Хорст Герлах

В сибирских лагерях

Воспоминания немецкого пленного

1945–1946 гг

Глава 1

Безвыходность

Это не что иное, как настоящий кошмар; он заполонил собой все. Я чувствую за своей спиной дыхание смерти, сопровождаемое аккомпанементом безнадежных звуков.

Щелк-щелк-щелк; еще щелчок, еще и еще. Я сплю или все это происходит наяву? Холодный пот прошибает меня, возвращая в действительность. И снова я в обшарпанном кузове грузовика, который, грубо встряхивая, уносит меня куда-то в бездонную глубь России.

Я натягиваю на себя тонкое покрывало, которое, к счастью, имеется здесь, и пытаюсь заснуть. Но тщетно. Все конечности, все тело ломит от постоянного лежания или сидения в одной позе в течение всей поездки. Принять другое положение невозможно; слишком мало места.

Не пытаясь устроиться поудобнее, я хочу провалиться в глубокий сон, который поможет мне забыться на какое-то время. Но даже в состоянии полудремы не всегда получается расслабиться, потому что в это время приходят тревожные сны. Мой мозг не способен адаптироваться к тому хаосу, который в настоящий момент окружает меня. В основном события, происходящие во сне, отражают реальность. Я вновь переживаю ужас последних недель; страх засел у меня в подсознании, глубоко укоренившись в нем.

Лежа в сгущающихся сумерках, я вспоминаю события последних дней войны. Проигранной войны и моей погибшей страны.

Я вижу все так отчетливо, будто это было только вчера. Даже теперь, спустя много лет, воспоминания еще свежи. Воспоминания о пережитой трагедии до сих пор порою мучают меня.

Ранние впечатления

С момента моего рождения, 5 февраля 1929 года, мой мир вращался вокруг нашей фермы и школы. Наша семья, а также помощники по хозяйству жили на ферме, располагавшейся возле деревни под названием Ноендорф-Хох, жители которой также занимались фермерством. Мой отец был довольно преуспевающим фермером, имевшим двести акров земли.

Во времена моего детства политики довели нашу страну до всем известной ситуации. Немецкий народ был полностью подвластен одному-единственному человеку в стране, нашему «мессии». Он за эти годы прошел путь от капрала до канцлера Третьего рейха.

Тогда то, что я вступил в гитлерюгенд, как и все остальные немецкие дети, было абсолютно естественным. Иногда нам немного наскучивали занятия по подготовке к дальнейшей военной службе. В свободное время мы, как все мальчишки, играли в безобидные игры, а вот нападать и держать оружие в руках было обязательной частью нашей школьной программы.

Я рос, но меня никак не впечатляла важность работы, которую я призван был выполнять. Мы вместе с остальными юношами послушно, как губка, впитывали в себя всю грязь, в какой-то мере до сих пор ощущая себя детьми, играющими в солдатиков. Единственное, что омрачало нашу жизнь, был дискомфорт, который мы вынуждены были терпеть, месяцами живя в палатках. Мыться приходилось в реке, а столом служила голая земля, и мы все время жаловались на неудобства.

Мы рано освоили военную дисциплину. «Равняйсь! Смирно!» Эти команды даже и сейчас отчетливо звучат у меня в голове. Они проносились сквозь наш строй, стоявший под жарким августовским солнцем. И мы стояли вытянувшись по струнке, смотря перед собой, словно вглядываясь в будущее. Шел 1944 год.

Трудоемкая работа, заключавшаяся в копании траншей, была чуть ли не основной нашей деятельностью в период от четырнадцати до семнадцати лет. Это считалось уроком на выносливость – чтобы сделать из нас настоящих мужчин.

Победа, несомненно, должна была быть за нами. Вера в непобедимость немецкого народа являлась неотъемлемой частью нашей жизни. Тот факт, что русские перешли границу на востоке нашей страны, нисколько не тревожил нас. Как и первые распространившиеся слухи о близком конце.

Подготовка к обороне

Тот год ознаменовался началом крупных наступлений врага. Не помня себя от усталости, мы работали как проклятые много недель подряд, пока лето не подошло к концу. С приходом октября стало холодать. Мы мерзли, и рыть окопы становилось все сложнее; мы копали, а массы песка соскальзывали вниз, затрудняя работу. В конце концов мы додумались до того, чтобы сделать своеобразную облицовку, и стали укреплять стены траншеи, выкладывая в ряд молодые деревья. Этот способ оказался вполне подходящим. Но очень скоро в округе не осталось ни одной сосны, и метод перестал быть эффективным.

Состав нашего отряда был многонационален. Украинцы строили бункеры. Другой смешанный отряд состоял из латвийских эсэсовцев, венгров и захваченных в плен итальянцев – бывших зенитчиков. Все мы были задействованы в строительстве оборонительных сооружений против русских. Тогда мы были совсем еще мальчишками, и было трудно, но теперь я понимаю, что опыт тех дней позднее помог мне справиться с трудностями и выжить в непростых ситуациях. Детство закончилось быстро, и я рано усвоил, что значит преодолевать трудности и уметь приспосабливаться.

Мне был дан еще один шанс. Иногда мне кажется, что судьба порой водила меня по острию бритвы, как бы раздумывая, оставить меня жить или нет.

Меня воспитали нацисты. Вместе с остальными жителями Восточной Пруссии я стал одним из них. Переход к нацистскому режиму произошел постепенно. В основной своей массе люди недолюбливали партийное руководство по многим причинам. Эта антипатия повлекла за собой бесконечную череду шуток и слухов с негативным оттенком.

Навряд ли кто-нибудь знал тогда, что штабы Гитлера находятся совсем недалеко от Растенбурга в Восточной Пруссии. После событий, произошедших 20 июля 1944 года, его резиденция перестала быть засекреченной. Новости о покушении на убийство разлетелись моментально.

Женщины, дети и люди старшего возраста были сильно обеспокоены вторжением русских на немецкую территорию. Но мы гордились «чудесным оружием», которое было у немцев. Мы не сомневались, что наша работа по сооружению укреплений была совершенно ни к чему. Мы верили, что нашу страну ничто не в силах сломить, и в душе не сомневались, что русские никогда не приблизятся к тихому городку, находящемуся на западе Восточной Пруссии.

Ситуация усложняется

После неудавшейся попытки покушения на жизнь Гитлера он пожелал знать, что за чудесное провидение поспособствовало ему избежать смерти. Пытаясь убрать ненавистного вождя, полковник Штауфенберг пронес бомбу в его штаб.

Но похоже, обстоятельства складывались в пользу Гитлера. В день покушения в его бункере был запланирован ремонт, и потому он временно перебрался в другое здание. Взрывная волна разрушила легкий деревянный барак. Несколько офицеров погибли, но сам фюрер получил незначительные ранения. Мощная волна всего лишь подбросила дубовый стол, над которым он склонился в тот момент.

Люди не любили гитлеровских офицеров. Фашистский гаулейтер Эрих Кох, один из самых продажных чиновников рейха, присваивал ценности расстрелянных в 1935 году противников режима. Занимая свой пост, он сумел вволю воспользоваться своей природной жадностью. Бывший железнодорожник, он компенсировал отсутствие опыта тем, что обладал способностью хорошо говорить, а также претенциозными манерами. За время своей деятельности он снял нескольких хороших руководителей, поставив на их места полнейших дилетантов. Даже люди с криминальным прошлым были повышены в должностях. И единственным объяснением их назначения было то, что они заискивали и пресмыкались перед ним. Этот поступок явился фактическим предательством людского доверия. Назначенные подобным образом чиновники были просто не способны справиться с проблемами, возникавшими в ходе непредвиденных ситуаций.

Вскоре этот провал стал очевиден. В августе 1944 года столицу Восточной Пруссии Кенигсберг атаковали сразу двести британских бомбардировщиков, вслед за которыми последовала атака еще шестисот самолетов. Большая часть города была разрушена, 35 000 мирных жителей убиты, а еще 150 000 покинули свои дома. В несколько районов Восточной Германии вошли русские танки. Газеты пестрели тревожными статьями, в которых говорилось об убийствах и кровопролитии.

Размышляя, я понимал, с какими огромными трудностями нам предстоит столкнуться. Но в то же время я был измотан своей тяжелой работой, до сих пор продолжая рыть окопы.

Еще сложнее нам с ребятами стало с приходом холодов и дождей. О складывающейся ситуации нас вкратце информировали. Не оставалось сомнений, что нас ждет неумолимое наступление русских. Похоже, это было неизбежным; нам придется отбиваться до последнего.

Русские численно превосходили немецкие войска. В Восточной Пруссии это соотношение составляло один к десяти. Вера в нашу непобедимость ослабевала с каждым днем, и нас собрали в классной комнате для проведения инструктажа. Нашим учителем был майор, только что уволившийся из армии из-за ранений. Стоя перед классом, он готовился описать ситуацию, все как есть в действительности. Когда он заговорил, воцарилась тишина. Я чувствовал, как мой пульс начал учащенно биться в ожидании услышанного.

– Русские начинают наступление, – произнес он. – Они имеют значительное преимущество по численности, а также по оружию. – Он сделал паузу, хотя никто не прерывал его. – Русские, – продолжил он, – постепенно продвигаются. Наши солдаты бьются не на жизнь, а на смерть в этой войне. Давайте надеяться, что все закончится благополучно.

Глядя в окно, а не на нас, старый солдат, казалось, говорил эти слова самому себе.

– Ситуация очень серьезная, и я боюсь, как бы это не было началом конца. Но будем бороться.

Он пытался взбодрить нас, привнести оптимизм в наше хмурое настроение. Мое сердце ныло, предчувствуя беду.

Глава 2

Предчувствие

Слова майора звучали у меня в ушах, даже когда мы закончили свою работу и нас распустили по домам. Происходившее вокруг подтверждало то, о чем он говорил. С начала осени много беженцев двигалось на запад. Эти же люди раньше бежали на восток, ища спасения от бомбежек, проводимых американцами и англичанами. Сейчас они возвращались на запад Германии, так как русские наступали с противоположной стороны. В основном бежали женщины и дети, и этот поток увеличивался день ото дня.

Когда новости с передовой стали носить все более зловещий характер, наша семья и некоторые работники прекратили работу. Неожиданно повалил снег, а так как до этого стояла сырая погода, то лошади еще не были подкованы. Молочный фургон, ежедневно развозивший молоко с нашей и с соседних ферм деревни в город, внезапно прекратил свои поездки. Предполагая, что причиной этому послужил выпавший снег, мы с братом стали возить молоко на маслобойню на санях. Там-то мы и увидели солдат в камуфляжной форме с пулеметными лентами и ручными гранатами. При въезде в город стоял огромный танк. Увидев отлично экипированных военных, мое бешенство сменилось чувством спокойствия; солдаты были хорошо подготовлены, и казалось, победа будет за нами.

Не успели мы с братом вернуться домой, как отец дал нам другую работу. Я пошел к кузнецу, чтобы попросить его подковать лошадей, но оказалось, что он болен.

– Я не могу, потому что заболел, – ответил он на мою просьбу.

– А помощник? Где помощник? – поинтересовался я.

– Он не пришел на работу сегодня, – ответил мастер, покачав головой.

Я возвратился домой ни с чем. Отец становился все более раздраженным. Он решил, что нужно сесть на лошадь и поехать домой к помощнику кузнеца, который жил вместе со своими родителями в двух милях от нашей деревни. Это задание отец поручил мне.

Дома пустеют

Я скакал по проселочной тропинке, а затем вдоль дороги, где стоял казавшийся бесконечным поезд с беженцами. Около дома помощника я спрыгнул с лошади, привязал ее и негромко постучал в дверь. Ответа не последовало. Тогда я стукнул сильнее и снова остался без ответа. В конце концов я забарабанил в дверь что было мочи. Все без изменений. Затем я увидел, что дверь не заперта. Это показалось мне странным, и я тихонько вошел. Оглянувшись по сторонам, я никого не заметил; никого не было дома.

Выйдя на улицу, я постучался в несколько соседних домов. Результат был тот же. Никого не оказалось дома. На заднем дворе одного из домов я увидел лужу крови. Я остановился как вкопанный. И тут все стало понятно: жители этих домов в спешке резали свиней и покидали свои жилища. Ближайший дом помещика также стоял брошенным. Когда я медленно проходил по пустым комнатам, то не слышал ничего, кроме звука собственных шагов. Неприятное чувство заставило меня поспешить на улицу.

Я услышал мычание коров, доносившееся из стойла. Очевидно, их разбудил стук копыт моей лошади. «Коровы остались здесь? – задал я вопрос самому себе. – Логично, что убегавшие люди должны были уводить с собой скотину». Жалобное мычание продолжалось; животные просили есть. «Может, их покормить? – мелькнуло у меня в голове. – Нет, лучше ехать домой».

Я решил скакать без дороги через поля, чтобы быстрее добраться до места. Все время я оглядывался, не наблюдает ли за мной кто-нибудь. Но, увидев нетронутую ровную поверхность снежного поля, я успокоился, поняв, что после меня здесь никто не проезжал.

Дома все в спешке упаковывали вещи. Здесь царил полный беспорядок. Ковры, столовое серебро, посуда, картины и еда – все было подготовлено к отправке. По команде моего отца все в доме собирали пакеты и тюки.

Отец очень огорчился, когда я рассказал о своей поездке. Это означало, что лошади остаются неподкованными, а значит, наш отъезд переносится на неопределенное время из-за того, что на дорогах сильная гололедица.

Телефон не смолкал. Либо мы звонили соседям, либо они спрашивали нашего совета, либо возникали другие вопросы. В военных новостях сообщалось о том, что русские войска уже у Остероде, который находился всего лишь в шестидесяти километрах от нас. Но эта информация дошла до нас сутки назад, а это значило, что теперь они, скорее всего, были еще ближе. А может, они все же отступили тем временем? Может быть, у нас все-таки есть шанс? На эти вопросы мы жаждали знать ответ – от него зависели наши жизни.

Взрывы и пожар

С наступлением сумерек мы услышали взрывы вдалеке и подумали, что, возможно, это отступают наши. Беженцы, приехавшие на нашу ферму, собрав наспех свои пожитки, просили ночлега. Взрывы продолжали греметь. Небо на юге окрасилось в красный цвет. Не было сомнений, что это светится зарево пожара. Значило ли это, что русские уже находятся в Прусской Голландии, на территории, располагавшейся всего в двенадцати милях от нас? Пока мы не слышали стрельбу и взрывы гранат, а телефон продолжал звонить – значит, связь не была нарушена.

Спать мы легли не раздеваясь. Было непросто заснуть из-за мучительных мыслей и внутреннего напряжения, не дающего нервам расслабиться. На следующее утро солнце поднялось над горизонтом, залив светом своих лучей снежный ландшафт. Толстый слой намерзшего снега висел на ветках деревьев и телефонных проводах.

На ферме жизнь продолжала идти своим чередом, все работали как обычно. После утренней дойки молоко разлили по бидонам. Но все усилия были бесполезны, потому что фургон так и не появился. Не зная, что предпринять, отец решил позвонить на маслобойню. Он поднял телефонную трубку, но телефонист не ответил. Связь не работала. Отец послал меня на телефонный узел, находившийся в километре от нас. Застегнув крепления на лыжах, я заторопился. Снег скрипел подо мной, а в воздухе, каркая во все горло, кружила стая ворон. Когда я добрался до телефонного узла, то обнаружил, что там никого нет.

А тем временем уже стали слышны взрывы, раздающиеся с регулярными интервалами и, очевидно, где-то недалеко. Мне не терпелось узнать подробности. Я снова встал на лыжи и покатил по дороге, ведущей вверх. Наконец я добрался до места, где лишь небольшой холмик отделял меня от соседней деревни. Прошло немного времени, и меня озарило огненной вспышкой, а потом послышался грохот орудий. Я различил очертания танка, катившего словно привидение, с пушкой, направленной в сторону города.

«Должно быть, это русские! – подумал я. – А грохот орудий, раздающийся в ночи, похоже, исходит от танков, ведущих бой где-то неподалеку». Постепенно стрельба стала слышна только со стороны атакующих русских танков. Немецкие войска отступали. Позже, у своих товарищей по плену, я узнал, что мои предположения оказались верными. Повсюду валялись пустые снарядные гильзы.

Ловушка

И вновь вражеский танк, открывший огонь, прервал мои мысли. Он стоял как раз на пересечении нашей дороги с главной; таким образом получилось, что все наши пути к отступлению перекрыты. Бежать было слишком поздно. Ничего не оставалось, как повернуть в обратную сторону и возвращаться домой.

На обратном пути я снова проехал телефонный узел, откуда пытался позвонить. Там стояла полная неразбериха. Причиной хаоса были четыре немецких солдата, которые сбились с главной дороги и завязли в глубоких сугробах. Утомленные дорогой и ведомые страхом попасть в плен к врагу, они говорили, что русские уже вошли в центр Эльбинга и что нет сомнений в том, что мы окружены. Услышав такие разговоры, я скатился с холма и бросился к дому так быстро, как только мог.

По пути мне встретились несколько повозок. У уставших путешественников не было карты, они понятия не имели, где приблизительно находятся, они заблудились и ездили кругами по одному и тому же месту. На их лицах читалось отчаяние и безнадежность, когда я объяснял им ситуацию, рассказывая, что, похоже, русские уже захватили нас. Они проехали несколько сотен миль в надежде избежать плена и не попасть под обстрелы и огонь, но сейчас судьба одним безжалостным ударом уничтожила все их усилия.

Вернувшись обратно в свою деревню и рассказав о последних невеселых событиях, я обломил ту соломинку, до последнего служившую надеждой. В этом безграничном море разочарования оставался лишь один островок надежды – вера в то, что немецкие войска пойдут в контрнаступление. На нас с юго-востока шли дивизии русских танков. Ни пехота, ни артиллерия не сопровождала танки, а без них полный захват территории был невозможен.

Я не мог дольше оставаться дома. Будучи молодым, я жаждал новых приключений. На этот раз я решил отправиться в противоположную сторону. Прямо за нашей деревней находилось имение, которое сдавало в аренду ферму поменьше, располагавшуюся на шоссе. Около главной фермы я встретил сына хозяина. Поздоровавшись и обменявшись последними новостями, он рассказал мне, что русские заняли вторую ферму, выставив свою охрану. Мысль о том, что такое может произойти и с нами, бросила меня в дрожь.

Я повернул обратно и, чтобы не терять времени, решил срезать путь через поле. Тут я обнаружил следы на снегу. Возможно, их оставили спасающиеся бегством немецкие солдаты, и я пошел в их направлении, пока не наткнулся на старую шинель. Я поднял ее и, проверив карманы, из одного достал большую луковицу; здесь же лежала красноармейская звезда! Очевидно, солдат из армии Власова потерял шинель, которая могла вывалиться из его вещей, а может, специально выбросил из-за того, что было тяжело нести лишнюю громоздкую вещь. Несколько дней назад я как раз видел много отступающих солдат-власовцев. Эти солдаты являлись добровольцами, служившими в немецкой армии под командованием бывшего русского генерала Власова. Позднее он был взят в плен Красной армией и казнен за измену Родине.

Солдат, которому принадлежала шинель, должно быть, держал советскую звезду на случай, если ему снова придется вернуться в лагерь русских.

Я улыбнулся. Но сразу же вспомнил эмблему, которую носил на своей фуражке, обозначавшую мою принадлежность к гитлеровским войскам. Я снял ее и положил себе в карман. Найденную звездочку я убрал туда же. С ухмылкой я подумал о том, что два значка, характеризующие диаметрально противоположные миры, нашли друг друга у меня в кармане.

Я вернулся домой к обеду, но ни у кого из нас не было аппетита. Все были в подавленном настроении. Немецкая пропаганда в прессе и на радио и даже свидетельства очевидцев готовили нас к тому, что скоро мы будем «освобождены». Мы со страхом ожидали этих русских «спасителей».

С тех пор как работники нашей фермы вместе с другими сельхозрабочими из соседних четырех деревень были призваны в фольксштурм, полувоенную организацию, образованную в конце войны, и отправлены в Эльбинг, нам пришлось самим по очереди ухаживать за скотом. Выполняя эту работу, я чувствовал себя немного легче. Здесь все было тихо и спокойно, и я даже радовался, что не вижу суматохи и беспокойства, которые угнетали меня.

Но это чувство облегчения длилось недолго. Жители соседних деревень приехали к нам и рассказали, что русские держат под контролем все и уже заняли здание почты. Вдобавок ко всему русские дали понять, что к вечеру займут и нашу деревню, а те, у кого найдут какое-либо оружие, будут расстреляны.

Мой отец выбросил свой армейский пистолет в снег за домом, а охотничьи ружья я спрятал на крыше свинарника. Затем отец, уже знавший по опыту Первой и Второй мировой войны, как русские любят часы и ботинки, велел нам с братьями надеть их на себя, полагая, что солдаты не станут снимать ботинки у нас с ног.

Ближе к вечеру неожиданно над нашими головами раздался звук двигателей моторов. «Возможно, это наши истребители!» – подумал я. Мы выбежали из домов, глядя в небо. Девять мессершмиттов открыли огонь из пушек и сбросили бомбы на русские танки. Затем все самолеты заняли свои места в строю и, взяв курс на север, скрылись из вида.

Глава 3

Захватчики

«Русские идут!» Я не знаю, кто первый в диком страхе прокричал эти слова. Я еще не знал, что для нас, немцев, живущих на востоке Германии, они значили начало наступления бесконечно трудных времен.

«Русские идут!» Этот тревожный возглас оказался правдой. Очень медленно и осторожно к нам приближался русский, пока только один, держа перед собой винтовку. Он посматривал по сторонам, направляясь к нам. Пятнадцать пар глаз – моих родителей, братьев, наших работников – неотрывно следили за каждым его движением, выглядывая через занавески и дверные щели. Я невольно подумал о своих новеньких ботинках и о том, смогу ли я спрятать их. Я быстро обмотал их старыми грязными тряпками и бросил в грязь за домом.

Тем временем русский подошел ближе, приостановился, внимательно изучая местность, и приблизился еще на несколько шагов. Сначала он следовал в направлении нашего дома; потом замешкался, направился через двор к навесу, где стояла телега, и сел на нее.

Мама велела нам идти на конюшню и заняться делами. Возможно, тогда солдат подумает, что мы работники. Медленно я вышел из дома, стараясь идти как можно теснее прижимаясь к амбару и пытаясь не смотреть на солдата.

Но он увидел меня и крикнул что-то грубое, судя по интонации, и сделал знак, чтобы я подошел к нему. Рядом со мной никого не было, и мне ничего не оставалось, как подойти к нему.

Меня бросало то в жар, то в холод, спина вспотела, пока я шел к нему. Я понимал, что могу быть первым немцем из нашей деревни, застреленным абсолютно без причины. Но ничего такого не произошло.

Я недоверчиво посмотрел на русского. Меховая шапка сползла с его головы. На нем была надета шинель длиной до колен, на поясе застегнут широкий кожаный ремень с изображением советской звезды на пряжке. Штаны были заправлены в грязные сапоги. Его лицо было типично монгольского типа, а из-под шапки выбивались черные волосы.

Левую руку русский держал в кармане, а правой наставлял на меня немецкий пистолет. На несколько мгновений мы замерли, в тишине глядя друг на друга. Затем он снова заговорил на непонятном мне языке, дико жестикулируя пистолетом. Некоторые слова, произносимые им, чем-то напоминали польский язык, который я немного знал, так как на нем разговаривали наши рабочие, приехавшие из Польши. Немного погодя до меня дошло, что русский спрашивает о сигаретах.

Я держал руки в карманах. В одном из них как раз лежала пачка сигарет, которые я совсем недавно нашел. Я кивнул, и русский велел отдать их ему.

Тем временем несколько человек с фермы подошли к нам. Среди них был украинский эмигрант, который заговорил с русским. Я воспользовался возможностью и ушел.

Долгая ночь

Наступила ночь. Вокруг все дрожало от несмолкаемого рева пушек и постоянных взрывов. Я и другие мальчики не хотели больше оставаться одни в своих комнатах и потому перебрались в спальню к родителям. Сейчас было неподходящее время для полноценного сна, и мы легли вздремнуть не раздеваясь. Отец задул керосиновую лампу, но даже в темноте мы долго не могли заснуть.

В смежной комнате лежали беженцы, остановившиеся в нашем доме, – старики и женщины помоложе, с маленькими детьми. Дети долго не могли угомониться и бесперебойно болтали, никому не давая спать.

Наконец грохот орудий, раздававшийся снаружи, прекратился. Наступила такая тишина, что, кажется, можно было услышать, как снег падает на землю. Было ли это затишье перед бурей? Подозрительная тишина пугала больше, чем сами взрывы. Какое-то дурное предчувствие возникло в этой тишине, тревожное ощущение того, что вот-вот что-то должно произойти.

И вот неожиданно разразился гром! Такое ощущение, что палили разом из всех орудий, которые только существуют. Звуки стрельбы раздавались повсюду и постепенно становились все ближе! И снова миг тишины. И опять грохот! Теперь сюда добавились еще и голоса. Немецкие? Русские? Затем входная дверь дома скрипнула. Кто-то прошел по кухне, а затем вошел в столовую. Вошедший издавал шаркающие звуки, как будто кто-то неуклюже крался ползком по полу. Наше любопытство возрастало с каждой минутой. Я весь дрожал с головы до ног. Казалось, что сейчас мои мозги лопнут от напряжения. Вспомнившиеся истории, которые я слышал о жестокости русских, не давали мне успокоиться.

Лицом к лицу

Луч света сочился сквозь замочную скважину двери в спальню. Что-то стукнуло в дверь, она приоткрылась, и свет резко осветил наши лица. В проеме сверкнул ствол пистолета. Свет фонаря сначала осветил стены и мебель, а затем остановился на наших лицах.

В полумраке я сумел разглядеть две меховые шапки с изображением советских звезд на них. Это были русские!

Мой отец немного понимал русский язык. Ему немного приходилось общаться с русскими еще в прошлую войну. Он отрицательно ответил на вопрос, когда русские спросили, есть ли в доме немецкие солдаты. Несмотря на его ответ, комнату все равно немедленно проверили. Русские посветили фонарями под кроватями, скинули покрывала и подушки. Один из них пристально посмотрел на моего брата, который был старше меня на два года. Меня также не оставили без внимания. Он никак не мог поверить, что мы не солдаты.

Мой брат родился в 1927 году и уже по возрасту подходил в солдаты. Но в 1944 году на работе он попал в аварию и сломал большую берцовую кость. Перелом был настолько серьезным, что врачи освободили его от воинской службы. А русские все не унимались и продолжали обыскивать остальной дом.

Мне не один раз пришлось объяснять русским на пальцах, что я еще не достиг даже шестнадцати лет. Позже я выучил необходимый минимум русских слов.

Единственное, что русские могли сказать по-немецки, это слово «часы». Они произносили его с сильным акцентом. Так вот, золотые карманные часы моего отца, лежавшие на его прикроватном столе, стали их первой добычей. Правда, на этом все закончилось и они перешли в соседнюю комнату, чтобы проверить, есть ли чем поживиться у наших постояльцев. Два непрошеных гостя скрылись за дверью так же внезапно, как и появились.

Наша первая встреча с русскими лицом к лицу завершилась, и я почувствовал облегчение. С нами ничего не случилось, не считая неприятного момента с часами отца; тревожное чувство немного отступило.

На какое-то время в доме снова воцарилась спокойная обстановка. Только во дворе не прекращалось шарканье тяжелых ботинок. Спустя час или два снова стало шумно. Одна за другой появились группы из двух-трех человек – все сильно пьяные. Лица одних светились радостью, другие, наоборот, были искажены злобой; здесь были и азиаты и русские, все двадцати – двадцати четырех лет. Некоторые чем-то напоминали медведей. И все хотели заполучить часы. И чем больше, тем лучше. Их бы, наверное, устроила тысяча часов. Складывалось впечатление, что русские мечтали обеспечить всю свою армию немецкими часами. Когда они спрашивали, есть ли часы, а мы отвечали, что больше нет, они угрожали нам, наставляя на нас свои наганы. Вели они себя довольно агрессивно. Потом они нашли ликер в гостиной, выпили его и принялись крушить все вокруг, обыскав весь дом. В одном из чуланов они отыскали форму, которую отец носил еще во времена Первой мировой войны. Несмотря на то, что прошло много лет, форма совсем не выцвела, и они подумали, что нашли немецкого генерала. Подняв отца из постели, они потащили его в гостиную и потребовали объяснений. С огромным трудом ему удалось убедить их, что эта форма лежит здесь давным-давно.

Непрерывные угрозы

Всю ту ночь мы находились у русских на мушке. Они заперли нас, а потом подошли другие и ругались, что двери закрыты. Вокруг не прекращалось какое-то движение, все вещи перетряхивались и просматривались: сундуки, ящики, коробки. Их содержимое выкидывалось на пол, и некоторые вещи забирались.

Под утро двое русских обнаружили погреб, заперли его, а ключи выбросили. Потом, когда пришла другая группа налетчиков и обнаружила дверь погреба запертой, она заподозрила опасность, которая может таиться там. Естественно, они подозвали отца; он взломал топором замок, и перед тем, как спуститься вниз, они пустили перед собой автоматную очередь. Затем они велели отцу первым спуститься вниз, на тот случай, если кто-то прячется там и может неожиданно открыть стрельбу.

Тем временем, пересекая двор, к дому подъехали машины. Мы услышали шум и крики. А потом все стихло. Наступила гробовая тишина, ни звука. Затаив дыхание я прислушивался с волнением, пытаясь различить хоть какой-нибудь шорох. Но глухо. И тут неожиданно раздался чудовищный рев. Казалось, весь мир сейчас рухнет. Только свет от вспышек доходил до нас сквозь закрытые окна. Собравшись в кучку и тесно прижавшись друг к другу, мы смотрели. Я не понимал, сколько еще продлится этот ад, но казалось, этому кошмару не будет конца. Свистящий шум и вспышки не прекращались, а потом со стороны Эльбинга мы услышали мощные взрывы.[1]

Мысленно я оказался в городе и увидел немецких солдат, атакующих противника. Мой отец, знающий толк в военном деле, и то не мог предположить, что это за оружие и как оно стреляет.

К середине ночи наши непрошеные гости были уже совсем в невменяемом состоянии. Они ходили, качаясь, размахивая пистолетами и винтовками, болтая с нами по нескольку минут на русском языке, очевидно забыв, что мы ничего не понимаем. Отец научил нас, как будет по-русски «я не понимаю», и велел на любой вопрос отвечать так.

Несколько человек притащили проигрыватель в дом и, поставив его в соседней комнате, включили его на всю мощь. Казалось, несколько часов подряд мы вынуждены были слушать джазовую музыку, сопровождаемую пением пьяных русских. Все в доме было перевернуто вверх дном.

К четырем часам утра выпитый ликер все же свалил их с ног, и пьяные вопли прекратились. Наши так называемые «освободители» заснули мертвецки пьяными. В доме стоял страшный запах перегара. Это было отвратительно.

Глава 4

В оккупации

В тревожной полудреме мы проспали до шести утра. Затем отец сказал, чтобы я встал и сходил за поляком, который работал у нас в коровнике. Мне очень не хотелось идти, потому что я все еще чувствовал страх, пережитый ночью. Но в конце концов я поднялся и надел пальто. Стояла темень, хоть глаз выколи. А что, если русские убьют меня? Аккуратно я прокрался через комнаты. В столовой спали трое солдат, уронив головы на стол. У каждого в одной руке были пистолеты, а в другой – по бутылке водки. На момент я остановился возле двери и прислушался, прежде чем осмелился идти дальше.

За домом возле пристроенной кухни стоял часовой. Похоже, он сторожил машины, заметенные снегом, стоявшие в двадцати метрах в стороне. Он не хотел выпускать меня, очевидно думая, что я немецкий солдат, переодевшийся в гражданскую одежду. И только после того, как я приложил невероятные усилия, чтобы объяснить, куда я иду, он пропустил меня. Правда, я до сих пор не уверен, понял ли он меня. Съежившись, я шел по сугробам. Мое внимание привлекли наши лыжи, разломанные на части и выброшенные в снег. Я прошел мимо разграбленных фургонов беженцев и их разбросанных повсюду вещей, которые разворошили солдаты Красной армии в поисках ценностей. Кровати, коробки, распоротые подушки – все валялось в снегу. А в разграбленных фургонах завывал холодный ветер.

В доме, где жила семья поляка, передо мной предстала та же самая картина. Пьяный русский солдат сидел на скамейке и спал, склонившись над своим автоматом. Поляки, которые так же, как и мы, совсем не спали в ту ночь, похоже, пережили похожий кошмар.

Пастух сказал мне, что он скоро пойдет в коровник; не дожидаясь его, я отправился один и принялся кормить животных. Постепенно, один за другим все местные жители собрались в коровнике. Многие слышали, что работать было безопаснее всего – русские уважали тех, кто трудится. И это предположение впоследствии оправдалось. Как только мы начали доить коров, появилась целая толпа русских, чтобы налить себе молока. Они шли, пока не забрали все молоко. Уж потом мы приспособились и научились хитрить, оставляя немного молока себе. Это было необходимо, так как среди наших беженцев было несколько малолетних детей. Когда я пошел к амбару за соломой, то увидел реактивные установки, те самые, которые стреляли всю ночь. Они назывались «сталинские органы» и могли выстреливать по 16 ракет за очень короткий промежуток времени.

В глубокой задумчивости побрел я в обратную сторону и по пути обнаружил стоявшие наготове повозки, приспособленные для нашего побега на запад. Здесь передо мной открылась все та же удручающая картина. Все было разграблено. Я поднял какие-то документы, валявшиеся в снегу и уже успевшие промокнуть, и понес их в дом. Это были наши банковские счета и другие ценные бумаги.

Жестокость

Немного погодя до нас дошли ужасающие новости о наших соседях. Один фермер, работавший начальником пожарной части в нашей деревне, собственноручно застрелил своего восьмидесятивосьмилетнего отца, а затем покончил жизнь самоубийством. Он не желал идти в плен. А над его женой и дочерью, так же как и над другими женщинами в деревне, русские надругались. Жена другого фермера, которую пытались изнасиловать, прыгнула в колодец, и ее крики скоро поглотила ледяная вода. Потом советские солдаты вытащили ее тело и бросили на навозную кучу. Чтобы избежать столь кошмарной участи, некоторые семьи заперлись в одной комнате и попытались отравиться газом. Кто-то из русских отнесся к ним с состраданием и попытался спасти их, выбив окна в доме, но к тому моменту они все уже были без сознания.

Одного двадцатипятилетнего мужчину, который был глухонемым, застрелили, посчитав, что он специально молчит, чтобы избежать участи пленного, а на самом деле является солдатом.

Жену нашего соседа также застрелили, а ее невестке удалось выпрыгнуть в окно с восьмидневным ребенком на руках и спрятаться в стоге соломы. Другая наша соседка умерла от разрыва сердца, когда на ее глазах убили старшего сына, а мужа и второго сына забрали в Россию. Еще одной соседке выстрелили в живот. Она умерла не сразу – еще долго мучилась, испытывая неимоверные страдания. У нее осталось четверо детей. Один попал в плен к французам. Другой сумел убежать, но позднее русские все равно поймали его. Двух других, самых маленьких, приютили наши женщины, оставшиеся в живых. В семье нашего учителя не осталось никого. Один сын погиб где-то в Англии, другой – на Восточном фронте, а самого учителя и его жену угнали русские, и мы никогда больше не слышали о них. Похожая участь постигла и семью нашего бакалейщика. Родителей депортировали, один сын погиб в бою и лишь два сына остались в живых. В нашей деревне во всех семьях все мужья были либо убиты, либо взяты в плен. Только один чудом остался дома.

Часто русские солдаты отрывали детей от матерей и забирали их в лагеря. Многие умерли в дороге, а многие впоследствии дома, зараженные венерическими болезнями, которые дико распространились после нашествия наших «освободителей». Одна женщина, работавшая у нас, потеряла троих дочерей: одна умерла дома, а двух других переправили в концентрационный лагерь, находящийся в Уральских горах. Два моих дяди умерли в плену, а тетя утопилась в озере вместе с ребенком, не в силах больше терпеть издевательства.

Продолжение кошмара

Последующие дни и ночи наступивший кошмар не прекращался. Русские солдаты шли и шли, продолжая бесчинствовать. В промежутках между их налетами мы часто наблюдали за «сталинскими органами». Теперь мы поняли, как они стреляют. Перед тем как начиналась стрельба из них, солдаты начинали пронзительно кричать; позднее мы поняли: эти крики означали, что те, кому дорога жизнь, не должны подходить к установкам, пока идет стрельба. Пуск ракет осуществлялся дистанционно. Они производили страшный шум и сопровождались огненным хвостом. Несколько минут спустя они были в воздухе, и каждый понимал, что их цель – достигнуть города. Я подозревал (и позднее солдаты подтвердили этот факт), что было очень непросто поразить конкретную мишень из такого рода оружия. Выпускаемые снаряды охватывали сразу широкую территорию, поэтому солдаты нервничали, не зная, куда попадет следующая ракета.

Спустя какое-то время обстановка стала поспокойнее. Казалось, русские выполнили самую необходимую часть своей миссии. Лишь несколько дезертиров пришли на нашу ферму за женщинами, часами и драгоценностями. «Партизаны», или, как мы называли их более подходящим словом, паразиты, были солдатами, сбежавшими из армии. У большинства из них отсутствовала совесть; они стреляли, куда им вздумается. Тем не менее, когда в деревне появился русский офицер, они сели на велосипеды и быстро сгинули, направившись дальше разорять дома, в которых и так уже почти ничего не осталось. За эти дни наш дом превратился в сточную канаву. Здесь воняло, как из выгребной ямы. Моя мать и некоторые девушки, работавшие у нас, отмывали его от погреба до крыши, чтобы сделать его снова пригодным для жилья.

Казалось, русские не могли нарадоваться, катаясь на велосипедах. В те дни это занятие так поглотило их, что стало чуть ли не их новым национальным видом спорта. Почти никто из них никогда не сидел на велосипеде раньше. Им было не важно, накачаны шины или спущены, главное, чтобы колеса крутились. За монгольскими солдатами наблюдать было смешнее всего. Они часами не слезали с велосипеда, взад и вперед катаясь по дороге.

Глава 5

Немецкая стратегия

4-я армия под командованием генерала Хоссбаха, являвшегося одним из выдающихся генералов немецкой армии, пыталась делать все, чтобы избежать попадания в окружение русских. Полковнику Шофнеру был дан приказ держать оборону Эльбинга. Он проделал блестящую работу. Мы отрыли траншеи вокруг города, но для такого рубежа обороны требовалось не менее трех дивизий, а полковник Шофнер не имел даже одной. Поэтому все, что он мог сделать, это поставить защитников на окраинах города. Позднее, в своем рапорте от 23 января, он написал: «Я получил телефонный звонок. Вражеские танки только что прошли армейские казармы и теперь движутся в центр города».

Он быстро собрал несколько боевых групп для того, чтобы обезвредить танки. Самым главным его опасением являлось то, что толпы беженцев ждали своей очереди на железнодорожной станции, чтобы быть эвакуированными на запад, и теперь могли быть расстреляны надвигающимися русскими танками. Он слышал взрывы и грохот. И почти сразу он получил информацию по телефону, что четыре танка уничтожены, а еще три покинули город через северные ворота.

Шофнер задал вопрос самому себе: «Как такое возможно, что сразу семь русских танков смогли пройти линию обороны и остаться незамеченными?» Поразмыслив, он понял следующее: очевидно, русские двинулись вдоль дороги, где стояли машины с беженцами, по направлению из Прусской Голландии в Эльбинг. Они, видимо, решили захватить город и, похоже, воспользовались чьей-то помощью, найдя объездной путь.

И хотя уничтожение танков укрепило моральное состояние солдат, тысячи беженцев по-прежнему были охвачены паникой и старались как можно скорее покинуть город. К тому же наступили небывалые холода. Температура понизилась до 22 градусов. В конце концов партийные функционеры дали приказ людям покидать город самостоятельно, без разрешения. Но для массовой эвакуации было слишком поздно. Это доказывало, что партия была не способна решить проблему, и все разговоры об обязательной победе Германии оказались пустой болтовней.

Двадцать четвертого числа множество русских танков подтянулось к окраинам города. Оборону держали группы полузамерзших солдат. Местный военный завод изготовил несколько артиллерийских орудий, таким образом помогая обороне. С Балтийского моря тяжелые крейсера «Лютцов» и «Принц Ойген» открывали огонь из своих тяжелых орудий по целям, указанным корректировщиками из Эльбинга. Но, дождавшись летной погоды, русские подняли в небо бомбардировщики и атаковали город. Дома горели, и все улицы были засыпаны обломками развалившихся зданий. Жители, у которых не хватило ума сбежать из города, когда это еще представлялось возможным, теперь сидели в подвалах, уповая на свою судьбу.

Русские использовали громкоговорители, заставив немецких солдат объявить на немецком языке, что не стоит держать оборону города, а имеет смысл добровольно сдаться в плен. В конце концов они послали к полковнику Шофнеру нескольких крестьян с предложением капитулировать. Он отказался, но подписал бумагу об их освобождении из армии, так как они уже выполнили свой долг. Но они должны были вернуться, так как русские обещали расстрелять их жен, если они не придут.

От нашего дома было видно, как немецкие самолеты бомбят русские позиции. Когда начинались их атаки, русские прятались в нашем погребе. Советские солдаты, которые были героями с местными жителями, почему-то сразу становились трусами, когда дело касалось настоящих боевых действий. Самолеты летали всего в нескольких сотнях метров от нас, так что я реально мог видеть пилотов, сидящих в кабинах.

Контратака

Генерал Хоссбах имел ранее утвержденный план формирования плацдарма, в центре которого должны были быть собраны беженцы, которых затем нужно было переправить на запад и пробить коридор к немецким силам на западном берегу реки Вислы. Генерал решил начать контрнаступление. Согласно этому плану, его дивизии должны были двигаться по обледенелым дорогам, засыпанным снежными сугробами и усеянным бесконечными колоннами беженцев, уходящих на запад. Русские атаковали с востока, все больше концентрируя свои войска. Он дал команду к наступлению, приказав своим войскам взять лишь самое необходимое – еду и амуницию. Для наступления он выбрал лунную ночь. В это время русские не могли использовать свое преимущество в танках, пехоте и авиации.

Ночью валил сильный снег. Его хлопья отчетливо виднелись в лунном свете. Войска прошли без остановки расстояние от 150 до 180 миль. Но этим броском они полностью обескуражили врага.

Русские войска и артиллерия были разбиты или взяты в плен. Одна только 170-я дивизия захватила девяносто шесть артиллерийских орудий. Солдаты также видели жестокость и зверства, учиненные русскими в захваченных ими деревнях. В одной из них русские переехали танком парня только за то, что он носил эмблему гитлерюгенда. Немецкие солдаты нашли тело женщины, валявшееся на куче навоза, с воткнутым в грудь ножом. В одной деревне захватчики связали нескольких мужчин, облили их бензином и подожгли. В третьей деревне нашли мертвую девушку, которую сначала изнасиловали четырнадцать человек, а затем отравили.

Это произошло в начале февраля. Утром мы находились в коровнике, когда неожиданно услышали стрельбу на входе в нашу деревню. Солдаты в белой камуфляжной одежде пробирались через поле, занесенное сугробами.

В то время, как до нас доносились звуки пулеметных очередей со стороны главной дороги, связывающей Эльбинг и Прусскую Голландию, мы поняли, что немецкому отряду был отдан приказ прикрыть восточный фланг отступления, чтобы убедиться, что он не принесет новых сюрпризов.

Мне хотелось броситься туда и самому во всем убедиться. Должно быть, отец заметил мое нетерпение.

– Что ты собираешься делать? – спросил он.

– О, я просто хочу присоединиться к солдатам и увидеть своими глазами, что нас ждет.

– Я думаю, у тебя не все в порядке с головой, – услышал я его ответ. – Ты хочешь, чтобы тебя застрелили? Иди лучше за сеном да дай его коровам.

Я встал, но перед тем, как выйти, решил посмотреть, что происходит на улице через щель в стене.

Как раз в этот момент стрельба прекратилась. Солдаты окружили один из домов вдалеке. Затем они снова открыли огонь. Я не хотел пропустить этого. Наконец я увидел немецких солдат! Думаю, никогда еще с такой скоростью я не разбрасывал сено.

Едва выполнив свою работу, я бросился к ним. Перепрыгивая через заборы, я наконец-то оказался около них, задыхаясь от бега. Подойдя ближе, я увидел, что их группа состоит из десяти или двенадцати человек, большинство из которых были пехотинцами, а поверх формы голубого цвета у некоторых солдат были надеты белые камуфляжные костюмы и белые шапки. Группу возглавлял лейтенант.

– Есть здесь в округе русские солдаты? – спросил лейтенант.

– Они были здесь вчера, – ответил я, – но сегодня никого не было, по крайней мере, я не видел ни одного отряда.

– Что значит – отряда?

– Ну, вы сами знаете, что они обычно приходят по многу человек, те, которые дезертировали из армии. Они ведут свою собственную войну – грабят, насилуют и все в таком роде.

– Мы встретили лишь небольшое сопротивление, которое сразу же и подавили, – произнес лейтенант, показывая рукой в сторону следующей фермы. На дороге стоит пулемет, а несколько солдат отправлены на проверку зданий.

Через какое-то время взрывы и стрельба возобновились. Потом мы увидели спускавшегося по тропинке русского солдата с поднятыми вверх руками в сопровождении немцев.

– Что он делает здесь? – спросил лейтенант.

– Он приставал к женщинам.

– Что нам делать с ним? – спросил один из солдат.

– У нас нет людей, чтобы отправить его к нашим, поэтому отведите его подальше и убейте, – скомандовал лейтенант.

Видимо, русский о чем-то догадался, потому что его глаза тревожно забегали по сторонам и он начал всхлипывать.

Неожиданно сопровождавший его солдат поднял винтовку и выпустил несколько пуль в спину солдату. Я отвернулся. Когда же снова нашел в себе силы посмотреть, то увидел русского, лежащего в снегу, пропитанном кровью, которая вытекала у него изо рта и носа.

Контратака продолжалась. Обыскивали соседнюю ферму, и там произошел взрыв ручных гранат, от которого вылетели все стекла в окнах. Пулеметчикам, стоявшим на дороге, был дан приказ открыть ответный огонь по наступающим русским солдатам.

Вскоре я заметил, что русский солдат, скорее всего заинтересовавшийся происходящим шумом, проехал верхом вдоль улицы. Немецкие солдаты были отлично замаскированы, и, только подойдя совсем близко, можно было различить белые кепи. Русские часто сами переодевались в эти костюмы, снятые с убитых ими немецких солдат, поэтому иногда было довольно непросто определить, кто перед тобой – свой или чужой, особенно с дальнего расстояния.

– Дайте ему подъехать поближе, – скомандовал лейтенант.

Русский самонадеянно приблизился к нам. Одну руку он держал на боку и сам держался так гордо, будто был генералом. Но когда до нас оставалось метров пятнадцать, он, должно быть, что-то заподозрил, потому что с диким воплем спрыгнул с лошади и побежал прочь. Но пулеметная очередь была быстрее него. С жутким криком, которого я никогда не забуду, он замертво упал в снег.

После этого показался еще один всадник, которого постигла та же участь. Мы с жителями деревни боялись, что русские хватятся своих и вновь вернутся в нашу деревню на их поиски. Что же нам тогда делать?

– Возьмите с собой еду и быстро отправляйтесь в Эльбинг, пока еще туда не добрался враг, – сказал нам лейтенант. Затем военные уехали.

Деревенские женщины и дети собрались вместе. Теперь, когда наши солдаты покинули деревню, страх перед русскими стал еще сильнее, чем раньше.

– Когда русские снова появятся здесь и увидят этих мертвых, они подумают, что это сделали мы, – сказала одна из женщин.

– И они ни за что не поверят, что это не мы, – добавила другая.

– Давайте закопаем их в снег, – предложил я.

– Это неплохая мысль, – отозвалась пожилая леди.

Я прыгнул в канаву и попытался выбросить из нее как можно больше снега, чтобы можно было уместить туда убитого солдата. Потом мы перетащили его и засыпали снегом. Закончив с этим, мы направились к другому мертвому и сделали все то же самое. После этого я пошел домой.

– Где ты был? – спросил у меня отец.

– Ну, я хотел посмотреть, почему там стреляют.

– И получить пулю, – запричитала мать.

– Но я правда вел себя очень осторожно. – Я пытался как-то скрасить свое непослушание. – Когда началась стрельба, я спрятался за толстое дерево.

– В следующий раз ты останешься здесь, – строго сказал отец. – Война – это не детская забава.

Он был прав на этот счет. Я уже и сам понимал это.

Потом он спросил, что сказал лейтенант.

Отец не слишком-то доверял словам лейтенанта. Мы уже не знали, что делать, особенно с тех пор, как постоянно слышали о том, что город атакуют бомбардировщики. Также он заметил, что, даже если контратака завершится успешно, все равно скоро подтянутся новые русские войска. Во всяком случае, собираться в город не было особого смысла.

Семейное решение

Тем не менее часть деревенских жителей в то же утро стала собираться в город. Мой отец все еще не видел в этом смысла. Наконец в четыре часа дня он решил все же последовать за нашими соседями, направляющимися в город. Загрузив сани продуктами и одеялами, мы отправились. По мере приближения грохот орудий становился все громче и громче. Очевидно, немецкую контратаку встретило жесткое сопротивление. Позднее мы узнали, что немецкая армия в Восточной Пруссии, окруженная со всех сторон, пыталась продвинуться на запад. Ее командующим являлся генерал Хоссбах, бывший адъютант Гитлера. Очень одаренный генерал, он попытался поставить две дивизии впереди, по одной на севере и на юге и две – в арьергарде. Беженцы из Восточной Пруссии, которых к тому времени насчитывалось около миллиона, находились в центре плацдарма. В его планах было вывести всех жителей в целости и сохранности на запад.

Об этих планах Эрих Кох сообщил Гитлеру. Гитлер дал приказ отправить две дивизии этой армии на защиту Кенигсберга, столицы Восточной Пруссии. На тот момент многие немцы еще верили, что Германия выиграет эту войну. Министр пропаганды Геббельс говорил, что вот-вот на подходе какое-то чудодейственное оружие, благодаря которому враг будет разбит. Далее следовала фраза, что скоро будут освобождены территории, оккупированные противником. Каждый, кто собирался сдаться, объявлялся трусом и мог быть расстрелян за неверие. План Хоссбаха полностью совпал с планом Гитлера и потому Гитлер дал приказ двигаться на запад. Но с момента, когда две дивизии двинулись на защиту Кенигсберга, русские без труда прорвали фронт. Операция провалилась. Позднее говорили, что сам Кох уносил ноги от русских, спасаясь на немецком ледоколе, уходящем по Балтийскому морю на запад. Хотя в своей телеграмме Гитлеру он обвинил генерала Хоссбаха в трусости.

В итоге русских войск было предостаточно, чтобы остановить немецкое контрнаступление. Дивизии 4-й армии, находясь в дороге несколько дней без сна и отдыха, а также имея большие потери в тяжелых боях, в конце концов потерпели поражение.

Катастрофа на море

Несколько сотен тысяч беженцев стекались в Кенигсберг и Данциг, чтобы попасть на корабли немецкого флота для эвакуации в Данию или Западную Германию. Те же, кому не удавалось уплыть, становились пленниками русских или были убиты. В округе Рёссел по крайней мере 524 человека были убиты. В округе Лет-цен русские расстреляли 52 человека, среди которых были 18 военнопленных-французов. В округе Морунген русские пленили и депортировали 50 % гражданского населения.

Порты на побережье севернее Эльбинга были заполнены толпами людей. Переполненные корабли отплывали один за другим. Эти суда по большей части переоборудовали в медицинские госпитали. Беженцы и раненые солдаты плыли на них на запад. «Вильгельм Густлоф» (25 480 тонн), «Роберт Лей» (27 000 тонн), «Кап Аркона» (27 000 тонн) и «Генерал фон Штойбен» везли около 12 000 беженцев. Измученные люди, плывшие на них, надеялись наконец-то избавиться от своих страданий. Но огромные современные корабли становились притягательной мишенью для вражеских подводных лодок и самолетов. «Вильгельм Густлоф» вышел из Готенхафена 30 января 1945 года. Его сопровождали торпедные катера. Моя тетя находилась на нем, и он несколько раз подвергался бомбежке. Большинство людей уже чувствовали себя в безопасности, как неожиданно в 9 часов вечера раздался мощный взрыв. Свет погас, а через несколько секунд прогремели второй, а затем и третий взрывы. Отчаянные крики доносились с нижних палуб, все вокруг заполонили клубы едкого дыма. Корабль стал накреняться.

Люди в панике побежали. Тех, кто падал, топтали в давке. В небо стали запускать ракеты и несколько катеров направились к тонущему кораблю. Зазвучали сигналы тревоги. Через какое-то время корабль перевернулся и пошел ко дну. Сначала образовалась огромная воронка, а затем все стихло. На этом корабле плыло около пяти тысяч человек, и лишь 904 смогли спастись. Многие умерли уже в спасательных шлюпках, после того как побывали в ледяной воде. Их промокшая одежда замерзла, и они погибли в течение нескольких минут.

Другой корабль – «Генерал фон Штойбен» – потопили торпеды, выпущенные русской подводной лодкой, Несмотря на то, что это было госпитальное судно и это было четко видно. Корабль затонул в течение двадцати минут, унеся с собой на дно две тысячи человеческих жизней. Всего 300 пассажиров и членов экипажа спаслись. Невозможно было спасти раненых, учитывая, с какой скоростью затонул корабль.

Третий корабль – «Гойя» – ожидала еще большая катастрофа. 16 апреля он покинул Хелу, имея на борту 385 легкораненых, 1500 солдат и 3500 беженцев. В полночь русская субмарина выпустила торпеды в корабль. Он разломился пополам и затонул мгновенно. Кораблям, находящимся поблизости, удалось подобрать только 165 человек. На этот раз утонуло 5220 человек.

Бездушный приказ

Отход войск остановил приказ Гитлера в трех милях от Прусской Голландии. В этот момент армией командовал генерал Мюллер. Что касается генерала Гроссмана, он был позднее переправлен в Британию, откуда его передали в Грецию, где он был казнен за злодеяния, совершенные во время оккупации Крита. У Мюллера было всего лишь двадцать четыре дивизии для защиты Восточной Пруссии. У русских же была сотня дивизий и отличная экипировка и вооружение. Этот бездушный приказ обрекал сотни тысяч или даже миллионов солдат и простых граждан на мучительную смерть или многие годы тюрем и лагерей.

Некоторые беженцы пытались скрыться на западе, перейдя по льду озера. Но лед не выдерживал, и многие так и утонули в холодной воде. Кроме того, рискнувшие на переход по льду озера становились отличными мишенями для русских пулеметчиков и самолетов. Потом мы узнали, что генерал сам спасался бегством, переодевшись в простую одежду и затерявшись в людской толпе. Позднее его узнали и отправили судить в Польшу. Он совершил немало преступлений во время Второй мировой войны.

На полпути в город мы встретили нашего бургомистра. Он как раз возвращался обратно и рассказал, что только что, при въезде в город, попал под атаку бомбардировщиков. Отец не стал долго раздумывать и быстро повернул лошадей в обратную сторону.

На ночь мы спустились спать в погреб из-за непрекращающегося грохота и стрельбы. Не знаю, сколько было времени, когда я услышал шаги наверху. Кто-то ходил по нашему дому. Был это друг или враг? Шаги прекратились. Снова наступила тишина. Но ненадолго.

На этот раз гости, видимо, вели себя осторожней. Они обшарили комнаты в доме и спустились вниз по ступенькам к подвалу. Потом направили на нас свет фонаря и мы разглядели два лица монгольского типа. Они явно обрадовались, когда заметили, что среди нас есть девушки, и приказали им сопровождать их. Так называемые «освободители» снова вернулись.

Глава 6

Падение города

После того как русские отразили немецкое контрнаступление, они попытались захватить Эльбинг. Каждый вечер мы видели красное зарево на небе, означавшее этапы падения города. Пламя поглощало улицу за улицей, церковь за церковью, здание за зданием. Бомбежки не прекращались ни днем ни ночью, и видимо, достойного сопротивления с нашей стороны оказано не было.

Немцы, находящиеся внутри так называемой «крепости Эльбинга», пытались сделать все возможное. Они захватили несколько русских танков, водрузили на них немецкие флаги и так передвигались по городу. Но, выйдя за пределы города, они сразу же убрали их, тем самым запутав врага. Русские устроили крупный налет на аэродром, но их атака была отражена зенитками, и они понесли большие потери.

Тяжелые крейсера у побережья Балтийского моря пытались поддержать город. Однажды сразу девять немецких истребителей поднялись в воздух и кружились в небе, бомбя вражеские войска и артиллерию. Но, к сожалению, это не привело наши войска к обещанной победе.

Прямо за нашей фермой расположилось несколько батарей тяжелой и легкой артиллерии, и мы привыкли к стрельбе, раздававшейся и днем и ночью. Как-то утром снаряд попал прямо в яблоню, росшую в нашем саду, и тогда солдаты срубили все деревья, чтобы они не мешали. Артиллерия и авиация уничтожали Эльбинг. Некогда красивый город теперь превратился в кучу мусора. Католическая церковь, находившаяся в самом центре, полностью сгорела, и много других достопримечательностей города было стерто с лица земли.

Тем временем русские продолжали прибывать к Эльбингу. Число защитников города становилось все меньше и меньше. Не всем жителям удалось покинуть город, поэтому большинство из них попало в лапы к русским. Некоторые наши соседи, покинувшие деревню, теперь возвращались обратно. Они рассказывали о жестокости русских, очевидцами которой они стали. Жена нашего соседа носила Железный крест своего сына в кармане. Когда русские обнаружили этот немецкий орден, они приказали ей выйти из здания и расстреляли ее. Другую женщину застрелили, потому что она выглянула в этот момент из окна.

В городе стало опасно появляться в немецкой форме. Русские захватывали район за районом, устанавливая свои порядки.

Наконец за дело взялся Гиммлер. Это был известный лидер СС, контролировавший германскую полицию и концентрационные лагеря, которому Гитлер поручил взять на себя руководство войсками. Он приказал покинуть город. 10 февраля наши войска из 3200 человек атаковали русских и, разорвав кольцо вражеского окружения, вывели 850 раненых, а также женщин и детей. Тридцать сгоревших вражеских танков, а также тысячи мертвых русских солдат остались позади. Эльбинг, основанный в 1237 году, с населением в сто тысяч человек превратился в руины за три недели. Горящие дома и церкви по ночам освещали небо. Иногда сами солдаты поджигали по ночам дома, чтобы видеть атакующих русских.

Русские взяли реванш, отыгравшись на простых жителях. Несколько эсэсовцев захватили местную тюрьму и устроили там кровавую резню, так как им не приходилось рассчитывать на спасение или плен.

Чем мотивировал гарнизон Эльбинга свои попытки защитить город, объяснить трудно. Если война в любом случае не могла быть выиграна, почему они не сдались добровольно? Потому что любой немецкий солдат понимал, что попасть в плен к русским означало быть жестоко убитым или страдать, будучи отправленным в лагерь. Даже потеряв последнюю надежду выиграть войну, солдаты боролись, пока у них было оружие и боеприпасы. К концу войны их ненависть к русским дошла до крайности. Слова «жалость и сострадание» перестали быть уместными для обеих сторон.

Множество людей, погибших в 1945 году, были на совести русского правительства.

Отъезд отца

Тем временем русская полиция (ГПУ) начала проводить работу с нами. Поначалу мы не могли отличить их от воюющей армии, потому что все русские носили похожие шинели, по которым даже было трудно определить, где солдат, а где офицер. Лишь позднее мы распознали, что в ГПУ имели голубые петлицы, а армия – красные.

К тому времени мой отец сильно похудел. Пережитый стресс оставил глубокие морщины на его лице. В общей сложности в двух войнах он отвоевал девять лет и по праву считал, что выполнил свой долг перед страной.

Он надеялся, что теперь, когда его сыновья выросли, они смогут занять его место на ферме, взяв все в свои руки. Сейчас он постарел, и у него не осталось сил противостоять русским. Я все еще помню, как трое русских пришли в наш дом и учинили отцу настоящий допрос. Когда они ушли, появились другие. Однажды мой отец стоял на кухне в окружении целой толпы пьяных солдат. Один из них решил застрелить его ради забавы. Когда он уже наставил пистолет и был готов нажать курок, другой солдат оттолкнул его руку, и пуля попала в потолок. Потом, когда я шел в коровник через двор, толстый, похожий на поросенка парень целился в меня из винтовки, но другой каким-то чудом не дал ему выстрелить.

В то же утро появилось несколько офицеров, которые пришли в коровник и смотрели, как мы работаем. Затем они велели отцу пойти с ними. Я замер, меня охватило чувство тревоги. Больше я не мог там оставаться. Словно предчувствуя беду, я отбросил вилы и побежал. В гостиной горькими слезами плакала мама. Не в силах произнести ни слова, она показала в сторону окна. Выглянув, я увидел отца, уходящего вниз по проселочной дороге в сопровождении двух солдат. Это был последний раз в жизни, когда я видел его.

Потом мама рассказала, что после короткого допроса русские выяснили, что отец служил капитаном немецкой армии, а также был владельцем фермы. Для русских коммунистов все землевладельцы являлись капиталистами. Правда, офицеры, забравшие отца, пообещали маме, что, возможно, он скоро вернется.

Мои глаза загорелись. Я хотел разрыдаться, словно маленький ребенок, но не мог. Я хоть как-то попытался успокоить мать, но сам мало верил в хорошее. Даже сейчас я вижу перед собой уходящего отца, с которым мне даже не довелось попрощаться. Это было 4 февраля 1945 года. Не думаю, что когда-нибудь смогу забыть эту дату.

Опасность ареста

На следующий день, 5 февраля, был мой день рождения. Мне исполнилось шестнадцать лет. Тем не менее, когда русские спросили, сколько мне лет, я ответил, что пятнадцать. Я обманул их, потому что надеялся, что они не станут брать с собой подростков, почти еще детей.

Запасы наших продуктов заканчивались. Русские вели себя как дикие животные; переходя с фермы на ферму, они все пожирали на своем пути. Мука, окорок, консервы – все шло в ход. Продукты вытаскивались из подвалов и разбрасывались по двору. Когда солнце стало припекать – наступала весна, – они стали портиться, и ферму пропитал запах разлагающейся пищи.

В основном мы питались овощами из банок, заготовленными на зиму. Русские предпочитали мясо, поэтому консервированные овощи оставались нетронутыми. Если кто-то из них хотел поесть овощей, то сначала велел попробовать их кому-то из нас или матери, чтобы проверить, не отравлены ли они.

Все больше и больше русских прибывало в нашу деревню. Солдаты, появившиеся первыми, сильно отличались от тех, что пришли потом. Первые в основном были молодые, крепкие мужчины и фанатичные коммунисты; среди пришедших за ними были солдаты постарше, которые немного понимали наши страдания. Некоторые умели говорить по-немецки. И хотя они так же воровали кур и резали овец и других животных, которых находили, они все же были более гуманны по отношению к нам. Восемнадцати-двадцатилетние вели себя наглее; постоянно приставали к девушкам.

Но больше всего мы боялись тех, которые забирали наших жителей в плен. Охотники за пленными были самыми опасными из русских солдат и в России назывались НКВД. Мы осознавали, что глупо продолжать оставаться жить в нашем доме. Русские особенно донимали нас, так как они не любили капиталистов, которыми они считали и нас. После ухода отца мы вернулись в коровник. Весь скот, который считался лучшим на всех фермах в округе и которым отец по-настоящему гордился, теперь забрали налетчики. После этого мы стали совсем беспомощными.

Польские работники, жившие на нашей ферме, получили паспорта от русского офицера и уехали. Нам оставалось молча наблюдать, как забирали наших лучших лошадей, запрягая ими наши же повозки. Одна лошадь вернулась спустя несколько дней. Возможно, русские забрали лошадь у поляков, а когда она больше им не понадобилась, отпустили ее.

Нескольких лошадей, бегавших по полю, мы поймали и поставили в стойло вместе с остальными. Русские постоянно возвращались и забирали самых лучших животных, даже тех, которые еще были необъезженными.

Возвращение налетчиков

Как-то днем разорители снова появились на нашей ферме. До нас дошли слухи, что они собираются забирать местных жителей с собой в Россию. Мы видели, как они заходили в дом, где жили наши рабочие. Не на шутку перепуганная мама сказала мне быстро спрятаться.

– Почему я должен прятаться? – спросил я. – Мне всего лишь шестнадцать лет!

– Ты слишком высокий. Разве забыл, что однажды тебя приняли за солдата? – настаивала она.

Пока я раздумывал, брат схватил меня за руку и сказал:

– Пойдем скорее, спрячешься на сеновале.

Мы поднялись по лестнице на крышу. Я нашел дырку под поперечной балкой, залез туда и с головой зарылся в сено. От его запаха я готов был задохнуться.

«А что, если русские начнут колоть штыками в надежде найти какие-нибудь спрятанные драгоценности?» – подумал я.

Я не мог избавиться от этой мысли. Казалось, брат думал о том же. Спустя пятнадцать минут мы вылезли из своего убежища.

Только мы начали спускаться вниз, как услыхали, как хрустит снег под чьими-то сапогами. Несколько советских солдат, одетые в шинели землисто-коричневого цвета, направлялись прямиком к ферме. В этот момент дверь дома открылась и, запыхавшись, вбежала пожилая женщина, наша соседка.

– Спускайтесь, быстро! – закричала она.

– Зачем же так кричать? – ответил мой брат. – Они сразу поймут, что мы здесь.

– Они уже знают, – ответила она, переводя дух.

– Откуда?

– Они увидели вас из соседнего дома и велели срочно послать за вами. Если вы не спуститесь прямо сейчас, то они отправят двадцать солдат, чтобы те подожгли дом.

Я взглянул на брата и по его лицу понял, что другого выхода у нас нет. Встревоженные и сильно расстроенные, мы пошли к дому. Русский командир сидел в кресле моего отца. Увидев нас, он прогнусавил:

– Хорошо, что вы пришли сами, не то вам было бы худо.

Офицер приказал перевести нам его слова:

– У вас обоих есть пятнадцать минут, чтобы собрать вещи!

– Но зачем? – с трудом вымолвил я. Переводчик иронически улыбнулся и ответил:

– Вы будете работать шесть дней на скотном дворе, а потом вернетесь обратно домой!

– Но мне только пятнадцать лет, – начал я, но запнулся, потому что слезы подступили к горлу.

– А мне еще меньше, – вслед за мной ответил брат.

– Хорошо, ты можешь остаться, а ты, – он кивнул в моем направлении, – пойдешь с нами.

Я повернулся и вышел на кухню, где мама готовила обед.

Мне не хотелось говорить о случившемся. Я сел за стол, но аппетита не было. Потом русские взяли двух наших лучших лошадей и запрягли ими повозку. Я попрощался с матерью. У нее в глазах стояли слезы. Я тоже едва сдерживался, чтобы не расплакаться, и пытался вести себя как настоящий мужчина, стараясь утешить ее:

– Они сказали, что мы вернемся через шесть дней!

– Ты веришь в это? – произнесла она, глядя мне в глаза с отчаянием.

Я отвернулся, потому что не знал, что ответить, и услышал слова пожилой женщины, работавшей у нас уже больше пяти лет:

– Да благословит тебя Бог, Хорст!

Она была очень верующая и много нянчилась с нами, когда мы были маленькими. Потом еще долго ее слова звучали у меня в ушах.

Арест

Я последовал за офицером. Меня переполняли разные чувства, но я вел себя сдержанно, стараясь не показывать, что происходит у меня внутри. Последствия варварской жестокости, которые я видел на своем пути, приводили меня в ужас. Один немецкий солдат лежал на дороге, раздавленный танком.

Наконец мы остановились на ночь в старой школе. Нас было около пятидесяти человек, которых заперли в одном помещении. В коридоре перед классом сидела группа русских дезертиров, пойманных своими же солдатами. Они были заняты тем, что снимали ботинки с немецких жителей. Один русский примерил сапоги и обнаружил, что они ему малы. Тогда он вырвал кожаные стельки и засунул ноги в сапоги. Никто не обращал на него внимания.

В окно я увидел языки пламени где-то на горизонте. Люди, запертые вместе со мной в школе, рассказывали, что русские переходили от фермы к ферме, от дома к дому, поджигая здания, и что уже половина зданий выгорела дотла.

Потом переводчик объявил, что готов начать допрос. Каждый должен был говорить с ним индивидуально. О себе я доложил, что мне пятнадцать лет и что меня задержали за то, что я прятался на сеновале. Я понял, что быть сыном фермера само по себе являлось преступлением.

– Ты был в гитлерюгенде? – спросил он.

Я отрицательно покачал головой.

У него был недоверчивый вид, и он что-то записал на бумаге.

На следующий день «партизаны», постоянно досаждавшие простым жителям Германии, были собраны и отправлены в другое место. Вместе с остальными немцами мы оставались еще три дня. За это время людей стало больше. Когда всех построили в колонну и пересчитали, нас оказалось около двухсот человек, мужчин и женщин. По возрасту здесь были люди от тринадцати до семидесяти восьми лет. Сначала записывались наши имена, а потом нас сосчитали. После этой процедуры, построенных в шеренги, нас отправили в сторону Прусской Голландии. Охраняли нас несколько человек поляков, говоривших на ломаном немецком. За тот день мы преодолели довольно большое расстояние и на ночлег остановились в деревне, в двух милях от города. Был ужасный холод. Мужчинам велели идти спать на чердак. Я долго ворочался и не мог заснуть до утра, хотя очень устал.

Утром мы снова продолжили свой путь, сопровождаемые русскими, сидящими в повозках. Добравшись до Прусской Голландии, мы остановились, чтобы подождать другие колонны пленных, которые должны были присоединиться к нам из соседних деревень. Напротив нас стоял огромный трехэтажный дом, построенный в современном стиле. Сотни жителей выглядывали из больших окон. Я увидел знакомые лица. Среди них была девушка, которая работала на почте в нашей деревне. Я кивнул ей. С такого расстояния ничего нельзя было услышать. Кроме того, любое общение пресекалось на корню.

Освобождение

Мы прождали несколько часов, но ничего не произошло. Я замерз и переминался с ноги на ногу, пытаясь хоть немного согреться. Неожиданно я услышал слово «пятнадцать». Имеет ли это какое-нибудь отношение к возрасту?

Присоединившись к разговаривающим людям, я действительно узнал, что разговор шел о том, чтобы отправить домой пятнадцатилетнюю девушку, так как она была слишком молода. Но девушка отказалась возвращаться, предпочтя остаться со своими друзьями и объяснив свое решение тем, что рано или поздно русские все равно заберут ее.

Я подошел к переводчику.

– Мне тоже пятнадцать лет, – начал я.

Он с сомнением окинул меня взглядом, учитывая мой высокий рост. Не доверяя моим словам, он порылся в бумагах и убедился, что сказанное мной правда. Но я не мог прямо сейчас отправиться домой, потому что сначала должен был получить документы.

Наконец мне выдали паспорт, написанный от руки. С непередаваемым чувством радости я закинул за спину рюкзак и помчался прочь. Мне не хотелось идти по улицам, чтобы не быть снова пойманным. Целые отряды постоянно патрулировали по улицам, забирая мирных граждан в плен.

Я пошел по железнодорожным путям и обнаружил бараки с пленными, которых русские готовились отправить на восток. Меня заметил один офицер и подозвал. Я подошел и молча протянул свои документы. Он позвал других охранников и потребовал, чтобы я шел за ними. Я испытал ужас, но не протестовал. Они отвели меня в здание почты, где заперли в комнате вместе с другим пленником.

Охранник, стоявший в дверях, был здоровенным мужиком с безобидным круглым лицом и чем-то напоминал медведя. Он вошел и предложил нам сигареты. Мой сокамерник, чья история напоминала мою, жевал табак. Около полудня охранник принес нам сковородку с жареной свининой и немного хлеба.

Немного подкрепившись, я выглянул в окно и обнаружил, что охранника нет на месте. Я надавил на дверь, и она оказалась незапертой. Такой возможности могло больше не представиться. Если существует Бог на свете, то я перед ним в неоплатном долгу.

Осторожно я выглянул наружу. Вокруг не было ничего подозрительного. Оглядевшись по сторонам, я не обнаружил охранников. Абсолютно никто не наблюдал за мной. Я вышел и сломя голову помчался по дороге. Мне хотелось как можно скорее покинуть это злополучное место. Пробегая по рельсам, я прыгал как заяц, но, убегая со станции, услышал русскую речь и упал на землю, затаившись. Я совсем не хотел, чтобы меня снова арестовали.

Когда голоса стихли, я подошел к будке железнодорожника, стоявшей на краю железнодорожной станции. Сгорая от любопытства, я осторожно заглянул в полуоткрытую дверь. Не было слышно ни звука. Я заглянул и обнаружил уже хорошо знакомую мне сцену разрухи и беспорядка. Потом я почувствовал сладковатый запах. Казалось, он шел из комнаты за стеной. Войдя, я удивленно оглянулся и увидел доказательства, о которых тысячи раз рассказывалось по радио и в прессе. Я уже почти перестал верить в эти сообщения, считая немецкую пропаганду лживой. Но сейчас перед моими глазами лежал мертвый немецкий солдат, едва узнаваемый по клочкам изорванной одежды. У него были выколоты глаза и отрезаны почти все пальцы. Я отвернулся и поспешил как можно скорее покинуть это место.

Я рассчитывал попасть домой до наступления темноты, но все же не успел. До нашей фермы оставалось около двенадцати километров. Я подумал, что, может быть, мне лучше переночевать в соседней деревне. К счастью, мне встретились местные жители. Когда я назвал имя своего отца, они предложили переночевать у них.

На следующее утро я встал чуть свет и собрался идти домой. На зимнем небе появился первый луч солнца, окрасивший снег в красноватый цвет. Деревья, росшие вдоль дороги, отбрасывали длинные тени, а по долине тянулся легкий туман.

Чтобы остаться незамеченным, я шел по заметенной тропинке через лес. Сейчас эта дорожка казалась мне волшебной и самой красивой. Наверное, это происходило потому, что я возвращался домой, и именно родные места выглядели самыми красивыми в мире. Я знал, что, возможно, в последний раз прохожу здесь. Дойдя до середины леса, я остановился перед стадом молодых оленей. Они изумленно выглядывали на меня из-за темных деревьев, будто собираясь спросить, что я делаю здесь. Даже сейчас у меня перед глазами стоит олень, а рядом с ним – маленький олененок; они живут в своем тихом мирке. Я стоял, наблюдая за ними несколько минут. Олени уходили вглубь в поисках корма, и, когда их совсем не стало видно, я продолжил свой путь.

Густой лес стал редеть, и вот я уже смог отчетливо разглядеть деревню, за которой находилась наша родная ферма. Встречая редких жителей, я расспрашивал их о русских, и они рассказывали, что захватчики еще не покинули деревню. Мне опять пришлось изменить маршрут, идя в обход по полю, где снег до сих пор лежал по колено. Как раз перед нашей деревней лежал бык, принадлежавший нашим соседям, которого застрелили русские.

Без дальнейших приключений я наконец-то добрался до дома.

Глава 7

Окончательный переезд

Не знаю, сколько прошло часов, прежде чем русские нанесли нам очередной «визит». Все произошло внезапно. Мы сидели возле печи. Мама пекла оладьи. Она первой увидела приближающихся русских и велела нам прятаться.

Но было уже поздно.

– Хайль Гитлер! – ерничая, прокричал капрал ГПУ, который был переводчиком. На наш с трудом выдавленный из себя ответ «Добрый день» капрал закричал: – Проходим по одному. – Мои младшие братья, четырнадцати и десяти лет, пошли вместе матерью. Я один остался объясняться с ними.

Отдав паспорт переводчику, я произнес:

– Я болен.

В ответ они посмеялись надо мной и разорвали документ. Переводчик тряхнул меня, как пугало, а офицер дал мне пощечину. Уходя, они забрали меня с собой. Я не в силах был ничего поделать. Мне приказали идти следом за повозкой, в которой они сидели. Вместе со мной шли еще несколько человек, среди которых было несколько женщин.

Меня охватило очень странное чувство тревоги. Казалось, на этот раз нет никакой надежды. Хотя переводчик объяснил, что нас забирают всего на несколько дней, я не верил им, как и в то, что снова вернусь домой.

Но еще больше я был озабочен тем фактом, что всего несколько часов назад я вернулся домой и теперь был вынужден покидать его снова. Я просто не мог понять, почему все это должно было произойти со мной. Потом я узнал, что это был последний раз, когда русские появились в нашей деревне, чтобы забрать жителей в Советский Союз. Если бы у меня получилось спрятаться где-нибудь, возможно, моя жизнь пошла бы совсем по-другому. Но, с другой стороны, может, Богу было так угодно; испытания, выпавшие на мою долю, сделали меня более терпеливым, и за это я благодарен Господу.

Но тогда я не знал, что со мной произойдет, и потому молча шел за повозкой вместе с остальными. Я думал о прошлом и о том, что ждет меня впереди. Что будет с нами? Мимо беспрерывно проезжали русские войска. Большинство из них ехали на новеньких джипах и армейских грузовиках, на дверях которых была надпись: «Сделано в США». По крайней мере 95 % русских транспортных средств, исключая телеги, запряженные лошадьми, были произведены в США. А вот пушки и остальное вооружение были сделаны в России. Когда эти колонны – иногда в несколько километров длиной – проезжали мимо нас, я подумал, что Германия проиграла войну экономически. Причем соотношение масштабов производства было не один к двум и даже не один к десяти, а, наверное, один к ста. В этот момент я отчетливо осознал, что это конец. Германии больше не было, ее стерли с лица земли, вырвали с корнем. Произошло то, что когда-то Гитлер обещал сделать с другими нациями.

Пока мы шли по дороге, погруженные в невеселые мысли о своем будущем, переводчик в задней части повозки развлекался с девушками. Он делал это так, будто нас не существовало. Главной задачей русских было следить за нами, чтобы мы не сбежали. Куда, кстати, мы могли деться? Куда ни глянь, повсюду были русские. Предыдущий опыт научил меня, что нигде уже не пройдешь незамеченным.

Небо затянуло тучами. Стало холодать. Погода и плен вогнали меня в депрессию. Мы проезжали по деревне, где увидели три подорванных русских танка. Несколько немецких сгоревших танков также стояли в поле. Как-то наша часть колонны сделала привал, так как охранник хотел настрелять уток себе для ужина. Застрелив двух, он велел перенести их в повозку. Наконец, пройдя по дороге несколько часов, мы добрались до столицы Прусской Голландии, которая оказалась также разорена. К тому времени, когда мы остановились для ночевки, уже стемнело. Мужчины стали искать места, где бы расположиться, чтобы отдохнуть, а женщины занялись приготовлением уток. Поужинав полусырыми птицами, мы заснули, насколько это можно назвать сном в подобных обстоятельствах. Мы пытались спать, но едва ли это было возможно. Русские веселились. Далеко за полночь их пение стало громче. Когда они уже сильно накачались водкой, то пришли за девушками, находящимися среди нас.

Проснувшись утром, я чувствовал себя еще более уставшим, чем вечером. Все тело ныло и ломило. Тронувшись с места в 7.30 утра, мы промаршировали через весь город и пришли в деревню, где нас разместили в большом танцевальном зале какого-то клуба, заперев дверь.

Я обвел взглядом помещение и обнаружил календарь, отпечатанный на старой газете. Этот самый календарь позднее стал моим верным спутником, таким, каким бывает дневник или ежедневник. Среди нас, пленников, было несколько немецких солдат, часть из которых отправили в город в тот же день. После их отъезда в помещении стало свободнее. Будучи членом гитлерюгенда, я был готов к лагерной жизни, поэтому не находил ситуацию критической. А вот для женщин, которые с детства привыкли спать на кроватях, эти условия оказались слишком жесткими.

Всю ночь я молился Богу. Он один был моей последней надеждой в бесконечном море разочарований и разбитых иллюзий.

На следующее утро охранники разбудили нас в семь часов. Я поежился и свернулся калачиком, замерзнув под тонким одеялом.

– Встать и построиться! – дал распоряжения переводчик.

По прибытии всех мужчин заперли на нижнем этаже барака, который и без того был переполнен. В небольшом помещении разместилось около трехсот человек. Женщин загнали наверх. Среди нас были представители всех слоев населения, имевшихся в Германии на тот момент: солдаты и офицеры, служившие в армии в различных чинах, простые жители из Восточной и Западной Пруссии, литовцы, эстонцы, латвийцы и балтийские немцы. Всех нас собрала здесь несправедливость, от которой страдал каждый.

Ежедневным нашим рационом была маленькая порция недоваренного горохового супа. Но и эта еда была необходима, потому что не всем удалось прихватить из дома какие-либо продукты. Мое место находилось рядом с несколькими литовцами. Эти люди стали такими нервными, что постоянно кричали во сне. Если у кого-то был с собой кусок хлеба, то он не мог есть его, видя, что другие смотрят на него голодными глазами.

Там на «голодном этаже» я встретил Герберта, одного из местных «вождей» гитлерюгенда. После того как он убежал из плена первый раз, русские снова его схватили, даже не позволив собрать вещи. Я выручил его, дав немного хлеба с ветчиной, а также предложил другим людям, сидевшим поблизости. Но я не мог накормить всех; мне нужно было хоть немного думать о себе. Съев совсем чуть-чуть, я отложил остальное, ожидая, что худшие времена еще впереди.

Когда мы шли через лес к баракам и проходили мимо перевернутых повозок, оставшихся от отступающей немецкой армии, я поднял буханку хлеба, видимо выпавшую из одной из них. Нагнувшись, я увидел под телегой замерзшие тела двух немецких солдат, раздавленные русским танком; это зрелище повергло меня в ужас.

На этот раз я присоединился к компании пожилых мужчин, работавших каменщиками. Мы сняли дверь с петель, положили ее на пол и использовали вместо кровати. Все же это было лучше, чем спать на цементном полу.

Здесь мы были вынуждены оставаться шесть дней. В помещении становилось невыносимо душно, стоял смрад. Обстановка была кошмарной. Потом начали вызывать людей, которые уже находились здесь до нашего прихода. Не выражая никаких эмоций, мы наблюдали за ними, когда они проходили мимо, худые, как скелеты. Какое будущее уготовано им? И что ждет нас? Наконец подошла очередь Герберта. Он торопливо попрощался, и больше я никогда его не видел.

Для остававшихся было непросто наблюдать за теми, кто уходил, потому что оставаться в переполненной комнате не было больше сил. Во всей этой сутолоке я потерял шапку. На следующий день подошел наш черед выходить, и я очень расстроился, так как мне нечего было надеть на голову. Чтобы не окоченеть от холода, мне пришлось надеть шаль. Когда охранник назвал мое имя, я пошел туда, где стояли мужчины, но он, увидев, куда я собрался, отправил меня на женскую половину. Я стянул платок, и все засмеялись, удивившись такому преображению.

Нам устроили допрос, который на этот раз был немного грубее предыдущего. Когда я не признал обвинение офицера НКВД, что служил в армии, он принялся хлестать меня, будто провинившегося мальчишку. Я ничего не мог доказать ему, но и не мог также сказать, что был солдатом, потому что никогда им не являлся. Потом русский пробормотал что-то себе под нос и крикнул:

– Убирайся отсюда!

Другой охранник запер меня вместе с несколькими другими немцами в подвале. Я разровнял под собой уголь, находившийся там, чтобы сделать себе помягче так называемую «кровать», затем лег и попытался заснуть. Пожилой мужчина, лежавший рядом, сильно стонал от полученных побоев. Русский офицер сильно избил его, когда он отказался признать то, что был членом нацистской партии. Должно быть, он чувствовал нестерпимую боль, так долго продолжались его стоны.

У НКВД были свои методы обращения с их жертвами. Одного сорокалетнего фермера, видимо, в чем-то заподозрили.

На допросе ему задали вопрос:

– Состояли ли вы когда-либо в партии?

– Нет!

– Не лгать!

– Действительно я никогда не был в партии!

Но когда фермера обыскали, у него в кармане нашли партийный значок. За столь очевидную улику его безжалостно избили. Факт находки занесли в протокол, и он был сослан как «политический».

Позднее фермер рассказал мне, что его подставили. Когда охранник сопровождал его на допрос, он почувствовал руку в своем кармане. Сначала он подумал, что охранник хочет что-нибудь украсть у него, но потом фермер осознал, что, возможно, его хотят уличить в чем-то.

Спустя какое-то время меня вместе с другими немцами вывезли в другое место и поселили на чердаке какого-то дома в городе. Здесь впервые нам дали хлеб: по два куска каждому. Там мы провели только одну ночь, а на вторую нас перевели в другую комнату.

Когда мы проснулись следующим утром, то услышали звук моторов грузовиков и постоянные гудки. Выглянув в окно, я увидел бесконечную колонну машин американского производства с русскими водителями за рулем. Некоторые стояли на дороге по два-три человека, курили и разговаривали.

Нам дали приказ забрать вещи и спуститься вниз. Мы собрали свои немногочисленные принадлежности, запихнув одеяла в рюкзаки. Целые вереницы людей выходили из домов, а охранники, держа под прицелом людей, направляли их и считали, когда они поднимались в машины. В каждой машине умещалось тридцать человек и один охранник.

Мы ехали в страшной тесноте; очевидно, нас перевозили, как скот. Мы проезжали населенные пункты, города и деревни Западной и Восточной Пруссии, которая совсем недавно процветала. Сейчас эта местность напоминала огромную мусорную свалку. Особенно пострадали города покрупнее. Нас провезли через Морунген, известнейший город Восточной Пруссии, потому что здесь родился философ Иоганн Готфрид фон Гердер. На закате мы проехали Либштадт и Гутштадт. Потом наступившая ночь скрыла все под своим покровом, и только тусклый лунный свет немного освещал дорогу. Тишина, заполнявшая пространство, была похожа на смерть. Упорная борьба между русскими и 4-й армией сровняла города с землей. Только несколько огней виднелись вдалеке, а эти большие торговые центры теперь не существовали. Невозможно передать словами, каково было созерцать обездоленную и растоптанную родину.

Тюрьма

Поездка казалась бесконечной. Дрожа от холода, я пытался согреться, укутавшись в пальто. Оно являлось слабой защитой от холода. Мы уезжали все дальше и дальше и к полуночи въехали в другой город, незнакомый мне. В свете фар грузовика мы увидели большой дом из красного кирпича с большими воротами. Нам приказали вылезать. Очевидно, подошел конец нашему путешествию. Выпрыгнув из машин, мы пытались размять руки и ноги, которые стали деревянными за четырнадцать часов. Прошла целая вечность, прежде чем мы добрались до Инстербурга.

После того как все вылезли из грузовиков, нас построили в колонну и повели в тюрьму Инстербурга. Поднявшись по ступеням, мы оказались в зале суда. Но вместо судей перед нами стояли двенадцать советских офицеров. Офицер зачитывал наши имена, называя персональный номер каждого. Когда назвали мое имя, я сделал шаг вперед. Нас увели в другое помещение.

Ужасное зловоние наполнило его, потому что многие пленники справили естественную нужду своего организма, воспользовавшись возможностью, впервые появившейся у них за четырнадцать часов. Я боялся, что русские отреагируют на это гневно, но они, казалось, не обратили на это внимания. Они смотрели на нас как на рабов или как на животных. Никто из нас не знал, что будет впереди.

В глубине души я надеялся, что меня могут отправить обратно домой. Но, видя, что ни для кого не делается исключений, я понял, что и мне не будет поблажек. А это значило, что шестнадцатилетний подросток будет выполнять точно такой же объем работы, что и взрослый человек. Вместе с другими людьми меня загнали в и без того уже переполненную комнату, и с удовлетворенным лицом охранник захлопнул за нами дверь.

Из-за двухсот или трехсот человек, оказавшихся в столь маленьком пространстве, очень скоро стало совсем нечем дышать. Возле двери располагался так называемый туалет. Зловоние висело в воздухе. Кроме того, было нестерпимо жарко. Я разделся, оставшись в одних плавках, но это мне не помогло. Несколько пленных солдат, сидевших у окна, попытались открыть его, но оно оказалось наглухо забито. Охранники, услышав какой-то шум, сделали несколько предупредительных выстрелов в воздух.

Я попробовал найти место, чтобы присесть, но это оказалось невозможным. Едва хватало места, чтобы стоять. Когда мои глаза привыкли к темноте комнаты, я огляделся. Лишь отраженный снегом из окна свет позволял различать очертания многих людей, находившихся здесь.

В конце концов наступил момент, когда я не смог больше стоять. Я ничего не ел целый день и очень ослаб. У меня подкосились ноги, и я упал, но очень скоро меня стукнули каблуком, заставив подняться, придя в себя.

– Это мое место! – закричал мужчина. – Я пришел сюда раньше.

– Ты не уважаешь старших, – поддержал его другой.

– Даже не пытайся снова здесь сесть! – завопил третий.

Я был не единственным, кому не удалось найти место, чтобы присесть. Я пробормотал:

– Извините, я просто не мог больше стоять.

Снова послышалось ворчание в мой адрес, но мне было не до этого. Я пытался хоть немного изменить положение тела, переминаясь на ноющих ногах.

Новые друзья

– Посмотри, – произнес кто-то, – ты наступаешь мне на ноги.

Я посмотрел на мужчину, который только что произнес эту фразу.

– Он постоянно наступает кому-нибудь на ноги, – услышал я еще чей-то шепот.

– Ему нужно сесть, – снова ответил первый.

По его тону я почувствовал, что, возможно, наконец-то мне удастся присесть.

– Подвиньтесь немного, и парень сможет втиснуться.

Он подтолкнул двух ребят, сидевших рядом. Наконец я смог сесть. Невозможно рассказать, какое облегчение я почувствовал в тот момент.

Всматриваясь в лицо своего спасителя, я спросил:

– Как тебя зовут?

– Ханс. – Он ухмыльнулся, а потом добавил, что из Сакаса, местечка во Фришес-Хафф – заливе в Балтийском море.

– Я знаю, где это. Я был там в детстве; как раз тогда цвела вишня. Мы ходили купаться на залив. Это очень красивое место.

– Да, это точно, – сказал Ханс. – Ты бы видел сейчас нашу деревню, загаженную русскими солдатами. Видишь того парня? – Он показал в сторону окна.

Я кивнул.

– Вон того, в шапке?

– Да, – прошептал Ханс.

– Так вот, его брата убили.

– А что произошло?

– Это тяжелая история. Русские хотели изнасиловать его жену, а он вступился. Тогда они расстреляли его, а потом… – Ханс замолчал. Ему не нужно было продолжать.

Мы помолчали немного.

Потом я спросил Ханса, кто другие ребята, попавшие в плен вместе с ним. Ульрих и Гюнтер, шестнадцати и семнадцати лет, до сих пор еще учились в школе.

Мы заговорили о последних днях, проведенных дома, о том времени, которое изменило нашу жизнь полностью, как никакие другие события, происходившие до или после этого. В соседней деревне с той, где жил Ханс, погибло около тридцати мужчин, в большинстве своем фермеры. Их всех расстреляли.

– У тебя есть какая-нибудь еда? – спросил Ханс.

– Да, – ответил я честно, несмотря на появившееся желание соврать. – Я случайно нашел на дороге буханку хлеба, а мать дала с собой два килограмма ветчины. Ее я уже съел.

– Отлично. Может, ты дашь нам по куску, а мы поделимся с тобой колбасой. Ни у кого из нас нет хлеба; дома ничего не оставалось из еды, когда нас забирали.

– Хорошо, идет, – ответил я и, достав хлеб, разломил его на несколько частей.

– У меня нет даже колбасы, чтобы дать тебе, – произнес Ульрих.

Ханс утешил его:

– Не беспокойся, и на твою долю хватит. Мы были друзьями перед тем, как пришли русские, но и теперь ничего не изменилось.

Потом Ульрих достал из кармана расческу.

– Что ты собираешься делать? – засмеялся над ним Ханс.

– А может, я собираюсь отдать ее Хорсту. Вдруг у него нет, а у меня, между прочим, две.

– Ты угадал, – сказал я. – В тот день, когда они пришли, я переодел брюки и забыл переложить расческу в другой карман. Так что, если ты предлагаешь, я не откажусь.

Ханс, бесспорный лидер в нашей компании, был высоким и стройным парнем, с дружелюбным лицом. Съев свои бутерброды, если их было можно так назвать, мы этим символическим ужином скрепили нашу дружбу.

Люди, переполнявшие комнату, вынуждены были толкать друг друга, так как условия не позволяли двигать руками и ногами, не задевая соседа. Те, кто, как и я, оказались здесь позднее, были вынуждены подвергаться нападкам со стороны сидящих.

Я видел, что Ханс о чем-то задумался, а потом его лицо просветлело.

– Место, где сидит каждый из нас, можно на время уступить тому, кто стоит рядом, и так меняться.

– Неплохая мысль, – поддержал Ульрих. – Но кто встанет первым? Я не хочу, потому что я первым занял свое место.

– Нет, так не пойдет, – сказал Ханс. – Ты же видел, как упал Хорст.

Ульриху не понравилась эта затея, но я считал, что это хорошая идея, и потому не имел возражений. Ульрих сдался, встал первым почти на час.

Я попытался вытянуться на полу, но заснуть было почти невозможно. Когда я, наконец, задремал, кто-то потряс меня за плечо и разбудил. Я был готов разразиться бранью, но тут услышал голос:

– Теперь твоя очередь.

Я вспомнил наш уговор и поднялся, чтобы освободить место.

Вскоре все разговоры прекратились. Ночью дышать стало легче. Под утро русские принесли немного еды. Они велели поделить продукты между собой, но несколько поляков, которые лежали поблизости к двери, большую часть забрали себе, так что тем, кто находился в противоположном конце помещения, не досталось практически ничего. Для меня это было не столь страшно, как для других, потому что я еще имел в запасе немного хлеба и около килограмма ветчины.

Перемена места

На следующий день нас перевели в помещение, находившееся на первом этаже другого здания, располагавшегося на противоположной стороне тюремного двора. В комнате был цементный пол. Теперь вместо изнуряющей жары мы попали в резкий холод. Впервые в своей жизни в этой комнате я увидел человека, который на моих глазах сошел с ума от пережитых потрясений. В середине ночи, когда мы попытались расслабиться и заснуть, он стал бегать по комнате, полностью забитой спящими людьми или, по крайней мере, пытавшимися заснуть. Он кричал душераздирающим голосом, звал свою мать и требовал отправить его домой. Звал охрану и наступал всем на ноги. Кто-то молча отодвигался, а кто-то бил его в ответ ногой. Человек метался из стороны в сторону, и мне почему-то было стыдно за него. Я попробовал поговорить с ним, но это не дало никакого результата, а русские веселились, со смехом глядя на него. Для них наши жизни ничего не значили.

Наступил третий день нашего заточения. Около четырех часов дня нам приказали выстроиться вдоль стенки с вещами. Как потом выяснилось, это была очередная проверка наших вещей, любимое занятие русских. В маленькой комнате два молодых офицера ГПУ устроили досмотр. Каждый из нас должен был вставать перед ними и открывать свой чемодан. Спички, сигареты, фонарики, ножи, носки, перчатки и другие личные вещи сбрасывались в общую кучу. Потом нас построили во дворе тюрьмы. В тот день тюремная администрация решила поживиться тем немногим, что у нас имелось, перед тем как мы должны были покинуть это место. Но один плюс все же был в этом грабеже: нам не нужно было теперь столько тащить на себе.

Нас снова пересчитали. Один мой добрый знакомый, семидесятивосьмилетний фермер, больше не мог идти. Он сильно исхудал и почти совсем обессилел.

– Я не могу стоять, – жаловался он мне.

Пытаясь его отвлечь, я рассказывал ему о своем отце, которого он хорошо знал.

– А где он сейчас? Они забрали его тоже?

– Да, забрали, – ответил я. – Мама передала мне свитер для него, если вдруг я встречу его в лагере.

– Они даже не дали ему времени собрать вещи? Я рассказал, как было дело.

– Но почему же его нет здесь, с тобой? – хотел он знать.

– Потому что его забрали раньше.

Охранник прервал наш разговор, приказав нашей колонне двинуться с места. Мы зашагали, построившись в ряды, следуя за охранником. Я старался держаться рядом со своим пожилым другом. Потом мне очень сильно захотелось пить, и я решил поднять немного снега. Но едва я вышел из своей шеренги, как охранник стрельнул в мою сторону. Пуля просвистела мимо, и я быстро встал в строй, но уже потеряв из виду своего соседа. Позднее я узнал, что из всех заключенных он умер первым.

Посадка в вагоны

Мы строем шли по дороге, пока в темноте не увидели очертания железнодорожной станции. Потом на горизонте показался товарный поезд. Колонну остановили, нас снова пересчитали и по пятьдесят человек стали загружать в товарные вагоны.

Дальше мне казалось, что сон смешался с явью. Тук-тук, тук-тук – стучал поезд по неровным рельсам. Тук-тук-тук – нас все дальше и дальше уносило от родных мест. Мне не хотелось открывать глаза. Ощущение пустоты в желудке напомнило мне, что я ничего не ел уже несколько дней. Вначале нам давали по два ломтя хлеба и кружку воды. Потом нас лишили и этого скудного пайка. Некоторые пленники заболели.

Мы лежали, как сардины в банке, рядом и друг на дружке. Невозможно было ни вытянуться, ни поменять положение тела. Когда можно было сесть, каждый пытался занять место повыгодней, если так можно выразиться. Мы с моими новыми друзьями расположились возле двери.

Кто-то из пленных сразу же попытался развести огонь в маленькой печке, которая имелась в вагоне, так как было невыносимо холодно. Прошло немало времени, прежде чем печка начала отдавать небольшое тепло, и сотня рук потянулась к ней.

– Откройте! – Кто-то громко стучал в дверь снаружи. Я открыл ее. Несколько гэпэушников ворвались в вагон, подняв сильный шум. Они наступали на ноги людям и дико ругались. От ворвавшегося воздуха огонь в печи разгорелся еще сильнее. Они затушили его, но весь вагон наполнился дымом. Очевидно, русские не хотели, чтобы мы ехали в тепле. Офицеры вышли, а мы остались сидеть в дыму. Скоро в вагоне опять стало холодно, но, Несмотря на то, что я замерзал, я все же заснул.

Тук-тук-тук; время тянулось очень медленно. Когда взошло солнце, мы попытались определить, который час и в каком направлении двигается поезд. Хотя у некоторых еще оставалась еда, взятая из дома, ее запасы становились все меньше и меньше. В конце концов все мы оказались в равном положении, получая по сухарю один раз в день.

Смерть

Холодные лучи солнца пробились сквозь решетки, и свет ударил мне в глаза. Я повернулся на другой бок. Мне показалось странным, что чьи-то ноги, лежавшие рядом с моей головой, не пошевелились. Колеса продолжали монотонно стучать, производя все те же, уже до боли знакомые звуки. Они начали действовать мне на нервы, и я снова повернулся, толкнув соседа. Я пробормотал какие-то извинения, но ни слова не услышал в ответ. Странно, его глаза смотрели на меня не мигая. «Может, он разозлился?» – подумал я.

Я всмотрелся в его лицо. Он не дышал, а глаза казались стеклянными. Внезапно что-то екнуло у меня внутри. Холодный пот выступил на спине; я вздрогнул. Толкнув его ногу и не увидев ответной реакции, я понял, что всю ночь спал рядом с покойником. Когда поезд сделал очередную остановку, мы подождали, когда подойдет охранник и постучит в дверь. Мертвого быстро унесли. Это был первый из четырнадцати умерших в дороге.

Мы проехали город Гродно, потом въехали в Смоленск. Некоторые из бывших солдат, находившихся среди нас, узнавали места, где они воевали или работали. Оттуда мы повернули на север.

Жажда

Мы терпели страшные лишения, самым сильным из которых было отсутствие воды. Хотя человек может прожить без еды несколько недель, без воды – лишь несколько дней. Жажда мучила нас еще больше, чем голод. День и ночь мы только и говорили о том, чтобы напиться, и даже во сне мне снилась вода. Я видел себя на ферме пьющим воду и никак не мог утолить жажду. Похожее состояние было и у остальных. Наше желание пить особенно увеличивалось из-за того, что нам давали сухой хлеб, жесткий, как кирпич. Кроме того, мы получали плавленый сыр, который также усугублял жажду.

Некоторые стали предпринимать попытки достать снег с окна, которое немного приоткрывалось в туалете. Это получалось не всегда, так как скоро охранники заметили наши уловки и стали стрелять, когда видели подобное. Теперь мы могли достать немного снега только ночью. Талая вода спровоцировала у некоторых сильнейшую диарею, и несколько человек из нашего вагона умерли в дороге.

Как-то ночью, проезжая по Литве, мы услышали стрельбу, которая продолжалась какое-то время. Литовец совершил побег из своего вагона. Позднее рассказывали, что русским так и не удалось его поймать. Он не мог не воспользоваться такой возможностью, так как находился в своей родной стране. Здесь у него было много друзей, он знал язык и, конечно, мог укрыться с большей легкостью, чем другие. Для нас, немцев, побег был абсолютно невозможен. После этого инцидента каждую ночь охранники ходили по крышам вагонов, чтобы избежать повторных попыток к бегству.

Два дня русские вообще не кормили нас. Результат не заставил себя ждать. Когда мы приехали в Москву, в нашем вагоне было семь мертвецов. И это было только начало.

Глава 8

Место назначения

Внезапно поезд резко остановился. Был уже вечер, когда охранники открыли двери вагона и приказали идти с вещами на выход. Собравшись с последними силами, мы выпрыгивали из вагона. После двухнедельного путешествия в жуткой тесноте мы еле двигались. Хотя в вагоне было не жарко, все же мы не мерзли, а здесь нас вывели на мороз, и ледяной ветер больно хлестал по лицу и рукам.

После построения нам дали приказ идти в дом. Наша колонна, имевшая жалкий вид, медленно двигалась в здание, располагавшееся рядом с железнодорожным депо. Когда мы вошли внутрь, то сразу же побежали к печке, чтобы хоть немного согреться, но очень скоро нас лишили и этой привилегии. Нам велели раздеться, и наша одежда подверглась дезинфекции. Эта процедура была необходима, так как мы не имели возможности помыться целый месяц. Только теперь нам позволили вымыть руки. Время от времени нас вызывали, чтобы выполнить кое-какую работу; например, вынести мертвых и после этого вымыть руки, окунув их в ледяной снег.

Мы сняли одежду, развесив ее на натянутой проволоке. Потом строем направились в цементную душевую комнату. Было страшно холодно; каждый дрожал. Потом нам выдали по куску мыла. Но где же вода? Воды не было.

Около двух часов стояли мы в сырой комнате, в голом виде, при температуре примерно 40 °C ниже нуля. Особенно трудно пришлось пожилым людям. Мы пытались согреться, делая гимнастику, но толка все равно не было, так как стояли мы на холодном мокром полу.

Наконец пошла вода. Мы начали пить первым делом, делая огромные глотки, и только потом стали мыться. После душа нам выдали назад нашу обработанную одежду и строем вывели на улицу, опять направляя к поезду. Там нас снова разделили по пятьдесят человек и загнали в тесные вагоны.

Поворот к худшему

Поезд медленно тронулся. Никто не подозревал, что следующий отрезок нашего пути по России станет самым суровым.

Однажды ночью, когда поезд остановился в депо, появилась группа из четырех пьяных солдат. Они осветили вагон, бросив в керосин старые тряпки, которые загорелись. Распространилась страшная вонь. Во рту пересохло еще больше. Русские принялись шарить по нашим чемоданам в надежде найти хоть что-нибудь. Первым делом они изъяли бутылки с питьевой водой, которые мы припрятали. Перчатки, носки, ремни – все пошло в ход. Проверив сумки, они обыскали нас. Потом грабители перешли в другой вагон.

Вскоре я заболел конъюнктивитом, возможно из-за постоянного сквозняка. Солдат по имени Вилли наложил мне повязку. Теперь я вообще ничего не видел и чувствовал себя так, будто совсем собрался умирать. Кто-то воспользовался моей незрячестью и пододвинул меня к туалету. Здесь дуло еще сильнее. Если бы за мной не присматривали пожилой сержант и трое моих товарищей, мне вряд ли бы удалось выжить. Слава богу, воспаление быстро прошло, и даже не пришлось прибегать к помощи врача и медикаментов.

Иногда приходили охранники, чтобы выводить нас на работу. От нас требовалось выносить мертвых. В тот день я стал невольным свидетелем жесточайшего преступления, когда-либо виденного мной. Раньше нас звали выносить мертвых и грузить их тела в три вагона, прицепленные к поезду. Это были вагоны для мертвецов, которые в тот момент еще не были заполнены. Но когда мы были вынуждены выполнять работу в этот раз, я увидел, что они забиты доверху. Тела лежали друг на друге, с раскинутыми в разные стороны руками и ногами, и были немного подморожены. Мертвецы смотрели на нас пустыми глазами, как у дохлой рыбы. Это было страшно. Но и это было еще не самое худшее.

После того как мы собрали мертвых в каждом вагоне, нас отправили в середину состава. Когда открылась дверь, я почувствовал, как кровь застыла у меня в жилах. Около тридцати совсем больных пленников были брошены в этот вагон без оказания медицинской помощи, и теперь, спустя столько времени, прошедшего за период нашего путешествия, все они были мертвы. Хлеб, вода и банки с консервированными продуктами лежали нетронутыми. Меня охватил ужас. Я вспомнил, что несколько дней назад к нам в вагон заходил так называемый врач и спрашивал, есть ли больные. Тех, кто ссылался на болезнь, видимо, отправляли в этот вагон! Я поблагодарил Бога за то, что мой недуг быстро прошел и я не угодил сюда.

В нашем вагоне умерло восемь человек. В других – примерно столько же или больше. Когда поезд отправлялся, его пассажирами было около трех тысяч человек, но более семисот умерли в дороге.

Я попытался определить, куда мы едем. Судя по количеству снега и слишком низким температурам для конца марта, а также учитывая направление движения нашего поезда, я решил, что, должно быть, мы находимся на Крайнем Севере России. Конечно, нам не говорили об этом, а любые попытки пообщаться с местными жителями в те короткие периоды, когда нам позволяли выглянуть из окон, строго пресекались.

Приезд в лагерь

Нас высадили, чтобы еще раз мы могли вымыться, а также провести дезинфекцию нашей одежды. Стало очевидно, что мы приближаемся к пункту нашего назначения. Нас разбили на небольшие группы. По обеим сторонам железной дороги тянулся лес, пролегая на многокилометровые расстояния так далеко, что не было видно ни конца ни края. Наконец мы прибыли.

Вместе с тремя товарищами мы прижались к двери, ожидая момента, когда сможем выпрыгнуть из поезда. Снежные сугробы доставали нам до пояса. На вышках, располагавшихся по кругу, стояли охранники, держа при себе овчарок и не спуская с нас дула автоматов, готовые немедленно пристрелить любого, попытавшегося убежать. Таковым был наш приезд в Сибирь.

Много недель мы провели в полумраке вагонов, и теперь яркий солнечный свет ослепил нас. Мы строем вошли в лагерные ворота. Мой друг Ульрих ел снег, собранный с окна в вагоне, и теперь совсем разболелся и обессилел. Чтобы не упасть, он повис на наших плечах, и мы тащили его.

Ворота захлопнулись за нами, и мы увидели лагерь перед собой – бревенчатые дома с деревянными крышами, крытыми дранкой. Меня вместе с большим количеством других пленников поместили в сравнительно большой дом.

Охранники распределили нас по разным баракам. Около ста человек поместили в барак, ближайший к воротам. Мы с друзьями присоединились к другим заключенным. Типичное для тюрьмы зловоние и полумрак слабо освещенной комнаты создавали не слишком-то гостеприимную атмосферу. Дневной свет едва пробивался сквозь окна, забитые картоном.

Не успели мы разложить вещи на свои койки, как Ульрих бросился к окну, держа в руке жестяную банку.

– Куда ты собрался? – закричал Ханс, негласно считавшийся старшим в нашей компании.

– Я очень хочу пить. Надо попробовать достать немного снега, – ответил он нетерпеливо.

– К нему потихоньку возвращаются силы, – заметил я.

– А ведь он с трудом шел, когда мы выходили из поезда.

К этому времени наш друг уже вернулся и поставил банку со снегом на печку.

– Разве ты не видишь, какой грязный снег? – спросил Ханс.

– Не твое дело. Мне главное что-нибудь выпить. Я умираю от жажды, – ответил Ульрих, почти разозлившись.

Прошло несколько минут. Не дождавшись, когда снег растает полностью, он вытащил ложку и начал есть его.

– Ну разве ты не можешь подождать совсем немного, когда снег растает и вода закипит? – просящим голосом обратился к нему Ханс.

– Тебя никто не просил следить за мной. Ханс увидел, что спорить бесполезно.

Вскоре состояние Ульриха сильно ухудшилось, и его отправили в госпиталь вместе с другими больными, которых набралось несколько человек. Здание больницы было обшито деревянными планками, выкрашено в белый цвет и никак не походило на место, где можно выздороветь. Крысы сновали там постоянно. То, что мы ели, с трудом можно было назвать пищей. Наш друг пострадал от дизентерии, потому что не думая пил грязную талую воду.

На следующий день я шел по лагерному двору и снова увидел Ульриха. Он был мертв. Его голое тело лежало на санях. Всех умерших свозили в сарай и ждали, когда наберется большое количество мертвых, чтобы потом закопать всех сразу в общей могиле. До этого момента человеческая смерть не влияла на меня так сильно, но сейчас умершим был мой хороший товарищ.

Позднее я понял, что случилось с одеждой Ульриха: санитары, работавшие в госпитале, украли, а потом продали ее. Немецкие вещи пользовались спросом у русских.

Среди нас находилось два католических священника, один из которых был смертельно болен. Мы наблюдали душещипательную сцену, когда молодой священник причащался перед тем, как его глаза закрылись навеки. В такие моменты лишь вера в Бога помогала выжить нам. Но сейчас мне хотелось бы знать, что за сила давала нам веру в Господа, ведь христианами все мы только лишь назывались. Что касается меня, то раньше я никогда не верил в чудеса. А сейчас все мы были беспомощны и вынуждены смириться с неизбежным будущим. Наши жизни находились в чужих руках, и мы ничего не могли поделать с этим. Как никогда больше в своей жизни, мы нуждались в Божьей помощи. Почти всех нас сплотила вера в Господа.

По крайней мере, в лагере нас регулярно кормили. В основном ежедневный рацион состоял из капусты (свежей, тушеной, вареной), репы, хлеба (часто пшеничного) и каши, приготовленной из овсяных хлопьев. Вместе с этим нам давали соленую треску, после которой невыносимо хотелось пить. Мясом нас почти не кормили, а когда давали масло, то это были такие маленькие кусочки, что их можно было разглядеть только под микроскопом. Порции, которые мы получали, были очень маленькие. Не всем удалось выжить в таких условиях: голод и к тому же столь резкая перемена климата. Многие умерли сразу, многие – впоследствии.

Жизнь в лагере

Четыре главные болезни свирепствовали в лагере и ежедневно уносили человеческие жизни. Прежде всего, холера стала причиной постоянной диареи, из-за которой организм ослабевал до такой степени, что очень скоро заключенные умирали. Многие погибли от водянки. Их сразу было видно по отекшим ногам и лицам. Многих свалила эпидемия гриппа. Наравне с этими болезнями люди часто умирали от истощения, так и не сумев приспособиться к еде.

Для профилактики этих болезней охранники давали нам специальные лекарства, которые мы называли виски, так как давали их в стаканах, предназначенных для виски. Все эти лекарства имели один вкус, но отличались по цвету. Против холеры нам давали таблетки.

Я могу сказать без сомнения, что 50 % всех смертей происходило из-за недостатка квалифицированной медицинской помощи, а еще 50 % – из-за плохого питания. Казалось, в Советском Союзе не было настоящих докторов, и это подтверждало количество умерших пленников. Как правило, врачи не учились больше двух семестров. Порой они не могли даже наложить шину; им не хватало элементарных знаний. Иногда из сорока или пятидесяти госпитализированных в день умирало пять – семь человек.

Ко всему прочему русские были заинтересованы в том, чтобы продать немецкую одежду, снятую с покойников. Они организовали своеобразный бизнес и иногда даже не дожидались, когда бедняга отойдет в мир иной, и стаскивали с него одежду.

После приезда в лагерь нам объявили, что у нас есть десять дней, чтобы прийти в себя после изнурительной поездки, подлечиться и приготовиться к работе. Но уже через несколько дней, как раз на Пасху, нас заставили приступить к работе. Я не мог понять, почему нас заставляют работать в Великий праздник. В любом случае обещание, что у нас будет десять дней на отдых, никто не сдержал.

В эти же дни мы получили новую рабочую одежду (бушлаты, брюки и комплект льняного белья). В таком виде нас легко можно было принять за русских.

Рабочие бригады

Весь лагерь был поделен на рабочие бригады. Возглавляли их по большей части поляки. Несмотря на тот факт, что все мы являлись пленниками, их ненависть к нам, немцам, была еще сильнее, чем у русских.

Бригады составлялись по возрастному признаку, по росту, по физическим данным и, самое главное, по состоянию здоровья. Русские сортировали нас как животных. К первой и второй категории относились наиболее здоровые, которые могли справиться с самой тяжелой работой. Под третью категорию подходили те, кто не отличался столь крепким здоровьем, и они выполняли работу, которая была им по силам. В четвертой бригаде (бригаде ОК)[2] находились слабые, больные и те, кто только что вышел из госпиталя. В бригаде выздоравливающих не было установлено определенных норм. Для женщин не делалось исключения: они работали наравне с мужчинами, кстати, это считалось одним из методов русского социалистического прогресса.

Вначале я был причислен к третьей категории. Нашим бригадиром назначили двадцатилетнего Поля, который до этого работал пекарем в Эльбинге и по некоторым причинам не нравился мне. А потом, к моей радости, меня перевели в бригаду ОК. Поля, который не справлялся со своими обязанностями, скоро перевели рабочим в другую бригаду.

Наша работа заключалась в том, чтобы пилить дрова, таскать воду и чистить снег. Когда пилили дрова, то чаще всего моим напарником был молодой католический священник; в скором времени мы подружились. Я очень переживал, когда нас разделили после его госпитализации. Вместе с другими больными заключенными его отправили в другой лагерь.

В этой бригаде как-то раз я внезапно обнаружил, что снова нахожусь с теми, кто принадлежит к третьей категории рабочих. Нашим новым бригадиром был полунемец-полуполяк. Он родился в Германии, в Западной Пруссии, но, когда его провинция стала польской территорией после Первой мировой войны, он работал учителем польского и служил офицером в польской армии. Он отлично знал русский язык.

Как и остальные, наша бригада состояла из двадцати пяти – тридцати человек. Бригадир отвечал за выполненную работу, но сам не работал. Он следил, чтобы все шло по плану. Нормы устанавливал нормировщик, за выполнением которых в каждой бригаде следил надзиратель. Военные охранники принадлежали ГПУ, а над ними стоял начальник, командующий лагерем, как правило, носивший звание младшего или старшего лейтенанта ГПУ. Кроме того, в лагере имелся целый штат других служащих: бухгалтеры, переводчики, повар и доктор; над ними, естественно, стояло высшее начальство. Нашего переводчика звали Хелвиг, он был из поволжских немцев.

История лагеря

Наш лагерь строили польские солдаты в 1939 году. Они прокладывали железную дорогу в Воркуту, ведущую в те районы, где велась добыча нефти и угля, который был низкого качества и который кораблями переправляли в Ленинград, где использовали в процессе обработки железной руды. Около 6 % российского угля добывается в тех местах. Наш лагерь располагался вблизи реки Ишмы, притока реки Печоры.

Территория называлась Социалистическая Республика Коми (Коми ССР); коренными жителями являлись племена коми, кочевники, имеющие родство с небольшим народом, живущим на севере Финляндии. Лишь один раз мне удалось увидеть группу из десяти человек, которые проскакали верхом по городскому рынку в цветастых одеждах, чем-то напоминающих эскимосов.

На месте расположения женского лагеря раньше стояла башня, где, по слухам, во время коммунистической революции Сталин держал в заключении священника.

Вообще Коми ССР стала местом, где содержались колонии преступников. Также сюда ссылались политические заключенные, а состав преступления иностранных пленных заключался в том, что им всего-навсего довелось родиться не в России. Мы провинились в том, что были немцами.

В госпитале работало три женские и три мужские бригады, а также бригада ОК из нашего лагеря. Поначалу наша бригада выполняла мелкие работы, а потом нас направили на постоянный объект. Примерно в полутора милях от лагеря находился огромный песчаный карьер, и песок, который мы должны были там добывать, предназначался для строительства железнодорожных путей. Почти все в той части России было связано с железными дорогами; это было необходимо для жизни страны.

Наше рабочее предназначение

Железнодорожное полотно пролегало в непосредственной близости к месту выгрузки песка. Чтобы разровнять одну такую кучу, раскидав песок по земле на расстояние тридцати метров в ширину и трехсот метров в длину, уходило около месяца. Затем мы толкали по рельсам вагоны, подгоняя их к насыпи и нагружали их песком.

Весной и зимой, когда земля замерзала, мы пробивали дыры в ней раскаленными металлическими прутьями, заколачивая их молотами. Все кусты и деревья, растущие на пути, удалялись, так же как и любые органические материалы, которые впоследствии могли помешать при прокладке рельсов.

Работой руководил русский, бывший заключенный, которого освободили досрочно при условии, что остаток срока он проработает на этой территории. Несмотря на то, что он был нашим начальником, да к тому же принадлежал к вражескому стану, он все же пытался понять нашу ситуацию, хотя не знал ни слова по-немецки.

Самым трудным для нас было выполнение работы, требующей физических навыков. Была ли это работа на торфянике, толкание составов или мы пилили лес, нам всегда устанавливали нормы. Меня поражала способность русских достигать сравнительно больших успехов, используя примитивные орудия и средства труда.

Например, укладывание шпал, которые не подходили по размеру и были слишком короткими или, наоборот, слишком длинными, являлось одной из их специальностей. Причем здесь они использовали одно-единственное средство – собственные руки.

С другой стороны, все, что делалось наспех, не могло прослужить долго. Главной задачей было выполнить работу в рекордные сроки, а качество из-за этого страдало. Каждый стремился выполнить свою норму, а каков будет результат, не всегда имело значение.

За год семь поездов сошли с рельсов. А произошло это потому, что шпалы не выдерживали давления при движении поезда. Не удивительно, что и рельсы, уложенные наспех, не всегда выдерживали вес вагонов. Тем не менее поврежденные составы ремонтировались в поразительно короткие сроки и запускались снова. Хотя такие эксперименты были крайне небезопасны, очень редко происходили несчастные случаи.

День в лагере

Каждый день в лагере представлял собой монотонную рутину. В шесть часов утра мы просыпались от стука в дверь – нас будил охранник. Умывшись, одевшись и получив завтрак в столовой, бригадир шел за полагавшимся хлебом, который делил между нами. Выдавалось по двести граммов на человека, которые делились на три приема пищи.

Столы накрывали немецкие девушки. Заключенные получали 500 граммов супа и 200 граммов каши; бригадир получал двойную порцию.

Закончив есть, мы строем шли к лагерным воротам, где нас обязательно пересчитывали. За воротами мы переходили под присмотр другого охранника, у которого всегда был автомат, на случай, если кто вздумает ослушаться его приказов. Бригадир переводил слова охранника на немецкий, после чего мы обязаны были отвечать «Мы поняли» и уже после этого строем следовать за ним.

На своем рабочем месте нам приставляли начальника, который объяснял бригадиру, в чем заключается наша работа. Если до этого мы уже работали на этом объекте, одной из первых вещей, которую нужно было сделать, это развести огонь для охранника. Другой костер мы разводили для себя, хотя группе из двадцати пяти человек было непросто согреться.

В такие моменты в голову лезли разные мысли, и на ум приходило латинское высказывание: «Каждому свое». Я размышлял о том, заслужил ли каждый из нас все это? Было ли это испытание карой небесной для нас? Несмотря на свои беды, я не спрашивал Бога, за что мне это все, потому что все равно не получил бы ответа.

Обед приносили прямо на рабочее место, а потом мы еще работали до пяти-шести часов. Даже в те короткие моменты, когда наступал перерыв в работе, наш начальник пытался занять нас чем-нибудь. Это было необходимо, чтобы написать в ежедневном рапорте, что бригада ни минуты не сидела без дела. Таким образом, администрация считала, что мы выполнили больший объем работы, нежели на самом деле. Наш мастер делал это не для нашего блага, а для того, чтобы получить большую порцию хлеба.

В конце долгого дня мы, построившись по два человека, в сопровождении охраны возвращались в лагерь.

Часто я шел в паре с герром Кауфманом, булочником из Эльбинга. Ему было около пятидесяти четырех лет, и он повидал в жизни больше, чем многие из нас. В Первую мировую он получил ранение в ногу и потому немного прихрамывал, но в остальном он был хорошим работником. В ту войну он тоже побывал в плену, только в Англии. Пока мы шли обратно, я спросил его:

– Где, по-вашему, лучше находиться в тюрьме, в Англии или в России?

– Нетрудно ответить, – произнес он. – Уж если выбирать, я бы скорее попросился в английский лагерь. Относились там к нам лучше. А вообще я слышал, что американцы лучше всего обращаются с пленными.

– Откуда это известно?

– У меня был дальний родственник, которого захватили в Италии в 1944 году. Он писал из Штатов, что, когда приехал в Нью-Йорк, ему дали жареного цыпленка.

– Жареный цыпленок! Хоть когда-нибудь нам удастся попробовать его снова?

– Если бы Гитлер не уничтожал евреев и американцев, он бы мог выиграть войну, и мы никогда не попали бы сюда.

Тем временем мы пришли в лагерь. Охранник уже открыл ворота для нас. Мы поставили лопаты, стряхнули пыль с одежды и вошли на территорию, а лагерные ворота вновь захлопнулись за нами. Теперь другой охранник опять пересчитал нас. Обычно продолжительность этой процедуры зависела от умственных способностей охранника.

Мы все были на месте. Что хорошего могло ждать нас, задумай мы убежать? Да и бежать было некуда. Потом нас кормили однообразным ужином. Качество хлеба было очень низким.

Больным, находящимся в госпитале, выдавали по шестьсот граммов, по семьсот пятьдесят – тем, кто работал на тяжелой работе, и по восемьсот граммов получал бригадир. Иногда нам давали еду, которая называлась запеканка. Мы никогда не наедались, потому что вся еда была низкокалорийной. Даже только что поев, любой из нас мог бы сразу съесть две буханки хлеба.

Однообразный день заканчивался вечерним звонком. Каждый заключенный спал на простой деревянной кровати. Частью одежды приходилось накрываться, остальная служила матрасом. С наступлением холодов мы спали не раздеваясь. Так как чрезмерное количество воды не усваивалось в наших пустых желудках, нам постоянно приходилось вставать в туалет, иногда по девять раз за ночь. Выспаться не удавалось, и утром мы вставали еще более уставшие, чем накануне.

Наша работа на песчаном карьере не квалифицировалась как тяжелая, и потому нас кормили хуже. Многие из моей бригады были мои ровесники, шестнадцати – семнадцати лет, а работали мы наравне с тридцатилетними мужчинами.

Вблизи нашего лагеря протекала река Ишма; у нее были крутые берега. По обеим сторонам тянулись высокие холмы, и поездам было трудно проезжать по ним. Другие заключенные работали на этом объекте, таская песок, чтобы выровнять местность. Тысячи и тысячи кубических метров песка с пылью и грязью перевернули своими руками немецкие мужчины и женщины.

Увеличение рабочей нормы

Рабочая норма постепенно возрастала, и тех, кто справлялся с нагрузкой, поощряли тем, что давали чуть больше еды. Каждый старался работать усердно, потому что есть хотелось всегда. Люди работали с одной-единственной мыслью в голове: «Сегодня я побил свой собственный рекорд!» Работая на износ, люди пытались забыться и не думать о том, что они находятся в плену. Поначалу лишь немногим удавалось выработать установленную норму; дальше – больше; когда половина заключенных начала справляться с поставленной задачей, нормы возросли. Всего несколько дополнительных граммов хлеба, и мы уже сворачивали горы, выполняя объемы, казавшиеся неподвластными человеку.

Спустя время люди выработали свои ресурсы. Из-за чрезмерной нагрузки на сердце организм не выдерживал и те, кто послабее, умирали. Тогда я впервые всерьез задумался о смерти. Если я не выдержу и умру, что потом? Я размышлял: «А существует ли, в самом деле, Бог и слышит ли он молитвы своих детей?»

Один за другим товарищи из моей бригады попадали в лазарет, и часть из них никогда больше не возвратилась. Одна за другой появлялись могилы, где не было ни крестов, ни цветов. Сотни тысяч людей были похоронены в тундре России, а на родине они просто считались пропавшими без вести. Многие ждали своих любимых в надежде, что они выживут, но чаще их ожидания были напрасны.

Все больше и больше немцев, независимо от возраста, умирали на моих глазах – тех, с кем еще вчера разговаривал, завтра могло уже не быть, и ты невольно задавался вопросом: «А не буду ли я следующим?» Первое время меня часто коробила смерть моих товарищей, но скоро я привык к этому, так же как и к остальному.

Я думаю, было несколько причин, почему русские так обращались с нами. Я уверен, что они были заинтересованы в истреблении немцев как нации, но сначала хотели по максимуму использовать нашу рабочую силу.

То, с каким пренебрежением они относились к пленным, уже можно отнести к худшему из преступлений. Из-за их поступков мое отношение к русским стало очень плохим. Это дискредитировало русских как расу. Так вести себя, я уверен, не мог бы ни один немец.

Глава 9

Людские надежды

Время тянулось однообразно, пока не наступил один весенний день. Погода стояла холодная и дождливая, и наша одежда промокла насквозь, но никто не обращал на это внимания; мы продолжали класть шпалы. В тот день многие не вышли из барака из-за болезни, и в нашей бригаде осталось человек пятнадцать – восемнадцать. Мы толпой двигались за платформой по рельсам. Я шел следом за Вернером, молодым тихим парнем, жившим до этого в одной из деревень Восточной Пруссии. Мы вместе поднимали шпалы, и, глядя на Вернера, я видел, как ему тяжело и что он работает не в полную силу, а у меня болела спина из-за дополнительного веса.

– Почему ты не поднимаешь свой край? – спросил я его.

– Я больше не могу, – пробормотал он.

– Я думаю, ты просто притворяешься, – сказал я, разозлившись.

– Лучше бы я остался в бараке, – ответил он чуть не плача. – Но я знаю, что врач не разрешит мне остаться.

Он посмотрел на меня измученным взглядом. Я увидел его красные глаза и безнадежное выражение лица.

Затем охранник прикрикнул на нас, велев продолжать работу.

Из последних сил мы подняли шпалу. Пройдя метров пятьдесят, Вернер неожиданно упал. Кто-то крикнул:

– Он притворяется; не один он устал от работы.

– Нет, ему в самом деле плохо, я знаю, – крикнул я в ответ.

– Тогда ему не нужно было выходить сегодня на работу, – отозвался кто-то еще.

– А как не пойдешь? – услышал я голос Ханса. – Ты хоть раз пробовал остаться в бараке без предписания врача?

Наконец мы добрались до места, где нужно было установить шпалы. К этому моменту мы уже изнемогали от усталости. У Ханса лучше всего получалось выполнять эту работу; он стал настоящим специалистом в этом деле. Вернер, едва передвигая ноги, тащился сзади. Охранник ругался на него, но, казалось, у него не было сил даже ответить.

Пробило двенадцать часов. Двое русских принесли обед из лагеря, и бригадир раздал наши порции. На некоторых тарелках еды было меньше. Похоже, те, кто разносили обед, забрали часть себе. Тем, кто работал лучше, бригадир раздал большие порции, маленькие отдал слабым. Вернер относился к числу последних. Теперь он совсем промерз и его бил озноб. Ребята, которые чувствовали себя нормально, сидели у костра, а у него даже не было сил придвинуться ближе.

Тогда Ханс сказал:

– Почему бы нам не подвинуться немного, чтобы освободить место для Вернера?

Рабочие с неохотой потеснились. Дул ветер, и искры костра разлетались в разные стороны.

Кто-то подкинул полено в огонь, и пламя с еще большей силой устремилось в воздух. Внезапно мы почувствовали запах гари. Я оглянулся и увидел, что пиджак Вернера дымится. Я схватил его за руку и закричал:

– Быстрее, поднимайся! Ты горишь!

– Мне все равно. От него так и так нет проку.

Ханс вскочил на ноги и стал расстегивать пуговицы на пиджаке Вернера. Вернер стоял равнодушно, не сопротивляясь, но и не помогая. Ханс затоптал тлеющее место и намочил водой. Теперь на прожженном месте появилась дырка величиной с ладонь. Вернер надел пиджак и снова медленно застегнулся.

– Ты просто ленивый осел, – сказал бригадир. – Охранник уже не на шутку злится.

– Пусть, – слабо ответил Вернер. – Все, что я хочу, это вернуться домой, к матери. Она одна поймет меня.

– Ты еще совсем дитя. Может, тебе дать бутылку с соской? – спросил бригадир с сарказмом в голосе.

Вернер больше ничего не сказал. Это было бесполезно. Бригадир дал нам команду встать и снова идти работать. Вернер тоже поднялся. Он хотел домой и теперь отправился в противоположную сторону.

– Куда ты собираешься? – закричал охранник.

– Я хочу домой, к маме, – последовал ответ.

– Ты хочешь получить пулю? – заорал бригадир.

– А мне все равно.

Охранник поднял свой автомат. Мы удержали Вернера от неверного шага.

В конце концов бригадир сказал:

– Хорошо, тебе не нужно работать сегодня, но не смей уходить один. Тебе известно, что никто из нас не имеет права ходить куда-либо без охраны.

На этот раз Вернер послушался. Он сел к костру, чтобы погреться. Большая часть дров уже прогорела, и только несколько веток еще дымились.

Мы продолжали работать до самого вечера. Издалека нам был виден Вернер, съежившийся у костра. Наконец нам позволили вернуться «домой». Закинув лопаты на плечи, мы выстроились в ряд. Бригадир позвал Вернера, но он не пришел. Тогда он отправил за ним двух человек, которые в буквальном смысле принесли его. Лицо нашего товарища было синего цвета, и сам идти он больше не мог.

Добравшись до лагеря, мы отнесли Вернера в госпиталь. Придя к себе, сняли мокрую одежду и, переодевшись, грелись возле печи, стараясь прижаться к ней как можно ближе. Сейчас от этого тепла зависело, выживем мы или нет.

После ужина мы мало о чем говорили. Многие оставляли себе немного хлеба, потому что знали, что придется ложиться спать голодными, если не съесть чего-нибудь перед сном.

Неожиданно прибежал Ханс:

– Быстрее, у кого-нибудь из вас остался хлеб? Вернер умирает.

Мы собрали несколько кусков хлеба и поспешили в госпиталь, чтобы отнести их. Вместе с Вернером в комнате находилось еще около тридцати человек. В тот день уже умерло несколько больных, но их койки уже заняли новые претенденты. Зловоние плохо проветриваемого помещения вперемешку с больничным запахом вызывали тошноту.

Мы прошли к кровати Вернера. Увидев нас, он спросил еле слышным голосом:

– Где моя мама? Она точно принесла мне что-нибудь. Яблоки, апельсины, бананы или сок. Мне сразу станет лучше.

Я взглянул на Ханса. Мы поняли друг друга без слов. Не было смысла говорить ему, что его мама находится в тысячах миль отсюда.

– Хочешь хлеба? – спросил Ханс мягким голосом. Вернер хмыкнул:

– Не хочу. Я послал маму за апельсинами. Никто из нас не видел апельсинов почти два года. Ханс сказал:

– Может, ты пока возьмешь немного хлеба, пока мама сходит за апельсинами?

– Ты хороший парень, Ханс. Ты здорово помог мне со шпалами. Может, я съем немного хлеба.

Мы все протянули ему свои ломти. Он взял ближайший к нему кусок и отпил небольшое количество воды. На мгновение его лицо просветлело, но взгляд был какой-то странный. Вернера начало трясти, а потом силы оставили его. Он откинулся на кровати. Мы знали, что это конец, и, сложив руки, молились за его душу, покинувшую этот мир. Больше мы уже ничего не могли сделать.

Мы стояли и молча скорбели. Затем нам приказали покинуть помещение:

– Сейчас не приемные часы.

Мы знали, что это значит. Другие рассказали нам, что это пришли за одеждой Вернера.

Смерть Вернера была лишь очередным страшным событием в нашем безрадостном существовании.

Отдых

Совершенно случайно нам дали небольшой отдых. Два раза нам разрешили сходить в кино в городе на Ишме, который находился в пяти километрах от лагеря. Возможно, это был поощрительный приз за наши выдающиеся достижения и перевыполнение плана. Позднее мы узнали, что администрация присвоила себе деньги, высланные нам в качестве вознаграждения, а нас ограничила походом в кино. Нам показали фильмы политического содержания, поэтому смотреть их было неинтересно. Один из них был об Октябрьской революции и правительстве Керенского, занявшего место у власти сразу после революции. Во втором рассказывалось о войне и победе русских над немецкой армией.

Немецкая капитуляция

Однажды утром, когда мы все выстроились у ворот лагеря, русские стояли словно каменные. Все они замерли в каком-то торжественном оцепенении. Диктор читал что-то по-русски, а потом переводил на немецкий:

– Немецкая армия разгромлена!

Этот перевод лишь подтверждал то, о чем мы давно подозревали. В тот день мы не работали, нам дали выходной, и это было чем-то из ряда вон выходящим.

В коммунистической России рабочие получали выходной только раз в десять дней. Такой трудовой кодекс являлся еще одним из достижений революции. Этот опыт уже пробовали во время французской революции, но безуспешно.

Среди заключенных нашего лагеря было много женщин и девушек, для которых лагерная жизнь была еще труднее. В один погожий летний вечер мне случилось пройти через лагерный двор. Несколько девушек сидели у входа в свои бараки и разговаривали. Как отличались они от тех девчонок, которые в недавнем прошлом покинули свои дома! Их головы были теперь побриты наголо, чтобы не разводились вши. Вместо легких летних платьев они носили закрытые пиджаки.

– Если бы я сейчас оказалась дома, – сказала одна, – я бы первым делом съела яблоко или выпила яблочного сока.

– А мы часто ели клубнику, – отозвалась другая.

– Да, это было любимым занятием, сидеть и есть ягоды, в то время как укладываешь их в корзину, чтобы потом отнести на рынок.

– Да, – произнесла третья девушка, – моя мама варила такое вкусное варенье.

Когда выдавались свободные минуты, это были самые обычные разговоры между заключенными. Многие из нас никогда раньше не уезжали из дома и, хотя на фермах и в деревнях нам приходилось много работать, никогда до этого мы не таскали шпалы и не грузили вагоны с песком.

Знакомое лицо

Я остановился и прислушался к их беседе. Они замолчали. Одна из них, молодая женщина лет двадцати трех, пристально посмотрела на меня, а потом спросила:

– Не видела ли я тебя раньше? Мне кажется знакомым твое лицо. Ты откуда?

– Я из Эльбинга, из Ноендорф-Хох.

– А я из Серпина. Значит, мы почти соседи. – Она улыбнулась, печально вздохнув над нашей участью.

– Как тебя зовут? – Я хотел узнать больше о ней.

– Габи.

– Габи? У нас на ферме работала девушка с таким же именем, и она была из Серпина.

Она улыбнулась:

– Так это моя сестра. А ты Отто, Карл или Хорст Герлах?

– Меня зовут Хорст. А Отто – мой старший брат. Его не взяли в плен, потому что незадолго до этого он сломал ногу.

Это был первый человек в лагере, которого я знал до плена. Мы обменялись впечатлениями о своей лагерной жизни, и я узнал, что сначала она находилась в другом лагере, а потом ее перевели сюда.

Мы попрощались, когда было уже совсем поздно.

– Послушай, я хочу сделать для тебя что-нибудь. Твоей мамы нет с тобой, но я знаю, что она очень хорошо обращалась с моей сестрой. Давай я что-нибудь заштопаю из твоих вещей.

Я покраснел.

– Не стоит беспокоиться, я…

– Пойдем, – настаивала она, – я буду очень рада помочь тебе.

– Хорошо, но у меня на самом деле ничего нет, что нужно починить.

– Ну ладно, тогда спокойной ночи.

Она улыбнулась и пошла вместе с другими девушками в свой барак. Я отправился к себе. Раздевшись, я лег под одеяло, а потом поднес его к лампе. Сквозь протертую дыру мне в лицо ударил луч света. Я понял, что сделал ошибку, когда сказал, что мне ничего не нужно заштопать.

В следующий выходной я пошел к своей знакомой. Она сидела на кровати, как и большинство других женщин.

– Ты нашел что-нибудь, что нужно зашить? – весело спросила она.

– Да, но мне немного неудобно.

– Не думай об этом, все в порядке.

Мы весело болтали, пока она штопала одеяло.

Спустя несколько недель мы стояли в строю, готовые отправиться на работу. Посмотрев на женскую бригаду, я увидел тринадцатилетнюю девочку, самую молодую в нашем лагере; непонятно, как ей удалось выжить. Но Габи там не было.

– Где она? – спросил я у фрау Бретшнайдер, которая была их бригадиром.

– Разве ты не слышал, ее отправили в госпиталь? – быстро ответила она.

– А что с ней?

– Обычное дело – водянка. Пойди проведай ее. А мне надо идти.

Я знал, что значит заболеть водянкой. Один из наших ребят, здоровый парень из Польши, когда заболел, то ходил с отекшими ногами и лицом. Три дня он провел в госпитале, а потом умер. Один солдат, прошедший всю войну, также пострадал от этой болезни. Он сидел перед госпиталем и грелся под лучами теплого июньского солнца, когда внезапно у него случился сердечный приступ. А ему не было даже тридцати.

Вечером я пошел в госпиталь. Габи разговаривала с девушкой, лежавшей на соседней кровати. Как всегда, их разговоры были о еде. Когда она увидела меня, то улыбнулась, но ее лицо осталось напряженным.

– Вот твои перчатки, Хорст, я поставила тут заплатки, – сказала она.

– Хорошо, большое спасибо, но пока лето, они мне не понадобятся.

– Правильно, – вздохнула она, – но я не знаю, доживу ли до следующей зимы.

– Ну что ты такое говоришь! Сейчас немного отдохнешь здесь, и снова все будет в порядке.

– Знаешь, сколько мертвых вынесли сегодня утром?

– Не представляю.

– Сегодня умерли трое, а вчера четверо. Нас здесь всего двадцать. – Она печально откинулась на кровати.

Я посмотрел на Габи:

– Но ты поправишься. Она вздохнула:

– Не знаю. Я больше не могу справляться с такой тяжелой работой. Один раз я чувствовала себя совсем плохо, но врач не разрешил мне остаться.

Мы еще поговорили о лагерной жизни. Когда я уходил, она сказала:

– Подожди минуту, у меня здесь сегодняшний хлеб. Сегодня я не могла есть.

Я хотел отказаться, хотя и был голоден, но не смог.

Спустя несколько дней другая девушка встретилась мне в лагерном дворе и передала чью-то просьбу, чтобы я зашел в госпиталь. Я не стал задавать вопросов и побежал туда.

Когда я взглянул на кровать Габи, то увидел там другую женщину. Девушка, которая лежала рядом, слабо улыбнулась и прошептала:

– Перед тем как умереть, она сказала: «Отдай этот хлеб Хорсту. Мне он больше не понадобится». Она сохранила свои порции.

Потом она достала из-под подушки около четырех буханок хлеба, уже немного зачерствевшего. Мы поговорили еще немного о нашей мертвой подруге, а потом я пошел к себе. Я поделился хлебом с ребятами. Мы были рады, что у нас появилась дополнительная еда, но, зная причину, по которой она нам досталась, особого аппетита не было. В тот вечер у меня совсем не было аппетита. Еще какое-то время я не мог отделаться от мыслей о смерти.

Дополнительная свобода

Допросы и расследования продолжались все лето, и мы уже привыкли к ним. Когда кого-то допрашивали, другие оставались в бараках. Потом приехали следователи из НКВД. Они выглядели сытыми и носили отличную форму с офицерскими эмблемами синего цвета. Потом мы поняли, что они задают одни и те же вопросы всем. На каждого было заведено дело, и все наши ответы записывались и сравнивались.

Если кого-то уличали во вранье, например, о том, что он служил в СС или другом специальном отряде и скрыл это, его могли расстрелять. Те, кто по возрасту не мог служить в армии, все равно подозревались в причастности к каким-либо преступным организациям.

Тем же, кто был старше восемнадцати лет и чья часть предположительно могла воевать в России, приходилось особенно трудно. Кто отказывался давать показания, имели большие неприятности. На самом деле среди нас в основном были мирные жители, а тех, кто на самом деле воевал, убили еще в начале этих событий. Эти четыре дня, которые энкавэдэшники находились в лагере, запомнились как время кошмарных допросов.

25 августа 1945 года всех пленных солдат вызвали и увезли. Никто не знал ничего, кроме того, что их отправили в другой лагерь и ужесточили охрану. Естественно, об их возвращении ни у кого не возникло даже мысли.

Среди тех, кого увезли 6 сентября 1945 года, был и наш бригадир, Урбан. Вслед за ним отправились так называемые «политические» осужденные – женщины и мужчины, состоявшие ранее в нацистской партии. Они покинули лагерь поздним вечером, без предварительных сборов и предупреждений. Такой внезапный отъезд людей посреди ночи был излюбленным фокусом коммунистов.

Таким образом, нас становилось все меньше и меньше. Теперь осталось лишь по одной бригаде на загрузке песка и на укладывании шпал. Нашим новым бригадиром назначили парня по имени Поль. Я хорошо запомнил этот момент, потому что в этот день родился мой отец. Нам разрешили пройти на рабочее место без сопровождения охраны. За нами следили издалека, чтобы никто не вздумал убежать. Мы никак не могли осознать, что идем самостоятельно. Проходя по лесу, мы старались собрать как можно больше ягод, которые не обобрали русские, а на поле искали остатки несобранного урожая. Все, что было съедобным, помогало заполнить желудки и хоть немного утолить непрекращающееся чувство голода.

Усиление пропаганды

Только несколько немцев из нашего лагеря увидели смысл в коммунистической философии, когда им разрешили ее изучать. Все остальные были единодушно не согласны с коммунистическими идеями. Мы слишком тесно соприкоснулись с реальностью, чтобы верить в то, что эта атеистическая теория даст хорошие результаты. Да и как можно согласиться с правилами страны, пленником которой ты являешься.

О политической ситуации мы узнавали из лекций, которые нам читали в лагере. О текущих событиях нам рассказывалось с большевистской точки зрения. Например, как-то вечером мы услышали о разделении Германии на четыре части. В другой раз нам рассказали о жестокости в концентрационных лагерях Германии. Когда мы впервые узнали о том, как людей сжигали заживо, вешали и вынимали у них золотые зубы, мы были шокированы. Хотя с нами обращались хуже некуда, зверства немцев не шли с этим ни в какое сравнение. Эти истории звучали как нечто невероятное.

Время, проведенное в лагере, казалось для нас вечностью. Сейчас, оглядываясь назад, я осознаю весь ужас тех дней. Как хорошо, что человек способен забывать все невзгоды; иначе невозможно было бы жить дальше.

Глава 10

Смена времен года

10 мая снег начал таять, и мы смогли разглядеть территорию, на которой живем. Нас окружало огромное поле, покрытое кучами земли, смешанной с песком. Вокруг росло много клюквы. Лес начинался в двух километрах от лагеря и переходил в чащу, где не ступала нога человека. Толстый слой моха покрывал землю, и повсюду росла черника.

Когда сошел снег, дороги стали почти непроходимыми. Глубокие канавы на дорогах, по колено полные грязи и воды, сделали движение почти невозможным, а русские не засыпали их ни гравием, ни булыжниками, чтобы хоть как-то улучшить ситуацию. Как мы ни старались обходить лужи, наша хлюпкая обувь всегда промокала, и в такую погоду все ходили с насморком. Переход от весны к лету длился недолго. Казалось, природа стремится скорее преобразиться и восстановить утраченную за зиму красоту. С каждым днем солнце в небе поднималось все выше. Дни становились длиннее, а ночи – короче. В самый долгий день вместо ночи было лишь два часа, когда наступили сумерки, и чувствовалось, что мы находимся близко к Северному полярному кругу.

Природа оживала, и мы с большим нетерпением ждали, когда земля покроется молодой травой, а из-под земли пробьются весенние цветы. Мы так устали от снега и бесконечных холодных ночей.

Новое мучение

Но с приходом долгожданного лета наступили новые страдания, о которых мы не подозревали. Все плохое, что могло случиться здесь с нами, уже было, но того, что произошло потом, совершенно никто не ожидал.

Следующим испытанием, которое нам предстояло выдержать, стали укусы комаров. Чудовищно кусаясь, они атаковали нас волна за волной, пытаясь выпить последнюю каплю крови из наших заморенных тел. В основном они нападали на руки, ноги и головы, высасывая кровь. Единственной отрадой было то, что комары не различали, кто какой национальности, и набрасывались на всех без разбору. И все же у охранника имелась москитная сетка, а нам лишь оставалось одно: даже в жару носить перчатки.

Лето было недолгим. Период цветения растений длился только четыре месяца, а вот объем нашей работы не уменьшался. Наступила осень, а вместе с ней слякоть и холод. Первые ночные заморозки ударили 14 сентября, а первый снег выпал уже 22 сентября. Таким образом, за четыре месяца прошли весна, лето и осень. Впереди нас ожидал самый худший и длинный сезон – зима. Мы уже знали, что такое сибирские морозы. В начале зимы снег выпадал и таял несколько раз, но потом стал выпадать ежедневно. Солнечные лучи становились все слабее, и их тепло уже не доходило до нас.

К концу августа несколько машин с больными отправили в больницу, находившуюся за территорией лагеря. Большинство заболевших так и не вернулось обратно, потому что их болезнь прогрессировала слишком быстро, и этот переезд окончательно добил их. Оставшиеся в лагере как-то адаптировались к климату. Чтобы утолить жажду, мы приспособились пить чай, заваренный из хвойных иголок. Я не знаю, может быть, этот настой помог нам не заболеть.

Когда надсмотрщики видели, что мы хорошо справляемся со своей работой, они чувствовали, что наш предел еще не наступил, а значит, мы способны работать еще лучше. В знак поощрения нам позволили написать домой. Каждому выдали почтовую открытку, а тем, кто перевыполнил план, дали сразу две штуки.

Я сел и стал писать маме, на старый адрес нашей фермы.

«Дорогая мама.

Это первая весточка от меня. Я нахожусь на севере России. Мы в лагере. Ты, конечно, помнишь свитер, который дала мне на случай, если я встречу отца. Я его не видел. Я спрашивал об отце у других пленных, которые были знакомы с ним, но никто ничего не знает. Здесь много людей из наших мест, но нет никого, кто тебе был бы знаком. Герр Канн из Гросс-Стобоя умер в дороге. Габи тоже умерла. Она всегда помогала мне.

Я сильно голодаю. Если это возможно, вышли какой-нибудь еды. Муки, гороха, фасоли, все, что не испортится в дороге. Я бы очень хотел вернуться домой, но не могу. Как там наши? Напиши как можно скорее. Я очень скучаю по дому.

Всем привет.

Твой любящий сын Хорст».

Потом я подошел к охраннику, чтобы передать письмо.

Мы с нетерпением ждали ответа около двух-трех недель, но ни один из нас не получил ответного письма.

Хозяин барака

В конце сентября я свалился с температурой на несколько дней. Доктор назначил меня следить за порядком в нашем бараке. Вместе с двумя девушками я должен был отмывать пол. Кроме того, от меня требовалось следить за тем, чтобы всегда была вода и вовремя приносили еду, а самое главное, чтобы здание всегда держало тепло, что было особенно важно на Крайнем Севере. Работа была не сложной, и я быстро пошел на поправку.

Земля промерзла, и наши работы прекратились. Чтобы приступить к работе, требовалось подорвать замерзшую почву, но взрывчатка закончилась. Лагерная администрация, осознавая, что мы можем остаться без работы, решила переправить нас еще дальше на север. Перевозили нас частями; первыми отправили самых работоспособных, вместе с инвентарем для работы. Эта поездка была не из приятных, так как перевозили людей в открытых вагонах. Наш новый лагерь располагался в 150 километрах севернее нашего предыдущего места.

Ханс попал в их число. Мне повезло, и я вместе с ребятами из своей бригады оказался в крытом вагоне. Мы чувствовали себя настоящими джентльменами по сравнению с теми, кто уехал раньше.

Вагоны поезда даже были обставлены кое-какой мебелью, а также имелось три спальные полки, располагавшиеся одна над другой. Обычно кто-то спал наверху, пока другие сидели на нижней и верхней полках. Одетые в тюремную одежду, мы затолкались в переполненный вагон, где для нас были отведены только стоячие места. Расположившись на полу рядом с багажным отделением, мы ждали, когда поезд тронется.

Наконец в полночь мы двинулись с места. Проехав какое-то расстояние, мы остановились в депо, и несколько русских сошли с поезда. По какой-то неизвестной причине они очень спешили. Так как мы стояли в проходе, они расталкивали нас, пробираясь к выходу. Неожиданно мы услышали крик: «Мой чемодан унесли!»

Очевидно, кто-то из выходивших в спешке прихватил чей-то чемодан, а найти его не было возможности, потому что поезд уже тронулся. И хотя мы ни в чем были не виноваты, на нас смотрели косо, потому что мы были заключенными среди свободных людей.

Пункт назначения – Малупера

Наконец поезд прибыл в населенный пункт Малупера. Мы обнаружили, что нас не заключили в обычную тюрьму, а поселили в трех домах, арендованных у железнодорожников под третью колонну. Русские начали прокладывать дорогу, которую вели по не хоженному ранее лесу. Поскольку ее строительство еще не закончилось, нас бросили на работы по возведению железнодорожной насыпи.

Последующие месяцы стали наихудшими в моей жизни. Та зима казалась бесконечной, с лютыми морозами. Когда мы приехали, снег уже лежал по щиколотку, а земля промерзла основательно. Несмотря на эти условия, мы возили землю на тачках. Из-за того, что я сильно похудел, я больше не смог выполнять прежнюю работу.

В конце концов меня перевели в бригаду третьей категории. Теперь я чистил от остатков грязи дорожки для тачек. Иногда земля замерзала мгновенно, едва только попадала на тачку; особенно если ее доставали из глубины и она была еще сырой.

С 6 по 8 ноября отмечали праздник Октябрьской революции. Для нас это означало, что мы не работаем эти три дня.

Стены наших бараков были совсем тонкими, и нас спасала печка-буржуйка. Но сколько бы мы ни топили, тепла никогда не хватало надолго. К тому же за ней нужно было следить не спуская глаз, потому что, как только огонь прекращал гореть, комната превращалась в настоящий ледник. Особенно ужасно было переживать этот холод в ночные часы.

Меня снова выбрали дневальным по бараку, так как на предыдущем месте я пользовался хорошей репутацией на этом месте. Некоторые заключенные считали, что мое присутствие на этой должности решит все проблемы. Они ожидали, что я буду следить за печью день и ночь, подбрасывая дрова, когда это необходимо. Но из-за плохой еды и изношенной одежды, а также моего пошатнувшегося здоровья это было не так-то просто. За дровами нужно было идти на расстояние километра от лагеря, а снега с каждым днем выпадало все больше и больше. Дорогу приходилось расчищать нам самим. Ежедневно требовалось дров не менее одного кубического метра. Один я не справлялся со всем объемом работы и иногда обращался за помощью в женский барак, к их дневальной. Тем не менее если она помогала, то в следующий раз была моя очередь помочь ей. Часто мне приходилось ходить за дровами даже по ночам и, что греха таить, нередко я брал заготовленные дрова из куч, лежавших на той стороне железной дороги, предназначенных для дальнейшего использования в качестве строительного материала.

Естественно, воровать было не очень хорошей затеей, да и небезопасной, но иначе я не знал, что еще предпринять, чтобы спастись от мороза.

Собирать дрова было лишь частью проблемы. Когда я, наконец, добирался до барака со своим грузом, часто там не оказывалось никого, кто мог бы помочь мне. Напилив дров, я укладывал их и разводил огонь. В особенно холодные ночи горящее дерево трещало особенно сильно.

У меня никогда не получалось закончить раньше чем в одиннадцать или двенадцать часов ночи; и это только чтобы напилить и уложить дрова за дверью. А потом я еще растапливал печь и в результате ложился спать около часа ночи. Но едва я засыпал, как кто-нибудь обязательно дергал меня за ногу и жаловался: «Приятель, печь прогорела!»

Я вскакивал и снова разжигал печь, а потом опять ложился. Спустя немного времени все повторялось. Это становилось невыносимо. И хотя я пытался объяснить, что они сами могут подкинуть дров, никто не собирался меня слушать. Я смирился и теперь старался высыпаться днем, а ночью топить печь, так как понимал, что мои товарищи не могут спать в таком холоде.

Подъем в бараке был в 6.15. После того как мы съедали завтрак, в 7 часов бригада отправлялась на работу, хотя за окном стояла темнота хоть глаз выколи. Около девяти часов начинало светать. После ухода бригады я наконец ложился, чтобы вздремнуть, но мой отдых длился недолго, потому что скоро появлялся старший офицер и указывал мне на недостатки по хозяйству, которые требовалось исправить. Или пол требовалось отмыть, или нужно было идти чистить туалет и поправлять плохо заправленные кровати.

Дилемма

Еще одной проблемой были вши. На прежнем месте мы мылись по крайней мере раз в неделю, но здесь нас лишили такой роскоши. Только раз в три недели, а то и в месяц нас водили в баню. Однажды, когда на улице стоял страшный холод, русские дали приказ идти в баню; там мы должны были мыться в одном помещении с женщинами. Русские никогда не придавали значения разделению полов. Исходя из их атеистской философии, человеческих правил и приличий не существовало. Для них человек был сродни животному, и обращались с ним не лучше, чем со скотиной.

Потом я простудился, и мне пришлось обращаться к врачу. Один заключенный, который работал на улице, не имел подходящей обуви для Севера. Кожаные ботинки были слишком холодными для температуры, опускавшейся далеко за минусовую отметку, поэтому единственной подходящей обувью для этих мест были валенки, на которые надевались резиновые калоши. Доктор сказал, чтобы он взял мои на тот период, пока я занимаюсь работой в бараке. Мне пришлось подчиниться, хотел я того или нет. Днем мне понадобилось выйти за дровами, и, чтобы не замерзнуть, я надел хлопковые носки. Я пошел в женский барак, чтобы попросить дров, но, так как носки у меня были рваные, я был вынужден идти по замерзшему снегу с голыми пятками. На следующий день я почувствовал, как у меня горят ноги. Обнаружив два огромных волдыря, я отправился к доктору.

Он не слышал, как я вошел в кабинет, потому что сидел спиной и обнимал немку, работавшую в столовой. Я кашлянул, и они оба подпрыгнули. По лицу врача я понял, что ему явно не понравилось, что их прервали. Повариха сразу же выбежала из кабинета.

– Что ты хочешь? – раздраженно спросил доктор.

– А, ну… я… – Слова застряли у меня в горле.

– Ну, говори, что у тебя?

– Ну, вчера вы велели мне отдать обувь одному рабочему из нашей бригады, потому что подумали, что мне она не нужна. Мне пришлось выйти за дровами на мороз, и я обморозил ступни.

– Сними носки, – рявкнул он.

Я показал ему четыре большие раны, надеясь, что, наконец, он даст мне какую-нибудь мазь.

Но когда он увидел их, то сказал по-немецки, который он, видимо, изучал в школе:

– Ты, немецкая свинья, специально это придумал. Все, что ты хочешь, так это попасть в госпиталь, чтобы ничего не делать!

Как будто я не видел русских госпиталей изнутри? Но что оставалось делать, и я сказал:

– Если честно, вчера, когда…

– Заткнись! Сейчас я разберусь с тобой!

Он схватил телефонную трубку, набрал номер и начал притворяться, будто разговаривает со старшим офицером, говоря обо мне и о том, чтобы они пришли и забрали меня.

Потом он сел и написал на меня жалобу, будто я специально повредил ноги. Но я отказался подписать бумагу. Это еще больше взбесило его. Он подскочил и заорал на меня:

– Убирайся отсюда, ленивая свинья, сегодня останешься без обеда!

Я надел носки и вышел из кабинета. Повариха находилась в соседней комнате. Когда я проходил мимо нее, она спросила, почему врач так кричал. Я рассказал ей всю историю, а также и то, что сегодня меня оставят без обеда.

– Не волнуйся, – сказала она утешительно, – я покажу тебе, где поесть.

Как мне хотелось в тот момент оказаться рядом с матерью и отцом, но никто не мог помочь мне в этой ситуации. Когда все отправились есть, я испытывал непередаваемое чувство голода. Но я видел, что доктор следит за мной, чтобы быть уверенным, что я ничего не ем. Мне пришлось ждать, пока каждый доест свой обед, и только потом доктор вышел. Тогда я спрятал пустую тарелку под пиджак и проскользнул на кухню. Повариха в этот момент ела, но, увидев меня, крикнула:

– Заходи скорее. Я оставила еды для тебя. – Она соскребла остатки из кастрюли в мою тарелку; я быстро схватил ее и выбежал. С того дня врач всегда цеплялся ко мне и использовал любую возможность, чтобы устроить мне «райскую жизнь».

Рождество

Так мы дожили до Рождества. Русские, естественно, не отмечали этот праздник. Они были настроены работать, как и в остальные дни. Но случилось настоящее чудо, и оно позволило нам отдыхать несколько дней, дольше, чем мы отдыхали дома каждый год. В первый день праздника температура опустилась ниже 50 градусов, а согласно местным порядкам нельзя работать на улице при температуре ниже 40. Такой мороз держался целых четыре дня.

Так или иначе, мы все радовались этим неожиданно выдавшимся праздникам. У нас даже была маленькая елка, хотя и без свечей, которая стояла в нашем бараке. Кто-то рассказывал рождественские истории и вспоминал о старых добрых временах, когда мы жили дома.

При таких низких температурах на улице невозможно было находиться без перчаток даже короткое время. Руки мгновенно обмораживались; достаточно было полминуты, чтобы пальцы задеревенели. Нам всем выдали повязки, чтобы не отморозить лица.

В эти рождественские дни мы часто наблюдали феномен северного сияния. Это было настоящее представление: вспышки всех цветов радуги по всему небу. Тем не менее жителей Севера совершенно не впечатляло это зрелище, предвещающее изменение погоды. А изменения эти обычно были к худшему – становилось еще холоднее и морозней.

За это время почти все заключенные похудели до неузнаваемости, так что уже не было сил таскать ноги. И как раз в этот момент пришли обнадеживающие новости: все работники, попадающие под третью категорию, отправляются в лагерный госпиталь.

10 января за нами приехал товарный поезд с прицепленным вагоном для заключенных. Это был так называемый столыпинский вагон, который предназначался для перевозки заключенных. Когда мы вошли, поезд уже был заполнен немцами. В этой поездке нас охранял старый сержант.

Юг! Мы ехали на юг! Это слово имело магическое значение для каждого пленного, который побывал на Севере. Тысячи надежд вкладывались в это слово: север и юг, как жизнь и смерть, как тюрьма и свобода. Как здорово было ехать на юг!

Новый лагерь

Через несколько дней мы приехали в лагерь. После прибытия нас сразу же отправили в баню. Пока мы отмывались, нашу одежду дезинфицировали. Эти гигиенические процедуры были абсолютно необходимы. Потом нас повели в госпиталь.

Я встретил здесь много знакомых лиц. Среди них был Ханс, мой друг из старого лагеря. Он выглядел ужасно и лежал здесь потому, что обморозил ноги. Этот молодой парень был одним из самых крепких ребят и всегда перевыполнял рабочую норму. И теперь невозможно было без боли смотреть на него, беспомощно лежащего с отмороженными ногами. Ему ампутировали пальцы, и он долгое время не шел на поправку, так как лечение было плохое.

Состав нашей рабочей бригады теперь изменили, так как больший процент перевезенных с Севера заключенных положили в госпиталь. За здоровьем этих людей следили медсестры, которых, в свою очередь, контролировал лагерный доктор. По сравнению с прежним местом еда была намного лучше, но ее все равно не хватало. Теперь в наш рацион входило мясо – говядина, свинина и конина. Картофель давали мороженый и местами испорченный, но мы этого не замечали, потому что уже привыкли к некачественным продуктам.

Много неприятностей доставляли молдаване, народ, имевший румынские корни. Русские также не любили их за то, что они воровали все, что плохо лежит. Плюс ко всему они ненавидели работу, зато с огромным удовольствием торговали.

Нашим каждодневным занятием было растапливать печь по три раза в день. Нам приходилось таскать тяжелые дрова на спине, и из-за таких упражнений у нас разыгрывался аппетит. Дополнительно же кормить нас никто не собирался.

На работе я познакомился с профессором из Мюнхена по имени Герберт Фольгер. Он жил со своими родственниками в Восточной Пруссии, где его и взяли в плен русские. У него была Библия, и он часто давал мне почитать ее. Не могу сказать, что я читал ее с огромным желанием, просто больше читать было нечего.

Довольно часто мы с ним играли в шахматы. Я сам вырезал из дерева фигуры, а также смастерил шахматную доску. Играя, мы много разговаривали, обсуждая различные проблемы. Из наших бесед я понял, что стал почти антифашистом. Все разговоры велись о прошлом, так как о будущем никто не решался заговорить, потому что никто не знал, когда увидит свою родину снова. Мы уже начинали верить в пропаганду русских, что Германия сдалась.

– Почему все так? – каждый день жаловался я Фольгеру за игрой.

– Всему воля Божья, – отвечал он. – Даже если это нам не нравится.

– Но я никогда не убивал русских, – настаивал я.

– Но большинство из нас были заодно с Гитлером, – ответил он, двигая фигуру.

– Но тогда почему вы здесь? Вы же не поддерживаете Гитлера, разве не так?

– Да, я его противник, но этого недостаточно. Наша нация совершила так много жестоких преступлений, что теперь кто-то должен отвечать за это.

– Вы в самом деле верите, что немцы убили такое количество евреев, как говорят русские?

– Ну, этого я не знаю, – ответил он. – Но убитых было очень много.

– Вы думаете, коммунисты лучше, чем нацисты? Ведь они пытались украсть у вас Библию, чтобы из страниц делать самокрутки.

– Да, ты прав. Но нельзя судить весь народ по поступкам отдельных личностей. Разве ты не помнишь, что простые люди почти всегда жалели нас? Именно поэтому нам запрещено общаться с ними.

Я не мог не согласиться с ним. Охрана всегда препятствовала, если кто-то из пленных пытался заговорить с местными жителями по пути в лагерь.

Христианская служба

В лагере среди заключенных находился протестантский священник из Германии. Он был призван в армию и попал в лапы русских. Ему было очень тяжело выполнять физическую работу. Однажды, это было в конце зимы, он объявил, что хочет отслужить после ужина службу. Прочитав несколько глав из Библии, он произнес:

– Дорогие земляки, сейчас мы все находимся в ситуации, которой не позавидуешь. Мы мучаемся, испытывая чудовищные лишения и трудности, многие умерли, а жизнь многих висит на волоске. Но, что ни делается, все к лучшему. Это трудно понять. Но Всевышний страдал, так что и мы должны все выдержать. Нам всем тяжело, но, может, по большей части мы мучаемся и переживаем оттого, что оказались вдали от родного дома. Но мы должны радоваться, что избежали участи, постигшей евреев. Мы живы, а это самое главное. Мы должны быть терпеливы и любить Бога. Он никогда не забывает о своих детях. Будем просить Господа нашего не оставить нас. Аминь.

Хотя я считал молитву об избавлении хорошей идеей, все же сравнение нашей судьбы с судьбой убитых евреев не очень мне понравилось.

Я спросил у Фольгера, правда ли то, что некоторые протестантские священники умерли в нацистских лагерях? Сам я не верил в это.

– Мы много чего не знаем и о чем не подозреваем, – получил я ответ. – Немецкая пропаганда тоже велась в одном направлении, много чего скрывая. Но нужно смотреть правде в глаза.

Мы спорили и не могли согласиться друг с другом, и я считал Фольгера слишком упрямым.

В конце февраля Фольгера назначили начальником в дезинфекционном отделении госпиталя. Когда доктор спросил его, кого бы он хотел взять в помощники, Фольгер назвал меня.

Работать с больными было не просто, но, по крайней мере, мы были сыты каждый день.

Дополнительная работа

Основная работа оказалась не очень трудной. Единственной неприятной процедурой был процесс прожарки одежды в дезинфекционной печи, в которой температура доходила до 236 градусов. Наши уши постоянно закладывало от перепада температуры. Но только таким образом можно было избавиться от вшей. Также в наши обязанности входило собирать дрова и топить печь. Но так как у меня оставалось свободное время, я нашел дополнительную работу.

К этому времени мы, заключенные, потихоньку стали приобщаться к цивилизации, и теперь у каждого из нас имелся свой поднос на ножках, на котором мы могли нести свою еду из столовой к себе в барак. В свое свободное время однажды я нарисовал на своем столике цветы, а потом отнес его в свое дезинфекционное отделение, раскалил железный крюк и выжег рисунок на поверхности. Получилось довольно мило. Когда другие увидели мое произведение, то многие захотели, чтобы и их подносы выглядели так же. Вначале я занимался этим бесплатно, но, когда мне предложили деньги за работу, я не стал отказываться. Я получал твердую оплату в размере трех рублей или со мной расплачивались продуктами, хлебом на ту же сумму. Моими покупателями в основном становились мужчины и женщины из нашего лагеря, но в конце концов я заработал популярность и у охранников, которые заказали у меня несколько штук. Мотивы рисунков я придумывал сам: иногда рисовал пейзажи Германии или России, цветы, деревья, изображал времена года, животных и так далее.

В лагере пошла мода на такую работу. Плотники делали деревянные чемоданчики на продажу, кто умел, делал веники из прутьев, кто-то лепил горшки из глины.

Женщины, которые умели шить и вязать, переделывали одежду за небольшую плату.

Торговля

Продажа одежды получила широкое распространение. Через лагерных посредников был найден контакт между продавцами и покупателями. Многие из нас продавали свои личные вещи, потому что год назад нам выдали дополнительное лагерное обмундирование. Русские покупали только те вещи, которые находились в хорошем состоянии. Они торговались, пытаясь снизить цену, насколько это возможно; после войны в стране не было денег, а труд советских людей низко оплачивался. Способность платить обычно зависела от их дохода и положения. В обмен на одежду мы получали табак, хлеб, консервы, крупу или деньги. Причина, вынуждавшая нас продавать одежду, всегда была одна и та же: все хотели есть. Некоторые продали теплую одежду, ожидая прихода весны и надеясь, что она им больше не пригодится.

Торговля велась втайне от охранников, потому что за торговлю одеждой вещи немедленно конфисковывались. И все равно многие находили способ продать что-нибудь, чтобы спастись от голода.

Поначалу между покупателями и продавцами существовал языковой барьер, но очень скоро мы выучили необходимый минимум слов, нужный для общения.

Вообще такой вид торговли свободно существовал в России. Все покупалось и продавалось на так называемых базарах. Цены устанавливались в соответствии с запросами и требованиями. Например, стакан табака мог стоить от пяти до пятнадцати рублей, в зависимости от качества. Тому, кто покупал, разрешали попробовать табак, перед тем как его приобрести. Хлеб стоил дорого – от тридцати до сорока рублей, это около пятнадцати – двадцати долларов.

Просто доктор

Главный врач госпиталя был строг, но старался каждому уделить внимание. Пациенты, медсестры и все остальные уважали его. Он был одним из немногих докторов, который относился к немцам без ненависти. Мы привыкли к его собственным методам диагностики. Если кто-то из больных хотел продлить лечение, не желая возвращаться к работе, доктор перед тем, как решить этот вопрос, «проверял» его своим способом. Он строго смотрел ему в глаза. Если человек не выдерживал его взгляда, врач спрашивал на ломаном немецком:

– Почему ты не смотришь на меня?

Он всегда действовал по справедливости. Если кто-то действительно чувствовал себя неважно, доктор всегда оставлял больного в госпитале столько, сколько требовалось. Когда пациент выздоравливал, он снова возвращался к работе.

Из-за того, что врач сочувствовал пленным и всегда действовал справедливо, его недолюбливало вышестоящее начальство. Ему устраивали всякие проверки, но так как придраться было не к чему, начальство уходило восвояси.

Один заключенный, находясь на приеме, услышал вопрос:

– Ваше имя?

– Пауль Гадомски, – ответил пожилой человек.

– Кто по профессии?

– Фермер.

– Завтра на кухню.

Таковым было лечение, назначенное доктором старому изможденному человеку, потому что в русском лагере эта работа была наиболее щадящей.

Глава 11

Переезд

24 мая 1946 года меня выписали из госпиталя и направили в двенадцатую рабочую бригаду. Я был счастлив, что снова поправился и набрал вес, а также заработал немного денег. Первое время мы работали на заготовке дров, а также сена для коров. Потом нас перевели на 145-й километр, называемый так из-за удаленности от ближайшей станции железной дороги. Наш новый барак построили совсем недавно, зимой. Запах дерева, из которого он был построен, до сих пор чувствовался в его стенах.

С того дня мы стали полностью независимыми. Каждый получал хлеб, еду и продуктовые карточки, так же как и некоторые деньги за выполняемую работу. На эту сумму мы могли покупать необходимое. Одежда была нужна в первую очередь, но стоила она очень дорого. Но мы все равно были счастливы, потому что получили возможность покупать, что хотим сами. Самой большой радостью было то, что нам позволили покупать продукты и готовить еду.

В новую бригаду входили молдаване, немецкие девушки, женщины и мужчины. У нас было три основных занятия: заготавливать сено, пилить дрова и ломать известняк. С ломом, киркой и лопатой мы ходили на ближайшую каменоломню. Работа шла медленно, что не устраивало нашего бригадира. Хотя он, наблюдая за нами, постоянно кричал: «Крупные камни!» – работа все равно не спорилась. Мы долбили, как сумасшедшие, но результат был неудовлетворительный. Эти камни потом обрабатывали в печах для обжига.

История бригадира

Наш бригадир был один из тех русских, кто отдавал должное каждому, честно выполнявшему свою работу. В его обязанности входило повышать рабочую норму, но он, по крайней мере, не забывал о достойных тружениках. Мы же хотели работать, потому что знали, что без дела будем страдать больше, чем от голода. Неспособный работать, будь то русский или немец, не имел денег, а соответственно, не мог купить еду по продуктовым карточкам. А без еды наступала смерть. Чтобы запастись впрок, мы старались закупать как можно больше крупы, овощей и других продуктов. Обычно рабочий день тянулся бесконечно, и у каждого человека была одна и та же мысль: «Когда же наступит вечер и я смогу наесться до отвала?»

Вначале комары не беспокоили нас. Но когда мы разжигали печи и отходили пилить дрова, тут они налетали тысячами. Даже москитные сетки, которые нам выдавали, не всегда уберегали от их укусов. Кроме того, наши руки и ноги были незащищены и попадали под постоянные атаки чудовищных насекомых.

Мы пилили дрова для печей. Моим напарником был шестнадцатилетний Хорст Шремер из Эльбинга, попавший в плен вместе со своей матерью. Их разделили во время нашего последнего переезда, а до этого они оставались вместе. Мы хорошо работали в паре, выполняя норму, чем удивляли нашего бригадира.

Одним летним днем мы, не зная точного времени, пришли на обед немного раньше. Когда бригадир обнаружил наше отсутствие, он принялся страшно ругаться, но мы объяснили, что уже перевыполнили сегодняшнюю норму. Он просто не мог поверить, что за столь короткий срок можно выполнить дневной план. После обеда он пошел с нами и, присев на кучу дров, подозвал нас и пожал каждому руку, показывая таким образом свое уважение.

Глядя на него исподтишка, мы заметили странное выражение его лица. Казалось, он в самом деле сочувствует нам. Наступила пауза, после чего он первым нарушил тишину. Сначала его речь была сбивчивой, но потом он заговорил яснее и рассказал историю своей жизни.

Его предками были греки, когда-то поселившиеся на юге России. Перед войной его забрали в армию, где он получил звание сержанта. Во время войны его часть воевала под Ленинградом и была окружена немцами. Ожидая, что попадут в плен, они все побросали свои документы, удостоверяющие личность. Но немецкое окружение удалось прорвать и выйти к своим. Когда русские увидели, что эти бойцы готовились сдаться немцам, им велели сложить оружие и отправили в лагерь на севере России. Таким образом он и оказался на территории Коми.

После этой беседы мы прониклись уважением к бригадиру, потому что и сами имели в чем-то схожую участь. К тому же у нас была общая цель: выжить в жесточайших климатических условиях.

Уборка урожая в Сибири

После каменоломни нас направили на заготовку сена. Это означало сбор скудной болотной травы. Все взяли косы и принялись за работу. Но травы было очень мало, и мы не выполнили дневную норму. По колено в воде, поедаемые комарами, мы косили траву. При этом нас томила жажда от соленой еды. Возвращаясь в наш барак, все бросались к воде, ведь пить болотную воду было нельзя. Русские кипятили себе воду для питья, а нам приходилось терпеть жажду на работе и по дороге в лагерь. Некоторые не выдерживали и пили болотную воду.

Часто мы ели болотную клюкву, оставшуюся с прошлого лета. Под снегом она сохранялась и была вполне съедобна. В свободное время я набрал ее столько, что продал весь сбор бригадиру за восемь рублей.

Лето продолжалось. На наших болотах появились свежие ягоды – дополнение к нашему скудному рациону.

Сахар для ягод – вот новый товар на нашем летнем «рынке».

Многих русских стали освобождать из лагеря. Их продуктовые карточки были в ходу только в Коми ССР, поэтому они продавали их. Затем они покупали еду и отправлялись на юг. Там с едой было тоже не очень хорошо – на Украине пропал урожай хлеба. Урожай пропал, несмотря на «передовые социалистические методы». Даже «непогрешимый» Сталин ошибся и не предотвратил неурожай. Весной 1946 года Сталин объявил об отмене продуктовых карточек. Мы – немцы – скептически отнеслись к этим обещаниям. Впрочем, многие русские тоже.

Администрация лагеря распространяла среди заключенных брошюры о «преступлениях немцев в Хатыни», где были убиты 10 000 польских офицеров (после захвата Польши в 1939 году). Несчастных поляков подняли из могил, чтобы опорочить немцев! Когда немецкая армия в 1941 году обнаружила эти захоронения, международная комиссия установила, что поляков уничтожили русские спецслужбы. Мы усмехались над неуклюжей русской пропагандой.

Парадокс свободного выбора

Тем временем количество рабочих в нашей бригаде постоянно уменьшалось из-за болезней. Однажды бригадир объявил, что мы переезжаем в другой лагерь, находящийся в восемнадцати километрах отсюда. Новости напугали нас, потому что мы слышали о катастрофических условиях содержания там от других заключенных.

Но сделать мы ничего не могли. Ехали мы в телегах, запряженных быками.

Переезд назначили на воскресенье, обычный рабочий день, а это значило, что нам ничего не заплатят за него. У всех было плохое настроение. Наш бригадир, который переезжал вместе с нами с прежнего места, остановил колонну около полудня, объявив о том, что мы приехали. Мы недоуменно оглядывались, так как находились где-то в лесу. Не было ни лагеря, ни жилых помещений. Ничто не напоминало о признаках жизни здесь.

– Стройте сами себе бараки, – сказал он, а потом отправился к телегам, перевозить других рабочих.

Мы были в шоке. У нас даже не было подходящих инструментов, чтобы начать строительство, а ночи становились все холоднее. У меня внутри все кипело от негодования, так же как и у остальных. Я спросил, хочет ли кто вернуться в лагерь, но лишь двое выразили желание поехать назад и в тот же день мы возвратились. Никто особенно не обрадовался нашему приезду, и ночью мы спали на раскладушках. На следующий день появился нарядчик, который велел нам возвращаться немедленно.

Так как у нас с собой имелись кое-какие вещи, мы не могли идти обратно пешком, и нам предложили отправиться на следующий день на грузовике. Но на завтра выдался выходной, а потому машины не было. Еще через день машина снова не пришла. А тем временем нас направили в третью бригаду, чтобы мы не простаивали зря, а потом и совсем забыли о нас. Я никогда не сожалел об этом шаге, хотя чувствовал, что за свое непослушание могу поплатиться. В тех условиях, что мы находились, мой свободный выбор был довольно рискованным поступком. Но игра стоила свеч, потому что, когда через несколько месяцев другие рабочие вернулись в лагерь, на них страшно было смотреть. Кожа да кости, больные и грязные, в рваной одежде. Некоторые попали в госпиталь, а некоторые умерли.

В то время я возненавидел все коммунистическое, все русское. Я был готов отомстить за все, как только у меня появится шанс. Я был сыт по горло всей этой системой.

Реванш

Я спрашивал самого себя: разве русские не такие же, как мы? Очевидно, что они находятся во власти фальшивой пропаганды. На самом деле русские заключенные ничем не отличались от нас, такие же жертвы системы. А иногда нам даже доставались более легкие работы, чем им.

Удрученное настроение сменилось после одного события. Я почувствовал, что Бог не оставляет меня и слышит. Я даже простил всех людей, даже русских, даже ненавистных коммунистов.

Летом 1946 года меня поставили управлять запряженными быками, что стало приносить мне немного большую зарплату. Эти животные оказались довольно умными, но я все равно часто злился на них, нередко прибегая к помощи кнута. Когда я стегал быка по спине с левой стороны, он поворачивал вправо, и наоборот. Сначала я делал все неправильно, но потом приспособился.

И все равно мне никогда не удавалось выполнить рабочую норму. И не только потому, что быки были ленивые и голодные, но и потому, что и сам я страдал от недоедания восемнадцать месяцев и в результате не всегда мог сконцентрироваться на том, что делаю. Часто я забывал отогнать повозку с поля в лагерь. Несмотря на старание, не мог сосредоточиться на работе.

Одним из основных моих занятий было возить дрова. Но я не знал местности, не знал дороги и места, где удобнее всего собирать хворост. Иногда, везя уже нагруженную телегу, бык срывался с дороги в поле, засаженное капустой, и переворачивал ее. Мне приходилось складывать все обратно. Много проблем случалось по моей неопытности и незнанию.

Чтобы выполнить норму, мы должны были выезжать трижды в день.

Один раз мне улыбнулась удача. Я увидел, как через мост переехал трактор, после чего мост развалился. Оглянувшись по сторонам и увидев, что никто не смотрит, я быстро наполнил телегу деревяшками. В тот день для меня не составило труда выполнить и даже перевыполнить план. На следующий день двое рабочих отправились восстанавливать мост, но им пришлось вернуться обратно, так как чинить было нечего.

На первый взгляд система рабочих норм выглядела очень практично. Тот, кто работает за двоих, получает двойную оплату. Но, с другой стороны, больные и слабые получали столько, сколько сделали.

Урожай картошки

Жизнь в лагере была подчинена временам года. Сейчас лето подошло к концу, и появились новые проблемы. 30 августа 1946 года начался сбор урожая совхозного картофеля. Ждать больше не имело смысла, так как уже ударили первые заморозки.

Так как теперь наблюдение за нами ослабили, русские снесли ограду вокруг лагеря. Теперь мы могли свободно передвигаться по территории, выходя за ее пределы. И хотя на каждом поле стоял охранник, мы беспрепятственно могли собирать столько овощей, сколько могли унести. Мы собирали картошку, репу и капусту, которые варили в больших количествах и ели с огромным удовольствием. Наконец-то мы могли набить свои животы. И хотя овощи не имели тех калорий, что мясо, главным для нас было то, что могли наесться до отвала и наконец заглушить непрекращающееся чувство голода.

Картошку мы собирали самым примитивным способом. Нам давали вилы, которыми мы выкапывали клубни, которые затем бросали в ящики. Оплата велась исходя из количества ящиков, которые мы представляли для счета. Водители грузили их в кузова машин и свозили в овощехранилище. Грузовики охранялись, чтобы никто из рабочих не мог по дороге продать картошку местным жителям. В хранилище груз принимал бригадир, и ящики снова пересчитывались.

Проросший картофель отправляли на силос, чтобы зимой кормить коров. Но корм для скота обычно начинали собирать, когда заморозки становились стабильными, поэтому все овощи были мороженые и испорченные.

После сортировки картофель отправляли в железнодорожное депо, которое находилось в километре от фермы. В депо располагалось хранилище и комната для охраны. Картошку расставляли в хранилище и выносили время от времени. Там всегда находился человек, который выдавал ящики. Он следил за тем, чтобы его помощники взвешивали овощи точно, до последнего грамма.

Каждая перевозка груза в России, особенно если это был продовольственный груз, сопровождалась охраной непосредственно до места, куда он предназначался. Человек был обязан следить за тем, чтобы весь груз доставили в целости и сохранности. Такие меры предосторожности были вызваны тем, что очень часто ящики приходили пустыми к месту назначения.

В начале сентября мы узнали, что пустые бараки заселены пленными женщинами из России и Польши. Скоро был снова возведен забор, который сломали весной.

С приездом новой партии заключенных лагерная дисциплина стала строже. Привезенные женщины имели сроки от десяти до пятнадцати лет принудительных работ. Одной женщине дали пять лет лагеря за то, что она украла два пакета крупы. Многие получили срок за работу медсестрами в немецком лагере или радистками.

С тех пор как румыны уехали из лагеря в течение лета, немцы заняли большинство лучших рабочих мест. Если русские каждое утро строились у ворот для переклички, мы, немцы, могли ходить и выходить, когда сами решим.

Тоска по дому и голод

Постепенно жизнь в лагере стала намного легче, чем в начале нашего плена, но все сильнее мы тосковали по дому, испытывая почти физическую боль, вспоминая о родине. На сердце становилось тяжелее с каждым днем.

Дома на деревьях росли яблоки, а вокруг бегали босоногие дети; в это время года там еще было совсем тепло. Здесь же уже вовсю мели метели, замерзшие окна и двери открывались с грохотом, а во дворе по колено лежал снег. И ни у кого из нас не было достаточно теплой одежды, чтобы согреться полностью.

Дома наши матери или жены взрослых заключенных штопали носки и зашивали порванную одежду. Здесь мы весь день были заняты работой на ферме; вечером готовили еду, а потом уже не было сил заниматься какими-то делами, потому что просто хотелось спать. Иногда мы занимались какими-то мелкими необходимыми делами, которые не успевали сделать из-за хронической усталости и которые накапливались со временем. Часто, держа в руках заработанный рубль, мы спрашивали себя: «Купить хлеба, чтобы утолить чувство голода, или что-нибудь из одежды, чтобы не замерзнуть зимой?» Это был непростой выбор.

Дома, даже в конце войны, мы садились за стол, полностью уставленный едой, а здесь мы испытывали страшные лишения. Чувство постоянного голода невозможно описать словами. Чтобы приблизительно объяснить, можно сказать так: это было то, что постепенно ломало характер. Никого из нас нельзя было заставить подняться лишний раз, если в этом не было необходимости. О спорте даже мысли не возникало. Хотя в лагере больше всего находилось немцев, до самого конца лагерной жизни у нас так и не появилось спортивной площадки. Почти все одевались неряшливо, а брились в лучшем случае раз в неделю. Вместо шуток и веселья преобладал сарказм и черный юмор. Все понятия о гордости постепенно стирались, и все подчинялось изматывающему чувству голода. Голод становится господином, который берет под свою власть человека, который хочет есть.

Часто я наблюдал за рабочими, идущими на кухню, когда сам не имел денег, чтобы отоварить свои продуктовые карточки. Я видел, как они готовят еду, а потом набрасываются на нее, как голодные волки. В такие моменты я залезал с головой под одеяло, чтобы не видеть этого. А вечером, глядя в ясное звездное небо, я с ностальгией думал о том, что эти же самые звезды светят над моим домом.

На глаза наворачивались слезы; я был так молод – всего семнадцать лет. Я не мог изменить ситуацию, но просто очень хотел знать, почему именно со мной произошло все это.

Я думал о Боге, который мог помочь мне, но сил терпеть почти не оставалось.

Дружба

Как-то днем мне удалось пораньше освободиться. Я отвязал быков и отвел их в амбар. Дав им немного сена, я отправился на обед. По дороге в лагерь мне встретился Гюнтер, один из наших погонщиков. Его быки медленно пробирались по глубоким сугробам. Гюнтер, парень семнадцати лет, стоял на санях в меховой шапке, а изо рта валил пар. Он выглядел сильно расстроенным.

Я попытался подбодрить его:

– Сегодня быки явно не в рабочем настроении!

– А я не в настроении шутить, Хорст.

– Ну, извини, что ранил твои чувства!

Он остановил быков и посмотрел на меня с таким выражением, будто хотел сказать что-то, но я опередил его:

– Что с тобой? У тебя проблемы с бригадиром?

– Нет, нет. Сегодня я сделал такое, что будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь.

– Да что случилось?

Гюнтер оглянулся, чтобы убедиться, что никто не видит нас и не подслушивает.

– Ты помнишь, что бригадир велел мне ехать в лагерь и ждать дальнейших указаний в пятом бараке?

Я не запомнил точно, что говорил бригадир Гюнтеру, но видел, как после их разговора он двинулся в направлении бараков. В этих помещениях не было немцев; там содержались женщины из России и Польши, которые постоянно прибывали новыми партиями.

– Так вот, – продолжил он, – я поехал туда, думая, что требуется моя помощь, чтобы перевезти несколько бочонков воды. Но когда я вошел, то женщина из охраны попросила поднять тела женщин, которые умерли ночью. Когда я подошел к одной из них и посмотрел ей в лицо, мне показалось, что это моя мать. Это было слишком; я не смог дотронуться до нее. Охранявшая их женщина крикнула, и подошли другие, которым разрешили остаться в бараках по причине болезни, и они положили умершую на сани.

– Но это была не твоя мама, – сказал я.

– Да, я знаю, но я так часто разговаривал с этой женщиной из Польши. Она работала у нас на ферме в Восточной Пруссии, и у нас всегда были добрые отношения. Несколько недель назад она дала мне немного хлеба, а ты знаешь, когда славянин делится с тобой последним куском, это признак настоящей дружбы. Она даже зашивала мои носки, а я тайком носил ей дрова, потому что она все время мерзла. Она никак не могла приспособиться к здешнему климату и к холоду в бараке. – Он вздохнул. – Ты знаешь, – добавил Гюнтер, – я думаю, она была верующая. Что бы она ни давала мне, она всегда упоминала имя Господа. А теперь ее нет.

Я попытался утешить его, но у него в душе столько всего накопилось, что я не стал мешать и дал ему выговориться.

– Они положили мертвые тела на сани, и та же женщина из охраны дала мне указание, куда их везти – это в двух километрах от лагеря. Она сказала, что могилы уже выкопаны. Так как все дороги заметены, мне пришлось ехать по высоким сугробам. Три трупа постоянно падали с саней, а так как у них были не закрыты глаза, мне все казалось, они смотрят на меня. Я с трудом находил в себе силы, чтобы снова водрузить их в сани. Знаешь, они все падали и падали, как будто не хотели, чтобы их похоронили здесь.

– А что ты потом сделал? – спросил я.

– Когда я подъехал к кладбищу, то увидел воткнутые в землю палки с номерами, но новые вырытые могилы я все никак не мог отыскать, потому что снег уже завалил их.

Я взглянул на сани. Так как они были пусты, я задал очевидный вопрос:

– Но куда же ты дел их?

– Все просто, – пробормотал Гюнтер, вытирая слезы на глазах. – Я въехал в очередной сугроб, и они опять вывалились; у меня больше не было силы положить их обратно.

Он был так переполнен эмоциями, что не мог больше говорить. Бык, стоявший все это время спокойно, начал беспокойно дергаться.

– Я думаю, ты слишком измотан сейчас, – произнес я. – Позволь мне позаботиться о быке. Иди поешь чего-нибудь, а иначе ты скоро… – Я не смог продолжить. – Может, когда растает снег, мы пойдем туда и похороним их, – наконец выговорил я.

– Неплохая мысль. – Гюнтер повернулся и, пробираясь по сугробам, зашагал к лагерю.

Глава 12

Коммунистическая мораль

Наша лагерная жизнь была настолько однообразной, что люди пытались разными способами избавиться от скуки. Одним из вариантов, который приветствовался в коммунистической России, была идея свободной любви. Многие не отказывались от практики вседозволенности, и часто говорить о высокоморальном поведении русских было смешно, так как большинство из них отказались от церкви. Русские придерживались той теории, что человек – это животное, только более высокой степени развития, и его задачей является продолжение рода. Супружеская жизнь была лишь поводом, чтобы свободно выражать свои животные инстинкты, к одному из которых относилось сексуальное удовлетворение.

За время своего плена мы свыклись с этой практикой свободной любви, которая процветала во всех концентрационных лагерях. Одним из наиболее распространенных способов зарабатывать деньги для женщин-заключенных была торговля собственным телом. Они спали со своими начальниками, чтобы получить более высокооплачиваемую работу или большее количество продуктовых карточек.

Обычно мужчины и женщины спали в разных бараках, где их количество доходило до тридцати человек в одном помещении, но было не совсем обычно наблюдать пару, занимающуюся любовью, в то время как в комнате находилось полно других заключенных. В этом безбожном обществе о чувстве стыда совсем позабыли. Немцы-мужчины также грешили этим, когда их вынуждали материальные обстоятельства. Женатые и холостые, они шли на это ради выгоды.

Одним из таких примеров, иллюстрирующих низкие моральные устои в нашем лагере, была незамужняя русская учительница, имевшая четырех незаконнорожденных детей от разных мужчин, и в тот момент ждавшая пятого ребенка. Да что говорить об обычных людях, если сам Сталин, разведясь с женой, впоследствии женился еще три раза. Часто люди не хотели вступать в брак, потому что развод нужно было оплачивать, и с каждым последующим разводом сумма оплаты возрастала.

Советское правительство поощряло рождение незаконнорожденных детей. Немного подросших детей устраивали в детские сады, находящиеся в собственности у государства. Там они с младенчества находились на попечении воспитателей и нянечек, которые кормили их и ухаживали за ними. Таким образом, ребенок с раннего детства был оторван от дома, но такое воспитание соответствовало теории марксизма.

Часто матери торговали собой, чтобы накормить своих детей. Такой образ жизни не сильно способствовал улучшению ситуации, потому что совсем скоро появлялся очередной ребенок. Но несмотря на это, в большинстве своем женщины торговали собой. Но в обществе, где нечего есть и носить, всегда существуют эти проблемы; девушки продавали свою невинность за батон хлеба. Некоторые наши женщины вернулись в Германию беременными.

И хотя я не слышал о венерических болезнях в нашем лагере, скорее всего, они были, просто это не афишировалось. Позднее мне рассказывала мама, как много девушек и женщин из тех, кто жили в нашей деревне, заразились. Русские угнали с собой все работоспособное население, но нескольких женщин, имевших маленьких детей, оставили. Так вот, четыре из них, как мне рассказывали, умерли за время оккупации от венерических болезней, потому что неоткуда было взять медицинскую помощь, чтобы вылечить их.

Часто женщин обещали солдатам в качестве вознаграждения за их отважные боевые действия. Раньше на войне офицеры накачивали солдат водкой, чтобы они бросались под вражеские пулеметы. Используя эту тактику, русские несли большие потери, не достигнув особенных целей. Тогда офицеры стали «кормить» солдат другими обещаниями, предлагая еду, водку и женщин. Этот набор для любого русского становился пределом мечтаний.

В тюрьме семейные ценности ничего не значили. Один офицер из нашего лагеря оставил на Украине жену и четверых детей. В лагере он сошелся с девушкой, которая родила от него нескольких детей. Когда его срок закончился, он распрощался со своей «северной» женой и детьми и вернулся на юг, к своей прежней семье.

Новое назначение

Многие наши товарищи были переправлены в далекие лагеря. Судьба одних складывалась лучше, других – хуже. Один из моих товарищей, бывший пастух из Восточной Пруссии, работал в коровнике. Ему было около сорока лет, и этот взрослый человек имел семью у себя на родине, но конечно же он не знал, где его близкие находились в данный момент. Находя в нем какие-то черты своего отца, я иногда проводил с ним время, и мы часто разговаривали о своих горестях.

Однажды вечером он зашел в барак. Хотя ужин прошел, многие, как всегда, не наелись. Он принес кастрюлю с кашей с кухни, где работал. Я уловил запах.

– Тебе везет, – сказал я, когда он проходил мимо.

– Почему ты так думаешь? – спросил он.

– По крайней мере, кроме дневного рациона, у тебя есть еще еда, – ответил я.

– Хочешь немного?

У меня почти не было причин, чтобы отказаться. Поэтому я схватил свою тарелку и получил свою порцию. Пока мы сидели и ели, я осторожно спросил, нет ли местечка для меня там, где он работает?

– Почему ты хочешь поменять работу? – ухмыльнулся он.

– А как не хотеть?! Я все время голодный с тех пор, как началась зима. А я бы хотел наедаться до отвала, как сегодня.

– Ты умеешь управляться с быками? – спросил он, немного подумав.

– Я пробовал, но у меня не особо получается. Если бы я лучше питался, было бы больше силы, может, дело пошло бы легче.

– Ладно, я поговорю с бригадиром. Он поволжский немец. Думаю, вы с ним сработаетесь.

На этой ноте мы попрощались. На следующий день я получил работу. Он оказался прав: бригадир принял меня хорошо. В тот момент я понял, что меня ждет светлое будущее. Или это была судьба? Это была работа, о которой можно только мечтать.

Здесь мы получали важные привилегии. Нам давали продуктовые карточки, позволяющие питаться гораздо лучше. Моя работа заключалась в собирании дров, сена и соломы, а также опилок. Дел было столько, что часто я не знал, чем заняться в первую очередь. Мы работали со скотом, а потому не имели ни праздников, ни выходных. Рабочий день заканчивался в семь часов вечера, и мы в прямом смысле не видели белого света, потому что звезды на небе появлялись уже в три часа дня. Наступление сумерек чувствовалось сразу, потому что как только садилось солнце, температура резко падала.

Утро начиналось в семь часов. Первым делом я убирал стойло, кормил и поил животных. Напоить их было проблемой: сначала требовалось пробить двухсантиметровый слой льда, а уже потом наполнить ведра. Чтобы очистить стойло, также требовались немалые усилия, потому что навоз примерзал к земле. После всех первоочередных дел мы приступали к рутинной работе.

Скотобойня

Были и особые дни, когда забивали скот. Наш бригадир и мясник из Восточной Пруссии по имени Франц занимались этой процедурой. Скотобойня располагалась в другом бараке, отдельном от остальных. Он использовал кинжал, который втыкал в шею животному, тем самым полностью парализуя его, а потом перерезал горло. Однажды я видел, как мясник резал козу. Схватив ее за рога, он перерезал ей горло, и кровь стекала на пол. Меня сильно впечатлило это зрелище, хотя к тому времени все мы привыкли к любому виду жестокости.

Кишки он выбросил в снег. Но скоро сбежались голодные заключенные, чтобы подобрать их. Почистив и сварив, внутренности можно было есть. После забоя со скота обычно снимали кожу, на которой оставался слой жира. Срезав мясо, шкуры подвешивали, а потом срезали подкожное сало и оставляли для себя.

Существовало правило: когда резали скот, офицеры приходили поживиться. Мясо, а особенно свинина, пользовалось самым большим спросом на черном рынке. На продуктовые карточки люди могли получить конину или мороженую свинину. Ближе к вечеру, по окончании работы, мы собрали мясо и понесли его в помещение продсклада.

Потом мы поехали отчитываться, и я только и успевал следить, чтобы ничего не вывалилось на снег. Скоро появился проверяющий. Он посмотрел на мясника.

– Все здесь? – спросил он.

– Да, – ответил мясник не краснея.

Но проверяющий не поверил ему. Он индивидуально пересчитал все куски – ноги, хвосты, сердца, ничего не пропуская. Затем взвесил мясо.

Мы загрузили мясо в сани снова. Здесь не было никакой возможности урвать себе что-нибудь.

Вернувшись к себе, бригадир достал нож и разрезал на несколько кусков заранее припрятанное мясо.

Он дал мне немного: «Только держи язык за зубами!»

– Конечно, – заверил я его.

– Ладно, тогда ступай и принеси кастрюлю, – сказал бригадир.

– Я думал, у тебя все есть.

– Нет, я отнес домой всю посуду. Хочешь, сходи?

– Я пойду, если ты настаиваешь, – сказал я, – но сначала нужно отвести быков в стойло.

Я завел быков, дал им сена и воды, а потом мы пошли на бойню.

Уже подходя, мы увидели подозрительную тень. Мясник отступил и сказал громко:

– Ты здесь уронил мой нож?

– Я не знаю, где точно, – ответил я.

В этот момент тень промелькнула за углом. Это был проверяющий. Подозрительно прищурив глаза, он обратился к мяснику:

– Что вы делаете здесь?

– Я потерял свой нож, и кроме того, я хотел срезать немного сала с внутренностей, – быстро нашелся мясник что ответить.

После этих слов он вынул нож из снега и стал потрошить замороженные кишки.

Проверяющий исследовал карманы мясника и, не найдя мяса, произнес:

– Ладно, бери что хотел, но в следующий раз будь внимательней. Мне не нравится, что вы шляетесь здесь во внерабочее время.

К счастью, после этих слов он удалился.

Мясник подождал, пока тот скроется из виду, а затем стал искать место в снегу, где до этого спрятал мясо. Наконец он вытащил четыре хороших куска.

– Ну, что скажешь?

– Неплохо; столько мы съели в общей сложности за полгода, – ответил я.

– Ну, бери. Ты молодой, тебе нужно больше есть. Слишком многие уже умерли.

– Ты очень заботливый, спасибо. Но оно не украдено?

– Не ты ли рассказывал мне, что русские угнали всю скотину, когда пришли в ваш дом? – спросил он.

– Да, это правда; они забрали все, что можно.

– А сколько там было?

Я ответил на его вопрос, посчитав в уме:

– У нас было около двадцати пяти дойных коров и по крайней мере столько же телок.

– Все в порядке, Хорст. Кто, по-твоему, вор?

Ответ был очевиден, и я осознал, как глупо с моей стороны было колебаться.

Приблизившись к будке охранников, я сказал:

– Надеюсь, они не обыщут нас сегодня. Мой друг согласился.

Я пропустил его вперед, но он не слишком обрадовался этой идее. Охранник пропустил его беспрепятственно, но остановил меня. Я подозревал, что это проверяющий дал команду обыскать нас.

– Что у тебя в рукавицах? – рявкнул он, стягивая их. Выпали куски мяса. Он заставил меня снять телогрейку. Ничего больше не найдя, он толкнул меня в спину и крикнул:

– Пошел!

Я бросился бежать со всех ног, но все еще слышал в спину его проклятия.

Прибежав в барак, я обнаружил мясника, который уже жарил кусок мяса. Он усмехнулся:

– Ну что, они обыскали тебя?

– Так и есть, – ответил я, чуть не плача.

– Хорошо еще, я дал тебе маленький кусок, – заключил он.

– Но они нашли не все, – сказал я, вытаскивая из брюк полукилограммовый кусок мяса.

– Хорошая работа. – Он улыбнулся. Потом отрезал кусок жареного мяса и дал мне. – Помни, ты должен выжить! Те, кто выживут, расскажут потом другим, что русские делали здесь с нами.

Судьба

Мясник был хорошим товарищем. Другие люди, которых я встречал в лагере, не были столь бескорыстны.

Новый бригадир, Коса, был здоровый, как медведь, сильный, ловкий и чрезвычайно дружелюбный. Первые несколько дней мне было непросто приспособиться к новой работе, но я пытался работать так же, как и всегда. Мне было важно удержаться на этой работе; и все же я не представлял, как смогу выдержать до весны.

Когда я терял немного сена, Коса помогал водрузить его обратно. Он также показывал мне, где можно получить немного еды.

Как-то мы разговорились, и он сказал, что когда-нибудь немцев отправят домой.

– Ты смеешься? – сказал я. – Ты и в самом деле думаешь, что мы когда-нибудь попадем домой?

– Ну да, – ответил он. – Я слышал, что в других лагерях пленных отправляют домой.

– Надеюсь, ты прав. Но как сложится твоя дальнейшая судьба? – поинтересовался я.

– Не знаю. Ты немец, и можно сказать, ты страдаешь не за свои грехи, а за злодеяния, сотворенные немецкой армией. Но мы, жители России, связаны с предками, которые переселились сюда до 1800 года. Мы сохранили немецкий язык как культурное наследие. И это стало нашим преступлением.

Я все еще не мог понять, что он имеет в виду и почему он вынужден работать здесь.

– Все это произошло, когда Гитлер напал на Россию, – продолжил он. – Сталин боялся, что мы, немцы Поволжья, изменим России, хотя у нас и в мыслях такого не было, – но нас арестовали и переправили сюда, за полярный круг. Коса вздохнул: – Вот почему мы здесь.

– У вас были непростые времена?

– Еще хуже, чем сейчас. Нас разместили в лагере, располагавшемся на реке Печоре, и заставили строить мост через нее.

– Вас так же плохо кормили, как и сейчас?

– Да, Хорст, поверь мне, что наш дневной рацион был намного скуднее, чем сегодняшний. Сейчас дают шестьсот – восемьсот граммов хлеба. А ты знаешь, как кормили нас?

– Понятия не имею.

– Послушай. Нам давали только четыреста граммов в день и ни грамма больше.

– Многие умерли?

Коса очень волновался, но, когда я задал этот вопрос, он снова сделался меланхоличным.

– Как-то утром я спал под своим грязным одеялом, – сказал он. – В 6.30 пришел охранник и стал будить нас своим криком. Я встал, но увидел, что мой сосед не поднимается. Тогда я решил растолкать его, но не смог. Тогда я потряс его за плечо – ничего. Он не пошевелился. Видимо, он умер ночью. Это не все, – добавил он. – После завтрака мы отправились на мост, который стоял над рекой, протяженностью в двести метров. Один из наших товарищей был так изнурен голодом, что споткнулся и упал с моста в воду, сбив шедшего рядом работника.

Обычно Коса контролировал свои эмоции. В жизни он был веселым парнем, но сейчас я увидел, что у него на глазах выступили слезы.

Коров на ферме доили несколько русских женщин из совхоза. Я часто разговаривал с одной из работниц. Как правило, животные содержались в очень хороших условиях и по сравнению с тюремщиками получали столько еды, сколько хотели.

Благоприятные обстоятельства

Мечтой каждого заключенного, кроме возвращения на свободу, было получить высокооплачиваемую работу. Вся жизнь была сосредоточена вокруг еды. Каждый работал, чтобы набить свой пустой живот. Когда у человека наконец-то появлялась хорошая работа, он обычно продавал часть своих продуктовых карточек и начинал экономить. Люди думали о грядущем дне, потому что знали, что в любую минуту могут остаться без средств к существованию. Наибольшим спросом пользовались такие работы, как плотник, кузнец, водитель или охранник.

Среди моих знакомых немцев такое понятие, как товарищество, все более стиралось, каждый был сам за себя. Но несмотря на это, сосед всегда выручал соседа едой, даже если это были русский и немец, хотя неприязнь между нами не могла полностью исчезнуть.

Мой друг Кауфман, пекарь из Эльбинга, который рассказывал мне об английских лагерях для военнопленных, снова был с нами. К весне он поправился, чтобы, наконец, приступить к работе, хотя после болезни одна нога у него стала короче другой. В свободное время его просили помогать в пекарне, и мы все завидовали ему, потому что знали, что, по крайней мере, он будет сыт.

По вечерам он часто продавал хлеб, который выносил из пекарни. Его покупателями были многие заключенные из России и Германии.

Как-то я услышал, как он торгуется.

– Сколько ты хочешь? – спросил покупатель, высокий светловолосый парень по имени Фриц.

– Тридцать рублей за килограмм, – ответил Кауфман.

– Но это же так дорого.

– Если найдешь дешевле, пойди и купи.

Фрицу не понравился грубый ответ. По его лицу было видно, что он пережил много трудностей. Детство, проведенное в СССР, наложило свой отпечаток. Сейчас обычно напряженное выражение его лица изменилось.

– Я могу купить хлеб и за двадцать рублей, и даже взять бесплатно, – продолжал торговаться Фриц с Кауфманом. Но все мы знали, где он брал хлеб «бесплатно». Он просто-напросто воровал его. А с тех пор, как он был окружен компанией грубых парней, никто не решался идти против него. Сейчас он смотрел прямо в лицо Кауфману и угрожал ему: – Ты бы лучше продал мне килограмм по-хорошему, да еще и извинился.

Кауфман знал, что не стоит связываться, и потому произнес:

– Хорошо, покупай за двадцать пять, но не меньше.

Фриц вынул деньги и протянул Кауфману тридцать рублей.

– А у тебя нет мелких денег?

Фриц смотрел на него, явно все больше раздражаясь. Кауфман понял, что не стоит нарываться, и потому полез за сдачей в кошелек, висевший у него на шее. Он всегда носил деньги под рубашкой, так как это место было самым безопасным. Когда Фриц увидел множество купюр разного достоинства, его глаза засветились каким-то особенным блеском. Мы все удивились, что у заключенного имеется такая огромная сумма денег. Кауфман явно был разозлен из-за того, что ему пришлось показать Фрицу место, где он носит деньги.

Спустя некоторое время я ночью не мог заснуть, потому что мне не удалось ничего заработать, и я был голоден. К тому же постоянно кто-нибудь из заключенных просыпался и шел в туалет. Мы опять, как и раньше, пили много воды, чтобы заполнить свои желудки. Внезапно я увидел тень, крадущуюся мимо меня, но не придал этому значения. Кауфман храпел, как всегда, потом затих, что-то пробормотал во сне и отвернулся. Сразу после этого тень прошла мимо меня и выскользнула в дверь. Силуэт напоминал фигуру Фрица, но я знал, что среди тридцати человек, спавших в нашей комнате, его не было.

Я не придал особого значения этой странности. Каким-то образом мне все же удалось заснуть.

Рано утром Кауфман разбудил всех своим криком:

– Кто-то украл мои деньги!

Я открыл глаза и увидел Кауфмана, сидящего на своей кровати с перекошенным лицом. Он ругался на чем свет стоит.

– Он получит у меня! Он не выйдет живым из этого барака! – сыпал он проклятия в воздух, потому что не знал, кто конкретно украл его деньги.

Обвернувшись одеялом, я подошел к его койке, где уже собрались несколько человек. Кауфман едва дышал от негодования и с трудом мог говорить.

– Посмотрите на это! – Он показал прорезь в своей рубашке.

Отодвинув ткань, мы увидели пустой кошелек, висевший на его шее. Кто-то разрезал рубашку ножом и выкрал деньги.

– Сколько пропало? – поинтересовался я.

– Около семисот рублей. Ты можешь себе представить?

– Семьсот рублей, – повторил кто-то из собравшихся. – Ничего себе! Вот это сумма!

– Это не мог быть кто-то из наших.

– Но если вор не из нашего барака, то кто это? – хотел знать ответ Кауфман.

– До того дня, пока ты не показал Фрицу кошелек, я не знал, что у тебя столько денег.

– Что ты сказал о Фрице? Готов поспорить, это был он! – Кауфман был готов подпрыгнуть и помчаться в барак, где жил Фриц.

Я стал отговаривать его от этого поступка:

– Скорее всего, он спрятал их.

Кроме того, Фрицу было двадцать пять лет, он был высоченного роста и здоровый, как медведь. К тому же у Кауфмана болели ноги. Несмотря на нынешнее положение Фрица, он все же был «русским» и имел здесь много друзей. В последующие дни, видя Фрица, никто не мог сказать, что его жизнь как-то изменилась, хотя он стал лучше питаться – это было заметно. Через несколько недель его перевели в другой лагерь.

Уже после отъезда Фрица я как-то поинтересовался у Кауфмана:

– А что ты собирался делать с этими деньгами?

– Ты можешь не поверить, но я копил деньги, чтобы открыть пекарню, когда освобожусь. – Он был неунывающий оптимист и планировал будущее даже здесь, в лагере. Большинство из нас жили только сегодняшним днем.

Внушение

Несмотря на все усилия пропаганды, мы не проникались коммунистическими идеями.

Мы получали газеты из «Комитета свободной Германии», немецкой организации, которая стала коммунистической. Некоторые их статьи сделали меня еще большим патриотом, нежели раньше. Особенно интересно было читать статьи, где обсуждалась жизнь западных капиталистических стран. Советское правительство скрывало достоверную информацию. О достижениях Запада почти ничего не говорилось.

Мы часто вели разговоры о послевоенной ситуации, и если кто-то из русских нелестно отзывался о Германии, мы все вместе принимались защищать свою страну. Контраст между Россией и другими западными нациями был очевиден для нас.

Как-то днем мы с детьми русского офицера пошли за сеном для скота. Один из них прихватил с собой школьный учебник. Я нетерпеливо листал станицу за страницей, пока не наткнулся на иллюстрацию с изображением немецкого солдата, идущего за мальчиком, играющим на флейте. Видимо, этот мальчик был из советской армии, который вел отряд немецких солдат в ловушку.

«Отец» Сталин был сфотографирован в военном мундире маршала Советского Союза, и множество разноцветных медалей висело у него на груди. Его портреты висели практически во всех официальных зданиях. Любой русский ощутил резкие перемены, произошедшие в стране со времени революции 1917 года.

Глава 13

Новая эра

Администрация совхоза при лагере делилась на множество ячеек. Во главе его стоял директор совхоза. Далее шел его заместитель, отвечавший за основную работу; начальник охраны проверял охранников, работавших в поле; главный конюх отвечал за быков и лошадей; другой человек следил за своевременным кормлением животных. Во главе лагеря стоял начальник. Агроном специализировался на работе в поле, а также смотрел за посадкой нужных растений. Главный садовник руководил процессом выращивания огурцов в стеклянных теплицах. Это являлось настоящим достижением для такой северной страны.

Среди десяти чиновников, работавших в конторе, был главный бухгалтер, кассир и другие.

Пекарь с двумя своими помощниками выпекал хлеб, который отправлялся на продажу русскому населению, а также выдавался заключенным по предъявлении продуктовых карточек. В бригаде, работавшей на кухне, было пять человек.

В госпитале служили трое. Главный врач, который являлся начальником госпиталя, доктор, занимающийся лечением рабочих, а также санитар в дезинфекционном отделении.

Все было четко распределено. Бригады состояли из четырех человек, и в каждой имелся бригадир. Естественно, над главой каждого подразделения стояло высшее начальство.

Все имеющиеся специалисты работали в своих областях. На лесном складе работали пятнадцать человек. Их бригадир отвечал за подготовку и распределение дров. В подчинение начальника тракторной бригады входили водители грузовиков, механики и техники, работавшие целыми сутками, а также электрики, чей рабочий день продолжался двенадцать часов.

Бригада плотников, состоящая из восьми человек, проводила ремонт лагерных зданий в рабочее время, а зимой, когда с деревом было легче работать, возводила новые бараки. Двое человек по утрам выдавали инструменты со склада, а вечером принимали их, ведя учет. В течение дня они чинили сломанные рабочие инструменты.

В общем, все сферы деятельности имели четко составленные рабочие планы. Начальник сидел на начальнике. Такое количество управляющих было совсем ни к чему. Они почти не работали, но зато получали сравнительно высокую зарплату, тем временем как совхоз весь погряз в долгах. Тогда они нашли выход, заставив нас заплатить за лагерную одежду, выданную полтора года назад, которая за это время почти у всех обносилась и обтрепалась. Такая несправедливость вынудила многих заключенных заняться воровством, обкрадывая своих же товарищей.

Преимущества и недостатки

Период между октябрем и ноябрем 1946 года запомнился мне как относительно благополучное время. Работать приходилось до изнеможения, но зато наш труд высоко оплачивался. Я ездил на телеге, запряженной быками, и развозил воду. Преимущество моей работы состояло в том, что я управлял самым лучшим быком; тем не менее это не значило, что у меня не было проблем. Когда я наполнял бидоны, у меня не получалось не расплескать воды. С тех пор как температура опустилась от пяти до пятнадцати градусов ниже нуля, вода моментально леденела, и я мучился из-за того, что обмораживал пальцы. Последствия тех морозов давали о себе знать еще много лет спустя.

Метели в северной стране были особенно суровыми. Помню, однажды так мело, что я мог видеть перед собой не далее чем на двадцать метров. Мне нужно было ехать сквозь буран, хотел я того или нет, потому что скот требовалось поить. Дорогу занесло, а сугробы становились все выше и выше. Едва ли где-то поблизости имелся объездной путь, а сбиться с дороги было опаснее всего, потому что в этом случае я бы неминуемо завяз в снегу даже с незаполненными бидонами. К тому же быки совершенно не слушались, и их то и дело приходилось вытягивать на дорогу.

Мой ежемесячный доход доходил до трехсот рублей, что составляло около ста пятидесяти долларов, и я считался одним из наиболее высокооплачиваемых рабочих совхоза. В те дни я питался очень хорошо, что позволяло мне даже продавать часть своих продуктовых карточек, тогда как в прежние времена мне приходилось покупать их дополнительно. Моей самой большой мечтой было приобрести пару войлочных ботинок, в которых я сильно нуждался, но не знал, где их достать. Ни у кого из ребят в лагере я не мог их купить, а на черном рынке они стоили чудовищно дорого. Так и не найдя подходящей цены, я купил пару меховых перчаток и шерстяную нижнюю рубашку за пятьдесят рублей.

В скором времени еда сильно подорожала; возможно, это произошло из-за неурожая на Украине. В те зимние месяцы мы впервые обнаружили, что конфеты и шоколад можно использовать вместо сахара.

В магазинах мы частенько чувствовали ненавистные взгляды и отношение русских к себе. Немцы могли часами стоять в очереди, тогда как русские, растолкав толпу, немедленно получали свой товар. Довольно часто случалось, что заключенные теряли терпение, и тогда, как правило, в очереди звучала грубая брань.

Проблеск надежды

Как-то вечером нескольких человек, включая меня, попросили вынести наши нары и ошпарить их кипятком, чтобы избавиться от клопов. Пока мы ждали, когда вода станет горячее, фрау Кох, жена одного лагерного чиновника, посмотрела на меня задумчиво и спросила, сколько мне лет.

Когда я ответил, что мне исполнилось семнадцать, она покачала головой и сказала, что, возможно, скоро меня отправят домой. Мне так хотелось верить ее словам, и все последующие дни я только и думал об этом. Я размышлял: «Может ли быть правдой, что я вновь увижу родной дом? Неужели русские отпустят нас?» Целыми днями я взвешивал все за и против. Ночью я лежал, не в силах сомкнуть глаз и все думал, думал. Кто-то ворочался в своих кроватях, а кто-то, возможно, молился; ведь у каждого из нас было одно-единственное желание – вырваться на свободу. Но наступало утро, и все продолжалось; ничего не менялось. Унылые, мы вновь возвращались к работе. И все же многих не покидала надежда, хотя сделать мы ничего не могли.

С другой стороны, сами того не замечая, мы постепенно привыкали к русской культуре и окружению. Часто между собой мы говорили по-русски, а уж когда ругались, то без русского мата вообще было не обойтись.

Однажды утром повар на кухне рассказал мне, что всех немцев освободят! Новости разлетелись по лагерю со скоростью света. Мы не знали, плакать или смеяться. Мы жали друг другу руки и обнимались. Никогда в жизни я не был так счастлив.

После этого объявления мы стали работать еще больше, чем раньше. Некоторые заключенные не верили в то, что это была правда. Но скоро объявили официально: мы отправляемся в путь через неделю!

Еще до того как пришли эти новости, мы заметили, что наиболее выгодные рабочие места заняты русскими заключенными. Русские работали по системе досрочного освобождения. Многие отсиживали большие сроки. Шансов убежать не было никаких. Единственной нитью, связывающей лагеря с остальной Россией, была железная дорога, которая контролировалась охраной. Некоторые предпринимали попытки к бегству, но их ловили в нескольких километрах от лагеря и возвращали назад, и обращались с ними после этого еще жестче. С плохим знанием языка, да к тому же без денег нам, немцам, убежать было невозможно.

Я и еще один пленный были последними из нашей группы, кто официально работал в лагере. Наконец то, во что верилось с трудом, свершилось: нам выплатили последнюю зарплату. Я получил 270 рублей за двадцать один день. У меня были настолько смешанные чувства, что я даже не мог в полной мере насладиться предвкушением грядущей свободы. Неужели Бог услышал мои молитвы?

До прибытия поезда оставалось еще три дня, и нам предложили поработать за дополнительную плату. Мы отработали, но ничего не получили. Немного поспорив с бригадиром, мы успокоились и пошли напилить дров для местных жителей, которые заплатили нам по три рубля и дали три килограмма овсяной крупы за два часа работы. Этот заработок помог нам прожить до самого нашего отъезда.

С тех пор как нам объявили о скором отъезде, мы, немцы, сплотились невероятно. Мы допоздна сидели на своих кроватях и разговаривали о доме и о родных местах, где так хорошо жили, даже не осознавая этого.

В те дни перед отъездом нас волновал один вопрос: что случилось с нашими домами? Сможем ли мы снова оказаться у себя на родине? Удастся ли жителям Западной и Восточной Пруссии найти свои жилища на оккупированной территории? Кто занял Восточную Пруссию – поляки или русские? А затем шел самый главный вопрос: где наши родственники? Они еще живы или все они тоже в России?

Путь домой

Наступило 27 ноября 1946 года, день, которого мы ждали с момента нашего приезда сюда. Мы знали, что это конец, когда услышали приказ: «Собрать в дорогу лагерные принадлежности». Я положил свое старое одеяло в кучу остальных. Было нелегко попрощаться с ним; оно согревало меня долгих два года, и мы стали хорошими друзьями. Оно давало мне тепло, а я, в свою очередь, чинил его. Но так как несколько недель назад нам выдали новые одеяла, я, отбросив все сантименты, предпочел взять с собой его.

28 ноября мы получили последние распоряжения: «Приготовиться к отъезду!» Хоть нам и хотелось мчаться со всех ног, все же мы понимали, что нужно соблюдать осторожность. Охранники досконально проверяли все наши вещи: открывали пачки с крупой, рюкзаки, сумки и чемоданы. Проверив вещи, нам сказали, как лучше всего пройти к станции. Я обернулся одеялом, а затем надел сверху свою русскую шинель.

Далее мы строем отправились на станцию, находящуюся в полутора километрах от лагеря. Вагоны уже ожидали пассажиров; они напоминали те самые, в которых мы приехали в эту страну.

Опять вагон отапливался маленькой печкой, но на этот раз у нас имелся запас дров, которые нам дали с собой в совхозе. К счастью, было не так холодно – только три градуса мороза. Привыкнув к более низкой температуре, жизнь в вагонах показалась нам вполне нормальной.

Ночью локомотив тронулся. Все тихо лежали на своих местах, хотя никто не спал. Слушая стук колес, мы ощущали, что переживаем исторический момент. Невозможно передать радость, которая охватила нас. В ту ночь не было на свете человека счастливее меня.

Тук-тук-тук – поезд набирал скорость. А в этом монотонном стуке мне слышалось: домой, домой – мы едем домой!

Сначала наши вагоны были прицеплены к товарному поезду, но потом нас отсоединили и мы продолжили свой путь отдельно. Начальником поезда был русский лейтенант ГПУ, а также с ним ехал его помощник. Первая половина пути прошла весело, потому что у всех было достаточно денег и запаса продуктов. Каждый находился в отличном настроении. Мы пели все известные народные песни и даже национальный гимн. У каждого имелась какая-нибудь веселая история. Мы болтали обо всем на свете, начиная с обсуждения красивых мест, которые проезжали, и заканчивая разговорами о том, кто что съест первым делом, когда приедет домой.

Пейзажи, открывающиеся нашему взору, почти ничем не отличались друг от друга; огромные непроходимые леса тянулись на много километров вокруг болота, пустые лагеря, построенные самым примитивным образом. Наверняка каждый из них имел свою историю и не одна человеческая судьба сломалась здесь. Не исключено, что прямо на холме между болотами находилось кладбище, а с вышки часовой стрелял по беглецам. Хотя мы находились на пути к освобождению, наши мозги еще не перестроились. Мы не верили, что впереди нас ждет свобода.

Возвращение поездом

Однажды мы остановились где-то между станциями. Вызвали шестьдесят человек, которые с вещами отправились куда-то вместе с офицерами. Мы узнали, что их переправили в другой лагерь. Это стало шоком для нас; ведь мы думали, что едем домой. Русские объяснили, что эти люди остаются здесь в качестве «специалистов» до тех пор, пока не привезут других заключенных.

Мы знали, сколь долгими могут оказаться эти временные периоды. Однажды меня забрали на шесть дней, чтобы кормить коров, а эти дни растянулись на два года. Люди, которых увели сейчас, принадлежали ко второй рабочей категории; среди нас они были самыми сильными.

В Котласе, столице Коми ССР, наш поезд подвергся строжайшей проверке. Целая армия офицеров с автоматами проверяла нас несколько раз, пересчитывая. Они даже заглядывали под поезд, пытаясь узнать, не прячутся ли там другие пассажиры. Мы знали, что на этой станции всегда проверяют поезда, следующие в обоих направлениях.

Как-то днем мы с Хорстом Шремером сидели возле открытой двери. Тук-тук-тук – каждый стук колеса приближал нас к родному дому. Тук-тук-тук – каждый звук музыкой отдавал в наших ушах.

– Что ты будешь делать, Хорст, когда приедешь домой? – спросил я в разговоре.

– Я бы хотел заняться торговлей, но, наверное, будет выгодней работать на ферме, – ответил он.

– Ты прав, по крайней мере, там ты всегда будешь сыт.

– А у тебя какие планы? – спросил он.

– Знаешь, когда я был маленьким, я мечтал стать генералом, – сказал я. – Но теперь, узнав, что такое война, я передумал. Пожалуй, я тоже попытаюсь заняться фермерством.

– А что конкретно ты будешь делать?

– Ну, я еще не думал обо всем. Мы так голодали здесь, что теперь для меня главное, чтобы никогда в жизни мне не пришлось снова пережить такое.

– А одежда?

– Не думаю, что это настолько важно, – сказал я. – Самое главное, зарабатывать столько, чтобы всегда было чем набить пузо.

– А еще пить столько, сколько захочу, – добавил он. – Но куда ты пойдешь? Разве у вас не хорошая ферма?

– Не напоминай мне, – сказал я. – Когда я думаю об этом, на глаза наворачиваются слезы.

– Ты думаешь, твои родители еще живы? – спросил он.

– Я рассказывал тебе, что моего отца забрали, и возможно, его уже нет в живых. А о матери я ничего не знаю.

– А ты привык к лагерной жизни?

– Нет, – ответил я. – Я так долго жил в чужой стране, а никакой привычки нет. Я хочу жить среди людей, говорящих на моем языке, думающих, как я. А еще я видеть не могу коммунистов.

– Ну ты же знаешь, что русские оккупировали Восточную Германию?

– Да, – ответил я, – знаю. Но может, можно потребовать, чтобы нас отправили в Западную Германию.

– Потребовать, – усмехнулся он. – Ты прекрасно знаешь, что с русских ничего нельзя потребовать.

Солнце ушло в горы. С востока подул холодный ветер. Мы поднялись и закрыли дверь, чтобы сохранить тепло в вагоне.

Глава 14

Обратный билет

Наш поезд направлялся в Великий Устюг, а оттуда шел на Москву. Когда запасы еды стали сокращаться, я продал свое одеяло за шестьдесят рублей, чтобы купить хлеба. В тот момент хлеб стоил пятнадцать рублей. Хотя было очень холодно, я пытался согреться, укутавшись в шинель.

Часто русские устраивали небольшие рынки прямо на железнодорожных станциях. Одним из наиболее распространенных блюд, которые они продавали проезжавшим заключенным, были блины. Так как деньги наши заканчивались и, как всегда, мы голодали, мы выискивали самые большие блины. Русские видели, что пользуется у нас особым спросом, и поэтому изощрялись, как могли. Часто они использовали различные уловки, примешивая к тесту еще что-нибудь. Когда мы обнаруживали их недобросовестность, обычно было уже поздно; торговцы продавали блины и уходили.

Незадолго до прибытия в Москву нас пересадили в другой поезд. Мы въезжали в столицу Союза Советских Социалистических Республик на современном поезде. Каждый из нас припал к дверям, чтобы взглянуть на город. Мы уже проезжали его, но тогда была ночь и поезд наш был закрытым. В этот раз мы могли видеть немного больше, и потому было намного интересней.

На окраине города стояли очень красивые деревянные домики, и располагались они в лесной зоне. Сам город в основном был застроен одноэтажными кирпичными зданиями. Широкие улицы, аллеи и множество площадей впечатлили меня больше всего.

Когда мы проезжали магазины и многолюдные места, то видели много гражданских и военных. В общей массе люди были одеты лучше, чем те, которых я видел в других городах России, но шляпы, галстуки и другие западные аксессуары встречались очень редко. Женщины носили шали и платки и вообще одевались скромно. Мужчина – если это был не военный – на голове носил меховую шапку.

Машины на дорогах неслись с огромной скоростью, но общественный транспорт был так переполнен, что люди висели на подножках, не в состоянии войти внутрь. Также было интересно наблюдать, как чистят улицы; эту работу выполняли женщины.

В России по закону запрещалось загорать в голом виде, без купального костюма. Большинство русских женщин не стригли волосы и не пользовались косметикой.

В целом русские, которых мы видели в Москве, выглядели вполне здоровыми и благополучными. Также нам удалось увидеть старинный собор. Он стоял, как напоминание о тех днях, что когда-то русские, ныне безбожные коммунисты, ходили молиться в него.

Москва – Брест

До Москвы мы ехали две недели. Еда становилась все хуже и хуже, возможно, потому, что начальник поезда вместе с поваром продавали продукты, а деньги клали себе в карман. Наши надежды, что цены на хлеб и другие продукты питания снизятся при подъезде к югу, не оправдались. Наоборот, цены только росли.

Поезд продолжал свое движение, проезжая леса, болота, маленькие города, траншеи и старые бункеры, сожженные танки, говорившие о битвах, проходивших здесь. Маленькие могилы были повсюду. И это были лишь немногие следы от миллионов погибших в той войне. Около шести с половиной миллионов немцев погибло, и большая часть из них осталась здесь, в России. А еще миллион двести тысяч немцев считались пропавшими без вести. Россия потеряла в войне двадцать миллионов солдат и мирных жителей.

Нашим следующим пунктом временного назначения стал город Брест, располагавшийся на границе России. Мы приехали на огромную железнодорожную станцию. Так как российские железнодорожные пути отличались от европейских, всем пассажирам, следовавшим за границу, приходилось пересаживаться на этой станции. Наш поезд остановился, и мы пересели в другой состав, стоявший на нормальных путях.

Незадолго до прибытия на эту станцию мы потеряли одного товарища, Хорста Фишера. Он был еще совсем молод, но уже много курил. Когда поезд сделал остановку, мы решили набрать воды, но нигде поблизости ее не было. Тогда, зная привычку Хорста, ребята стали предлагать ему сигареты за то, чтобы он сбегал и принес ведро воды. После недолгих уговоров он схватил ведро и побежал.

Прошло немного времени, раздался свисток, и поезд тронулся. Хорст не вернулся. Мы не знали, что случилось с ним; то ли его забрали на улице и отправили обратно в лагерь, откуда мы ехали, а может, посадили на следующий поезд. Нам так и не удалось узнать этого. Возможно, одна несчастная сигарета изменила всю его судьбу.

Мы подъехали к границе с Польшей. Начальник поезда, нарушая порядок, сокращал наши порции хлеба все больше день ото дня. Таким образом он изобрел метод, благодаря которому зарабатывал на нас деньги. При пересечении польской границы он объявил, что поляки не пропустят нас, пока каждый не заплатит по рублю.

Рубль – это совсем немного, тем более за то, чтобы покинуть страну, но у 90 % из нас совсем не было денег, и нам пришлось расплачиваться хлебом. Мы отдали хлеб охраннику, который, скорее всего, продал его, а полученные семьсот рублей разделил с начальником поезда. Нам ничего не оставалось делать, как, закрыв глаза на все, молча продолжать свой путь.

Напряженность в отношениях

Плохое питание и вынужденно долгая дорога, тянувшаяся уже три недели, делала наше общение напряженнее день ото дня. Небольшие стычки и споры происходили все чаще. Однажды я стоял у двери и смотрел на улицу, когда старший по нашему вагону захотел встать на мое место. Находясь в лагере, он работал в должности бригадира. Из-за того, что я не отошел со своего места, как только он сказал мне, он со всего размаху ударил меня в лицо с такой силой, что искры посыпались из глаз. От негодования меня бросило сначала в жар, а потом в холод, но, собравшись с мыслями, я решил, что будет лучше себя контролировать.

Это было очень трудно сделать, но я вспомнил, как он же как-то чуть не набросился с ножом для резки хлеба на другого парня. Если бы тогда тот парень вышел из себя, неизвестно, чем бы могло все закончиться. И это был не единственный случай. Прокрутив все в голове за какие-то доли секунды, я решил отступить. Ничего не говоря, я отполз в свой угол, как побитая собака. Подравшись, я бы ничего не добился, но мне было трудно проглотить обиду.

Когда мы пересекли польскую границу, обстановка изменилась кардинально. В России я видел только нескольких велосипедистов; в Польше почти каждый ехал на велосипеде. Над Польшей просто царила атмосфера счастья. Повсюду кипела торговля, и нас сильно удивило, насколько быстро страна пришла в себя после войны.

Скоро наш поезд въехал в Варшаву. Здесь дела обстояли иначе. Мы видели большие разрушения и поле, уставленное двумя сотнями подбитых танков. Многие дома еще не восстановили после бомбежки, и на них виднелись следы, оставленные взорвавшимися бомбами и пулеметными очередями. Должно быть, последние бои были просто чудовищными.

Остановившись на варшавском вокзале, мы увидели встречный поезд с возвращавшимися русскими солдатами. Их вагоны были заполнены кроватями, радиоприемниками, велосипедами и одеждой. На некоторых под военными шинелями были надеты гражданские костюмы. Постепенно мы разговорились с ними. Некоторые даже зашли в наш поезд. Как оказалось вскоре, большинство из них совершенно не радовались своему возвращению, даже несмотря на то, что они ехали в свой так называемый «рай». Они прекрасно знали, что современные удобства, такие как электрический свет и водопроводная вода, которыми они с удовольствием пользовались в Европе, будут недоступны для них в России. Также из наших разговоров мы узнали, что русские тешат себя надеждой попасть в Америку и Англию. И в первую очередь их интересовали там женщины. Один пьяный солдат произнес с ухмылкой: «Сейчас мы знаем немецких девчонок, теперь хотелось бы узнать, какие американки и англичанки».

Опасность потеряться

В Варшаве со мной чуть не произошел тот же случай, что и с Хорстом Фишером. Мы вместе с одним пожилым мужчиной пилили дрова для печки. Тем временем другие ребята таскали пакеты с мукой, каким-то образом забытые русскими в открытом вагоне. Закончив, мы тоже пошли взять себе муки из того, что осталось. Выбрав непорванные пакеты, мы стали возвращаться к поезду. Уже стемнело, и лишь редкие огни светились на железнодорожной станции.

Находясь в пятидесяти метрах от поезда, мы увидели, как красные огоньки состава начали удаляться от нас. Мы бросились бежать что было сил, а поезд двигался быстрее и быстрее. Мы бежали, стараясь не выронить мешки из рук. Но силы иссякали, а поезд продолжал набирать скорость. Мой товарищ, мужчина сорока восьми лет, находился всего в нескольких шагах за мной.

– Цепляйся! – крикнул он мне, задыхаясь.

Сделав отчаянный рывок, я ускорил свой бег и вцепился в ручку двери последнего вагона, а мой товарищ, неожиданно вырвавшись вперед, схватился за ручку соседней двери. Впрыгнув в вагон, мы были спасены. Хотя в то время я не сильно верил в Бога, едва переведя дух, я поблагодарил его за произошедшее. Я почувствовал, что не справился бы без его помощи. Я оглянулся. В вагоне никого не было. Когда я бежал, то сильно вспотел, а теперь мое тело остывало, и меня стал бить озноб. Чтобы согреться, я принялся делать гимнастические упражнения, прохаживаясь из одного конца вагона в другой. Поезд продолжал двигаться. Прошло не менее двух часов, прежде чем мы подъехали к огромной железнодорожной станции, и наш поезд остановился. Как благодарили мы Бога за то, что успели впрыгнуть в последний вагон. А то ведь могли замерзнуть и умереть. Пройдя вдоль поезда, мы нашли свой вагон. Наши товарищи уже и не ожидали увидеть нас снова. Мы были безмерно счастливы, что не повторили судьбу Хорста Фишера.

Последнее заключение

Наши надежды, что мы приедем домой к Рождеству, не оправдались. Вместо прибытия в Восточную или Западную Пруссию нас привезли во Франкфурт. Это было 24 декабря. Мы почувствовали историческую важность момента, когда по мосту пересекали реку и въезжали на немецкую территорию. Все сразу вспомнили о том, что мы – нация проигравших. Наш поезд остановился рядом с военным лагерем, где располагались русские солдаты. Немного постояв, наш состав отправился в другой лагерь. Наконец, нам велели выходить из поезда по двое. Охранники были готовы отпустить нас, но пока не последовало распоряжения свыше, и на короткое время мы остались под охраной в большом помещении. На следующий день мы узнали, что начальника нашего поезда и его помощника арестовали по подозрению в воровстве. Хотя нам это все равно не принесло никакой пользы.

Лагерь делился на две части и был огорожен колючей проволокой. Та, на которой находились мы, охранялась легко, другая – более тщательно. Охранник сказал, что там содержались бывшие фашистские офицеры и владельцы заводов.

Вечером мы относили еду этим заключенным, и эта работа нравилась нам, потому что по пути мы сами могли немного поесть. Даже тогда большинство наших мыслей и действий было сосредоточено на еде.

Свидетельство об освобождении

На Рождество 1946 года всех пленных, прибывших нашим поездом, обыскали, проверяя, имеются ли у них письма, переданные из России немецкими заключенными. Некоторым передавали письма, когда поезд делал остановки на территории России. Тогда у нас несколько раз была возможность пообщаться с другими заключенными. Всю почту у нас изъяли. После этого нас освободили и выдали нам официальное свидетельство об освобождении. Мы пробыли в лагере еще два дня, а потом поездом нас отправили в другой лагерь, где провели медицинское обследование и продезинфицировали нашу одежду, чтобы, оказавшись вне стен лагеря, мы не разнесли вшей и других насекомых среди здоровых людей. Лагерная администрация обещала нам новую одежду, но мы так ничего и не получили.

Я думал: «Что я могу сделать сейчас?» Будущее рисовалось неопределенно. «Что стало с моими родными? Что сделали с нашей собственностью? Что вообще случилось с людьми на востоке? Они все так же живут в своих домах? Или их выгнали и переправили в другие места?» Все эти варианты крутились в моей голове.

Из-за скудного лагерного питания мы были вынуждены просить помощи в соседних деревнях. Мы носили русскую форму, и многие думали, что мы русские, и поэтому часто перед нами захлопывали дверь, не успев даже выслушать. Один пожилой человек, когда мы пришли к нему в дом, начал объясняться с нами знаками, думая, что мы русские и ничего не понимаем по-немецки. Каково же было его удивление, когда он услышал немецкую речь.

И в самом деле, в меховых шапках, в советских солдатских гимнастерках, в шинелях и сапогах и даже подстриженные коротко, мы выглядели как русские. Да и лица у нас сильно отекли из-за большого количества выпитой воды.

Теперь, вернувшись в Германию, я понял, что мои юношеские амбиции стать генералом армии улетучились, и не только потому, что иллюзии по этому поводу рассеялись, но и потому, что армии больше не существовало. Мысль о получении образования отпала сама собой, так как в первую очередь требовалось кормить себя. Все, что оставалось, это последовать по стопам своего отца и заняться фермерством. Я бы мог стать правой рукой фермера; конечно, я не надеялся на высокую зарплату, но, по крайней мере, я был бы всегда сыт и одет.

Находясь в лагере, я часто заходил к одному фермеру. Как-то в воскресный день, за обедом, он спросил, что я буду делать, когда освобожусь. Он упомянул, что ему необходим помощник, и он был бы очень рад работать со мной. Так и получилось, что, выйдя из заключения, я стал работать у него.

Он заново обучал меня немецкой культуре. За время, проведенное в России, я забыл некоторые слова и практически все манеры и стал неуклюжим во всем, что делал. Ходя по сугробам девять месяцев в году, у нас даже изменилась походка. Довольно часто я матерился по-русски, когда загонял коров. Другой бывший заключенный, работавший со мной, тоже часто ловил себя на том, что матом ругается на коров. Спустя немного времени мы перешли на немецкую брань.

Глава 15

Приспособление

Проработав на этой ферме около двух месяцев, я стал правой рукой хозяина. Я отвечал за связь с местной администрацией, помогающей русским осваивать фермы в нашем округе. Он раньше был нацистским чиновником и во время войны служил бургомистром. Теперь русские хотели, чтобы он работал на них в наказание за свои прошлые связи с фашистской партией, хотя он уже отсидел два года в лагере. Мой хозяин отправил меня вместо себя.

У меня были смешанные чувства по этому поводу. Я считал несправедливым посылать меня на эти работы, потому что я только что освободился из русского плена. С другой стороны, я понимал нежелание хозяина работать у русских, в первую очередь потому, что ему не хотелось расставаться с семьей. В конце концов я согласился, и вместе с другими немцами меня отправили в Лейпциг на работы по разгрузке угля. Но мое терпение было на исходе; мне совсем не нравилась эта работа. Кроме того, огромное количество людей были безработными, в то время как мы работали на износ.

Чувствуя себя все хуже в этой ситуации, я решил возвратиться на ферму. Но, пробыв там всего несколько дней, мне пришлось вернуться на завод в Лейпциг. Тогда я пошел к начальству и спросил, по какой причине я до сих пор вынужден работать на русских. Ведь были многие, которые не попали в плен, и почему бы их не привлечь к работе. Мы разговаривали до тех пор, пока, наконец, мне не объяснили, что буду освобожден в том случае, если найду себе замену. Мне ничего не оставалось делать, как снова уйти.

Теперь я обозлился еще больше. Проработав без энтузиазма еще несколько недель, я снова решил уехать. Но это оказалось непростой задачей, потому что теперь каждый нуждался в специальном разрешении на переезд. Такой порядок ввели после того, как многие стали убегать, разочаровавшись в работе.

Потом мы разузнали, что в железнодорожном депо одной из пригородных станций можно получить разрешение на выезд без особых сложностей. В один из дней я поехал туда на поезде и прямиком пошел к начальнику станции. Выслушав, он дал мне разрешение. Теперь я мог купить билет и возвращаться на ферму своего хозяина. На этот раз я решил, что, если ситуация станет усложняться, я отправлюсь на запад Германии.

Тем временем я написал своим родственникам и узнал, что мама вместе с тремя младшими братьями так и живет в Восточной Пруссии. Также я обнаружил, что один мой дядя живет в Западной Германии. Мама писала, что после того, как отца забрали в 1945-м, он так и не возвращался. Спустя какое-то время я узнал об отце следующую историю: вместе с отцом в плен забрали бывшего работника, ходившего по фермам и проверявшего молоко. В то время отцу уже исполнилось шестьдесят три года, а с таким слабым здоровьем, как у него, он не мог служить в армии. А уж если кого-то и увольняли из армии, это значило, он действительно был плох. Из-за отвратительных условий, скудной еды и ужасного обращения отец совсем разболелся. Он передал этому работнику записку, в которой говорилось, что, если он не приедет домой в течение шести дней, лучше его не ждать.

Отец так и не вернулся. Мои худшие страхи подтвердились, и чувство утраты еще долго мучило меня.

Еще у меня был брат, который служил в немецкой армии и во время наступления русских сражался в Восточной Пруссии. О его судьбе мы так ничего и не узнали. Домой он не вернулся; было два варианта: либо он погиб в бою, либо русские захватили его в плен.

Маму и братьев отправили работать на другую ферму. Кто-то из наших бывших рабочих – поляков – донес на отца, что раньше он служил в армии капитаном, а также был начальником концентрационного лагеря. Хотя все, что говорилось в письме, было ложью, доказать это не представлялось никакой возможности. Мама слегла, заболев тифом. Она все еще лежала больная, когда пришли арестовывать ее, так как не смогли найти отца. Ей сказали, что подождут, пока она поправится. После выздоровления ее забрали и поместили в тюрьму в Эльбинге.

Свобода

Я всегда интересовался политической жизнью нашего народа и нашей провинции. Как-то вечером мой хозяин позвал меня на собрание в деревне. Я с удовольствием отправился туда. Перед началом собрания мэр деревни предложил моему хозяину выйти и поговорить наедине. Когда они вернулись спустя десять минут, мой хозяин смотрел на меня со странным выражением на лице. Поначалу я не придал этому значения и продолжал разговаривать с другими молодыми людьми, находившимися там. Помимо всего прочего, на собрании обсуждался новый водопровод, построенный в деревне. Мы выпили пива, и фермеры продолжили разговор о том, чтобы посадить фруктовые деревья.

Внезапно дверь приоткрылась, и Мария, беженка, работавшая на нашей ферме по найму, позвала меня.

– Иди сюда!

Я подумал, что она шутит, и остался на месте. Но она так выразительно посмотрела на меня, что я наконец подошел к ней.

– Послушай, – сказала она, – председателю сельсовета только что позвонили и дали приказ отправить тебя на угольный завод, откуда ты сбежал.

Медленно я подошел к своему столу, чтобы расплатиться за пиво. Мой хозяин наклонился ко мне и спросил, что случилось.

– Меня ищут. Но на этот раз у них ничего не выйдет, я сбегу.

Он кивнул, согласившись, и сказал, что я могу идти прямо сейчас.

Но я понимал, что в тот момент не смогу никуда идти, потому что отработал четырнадцать часов и очень устал.

– Чего ты ждешь? – спросил он.

– Я еще не заплатил за пиво.

– Не беспокойся об этом. Иди домой и собери вещи!

Поблагодарив его, я помчался на ферму. Та ночь запомнилась мне как одна из ужаснейших в моей жизни. Каждую минуту я ждал, что секретная полиция вломится в дверь и вытащит меня из постели, чтобы отправить в тюрьму. Когда наконец наступило утро, я был счастлив, что ничего такого не произошло. У меня не было другого выбора, как бежать на Запад. Мне так хотелось остаться с этими людьми и продолжать работать здесь, особенно после того, как они столько сделали для меня. Хозяин дал мне один из своих костюмов и несколько рубашек, чтобы я мог выглядеть, по крайней мере, как культурный человек. Но в тот момент для меня важнее всего была моя свобода. Я понимал, что если останусь, то, скорее всего, еще два года своей жизни проведу за колючей проволокой.

Так случилось, что в этот момент в деревне находились двое мужчин из английской зоны. Я никогда раньше не общался с кем-либо, жившим в английской зоне, но эти двое работали на той же ферме, что и я. В тот день они собирались к себе, и я решил присоединиться к ним. Я попрощался со всеми знакомыми и вместе со своими компаньонами поездом отправился на запад.

Поздно ночью мы сошли с поезда, чтобы пересесть на другой. Со своими сумками мы вошли в зал ожидания, который оказался переполненным. Взглянув на расписание, мы увидели, что наш поезд отходит только утром.

Осмотревшись по сторонам, мы не обнаружили ни одного свободного места. В воздухе висел густой табачный дым. Неожиданно целая семья поднялась со своих мест, и мы, наконец, смогли сесть. Поставив свой багаж на пол, я попытался заснуть, но сделать этого не удалось, потому что эмоции переполняли меня. Мы до сих пор находились в русской зоне, хотя мысленно я уже был в английской. Прошло какое-то время, и я задремал. Мои товарищи заснули раньше, и я слышал их сопенье. Дверь хлопала: люди ходили туда и обратно. Посмотрев наверх, я увидел двух вошедших немецких железнодорожных полицейских. Сердце забилось сильнее. Все же я считался беглецом. Они начали проверять документы с противоположного конца зала. Я понимал, что не смогу уйти, не вызвав подозрений.

Сейчас они уже приближались к нам. Несмотря на панику, овладевшую мной, я склонил голову и притворился спящим. Они подошли так близко, что я ощутил запах их новой формы. Приоткрыв глаз, я увидел, как один из них трясет за плечо моего соседа. Он выглядел смущенным, но потом полез в карман. Я не осмелился взглянуть на полицейского и продолжал сидеть, не поднимая головы. Мои щеки покраснели, но я не шевелился, потому что боялся выдать себя. Нашего второго друга так же проверили.

– Откуда ты? – спросил полицейский.

– Из английской зоны.

– Что ты делаешь здесь?

– Мы приезжали навестить друзей, а сейчас возвращаемся домой.

– А этот, третий, кто? – Я чувствовал, что речь идет обо мне.

Затем кто-то потряс меня за плечо. Я понимал, что придется «проснуться», но также знал, что, глянув в лицо полицейского, не смогу сдержать эмоций и тогда все будет кончено. Я могу снова оказаться в России.

Неожиданно хлопнула дверь. Еще один полицейский вошел в зал. У меня сердце ушло в пятки.

– Идите проверять состав с углем, – закричал полицейский.

Я не мог поверить в это! Когда оба проверяющих вышли из зала, словно тяжелый груз свалился с моих плеч. Утром мы беспрепятственно сели на свой поезд.

Наконец мы подъехали к станции, где поезд сделал остановку, а уже оттуда должен был следовать на запад. На этот раз пересекать границу было не так сложно. Несколько полицейских обыскали поезд, проверив, нет ли у кого с собой алкоголя, потому что именно его наиболее часто перевозили незаконно. Западная зона начиналась всего через три километра. В этом месте двое полицейских проверили нас. Один из них прицепился ко мне, спрашивая, куда я еду. Я ответил правду, сказав, что собираюсь навестить своих родственников. Он проверил мой паспорт и потребовал открыть чемодан. Исследовав его содержимое, он произнес то, что я больше всего боялся услышать.

– Мы только сегодня получили список фамилий. Полиция Восточной Германии разыскивает тебя.

Я был в шоке, когда он произнес эти слова. Но он продолжал говорить, и я начал понимать, о чем идет речь.

– Некоторые предметы одежды, лежащие в твоем чемодане, были украдены в Восточной Германии. – Он назвал место, где я якобы работал, и деревню, в которой я никогда не жил. Я облегченно вздохнул, потому что его информация была неверной.

Пока мы спорили, доказывая друг другу каждый свое, другой охранник толкнул его и произнес с улыбкой:

– Поезд уже отходит, не придирайся!

Я снова упаковал свой багаж. Поезд набирал обороты. Почему-то мне вспомнились слова пожилой женщины, работавшей у нас: «Да благословит тебя Господь, Хорст».

Потом я подумал об одном заключенном, сказавшем мне как-то: «Мы должны выжить».

Западная территория

Пересекая границу Западной Германии, я прощался со своей прежней жизнью. Я сказал «до свидания» Востоку и всему остальному миру. Позади осталась кровь, но кошмары, пережитые в те дни, так никогда и не покинули меня.

Было даже забавно сидеть в поезде и не ощущать, что за тобой следят. Первым местом, где я остановился, был Ганновер; там жили наши родственники. Приехав в разрушенный город в полночь, я решил остаться до утра на вокзале.

Шел 1947 год, и сюда приезжали тысячи и даже миллионы людей, надеясь найти здесь новую жизнь.

Толпы людей наполняли вокзал, и я заметил, что многие идут в бомбоубежище, находящееся внизу. Привыкнув следовать за толпой, я пошел за остальными. Там уже находились сотни людей; кто-то лежал на полу, кто-то стоял, кто-то сидел. Я очень устал и решил лечь. Вынув какие-то вещи, я подложил их под голову. Хотя полицейский следил за ситуацией, оставлять вещи без присмотра было небезопасно.

Я встал около четырех часов утра и отправился к дому своего дяди.

Эта ранняя прогулка не доставила мне удовольствия. Все дома, и частные и городские, были полностью разрушены после бомбежек. Кучи мусора высотой в несколько метров лежали на улицах. Ямы на тротуаре были забиты грязью. Некогда огромный особняк теперь словно привидение зиял черными дырами вместо окон. Освещалась только центральная улица. Все остальные были погружены во тьму.

Уж точно не такой Запад я ожидал увидеть. Вместо процветающих районов я увидел мусорные свалки. Вместо хорошо одетых людей – обносившихся заключенных. Вместо дружелюбных людей повсюду мелькали настороженные чужаки. Я был обескуражен и так сильно разочарован, что чувствовал готовность немедленно вернуться к своему хозяину в восточную зону. Но едва достигнув дома, я до утра заснул крепким сном.

Радость оттого, что я вернулся, была огромной. Последний раз наша семья собиралась вместе в 1944 году. После этого нас разбросало по всей Германии, России и Польше. Мы все утро рассказывали друг другу о последних событиях своей жизни, а потом я сел на поезд и поехал к другому своему дяде, жившему в двадцати пяти километрах отсюда. Перегруженный поезд прибыл на станцию около трех часов дня. Мне рассказали, что дядя теперь жил в бывшем монастыре, территорию которого сейчас отдали под государственную ферму, а какой-то фермер арендовал здесь тысячу акров земли.

Дядя Нойфельдт уехал в те страшные январские дни 1945 года. Шестнадцать лошадей и несколько груженых телег перевезли его семью, а также семьи работавших на него людей. Они чудом избежали русского плена, перейдя по льду Вислу, так как мосты были забиты другими убегавшими людьми. После нескольких месяцев утомительных скитаний они наконец остановились здесь – в Нижней Саксонии.

Живя в Западной Германии, мне пришлось приспосабливаться к новым условиям. Я научился есть мясо ножом и вилкой, а также снимать шляпу в знак приветствия перед важными людьми. У меня изменились некоторые взгляды на жизнь, и я стал вести себя так, как ведут себя люди в цивилизованном обществе. Для сравнения: на Востоке жизнь текла на одинаковом для всех уровне.

Моя деятельность

Все было легко и просто до тех пор, пока я находился на Западе временно. Но для того, чтобы остаться дольше, а именно это входило в мои планы, требовалось специальное разрешение.

В те дни Германия была наводнена беженцами и возвращающимися из плена. На въезде в каждую деревню стоял знак, возвещавший о том, что никто не может поселиться там без разрешения. В большинстве деревень население удвоилось с тех пор, как закончилась война. Люди, потерявшие дома в городе во время бомбежек, двинулись за пределы города. Другие стали уезжать в деревни, когда осознали, что вне города прокормиться легче. Многие и многие пострадавшие стекались в деревни.

Дядя подыскал мне ферму, где я мог работать и жить. Так как я был один, мне найти работу было проще, чем человеку, имевшему семью. Подходящее место оказалось в соседней деревне. Только после того, как я заверил хозяина, что в состоянии справиться с самой трудной работой, он взял меня. У него имелось около сорока пяти акров земли, часть которой была отдана под пахоту, а остальные – под пастбище и лес.

Работа оказалась не из легких. У нас было две лошади и бык, чтобы пахать и возить телеги, и мы работали не покладая рук, соревнуясь с нашими соседями.

Один из моих двоюродных братьев в зимние месяцы учился в сельскохозяйственной школе уже в течение двух лет. Дядя с тетей интересовались, собираюсь ли я продолжить свое образование. Они очень хотели, чтобы я стал управляющим и занял более выгодное социальное положение. Вначале я не очень беспокоился по поводу продолжения учебы, но в конце концов приступил к учебе в середине зимы 1947/48 года.

Мне пришлось нелегко в ту пору. Я вставал в 5.30 утра, чистил стойла коров и лошадей, а потом наспех завтракал. Потом быстро переодевался, бежал на автобус и к 8.30 приезжал в школу. Занятия начинались в 8.00 и длились до 1.00 дня. К 2.00 я обычно возвращался домой. Я обедал, как всегда впопыхах, и мчался на работу. Вечером после 7.00 делал уроки и ложился спать. С ноября по март моя жизнь шла в таком режиме.

Летом я зарабатывал от 8 до 12 долларов в месяц. В зимние месяцы, работая только половину дня, я работал за жилье и еду. В воскресенье я мог заняться своими делами, накопившимися за неделю, но это время пролетало очень быстро. Весной я сдал экзамен и теперь должен был ехать работать на другую ферму на два года в качестве ученика хозяина фермы. Мы с дядей стали подыскивать подходящее место и наконец подобрали одно, в соседней деревне. Весной 1948 года я отправился туда.

У моего нового хозяина работали четыре постоянных работника, а также в дневное время от двенадцати до четырнадцати женщин приходили на подработку. Сто десять акров земли принадлежало ферме. Там было шесть лошадей, один трактор и двадцать пять коров. Хозяин имел несколько лесных участков, а также на его земле выращивали пшеницу, овес, картофель, сахарную свеклу и другие овощи.

Сначала меня определили в конюшню, где находились самые необъезженные лошади. Однажды они разбежались по полю и поломали бороны, а когда вернулись, почти все они хромали и были покалечены. Эта ситуация доставила мне массу хлопот. Я чувствовал себя виноватым в случившемся. Вообще я часто допускал ошибки и видел, что хозяину иногда не нравится все это, но я ничего не мог поделать. Он учил меня водить трактор, и поначалу я не сомневался, что никогда не смогу стать водителем. Но со временем я освоил и эту непростую для меня профессию.

Встреча с матерью

Мама приехала на Запад весной, как раз в то время, когда я переехал на новую ферму. Нет слов, чтобы передать, как я был счастлив встрече с ней. Но, находясь так долго вдали от дома, у меня притупились чувства, и я не мог адекватно выразить то, что накопилось у меня на душе. Маму сильно встревожила такая холодность, но шрамы, оставленные на сердце в концентрационном лагере, еще болели. Наши души так зачерствели, что не было сил на эмоции, даже по отношению к самым любимым людям. Пережитые страдания нанесли нам страшный урон, поломав наши умы, здоровье и души. Мы словно стали роботами и никак не могли вернуться к прежней жизни.

Находясь на грани отчаяния в России, я обращался к Богу. Я обещал вечно служить ему, если он избавит меня от этого несчастья. Но, по правде говоря, когда вернулся, то так углубился в работу, что позабыл все обещания, данные раньше. Главной моей целью сейчас было добиться самых больших высот в своей работе и взобраться на самую высшую ступень общества.

Сдав государственный экзамен, я работал на трех разных фермах, теперь уже в должности управляющего. Говорили, что в Европе люди работают, чтобы жить, но немцы живут, чтобы работать. Этот вывод я сделал из своих личных наблюдений.

То, как некоторые тратили свои деньги, было для меня непонятно. Я не мог потратить двадцать пять долларов, заработанных за месяц, на выпивку, а один из моих хозяев именно так и поступал.

На одной ферме мой хозяин разрешил мне ездить верхом на лошади, когда будет нужно. Я вступил в клуб верховой езды и очень любил проводить там время. За тот недолгий период, что я находился в клубе, я приобрел хорошую практику в верховой езде и даже участвовал в соревнованиях и занял шестнадцатое место, чем очень гордился.

Глава 16

Восстановление

Начиная с 1944 года и моего возвращения на родину у меня не было отпуска. Я на самом деле не знал, где и как проводят свободное время. Мама жила в очень плохих условиях в пятнадцати километрах от места, где я работал. Мне не хотелось еще больше усугублять ее положение. Но однажды, когда я приехал к ней в воскресенье, она показала мне письмо, в котором меня в числе других молодых людей округа приглашали на собрание молодых христиан, проходившее где-то поблизости от Гамбурга. Так как мне некуда было поехать, мы решили, что мне стоит отправиться туда. Этот сбор планировалось провести где-то между Рождеством и 1 января, и посвящался он обсуждению отступления нашей армии. Дни, проведенные там, прошли в бурных обсуждениях. Нам даже читали лекции по этому поводу. Я слушал с огромнейшим интересом. По окончании лекций я понял, что отступление было мудрым поступком.

Я никогда до этого не находился в компании настоящих христиан и чувствовал, что в этих людях есть то, чего нет во мне. Они говорили о значении баптизма, о любви к ближнему, будь он даже врагом, и многих других вещах. Хотя я не соглашался с их идеями, лидеры собрания и все участники продолжали относиться ко мне очень хорошо. Мысль о том, чтобы с любовью относиться к своим врагам, была для меня неприемлема, и я чувствовал, что никогда не смогу смириться с ней. Также я впервые услышал там об интернациональной программе по обучению фермерству в Америке. Я всегда интересовался этой страной, особенно после своего возвращения из России. Я бы с удовольствием эмигрировал туда, но список желающих был таким длинным, что в ближайшие пять-шесть лет надежды дождаться своей очереди не было. И вот теперь я неожиданно увидел еще один шанс. Честно сказать, деятельность христианской партии в Америке меня мало интересовала, потому что интересовался я самой Америкой.

Путешествие в Америку

После этих собраний без особых проблем я был готов к отъезду. В октябре 1951 года я на корабле отправился в Америку.

Я впервые плыл на корабле и был взбудоражен и нетерпелив. Вместе со мной здесь находились люди разных национальностей – немцы, датчане, бельгийцы и даже русские. В основном слышалась английская и немецкая речь, но также разговаривали на датском, французском и русском языках. За время моего плена я неплохо стал понимать русскую речь и часто ловил себя на том, что, думая на английском, сам разговаривал на русском, и наоборот.

Несмотря на существующую враждебность, каждый старался вести себя терпимо.

Наконец я оказался в Хароне, в Южной Дакоте. Меня встречали мой новый босс, его жена и их маленький сын, которым не терпелось увидеть гостя из Германии. Их родители были немецкоговорящие христиане из России. Сначала я сильно удивился, услышав отличную немецкую речь, но также и обрадовался тому, что имею возможность без труда общаться на родном языке.

Жизнь с христианами

Набожность, с которой жили эти люди, поразила меня больше всего. Когда случалась какая-либо неприятность, вместо того чтобы выругаться, они молились; вместо жалоб на трудности они благодарили Бога; все вокруг слушали джаз, а они пели хвалебные песни Господу. Они трудились много тогда, как другие старались вести праздную жизнь.

Дома над моей кроватью висела картина с изображением битвы, в которой участвовал мой дед. Здесь в моей комнате на стене висел плакат с девизом: «Бог есть Любовь». Тогда как дома у меня на столе лежала книга о Диком Западе, здесь я нашел Библию. Дома мы часто разговаривали о книжных героях, здесь всегда все разговоры велись о жизни Господа.

Перед завтраком мои хозяева обязательно посещали утреннюю службу. По воскресеньям они ходили в церковь дважды в день, часто посещали проповеди священника в середине недели, а также – специально проводимые библейские конференции. Естественно, они брали меня с собой на все эти собрания, и я должен признаться, что за шесть недель провел в церкви намного больше времени, чем за всю предыдущую жизнь. Меня сильно впечатлила воскресная школа, где я с радостью принимал участие в дискуссиях.

Люди часто спрашивали меня, был ли я христианином на самом деле. Особенно мне запомнился один вечер, когда один из священников подошел и спросил меня по-немецки:

– Ты христианин?

– Да, конечно, – ответил я.

Тогда он спросил, как я пришел к этому, и я ответил, что мой отец был христианином. В то время я ничего больше не знал о христианстве.

Время шло, и я продолжал работать на ферме и посещать церковь. Я помню один вечер, когда мы были на службе в церкви. Мужчины сидели на одной стороне, женщины на другой. Священник попросил всех встать на колени и помолиться вслух, рассказав Господу все, что накопилось у него на сердце. Подошла моя очередь, но я не смог вымолвить ни слова. Я задрожал, как лист на ветру, и пробормотал что-то невнятное. Это был первый раз, когда мне предложили молиться публично. Теперь я уверен, что это стало началом конца моего лицемерия перед Богом. Я понял причину, почему не смог тогда молиться; я никогда до конца не верил, что Бог существует; всегда относился к этому скептически. Вернувшись домой, я попытался поменять тему разговора. Мы обсудили президентские выборы, поговорили о политике. Эти темы всегда интересовали меня больше, чем все, что касалось Бога.

Переезд в Индиану

Довольно мило проведя время в Южной Дакоте, на вторую половину года пребывания в США я отправился на ферму в Индиану. На место я приехал 4 мая 1952 года. Мой новый хозяин жил в трех милях от Нью-Пэрис. Фермерство здесь отличалось выработкой большого количества молока, а также выращиванием домашней птицы. На ферме было 16 коров, около 6000 индюшек и 6000 кур. Обслуживая такое хозяйство, скучать не приходилось.

Мой босс, да и другие люди в округе чувствовали мое настроение с самого начала. Особенно мне запомнился день, когда они взяли меня с собой на дружественную встречу, проходившую в большом здании в Саут-Бенд и которую вел Химан Апелман, еврей по национальности. Когда этот человек читал проповедь о тяжелом бремени, выпавшем на долю еврейского народа, я также чувствовал сострадание к немецкому народу. Тем не менее я не воспринимал его слова на свой счет. Когда он осуждал грешника, я чувствовал, что не сделал ничего дурного. Конечно, грешниками он называл всех пьяниц, курильщиков, прелюбодеев и других, сидевших по обе стороны от меня. «А я тоже грешник? – хотелось мне знать. – Конечно же нет, – размышлял я. – Я ничего не делаю из того, о чем он говорит. Я не курю, не пью и веду образ жизни, который каждый назовет высокоморальным».

Мой хозяин, Майнард Хувер, однажды проявил большой энтузиазм, услышав, что группа евангелистов собирается проводить встречи в ближайшее время. В конце августа братья Брунк приехали в наши края и, разбив шесть палаток, поселились в двух милях от нас.

Озарение

На третью ночь Георг Брунк читал проповедь о силе церкви, и я уже не в первый раз подумал о вернувшихся в Германию немцах и о том, почему я не могу помочь своему народу. Меня вдруг словно осенило. Я понял, что не в силах ничего предпринять, не получив Божьего благословения.

Я задумался о событиях, произошедших в моей жизни. Гордый немец, закоренелый националист, ненавистник евреев, грешник и милитарист, враг русских – все это был я, и неизвестно, какой из этих образов преобладал во мне. И мне необходимо было знать, смогу ли я избавиться от своих пороков, заменив их чем-то лучшим.

Я много размышлял и молился и в конце концов услышал голос, произнесший: «Господь благословляет тебя!» Это было финалом первой части моей жизни; жизнь неверующего человека закончилась, и началась новая жизнь. Я, Хорст Герлах, в тот момент встретился с Богом.

С этого дня вся моя жизнь пошла по-другому. Если раньше я смотрел на вещи с потребительской и эгоистической точки зрения, то теперь мои взгляды стали основываться на христианстве. У меня в голове все перевернулось; я стал мыслить иначе.

Я стал по-новому относиться к людям, вне зависимости от их национальности и цвета кожи. Я осознал, что вещи, которые я считал для себя крайне важными, такие как национализм и милитаризм, ничто по сравнению с вечной жизнью в царстве Христовом. Это на самом деле так – моя прежняя жизнь осталась в прошлом. Изменения произошли со мной во всем: я вымаливал прощение за свои грехи; от лицемерия я перешел к истинной вере, от ненависти – к любви, от зла – к добру и от темноты к свету.

Господь знает испытания, выпавшие на мою долю в прежней жизни. Он избавил меня от мучений, и Его имя я буду прославлять всегда.

Эпилог

Я родился 5 февраля 1929 года в маленькой деревушке Ноендорф-Хох в Восточной Пруссии. В нашей деревне проживало около 260 жителей, большинство из которых были фермерами или наемными работниками. Некоторые уходили работать в город, но это было исключением.

Мой отец являлся преуспевающим фермером, имевшим примерно 200 акров земли. Мы держали большое хозяйство, и на нас постоянно работали шесть семей, а еще две или три девушки помогали матери на кухне.

В возрасте шести лет я пошел в маленькую деревенскую школу. Так как я был сыном одного из крупнейших фермеров нашей деревни, предполагалось, что учиться я должен лучше остальных. Но это не всегда было правдой.

С раннего детства я интересовался историей и политикой, внимательно слушая новости и читая заголовки газет, в то время как другие дети играли во дворе. Не то чтобы я никогда не играл с ними, просто я больше интересовался другими событиями.

Мои родители были в меру верующими людьми, и с самого детства я помню, что всегда слышал упоминание о Господе. Любой ребенок имеет свои представления о Боге. Я всегда воображал, будто это великий человек, уже пожилого возраста с белой бородой и черными искрящимися глазами. Почему-то во время грозы и ночью я всегда чувствовал его присутствие.

Мама научила нас молиться перед сном, но мы никогда не читали молитвы за столом. Когда нас пригласили в дом пастора, я видел, как вся его семья молилась перед тем, как приступить к еде. Но тогда я считал, что обыкновенному человеку не стоит беспокоиться об этом. Вообще в то время почти все жители нашей деревни верили в Бога, и у каждого в доме имелась Библия.

С приходом Гитлера к власти Германия стала организованной страной со строгими порядками. В стране появилась нацистская партия, члены которой встречались несколько раз в месяц и вели политические разговоры, а также получали инструкции. В основном в партию вступали молодые люди. С возрастанием власти Гитлера это движение превратилось в сильнейшую политическую поддержку для него.

Причины, по которым немцы последовали за Гитлером, были очевидны. В 1918 году Германия проиграла Первую мировую войну, потеряв все свои колонии. За годы экономического кризиса все деньги полностью обесценились. За миллион марок можно было купить коробку спичек. Люди пожилого возраста, которые всю жизнь копили деньги, потеряли их, сделавшись беспомощными на старости лет. Многие фермеры разорились, погрязнув в долгах и не в силах платить налоги. Зарплаты трудящихся снизились, процветала безработица. Появилось около 120 политических партий, и все они думали, что знают, как решить проблемы.

Народ находился в состоянии глубокой депрессии. В тот момент только сильный человек мог помочь Германии и как раз на горизонте появился Гитлер.

Первое, что он сделал, это обеспечил людей работой, избавив их от голода. Есть такая немецкая поговорка: «Любовь приходит через желудок». Другими словами, тот, кто знал, как накормить людей, уже был любим ими.

Гитлер обрел невероятную популярность, потому что народ почувствовал себя в безопасности. Каждый мог трудиться и получать хорошую зарплату. Вновь стало процветать фермерство, повысилась рождаемость. Многодетным семьям государство хорошо помогало, а женщинам, имевшим много детей, давали медали. В действительности все делалось для того, чтобы дети рождались, а тем самым прибавлялся запас новой крови для будущей войны.

Но самое главное, Гитлер активно укреплял армию.

В 1939 году я перешел в среднюю школу. Особенный уклон делался на математику, немецкий, английский и латинский языки. Спортивным занятиям уделялось особое внимание. Было практически невозможно перейти в другой класс, провалив экзамен по физкультуре. Сначала раз в неделю у нас были занятия по религии, но потом они прекратились, потому что нашего учителя призвали в армию.

Когда мне исполнилось десять лет, я вступил в юношескую организацию «Юнгфольк» (детское отделение гитлерюгенда), куда были обязаны вступать все здоровые подростки. Занятия проводились дважды в неделю по два часа.

В гитлерюгенде готовились различные специалисты: водители, когда учащиеся специализировались на вождении мотоциклов; летная секция – здесь велось обучение начиная со строительства моделей самолетов и заканчивая учебными полетами, радистов обучали радиосвязи, а в морском деле основной упор делался на тренировки по плаванию, вождению парусных лодок и все другие основополагающие вещи в военно-морском деле.

Гитлерюгенд был организован с одной главной целью – подготовить подрастающее поколение страны к последующей военной службе. Для достижения наилучших результатов мы играли в военные игры, хотя и не использовали оружия. Проходя практику, мы носили камуфляжную форму, ползали по земле, разносили депеши, патрулировали территорию, приобретая разные военные навыки.

Также мы тренировались в маршировке, учили и пели патриотические песни, особенно о войне, победе и «героической» смерти за Родину. В дождливые дни или когда шел снег, нам читали лекции о немецком народе, существующей политической ситуации и об истории партии. Много внимания уделялось самодисциплине, а также безоговорочному послушанию старшим по званию.

Нас также учили выживать в непростых климатических условиях. Мы бегали в шортах, спали в палатках и вообще проводили много времени на улице, занимаясь легкой атлетикой, чтобы привыкнуть к климату. Каждый год проводились спортивные соревнования, победители которых награждались. Весь народ превратился в один военный лагерь.

Наш отряд возглавлял сын лютеранского пастора. Этот молодой человек был довольно интеллигентным, но также жестоким. Во время войны его призвали на фронт, а впоследствии он стал директором учебного заведения при коммунистах. Таким образом, из христианина он сделался заядлым нацистом, а уже потом стал ярым коммунистом. Он даже писал моей матери в 1952 году, пытаясь увлечь ее коммунистическими идеями.

Собрания гитлерюгенда часто планировались на воскресные дни, поэтому у нас не было возможности посещать церковь. За всю войну я был в церкви всего несколько раз. Тем не менее, когда мне исполнилось четырнадцать лет, я захотел покреститься. Я стал посещать церковь. В 1943 году я стал крещеным, и это был последний раз за время войны, когда я посетил церковь. Хотя нам не запрещалось ходить в церковь, все же это было нежелательным.

Раз или два в год у нас проходили лагерные сборы. Как правило, они приходились на время Пасхи или летних каникул. Там условия для существования еще более усложнялись. Мы спали под соломенными навесами или под открытым небом, невзирая на то, шел ли снег, дождь или сияло солнце. Мы постепенно привыкали находиться вдали от дома. Наш отряд, состоявший из 120 человек, был собран из более чем десяти деревень.

Иногда нас призывали на помощь по сбору урожая, или мы работали на расфасовке чая, или делали игрушки для детей, потому что все заводы были военным производством.

Проведя в гитлерюгенде два года, я начал пытаться увиливать, ссылаясь на большую занятость в школе. Так мне удалось прокрутиться полгода, пока за мной не пришел офицер и не напомнил, что каждый школьник обязан посещать занятия. Так я снова вернулся в свой отряд, получив обещание, что стану одним из лидеров. Все к этому и шло, и, наконец, за три дня до моего назначения на место командира отряда в нашу деревню вошли русские.

Во время Первой мировой войны мой отец служил в армии в звании лейтенанта, командуя колонной снабжения артиллерии. Хотя он уже был в солидном возрасте, когда Гитлер пришел к власти, его дважды призывали в армию – в 1933 и в 1939 годах. За это время он дослужился от звания старшего лейтенанта до капитана.

Я хорошо помню, как началась война. Все мы проснулись на рассвете от непрекращающегося рева авиационных двигателей. Я подошел к окну и выглянул. Было очень облачно, и хотя, судя по всему, самолеты летали очень низко, их все же не было видно. Около семи часов вошла мама и рассказала, что она только что услышала по радио о начале войны. Мы с братьями были ошеломлены такой новостью и не знали, радоваться или грустить. Ведь мы жили лишь в шестидесяти километрах от границы и, кроме того, отец находился в армии.

Никто из нас не ждал войны. Тем не менее многим известие о начале войны не показалось столь уж ужасным, потому что все знали, как надежно наше правительство и крепка армия.

В десять часов Гитлер произнес свою речь, которую все с нетерпением ждали услышать. Я не очень хорошо помню ее содержание, но знаю, что он сказал: «Мое терпение лопнуло; в 5 часов 11 минут наши войска начали наступление».

Так началась самая великая из войн на земле.

Сегодня эта фраза звучит нелепо, но тогда многие немцы не могли подозревать, что это попытка оправдаться и что впоследствии Германия вынуждена будет пойти на безоговорочную капитуляцию.

С тех пор как количество рабочей силы резко поубавилось, нас, ребят, бросили помогать собирать урожай картошки. Оттуда до нас доносился грохот орудий – это шли бои в Польше. Почти вся Польша была оккупирована за восемнадцать дней, за исключением Варшавы и еще нескольких хорошо укрепленных городов. Потом мы видели солдат, победоносно возвращавшихся домой, сумевших победить маленькую, но отважную страну.

Мирных жителей Польши забрали в плен и отправили в Германию, заставив работать на нас. Нацистское правительство заявило, что будет обращаться с ними, как с врагами, за то, что поляки жестоко повели себя с несколькими этническими немцами. Тем не менее когда я увидел этих людей, то не почувствовал к ним ненависти, потому что выглядели они абсолютно невинно. Но националистические настроения очень скоро стали преобладать в Германии. Что не смогла сделать пропаганда, то было сделано при помощи давления на народ.

Волна национализма охватила всех, даже верящих в то, что нужно любить ближнего своего, будь то друг или враг. Как бы они ни сопротивлялись, группы молодых людей, сотрудничающих с СС, в конце концов, рано или поздно, убеждали их в обратном. С тех пор как экономические проблемы были решены установлением гарантированных цен на зерно, домашний скот, птицу и молочные продукты, фермеры смогли немного отвлечься и оглянуться по сторонам.

Факт, что разбросанные немецкие поселения в Восточной Германии и Польше смогли вновь воссоединиться с Родиной с началом войны в 1939 году, укрепил национальный дух.

В 1940 году моего отца отправили на Западный фронт, на завоевание Франции. Мама руководила всей работой на ферме, командуя нами и наемными рабочими. Для нее это было не совсем обычным занятием, но многие полезные советы ей в письмах давал отец, а также помогали наши соседи.

Война продолжалась. 9 апреля 1940 года была завоевана Норвегия; Франция, Голландия, Бельгия и Люксембург – 10 мая.

Поначалу мы были шокированы, что наша армия прошла Голландию, Бельгию и Люксембург, для того чтобы завоевать Францию. Но последующее объяснение, что это являлось «военной необходимостью», удовлетворило большинство из нас.

Мы все поражались успеху армии и блицкрига. Мы восхищались парашютистами, которые много вложили в успех битвы на Западе. Дивизия, в которой служил отец, наступала на Лион, в Южной Франции. Позднее часть армии вернулась в Германию, и его дивизии вошла в нашу столицу, парадно маршируя. Мы, мальчишки, особенно гордились отцом, когда узнали, что теперь он награжден медалями, помимо Железного креста за Первую мировую войну. Военный штаб разместили в здании нашей школы, так что в течение двух недель нам пришлось посещать занятия по вечерам.

В 1939 году большинство немцев не понимало, почему Гитлер заключил с Советским Союзом Пакт о ненападении. Ведь лидеры обеих стран имели полностью противоположные взгляды, придерживаясь различных философий коммунизма и нацизма. Хотя оба они правили в режиме тоталитарной диктатуры, их основные взгляды и идеологии отличались в корне.

Германия получала от России пшеницу и другие продукты сельского хозяйства, нефть или же обменивала на оружие и боеприпасы, не подходившие по своим стандартам для немецкой армии.

Уже потом мой дядя рассказывал мне, что немецкая армия заключила договор с различными фирмами на производство зенитных орудий среднего калибра. Один из заводов допустил ошибку, произведя тысячу орудий другого калибра. Вот это нестандартное оружие продали России.

Начиная с 1939 года Россия оккупировала части Польши, а также Латвии, Литвы и Эстонии и имела общую границу с Германией. И Литва и Польша теперь были захвачены, и Германия чувствовала себя уверенно на Востоке для того, чтобы в любой момент начать наступление на русскую территорию. Таким образом, не заставив себя долго ждать, армия завоевателей двинулась с Западного фронта на Восточный.

Мы жили совсем близко от железной дороги, ведущей на восток, и иногда мимо нас проезжало от 100 до 130 поездов за день, переполненных солдатами. В том же направлении следовали танки, лошади, везли пулеметы и дополнительную технику.

В конце концов без предупреждения немецкие орудия открыли огонь ранним утром 22 июня. Рассказывали, что даже за час до наступления составы с хлебом и другими продуктами продолжали следовать с Востока на Запад.

Мой отец находился в наступающей армии. Его дивизия расположилась в северной части фронта и продвигалась к Ленинграду. Он снова был при деле, но не особенно этому радовался. Сейчас ему было шестьдесят лет, и физически он был не способен выносить такую нагрузку.

За время оккупации Польши и других западных стран армия не понесла больших потерь, но с началом войны в России ситуация резко изменилась. Каждый день в местной газете появлялись имена пятнадцати – двадцати погибших. По крайней мере, в нашей округе погибло на фронте около 260 жителей. Намного больше отправили в Россию, и они так никогда и не вернулись оттуда. К концу войны не осталось практически ни одной семьи, которая бы не потеряла хоть одного родного человека. А во многих семьях погибли один, два, три, четыре, пять человек или даже больше.

Многие ученые задаются вопросом: почему Германия проиграла войну? По географическим, политическим, экономическим или военным причинам? Когда мне было всего девять лет, наш школьный учитель рассказывал, что у нас всегда будут проблемы с соседями, до тех пор пока мы живем на земле, окруженной другими народами, которые имеют хорошо укрепленные географические границы. Таким образом, мы всегда могли ожидать вражды со стороны соседей.

Другие говорили, что Германия и ее союзники ослаблены экономически, а также имеют слабую армию. Поэтому поражение в войне неизбежно. Тем не менее теперь, когда я стал христианином, я все вижу в другом свете. Во-первых, война никогда бы не началась, если бы нация жила праведной жизнью, в мире и гармонии с собой и своими соседями. Во-вторых, любой народ постигает беда, если он забывает Бога.

Еще одна причина падения Германии – это антисемитизм, за несколько десятилетий укоренившийся в мозгах немецкого народа.

Мой отец должен был предоставить необходимую информацию из церковных и регистрационных записей касательно генеалогического древа своей семьи. Горе тому, у кого в роду были евреи! Сейчас, когда я вижу, сколько великих людей принадлежит к этой нации, политиков, поэтов, музыкантов, ученых и даже богословов, я понимаю, как трудно им было добиться своих успехов.

Концентрационный лагерь в Бухенвальде не имеет себе равных в истории по своей жестокости, а обращение с русскими заключенными вообще нельзя назвать человеческим. Не говоря уже о христианских добродетелях.

Рядом с остановкой, где мы ждали наш школьный автобус, находился недавно построенный лагерь, где содержались русские пленные. Иногда мы видели, как утром они шли на работу, а вечером возвращались обратно. Часто они тащили на плечах кого-нибудь из своих мертвых товарищей, и в километре от лагеря было похоронено много русских пленных. Причина смерти в столь раннем возрасте была очевидна – голод, жестокое обращение и, скорее всего, отсутствие медицинской помощи при необходимости. С английскими пленными обращались значительно лучше. Их одевали и нормально кормили, потому что Англия и Германия являлись членами Международного Красного Креста, и заключенные обеих стран получали помощь Красного Креста через Швейцарию.

Гитлер объявил, что русские являются существами низшего ранга и потому не заслуживают человеческого обращения. Это было ошибочным мнением, и также именно этот факт явился одной из причин, почему Германия потерпела поражение. С самого начала многие русские отчаянно сражались, чтобы защитить свою страну. А когда они узнали, как с ними обращаются в немецких лагерях, то стали бороться до конца, скорее выбирая смерть, нежели плен.

Работа на уничтожение велась полицией и СС в концентрационных лагерях по всей Европе, но это не афишировалось. Те, кто знали об этом, не рассказывали, из-за страха самому оказаться в лагере. Таким образом, вся информация о жестокости основывалась на слухах или исходила от тех, кто лично побывал там. Наша семья впервые узнала об этом в середине войны от поляков, работавших у нас. Эти поляки, отец и оба его сына, работали у нас на ферме без отдыха, и казалось, они не сомневались, что кто-то стоит за их спиной и наблюдает.

Как-то в воскресенье во двор въехала машина. Двое мужчин в гражданской одежде вышли и направились к дому, чтобы поговорить с отцом. Они что-то спросили у него, и тогда он подозвал меня и сказал, чтобы я проводил незнакомцев к дому, где жили поляки. Перед тем как пойти, один из них вернулся к машине, что-то взял и положил в карман. Мы пошли к дому, разговаривая о пустяках, а потом они спросили, на какую сторону выходят окна в доме польской семьи. Я показал, и тогда один остановился на улице, а другой вошел в дом.

Прошло совсем немного времени, и он вышел вместе с хозяином-поляком. Они повели его к машине, надев наручники. Теперь я понял, что, когда человек вернулся к машине, в карман к себе он положил пистолет, а сами люди были из гестапо (секретной полиции).

Позднее мы узнали, что поляка отправили в концентрационный лагерь и, возможно, пытали, обвинив в связи с русскими. Правда это или нет, точно не известно, но спустя два года его семья получила известие, что он умер от воспаления легких. А может быть, его застрелили, и никому не известно, как он погиб.

Зима 1941/42 года выдалась на редкость суровой. Даже старожилы не могли припомнить столь крепких морозов. Войска готовились завоевать Москву, но танки и солдаты не были готовы к таким низким температурам, поэтому наступление провалилось.

Когда морозы усилились, правительство дало распоряжение обеспечить каждого солдата теплой одеждой, особенно тех, кто воюет на передовой. Но уже было слишком поздно.

Чем дольше продолжалась война, тем больше становились потери. Всего Германия потеряла около шести с половиной миллионов человек, в основном солдат. Чтобы восполнить потери, армии требовались новые люди, а подходили они по возрасту или нет, не имело большого значения. Мой старший брат был призван в первые дни войны, а второй избежал этой участи из-за серьезного перелома ноги. Призывной возраст снизился до шестнадцати с половиной лет. Так как я родился в 1929 году, то меня забрали бы на фронт в конце 1945 года, если бы война продолжалась.

Для нас, старшеклассников, самым престижным было оказаться в войсках СС. Все служившие там были высокими, стройными, здоровыми и высокоинтеллектуальными немцами, отлично разбиравшимися в политике. Хотя в гитлерюгенде меня многому научили, я все же чувствовал, что этих знаний недостаточно для вступления в войска СС.

Каждый месяц, когда у нас проходили собрания, нам читали лекции, в которых рассказывалось о бывших учащихся нашей школы, отдавших свои жизни за Родину. В конце войны почти ежедневно приходили сообщения, что наша армия повсеместно отступает. Один за другим тонули корабли в холодных водах Атлантики. Хотя случались и успешные битвы, все же для того, кто понимал ситуацию, надежды не было никакой.

С другой стороны, было удивительно, как сильно люди до сих пор доверяют своему правительству, несмотря на столь очевидный проигрыш.

В одном из своих последних выступлений Гитлер произнес фразу: «Мы выиграем войну, и Бог поможет нам в этом!» Многие верующие тогда говорили: «Наш фюрер Адольф Гитлер снова обращается к Богу? Господь не оставляет нас?» Другие говорили: «Мы христиане. Бог не позволит атеистам коммунистам захватить нас. Он конечно же не оставит нас!»

Но все рассуждения были бесполезны. Выхода не было. Хотя и велась пропаганда, что мы победим, даже простой обыватель понимал, что это конец.

Приложение

Русский плен[3]

Бесконечные скитания по России – снова домой!

Ничего иного сделать было нельзя!

Мы решили предпринять еще одну попытку выбраться из города.

В своих воспоминаниях мы снова и снова возвращаемся в Берлин, каким мы его видели в мае 1945 года. Увиденные там ужасные картины умирающей столицы, картины, в которых отразились горе, нищета и мрачная безысходность, никогда не исчезнут из нашей памяти.

Впереди нашего маленького отряда отправился государственный советник министерства пропаганды доктор Науман, за ним следовали Борман и доктор Штумпфеггер, а я прикрывал отход. Едва мы выглянули из здания, как начался обстрел. Мы побежали вниз по Цигельштрассе, стараясь держать между собой дистанцию не менее 30 метров. Выстрелы раздавались из каждого окна и из-за каждого угла, из любого удобного укрытия. Горели машины и грузовики. Вокруг раздавались крики раненых. Недалеко от здания университета я бросился плашмя на землю. Вокруг себя я больше не видел ни одной живой души. Стрельба немного стихла. Русские отмечали праздник 1 Мая. Они не охотились специально на людей, а просто стреляли во все, что движется. Я больше не видел ни одного из троих своих товарищей, с которыми отправился в путь.

К тому времени, когда я пишу эти строки, я не узнал ничего достоверного о судьбе Бормана и Штумпфеггера, но убежден, что они погибли тогда же. Борман был одет в коричневую униформу, которую носили партийные руководители невысокого ранга, и наверняка его, как и многих других убитых, которые в больших количествах лежали на улицах, похоронили в одной из братских могил. Конечно, люди могли обратить внимание на хорошо известные личности среди тех, кого находили в районе рейхсканцелярии, но лицо Бормана было мало кому знакомо. О судьбе Наумана я узнал спустя несколько лет, и даже сегодня мне кажется невероятным, что он смог избежать плена.

Когда я бросился обратно, уже наступило утро. Страх придавал силу. Я бежал вдоль канала Шпрее в сторону моста на Вильгельмштрассе, но размещенные в узловых пунктах огневые точки русских заставили меня повернуть обратно. Я бросился в сторону насыпи с проложенными по ней железнодорожными путями, тянувшимися от станции Лертер до станции Харити. Русские к тому времени уже заняли Харити. Сильный огонь, как прицельный, так и беспорядочный, приводил к потерям. В непосредственной близости от станции Лертер я пробирался через двор. Русские пулеметчики держали его под прицелом, в чем я вскоре и убедился, выскочив прямо на линию огня. Страшные удары по обеим ногам повалили меня на землю.

От страшной боли я сильно закричал. Люди подняли меня и затащили в горящее здание, внешний фасад которого уже обрушился. На сломанную ногу наложили нечто вроде шины из кусочков дерева и картона. Другую ногу, со сквозным ранением, перевязали. Находясь в сильном возбуждении, я поначалу даже не заметил, что, помимо прочего, получил еще ранения в грудь и в руку.

В подвале разгорался огонь, и пол, на котором я лежал, становился все горячее и горячее. Рядом со мной лежал пистолет, из которого я собирался застрелиться, если огонь не оставит мне шансов на спасение. Вход в здание все еще обстреливали, и пули рикошетом отлетали от стен. Где-то рядом раздавались крики раненых. Через четыре часа эти крики привлекли внимание одного русского, который и нашел троих раненых немцев.

Вначале я только слышал ставший впоследствии таким привычным возглас «Ура – ура!». Когда он увидел мой пистолет, то помахал белым флагом, но вскоре понял, что я не в состоянии стрелять, и обратил все свое внимание на мои часы. Авиационные часы, оснащенные всеми последними достижениями, ему явно понравились. Наконец, на его лице появилась удовлетворенная улыбка, и он радостно забормотал: «Хорошо, хорошо». Мой прекрасный вальтер также весьма ему понравился. Во всяком случае, он приказал другим солдатам соорудить носилки и унести меня отсюда. В результате на этих импровизированных носилках я прибыл на Инвалиден-штрассе.

Мои мучения начались с простой подписи!

На сборном пункте уже находилось пятьдесят или шестьдесят немецких солдат. Когда меня спросили, какое у меня звание, а я ответил, что генерал-лейтенант, человек, проводивший допрос, явно удивился. Он был в военной форме защитного цвета без знаков различия. До этого момента никто ко мне не проявлял особого интереса, однако теперь началась некая суета. Допрашивавший меня человек немедленно бросился к русским. Вскоре ко мне подошел советский полковник с маленьким белым листком и попросил поставить свою подпись. Я отказался и объяснил, что не собираюсь подписывать чистый лист бумаги. Он сказал мне, что собирает подписи немецких генералов под документом, призывающим немецких солдат к сдаче в плен. Я дал ему понять, что, как личный пилот Адольфа Гитлера, не имею к военным делам никакого отношения. Обороной Берлина руководит генерал Вайдлинг, и с подобными предложениями именно к нему и следует обращаться. Когда его угрозы не возымели никакого действия, он затащил меня в пустую комнату и усадил за стол.

В дополнение к слабости, вызванной потерей крови, мне еще пришлось вынести и холод. Примерно через два часа несколько русских повели меня на первый допрос в МВД.[4] Когда они узнали, кто я такой, они, разумеется, захотели узнать, как Гитлер расстался с жизнью, на самом ли деле он мертв и был ли действительно кремирован. В то время я еще даже представить себе не мог, как часто в дальнейшем меня будут терзать этими вопросами.

По моей настоятельной просьбе мне дали напиться воды. То обстоятельство, что я был серьезно ранен, не уберегло меня от «экскурсии» по улицам Берлина. Дело в том, что имелся приказ, согласно которому всех пленных немецких генералов нужно было провести по улицам города, чтобы они лично убедились, как много везде развевается белых и красных флагов. Меня усадили в грузовик, который сопровождал легкий танк, и наше путешествие началось. Мы выехали из Берлина в районе Шёневальде, затем проследовали через Бернау и снова оказались в Берлине. Во время поездки по улицам, испещренным выбоинами, меня часто подбрасывало вверх, и я кричал от невыносимой боли. Рядом со мной, покачивая головой, сидел водитель монгольской наружности, которого, казалось, мои страдания совершенно не волновали. Как ему и приказали, он возил меня по Берлину в течение двух часов. Все остальное его не волновало.

Я надеялся, что после этой пытки меня отправят в госпиталь, но жестоко ошибался. Последовали новые допросы, проводившиеся сотрудниками МВД. Опять дело ограничилось одними обещаниями: «Тебя отправят в полевой госпиталь». Той же ночью меня привезли в большое имение в районе Штрауссберга. Среди двенадцати собранных там генералов оказался и Вайд-линг, руководитель обороны Берлина. Меня поместили в маленькую детскую комнату. Никакой медицинской помощи мне не оказали. Допросы продолжались в течение шести дней, и все вопросы касались только одной темы – смерти Гитлера.

На шестой день я сказал комиссару, проводившему допрос: «Начиная с сегодняшнего дня вы больше не получите от меня никаких ответов! Я больше ничего не скажу до тех пор, пока не увижу доктора! Кроме того, вы постоянно задаете одни и те же вопросы. Гитлер мертв, и я не могу вернуть его к жизни. Останки его кремированы!» Все его угрозы оказались бесполезными. «Лучше пристрелите меня! Я прошу прощения, но просто хочу или получить медицинскую помощь, или же как можно скорее умереть!»

Когда следователь понял, что его угрозы не дают никаких результатов, он приказал усадить меня в грузовик и отвезти на некую ферму, где мне сделали операцию. Из имевшихся там четырех операционных столов, покрытых замасленными простынями, три были заняты русскими, находившимися под действием наркоза. Я не успел почувствовать действие обезболивающего, когда кто-то начал операцию на моей ноге. Я громко вскрикнул. Мне, наконец, ввели еще дополнительное анестезирующее, и я впал в забытье. Когда я пришел в себя, то увидел, что обе мои ноги перебинтованы и заключены в гипс. Повязка на правой ноге вся пропиталась кровью, вероятно, потому, что вены неправильно перебинтовали. Но хорошо было уже то, что первое время я не чувствовал боли.

Ампутация ноги с помощью перочинного ножа

Через два дня, когда часть генералов посадили в самолеты и отвезли в Москву, нас, больных и раненых, отправили в Позен. Там располагался большой полевой госпиталь, в котором содержалось 35 тысяч человек, из них четыре тысячи раненых. Медикаментов и медицинских инструментов там практически не было. Профессор Шнайдер сказал мне, что гипсовую повязку с правой ноги необходимо снять, поскольку у него нет рентгеновского аппарата. Русские в запале уничтожили все медицинское оборудование. То, что он мне сообщил, когда я отошел от действия наркоза, было не очень обнадеживающим: «Они полностью разрезали икру, от щиколотки до колена, но так и не удалили пулю, застрявшую в коленной чашечке. Вы будете прихрамывать на одну ногу, поскольку часть кости смещена и ее не удастся поставить на место». Трудно объяснить, зачем русские сделали этот надрез.

Нога начала гноиться, и я почувствовал себя значительно хуже. Я похудел с обычных для меня 85 килограммов до 50. В конце концов скрепя сердце я вынужден был дать согласие на ампутацию ноги. Скальпеля в наличии не оказалось. Уже после моего возвращения из плена я получил письмо от лютеранского пастора, который сообщал, что у него до сих пор хранится тот перочинный нож, с помощью которого мне делали ампутацию ноги.

На длинных кроватях для выздоравливающих лежало около сорока раненых. На каждого из них в ширину приходилось не более 40 сантиметров свободного пространства. Повернуться на другой бок можно было только всем сообща по команде. Позднее меня перевели в палатку, отапливавшуюся с помощью печки, труба которой выходила через отверстие в потолке. Время от времени в печку надо было подбрасывать дрова. Однажды, во время сильного ветра, вся конструкция рухнула, когда крепежные стропы сорвало вместе с колышками. Печная труба проходила рядом с моей кроватью. Через некоторое время меня перевели в обычный дом, где, конечно, было бы гораздо удобнее, если бы только не обитавшее там громадное количество клопов. Вместе с кашей, которая на долгие годы стала для меня чуть ли не основной едой, моими самыми верными спутниками на протяжении всех лет заключения стали клопы. В Позене их оказалось неисчислимое множество. Однажды за ночь я убил шестьсот сорок клопов. Разумеется, все это было бесполезно, но, по крайней мере, помогало скоротать бессонные ночи.

Рассказывая о Позене, необходимо упомянуть еще об одном связанном с ним ужасном явлении. Там были отмечены первые случаи дистрофии. Полуголодных людей можно быстро поставить на ноги, переведя их в госпиталь, где по сравнению с лагерем кормили чуть лучше. Однако в случае дистрофии, смертельной болезни, которая являлась следствием постоянного недоедания, все эти меры оказывались бесполезными, что вело к высокой смертности среди заключенных.

Однажды ко мне подошел телефонист – ранее служивший в рейхсканцелярии штурмбаннфюрер СС Миш. Я смог договориться, чтобы он остался рядом со мной в качестве сиделки. В один прекрасный день женщина, капитан медицинской службы, которая была начальником полевого госпиталя, сказала мне, что я достаточно окреп для того, чтобы меня отправить в генеральский санаторий, расположенный в Москве. Там будет много еды и (что особенно важно для русских!) каждый день будут выдавать по сто граммов водки. Я попросил ее, чтобы вместе со мной в качестве помощника и сопровождающего отправили также и Миша. После бурной дискуссии, в ходе которой приводилось множество аргументов за и против, мое предложение приняли. Из Позена я отправил с людьми, которые возвращались домой, в общей сложности двенадцать писем своей жене. Два из них все-таки дошли до нее, так что она знала, где я нахожусь.

От дней, проведенных в Позене, в моей памяти свой след оставил один небольшой, но яркий эпизод. Конечно, это не совсем типично для всего того, с чем нам пришлось столкнуться в России, а скорее отражает глубину нашего собственного падения в то время. В одном бараке жило пятьдесят человек, и большинство из них лишились своих зубных щеток во время обыска. Конвоиры просто отобрали их. У доктора, который обратился к властям, чтобы как-то решить эту проблему, спросили: «Сколько людей все еще имеют при себе зубные щетки?» – «Около десяти». – «Вот видишь. Конечно, это нехорошо, что у вас их отобрали, но вы вполне можете обойтись и десятью зубными щетками на пятьдесят человек». Все дальнейшие аргументы и доводы были излишними.

В «генеральский санаторий»

24 ноября 1945 года нас погрузили в товарные вагоны, по 450 человек в каждом, и повезли на восток. Вместе с нами везли мебель, фабричное оборудование, пианино, лошадей, крупный рогатый скот, старые печи и трубы к ним, ванны и старые водопроводные трубы. Бараки в Позене разобрали на дрова и также захватили с собой в качестве топлива для печей. Целью нашего назначения был Можайск, расположенный в 110 километрах к западу от Москвы, возле железной дороги, связывающей Москву и Вязьму.

В Можайске меня разместили за пределами лагеря, поскольку собирались вскоре везти дальше в Москву, в «генеральский санаторий». Мишу разрешили ехать со мной только после многочисленных просьб. Вместе с несколькими другими офицерами нас отправляли в Москву. После долгого ожидания в крошечной комнате появился «опель-олимпия» и забрал нас. Вход в «генеральский санаторий» преграждали массивные железные ворота, запиравшиеся на громадные висячие замки. Не нужно было обладать большой сообразительностью, чтобы догадаться, что вы стоите перед воротами тюрьмы. Нам пришлось долго ждать, пока кто-то откроет ворота. Нас с Мишем поместили в крошечную каморку, в которой едва могли разместиться два человека, и вскоре мы уснули на груде наших вещей. Было около четырех часов утра, когда кто-то разбудил нас, чтобы провести процедуру регистрации. Один из офицеров сообщил мне, что у них запрещено носить знаки различия. Когда он убрал все, что было запрещено иметь при себе, я получил обычные в таких случаях заверения, что после освобождения я все это получу обратно. (Мы вскоре узнали цену всем этим заверениям.) А потом нас разместили в обычных тюремных камерах. Жаловаться было бесполезно, и мы постарались поудобнее в них устроиться. Как мы вскоре узнали от наших товарищей по несчастью, мы здесь были далеко не одни. Здесь, в Бутырке, рядом с нами находилось немало других пленных, включая генералов Вайдлинга и Раттенхубера.

Еда здесь по сравнению с той, которая нам предлагалась ранее, была относительно неплохой. Конечно, меню включало в себя такое легендарное тюремное блюдо, как рыбный суп, который и на самом деле имел вкус рыбы, но был таким прозрачным, что вы совершенно отчетливо могли разглядеть дно тарелки. Впрочем, время от времени мы находили в нем рыбьи головы или рыбьи кости, но ни разу не удалось найти рыбьей мякоти. Многие ворчали, спрашивая, где же мякоть, но никогда не получали ясного ответа. Ее там просто не было. Остается только добавить, что в течение всех трехсот шестидесяти пяти дней в году мы ели рыбный суп. Неужели повара не могли проявить немного больше изобретательности и мастерства?

Кроме того, что мою ногу поместили в легкие лубки, больше никакого лечения не проводилось. Я получил много устных заверений, что вскоре мне окажут всю необходимую медицинскую помощь. Слово «потом!» было самым простым и действенным методом убеждения. И почему я только думал, что жизнь в Бутырке лучше, чем на остальных громадных просторах России.

Допросы, допросы…

Естественно, все это время не прекращались допросы. Уже во время первого я познакомился с человеком, который будет часто меня допрашивать в течение последующих нескольких лет. В первый раз все выглядело вполне пристойно. Савельев, подобно своим великим предшественникам, предпочитал работать по ночам. При первой же встрече он потребовал, чтобы я рассказал ему, что происходило в последние дни войны в рейхсканцелярии. Он тщательно все записывал. Однако, как я уже говорил, встреча проходила вполне спокойно и в довольно дружеской обстановке.

Миш и я не упоминали о том, что мы ранее знали друг друга по совместной службе в рейхсканцелярии. Во время каждого допроса Миш боялся, что его спросят об этом и случится нечто ужасное. Однажды мы вдвоем сидели перед следователем Савельевым. Вскоре после полуночи он схватил книгу и бросил ее в голову Мишу, спрашивая при этом: «Ладно, Миш, как там было дело в рейхсканцелярии? С кем ты поддерживал контакты? Ты принимал звонки для Гитлера? Ты соединял телефон Кейтеля с теми, кто ему звонил? О чем они говорили?» Миша словно молнией поразило, и он едва смог скрыть свое удивление. Нас немедленно разъединили. Миша перевели в другую камеру, где он провел два года. Как он позднее рассказывал мне, пришлось ему довольно туго. Русские пять раз избивали его до такой степени, что он терял сознание. Они били его по ступням, потом вылили ведро воды ему на голову и оттащили обратно в камеру. Его мучители не могли поверить в то, что он просто соединял номера, не слыша при этом разговоров.

После этого случая с Мишем меня стали допрашивать ежедневно, а через два месяца перевели из Бутырки на Лубянку, где располагалась тюрьма МВД. Я вскоре узнал, что гросс-адмирал Редер, его жена и фельдмаршал Шёрнер также находятся там. На Лубянке нас заставляли писать свои воспоминания. Я писал по шесть часов в день и через некоторое время уже исписал сто тридцать страниц, в которых рассказывалось об известных мне событиях в рейхсканцелярии. Но я написал только то, что мне было известно, а этого оказалось слишком мало. После того как я прочитал последние тридцать из написанных мной страниц, следователь порвал их у меня на глазах, поинтересовавшись, не сумасшедший ли я, если полагаю, что его устроит такая чушь. Подобные «сказочки» можно прочитать в любой брошюре, написанной для членов гитлерюгенда. Я не для этого ему нужен. Мои протесты были тщетными, и карательная машина пришла в действие. Еда стала более скудной, и это привело к тому, что у меня начала кружиться голова, и двое конвоиров вынуждены были таскать меня на допросы под руки. Доктор дал мне горькое лекарство, единственным назначением которого, наверное, было отбить всякий аппетит.

Они приготовили для меня много сюрпризов. Однажды ночью я предстал перед генералом Кобуловым (через некоторое время Кобулова расстреляли в связи с «делом Берии»). Он сказал: «Видишь, Баур, ты бывал везде вместе с Гитлером, но не хочешь ничего нам рассказывать». Я напомнил ему о том, что уже написал обо всем, что знаю, на ста тридцати страницах. Больше я ничего не знаю. Кобулов же придерживался того мнения, что в конечном итоге я «запою». Он дал понять, что два присутствующих офицера «убедят» меня разговориться, причем, если простые убеждения не помогут, они получили приказ бить меня. «Вам приказано бить генерала Баура и можете с ним особо не церемониться. Вам приходится бить генерала. Это не очень хорошо, но Баур сам вынуждает нас к этому своим поведением». Я запротестовал, говоря, что меня уже достаточно много били, но мои протесты были отвергнуты со словами: «Тебя еще не били!»

После этой ночной сцены меня снова отправили в Бутырку. Здесь все пошло своим чередом, как будто ничего не случилось. Затем началась новая волна допросов старыми испытанными методами, которая коснулась генерала Раттенхубера, камердинера Гитлера Линге, адмирала Фосса, офицеров криминальной полиции Хофбека и Хентчеля, майора Гюнше Миша и меня. Допросы велись в течение двадцати одной ночи, с полуночи и до пяти часов утра. Когда мы возвращались обратно в камеры, нам не разрешали спать. Они пытались настроить нас друг против друга. Если мы просили устроить очную ставку с другим человеком, то комиссар, который вел допрос, сразу переключался на другую тему. Весьма занятый, он переходил из одной комнаты для допросов в другую. Комиссар глотал громадное количество маленьких белых таблеток, которые, вероятно, снимали стресс. Он снова и снова повторял мне, что я помог Гитлеру скрыться на самолете. Этой же версии придерживались и американцы. Как предполагалось, затем я прилетел обратно, специально для того, чтобы меня арестовали. Так я создавал себе алиби. Мне сказали, что я застрелил своего адъютанта Беца, чтобы избавиться от лишнего свидетеля. У меня часто создавалось впечатление, что следователь на самом деле верит в то, что Гитлер все еще жив. Мне предлагали деньги, работу в Чили, говорили, что мне разрешат жить в России, если я не смогу больше чувствовать себя в безопасности в Германии, лишь бы я им только сказал, где в настоящее время находится Гитлер. Это было сумасшедшее время. Постоянно следовали одни и те же вопросы, одни и те же угрозы, те же самые обещания, все это усугублялось постоянным недосыпанием, все меньшими и меньшими порциями еды, постоянным холодом и злобными лицами следователей.

Однажды постоянно глотавший таблетки комиссар сообщил особо интригующие новости. Он полагал, что в Берлине сожгли двойника Гитлера. Я должен сказать ему, правда ли это и кто был этим двойником Гитлера. Я знал, что однажды разрабатывался план пригласить для Гитлера двойника. Генерал Раттенхубер, впоследствии занимавший высокую должность в гестапо, однажды попросил меня обратить внимание Гитлера на то обстоятельство, что в окружении гаулейтера Бреслау имеется человек, очень похожий на Гитлера, и он вполне может сойти за его двойника. Я сказал об этом Гитлеру за обеденным столом в тот же день. Он рассмеялся и сказал, что он не Сталин и ему не нужен двойник. Я сказал следователю, что он может спросить об этом Раттенхубера. Если память мне не изменяет, он однажды записал адрес этого человека и, возможно, помнит его. Кто-нибудь может проверить и выяснить, жив ли этот человек до сих пор. Через четыре недели следователь мне объявил: «Баур, мы нашли этого человека. Он здесь!» Больше я ничего не слышал об этом двойнике. Для меня, по крайней мере, этот вальс закончился, раз и навсегда.[5]

У русских, однако, оставалось в запасе множество других пыток. Перед нами поставили задачу изложить в письменной форме все известные нам сведения и в тех случаях, где это было необходимо, приложить к ним схемы. Так был составлен план рейхсканцелярии, на котором обозначены все существующие и возможные выходы. Создавалось такое впечатление, что нас принимают за специалистов по подземным коммуникациям.

Все честно

«Баур, проходи, садись и слушай внимательно!» – так в одну из ночей меня приветствовал один из офицеров МВД. «Скоро здесь будут твои жена и дочь! Затем, если ты не начнешь говорить, мы в твоем присутствии спустим у твоей жены трусы. Если тебе и этого будет мало, мы начнем ее бить. Если и после этого твой язык не развяжется, мы отправим ее на улицу работать проституткой!» В ту ночь мне на самом деле стало плохо с сердцем. По своему опыту я знал, что все эти угрозы вполне могут претвориться в жизнь. После возвращения из плена я узнал от своей тещи и других родственников, что же на самом деле произошло в то время. (Моя жена умерла за два года до моего возвращения.) К ним тогда явился некий человек, который сказал, что располагает информацией, будто бы я нахожусь в заключении в Кёнигштайне, на территории Чехословакии. Он мог бы поспособствовать моему освобождению, но для этого необходимо заплатить две тысячи марок. Дело не терпит отлагательства, поскольку меня должны вскоре отправить в Сибирь, и тогда мои родственники вообще вряд ли когда-нибудь меня увидят. Этот человек в конце концов убедил мою жену и тещу, что у него очень хорошие связи в Кёнигштайне. Но для успеха дела надо было, чтобы жена лично туда поехала. Моя теща спросила у него адрес, куда она могла бы написать, если ее дочь не вернется обратно. Он дал ей вымышленный адрес, все письма, отправленные по этому адресу, возвращались обратно как невостребованные. Моя жена доехала с этим человеком до Марктредвица, а затем в течение нескольких часов они пробирались по густому лесу в направлении чешской границы. Недалеко от границы она упала в обморок. Незнакомец отправился на ближайший крестьянский двор, чтобы принести ей немного молока. До этого он внушил моей жене, что она ни в коем случае не должна говорить пограничникам, что собирается пересечь границу. Однако незнакомец так и не вернулся. Возможно, что он заметил пограничный наряд! Только благодаря случайности похищение, задуманное в Москве, на этот раз сорвалось.

Обратно в Берлин

Нам отдали наши вещи, погрузили нас в поезд для перевозки заключенных и, судя по направлению движения солнца, повезли на запад. Мы ехали в течение девяти дней. Каждый день нам давали некоторое количество грязной воды коричневого цвета, половину соленой селедки и около фунта хлеба. Мы прибыли в Берлин сильно истощенными. Если мы думали, что до этого мы сидели в плохих тюрьмах, то вскоре смогли убедиться в обратном, оказавшись в берлинской тюрьме Лихтенберг. Это был «сумасшедший дом», где всем заправляли моряки. Там процветал мордобой! Я познакомился с одним из этих парней в первый же день моего пребывания там. Я слышал, что кто-то ходит по коридору и что-то спрашивает возле каждой камеры. В конце концов он подошел и к моей камере: «Сколько?» Когда я не ответил незамедлительно, дверь распахнулась. Конвоир со всей силы ударил меня по почкам связкой ключей. Когда я упал на пол, его вызвал в коридор дежурный офицер. Конвоир сказал, что изобьет меня до полусмерти, если, когда он вернется, я буду сидеть на койке. Для этой цели у него имелась специальная дубинка. К сожалению, на следующий день мне пришлось слишком часто слышать, как он претворяет в жизнь свои угрозы в соседних камерах. Помещения тюрьмы Лихтенберг были наполнены криками и плачем.

Нас перевели в Берлин не только для того, чтобы конвоиры били нас ногами в камерах, в которых, кстати, не было ничего, кроме ведра. Оно использовалось для всевозможных нужд: для мытья, для получения пищи и для отправки естественных нужд. Предполагалось, что в Берлине нас будут не только бить. Через четыре недели о нас вспомнили. Один комиссар, которого я уже встречал в Москве, вновь начал меня допрашивать. Мне с целью опознания предъявили тела Гитлера и Евы Браун. Линге доставили в рейхсканцелярию, где его спрашивали о назначении той или иной комнаты. Вероятно, эта информация нужна была для того, чтобы позднее использовать ее в фильме.

Бывший участник Сопротивления, который теперь служил в Лихтенберге в качестве надзирателя и подсадной утки, рассказывал мне, что он присутствовал при эксгумации всех трупов, захороненных во дворе рейхсканцелярии. Среди них было два полуобгоревших тела. Русские сразу их отделили точно так же, как и тела всех членов семьи Геббельса. Их трупы ранее я никогда не видел, теперь я их смог осмотреть только в присутствии этого полковника. После прояснения некоторых нестыковок в показаниях бывшего офицера криминальной полиции Хофбека, который утверждал, что я присутствовал во время кремации Гитлера, меня спросили, на самом ли деле тот человек, который со мной прощался, был Гитлером, а не его двойником. Я сидел за одним столом с Гитлером сотни раз, знал тот диалект, на котором он разговаривал, представлявший собой смесь австрийского и баварского говора, поэтому никак не мог спутать постороннего человека с Гитлером. Я объяснил все это полковнику, подписал свое заявление и был свободен. Свободен для новой поездки в Москву.

Во время пересадки в Брест-Литовске я вынужден был ползти вверх по ступенькам, в то время как охрана тюрьмы стояла и орала на меня, поскольку я не мог держаться прямо и поднимался по ступенькам на костылях. Стоявшее в моей камере ведро для раздачи жидкой пищи протекало, поэтому через некоторое время в ней стало сыро и ужасно воняло. Конвоир приказал мне вытереть остатки пищи клочьями полотенца, которое у меня осталось. Я отказался. В соломенной подстилке водилось ужасное количество клопов. Через четыре дня меня, наконец, перевели в другую камеру, но только на один час. Когда я вновь туда вернулся, то увидел, что на полу было процарапано «Миш». Оказывается, он тоже был здесь. Это покажется невероятным, но мы были рады, когда вновь оказались в Москве и нас снова поместили в Бутырку. Путешествие в Берлин измотало нас до последней степени. Через несколько дней я узнал, что нас скоро переведут в лагерь. Для того, кто томится в тюремной камере, даже лагерь кажется подобием свободы. Ты все еще находишься в заключении, но, по крайней мере, можешь общаться с людьми. Жизнь в лагере отличается некоторым разнообразием. Ты снова ощущаешь слабый вкус к жизни, хотя, конечно, это только иллюзия. Примерно через год генерал Кобулов снова вспомнил обо мне. Его первый вопрос показался мне нелепым, но он был типичен для русских следователей: «Теперь ты собираешься говорить?» Мой ответ, как и всегда, показался ему столь же нелепым. Он сказал: «Ты будешь здесь сидеть два года, три года, пять лет, даже десять лет, пока нам не расскажешь все, что знаешь!» Цинично усмехнувшись, он отправил меня обратно в камеру.

Подавление голодной забастовки

С меня было достаточно! Я просидел в тюрьме три с половиной года. Я не получил ни одной весточки от моей семьи, и мне не разрешали самому им писать. Я решил покончить с такой жизнью тем или иным способом. Конечно, я наивно полагал, что это сделать легче, чем оказалось на самом деле, но кое-что я начал предпринимать в этом направлении, и хотя потерял много времени, но добился первого успеха. Я выдвинул следующий ультиматум: если меня не отправят отсюда через три месяца, я объявляю голодовку, невзирая на то, к каким последствиям это приведет. Я не хочу и не могу так дальше жить!

В ответ – ни звука! Громадная таинственная Бутырка хранила молчание. В тот момент казалось, что никому до меня нет никакого дела. Даже последовавшее на третий день разъяснение, что голодовки запрещены в России и поэтому они рассматриваются как своего рода антиправительственные выступления, за которые полагаются суровые наказания, не остановило меня. Тюрьма просто хотела выяснить, почему я поступил так глупо. Она могла только дать мне совет уступить. За мной следили, чтобы я не голодал, но мои требования никто не собирался выполнять. Я просто хотел выбраться отсюда и однажды увидеть зеленые листочки и услышать новости от своих родных.

В одиночной камере, расположенной в женском крыле Бутырки, началась зловещая игра.

Для выполнения этой миссии снарядили не такой уж маленький отряд: несколько офицеров, несколько людей в штатском, а также медсестру, вооруженную стеклянной воронкой, резиновой трубкой и кувшинчиком пенящейся жидкости. Меня спросили: «Ты будешь есть?» – и, получив от меня ответ, что не буду, четыре человека прижали мои ноги, голову и плечи к кровати. Медсестра вставила резиновую трубку мне в нос, но это резиновое чудовище толщиной 10 миллиметров там не помещалось. Медсестра повторяла попытки одну за другой. Побежала кровь, и я потерял сознание. Когда я пришел в себя, то оказалось, что трубка вставлена в пищевод через рот. Я немедленно вытащил ее. Через некоторое время они достали трубку меньшего диаметра. И все началось сначала. Казалось, что конвоиров забавляет эта сцена, когда я вскрикивал от боли, они шутили и смеялись. В конечном итоге в меня влили всю жидкость. Вся компания удалилась, осчастливив меня сообщением, что они вернутся завтра утром. Я остался в одиночестве, присев на пол своей камеры.

На следующий день медсестра появилась одна. Она думала, что я успокоился. У меня страшно болела голова, но я твердо отказывался принимать пищу. Ей на помощь опять пришли некие люди, и вся процедура повторилась заново. На этот раз я кричал так громко, что женщины, сидевшие в соседних камерах, начали жаловаться. Мои мучители отпустили меня, когда процедура была окончена, и пообещали завтра прийти два раза. На следующий день медсестра отказалась исполнить мою просьбу хотя бы использовать для процедуры трубку меньшего диаметра. Я попросил об этом также и доктора, пожилую русскую женщину, которая казалась добрее своих коллег, но она отделалась пустыми отговорками и сказала, что я должен есть. Однако я не сдавался. На четвертый день доктор опять появилась в дверях и внимательно посмотрела на меня. Искусственное питание и мои крики начались опять. По моей просьбе пришел начальник караула, и я крепко сжал его руку. У доктора по щекам текли слезы, но она не могла вмешиваться, так как она также только выполняла приказ.

В воротнике моей куртки, которая была у меня с собой, я спрятал маленький самодельный нож, представлявший собой металлическую пластинку из легкой гинденбургской стали. Я ее заточил до остроты лезвия бритвы о камни тюремной камеры. Дрожащими руками я потянулся к этой небольшой вещице, которая должна была освободить меня от мучений, не забывая при этом поглядывать в сторону глазка, через который за мной могли следить. В конечном итоге я все-таки нащупал маленькое лезвие, и теперь его оставалось только просунуть между складками одежды к тому месту, где был распорот шов. Внезапно дверь распахнулась. Вошел надзиратель, который иногда выражал мне симпатию за мои страдания. Он быстро оглядел комнату и снова вышел. Я быстро скатал свою куртку и сел на нее. Вошел офицер МВД и потребовал отдать ему куртку. Поначалу его поиски не дали никаких результатов. Затем, спустя несколько минут, он оторвал воротник и нашел нож. Он иронически посмотрел на мои вены. Когда я подтвердил его подозрения, поднялась суматоха. Все было тщательно осмотрено и обыскано. Даже ведро и скамья, на которой я просидел целый день, были перевернуты. Меня заставили раздеться. Они забрали с собой все, что было на мне надето. Взамен этого мне прислали новые «старые лохмотья». Короче говоря, все, что находилось в камере, заменили или передвинули на другое место. Других способов свести счеты с жизнью у меня не осталось. «Кормление» через резиновую трубку было хуже медленной смерти от голода. Через час я сидел на полу совершенно беспомощный, оставшись наедине с самим собой и со своим горьким опытом. В конце концов я решил вновь начать принимать пищу.

Лицо доктора расплылось от улыбки. Надзиратель заливался как жаворонок. Казалось, что я им сделал самый желанный подарок, какой только можно представить, согласившись вновь принимать пищу. Мне предложили отправиться в больницу, но я попросил вернуть меня в прежнюю камеру, чтобы рассказать венгру, который также собирался начать голодовку, о своем горьком опыте. В камере я получил пищу, рекомендованную доктором. Но еще больше, чем пищу, я хотел получить бумагу, ручку и чернила. Я только написал: «Я требую, чтобы меня вызвали на допрос». Однако следователь меня так и не вызвал. Через три дня меня отправили в лагерь, где я встретил знакомых соотечественников, с которыми мог беседовать и где мне больше не пришлось одному сидеть в камере, оставаясь наедине со своими мыслями.

На угольных разработках вблизи Москвы

К югу от Москвы находится угольный бассейн. В центре его, в 170 километрах к югу от Москвы, находится город Сталиногорск.[6] Вокруг города разбросано много лагерей, в некоторых из которых отбывают срок только русские. С 1945-го по 1950 год там также располагалось шестнадцать лагерей, в которых находились немецкие военнопленные, работавшие на угольных шахтах. Уголь там залегает не особенно глубоко – 100–150 метров от поверхности земли, – поэтому шахты там были очень сырые, технология добычи угля очень примитивная, а одежда и орудия труда, выдававшиеся немцам, совершенно не соответствовали условиям труда. В первый раз я прибыл в Сталиногорск утром, проделав ночное путешествие в машине для перевозки заключенных.

Меня привезли туда вместе с несколькими русскими заключенными. Выбравшись из машины, всех русских немедленно поставили на колени и держали так до тех пор, пока не собралась вся группа. С таким методом транспортировки заключенных я ранее никогда не сталкивался. Позднее я выяснил, что подобная процедура применялась к лицам, осужденным на двадцать пять лет и более. Конвоиров, вооруженных автоматами, а кроме того, имевших еще и собак, было очень много. Меня препроводили в одно из административных зданий Сталиногорска. На следующее утро меня отправили на грузовике в лагерь номер 3 – лагерь строгого режима для осужденных военнопленных.

Я никогда не забуду тот момент, когда смог наконец принять здесь настоящий душ и сбрить бороду с помощью настоящей бритвы – в тюрьме нам разрешали только стричь бороду с помощью ножниц. Но и здесь были свои лишения: на первых порах мне не разрешали разговаривать с остальными. Доктор, который определил, что я нахожусь в состоянии сильного истощения, поместил меня на карантин в тюремную больницу. Мне объяснили, что я буду там находиться в течение четырнадцати дней. Я там мог читать, а также найти другие способы занять свободное время, но только не общаться с другими обитателями лагеря, которые не находились на карантине. Я попросил принести мне газеты, и я их получил. Впервые почти за четыре года я узнал, что происходит в Германии, хотя, конечно, вся информация прошла через фильтр цензуры в восточной зоне.

По лагерю быстро распространилась новость, что туда прибыл летный капитан Баур. Как только русские ушли, в окна сразу же стали заглядывать люди. Оказалось, в лагере у меня много знакомых. Одним из первых меня приветствовал Вилли Хеккер, знаменитый летчик-истребитель, который сражался на Африканском театре военных действий. Он угостил меня некоторыми лакомствами. Все присутствующие жаловались на ужасные условия содержания в лагере строгого режима. Они не могли понять того, почему мне жизнь кажется замечательной, почти как в раю. В конце концов, здесь находились мои соотечественники, я мог разговаривать с ними на своем родном языке, у меня была своя кровать, здесь имелось окно, которое можно открывать, здесь можно было сколько угодно смотреть на деревья, листья, траву. Впервые после мая 1945 года я был счастлив.

Мои товарищи не могли спокойно смотреть на мою культю, поэтому привели мастера, который сделал мне деревянную ногу. В детстве мне часто приходилось видеть такие деревянные ноги. Они делались для наших солдат, ставших инвалидами в ходе войны 1870–1871 годов с Францией. С новой пристежной ногой мне стало очень удобно, и я теперь мог взбираться по ступенькам, опираясь только на костыль. Наконец я мог использовать свои руки по их прямому назначению!

Концерт на день рождения вызвал у меня слезы умиления

Я едва успел привыкнуть к этой странной разновидности свободы, как подоспел особый повод для торжества – мой день рождения. Многие мои товарищи прекрасно знали, что русским не нравится, когда они проявляют ко мне повышенное внимание. В день моего рождения, примерно в шесть утра, я услышал за дверью слабый шум. Начала играть приятная музыка, дверь открылась, и я увидел трех музыкантов, стоящих за ней: скрипача, аккордеониста и гитариста. Они спели три песни, затем появилось много моих друзей, они поздравили меня и даже вручили подарки, которые представляли небольшую материальную ценность. Тем не менее это было не самое главное. То, как все организовали мои товарищи по несчастью, которые также не были избалованы радостями, вызвало у меня слезы умиления. И я не стыдился этих слез. В тот день я ощутил, что эти слезы были во благо. Они убедили меня в том, что я не разучился радоваться жизни.

Когда я находился на карантине, меня неоднократно посещали начальник лагеря и несколько офицеров из политуправления. Они были поражены тем, как плохо я разбираюсь в политике. Я объяснил им, что никогда не был политиком. Как и многие другие люди, я просто верил в Адольфа Гитлера. Однако я был убежден, что любые радикальные политические учения, как правые, так и левые, ведут народ к гибели. Находясь в заключении, я мало что знал о политической ситуации в мире, поскольку газеты из восточной зоны, пропитанные коммунистической пропагандой, не давали объективной картины происходящего. Имея в своем распоряжении только такие источники информации, невозможно было составить достоверную картину происходивших в Германии событий. Даже мои товарищи, получившие за эти годы скудные весточки с родины, толком не имели представления, что там и как. Они понятия не имели о том, за что выступает, например, баварская партия, о которой мы неоднократно слышали и читали. В лагере почти каждую неделю происходили антифашистские собрания, во время которых произносилось много речей и высокопарных фраз, но настоящие обсуждения тех или иных проблем происходили крайне редко, поскольку все опасались политических репрессий. Начальник лагеря неоднократно просил меня высказать свою позицию по тому или иному вопросу, но я каждый раз отказывался по упоминавшейся ранее причине. И каждый раз он выслушивал мое заявление, что я не хочу иметь ничего общего с политической борьбой, с какой-то двусмысленной улыбкой, но дальше этого дело не шло.

В рамках той небольшой свободы, которую я получил в лагере, особую ценность представляла привилегия писать домой письма. Правда, эта радость слегка омрачалась тем, что ни первая, ни вторая почтовая открытки не дошли до моих родных. Моя жена получила только третью почтовую открытку. Ответные послания от своей жены я получал с помощью третьего человека, не из числа советских граждан. Однажды ко мне подошел один из руководителей антифашистского комитета и сказал: «Герр Баур, для вашей же пользы вы должны пообещать мне хранить молчание. Я вам дам прочитать почтовую открытку. Вы можете ее переписать, но затем я буду вынужден забрать ее обратно. Русские не должны знать, что вы видели эту открытку». Я дал ему слово никому ничего не рассказывать, и таким образом я прочитал первое послание, полученное от жены, переписал его, а затем вернул. Точно так же я получил вторую и третью открытки. Я не мог заявить официальный протест, поскольку предполагалось, что я ничего не знаю об этих открытках. Затем произошел случай, сослуживший мне хорошую службу. Один из моих товарищей увидел предназначавшуюся мне открытку во время сортировки почты и сказал: «Герр Баур, среди сегодняшней почты для вас есть открытка». Поскольку эту открытку мне не вручили, как всем остальным, я немедленно заявил протест. На следующий день мне ее отдали. Сейчас я, конечно, уже не помню, сколько пропало этих столь ценных для меня посланий. В любом случае я могу утверждать, что как исходящая, так и приходящая корреспонденция часто не доходила до адресата не только у меня, но и у многих других.

В соответствии с постановлением советского правительства пленные генералы были не обязаны ходить на работу. Так оно и было – не только до осуждения и вынесения приговора. В любом случае я решительно отвергал все предложения начальника лагеря относительно назначения меня надзирателем, поскольку полагал, что он просто хочет использовать в своих интересах то высокое доверие, которое выказывают мне товарищи. В ответ на это начальник лагеря приказал провести в моей комнате несколько обысков – особенно их интересовали мои записи и письменные принадлежности. В результате в моем распоряжении осталась только шахматная доска.

Мрачное и раздражительное настроение, которое поселилось у меня в душе в конце 1949 года, объявленного русскими как год возвращения на родину, неожиданно всколыхнуло радостное известие: «Тебя скоро отправят в госпиталь, там тебя обследует протезист, и ты отправишься домой с последним эшелоном». Все те, кто должен был получить протезы, были собраны в Сталиногорске, откуда их отправили в Москву.

Вновь к старым друзьям – в Сталиногорск

Перед тем как изготовить протез, меня должны были прооперировать, но я не дал согласия на операцию. В конце концов мне решили изготовить временный протез. Поскольку я возвращаюсь в Германию, там мне сделают операцию и изготовят новый протез. Все шло хорошо. Как и во многих подобных случаях, нам казалось, что русские хотят по-доброму с нами распрощаться. Вплоть до этого момента все шло, как и предполагалось. Я получил временный протез, но пользовался им пять лет, а не несколько недель, как предполагалось. Поскольку меня так и не отправили домой. После краткого пребывания в центральном госпитале, расположенном в Люблино, меня отправили в лагерь номер 2, предназначавшийся для больных и инвалидов.

Последние из тех, кто намечался к репатриации, отправились домой в декабре без нас. Я оказался в числе небольшой группы заключенных, которая все еще не предстала перед судом и не была осуждена, а в январе, после незабываемых событий декабря, мы вновь оказались в гуще людей, содержавшихся в тюрьмах и камерах. Как о них образно было сказано, они вновь превратились в свободных военнопленных. Лубянка и Бутырка – тюрьмы и подвалы административных зданий вновь открыли для них свои двери, поскольку, как оказалось, была допущена ошибка и «молодое советское правительство не побоялось ее признать. В будущем никого не будут судить коллективно!». Мы не могли в это поверить и в глубине своего сердца хранили надежду, которая крепла с каждым днем. Всегда хочется верить в хорошее, и в конечном итоге осталось совсем немного таких, которые верили в плохой исход. Но, к сожалению, именно они и оказались правы. Нам предстояло столкнуться с пародией на правосудие, с двадцатиминутными слушаниями дел (за немногими исключениями), которые заканчивались только вынесением одного приговора – двадцать пять лет заключения.

Полковник Штерн из министерства внутренних дел хорошо справлялся со своими обязанностями: для отправлявшихся домой организовывались митинги, на которых звучала музыка. Однако в тот же самый вечер у нас возникли проблемы. Начался процесс сортировки – 30 и 31 марта, а также 1 апреля около половины заключенных покинули лагерь. Никакой логики уловить было нельзя. Некоторых из тех, кого ранее уже осудили на двадцать пять лет, отправили домой. Других, кто не представал перед судом, отправили в тюрьмы. Во всем этом хаосе некий подполковник постоянно нашептывал нам на ухо, что советское правительство решило отправить домой всех немецких военнопленных. Все пойдет так, как и положено в подобных случаях: баня, стрижка, выдача новой одежды и так далее, и тому подобное. После отправки трех транспортов в тюрьму (несмотря на все заверения в обратном, мы точно это знали) мы подумали, ну вот там наконец и решится их судьба.

Затем тот же самый подполковник подошел ко мне и сказал: «Герр Баур, ведь вы генерал. В соответствии с приказом Сталина генералов не должны перевозить в товарных вагонах вместе с остальными заключенными. Вас должны перевозить в пассажирском вагоне. Соберите ваши вещи. Мы отправляем пассажирский поезд до Москвы. Вы должны быть готовы через пять минут. Из Москвы вы поедете на поезде до Красногорска, а оттуда, 12 апреля, домой». Мне потребовалось полчаса, чтобы собрать все свои вещи и подготовиться к отъезду, но, пока я собирался, подполковник постоянно крутился рядом, а это показалось мне подозрительным. Я сразу же сказал своим товарищам, которые помогали мне собирать вещи, что его поведение кажется странным. Позднее я узнал, что был получен приказ, согласно которому никто не имел права покинуть лагерь до отправления генерала Баура.

Сборный пункт для генералов в тюремной башне

Поезд отправился из Сталиногорска, но не в пять часов вечера, как планировалось, а в час ночи. Я был настроен очень скептически и утверждал, что, когда мы выйдем из поезда в Москве, нас посадят в конвойную машину, которая затем остановится перед воротами какой-нибудь тюрьмы. Должен честно признаться, что, когда я увидел машину с шестиместным пассажирским салоном, у меня мелькнула слабая надежда, что времена в России понемногу начинают меняться в лучшую сторону! Мы колесили по городу примерно с полчаса, а затем остановились перед воротами хорошо знакомой и столь нелюбимой Бутырки! Как только мы заехали в тюремный двор, перемена места сразу же привела и к перемене в поведении конвоиров.

Меня поместили в тюремную башню, где обычно содержались заключенные, срок которых истекал или которым его сократили. Во время наших разведывательных экскурсий, среди которых походы в туалет играли отнюдь не последнюю роль, я вскоре выяснил, что в этой же башне содержатся еще пятьдесят шесть генералов. Большинство из них перевели сюда из Войкова и Красногорска. Еда была очень скудной. Нам давали обычную тюремную еду, которая была значительно хуже той, которую мы получали в следственном изоляторе. Там мы сидели в течение двух месяцев, постоянно думая о тех, кто уехал домой. Казалось, что о нас опять забыли.

Затем наши имена опять попали в юридическую машину, и громадная мельница начала нас перемалывать. На этот раз была новая песня! Офицер МВД спросил меня, был ли я вместе с Гитлером, когда он посещал Муссолини, и что я думаю о Катыни. Сперва я не увидел никакой связи между этими двумя вопросами. Естественно, я ответил, что посещал Муссолини четыре раза. И это было все, что он хотел знать. Я мог идти. Через три недели мне было зачитано следующее обвинительное заключение: «Поскольку вы несколько раз посещали Муссолини в сопровождении Гитлера, вы несете ответственность за приготовления к войне. Во время этих визитов Муссолини и Гитлер разработали преступный план нападения на Советский Союз. На основании этого вам предъявлены обвинения в соучастии в подготовке к войне». Все присутствующие, которые стояли рядом со мной во время чтения этого документа, казалось – во всяком случае, судя по выражению их лиц, – были просто подавлены нелепостью этих обвинений. Я объяснил переводчику, что я летал к Муссолини в 1933, 1934, 1937 и 1943 годах – то есть два раза задолго до начала Второй мировой войны, один раз за четыре года до начала войны с Советским Союзом и один раз через два года после начала войны на востоке. Более того, я был просто летчиком и не имел никакого отношения к переговорам и к военным приготовлениям. Последовало разъяснение столь же бессмысленное, как и обвинение: «Здесь такие вещи не обсуждаются. Вы предстанете перед трибуналом!» И я на самом деле предстал перед ним 31 мая 1950 года. Казалось, что все происходившее в тот день имело для русских какое-то особо важное значение, поскольку тем утром после получения пайки, как называлась дневная порция хлеба, мне выдали еще и селедку, уверив при этом, что я не буду испытывать жажды в течение дня. Мы выехали из Бутырки и отправились в здание, где располагалось Министерство внутренних дел. По сравнению с другими спектаклями подобного рода в данном случае они хотя бы немного постарались. Несколько людей сделали все, что могли, чтобы придать хотя бы видимость смысла этой пародии на правосудие. Заседание вел генерал. Справа и слева от него сидели полковник и подполковник и за компанию переводчик и стенографист, который записывал все выступления. Суть обвинений осталась неизменной. За моей спиной стояли два конвоира, вооруженные автоматами. На их лицах было написано, что они уже слышали предъявляемые мне обвинения и преисполнены важности от осознания того, что охраняют человека, который разработал план войны против Советского Союза. Я опять повторил то же самое, что и в тот раз, когда переводчик впервые зачитал мне обвинения. Затем я сказал генералу, что они должны также арестовать и машиниста локомотива, который тащил тот вагон, в котором Гитлер и Муссолини вели переговоры в районе Бреннерского перевала.

По крайней мере, я испытал чувство удовлетворения, когда после моего заявления повисла глубокая тишина. Я не знаю, в каком направлении в тот момент заработали мысли участников этого судилища, испытывали ли они чувство сожаления из-за нелепой задержки, поскольку можно было просто зачитать приговор, уже отпечатанный на бумаге, или же они думали о том, как переписать сцену переговоров, перенеся место действия с поезда на самолет. Генерал решил не терять достоинства. Он запретил мне делать подобные высказывания в будущем и отправил меня из комнаты. Через пятнадцать минут меня завели в нее снова. О Гитлере и Муссолини больше не сказали ни слова. Теперь эти «добрые господа» придумали новую тему для беседы. Судебное заседание напоминало игру в вопросы и ответы:

– Вы когда-нибудь были в России вместе с Гитлером?

– Да, много раз. В течение нескольких месяцев мы жили в ставке под Винницей на Украине.

– А где вы еще были на территории Советского Союза?

– Во всех горячих точках, где шли бои, в районе Ленинграда, в Смоленске, Запорожье, в других населенных пунктах на территории Украины и Крыма.

После этого генерал захотел узнать, какие события происходили во время этих визитов. Я вкратце объяснил ему, что в большинстве случаев Гитлер приказывал доставить к нему в ставку того или иного командующего армией, но в критических ситуациях, чтобы не оставлять войска без командования, Гитлер сам вылетал на линию фронта, чтобы провести совещание и дать нужные указания. Чаще всего мы летали по ночам, но с таким расчетом, чтобы прибыть на обсуждения обстановки на фронте, которые начинались в полночь. Через два или три часа мы возвращались в ставку.

Казалось, что генерал был вполне удовлетворен моими ответами. Я мог идти. Мне сказали, что генерал куда-то поехал, чтобы посоветоваться относительно моего дела. Во всяком случае, они ждали примерно полтора часа, прежде чем позвали меня обратно.

Опять все выглядело очень официально, а затем мне зачитали приговор: «Поскольку вы, совместно с Гитлером, несколько раз посещали советские города и, таким образом, способствовали совершению преступлений против мирных советских граждан и советских военнопленных, вы признаны судом виновным, и на основании этого приговариваетесь к двадцати пяти годам заключения с отбыванием срока в трудовых и исправительных лагерях».

Естественно, я начал протестовать и заявил, что никогда не принимал участия в обсуждении военных вопросов. В мои обязанности входило только управление самолетом. Генерал ответил, что это больше не подлежит обсуждению и что я осужден на законных основаниях. Я могу обжаловать принятое решение в течение семидесяти двух часов.

Судебное заседание закончилось, я был осужден на двадцать пять лет. Войдет ли в эту комнату следующий заключенный? Оба моих товарища, которых привезли вместе со мной тем же утром, также были осуждены, но, насколько я знаю, их даже не пригласили в зал заседаний.

После возвращения в Бутырку мы не вернулись в наши прежние камеры, вместо этого нас поместили в камеры, предназначавшиеся для тех, кто уже осужден, причем в каждой камере от двадцати до двадцати пяти человек.

В таком составе мы оставались недолго. В течение дня к нам поместили еще несколько генералов, которые также предстали перед так называемым судом и все как один были осуждены на двадцать пять лет. Все происходящее казалось нам почти нереальным, если бы за всем этим не скрывалась мрачная бездушность судебной машины, в жернова которой мы попали. Наши камеры теперь заперли на особые замки, не такие, как в обычных камерах, а кроме того, на дверях имелись специальные занавески. Мы были людьми, осужденными на двадцать пять лет, с которыми обращались по особым правилам. Я сразу отправил кассационную жалобу, на которую тут же пришел ответ: «Прошение отклонено!» Все мы – генералы, священнослужители, люди общественных профессий, интеллектуалы, рабочие, крестьяне – пытались найти для себя ответ на один вопрос: как это все понимать? что это, чудовищная ошибка? кто во всем этом виноват? Спустя короткое время нам все стало ясно, и все оказалось до смешного просто! Когда русские, выполняя какие-нибудь распоряжения, волей-неволей обижали нас, они говорили при этом: «Мы знаем, что вы все осуждены коллективно, но мы только выполняем приказы. Мы знаем, что мы делаем то же самое, за что вы получили свои сроки. Но пожалуйста, поймите, мы – должны!» Пагубные последствия этой политики стали очевидными во время корейской войны. Оказалось, что каждый солдат враждебной армии, которого захватили в плен, может быть объявлен преступником, его права и достоинство могут произвольно попираться, и вы можете делать с ним все, что только заблагорассудится, в том числе использовать его в качестве заложника для достижения своих политических и пропагандистских целей. Очень часто нас спасала только ненависть. В этой жизни для нас остались только страдания и надежда на перемены в судьбе.

Из лагеря в лагерь

15 июля 1950 года ворота Бутырки распахнулись и нас отправили в город Красногорск, расположенный вблизи Тушинского аэродрома в Москве. В это время там собрали сотни заключенных из всевозможных тюрем. Многие из них получили свой двадцатипятилетний срок при обстоятельствах, которые, несмотря на наше безрадостное положение, воспринимались просто как анекдот. Были случаи, когда человека, представшего перед судом, осудили за чьи-то другие преступления. В других случаях название Куба превращалось в Баку, а Афины – в Аден. Встречались также люди, которые вообще избежали изматывающих допросов и нелепых обвинений.

Но, несмотря на все успокоительные заверения русских, мы все стояли перед лицом непреложного факта, что впереди нас ожидает двадцатипятилетний срок заключения в невыносимых условиях. От мысли об этих двадцати пяти годах у нас по ночам сжималось сердце. Сама мысль о них казалась невыносимой.

Наши охранники не оставляли нам свободного времени. В соответствии с проверенными методами нас постоянно перемешивали, переводили с одного места на другое. Часть людей должны были отправить из Красногорского лагеря в Сталинград, еще одну группу – на Урал, а та небольшая часть, которая осталась в Красногорске, впоследствии все равно была переведена на Урал.

В ночь с 31 июля на 1 августа к воротам лагеря подъехала машина для перевозки заключенных, чтобы забрать меня. В Боровичах, деревушке, расположенной между Ленинградом и Москвой, меня не захотели оставить. Я был осужден на двадцать пять лет, и начальник тюрьмы ссылался на приказ, запрещавший ему принимать уже осужденных заключенных. Но конвой получил приказ доставить меня в тюрьму в Боровичах. Противоречивые приказы! Что делать в такой ситуации? Телефонные переговоры затянулись на несколько часов. Начальник тюрьмы отстаивал свою позицию до конца, и конвою пришлось везти меня в другое место.

В Боровичах имелось два лагеря, в которых содержали немецких военнопленных, один из них находился в самом городе, а другой – возле шахты. Я был отправлен в городской лагерь и был счастлив от того, что вновь нахожусь среди немцев. Я не получал генеральской пайки после вынесения мне приговора, но в любом случае еда в лагере лучше, чем в тюрьме.

После начала в конце 1949 года волны судебных преследований почтовое сообщение с домом не прерывалось. Нам разрешали писать и время от времени, в припадке великодушия, выдавали письма от родных. Затем, спустя несколько месяцев, мы узнали, что все наши письма идут прямиком в корзину. Из многих тысяч написанных нами писем и почтовых открыток ни одно не дошло до Германии. Некоторые из них использовались русскими для того, чтобы оценить наше душевное состояние. После завершения судебных процессов одной из моих первоочередных задач стало восстановить связь со своей семьей. Не было недостатка в конфликтах, в которых русские чаще всего выглядели не с лучшей стороны. Мы выдвигали свои требования настойчиво и с осознанием собственной правоты. Многие русские, с которыми случались конфликты по вопросу о соблюдении основных прав человека, могли действовать только в обход приказов из Москвы, которые строго регламентировали наше поведение. Однако время шло, а мы так и не получили никаких известий из дома, и, что хуже всего, наши родные оставались в полном неведении относительно нашей судьбы. По ночам мы представляли себе, как оставшиеся дома волнуются о нас, как от противоречивых сообщений в них то вспыхивает, то гаснет надежда. Мы и наши близкие ждали многие месяцы, пока почтовое сообщение с Германией не возобновилось вновь и поток ободряющих, нежных посланий не хлынул в обоих направлениях.

Голодовка отчаянных испанцев

Помимо немцев, в Боровичском лагере содержалось также около трехсот испанцев. Примерно восемьдесят из них были так называемыми «красными», а остальные сражались на стороне немцев. Мы часто сталкивались с «красными» испанцами в России. Основную массу среди них составляли люди, вывезенные еще детьми из Испании, которым большую часть их жизни довелось просидеть в советских лагерях, или же, если им очень повезло, днем они могли работать на заводах или на стройках, а по вечерам обязаны были возвращаться в лагерь. Все испанцы, содержавшиеся в Боровичском лагере, вне зависимости от того, считались ли они «белыми» или «красными», люто ненавидели советскую власть. Бывшие «красные» испытали все прелести коммунистической системы на своей собственной шкуре и, разочаровавшись в ней, не собирались сложить здесь свои кости. Ни «красные», ни «белые» не имели возможности наладить связь со своими семьями в Испании. Все, кто встречал испанцев в России, хорошо помнят, как эти отчаянные люди с южной оконечности Европы, испытывая на себе негостеприимное отношение русских, страдали от тоски по родине и как настойчиво они добивались права писать и получать письма.

Однако на все их требования русские однообразно отвечали, что у них нет дипломатических отношений с Испанией и поэтому им трудно наладить почтовую связь с этой страной, в отличие, например, от Германии. Для испанцев, покинувших свою родину еще в годы гражданской войны, это означало, что они должны ждать до тех пор, пока Франко не лишится власти. Многие из этих людей полагали, что ситуация вряд ли изменится коренным образом в ближайшем будущем, но к 1950 году они и их соотечественники, которые сражались на стороне Германии во время Второй мировой войны, придерживались мнения, что им в конце концов разрешат писать письма домой. При этом вопрос о дипломатических отношениях не играл первостепенной роли, поскольку можно было обратиться за посредничеством к Международному Красному Кресту. Русские отделывались своими обычными отговорками, поэтому испанцы сами решили взять инициативу в свои руки.

Пятьдесят человек объявили голодовку, а на следующий день число голодающих увеличилось до ста человек. В конечном итоге более двухсот заключенных отказались принимать пищу. Воодушевленные испанцы, которые могли обращаться к русским на их родном языке, беспрерывно кричали. Руководство лагеря было весьма встревожено и для подавления голодовки решило использовать силу. Около тридцати голодающих были заключены в тюрьму. Однако случилось невероятное: они выбили окна и сбежали обратно в бараки к своим соотечественникам.

Русские, находившиеся на территории лагеря, отступили назад и приготовили к стрельбе пулеметы на сторожевых вышках. В качестве последнего резерва был задействован так называемый примирительный комитет, который не имел никаких юридических полномочий, но ранее с его помощью несколько раз удавалось перевести взрывы возмущения в форму письменных протестов. Однако на этот раз все его усилия оказались тщетными. Протесты продолжались в активной форме.

Естественно, мы предлагали испанцам продукты, но они отказывались от них на том основании, что русские тогда не будут воспринимать их голодовку всерьез. Случайно они смогли раздобыть кусковой сахар и добавляли его в чай. Большинство испанцев голодали в течение девяти дней, до тех пор, пока русские не пообещали, что они смогут отправлять письма на родину.

Получив официальные заверения по этому поводу, испанцы прекратили голодовку. Большинство ее участников поместили в лагерную больницу, поскольку у них были явные симптомы истощения и обезвоживания. Несмотря на устные заверения, испанцам так и не разрешили писать. Русские просто обманули их, чтобы заставить отступить. Чтобы предотвратить скоординированные акции в дальнейшем, испанцев разделили на небольшие группы и отправили в разные лагеря. Русские еще раз нарушили свое слово. В лагере опять воцарилось спокойствие. Они одолели группу заключенных, которая осмелилась выступить в защиту одного из основополагающих прав человека.

Печальная встреча

В один прекрасный день в лагере появилось некое новое сооружение. Небольшая часть лагеря была отделена от остальной территории. Один барак обнесли двумя заборами и тремя рядами колючей проволоки.

Мы терялись в догадках. Имея некоторый опыт, мы полагали, что эти сооружения предназначаются для одиночного заключения или что их могут использовать в качестве больничного изолятора и тому подобное, мы даже успели подумать, что они не очень подходят для подобных целей, но оказались не правы. Туда привезли немецких женщин, которых мы в последний раз видели много лет тому назад. Они были из семей немецких дипломатов, работников посольств и консульств, работавших на Дальнем Востоке, которые попали к русским, когда они начали войну против Японии.

Здесь была и жена генерального консула Бишоффа, которую захватили в плен в Маньчжурии и привезли в Советский Союз; ее приговорили к десяти годам заключения. Ее пятнадцатилетняя дочь играла на аккордеоне на празднике, организованном немецкой женской лигой, за что также получила десять лет. Жена посла Вагнера получила десять лет за то, что она выступала в качестве хозяйки на официальных мероприятиях, которые организовывал ее муж во время исполнения им своих обязанностей. Их мужья – а как же иначе! – все получили по двадцать пять лет. Посол Вагнер умер от внезапного сердечного приступа во время допроса в Бутырке. Его жена узнала об этом гораздо позже.

Для мужчин находиться в заключении тяжело, а иногда и просто невыносимо. Женщинам во много раз тяжелее. Что может быть нелепее, когда мужчины и женщины встречаются в тюрьмах, – в такие минуты жизнь воспринимается в самых мрачных красках. Наша встреча с женщинами, мысль о которых не покидала нас с тех пор, как мы покинули родину, была печальной и оставила горький осадок.

«Деревянные гробы»

Тщетная надежда на отправку домой вновь вспыхнула у нас в июле 1951 года, но, как и многие другие, она вскоре исчезла. Мы заметили приготовления к приему товарных вагонов, и они на самом деле появились. Однако, как оказалось, они предназначались для отправки нас еще дальше на восток, в глубь страны.

Транспорт, который используется в России для перевозки заключенных, не поддается никакому описанию – людей, приговоренных к двадцати пяти годам заключения, перевозят из одного лагеря в другой, которых много разбросано по обширным просторам России, в так называемых «деревянных гробах». Чтобы убедиться в том, что никто не разобрал стенку вагона, чтобы сбежать самому и дать возможность совершить побег своим товарищам по несчастью, конвоиры ходят вокруг вагонов, простукивая стенки длинными деревянными молотками. «Деревянные гробы» относятся к числу наиболее ужасных вещей, которые только может представить себе человек. Даже скот не перевозят в таких условиях. Во время этапирования переклички особо унизительны. Пересчитывая людей, конвоиры просто перегоняют их из одного конца вагона в другой с помощью пинков и толчков. При этом громадные детины издеваются над менее проворными. В изобилии сыплются проклятия и непристойные замечания, матерные выражения – обычное дело.

Даже при умеренной температуре такие поездки – настоящий кошмар, но если стоит жаркая погода, они превращаются в адскую пытку. Двери закрыты и заперты на замки. Считалось счастьем, если хотя бы открыты крошечные окошки, крест-накрест затянутые колючей проволокой. На жестких деревянных полках долго лежать невозможно, от этого затекают и начинают ныть конечности. Бачок для воды обычно пуст. Во время коротких остановок, даже если поблизости есть источник воды, обычно не хватает времени, чтобы наполнить бачки, или же конвоиры просто не разрешают заключенным это делать. Возле одной из дверей – бочка для отправления естественных нужд. После нескольких дней пути в этом углу невыносимая вонь.

Если действительно жарко, то просто невозможно дышать. С дрожью начинаешь понимать, что тебе не хватает кислорода. Тело покрывается липким потом, который струится по тебе, как вода. Когда жара становится совсем нестерпимой, начинают готовить суп. Голодные люди набрасываются на горячую еду, и спустя короткое время жара и жажда делаются еще нестерпимее. Даже поздно ночью, когда вагоны залиты светом прожекторов, а охранники, находящиеся на свежем воздухе и в тамбурах, начинают дрожать от холода, жара внутри деревянных отсеков товарных вагонов не спадает.

На деревянных полках беспокойно мечутся потные люди. В своих снах они видят весну и прохладные леса у себя на родине. Затем их тревожный сон нарушает постукивание деревянных молотков. Заключенные смотрят на крыши и, вглядываясь в светлые русские ночи, ясно представляют себе, что испытывали несчастные узники на галерах много веков назад.

Ближе к утру обычно становится немного прохладнее, но ненадолго, вскоре солнце немилосердно разогревает крыши и стенки вагонов. Время тянется мучительно медленно.

Я присоединялся к компании других заключенных и рассказывал истории из своей жизни и о своих подвигах во время летной службы. Другие делали то же самое. По крайней мере, мы пытались бороться с невыносимой скукой. При подъезде к Молотову[7] вентиляционные люки были закрыты, так что мы вообще лишились доступа свежего воздуха.

Маленькие радости: лагерь без клопов

Наш поезд остановился в Первоуральске, который выглядел так, словно в нем были собраны самые злостные преступники со всего мира. Нам повезло с лагерем, в который мы попали. Согласно полученным распоряжениям, в этом районе сконцентрировали большое число немецких военнопленных и передали им новые бараки, первоначально предназначавшиеся для расселения гражданского населения. Как мы поняли по надписям, выполненным карандашом на стенах туалета, на строительстве этих все еще неоконченных зданий были задействованы наши немецкие товарищи. Мы сразу же узнали, сколько рядом было наших соотечественников, где они работали, в каких условиях жили. Для нас особое значение имело то обстоятельство, что наш лагерь был только что построен и, следовательно, в нем не было клопов. Вновь прибывшие заключенные продолжили начатое строительство. Их руками были возведены погреб, кухня и еще несколько бараков. Короче говоря, создавалось впечатление, что мы здесь останемся надолго.

Начальник лагеря, имевший звание лейтенанта, получил от своих подчиненных прозвище Бык. Мы называли его так же. Он был надсмотрщиком в самом худшем значении этого слова, который не делал никаких послаблений даже для инвалидов, выполнявших все хозяйственные работы по лагерю. Несмотря на их тяжелую жизнь, их всегда обделяли, когда раздавали одежду и другие необходимые вещи. Было больно смотреть на наших стариков – некоторым из них было уже за шестьдесят, – которые ворочали огромные стволы деревьев. Все, что не годилось для расположенной поблизости лесопилки, включая стволы деревьев диаметром в метр, поступало в лагерь в качестве топлива. После многочисленных протестов, высказанных нами проверяющей комиссии, старики больше не таскали бревна, но продолжали пилить и обтесывать лес. А для того чтобы перепилить бревно толщиной в метр, надо сделать по крайней мере три тысячи движений пилой. Некоторым очень старым или нетрудоспособным людям в учетных карточках сделали отметку «инвалид».

Я стал портным и шил перчатки. Я сшил сотни пар и ни разу не получил ни одной копейки за свою работу. Более того, оказалось, что моя работа не устраивает некоего русского из числа заключенных, который тем не менее занимал небольшую ответственную должность. Он сказал, что я должен явиться к начальнику лагеря. Поскольку вы никогда не можете заранее знать, когда вы вернетесь обратно из подобного путешествия, я, полагая, что меня отправят в штрафной изолятор, надел свой стеганый ватник. Начальник начал на меня кричать, что я ужасно ленив, плохо работаю и к тому же некачественно. Я ему ответил, что бригадир весьма доволен моей работой. Тот человек, который на меня пожаловался, не посоветовался с ним перед тем, как выдвигать свои обвинения. Я попросил, чтобы он предстал передо мной и повторил свои претензии. Конечно, это был обычный метод, используемый администрацией лагеря для того, чтобы настраивать одних заключенных против других. Ответственного заключенного так и не вызвали. Начальник лагеря спросил меня, сколько часов я работаю каждый день, а я ответил, что работаю по четыре часа, как мне и предписал врач. Он придерживался того мнения, что я могу работать и по восемь часов, поскольку пошив перчаток это и не работа вовсе. Мой ответ был простым и ясным: «Мне предписано работать по четыре часа каждый день, и я не собираюсь работать больше. Для меня это и так более чем достаточно». Его ответ также был кратким. Я должен посидеть в штрафном изоляторе в течение последующих пяти дней и как следует подумать о том, буду ли я работать по восемь часов в день. На этом наша дискуссия и закончилась. Вызвали охранника, он и запер меня в штрафном изоляторе, который представлял из себя обычный подвал с голыми бетонными стенами, размером примерно 1,2 на 1,8 метра. Поскольку у меня нет одной ноги, мне дали стул, на котором можно было сидеть. Все остальные сидели на холодном полу. Ночью можно лечь на нары.

Некоторое время я сидел в подвале один. Вскоре ко мне присоединились некоторые мои товарищи, доктора Редер и Реманн, которых начальник лагеря также отчитал за плохую работу. Вскоре нас там собралось семеро. Начальник никогда не допускал того, чтобы штрафной изолятор пустовал.

По ночам в этом бетонном мешке становилось невероятно холодно. Тепла от одной печи вполне хватало бы на две подвальных камеры, но недоставало топлива, чтобы ее как следует растопить. В первое утро охранник попросил меня написать в тетради причину, по которой я здесь оказался. Я отказался, заметив, что не знаю, почему я здесь нахожусь, если только не считать это прихотью начальника. Писать что-либо не имело никакого смысла, поскольку каждое слово могло быть истолковано превратно. На третий день охранник принес регистрационную тетрадь, в которой рукой самого начальника было написано: «Лень и плохая работа». Я назвал эти обвинения наглой ложью, но охранник не обратил на это никакого внимания. Тюрьма поглотила меня в своем чреве. Пришлось терпеть пять дней.

«У нас тоже есть кокосовая фабрика!»

В этом лагере кормили ничуть не лучше, чем в других, в которых мне доводилось пребывать ранее. Порции рассчитывались таким образом, чтобы не позволить человеку умереть. Легко представить, что бы с нами было, если бы мы не получали посылки из дому. Уже много говорилось о помощи, поступавшей из Германии, но я хотел бы добавить, что эти посылки имели для нас не просто материальную ценность. Они укрепляли наш дух. Они являлись зримым свидетельством того, что о нас не забыли и о нас заботятся не только наши близкие, но еще и многие общественные организации в Германии.

Я вынужден признать, что обыски заключенных являются обычным делом и, вероятно, без них нельзя обойтись, но то, что иногда происходило с предназначавшимися нам посылками, собранными с такой любовью и заботой, как только они доходили до России, заставляло пылать наши лица гневом. Поначалу мы думали, что контролеры просто проявляли любопытство к новым вещам, которые они ранее никогда не видели. Часто красочная упаковка привлекает больше внимания, чем само содержимое, но постепенно у нас сложилось впечатление, что они действуют на основании неких специальных инструкций. Вещи приводились в негодность и могли быть разорваны на клочки или перемешаны так, что в дальнейшем пользоваться ими было уже невозможно. Естественно, русские хотели знать, как такие посылки отправлялись из голодающей Германии, кроме того, по ним они судили о положении дел в тех частях Германии, которые не входили в советскую зону оккупации. Часто они утверждали, что посылки нам отправляли американцы, которые хотели «использовать нас как военных преступников в грядущей войне».

Непонятно, кто мог сказать охранникам, которые традиционно опустошали наши посылки на 1 Мая и к годовщине Октябрьской революции, такую глупость, поскольку у них зачастую не было времени выяснять, как и почему эти невероятные богатства, которые они находили среди принадлежавших нам вещей, попали к нам. Другое дело были русские, которые общались с нами на протяжении многих лет, вступая по тем или иным поводам в близкие контакты. Постепенно они поняли, что это наши семьи, наши друзья и просто наши соотечественники бескорыстно оказывали нам помощь все эти годы. Кроме того, они знали, каким образом мы были осуждены и в каких условиях содержимся в заключении.

Русские офицеры, которые занимались обучением солдат и охранников, всегда были озабочены их настроениями и образом мыслей. Они часто повторяли утверждение, что американские империалисты и мировой капитализм вынашивают преступные замыслы относительно советского народа, и именно по этой причине нас нельзя освободить и отправить домой. Подобная ситуация оставалась без изменений в течение многих лет, причем она усугублялась тем, что предназначавшиеся нам посылки постоянно попадали в руки людей, которым доставляло удовольствие рвать в клочья небольшие книжечки и уничтожать другие личные подарки, выбрасывая их в мусор. Однако необходимо отметить, что как в этом лагере, так и в других было много русских, которые украдкой и без лишних вопросов передавали то лакомый кусочек, то цветок, а то просто привет тому, кому они предназначались.

Русским все надо было знать – особенно о тех вещах в наших посылках, назначение которых они не понимали. Однажды одному из заключенных в посылке прислали кокосовый орех. Ни один из трех присутствовавших при досмотре советских офицеров ни разу в своей жизни не видел кокосового ореха. Они трясли его и прислушивались к бульканью жидкости, которая находилась внутри него. Ага! Они пригласили лагерного плотника, чтобы он с помощью дрели просверлил в орехе дырочку. Жидкость вытекла. Что было делать? «Это просто консервы!» Один из русских офицеров поспешил уверить в этом других и сказал: «Да, у нас тоже есть такие консервы. Их делают в Ленинграде!» Все трое не могли понять, почему немцы так смеются. По их мнению, они с честью вышли из сложной ситуации. В другой раз они решили, что это просто хитрый способ, используемый немцами для того, чтобы тайком пересылать своим близким виски. Когда кокосовое молочко оказалось на самом деле не водкой, они были крайне удивлены. Они не могли понять, что это «приспособление» является фруктом или орехом, до тех пор, пока немецкий доктор не принес медицинскую книгу на русском языке, в которой описывался кокосовый орех и объяснялись его свойства. Согласно одному из утверждений русских, в России даже есть завод, на котором производят бананы!

Мы часто сталкивались с ситуациями, когда пожилые русские узнавали, вспоминали вещи, которые их более молодые соотечественники никогда не видели. Конечно, молодежь высказывала свое сожаление по этому поводу. Обычно они говорили: «Да, конечно, сейчас нам трудно, но придет день, когда у нас будет все. И это будет принадлежать только нам, и мы будем не обязаны с кем-нибудь делиться». Мы приходили в замешательство от потрясающего невежества и полного непонимания общего хода дел.

Контакты с западным миром расширили устоявшийся ограниченный горизонт большинства русских и заставили по-новому взглянуть на то, что лежит вокруг. Да, мы постоянно сталкивались с влиянием отживших стереотипов, и в этом не было ничего удивительного, поскольку поездки за границу были запрещены. Находясь под следствием в тюрьме, мы часто с изумлением узнавали, что если кто-нибудь выезжал за пределы страны, то делал это только с целью шпионажа. Во многих случаях одного только факта, что человек выезжал за пределы страны, было достаточно для вынесения ему двадцатипятилетнего приговора. Советский гражданин, по крайней мере до описываемых событий, мог покинуть свою страну только при наличии специального правительственного разрешения. Цензоры нашей почты никогда не забывали об этом малоприятном и давно устаревшем правиле.

В Германии жизнь вошла в нормальное русло. Люди выезжали за границу, и время от времени они сообщали об этом в присылаемых нам почтовых открытках. После этого русские сразу же захотели знать, что наши друзья или родственники делают за границей, например в Америке или в Италии. Затем начинались допросы получателей таких открыток. По каким делам этот человек отправился в другую страну? Что ему там надо? В результате ввели ограничения на количество адресатов, с которыми заключенные могли переписываться. Каждый должен был выбрать только три адреса для переписки, причем эти адреса хранились в его личном деле и сравнивались с поступавшей почтой. Нет слов, чтобы выразить свою благодарность всем тем, кто мне помог. Я провел в лагере почти полтора года, когда однажды ко мне подошел дежурный офицер и сказал, чтобы я готовился к отправке. Через два часа машина для перевозки заключенных уже стояла перед воротами тюрьмы.

На запад – но пока еще не домой!

Этот лагерь находился всего лишь в 20 километрах от прежнего, и обычно его называли «австрийским лагерем». В нем содержались четыреста австрийцев, двести немцев и тридцать испанцев. Старостой лагеря был австриец по фамилии Шамерль. Русский начальник лагеря, имевший звание майора, был очень сдержан, его поведение можно было бы назвать вежливым. В этом лагере я встретил многих старых знакомых. Обменявшись приветствиями, мы отпраздновали нашу встречу.

Как и во всех других лагерях, инвалиды здесь были заняты на хозяйственных работах внутри лагеря. Через три недели меня назначили ночным дежурным. Согласно распорядку в десять часов вечера все должны находиться в своих кроватях. Летом в это время еще слишком светло, и по этой причине многие заключенные не могли уснуть, поэтому они просто лежали на кроватях и курили. Иногда устраивались проверки, и тогда всех зазевавшихся отправляли в штрафной изолятор. Позднее я выключал все лампочки и должен был удостовериться, что нигде не горит свет. В полночь мое дежурство заканчивалось.

Зимой я получил другое задание. Я вырезал деревянные фигурки. До этого я никогда в жизни не держал в руках резцы для дерева, но я старался. Вырезанные мной лошадиные головки, которые использовались в качестве фигурок во время игры в шахматы, вскоре получили всеобщее одобрение. Шахматы были не только нашим самым любимым развлечением в лагере, но и одной из самых любимых забав русских, поэтому деревянные фигурки пользовались большим спросом. Однажды мы вырезали копию одной из кремлевских башен – высотой 75 сантиметров – со встроенными в нее часами. В общем, я был занят работой, которую мог выполнять сидя. Я работал в утренние часы, а после полудня был предоставлен сам себе. За свою работу я получал 40 рублей в месяц. Впервые за все время пребывания в России я получал хоть какие-то деньги.

Во время досуга мы собирались небольшими группами. Используя продукты из посылок, мы могли отмечать праздники, дни рождения и годовщины важных событий. В таких случаях мы обычно готовили бутерброды, а также кофе или чай. Мы рассказывали друг другу забавные истории. Искусство рассказывать истории было доведено до высшей степени мастерства за долгие годы пребывания в тюрьмах и лагерях. Я лично часто рассказывал о различных приключениях, которые мне довелось пережить в мою бытность летчиком, а также о последних днях пребывания в рейхсканцелярии. Естественно, у русских везде были информаторы. И мне запретили рассказывать о событиях в рейхсканцелярии, поскольку они называли это профашистской пропагандой. Естественно, эта тема очень интересовала моих товарищей, поскольку в неразберихе последних дней войны они получали очень противоречивые сведения о том, что там происходило, или же не получали их вовсе. Я всегда старался рассказывать как можно объективнее об этих событиях. Русские часто расспрашивали разных людей о том, о чем им говорил генерал, а они всегда отвечали, что он рассказывал о своем полете в Африку и о других приключениях, связанных с его летной службой. Но наверняка среди моих слушателей встречались настоящие информаторы администрации. Скорее всего, именно благодаря их доносам меня и перевели в «австрийский лагерь».

Я постоянно объяснял русским, что никогда не был политическим деятелем, поэтому не оцениваю свои поступки с политической точки зрения, и, следовательно, они не должны рассматривать рассказываемые мной истории как пропаганду. Тем не менее я придерживался мнения, что русские, переводя с одного места на другое, пытаются изолировать меня от привычного круга общения и стараются делать так, чтобы я очутился в совершенно непривычных для себя условиях. Без сомнения, все это – приемы тактики русских, старавшихся, чтобы мы не смогли установить близкие связи с окружавшими нас людьми. Чтобы держать нас под контролем, они разработали определенную схему перевода заключенных с одного места на другое, которая неукоснительно соблюдалась.

В 1953 году наши надежды на скорое возвращение домой возросли опять. В Москве велись переговоры между Гротеволем[8] и советским правительством. В советских газетах, а также в газетах, издававшихся в советской зоне оккупации, печатались статьи, в которых говорилось о том, что вскоре всех немецких военнопленных освободят, за исключением особо злостных военных преступников. Среди нас нашлись знатоки, которые предсказывали, кого отпустят домой, а кого нет, но, как всегда, ошиблись. Некоторые из тех, кто думал, что их отправят в Германию в самую последнюю очередь, отбыли на родину, а те, кто надеялся, что уедут со следующим же эшелоном, так и остались в лагере. После всего этого можно было строить теорию, что у русских все процессы носят хаотичный характер, но она так и осталась теорией.

Во всяком случае, осенью и зимой 1953 года домой вернулись тысячи людей, которые смогли рассказать о страданиях тех, кто все еще продолжал томиться в неволе. Мы твердо верили, что вернувшиеся домой, а также многие другие наши соотечественники не забудут о нас. В декабре 1953 года в Германию ушли последние эшелоны. Нас осталось не так уж и мало, и мы опять оказались наедине со своими надеждами.

К 15 февраля 1954 года все генералы, находившиеся в близлежащих зонах, были собраны в нашем лагере. Спустя много дней всех нас, около 30 генералов, отправили в Войково, расположенное в 300 километрах к востоку от Москвы. Там располагался генеральский лагерь. Определенное число генералов осталось там еще со времен судебных процессов, а менее сговорчивых отправили оттуда в другие трудовые лагеря. Вместе с нашим этапом и некоторыми другими, которые прибыли примерно в то же время, в Войкове оказалось 186 генералов. Кроме немецких, десять венгерских и около 40 японских генералов.

Лагерь был переполнен. Вся работа выполнялась исключительно генералами. Я чистил картошку и мыл овощи. Цветочные клумбы и парк были предметами особого внимания. Семена некоторых растений привезли из Германии, и некоторые генералы оказались прекрасными садовниками. Русские показывали прекрасные цветники любому посетителю с таким видом, как будто это их собственное достижение. Там же имелась ферма по разведению кроликов, и их мясо иногда разнообразило лагерный рацион. Здесь все работы выполнялись только внутри лагеря, за исключением сбора урожая.

Как и во всех других лагерях, заключенные разделились на небольшие группы. Они читали и обсуждали между собой советские газеты и газеты из советской зоны оккупации. В лагере разрешалось послушать новости и по радио, однако вся информация, получаемая из таких источников, оказывалась крайне однобокой. По прошествии многих лет мы научились читать между строк. Начальник лагеря, носивший звание полковника, не отличался излишней суровостью, поэтому жизнь здесь по сравнению с другими зонами можно даже назвать относительно приятной.[9]

Весной 1954 года наши надежды на скорое возвращение домой вспыхнули с новой силой, но вскоре померкли. Мы оставались там же, где и были. Но лето сменила осень, а осень – зима. Прошел еще один год! Периоды надежд сменялись периодами тревожного ожидания, на смену которым приходили новые надежды, сменявшиеся отчаянием, и этот бесконечный процесс изматывал нам душу, пока, наконец, когда уже никто и не надеялся, пробил час нашего спасения.

Визит Аденауэра в Москву

Русские, разумеется, всего лишь просто люди и ничто человеческое им не чуждо. Никто не мог предсказать, что в один прекрасный день Кремль пригласит в Москву Аденауэра, пользовавшегося у него дурной славой. Мы заметили, что после смерти Сталина произошли большие изменения. Мы видели стремление следовать жесткой линии, которая иногда менялась «из тактических соображений», но при этом всегда делались ссылки на Ленина, основоположника этой линии. Мы видели, что Россия просыпается с улыбкой от долгого сна, что открывается новая страница в ее истории. Мы знали, что к власти пришел Маленков. Мы видели, что некоторые вещи, которые ранее называли черными, теперь называют белыми. Мы слышали от русских, что они испытывают к Маленкову большую симпатию, поскольку он освободил из лагерей многих людей. Мы видели, что Маленков снова ушел в тень. Мы слышали высказывания новых руководителей, в которых не было ничего нового. Мы видели, что они стараются дистанцироваться от своих предшественников, при этом все же не зная, как далеко в конечном итоге они могут зайти. Еще мы знали, что все останется по-прежнему. Изумленные, мы убедились в том, как плохо разбираются немецкие журналисты, приехавшие в Москву для освещения футбольного матча, в происходящих в стране событиях. Улыбающиеся русские были в наступлении.

Именно в такой момент и прибыл в Москву германский канцлер Аденауэр. Слухи бурлили как никогда раньше. Настроение в течение кратчайших промежутков времени менялось от точки замерзания до точки кипения. Находясь в состоянии постоянного напряжения, мы ожидали исхода напряженных переговоров. Мы обратили внимание на уважение, с которым русские относились к смелой позиции немецкой делегации. Ближе к концу переговоров мы опять воспрянули духом, но в прошлом нас уже обманывали столько раз, что никак не могли до конца поверить в нашу удачу. Нам так часто приходилось разочаровываться!

Затем в Войковский лагерь прибыли три советских генерала. Они пригласили на совещание немецкого старосту лагеря генерала Майнерса и сказали ему, чтобы он собрал так называемый митинг для заключенных, отправляющихся домой. После переговоров с Аденауэром эти три генерала были направлены по распоряжению советского правительства в наш лагерь, чтобы объявить его обитателям: они теперь – свободные люди. По этому поводу даже было опубликовано официальное заявление.

Для проведения митинга предписывалось собрать президиум, состоящий из трех советских и трех немецких генералов. Генерал Майнерс ответил, что он сомневается в том, удастся ли ему убедить немецких генералов принять участие в таком митинге, поскольку на немцев, которые все еще остаются в Советском Союзе, наклеен ярлык преступников, хотя они всего лишь были солдатами, исполнявшими свой долг. Ответ был уклончивым. Немецкие военнопленные удерживались в Советском Союзе по политическим причинам. Поскольку Германия и Россия ныне хотят установить дружеские отношения и обменяться дипломатическими представительствами, военнопленным теперь предоставляется возможность вернуться на родину. Генерала Майнерса попросили не создавать излишних проблем для советской делегации. У них есть приказ пожелать бывшим заключенным на прощание всего наилучшего, поэтому их надо воспринимать как друзей, а не врагов. Майнерс попросил разрешения посоветоваться по поводу всего вышеизложенного с остальными обитателями лагеря. Потом он обо всем сообщит советской делегации.

Митинг все-таки состоялся, и мы старались делать хорошую мину при плохой игре. В саду установили стулья и стол, покрытый красной скатертью. Появились журналисты, которые засняли все происходящее на кинопленку и сделали фотографии. Начался последний акт нашей драмы!

Один из советских генералов произнес длинную речь, в которой он разъяснил все последние события и сказал, что мы теперь свободные люди. Мы будем разделены на группы по тридцать два человека каждая и отправлены домой в течение недели. Сообщались также некоторые дополнительные подробности. Для всех нас будет сшита одежда. (Мы подсчитали, что костюм, пальто, шляпа, рубашка и прочие предметы одежды обойдутся по три тысячи рублей на человека или в общей сложности более полумиллиона марок.) Наше путешествие будет состоять из двух этапов: на первом нас доставят из Иванова в Москву, на втором – повезут далее в спальных вагонах, подсоединенных к экспрессу Москва – Берлин. После выступления русских к нам также обратился и староста лагеря. По завершении митинга сад мгновенно опустел. Русские удивились и сказали генералу Майнерсу, что они еще не уезжают и хотели бы устроить прощальный обед. Майнерс опять ответил, что по этому вопросу должен посоветоваться с остальными. Он собрал совещание, в ходе которого решили, что мы сами пригласим русских, а не русские нас. Так и передали советской делегации. Те были довольны, что дело обернулось подобным образом, но в свою очередь выдвинули условие: продукты и подготовка к прощальному банкету остаются за ними. Праздничное застолье назначалось на полдень следующего дня.

На грузовиках в лагерь доставили чашки, столовые принадлежности, мебель, короче говоря, все, что было необходимо для подобного мероприятия. В лагерь привезли даже поваров. Все принадлежности русские доставили из гостиницы «Москва» в Иваново, закрыв ее на некоторое время. Для этого странного застолья отвели столовую и актовый зал. Три советских генерала восседали в столовой вместе с начальником лагеря и некоторыми бывшими заключенными. Остальные бывшие заключенные расположились в актовом зале. На столах стояло пиво, вино, шампанское и водка. Из еды – суп, отбивные котлеты, десерт, кофе и пирожные. Короче говоря, все, что принято подавать в торжественных случаях. После того как один из советских генералов поздравил тех, кто находился в столовой, он прошел к нам, сидевшим в актовом зале и среди прочего сказал, что мы должны забыть прошлое и радоваться настоящему. Последнее заявление пришлось как нельзя кстати, поскольку, несмотря на выпитый алкоголь, настроение все равно не улучшалось.

Все мероприятие продолжалось два часа. Затем русские собрали все, что привезли с собой, и уехали в Иваново. Я хорошо запомнил эти события не потому, что мне они показались очень важными, или же потому, что нам оказали определенное уважение, а потому, что они хорошо иллюстрируют тот факт, что в России все возможно.

В тот же самый день к нам в лагерь доставили четырнадцать наших товарищей из Владимирской тюрьмы. Они находились там в течение десяти с половиной лет, а поддерживать связь со своими родственниками в Германии им разрешили только полтора года назад. В течение девяти лет они не могли послать своим родным никаких известий о себе или же получить весточку от них! Они все выглядели очень плохо. Во время заключения, часто находясь в одиночных камерах, они постоянно ощущали сильный психический прессинг. Наша встреча была очень сердечной и трогательной.

Нам выдали новую одежду, и я отправился сначала в Иваново, а затем и в Москву с третьим эшелоном. Но тут русские решили сделать сюрприз, организовав для нас экскурсию по городу. Я вспомнил свое последнее путешествие по Москве в 1950 году, которое закончилось в Бутырке. Но на этот раз все прошло хорошо. Мы осмотрели Кремль, а затем проехали через весь город до Московского университета имени Ломоносова, который поразил нас всех своими громадными размерами. В два часа дня мы должны были вернуться на железнодорожный вокзал, чтобы погрузиться в наш прицепной вагон, который должен отправиться по расписанию вместе с экспрессом.

В вагоне-ресторане нам подали завтрак. Платить надо было только за алкогольные напитки. Мы быстро доехали до Брест-Литовска, где нам пришлось прождать несколько часов, необходимых, чтобы перевести наш поезд на колею европейского образца. Мы продолжили наш путь до Франкфурта-на-Одере. Наконец-то Германия! На платформе стояли немцы, но мы были изолированы от них! Им не разрешали с нами общаться. На соседнюю колею подали новый вагон, в который мы должны были пересесть. К советскому поезду подцепили новый локомотив, и путешествие к Берлину продолжилось. По пути мы миновали Луккенвальде, и медсестра принесла нам кофе. Простые граждане испуганно озирались по сторонам, стараясь не попасться на глаза представителям народной полиции. Мы поделились с ними имевшимися у нас лакомствами, но нам было запрещено разговаривать с любым из восточных немцев. Как только железнодорожные рабочие услышали, что в этом поезде находятся бывшие немецкие военнопленные, они подошли ближе. Многие из них смотрели на нас с грустью. Они с радостью отправились бы вместе с нами. Мы поделились с ними остатками того, что у нас было. Медсестра опять принесла нам кофе. Той ночью мы миновали Айзенах и около полуночи прибыли в Герлешхаузен.

Наконец-то опять дома!

Возвращаться на родную землю после десяти лет заключения не так-то просто. Тебя переполняет радость, но на каждом шагу могут поджидать различные напасти. В ту памятную ночь, когда сопровождавший советский офицер передал нас представителям Федеративной Республики Германии и наши имена еще раз сверили со списком, тяжкая ноша свалилась с плеч у каждого. Больше нам никто не мог сказать: «Отправляйся обратно в тюрьму! Отправляйся обратно в лагерь!» Мы снова были на родине, стояли на родной земле. Люди, которых мы видели сквозь тонкие занавески, не могли исчезнуть, как исчезали люди, жившие в России. Та жизнь больше напоминала ночной кошмар, но она закончилась для нас этой ночью. Офицеры МВД, которых мы могли все еще видеть, уже не могли забрать нас обратно. Мы теперь находились в своей собственной стране, вне пределов их власти.

Начиналась новая жизнь. Нам не дали времени спокойно оглядеться по сторонам, оценить, что на родине осталось прежнего, а что в ней появилось нового, хотя об этом моменте мы так страстно мечтали все годы, которые провели в заключении. Назывались фамилии, а люди отвечали, что они здесь! Вспыхнули яркие огни, застрекотали кинокамеры. Я также услышал свою фамилию среди прочих. Я решил, что в такой ситуации следует приветственно махать рукой, и я начал махать, даже не зная, кому я машу. Немецкие медсестры помогали выйти из поезда больным и пожилым людям. От железнодорожной станции меня провели к маленькой палатке, где можно было перекусить. Хотя я очень хотел выпить бокал немецкого пива, но не мог себе этого позволить, поскольку уже был со всех сторон окружен репортерами. Здесь также был снят небольшой сюжет для еженедельного выпуска новостей, а кроме того, я сказал несколько слов журналистам. Уже стояли автобусы, чтобы доставить нас в Фридланд. Эта поездка до сих пор всплывает в моей памяти, подобно фильму, который разорван на несколько частей, поскольку впечатления от нее были слишком сильными. Теплые встречи в каждой деревушке и в каждом городке! У нас из глаз текли слезы, и едва хватало сил благодарить каждого за многочисленные подарки, которые заполнили весь автобус. Мы видели лица, преисполненные симпатией к нам, и понимали, что должны что-то сказать, но не могли, так как в горле стоял ком. Эти лица тут же сменяли новые лица и новые впечатления. Мы видели детей, несущих горящие свечи, города были увешаны сверкающими лампочками, мы слышали колокольный звон, когда въезжали в лагерь во Фридланде. Это место ранее видело много страданий, а теперь было преисполнено великой радости.

Однако незабываемые сцены возвращения были омрачены разочарованием в глазах тех, кто не дождался своих близких. Я никогда не забуду их глаз. Здесь, во Фридланде, сохранялось чувство неуемного восторга от первых дней пребывания на родине. После обеда состоялся официальный прием. Среди многочисленных гостей, которые были приглашены приветствовать нас на родине, был епископ Д. Геккель. Когда кто-то из присутствующих мне сказал, что этот седоволосый человек и есть епископ Геккель, я подошел к нему, представился и сказал ему все те добрые слова, которые мы все надеялись ему сказать, если нам когда-нибудь доведется с ним встретиться. Этот человек завоевал симпатии всех военнопленных. Будучи руководителем протестантской благотворительной организации, он приложил все возможные усилия, чтобы поток помощи нам никогда не иссякал. Мы были убеждены, что среди всех тех, кто заботился о нас на родине, ему по праву принадлежит первое место. Конечно, у него было много помощников, которые помогали нам в меру своих сил, даже не надеясь на известность. Я выразил епископу свою личную признательность, а также передал благодарность своих товарищей, поведав ему о том, что благодаря его усилиям столько людей получили необходимую помощь, она спасла жизнь многих военнопленных. Когда бывшие заключенные вернулись домой, каждый старался приукрасить свои заслуги в этом. Геккель не добивался широкой известности, но его тяжелая повседневная работа посрамила хвастунов, и его усилия оставили чувство признательности в сердце каждого из нас. Епископ поблагодарил меня и явно был тронут моими словами. Мы обменялись еще несколькими фразами.

Перед обедом вице-канцлер Блюхер произнес несколько теплых слов приветствия. В ответ выступавший из числа бывших военнопленных выразил нашу общую признательность за столь радушный прием. И на этот раз мне не удалось спокойно поесть и выпить пива. Опять меня окружили репортеры. Они едва сдержались от смеха, когда я заявил: «Вы хуже русских постельных клопов! Мы никогда не могли от них избавиться!» Однако от журналистов не так-то легко было отделаться. Они все жаждали что-нибудь узнать о Гитлере. Я им рассказал очень мало и теперь, спустя некоторое время, понимаю, что поступил правильно. Все, что я сказал бы тем вечером во Фридланде, могло послужить удовлетворению нездорового любопытства, но ни в коей мере не способствовало бы установлению истины.

На следующее утро в семь часов журналисты снова были здесь. Нас сфотографировали даже в тот момент, кода мы умывались и брились. К счастью, появился бывший подполковник Хенке, который некогда служил в службе безопасности нашей эскадрильи. Благодаря герру Хенке этот день прошел у меня спокойно по крайней мере до полудня. Затем пришел комендант лагеря и сказал, что приехали представители немецкого телевидения и хотят, чтобы я сказал для них несколько слов. Когда я отказался, заявив, что не желаю принимать участие в очередных массовых мероприятиях, он уверил меня, что я буду перед камерой только один. На площади было дикое столпотворение. Должен прибыть очередной состав, и встречать его пришло еще больше журналистов, чем их было в лагере. Я попал с раскаленной сковородки прямо в огонь! Меня поставили перед телевизионной камерой, я сказал пару ничего не значащих фраз и, как ни странно, каким-то чудом все это пережил. Я сел на ночной экспресс, который шел через всю Германию, наконец-то свободный и наконец-то с билетом в кармане. В десять часов утра я наконец-то увидел Мюнхен, свой милый Мюнхен. Организация по оказанию помощи бывшим военнопленным и Красный Крест оказали мне значительную материальную помощь, но больше всего на свете я был рад тому, что опять смог увидеть своих детей и других родственников.

Я с удивлением смотрел на новые машины и новые здания, которые были мне совершенно незнакомы. Мюнхен, мой старый Мюнхен, я знал его на протяжении сорока лет. Я прекрасно знал все его улочки, но сейчас я с трудом узнавал его, хотя, конечно, это был тот самый Мюнхен. Я не видел его в течение десяти лет. Я провел много дней и ночей вдали от тебя. Наконец-то я приехал домой!

Примечания

1

Автор впервые услышал, как стреляют реактивные минометы. (Примеч. ред.)

2

ОК – оздоровительная команда (термин ГУЛАГА). (Примеч. ред.)

3

Ниже приведены фрагменты книги генерала Ганса Баура «Личный пилот Гитлера», в которых рассказывается о жизни в советском плену высших чинов немецкой армии.

4

Как и во всех предыдущих случаях, автор путает название организации, сотрудники которой проводили его допрос. Очевидно, он имеет в виду МГБ, но, как уже говорилось, советская секретная служба подобное название получила только в 1946 г. В прифронтовой полосе допросами пленных занимались сотрудники контрразведки Смерш.

5

Общеизвестно, что у Гитлера было пять двойников.

6

Сталиногорск – ныне город Новомосковск Тульской области.

7

Молотов – ныне город Пермь.

8

Гротеволь Отто – председатель Совета министров Германской Демократической Республики.

9

Речь идет об уже известном нам «генеральском лагере» на территории бывшей дворянской усадьбы в деревне Чернцы Ивановской области. Он располагался на территории колхоза им. Войкова, поэтому автор и именует его Войково. По многочисленным свидетельствам очевидцев, условия содержания в лагере были вполне сносными. По собственному желанию можно было работать в саду или на огороде. Заключенным по их требованиям доставлялись любые книги, иногда даже из Библиотеки им. Ленина, им часто демонстрировали советские фильмы, в лагерь бесперебойно доставлялись газеты. Единственное ограничение – запрет выходить за территорию лагеря и общаться с местным населением.

Content

Хорст Герлах
В сибирских лагерях
Воспоминания немецкого пленного
1945–1946 гг

Глава 1

Безвыходность

Ранние впечатления

Подготовка к обороне

Ситуация усложняется

Глава 2

Предчувствие

Дома пустеют

Взрывы и пожар

Ловушка

Глава 3

Захватчики

Долгая ночь

Лицом к лицу

Непрерывные угрозы

Глава 4

В оккупации

Жестокость

Продолжение кошмара

Глава 5

Немецкая стратегия

Контратака

Семейное решение

Катастрофа на море

Бездушный приказ

Глава 6

Падение города

Отъезд отца

Опасность ареста

Возвращение налетчиков

Арест

Освобождение

Глава 7

Окончательный переезд

Тюрьма

Новые друзья

Перемена места

Посадка в вагоны

Смерть

Жажда

Глава 8

Место назначения

Поворот к худшему

Приезд в лагерь

Жизнь в лагере

Рабочие бригады

История лагеря

Наше рабочее предназначение

День в лагере

Увеличение рабочей нормы

Глава 9

Людские надежды

Отдых

Немецкая капитуляция

Знакомое лицо

Дополнительная свобода

Усиление пропаганды

Глава 10

Смена времен года

Новое мучение

Хозяин барака

Пункт назначения – Малупера

Дилемма

Рождество

Новый лагерь

Христианская служба

Дополнительная работа

Торговля

Просто доктор

Глава 11

Переезд

История бригадира

Уборка урожая в Сибири

Парадокс свободного выбора

Реванш

Урожай картошки

Тоска по дому и голод

Дружба

Глава 12

Коммунистическая мораль

Новое назначение

Скотобойня

Судьба

Благоприятные обстоятельства

Внушение

Глава 13

Новая эра

Преимущества и недостатки

Проблеск надежды

Путь домой

Возвращение поездом

Глава 14

Обратный билет

Москва – Брест

Напряженность в отношениях

Опасность потеряться

Последнее заключение

Свидетельство об освобождении

Глава 15

Приспособление

Свобода

Западная территория

Моя деятельность

Встреча с матерью

Глава 16

Восстановление

Путешествие в Америку

Жизнь с христианами

Переезд в Индиану

Озарение

Эпилог

Приложение

Русский плен Бесконечные скитания по России – снова домой!

Примечания