочему настоятельно требует обнародования Декрет об отделении Храма от Государства. Ибо мы даруем нашим гражданам Свободу Совести, свободу верить в настоящих богов, какие только снизойдут к обманутому в самых святых и сокровенных чувствах народу.

Аластар тяжело вздохнул. Глаза князя налились кровью, как у генерала Кана. Он устал, смертельно устал. Одержимость выпила все соки. Она же наполнила тело дрожью и нетерпением.

В свое время Эску предлагали взойти на трон Синтафа. Сам Херевард предлагал… Но быть карманным императором Эсмонд-Круга? Увольте! Делиться властью с магами? Плясать под их дудку? Даже у очень молодого, обуянного жаждой власти, почти бредящего короной владыки Аластара предложение вызвало одну лишь насмешку. Иллюзия Власти его никогда не интересовала, нет.

А Рамману еще не доводилось видеть Эска таким. Таким страшным, обреченным, непреклонным, что чудилось – распахнутся за его спиной золотые крылья Меллинтан, и заклекочет князь диллайн, и ударит когтями… Мелькнуло на миг перед глазами, точно солнечный блик.

– Не подданными станут жители Файриста, но свободными гражданами свободной страны, где не будет места проклятой эсмондской магии. А чтобы наши враги не сумели отобрать эту свободу, мы будем сражаться. И наши союзники – дети Морайг – помогут нам в этой святой борьбе. Из-за моря протянута рука поддержки, протянута теми, кто когда-то бежал от ужасной участи, постигшей диллайн и других синтафцев, и эта рука – рука настоящего друга.

Рамман неожиданно вспомнил слова своей матери.

«Запомни, – сказала та однажды. – Если в решающий момент человек готов жертвовать ради тебя честью и жизнью, это значит – он настоящий друг. Моя Грэйн не особенная, нет, просто она – ролфи, а ролфи – они такие. Моя ролфи, моя сестра». Шуриа видят дух, шуриа не ошибаются, шуриа никого не прощают, но зато умеют любить за все сразу.

Пожалуй, Аластар Эск доверяет Вилдайру Эмрису больше, чем всем своим соратникам, вместе взятым. Священный Князь все-таки бешеный, а не одержимый. Существенное преимущество.

У эрна Рэймси, после бурного обмена мнениями с генералом Каном слегка взъерошенного и отчасти заплеванного, но радостно-возбужденного, были все резоны считать себя в выигрыше. Разумеется, на восемь эскадронов кирасир он всерьез не рассчитывал. Носатый Филин был абсолютно прав, многого с мятежников… – то есть, извините, с Княжества Файрист! – не возьмешь при всем желании. Самое большее, чего ожидал Рэймси, – это пару сотен обленившихся резервистов верхом на разномастных клячах. Однако получил улан! Право, Илдред Кан расщедрился настолько, что даже обильное брызганье слюной злющему диллайн можно простить. Ролфи и простил, незаметно утираясь платочком и наслаждаясь триумфом все то время, пока Аластар Эск произносил пред соратниками речь, кою без натяжки можно было назвать коронационной.

Соратники внимали, ролфи тоже, а лорд Эвейн кивал в такт и мысленно сочинял приказ по своему корпусу: высадиться и скорым маршем – вперед, занимать плацдарм, дабы перекрыть обе Амалерские дороги, старую и новую. Целесообразно будет разместить дивизию эрн-Нейрина в долине реки Ирати, естественной границы между Эскизаром… то есть Файристом и Республикой Идбер. Вторая же часть корпуса, а также штаб самого Рэймси расположатся юго-восточнее, у приграничного города Аррос. Там, кстати, найдется и пристойная квартира для командующего, где свое законное место займет его молодая супруга. Ролфийскому генералу и в голову не могла прийти мысль оставить будущую леди Рэймси в доме ее папаши. Жена офицера следует за мужем, если таково его желание. Присутствие в ставке Рэймси леди Мирари никого не удивит.

Решено! Корпус отправится на марш немедля, сегодня же, а сам командир немного задержится: отгуляет свадьбу и дождется формирования тех самых эскадронов, которые еще надобно переодеть и привести к присяге.

Речь Эска закрывала заседание. У слушателей – соратников и союзников диллайнского князя – оставалось еще немало дел, не терпящих отлагательств. Отправив подчиненных заниматься высадкой войск, Рэймси перехватил исполненного той специфической диллайнской сдержанностью, которая у детей Локки свидетельствует о сильнейшем утомлении, князя Эска и поинтересовался:

– Вы готовы дать мне ответ, князь?

– Вполне, – кивнул диллайн. – Моя дочь согласна стать вашей женой. Я рад и за нее, и за вас.

«Можно подумать, у девицы был выбор», – мысленно хмыкнул лорд Эвейн.

– Прежде чем мы с вами обсудим условия и подробности, могу я переговорить с миледи?

– Почему нет? Она сейчас в саду, – Эск взмахом руки в сторону окна указал направление и добавил: – Увидимся чуть позже. Надо кое-что обговорить. Я буду в кабинете.

Сад «Гнезда Эсков» правильнее было бы назвать парком. Разбитый по моде позапрошлого царствования так называемый сад в регулярном стиле с прямыми аллеями и цветниками строгой геометрической формы, он, вопреки расхожему мнению о любви ролфи ко всему прямому и регулярному, генеральское сердце не радовал. То, что уместно в центральном публичном парке Эйнсли, начинает раздражать под окнами собственного поместья. Впрочем, диллайн, как оказалось, любят четкость и порядок едва ли не сильнее детей Морайг, да и у графского парка оказалось одно существенное преимущество – среди его симметричных аллей и четких клумб найти княжну Мирари не составило труда.

Девушка, облаченная в длинный холщовый передник поверх очередного балахона, по какому-то модному недоразумению считавшегося здесь, на материке, женским платьем, возилась среди аккуратных грядочек, пересаживая из горшочков в грунт какие-то смутно знакомые растения с кудрявыми листочками и усиками. Окруженная молодыми ростками и плошечками с разнообразными семенами, она походила на саму Глэнну в какой-то неведомой ее ипостаси. Послеполуденное солнце золотило коленопреклоненную фигурку княжны, ее слегка небрежную прическу и испачканные в земле руки. Эта мирная картина пришлась настолько по душе Рэймси, что тот постоял, тихонько любуясь, пару минут, прежде чем заговорил, спугнув юную садовницу.

– Добрый день, сударыня, – сказал ролфи и с любопытством посмотрел на семена. – Это горох?

Мирари не ожидала, что увидит эрна Рэймси раньше грядущей брачной церемонии. Поэтому удивилась, очень удивилась. И страшно захотела узнать, чего ради он явился. Занят ведь наверняка по горло.

– Добрый день, сударь, – робко улыбнулась девушка. – Нет, это – фасоль. Просто разные сорта.

В чашечках лежали бобы самых разнообразных расцветок – белые, коричневые, пятнистые. Ничего странного, что генерал мог перепутать.

– Вы пытаетесь добиться каких-то особенных свойств? Признаться, я не очень хорошо разбираюсь в растениях… Не расскажете мне, к примеру, вот об этом?

Он повертел в пальцах блестящее гладкое семя желтовато-розового цвета в коричневую крапинку. Но Мирари не стала смущать мужчину своими слишком обширными для графской дочери познаниями. Неведомо, как он воспримет ее ученость, а вдруг потом возьмет и запретит молодой жене копаться в земле? Поэтому девушка уклончиво молвила:

– О, фасоль – очень интересное растение. И очень полезное. В том числе и для других растений. Я высаживала ее в грядки, а на следующий год сажала в них уже перец и репу. И что вы думаете – они цвели и плодоносили гораздо обильнее, чем обычно.

Рэймси оживился и, кажется, искренне заинтересовался.

– То есть если засеять этим поле, а на следующий год посадить, к примеру, пшеницу… Хотя пшеница на моей земле не растет. Слишком холодно, должно быть. Она приживется на севере, эта фасоль? Ее ведь едят, верно?

Значит, бравый ролфийский генерал любит свои земли. Это – прекрасно.

– Конечно! Вот эти бобы можно есть, – княжна показана на желтовато-зеленые плоды. – Они сладкие, скороспелые, и кустик плодоносит удивительно долго. Если сначала размочить в воде, а потом сварить, то с острым соусом – очень вкусно. Я пробовала. У меня есть сорт, стойкий к холодам, так что можно попробовать вырастить его на вашей земле, милорд.

– Отлично! В таком случае, сударыня, в вашем распоряжении будут все три эйра моего владения – не слишком много, конечно, по сравнению со всем Эскизаром, но таковы ролфийские законы. И полная свобода действий в отношении земледелия. Сейте, что пожелаете. Если взойдет хоть что-нибудь, кроме ржи и ячменя, арендаторы станут носить вас на руках.

Поразительно! Мирари даже расчувствовалась при мысли о том, что ее увлечение, ее страсть найдет себе применение даже на чужбине.

– Замечательно! – Голосок ее дрогнул. – Я обязательно попробую как-то преобразить вашу землю. Поверьте, если о земле заботиться, если любить ее и знать ее потребности, то она щедро отблагодарит и накормит. – И добавила почти горделиво: – Винограда не обещаю, но тыквы будут обязательно.

– Послушайте, леди Мирари… – Рэймси нахмурился, вдруг почувствовав себя неловко. Забавно было ощущать то, что бравым генералам вообще-то чувствовать не полагается. Что это, неужто робость? Вот глупости! – Я хотел спросить, вполне ли вы понимаете последствия вашего решения, но теперь вижу, что это излишне. И все-таки я обязан удостовериться. Ваше согласие полностью добровольно? В том случае, если вас каким-либо образом вынудили принять мое предложение, скажите об этом. Все еще можно переиграть.

«Я, кажется, стремительно глупею?» – услышал он сам себя и улыбнулся.

– Я не обижусь.

«Рэймси, ты идиот. Ну и что бедняжка может ответить на это? Да, милорд, меня принуждают, я влюблена в другого и, только лишь повинуясь воле папеньки, жертвую собою ради добрых отношений между союзниками, а так и знать вас не желаю?»

– Милорд, мой отец не стал бы меня неволить, – очень серьезно ответила она. – Я дала согласие по доброй воле и не откажусь от данного слова.

– Боюсь, вы все-таки не понимаете, насколько положение ролфийской владетельной эрны отличается от жизни графской дочери в Эскизаре, – вздохнул лорд Эвейн, сам удивляясь своему облегчению. – К примеру, в мое отсутствие именно вам придется говорить в Совете Эрнов как владетельнице Рэймси. Права и обязанности благородных женщин на Ролэнси не ограничиваются семьей и домом… ну да ладно, об этом можно и потом… Коль скоро вы согласны, не будем тянуть. Кэйбри!

И откуда только он появляется, этот адъютант? Вроде бы и спрятаться негде, и позвал его Рэймси негромко, а поди ж ты – вырос, будто из-под земли.

– Позови-ка сюда кого-нибудь из наших, кто поближе. Живо!

Его не стоило страшиться, как не нужно бояться огня в очаге. До тех пор пока не сунешь руку в пламя, ничего дурного не случится, наоборот, всегда согреешься и приготовишь обед. И что бы этот человек ни задумал, он не причинит зла своей избраннице. Мирари не смогла бы объяснить, почему так уверена. Просто знала – и все. Поэтому всего лишь полюбопытствовала:

– А что мы будем делать?

– Обручаться, – отчеканил жених. – По ролфийским обычаям для этого не нужны свидетели, но, поскольку вы не ролфи, немного изменим ритуал. Вы согласны, ваш отец согласен – так чего нам ждать?

Через два дня эрн Рэймси отбывал из Амалера. Так сказал отец нынче утром. А еще напомнил, что сочетание назначено на завтра. Впрочем, должно быть, у ролфи имелся какой-то свой национальный обряд.

– Хорошо, – спокойно молвила Мирари. – Если так положено обычаем, то почему нет?

И сполоснула руки из лейки, а потом старательно вытерла их об передник. Под ногтями оставалась грязь, а в сердце притаилась боль, но это ничего не значило. Ничто, кроме смерти, не заставит диллайнскую княжну отказаться от своего обещания. И на Ролэнси забыть о Раммане будет легче, чем в Амалере. А то, что, скорее всего, отбыв на новую родину, Мирари никогда не вернется в Синтаф, понятно без слов. Другая страна, иной народ, совершенно отличная от прежней жизнь, эрн Рэймси, обязанности владетельницы, три эйра, фасоль, рожь – это ведь почти приключение. Какой же диллайн откажется от приключения, расширяющего кругозор?

Дожидаясь свидетелей, княжна украдкой глянула на жениха, осторожно, чтобы не смутить и не смутиться самой.

Лицо без признаков тайных пороков, умные глаза – что еще нужно для первого благоприятного впечатления, решила Мирари к моменту, когда ухмыляющийся адъютант привел двоих любопытных ролфийских офицеров. У них даже уши торчком стояли от крайнего изумления. Но владетельному эрну, видимо, и раньше доводилось удивлять своих подчиненных.

– Господа, будьте свидетелями. Сударыня, вашу руку, – генерал бережно взял ее за пальцы. – Посвященные братья, я, Эвейн, владетель Рэймси, заявляю, что эта женщина отныне – госпожа моих земель и дома перед богами и людьми. Приветствуйте владетельную эрну!

Офицеры проявили похвальную сдержанность и не стали пугать княжну традиционным приветственным кличем, почти неотличимым от ликующего волчьего воя. Просто по очереди приложились к девичьей ручке, склоняясь в поклонах, и поспешили удалиться, повинуясь генеральскому кивку.

– Ну, вот и все, – осторожно улыбнувшись, Рэймси слегка пожал ее руку и пояснил: – Для ролфи этого достаточно. Но, конечно же, нужно соблюсти и диллайнские обряды. Впрочем, даже если я сейчас упаду замертво, вы все равно уже – леди-владетельница Рэймси со всеми правами, привилегиями и обязанностями, свойственными этому званию… И первая из ваших обязанностей, миледи, – быть самой прекрасной дамой на завтрашней церемонии. Пусть завидуют! Когти Локки, никогда не умел говорить дамам комплименты! Простите мне это косноязычие и то, что я должен вас теперь покинуть. Гораздо с большим удовольствием послушал бы еще обо всех этих растениях и зернах, но… Кстати, подыщите себе подходящий костюм для верховой езды. Полагаю, вам будет скучно путешествовать все время в карете… Вам разве не сказали? Послезавтра вы поедете со мной в расположение моих войск. Подумайте, что бы вы хотели взять с собой. – Кинув быстрый взгляд на тень от солнечных часов, ролфи стремительно поцеловал пальчики княжны и грустно сморщил нос: – Все! Убегаю, моя леди. До встречи!

Будь у Мирари заботливая и любящая мать, то это она сейчас бы руководила подготовкой к скоропалительной свадьбе, предоставив девушке уединиться и осмыслить важность события. Или поплакать. Или полюбоваться на приданое и примерить еще раз венчальный наряд. Но юная княжна была в «Гнезде Эсков» за хозяйку, и волей-неволей ей пришлось управляться самой, отодвинув чувства в самый дальний уголок души. А прислугу, особенно женскую, словно подменили во сне. Девушки вместо того, чтобы усердно трудиться, шушукались по углам и болтали всякий вздор. Это касалось и горничных, и кастелянш, и кухарок.

Со всех сторон шепоток:

– А он же что?

– А он и говорит…

– Ой-ой!

И счастливый тихий смех вперемешку с завистливыми вздохами.

– И как схватит… как обожмет со всех сторон… ух!

Глаза девиц сияют точно золотые свечи, щеки полыхают жарким румянцем, опухшие от поцелуев губы сами по себе цветут блаженными улыбками. Кажется, чопорное «Гнездо Эсков» в одночасье охватила какая-то заразная болезнь. Скоротечная любовная лихорадка. Все захворали ею в тяжелой форме, кроме Мирари. Ее трясло от целого сонма всяческих страхов, какие только могут посетить юную невесту. Обреченность и сожаление, любопытство и смущение, предвкушение и желание спрятаться – все сразу, все вместе. Что, если эрн Рэймси окажется жестоким мужем? Вдруг станет руку поднимать? Кому тогда жаловаться? Кто знает, что вообще на уме у этих волчьих лордов? Вообразив на мгновение, какая пропасть времен разделяет их с доблестным генералом, Мирари окончательно впала в уныние, и только стальная диллайнская воля удерживала ее от истерики.

– Сестричка моя, ты сама не своя! – ахнула Сина, пришедшая на помощь старшей. – Ты так бледна. У тебя голова разболелась от этой суматохи?

– Ах, Сина…

– Пойдем ко мне, – решительно предложила сестра и увела невесту в свою крошечную спаленку, до самого потолка набитую учеными книгами.

– Я боюсь его, он прожил дольше отца, он – ролфи, он – опасный человек.

Сина вообразила себе на мгновение кого-то, кто ожесточеннее, целеустремленнее и одержимее отца, и решительно отогнала это страшное видение.

– Прежде всего, эрн Рэймси – ролфи, и в этом я вижу хороший знак, сестричка, – заявила она. – Он – не диллайн, он не превращается с годами в памятник самому себе.

Мирари в отчаянии заломила тонкие пальчики.

– Мне кажется, я поторопилась, поспешила с ответом.

– И что бы дало ожидание? Уверенность? Вряд ли.

– Вдруг он бы сам передумал.

– Этот… – Сина совершенно по-отцовски усмехнулась. – Этот не передумает никогда. Он смотрел на тебя так…

– Как? – жадно спросила невеста.

– Как будто увидел чудо.

«Рамман так на меня никогда не смотрел, – мысленно всхлипнула Мирари. – А вот если бы он меня… украл… увез на край земли… спас». И прогнала глупые фантазии прочь. Она – княжна Эск, только смерть освободит ее от данной клятвы.

– И… самое ужасное… Сина! Я ведь больше никогда не увижу тебя!

Девочки вцепились друг в друга коготками, как два испуганных птенца.

– Как же я буду без тебя? – пропищала Мирари и позволила себе расплакаться.

– Глупости! У тебя будет столько впечатлений, новых обязанностей, семейных забот, тебе некогда будет тосковать, – изо всех сил держалась Сина. – Представь, у вас ведь родятся дети! Это же замечательно!

– А ты? Сина, милая моя, ты ведь останешься здесь совсем одна. Как же ты?

– Я справлюсь, сестричка. Найму еще двух толковых помощников, составлю расписание, высчитаю оптимальные затраты труда…

– Сина! Ты говоришь совсем как отец.

– Значит, мы с ним поладим, – улыбнулась ободряюще маленькая одержимая диллайн, деловито вытирая мокрые щеки сестры платочком. – Вот увидишь, я сделаю домоводство точной наукой. И вообще, я буду приезжать к тебе в гости. Но пока мы еще вместе… я хочу, чтобы ты немедленно примерила платье. Вдруг оно окажется велико или мало? Мы не можем допустить такую погрешность. Ты обязана быть идеальной невестой.

И недрогнувшей рукой дернула шнур колокольчика, призывая камеристок заняться своими прямыми обязанностями, а не млеть от ночных воспоминаний.

Самый красивый и знатный мужчина в этой компании клыкастых воинов все равно достанется самой лучшей девушке на свете – Мирари Дагманд Эск.

Этот ритуал остался единственным наследством от более древнего обряда, привезенного еще с погибшей родины диллайн. В прекраснейшем Файристе вино, говорят, считалось общей кровью земли и солнца, а потому все церемонии совершались при его помощи. Радость Меллинтан, ее благоволение к своим детям, вера в искренность их намерений, пожелание счастья и плодовитости – все это символизировала чаша с вином, которую подавали новобрачным их близкие родичи. В былые времена сосуд наполняли почти до краев, и находились женихи, которые выдували вино в один присест, а потом валились с ног. Должно быть, задумка была на случай, если новобрачный вдруг сбежать задумает. Аластар Эск подумал и решил, что век ныне изящный, а Эвейна эрн-Рэймси таким образом стреноживать не нужно, стало быть, обойдемся двумя глоточками.

Зато на приглашения для половины Амалера Эск расщедрился. Эскизарцы должны своими глазами видеть, что он отдает свою дочь за ролфийского генерала, ибо ролфи более не враги, а союзники. А главное, делает это по древним обычаям диллайн, без тивов и эсмондов.

И день выдался солнечный, и невеста, как, впрочем, все невесты во все времена, была прекрасна. Старинное, еще бабкино платье из щедро затканной серебром синей парчи выбрано было не только ради торжественности момента, но и потому, что пошить наряд, достойный дочери повелителя Северного Княжества Файрист, практически принцессы, не осталось времени. Вот и пришлось Мирари затянуться в корсет и обнажить плечи, а ее цирюльнику изобразить высокую прическу, чтобы стала видна длинная шея и драгоценные ожерелья на ней.

От жениха пышности не требовалось – вполне хватило абсолютной трезвости и парадного мундира. В толпе, собравшейся на ратушной площади, дамы вытирали платочками глаза и шептались: «Бедная маленькая птичка»; мужчины же бурчали: «Оно, конечно, понятно все – союзники и прочее, но девочку жалко. Прямо же в волчье логово попадет». Но и те и другие сошлись на мысли: «Девы на то и существуют, чтобы замуж идти, а выгодный брак поди устрой, это вам, господа, не чих песий».

Сама по себе церемония была задумана краткой и яркой. Эск собирался сказать небольшую речь, смысл которой сводился к возвращению народу истинных моральных ценностей. Но, увидев огромные испуганные глазищи дочери – два золотых огня, светящие сквозь бурю переживаний, Аластар вдруг растрогался. По-диллайнски, то бишь очень сдержанно и почти незаметно.

– Будьте счастливы, любите друг друга, и пусть Мать наша Меллинтан не оставит вас в трудах, и пусть Мать Моря защитит вас и Подательница Жизни Глэнна одарит потомками.

Несчастный Талес закатил глаза от ужаса. Князь говорил совершенно не то, что должен был. Каноническое благословение звучит иначе!

– Я хочу, чтоб вы были счастливы, – тихо молвил Эск и протянул новобрачным золотой кубок, на донце которого плескалось немного вина.

«Возможно, у вас получится то, что не вышло у меня… у нас…» – подумал он с горечью.

Мирари отхлебнула онемевшими от волнения губами, Эвейн сделал то же самое с самым серьезным видом. Радовался, наверное, похвальной быстроте диллайнских обрядов. Затем новобрачные соединили свои руки над кубком и…

И случилось то, чего не происходило, наверное, уже тысячу лет, а может, и больше. Над чашей взметнулся в небо ослепительный солнечный луч. Вонзился в безоблачную синеву стрелою влет и тут же бесследно исчез.

Меллинтан благословила этот союз. Явила волю своим детям.

Аластар едва удержался на ногах, чтобы не пасть на колени, как это сделали потрясенные амалерцы. Кто-то выкрикивал в небеса слова благодарности, кто-то рыдал от счастья, кто-то застыл на месте, точно камень. Эск смог лишь протянуть руки в тщетной и неосознанной попытке коснуться божественной благости.

Золотая Луна… Любящая Мать Диллайн услышала его мрачные, полные безнадежности мысли и подала знак, тот самый, которого князь так ждал. Значит, они на правильном пути, значит, есть дорога.

Меллинтан, Та Которая Свет, узрела чистое сияние Мирари, она отозвалась, она поверила невинной девушке, отразилась в ее благородстве, как в призме, говоря всему народу: «Я по-прежнему с вами! Несмотря ни на что! Я с вами, дети!»

Теперь слухи полетят, как на крыльях, по всему северу, теперь у Файриста появится знамя веры, собственная цель и надежда.

Приложение № 1

О мире и некоторых народах, его населяющих

Три луны

Желтая (Совиная) – Дилах (шур.) / Меллинтан (дилл.) / Локка (ролф.)

Белая (Волчья) – Хела / Фаолхэ /Морайг

Сизая (Змеиная) – Шиларджи / Лаунэйд / Глэнна

Три лунных народа:

Диллайн (дети Дилах / Меллинтан / Локки), они же Первые, они же Одержимые

Дух-покровитель – Сова (огненная)

Единый Бог – Предвечный

Предстоятели (переделанные из богов других народов): Эзелока, Идглен, Милдрит, Ион, Иманон

Магия – духовная

Священники – эсмонды (мужчины – тив, женщины – аннис)

Государство – Великая Империя Синтаф

Столица – Саннива

Император – Атэлмар Восьмой, Атэлмар Вайерд Ол-Асджер (Асджер – священные земли Императора.

Ролфи (дети Морайг / Хелы / Фаолхэ), они же Вторые, они же Бешеные

Дух-покровитель – Волк (Белый)

Боги

Оддэйн, бог-творец, бог солнца, отец-волк, отец дружин

Его дочери-луны

Локка-Огненная, богиня огня и войны, покровительница воинов, создательница диллайн

Морайг-Неверная, богиня моря, покровительница моряков и создательница ролфи

Глэнна-Щедрая, богиня земли, покровительница женщин-матерей, создательница шуриа

Его свита – Белые волки Оддэйна (Свора Оддэйна)

Магия – рунная

Государство – Священное Княжество Ролэнси (Земля Народа, Архипелаг Ролэнси, состоящий из нескольких островов)

Столица – Эйнсли

Священный Князь Ролэнси – Вилдайр Эмрис эрн-Лэнси (владетель Лэнси), самый сильный рунный колдун, Возлюбленный Трех Лун, выборный светский и духовный лидер народа

Шуриа (дети Шиларджи / Лаунэйд / Глэнны), они же Третьи, они же Про#клятые

Дух-покровитель – Змея

Исчезающий народ, обреченные на Внезапную Смерть, не имеющий государства, последние шуриа живут на острове Шанта (Тэлэйт)

Магия – шаманство

Конфедерация Свободных Республик (бывшие провинции, отколовшиеся от Империи Синтаф, буржуазные республики, экономически объединившиеся между собой) – Базил, Идбер, Фиртсвит, Хродвин, Эббо – населены полукровками всех трех народов

Приложение № 2

Манифест Совета Восьмерых

По праву рождения и милостью Матери нашей Меллинтан мы, князья и владетели земли народа диллайн:

Аластар Дагманд Эск, князь крови и владетель Эскизара,

Милберг Локк, владетель Локкэрни,

Алфлаед Рэй, владетель Рэйсона,

Селвин Элвва, владетель Элввали,

Илдвайн Дэссими, владетель Каритомы,

Тэльм Лираен, владетель Лираэнфа,

Рамман Янамари, владетель Янамари,

Орвайн Канаварри, владетель Канаварри,

отныне именующие себя Советом Восьмерых,

объявляем всем верным вассалам и подданным нашим, а также

союзникам и противникам нашим во всех государствах и землях:

Когда ход событий приводит к тому, что один из народов вынужден расторгнуть политические узы, связывающие его с другим народом, и занять самостоятельное и равное место среди держав мира, на которое он имеет право по законам природным и божественным, уважительное отношение к мнению человечества требует от него разъяснения причин, побудивших его к такому отделению.

Длинный ряд злоупотреблений и насилия сообщества, именующего себя Эсмонд-Кругом, свидетельствует о коварном замысле вынудить народ смириться с неограниченным деспотизмом. Царствующая в Империи Синтаф династия бессильна обуздать хищнические устремления эсмондов, этих паразитов, черпающих силы и власть в бездействии императора, уничтожении и разорении благороднейших и древнейших семейств, беззаконных казнях и конфискациях. Кровавый деспотизм Хереварда Оро и Эсмонд-Круга, его безжалостное подавление любых народных свобод и преступное потакание казнокрадству и стяжательству, а также явное желание столкнуть Империю в пучину мятежей и смуты, вызванных эсмондской свирепостью, ведет Синтаф к развалу и гибели. Освобождение от власти узурпаторов из Эсмонд-Круга и создание новых гарантий безопасности на будущее является нашим правом и обязанностью перед нашим народом. Мы, не желая смуты и кровопролития, длительное время проявляли терпение, и только необходимость вынуждает нас разрывать узы вассальных и политических обязательств, связывавших нас с имперским правительством.

Кровь несправедливо казненных вопиет о возмездии!

Поэтому мы, владетели и представители восьми провинций, а именно: Эскизар, Янамари, Локэрни, Канаварри, Рэйсон, Каритома, Элввали и Лираэнф, собравшись на общий совет, призываем Мать нашу Меллинтан подтвердить честность наших намерений и торжественно и открыто заявляем и записываем, что эти провинции соединяются отныне в свободное и независимое Княжество, освобождаясь от всякой зависимости по отношению к Синтафской короне, и что все политические и вассальные связи между ними должны быть полностью разорваны. В качестве свободного и независимого государства мы полномочны объявлять войну, заключать мирные договоры, вступать в союзы, вести торговлю, совершать любые действия и все то, на что имеет право независимое государство.

Засим объявляем всем нашим гражданам, а также союзникам и противникам нашим о наречении свободного и независимого государства нашего Северным Княжеством Файрист, каковое Княжество управляться будет князем крови Аластаром Дагмандом Эском и Советом Восьмерых в уважении и согласии.

Подписано:

Аластар Дагманд Эск, Милберг Локк, Алфлаед Рэй,

Селвин Элвва, Илдвайн Дэссими, Тэльм Лираен,

Рамман Янамари, Орвайн Канаварри

Примечания

1

Лейд – самая мелкая синтафская монетка, имеющая хождение по всему континенту.

2

Фер – монета номиналом в дюжину лейд, чеканящаяся в Конфедерации.

3

Третьи – одно из названий народа Змеиной луны шуриа, также именуемого про́клятыми.

4

Хёлаэнайи – дословно Дети Хёлы, шурианское название народа ролфи.

5

Рилинда – «Возрождение», национально-освободительное движение шуриа.

6

Ихинца – национальный шурианский кинжал с раздвоенным острием.

7

Кадфа – горячий напиток, аналог кофе.

8

Антэ (диллайн.) – господин, обращение к флотскому офицеру.

9

Вирт (диллайн.) – от виртджорн – повелитель, обращение к капитану корабля.

10

Фатжона – национальный головной убор шурианских женщин, закрывающая волосы накидка.

11

Рэймси – дикий чеснок (ролф.).

12

См. приложение № 2.

Content

Людмила Астахова, Яна Горшкова
Теперь или никогда

Удаз Апэйн

Грэйн эрна Кэдвен

Джэйфф Элир

Джона

Грэйн и Джона

Рэналд эрн-Конри, лорд-секретарь Собственной Е. С. О. Канцелярии

Аластар Дагманд Эск

Грэйн

Джона

Грэйн, Джона и Джэйфф

Грэйн и Джэйфф

Джона, Аластар, Грэйн и Джэйфф

Грэйн

Аластар

Грэйн и Аластар

Херевард Оро Благословенный Святой тив

Джона

Грэйн

Аластар

Грэйн эрна Кэдвен

Джона

Грэйн эрн-Кэдвен

Удаз Апэйн

Грэйн и Удаз

Аластар

Грэйн и Удаз

Эгнайр Акэлиа, студент

Джона

Аластар

Валфрих Тор, первый лейтенант «Меллинтан»

Мэриот Чес, преподобный тив

Эвейн эрн-Рэймси

Мирари, княжна Эск

Грэйн и Удаз

Джона и Эгнайр

Аластар Эск

Эвейн эрн-Рэймси

Мирари Эск

Эвейн эрн-Рэймси

Рамман

Приложение № 1

Приложение № 2

Примечания