Сигэки Каидзука

Конфуций. Первый учитель Поднебесной

Часть первая

Время Конфуция

Глава 1

Историческое значение VI и V веков до н. э

Конфуций родился около 552 года до н. э. в княжестве Лу, которое находилось примерно на территории современного уезда Цюй-фу провинции Шаньдун. Правитель княжества Лу был родственником царского дома Чжоу. Административный центр Чжоу располагался в Лояне (в современной провинции Хэнань), а княжество Лу лежало на восточных рубежах земель, подвластных Чжоу. Конфуций объезжал многочисленные княжества Восточного Китая, распространяя свою теорию управления государством, до самой своей смерти в возрасте семидесяти четырех лет.

Прежде чем приступить к описанию состояния дел в Китае во времена Конфуция, целесообразно рассмотреть значение этого периода для истории Древнего Китая. VI и V века до н. э. – последняя часть отрезка китайской истории, получившего название «Чуньцю», или «Весен и Осеней». Имя это заимствовано из названия летописи «Чуньцю», повествующей о событиях того времени. По традиции считается, что основой для нее послужили официальные государственные хроники Лу – родного княжества Конфуция. Строго говоря, период этот продолжался 242 года – с 722 года до 481 года до н. э., – на протяжении которых власть царского дома Чжоу была раздроблена, а Китай – разделен на двенадцать княжеств, каждое из которых стремилось обрести верховную власть. Когда умножились столкновения между этими княжествами, управление постепенно узурпировалось семьями, представлявшими кандидатов на высшие государственные должности. В дальнейшем стало казаться, что реальная власть вот-вот перейдет к подчиненным этих высокопоставленных чиновников, с точки зрения удельных князей бывших лишь слугами вассалов.

На международном уровне большей частью шла непрекращающаяся война. Внутри княжеств случались кровопролитные мятежи, и нередко происходили такие прискорбные события, как убийство правителя. Согласно традиции, Конфуций, не в состоянии спокойно наблюдать картины анархии и беззакония, решил к официальной государственной хронике княжества добавить собственные комментарии Лу. Он надеялся, что, акцентировав внимание на поступках мятежных министров, убивших своих князей, и непокорных сыновей, погубивших своих отцов, поможет современникам взглянуть на себя со стороны. Поэтому Конфуций и решился составить летопись «Чуньцю».

В наше время у ученых возникли большие сомнения относительно того, в самом деле ли Конфуций составил «Чуньцю». Некоторые считают, что это лишь традиция, бытовавшая в одной из школ конфуцианства. Мы подробно обсудим проблему достоверности данной традиции позже. Само ее существование, как бы то ни было, свидетельствует о распаде жесткой организации общества с фиксированной иерархией статусов императора, князя, министра, сановника и служилого – выстроенной на основе системы чжоуского двора политической и социальной структуры, которая получила название феодальной. Несколько княжеств, отстаивавших свою независимость на протяжении этого периода, продолжали воевать друг с другом. В последующую эпоху Семи держав (она продолжалась с 478-го до 220 г. до н. э.) мы имеем дело с семью мощными государственными образованиями, ведущими еще более жестокие войны. Поэтому те времена называют также «Чжаньго» – эпохой Борющихся царств. Исходом междоусобной борьбы в 220 году до н. э. стало образование единой империи. Китай объединило западное княжество Цинь, выдвинувшееся сравнительно недавно и введшее новаторскую, крайне воинственную форму управления. Оно проводило политику обогащения государства и усиления его военной мощи.

В новой империи, объединенной под властью дома Цинь, быстро расправились с господствовавшей до того времени структурой государства и общества. Вся страна была поделена на области, а области – на уезды. В каждой области был губернатор, которому были подвластны гражданские дела, и наместник, занимавшийся военной сферой. Существовал также правитель уезда, который занимался тем же, что и современные префекты. Поскольку все эти чиновники назначались и снимались с должностей циньским двором, имперское управление стало централизованным и осуществлялось через посредничество чиновников, назначенных центральной властью.

Тем не менее только высокопоставленные чиновники, носившие звание областного губернатора или правителя уезда, назначались центральным правительством. Вплоть до следующей династии (династии Хань) подбор чиновников на местах, в отличие от тех, кто занимал ключевые посты, был оставлен на усмотрение губернатора или правителя уезда. Абсолютное большинство чиновников этого уровня выходило из рядов местных кандидатов. В этом отношении, поскольку у двора сохранялось определенное взаимопонимание с могущественными родами, которые, естественно, обладали сильным влиянием в регионах, руководство страной было во многом компромиссным, и местное самоуправление все еще оставалось достаточно влиятельным. Таким образом, одновременно с тенденцией к сохранению некоторой автономии за местным самоуправлением династией Цинь была введена и административная система, управлявшаяся централизованной бюрократией, которая, в отличие от предшествовавшей формы административного деления, получила название «системы областей и уездов».

Такой организации «по областям и уездам» предшествовала региональная административная система чжоуского царского двора. В чжоуской модели администрации страна делилась на бесчисленные княжества, в которых сын наследовал отцу. Чжоуский двор сохранял номинальную привилегию надзора над княжествами, формально санкционируя наследование трона своими вассалами, но никоим образом не вмешивался во внутреннее администрирование. Отношения между феодалами-сюзеренами и их вассалами строились на том же принципе, и этот период, в отличие от «системы областей и уездов» династии Цинь, в Китае называют феодальным. В эпоху Весен и Осеней чжоуская феодальная система постепенно распадалась, и эта тенденция стала еще заметнее к периоду Борющихся царств. К тому времени в семи больших княжествах начали вводить организацию «по областям и уездам», которая в результате была применена ко всей стране после объединения, предпринятого Цинь. В VI и V веках до н. э., на которые пришелся конец эпохи Весен и Осеней, процесс распада феодализма неожиданно стал более интенсивным, но административных механизмов, способных заступить его место, в то время еще не было. Традиционная структура управления рухнула, и восторжествовала анархия. Общество, отказавшись от добродетелей, ценившихся при феодальных порядках, погрузилось в пучину безнравственности. Вот что происходило в VI и V веках. Рожденный в эту эпоху беспорядка, среди анархии и безнравственности, Конфуций надеялся восстановить правильное управление и этические нормы на основе своего идеала – возвращения к духу Чжоу-гуна, великого государственного деятеля времен основания царства Чжоу.

Глава 2

Феодализм и клановое родство в период чжоу

Конец периода Чуньцю до последнего времени считали временем распада феодализма. Здесь слову «феодализм» мы придаем тот смысл, в каком оно используется в китайском языке: так определяют данную систему, противопоставляя ее организации «по областям и уездам». Однако в более общем смысле оно, в сущности, не имеет отношения к его современному значению, для которого моделью является средневековый западноевропейский феодализм, и к его нынешнему использованию в качестве термина истории права, социальной и экономической истории. Чтобы глубже понять дух времени Конфуция, следует раз и навсегда отказаться от его использования в качестве условного термина, свойственного китайскому языку в наше время, и непредвзято и беспристрастно разобраться, вправе ли мы в действительности в перечисленных выше общих областях истории называть чжоускую административную и социальную организацию феодальной. Лишь после всеобъемлющего анализа так называемого феодализма династии Чжоу в свете социальной и экономической истории мы получим право признать, что с точки зрения социальной истории во второй половине периода Чуньцю имел место распад феодализма.

Я уже констатировал, что чжоуский двор дробил принадлежавшие ему земли и распределял их между вассалами, чья власть над владениями была наследственной. Прежде всего нужно уточнить, какими были взаимоотношения этих вассалов с царским домом и привилегии, которые царский дом даровал вассалам. Затем следует изучить механизмы, созданные для регулирования отношений между вассалами и царским домом.

Нельзя сказать, что источники по чжоуской истории многочисленны. Однако материал по истории права, относящийся к так называемой чжоуской феодальной системе, был обнаружен в значительном числе инскрипции на бронзовых сосудах. Такие сосуды отливали для использования в церемониях, связанных с культом предков, а также в память почестей, дарованных царским домом. Инскрипции на них часто цитируют тексты жалованных грамот, полученных от царского дома вассалом или высокопоставленным чиновником по случаю приезда ко двору. Такие бронзовые сосуды с надписями относятся ко времени Западной Чжоу (особенно к концу этого периода, к IX и самому началу VIII в. до н. э.) – тогда династия Чжоу еще сохраняла свою священную столицу в Цзунчжоу (неподалеку от Чанъани на западе современной провинции Шэньси) с алтарем в храме предков царского дома. Надписи на бронзе – жизненно важный материал для изучения чжоуской истории; содержащиеся в них цитаты из жалованных грамот, а также подробные записи, касающиеся церемоний по поводу дарования таких документов, – особенно значимые источники. В качестве документов по истории права они не имеют себе равных.

Подтверждают данную в них информацию такие тексты, как ряд глав «Канона писаний» («Шу цзина»), где приведены наставления Чжоу-гуна – великого государственного деятеля, жившего в самом начале правления династии Чжоу, и формалистические стихотворения «Я» («Оды») в «Каноне стихов» («Ши цзине»), которые датируют концом Западной Чжоу. Кроме того, мы располагаем созданными уже в период Весен и Осеней «Комментарием Цзо» («Цзо чжуань» или «Цзо ши чжуань») и «Речами царств» («Го юй», где изложены исторические анекдоты того времени), которые свидетельствуют о распаде системы, которую мы условно называем феодальной. Синтез данных, полученных из таких источников, позволяет нам до определенной степени провести реконструкцию так называемого чжоуского феодализма (главным образом – в историко-правовом аспекте).

Согласно цитируемым в надписях на бронзовых сосудах текстам жалованных грамот и стихотворениям, созданным в конце рассматриваемого периода, первейшей обязанностью вассала было присутствие на всеобщем собрании, которое называлось «царской встречей». Такие собрания устраивали при восшествии на престол нового монарха, а также несколько раз в году в фиксированные сроки. Во время таких посещений они, по-видимому, платили царю дань изделиями, изготовляемыми в их землях, и приносили клятву вассальной верности. Кроме того, в мирные времена они присылали чернорабочих для строительных работ по укреплению царского города или государственных границ; в мирное время они обеспечивали еду, жилье и все удобства проезжавшим через их территории царским наместникам, а во время военных действий – проходившим там царским войскам. Кроме того, вассалы были обязаны вооружать собственные войска, предоставляя их в распоряжение правителя, и участвовать во всех совместных походах.

Вассалы производили дальнейшее разделение своих вотчин, полученных от царского дома, среди своих собственных подчиненных – вассалов в рангах министра, сановника и служилого. Эти подчиненные были обязаны выполнять ту же трудовую и военную службу по отношению к вассалам, какую последние несли по отношению к царскому дому.

При церемонии жалования земель, сначала, когда царский дом Чжоу осуществлял распределение подвластной ему территории среди вассалов, и затем, когда вассал доставлял ко двору дань, царь вручал вассалу лук со стрелами, или колесницу, или платье, символизирующие земли или иное пожалование. Тогда же зачитывалась декларация в форме жалованной грамоты, где одновременно прославлялись предки вассала или он сам за службу царскому дому и отдавалось приказание верно служить царскому дому и в дальнейшем. Взамен вассал в знак своей преданности дарил царю яшмовый сосуд и клялся служить царскому дому с непоколебимой верностью. Эта церемония проводилась в царском дворце со всей надлежащей пышностью и серьезностью. Существовал схожий ритуал, регулирующий отношения между вассалом и его подчиненным. Так вот, этот отраженный в тексте жалованной грамоты ритуал, где подчиненный клятвенно подтверждает свое служение царскому дому за его благодеяния, и вообще отношения между царем и вассалом или вассалом и его подчиненным в Китае очень напоминают средневековую церемонию инфеодации в Европе (она совершалась между сюзереном и вассалом и базировалась на присяге последнего, в которой он обещал служить сюзерену за его благодеяния).

Это кажущееся сходство заслуживает более тщательного исследования. Я только что сказал, что отношения, связывавшие царский дом Чжоу с его вассалами, а последних – с их подчиненными, во многом напоминают средневековые феодальные отношения между сюзереном и вассалом, когда за пожалование земель вассал клялся сюзерену в верной службе – прежде всего, военной. Тем не менее, несмотря на сходство с юридической точки зрения связей сюзерена с вассалом, при общем сравнении общественных условий в период Чжоу и в западноевропейском Средневековье можно выявить большие расхождения между этими системами. Правильнее будет рассматривать каждую из них в ее индивидуальной обусловленности своим особым социальным фундаментом.

Прежде всего следует уделить внимание отношениям между сюзереном и вассалом. Они не ограничивались соглашением между отдельными сюзереном и вассалом: в Китае они скорее были связью, сформировавшейся между семьями, к которым принадлежала каждая из сторон. Это особенно верно в отношении большинства влиятельных вассалов периода Чжоу, поскольку все они, начиная с сына правителя Чжоу, принадлежали к одному клану, носящему фамилию Цзи. Между царем и вассалом существовали феодальные отношения, основанные на присяге верности, которую вассал приносил в ответ на царские благодеяния, однако связь между царем и вассалом скреплялась не только таким образом: царь и вассал были членами одного рода. Существовала и дополнительная связь, основанная на отношениях главного рода с боковыми ветвями. Все вассалы были связаны с главным родом – чжоуским царским двором – через принадлежность к боковым ветвям этого рода. Именно на основании таких родственных отношений Чжоу контролировало все территории, распределенные им в качестве пожалований. В эпоху Чжоу родственные узы между происходившими от общего предка боковыми ветвями главного рода и самим главным родом, который содержал храм, где проводились службы в честь общего предка, и заботился об их возобновлении, заключались в участии в общем культе в центральном храме духа предка. Следовательно, такой клан следует рассматривать как группу, участвующую в общем культе. Чжоуский царский двор и вассалы, происходившие из того же рода, были связаны, будучи членами единого сообщества, сформированного с целью отправления религиозного культа. Имея право на благосклонность духа общего предка, они также брали на себя обязанность приносить жертвы и способствовать проведению служб в храме. Дом Чжоу как центр рода и охранитель храма предков принимал услуги от членов рода, которые те предоставляли ответственному за служение духам, и обладал привилегией распоряжаться такими услугами. Что касается связи чжоуского двора с его феодальными княжествами, сильнейшим фактором следует считать скорее элемент кланового родства, нежели какие-либо феодальные отношения.

Однако связь между чжоуским царским домом и семьями, принадлежавшими к другим родам (то есть носившими другую фамилию), носила другой характер. К тому же очевидно, что очень многие вассалы крупных феодалов происходили из неродственных основному клану семей. Таким образом, встает проблема отношений сюзерена и вассала, происходивших из разных родов. Возможно, в этом случае феодальные отношения были сильнее, чем в первом примере. Но между сюзереном и вассалом, происходившими из разных кланов, существовала другая связь: они были членами одного религиозного сообщества. Такие взаимоотношения, подобные связи через клановое родство, реализовались в функционировании религиозных сообществ, сформированных для почитания местных духов земли (шэ шэнь). Именно из этого источника возникли общины городов-государств, о которых пойдет речь.

Глава 3

Образование общин городов-государств

В мои намерения входит проследить процесс образования общин городов-государств во время династии Чжоу, отдельно остановившись на княжестве Лу, родине Конфуция. С этой целью мы должны вернуться на четыреста пятьдесят лет назад от середины VI века, когда родился Конфуций, к временам основания государства Чжоу. Царство Инь, административный центр которого находился в Ань-яне (в современной провинции Хэнань), контролировало равнинные земли Северного Китая и было в то время, по-видимому, единственной общностью на Востоке, которую можно было назвать цивилизованной. (Недавнее открытие руин иньской столицы привлекло внимание археологов всего мира.) В Шэнь-си, далеко к западу, жило племя Чжоу, принявшее культуру Инь и сравнительно долго бывшее данником этого царства. Когда чжоуский трон унаследовал царь Вэнь (Вэнь-ван), который благодаря своим достоинствам впоследствии почитался как святой, чжоусцы покорили своих соседей, принадлежавших к другому роду. Быстро набирая мощь, Чжоу стало гегемоном в этих краях. Преемник Вэнь-вана, царь У (У-ван), воспользовался возможностью, которую предоставило ему вопиюще скверное управление иньского царя по имени Чжоу, и повел войска на восток. Одним внезапным ударом У-ван взял столицу, разрушил царство Инь и основал царский дом Чжоу. Однако вскоре он умер, и иньцы, которые ждали подобного благоприятного случая, взбунтовались, намереваясь восстановить свое царство. Именно Чжоу-гун, которого в Лу почитали как основателя государства, будучи дядей юного царя Чэн-вана и регентом при нем, помог подавить это восстание.

Чжоу-гун лично принял командование карательными войсками, посланными против повстанцев, в число которых входили не только иньцы, но и обычно называемые «восточными варварами» племена, жившие на территории, ограниченной Шаньдунским полуостровом и рекой Хуай; племена эти по культуре и по происхождению были родственны иньцам. Повстанцев гнали до дальнего побережья Шаньдунского полуострова, и, когда их войска были полностью уничтожены, Чжоу-гун решил основать новый административный центр в Ло-яне. Здесь, точно на полпути между старым центром царства Инь и первой чжоуской цитаделью, он выстроил опорный пункт для управления центральной равниной. В Лояне, в поисках решения проблемы контроля над иньскими племенами и иноземцами с востока, Чжоу-гун придумал план, который вполне можно назвать национальной политикой царства Чжоу: его целью было создание единой новой цивилизации, где чжоусцы примирились бы с иньцами.

Чжоу-гун был не только великим государственным деятелем, но и великим философом. Он сурово осуждал образ жизни иньцев, так как его не пленяли их твердая вера в волшебство и дурманящие чувственные удовольствия, которые они находили в вине и охоте. Можно со всей справедливостью сказать, что там, где господствовали магические искусства, Чжоу-гун первым постиг возможность появления религии, нравственности и знания; там, где господствовали чувства, он первым обнаружил свет разума и поставил себе задачей его воспитание. Все чжоусцы – и особенно жители княжества Лу, где родился Конфуций, – были уверены в том, что именно Чжоу-гун создал династические институты ритуала и музыки и основал всю чжоускую цивилизацию – с ее специфической административной организацией, социальной системой, кодексом нравственности и искусствами.

Возможно, с целью осуществить основные меры, разработанные им для контроля над чужеземными племенами с востока, Чжоу-гун отправил своего старшего сына Бо Циня на территорию современного уезда Цюйфу в Шаньдуне, где жили восточные варвары, намереваясь основать там чжоускую колонию.

Согласно традиции, когда Бо Цинь, правитель Лу, отправился к этому новому аванпосту, он получил жалованную грамоту от чжоуского царского дома, а также всевозможные подарки от двора. Прежде всего, ему передали большую церемониальную повозку, в которой правитель Лу должен был являться к чжоускому двору, и знамя, которое крепилось к ней. Затем он получил яшму, передаваемую из поколения в поколение со времен царства Ся, и, наконец, большой лук, которым, как говорили, некогда владел древний вассал Фэн Фу. Первые три подарка использовались при участии в храмовых службах, где они символизировали ранг луского правителя в собрании придворных. Последний подарок, лук, был знаком военной власти. Такой властью наделялся защитник общности, окруженной варварскими племенами, и покоритель врагов, оказывавших сопротивление дому Чжоу.

В 501 году до н. э. (когда Конфуцию было пятьдесят два года) Ян Ху, управляющий рода Цзи – одной из правящих семей княжества Лу, получивший беспрецедентное могущество из-за использованных им революционных методов, – утратил свое влияние и совершил удачный побег в княжество Ци, прихватив с собой яшму и лук. Этот поступок вызвал сильное волнение в Лу, поскольку вплоть до времени Конфуция яшму и лук заботливо хранили в государственной сокровищнице, как наследственные драгоценности княжества. Присвоение Ян Ху чтимого имущества предков, по-видимому, казалось страшным бедствием. Запись о возвращении фамильных ценностей в Лу датирована в летописи «Чуньцю» следующим годом. Эти события свидетельствуют о том, что, по крайней мере, во времена Конфуция в Лу существовало предание об основании государства, в котором упоминалось о даровании сокровищ, а также о разных других привилегиях. Согласно этому преданию, кроме вышеупомянутых сокровищ, правителю Лу была вручена власть над племенами, родственными иньцам, – дяо, сюй, сяо, со, чжаншао и вэйшао. Каждому племени было велено выделить центральный клан, вместе с боковыми ветвями оставить Лоян и переселиться в Цюйфу вместе с князем Лу, повинуясь его приказам. Тогда, по преданию, луский князь, впервые отправившись в отведенный ему округ на новых землях, взял с собой шесть этих племен, которые ранее были сосредоточены в районе Лояна, новой чжоуской столицы. Хотя иньцы были побеждены, предание о том, что этим племенам позволили выделить центральный клан и сохранить контроль над его боковыми ветвями, свидетельствует о сохранении, по крайней мере, у этой части иньских народов невредимой клановой организации. Шесть племен оказались под юрисдикцией луского правителя как целостные клановые общности.

Таким образом, когда луский князь выехал из Лояна, он уже находился во главе этих шести иньских кланов: кроме того, на территории Цюйфу, где он основал свою столицу, уже жили аборигены княжества Янь, родственные иньцам; приняв участие в более раннем восстании против нового завоевателя, они были покорены Чжоу-гуном. Следует также упомянуть о том, что в границах Лу жил другой иноземный народ – фэны; они обитали и по берегам реки Цзи, которая текла, изгибаясь, в западной части Лу, и у подножия горы Дунмэн на востоке.

Политика правителя Лу в области контроля над всеми этими чуждыми племенами базировалась на стремлении объединить их с чжоусцами на клановой основе. Клан был культовой общностью, объединенной совместным отправлением служб в честь предка, которого почитали как духа – предка клана. Службы проходили под руководством центрального клана, следившего за храмом предков. Однако, по пословице о том, что духи не приемлют жертвы и служение от чужих родственников, считалось, что клановое божество не дозволяет участвовать в празднествах в его честь чуждым кланам или тем, кто не является его кровным потомком. Таким образом, кланы иноземцев, живущие в Цюйфу, были вынуждены искать божество, в честь которого они могли бы совместно проводить службы. Они нашли его в лице духа земли, недавно основанного Цюйфу, и духа злаков, взращиваемых этой землей. В Китае такие божества называются «духами земли и зерна». При основании новой столицы первыми бок о бок возводили храм предков для празднеств в честь Чжоу-гуна и алтарь для служения богам почвы и урожая. В Лу вокруг этих центральных зданий был выстроен дворец правителя, который, в свою очередь, был окружен крепостной стеной.

Примерно в четырехстах метрах к северо-востоку от современного Цюйфу находится плато площадью около 450 квадратных метров, которое считалось местом, где находился княжеский дворец Лу во времена династии Хань. Поскольку слово «Цюйфу» означает «извилистый холм», современная насыпь вполне может быть возвышенностью, от которой заимствовала имя древняя столица Цюйфу. И возможно, именно это плато было центром района застройки, когда Бо Цинь, луский правитель, заложил храм предков, святилище почвы и урожая и княжеский дворец. Как говорили, в районе Цюйфу некогда располагалась столица императора Шао Хао, правителя мифологической древности. Вполне возможно, что раньше на вершине этого плато жили здешние аборигены, почитавшие Шао Хао как своего предка, которого, таким образом, можно было считать духом почвы старого Цюйфу. Мы можем предположить, что духи почвы и злаков недавно основанной столицы, население которой состояло из племен разного происхождения, были как-то связаны с чтимым туземцами духом, который мог войти в число чтимых в храме божеств.

Конечно, для членов клана Цзи, то есть для родственников дома Чжоу и для самого правителя Лу, самым важным божеством было то, которому служили в храме предков, – оно было общим для всего клана, и посвященные ему церемонии должны были быть самыми важными церемониями в княжестве. В таких обстоятельствах, поскольку в ту эпоху между управлением страной и отправлением религиозного культа не было четкой границы, правитель Лу, более чем кто-либо другой, был вправе стать жрецом, ответственным за службы в храме предков. Однако он имел титул главного жреца духов почвы и злаков и, как кажется, был не столько ответственным за храм предков, сколько жрецом нового местного культа.

Когда правитель Лу переехал в свое удельное княжество, его сопровождало мало представителей собственно его клана. Поскольку население Лу в подавляющем большинстве складывалось из представителей шести иньских племен, отданных под юрисдикцию правителя, и туземного населения этого региона (народа старого княжества Янь и фэнов), храмовые службы в честь духов почвы и злаков рассматривались как более значимые для территориальной общности княжества Лу. Этот феномен не был специфическим для Лу: княжества Вэй, Цао, Цзинь и другие общности, ведущие род от Чжоу и образованные в долине на севере Китая, фактически оказались в сходном положении. Все удельные князья, стоявшие во главе этих общностей, принимали титул главного жреца алтаря почвы и злаков. Это привело к употреблению словосочетания «алтарь почвы и злаков» как синонима слова «государство».

Следует обратить внимание также на то, что новая территориальная общность Лу, сплоченная вокруг культа духов земли и злаков, не была государством в современном понимании этого слова. У княжества Лу не было четких территориальных границ, не было там и большого количества городских центров и деревень. Фактически Лу представляло собой не что иное, как город-государство, – то есть, как видно из самого слова, город, окруженный небольшой стеной, которая огораживала пространство площадью около одного ли, или трех миль. Во времена Чжоу слово «княжество» первоначально означало именно это – территорию внутри крепостных стен метрополии, а слово «гражданин» означало горожан, живущих на пространстве, ограниченном этой стеной. В разговоре с правителями других государств луский князь должен был скромно называть собственное княжество «моим маленьким, убогим городком», а другие государства почтительно величать «большими городами». Таков был дипломатический протокол той эпохи, свидетельствующий о происхождении многочисленных княжеств, существовавших при династии Чжоу, от городов-государств.

Образование города-государства в Китае шло почти так же, как и в греко-римской античности. Обзор известного нам Древнего мира свидетельствует о замечательном факте. Начиная с Греции, Рима и других средиземноморских стран, Египта и Месопотамии, до Индии и далее на восток – до нескольких княжеств чжоуского Китая все древние государства (хотя в разных культурах они обладали собственными отличительными чертами) по своей социальной организации фактически относились к типу городов-государств.

В условиях, когда функции церкви и государства, то есть государственной религии и управления, были тесно переплетены, а многие кланы, связанные родственными отношениями, были объединены в территориальную общность, эта общность неизбежно должна была пройти через фазу города-государства. На самом деле город-государство – это этап в процессе перехода от общности, базирующейся на кровном родстве, к общности, основой которой является собственность на землю. Я уверен, что значение в мировой истории социальной организации династии Чжоу в VI–V веках до н. э. будет понято лучше, если ее рассматривать не как разновидность феодализма, не как (более узкий термин) древний феодализм и даже не как протофеодализм, а как одну из форм универсальной полисной структуры Древнего мира.

Перейдем к рассмотрению периода Чуньцю с этой точки зрения.

Глава 4

Аристократическое управление в городе-государстве

Я определил город-государство Древнего Китая как единую религиозную общность, основной единицей которой был клан. Но помимо этого, у древнекитайского города-государства существовала и другая важная особенность: в отличие от ранних японских поселений, его пределы были огорожены стеной. По-видимому, он был общностью, образование которой имело в виду совместную оборону от внешнего врага. Следовательно, древнекитайский город-государство следует считать объединением кланов для религиозных и оборонительных целей. Политики городов-государств эпохи Весен и Осеней говорили, что «важные государственные дела касаются служения духам и обороны», осознавая двойственность целей общности.

В экономическом отношении основной отраслью производства в Китае эпохи Весен и Осеней было сельское хозяйство, а дифференциация слоев общества была тесно связана с собственностью на землю. Но в этот период не было абстрактного понимания термина «земля», не было и представлений о собственности или узуфрукте. О земле, включая собственность на нее и узуфрукт, думали предметно, как о месте, где жили и работали люди. Когда дом Чжоу сменил династию Инь и объединил государство, чжоусцев убедили в том, что это Небо даровало им земли и народ Китая. И когда царь Чжоу предоставлял земельные наделы своим вассалам, он был твердо уверен, что распределяет земли и людей, которые даровало Небо.

Во время основания царства Чжоу плодородная долина Северного Китая еще не была полностью освоена: обширное земельное пространство оставалось нераспаханным. Поэтому среди наград за военные подвиги, которые получали полководцы победоносных армий, существенной была не столько сама земля, сколько жившее и работавшее на ней население. Прекрасный пример тому – шесть кланов потерпевших поражение иньцев, переданных князю Лу при пожаловании ему Цюйфу. Существует много жалованных грамот, выданных вассалам в начале правления Чжоу, где подробно указано число хозяйств или людей в данном владении. Многочисленны и примеры передачи кланов под руку вассала. Итак, клан был базовым элементом города-государства раннего Чжоу; клан же обладал властью над относящимися к городу-государству землями и крестьянами, обрабатывавшими эти земли.

Земля, дарованная таким кланам, называлась «леном» (цай и). Это слово состоит из двух иероглифов, первый из которых использован вместо своего омонима «собирать» и, таким образом, означает право убирать урожай растений, плодов деревьев и злаков, произросший на земле; второй иероглиф означает поселение, в котором могло быть от десяти до тысячи хозяйств или семей. Площадь земель в период Чуньцю рассчитывали не как общую площадь, а как вмещающую такое-то количество «ленов», или владений. Поселение с определенным участком земли и прикрепленным к нему крестьянским населением рассматривалось как неделимое целое. У этой общности не было собственных имущественных прав, однако государство даровало ей привилегию удерживать прибыли, получаемые с нескольких поселений на его территории. Как бы то ни было, только царский вассал жаловал клану лишь узуфрукт «лена»: государство тщательно охраняло свои имущественные права на землю.

Начиная с середины периода Чуньцю, и особенно в его конце, в VI и V веках до н. э., кланы постепенно стали разделяться на большее количество боковых линий. Когда глава семьи был вынужден спасаться бегством из страны – например, из-за политического кризиса, его родовое имение не доставалось государству, а переходило к другому члену того же клана. По крайней мере, это было обычной процедурой в княжестве Лу. Но нет недостатка и в примерах, когда бежавший член клана продолжал контролировать свое имение и получать с него доходы, как и ранее (хотя такие действия и осуждались как вопиющее беззаконие и угроза существованию государства).

Важнейшее право государства – право на земельную собственность – постепенно стало просто номинальным. И наоборот, стала очевидной тенденция к обретению кланом имущественных прав (так возникла практика возвращения владений бежавших из княжества членов клана не государству, а клану). Итак, что касается сельскохозяйственных наделов, клан постепенно посягал на имущественные права города-государства. И в политике реальный контроль правительства над городом-государством перешел из рук князя как вассала в руки представителя влиятельного клана. В качестве примера такого перехода власти проследим изменения в управлении княжеством Лу.

Ясное представление о распределении политической власти внутри города-государства можно получить при помощи изучения руководства его вооруженными силами. Подразделения армии, которым была вверена оборона государства, находились в непосредственном подчинении князя Лу. Они состояли из членов общностей, сформированных с оборонительными и религиозными целями, в числе которых были и жители столицы, и крестьяне из предместий и окрестных деревень. Удаленные районы для этой цели делили на две секции – левую и правую (то есть восточную и западную), которые назывались уделами. Именно на эти две армии и была возложена оборона страны. Командующий, его помощник и офицер, который получал звание министра – цина (его обязанностью было председательствовать на пиршестве своего удела в качестве главы местной религиозной общности), были высшими (после князя) чиновниками княжества Лу.

Войны между княжествами и любые серьезные внутренние военные действия в период Весен и Осеней велись с колесниц. Войска выезжали на запряженных четверкой лошадей колесницах – квадригах, в кольчугах и шлемах, вооруженные луками со стрелами и алебардами. Боеспособность каждого отряда рассчитывалась не по числу воинов, а по числу колесниц, которое он мог обеспечить. Вооруженные всадники, ехавшие в этих колесницах, относились к низшему слою аристократии (их называли также служилыми – ши). Они объединялись в подразделения, состоящие из сотни или тысячи человек, а командующие такими подразделениями назывались сановниками (дафу), ранг которых был выше, чем у простого служилого, но ниже, чем у министра. Когда сановников спрашивали о возрасте их сыновей, они обычно отвечали (если сын был взрослым): «Он в возрасте, когда можно управлять колесницей» или (если сын был несовершеннолетним): «Он еще не достиг возраста, когда можно управлять колесницей». Эта условность свидетельствует о том, что самой ценимой привилегией чжоуской аристократии (в которую входили министры, сановники и служилые) было управление боевой колесницей и призвание на войну. Простые люди и низшие слои населения – рабы – не имели права ездить на боевых колесницах.

В общности Лу, образованной для совместной культовой и военной практики, иерархия министров, сановников и служилых – военных привилегированных классов, несших ответственность за оборону княжества, – сохраняла свое значение и в религиозных делах государства. Лишь они имели право участвовать в отправлении культа: простые люди не допускались до участия в церемониях ни под каким видом. Так как проводить границу между управлением страной и религией не считалось нужным, политически значимые придворные собрания проводились в храме предка удельного князя и созывались в дополнение к религиозному празднику в честь основателя государства. Поэтому имевшие право посещения таких церемоний министры, сановники и служилые получали политическое преимущество, которое также отделяло их от простых людей и возвышало над ними. Итак, они были аристократией и в военном, и в политическом отношении.

Существует фраза, которая описывает сферу применимости общего права в Лу: «Ритуал не распространяется на простолюдинов, наказание не постигает сановников» («Ли цзи», 1). Итак, прежде всего, поскольку простому народу было запрещено принимать участие в государственных религиозных церемониях, он, соответственно, был полностью отлучен от управления государством. Религия и управление городом-государством были областями, полностью закрытыми от простонародья и открытыми лишь служилым, сановникам и министрам, обладавшим правом во время войны носить кольчугу и шлем, пользоваться алебардой и луком и ездить в боевой колеснице. Право участвовать в «судах» (собраниях, проводившихся на площади перед воротами дворца правителя Лу) и высказываться в их ходе имели только служилые и люди, носящие более высокие титулы. Итак, аристократия, в противоположность общей массе населения, включала служилых и тех, кто был выше их по социальному статусу. (Однако в настоящее время еще существует определенная неясность в отношении того, каким был точный статус низшего слоя аристократии – самих служилых.)

Во-вторых, утверждение, согласно которому «наказание не постигает сановников», следует понимать в том смысле, что в случае правонарушений, совершенных министрами или сановниками, их не наказывали по закону. Но это нужно объяснить. В городе-государстве, для которого, как для Лу, базовой единицей был клан, управление внутри клана было предоставлено самому клану, и поэтому обычно обходилось без вмешательства государства в дела, имеющие отношение к преступлениям и касающиеся исключительно клана. Только когда речь шла о столкновении между членами разных кланов, требовался государственный арбитраж. Такие случаи улаживались в государственном «суде» посредством обсуждения представителями клана соответствующей компенсации, которую определяли согласно статусу замешанной в преступлении стороны и которую следовало выплатить клану истца. Тем не менее, немало было случаев, когда кланы обеих сторон отказывались признать ответственность за правонарушение, или же при равной их влиятельности они оказывались не в состоянии прийти к соглашению и прибегали к оружию, стремясь к отмщению. При любых обстоятельствах обычные взыскания не применялись к министрам и сановникам, важнейшим членам главных кланов, из которых было сформировано государство Лу. В таких делах служилые снова оказывались в двойственном положении: были примеры, когда на них налагались взыскания. Однако с течением времени и постепенным усилением и расширением государства Лу степень влиятельности кланов, первоначально составлявших княжество, постепенно менялась, и сановник, чей статус понизился, мог терять право голоса на «суде», а из клана, не обладающего правом голоса и не относящегося к группе кланов-основателей, мог выдвинуться служилый. Короче говоря, класс служилых объединял людей разного происхождения, которые могли (именно из-за этого недостатка однородности) подвергаться наказанию на основании обычного права. В общем и в целом, следовательно, управление в Лу было аристократическим, поскольку привилегией участия в нем обладали только три разряда населения – министры-цины, сановники и служилые.

Глава 5

Аристократическая олигархия в Лу

Должности командующего армией и премьера (важнейшие функции цина) постепенно стали передающимися по наследству среди представителей «Трех Хуань», или Трех семей (Мэнсунь, Шусунь и Цзисунь), происходивших от Хуань-гуна – правителя Лу. Наиболее влиятельной была семья Цзисунь (которую также называли просто Цзи): начиная с середины периода Весен и Осеней она стала манипулировать луским князем как настоящей марионеткой и смотреть на управление страной как на семейное дело.

Боевые колесницы, доспехи и прочая экипировка двух отрядов, набранных из предместий Лу, были собственностью государства; а сами эти два отряда были фактически государственными войсками. Однако Цзисунь и два других представителя Трех семей, которые командовали этими войсками и были главами уделов и министрами, контролирующими придворные собрания, сосредоточили в своих руках всю власть над страной. Кроме того, они сохраняли за собой и личные привилегии, и, таким образом, кроме армий княжества, находившихся под их контролем, они содержали личные отряды, подчинявшиеся только им.

Вместе с тем представители Трех семей были также членами сельских общин, формировавших основу военной организации в Лу. В этом качестве они теоретически были служилыми, которые вели записи сообщества, – просто предводителями служилых. Но в то же время государство пожаловало Трем семьям обширные владения: владение семьи Цзи находилось в семидесяти пяти километрах к юго-востоку от Цюйфу и называлось Би; владение семьи Шусунь называлось Хоу и находилось в шестидесяти километрах к северо-западу; владение семьи Мэнсунь находилось в двадцати двух километрах к северо-западу и называлось Чэн. Вокруг каждого из этих владений были выстроены прочные крепостные стены, и каждая из семей набрала для защиты своих земель личные войска, представлявшие собой серьезную силу. Такие личные войска набирались в основном из потомков разорившихся благородных семей, из семейств городских служилых и из крестьянских сыновей. Каждый рекрут, в соответствии с обычной для того времени практикой, в качестве знака своей пригодности к военной службе должен был подарить фазана (символ верности) своему новому господину, что скрепляло отношения вассальной зависимости между ними. В противоположность государственным чиновникам на службе у правителя Лу это были личные подчиненные, состоящие на службе у цина или дафу (причем сам их господин оставался одним из государственных служащих). По мере непрерывного усиления власти и расширения территорий, контролируемых Тремя семьями и другими влиятельными родами, увеличивалось и число их личных подчиненных.

Правитель княжества Лу и аристократические семьи были связаны друг с другом через принадлежность к основной или боковым линиям клана. Поскольку первоначальная социальная организация, построенная на единстве религии и управления, распалась и влияние традиционной религии иссякло, естественным было и ослабление связи между князем и Тремя семьями. В результате начиная с середины периода Чуньцю участились такие инциденты, как свержение, изгнание или убийство князя влиятельными знатными семьями. Власть монархии в княжестве Лу, теоретической основой которой была система родства, постепенно ослабла и стала неэффективной.

Частные отношения между влиятельными лускими родами (например, Тремя семьями) и их собственными подчиненными не имели ничего общего ни с клановыми, ни с семейными связями. Подчиненный клялся в верности «Трем Хуань», и за это господин обеспечивал его освобождение от повинностей на службе государства, например, от принудительного труда, и даровал ему особые милости, – жаловал землю и т. п. Связь между Тремя семьями и их собственными подчиненными была полностью частной. Она базировалась на защите со стороны господина и верности со стороны вассала. При ближайшем рассмотрении оказывается, что именно такие отношения господина и вассала заслуживают название феодальных.

В Китае середины периода Чуньцю в многочисленных городах-государствах, организованных по принципу родства, постепенно начали выдвигаться разные влиятельные семьи, на структуре которых основывались эти феодальные отношения. В конечном счете появились и признаки вытеснения ими правителя государства. Олигархический контроль влиятельных семей внутри государства был уже установлен. Именно тогда стала меняться социальная структура Китая: происходил переход от полисного государственного устройства к феодальному.

Вот один пример: в княжестве Лу в 562 году до н. э. – за одиннадцать лет до рождения Конфуция – Цзи Уцзы из семьи Цзисунь (самой влиятельной из «Трех Хуань») предложил добавить к государственным войскам третью армию. То есть он предложил ввести троичную организацию войска, которое ранее состояло из Верхней и Нижней армии, и сформировать Среднюю армию. План получил одобрение министра Шусунь Муцзы и был осуществлен. Целью этого предложения было закрепление каждой армии за представителем одной из Трех семей и превращение государственных вооруженных сил полностью в частное войско, находящееся в распоряжении семей Цзисунь, Шусунь и Мэнсунь. Первым шагом был демонтаж всех боевых колесниц, принадлежащих государству. Затем глава рода Цзи велел всем происходившим из сельских общностей служилым в его армии принести присягу, признав себя подчиненными Цзи. Стремясь придать этой армии статус настоящего семейного войска, он обеспечил освобождение воинов от любого государственного принудительного труда. Главы семейств Мэнсунь и Шусунь попытались совершить такую трансформацию только с половиной выделенных им войск. Эта линия была продолжена при расформировании одной из армий в 537 году до н. э., когда Конфуцию шел пятнадцатый год. Тогда одна из оставшихся армий отошла главе семьи Цзи, а вторая была поделена между главами семей Мэнсунь и Шусунь. Таким образом, за десять лет до рождения Конфуция войска государства сделались личным достоянием Трех семей, а когда ему шел пятнадцатый год, самым влиятельным в Трех семьях стал глава семьи Цзи. Обладая поддержкой более чем половины наличных вооруженных сил, он мог взяться за введение настоящей автократии.

Итак, Конфуций родился в Лу, когда это княжество контролировалось олигархией Трех семей. Отец Конфуция находился на службе у относительно слабой семьи Мэнсунь, и его отличали, часто прибегая к его услугам. Конфуций был сыном представителя военного класса, недавно возникшего в Китае, где только начинал оформляться переход от родового общества к феодальному государственному устройству. В такой век, в таком окружении Конфуций не был обычным баловнем судьбы: нет, он открыл собственный Путь, отличный от того, по которому шла социальная структура Китая от города-государства к феодализму. Он призывал обратиться к полисной системе золотого века. Его Путь, оставляя феодализм в стороне, должен был привести к становлению новой бюрократической организации.

Нельзя сказать, что Конфуций в полной мере понимал историческое значение Пути, который отстаивал; но, по-моему, именно к таким последствиям в конечном счете вела проторенная им тропа.

Часть вторая

Детство и юность Конфуция

Глава 1

Рождение Конфуция

Конфуций родился приблизительно зимой 552 года до н. э. (на двадцать пятом году правления луского Сян-гуна, который был двадцатым правителем княжества начиная от основателя – Бо Циня). Его отца звали Шу Хэ (или Шулян Хэ), и жил он в селении Цзоу. По-китайски имя Конфуция – Кун Цю, то есть Цю из рода Кун. При этом Цю было именем, которым человек сам называл себя, но обращаться к нему так было бы неправильным. Для этого существовало иное имя – «прозвище», так, к Конфуцию другие обращались как к Чжунни. «Чжун» означает «второй сын». Поскольку известно, что у Конфуция был брат, а его родители умерли, когда он был еще молод, можно, пожалуй, предположить, что он был младшим из двух братьев. По некоторым свидетельствам, его называли Цю и вставили слог Ни в его прозвище, поскольку он родился в ответ на моление его матери на горе под названием Ницю – «Глинистый холм». Однако нет возможности проверить, правда ли это.

Я сказал, что Конфуций родился приблизительно зимой 552 года до н. э. Но на самом деле, начиная с очень давних пор, было предложено много теорий относительно времени его рождения. Кроме того, я не назвал имени его матери, поскольку здесь также возникают проблемы, и, наконец, нельзя более или менее точно определить местонахождение селения Цзоу, где он родился.

Самое раннее жизнеописание Конфуция содержится в «Истории семьи Конфуция» – главе универсальных «Исторических записок» («Ши цзи»), созданных великим историком Сыма Цянем, которого называют «отцом китайской истории», в правление ханьского императора У-ди (140 – 81 годы до н. э.). Сыма Цянь был первоклассным историком, но, кроме того, он искренне восхищался учением и личностью Конфуция и считал своим призванием распространение Конфуциева Пути в эпоху Хань. Сыма Цянь вложил всю свою душу в заметки о Конфуции и в яркое живописание невзгод, с которыми тот столкнулся. Высокий идеал, избранный Конфуцием, несбывшаяся цель, странствия от одного государства к другому, многочисленные опасности – все вызывает у читателя волнение и сочувствие. Вполне можно утверждать, что среди ста тридцати глав «Исторических записок» самое замечательное воздействие оказывает именно этот раздел.

Одна из особенностей китайцев – склонность ограничиваться следованием однажды заданной каким-нибудь одаренным человеком матрице, выйти за пределы которой становится не так-то легко. Это привело к тому, что, в частности, написанные гениальным Сыма Цянем «Исторические записки» сочли нужным принять за модель историографических сочинений. По этой причине все последующие китайские историки в своей работе довольствовались простым подражанием «Историческим запискам» и не осмеливались создать другой тип исторического труда, сколько-нибудь значительно отличающийся от первоначального образца. В случае с биографией Конфуция позднейших китайских авторов в общем удовлетворяло простое копирование «Истории семьи Конфуция» Сыма Цяня, и попытки составить биографию Конфуция с новой точки зрения начались лишь сравнительно недавно.

Тем не менее, между Сыма Цянем, который писал в I веке до н. э., и Конфуцием, жившим в VI–V веках, существует расстояние в четыреста с лишним лет. Каким бы великим ни был талант историка, настолько серьезный интервал преодолеть не так легко. Между источниками, доступными Сыма Цяню, и теми, которыми мы располагаем сегодня, нет большой разницы, и их объем очень мал. Первый из этих источников – «Изречения» Конфуция («Лунь юй»), собрание разговоров Конфуция с его учениками. Этот текст, в котором собраны разрозненные высказывания Конфуция, вполне можно рассматривать как удобную коллекцию афоризмов, четко показывающую, каковы были представления и убеждения Конфуция. Но все же это совокупность не связанных между собой глав, лишенная какого бы то ни было порядка. В ней не дается подробной информации по таким вопросам, как дата и место рождения Конфуция или его воспитание родителями (о них там ничего не сказано), или, опять же, относительно дат его поступления на государственную службу и отставки и последующих странствий за пределами княжества Лу. Но все эти пункты обладают огромным значением для любого биографа Конфуция.

Восполняют эти пробелы «Изречений» канонический (то есть основной) текст «Чунь-цю», хроники княжества Лу, к которой, как полагали, Конфуций сделал ряд собственных добавлений, а также три комментария, прикрепленные к изначальному канону тремя позднейшими конфуцианскими школами – «Комментарий Гунъяна» («Гунъян чжуань»), «Комментарий Гуляна» («Гулян чжуань») и «Комментарий Цзо» («Цзо чжуань», или «Цзо ши чжуань»). В классическом тексте «Гунъян чжуань» двадцать первым годом правления Сян-гуна датирована запись: «В день одиннадцатого месяца под знаками гэн-цзы – рождение Конфуция». А в «Комментарии Гуляна» сказано: «Зимой, в день десятого месяца под знаками гэн-цзы – рождение Конфуция». Так что существуют разные версии датировки рождения Конфуция (в десятом или одиннадцатом месяце) даже внутри традиции комментирования «Чуньцю».

В классическом тексте «Комментария Цзо» нет записи о рождении Конфуция, но глава «История семьи Конфуция» в «Исторических записках» расходится с двумя приведенными выше версиями датировки: там говорится, что Конфуций родился на следующий год – на двадцать второй год правления луского Сян-гуна. Сам «Комментарий Цзо» также принимает эту позднейшую дату. Биографы Конфуция предлагали разные гипотезы, основанные на особенностях календаря того времени, для объяснения расхождения между этими двумя записями, но так и не пришли к убедительному выводу.

«Комментарий Цзо» датирует смерть Конфуция «летом, в день четвертого месяца под знаками цзи-чоу» шестнадцатого года правления луского князя Ай-гуна. Эта запись и факт смерти Конфуция в 479 году до н. э. почти не ставился под сомнение учеными вплоть до наших дней. Конфуций умер на глазах Цзы Ся и многих других преданных учеников, и маловероятно, чтобы ученики, обращаясь мыслью к действиям, совершенным почитаемым ими Учителем при жизни, могли как-то ошибиться в воспоминаниях о дате его смерти. Эта информация, несомненно, была передана потомкам первых учеников, а затем – их ученикам, поскольку конфуцианство стабильно набирало авторитет. Вряд ли можно сомневаться в достоверности записи о смерти Конфуция в летописи «Чуньцю» в редакции традиции «Цзо чжуани», вне зависимости от того, когда или каким конфуцианцем она была вставлена в официальную хронику Лу.

Ученики, которые большей частью были моложе своего Учителя и, опять же, присоединились к «школе» во второй половине жизни Конфуция, судя по всему, не знали определенно о подробностях его рождения, учитывая стесненные обстоятельства первой половины жизни и скромное начало его карьеры. Летопись «Чуньцю» основана на официальной хронике луского двора, и поэтому в ней неизменно делались точные (вплоть до месяца и дня) записи о смерти высокопоставленных государственных служащих, например министров. Но о рождении таких чиновников нет ни одной записи. В двух комментариях («Гунъян чжуань» и «Гулян чжуань») сделано единственное отступление от обычной практики канона – запись о рождении Конфуция. Так как нет причин, по которым это могли бы зафиксировать в первоначальной официальной придворной хронике, эта запись, по-видимому, была сделана позже каким-то конфуцианцем во время сверки текста «Чуньцю». Кроме того, поскольку точность вычисления даты рождения Конфуция этим гипотетическим ученым в высшей степени ненадежна, вес данного свидетельства настолько незначителен, что им приходится пренебречь.

В «Изречениях» зафиксированы слова Конфуция о его жизни, произнесенные им на склоне лет: «В пятнадцать лет я устремил свою волю к учению; в тридцать лет я установился, в сорок у меня не осталось сомнений, в пятьдесят я познал веление Неба, в шестьдесят мой слух сделался покорным, а в семьдесят я смог следовать стремлениям, не преступая рамок правильного поведения». Таким образом, он прожил по меньшей мере семьдесят лет. Если считать, что Конфуций умер в 479 году до н. э. (на шестнадцатом году правления Ай-гуна), то, исходя из версий двух комментариев, мы получим, что он прожил семьдесят четыре года, а исходя из версии «Исторических записок» – семьдесят три года.

В общем и целом при составлении хронологии возникает та же проблема, неизбежная при изучении древней истории любой цивилизации, – проблема абсолютной хронологии. Собственно, мы можем лишь привести дату, соответствующую относительной хронологии, складывая годы пребывания князей на троне – и условно принимая точность датировок их правления. Многое в календаре периода Весен и Осеней остается спорным для крупных специалистов, и, соответственно, любая датировка, относящаяся к этому времени, обладает лишь относительной ценностью. Следовательно, было бы бессмысленным требовать непререкаемой точности от записей о рождении Конфуция, – а он родился в скромной и незначительной обстановке. В конечном счете до появления новых неоспоримых свидетельств лучшим выходом, видимо, будет принять для удобства традицию двух комментариев, поскольку она находится в пределах математической вероятности, получаемой при сопоставлении сравнительно достоверной даты смерти Конфуция, свидетельства о его возрасте и двух упоминаний о дате его рождения. И таким образом, нам остается датировать рождение Конфуция 552 годом до н. э. (двадцать первым годом правления Сян-гуна) и отвергнуть датировку «Исторических записок», основания которой неясны. Все приведенные ниже утверждения о возрасте Конфуция будут базироваться на этом выводе.

Одной из групп материалов, которыми пользовался Сыма Цянь при составлении своей биографии Конфуция, были предания, циркулировавшие в Лу – на родине Конфуция. Некоторые из фактов в составленном Сыма Цянем жизнеописании взяты из книги, имеющей определенное сходство с главой «Ли цзи» («Записей о ритуале») под названием «Тань гун». Конечно, текст «Ли цзи» во времена Сыма Цяня еще не принял ту форму, в которой он известен нам сейчас. Однако Сыма Цянь и читал, и черпал материал для созданной им биографии из главы, сходной с современной главой «Тань гун», которую все признают составленной достаточно рано. Другие же фрагменты изложенной в «Исторических записках» биографии Конфуция считаются написанными на материале преданий, передававшихся в районе Лу. Объезжая Китай своего времени, Сыма Цянь посетил Лу и зашел поклониться в храм предков Конфуция, находившийся в пределах городских стен Цюйфу. Где бы он ни путешествовал, он повсюду собирал информацию, передававшуюся в местной устной традиции. Поэтому в посвященной жизни Конфуция главе «Ши цзи» некоторые утверждения, источник которых для нас неясен, вполне могли базироваться на историях, услышанных от обитателей района Цюйфу.

В «Исторических записках» сказано, что Конфуций родился от незаконной связи своего отца Шу Хэ из Цзоу (другое имя – Шулян Хэ) с девушкой из семьи Янь и что его рождение было даровано в ответ на моление у горы Ницю. Глава «Тань гун» «Записей о ритуале» называет его мать Чжэнцзай, а о происхождении его матери из семьи Янь упоминается только в «Исторических записках». Хотя последнее свидетельство более позднего происхождения, видимо, оно основано на сделанной потомками Конфуция в то время записи в его родословной, согласно которой его мать происходила из семьи Янь, а звали ее Чжэнцзай. Пока у нас нет доказательств обратного, мы можем лишь некритически принять эти данные.

Более важно утверждение, согласно которому мать Конфуция, девушка из рода Янь, не была законной женой Шулян Хэ. Конфуций признавал Шулян Хэ своим отцом и, вероятно, не был незаконнорожденным. Видимо, он родился не от первой жены своего отца, а от второй жены или наложницы. Впоследствии конфуцианские ученые выдвигали различные теории, опровергающие неклассическую традицию, в соответствии с которой Мудрец был незаконнорожденным или сыном наложницы. Одна из этих теорий была построена по модели, долго остававшейся распространенной в Китае, согласно которой великих и прославленных людей – например, совершенномудрых правителей древности, – зачинали после прикосновения духа божества. По этой теории, зачатие Конфуция после моления на горе Ницю следует приписать встрече его матери с небесным божеством. Это явно поздняя попытка разделаться с традицией, по которой Конфуций родился не от законного брака. Ведь если бы рождение произошло в результате посещения божеством его матери, об этом так бы и рассказывали, и такое событие не дало бы возникнуть версии, будто он родился от союза между Шулян Хэ и девушкой из рода Янь. Но и рационалист Сыма Цянь никогда бы не включил в свое повествование в нетронутом виде столь мистическую историю о непорочном зачатии. Вероятно, самым верным выходом для нас в настоящее время остается сохранение двух свидетельств «Исторических записок» (о рождении от незаконного союза и о рождении в результате молений на горе Ницю). Однако их следует рассматривать как предания и не забывать отделять от других фактов.

Глава 2

Родословная Конфуция

Согласно «Историческим запискам», изначально предки Конфуция переселились из княжества Сун, лежавшего в девяноста километрах к юго-западу от Лу. Далее этот источник приводит имя деда Конфуция – Фаншу. В «Ши бэнь», «Книге родословных», где записаны генеалогии различных княжеств той эпохи, от Фу Фухэ – сына сунского Минь-гуна – до Конфуция зафиксировано десять поколений. Если считать эти данные верными, то предки Конфуция принадлежали к славному роду, происходившему от правящего дома. В перечне десяти поколений его предков встречается имя Чжэн Каофу. Этот выдающийся ученый, учившийся в столице Чжоу – Лояне, привел в порядок нотные записи старой дворцовой музыки Сун и составил двенадцать глав «Шан сун» («Гимнов дома Шан») – «Канона песен». Среди предков Конфуция в «Ши бэнь» упоминается и известный полководец Кун Фуцзя, сын Чжэн Каофу, главнокомандующий войсками княжества Сун. Хотя при деде Конфуция Фаншу семье пришлось искать убежища в Лу, его предки, тем не менее, оставались знатными и известными людьми.

Более пристальное изучение приведенной в «Книге родословных» генеалогии показывает, что, хотя пять поколений от Минь-гуна до Кун Фуцзя и три поколения от Фаншу до Конфуция безупречны, представители двух поколений между ними – My Цзиньфу и Цзи Фу – упоминаются только в этом источнике. Примерно с середины периода Борющихся царств (Чжаньго) в Китае широкую известность приобрела теория пяти элементов. Согласно этой теории, природным и человеческим миром правила последовательная смена элементов дерева, огня, почвы, металла и воды. Первый из представителей этих сомнительных поколений носит имя My Цзиньфу, которое, поскольку «му» по-китайски – дерево, а «цзинь» – металл, вполне могли вставить в родословную конфуцианские ученые спустя значительное время после смерти Конфуция в какой-нибудь момент эпохи Чжаньго, когда теория пяти элементов переживала самый пик популярности. По-видимому, этот вымышленный персонаж был опорным пунктом генеалогии, и именно через него поколения от Фаншу до Конфуция были привязаны к известному и славному роду Кун из княжества Сун. Поэтому не стоит сильно доверять традиции, согласно которой Конфуций вел свой род от этой благородной сунской семьи.

Сообщают, что Конфуций осиротел в ранней молодости, потеряв сначала отца, а потом и мать. Когда он хоронил свою мать, его огорчало то, что он не знает местонахождения могилы своего отца, но, расспросив женщину по имени Мань My в городке Цзоу, он узнал, что могила находилась в месте, носившем название Фан, и смог похоронить мать рядом с ее мужем. Таким образом, по этой истории, могила отца Конфуция, Шулян Хэ, находилась не в городке Цзоу, где он постоянно жил, а в селении Фан, где жил его дед, от которого он и унаследовал часть своего имени. Это значит, что Шулян Хэ не был уроженцем Цзоу и переселился туда из Фан, которое было расположено примерно в восьми километрах к востоку от столицы Лу. Жили ли его предки в княжестве Сун, неясно, но, во всяком случае, его дед и отец переехали из Фан в Цзоу, а сам Конфуций поселился еще дальше – в восточном предместье столицы Лу.

Все аристократические семьи того времени считали настоящим местом своего проживания город, в котором были расположены могилы и храм, воздвигнутый в честь их предков. Однако Конфуций, чьи предки переехали из городка в деревню, который и сам впоследствии переселился обратно в столицу, по этому свидетельству, даже не знал, где находится могила его отца. Несмотря на то что он, как говорят, гордился своим происхождением от славного сунского рода, здесь мы видим, как снизилось положение семьи за время жизни двух поколений его непосредственных предков – она почти утратила статус «благородной».

Свидетельств о жизни деда Конфуция, Фанту, не сохранилось, но в «Комментарии Цзо» две истории посвящены подвигам его отца Шулян Хэ на военной службе в Лу. Первый из них относится к 563 году и дает некоторое представление о его мужестве при осаде крепости Биян. Это был важный центр в линии коммуникаций между центральной равниной и районами к югу от Янцзы. Он находился к западу от уезда И в современной провинции Цзянсу. До этого государства центральной равнины, объединенные в союз с княжеством Цзинь во главе, постоянно подвергались набегам со стороны южного княжества Чу, которое возникло на основе иноземных племен; центром Чу был современный район Уханя. Поскольку защита от Чу была не таким легким делом, союзники попытались привлечь в свой лагерь недавно возникшее княжество У, также сформировавшееся на базе варварских племен (оно вместе со своей столицей было расположено в районе современного Сучжоу). Союзники намеревались спровоцировать У на военные действия против Чу и тем самым ослабить проникновение чусцев на север. Даже в такие древние времена известная китайская политика стравливания «варваров» работала вовсю.

Биян находился по обе стороны важного узла водных коммуникаций между княжеством Цзинь, контролировавшим земли от юга Шэньси до севера Хэнани, с одной стороны, и княжеством У, расположенным к югу от Янцзы, – с другой. Княжество Цзинь созвало всех союзников с центральной равнины и правителя княжества У на межгосударственное собрание, целью которого было составить план противодействия Чу. В результате этой встречи было решено атаковать маленькое государство аборигенов – Биян, чтобы сохранить за собой эту жизненно важную линию коммуникаций. У него разбил лагерь Сян Сюй, известный министр княжества Сун. Лу также предоставило союзникам свои войска под командованием князя Сян-гуна. Однако эта маленькая крепость, которую союзники с центральной равнины сочли едва стоящей захвата, так решительно и энергично оборонялась, что битва за ее взятие неожиданно затянулась.

Была сделана безуспешная попытка захватить крепость одним ударом. Во время схватки ворота крепости вдруг отворились и солдаты союзных войск, стремясь отличиться на этом международном поле боя, наперегонки бросились в крепость. Тогда привратник, улучив момент, снова захлопнул ворота. Отец Конфуция, Шулян Хэ из Цзоу, в гуще перепуганных воинов, стремившихся спастись, отталкивая друг друга, ни в коей мере не лишился своего обычного мужества: он, схватив бревно, поддел им одну из створок ворот, снял ее с петель и держал поднятой, пока солдаты союзных войск успешно не выбрались наружу. Выломать створку городских ворот и удерживать ее одной рукой – это действительно наверняка требовало недюжинной физической силы.

Известие о таком мужественном поступке должно было разнестись не только в Лу, но и во всех государствах-союзниках. Командующим луской армией в то время был глава клана Мэнсунь по имени Мэн Сяньцзы. Среди воинов, подчиненных клану Мэн, был некто по имени Цинь Цзиньфу, который, схватившись за кусок ткани, свешенной со стены крепости для проверки силы воинов атакующей стороны, скрутил его и полез на стену. Однако ткань порвалась, он упал и на мгновение потерял сознание. Придя в себя, он снова скрутил его и полез вверх. Когда он совершил три таких попытки, защитники крепости на вершине стены, восхищенные его отвагой, свернули ткань и убрали ее.

Но Шулян Хэ не был безрассудно бесстрашен: своих товарищей он спас благодаря своей спокойной и непоколебимой храбрости. Сообщают, что Мэн Сяньцзы, глава клана Мэн, история чьей семьи славна блестящими военными подвигами, брал на службу воинов, смелостью которых он особенно восхищался. О доблестном поступке отца Конфуция было не так-то просто забыть, и, несомненно, с этим в какой-то степени было связано то, что впоследствии Конфуция приглашали в учителя к сыновьям из семьи Мэнсунь.

Отцу Конфуция, чья отвага была признана всеми после случая в Бияне, судя по всему, государство Лу стало доверять важные военные поручения. Семью годами позже, в 556 году до н. э., на княжество Лу напал его могущественный северный сосед – княжество Ци, в котором еще жива была память о том, как оно было гегемоном среди государств центральной равнины в дни князя Хуань-гуна. Ци на протяжении всего периода Чуньцю оставалось грозным противником. Наступающая армия Ци была разделена на две колонны, одна из которых осадила Фан, где жила известная луская семья Цзансунь. Из столицы были отправлены подкрепления но они боялись подходить слишком близко к крепости. Одним из защитников Фан был Шулян Хэ, которому отдали в подчинение гарнизон. На совете с семьей Цзан он предложил семье при возможном неблагоприятном повороте событий бежать из осажденной крепости. И вот, в сопровождении юных сторонников клана и трех сотен воинов, он провел главу дома, Цзансунь Хэ, через осаждающие Фан войска цисцев. Под покровом ночи этот отряд достиг лагеря пришедшего из Лу подкрепления и доложил им о положении дел. Затем Шулян Хэ, не медля, направился назад, пробился через осадившие крепость войска и вернулся в Фан.

Требовалась большая смелость, чтобы прорваться через ряды неизмеримо более сильной осаждающей армии прямо у нее на глазах и установить контакт со своей армией. Однако еще большей доблести требовало возвращение в осажденную крепость, которая могла пасть в любой момент. И не только храбрость была необходима для этого поступка, но и сильнейшее чувство долга, без которого невозможно было справиться с такой задачей. Отец Конфуция, очевидно, обладал всеми качествами, необходимыми для успешного выполнения подобных опасных поручений.

Следует заметить, что отец Конфуция не совершил блестящих подвигов в победоносной битве – он не добыл головы вражеского генерала и не управлял колонной атакующих колесниц. Нет, он только помог своим товарищам спастись из-за запертых ворот и проводил своего господина из осажденной крепости к войскам, присланным для подкрепления, – это были скромные поступки. Отец Конфуция никому не уступал по физической силе; его храбрость была безграничной, но не безрассудной; она возникла на почве хладнокровного выбора и непоколебимого чувства долга. С такой спокойной храбростью и верным сердцем он был идеальным воином; в мирное время такой человек также должен был быть безупречно честным и волевым.

Вполне можно представить себе, что во время упадка системы городов-государств к концу эпохи Чуньцю именно от такого отца – солдата с высокими идеалами – Конфуций унаследовал свой героический характер, проявившийся в его непреклонной и упорной борьбе по укреплению пошатнувшегося общественного строя и воссозданию этого строя на основе идеального Пути Чжоу-гуна.

Согласно «Историческим запискам», Конфуций был девяти футов и шести дюймов ростом, что кажется довольно необычным. Меры длины во время правления династии Хань были короче, чем те, которые используются сейчас. В то время рост обычного взрослого человека исчислялся семью футами, а высокого – восемью. Значит, рост в девять футов и шесть дюймов был прямо-таки гигантским. Сюнь-цзы, философ-конфуцианец, живший в конце периода Чжаньго, писал, что Конфуций был высоким, а его ученик Чжун Кун – приземистым. Возможно, Сыма Цянь взял свои данные из традиции, сохранявшейся в районе Лу во времена Хань, и поэтому сообщение о росте Конфуция может быть неточным. С другой стороны, рост и физическую силу Конфуций вполне мог унаследовать от своего отца – знаменитого воина.

Когда Конфуций уже в зрелом возрасте посетил соседнее княжество Вэй, тамошний князь Лин-гун попросил рассказать ему о военных искусствах. На это Конфуций отвечал: «Я слышал кое-что о жертвенных и священных сосудах, но не учился делам войск и армий», и оставил Вэй в негодовании. Но для Лин-гуна было вполне простительным, что он начал спрашивать о военном деле, когда увидел Конфуция – сына знаменитого луского воина, внушительное сложение которого соответствовало его родословной. Все же, хоть Конфуций был сыном воина и унаследовал соответствующее телосложение, он, как ни странно, не стремился добиться военной славы, командуя войсками. Он хотел стать выдающимся государственным деятелем и исправить положение дел в мире при помощи того, что он называл «жертвенными и священными сосудами», – то есть преобразовав общество на основе священных ритуалов и музыки.

Глава 3

Юность Конфуция

Из-за безоговорочного признания происхождения Конфуция из известной семьи, возводившей род к знатному клану княжества Сун, стали считать, что он жил в условиях, подобающих аристократу. Биографы, например Линь Юйтан, написавший новое критическое жизнеописание Конфуция, считают его вельможей с рафинированными интересами и утонченными чувствами и думают, что он жил среди аристократической изысканности. Взрослый Конфуций рассматривал аристократию как идеал человеческой культуры (это отразилось в его концепции «благородного мужа»). Поэтому нельзя отрицать, что он испытывал некоторое почтение к жизни знати. Это почтение, тем не менее, следует трактовать как следствие неудовлетворенных желаний его юности, когда он жил в условиях, полностью противоположных безбедной и роскошной жизни знати.

Отец Конфуция Шулян Хэ обладал рангом и жалованьем, подобающими положению его семьи: он не принадлежал к аристократии. Его репутация мужественного воина была приобретена благодаря выдающемуся военному таланту, храбрости и требовавших находчивости боевых подвигов. Он принадлежал не к наследственной знати, а к служилым, несшим военную службу: этот класс выдвинулся в середине периода Весен и Осеней и в последующие годы и служил знати, научившись военному делу и зарабатывая этим себе на жизнь.

Знатные семьи, то есть «благородные мужи», обладали обширными землями в земледельческих районах, кормились и одевались с дохода от этих владений, хотя в то же время в окрестностях городов-государств они строили особняки, где обычно и жили. Знатные люди были горожанами и жили внутри городских стен. В противоположность им обычный народ, который называли «маленькими людьми» (поскольку их контролировала знать), представлял собой большинство, занимавшееся сельским хозяйством и жившее за пределами пространства, обнесенного городскими стенами, в «полях».

Рассказывают, что, когда Конфуций впервые получил должность и совершал церемонии на службе в луском храме предков, над ним смеялись жители Лу, говоря: «Может ли быть, что сын человека из Цзоу действительно знает ритуал?» Здесь слова «сын человека из Цзоу» использует один из знатных горожан луской столицы Цюйфу, чтобы выразить презрение к сыну воина-служилого, живущему в деревне. Ведь Шулян Хэ, хотя и получил в старости должность командующего дивизией, оставался провинциальным выскочкой: его грубая деревенская жизнь не могла отличаться той утонченностью и изысканностью, которые были свойственны быту знатных горожан.

Итак, ясно, что с отцовской стороны Конфуций происходил из недавно выдвинувшегося класса воинов; но мы и не располагаем данными, чтобы считать, что его мать происходила из известной луской семьи. Напротив, она, по-видимому, происходила из простонародья. Больше того, существует традиция, согласно которой Шулян Хэ и девушка из рода Янь не сочетались браком должным образом. Конфуций, рожденный от этого союза, быстро лишился не только отца, но и матери и стал сиротой, которому не к кому было обратиться. Когда он был молодым, в его жизни не было ничего от аристократической роскоши, которую обычно представляют себе люди. Ему, неимущему сироте, вероятно, приходилось жить в величайшей нужде.

Первый министр княжества У (оно во время жизни Конфуция стало играть немаловажную роль в политической деятельности центральной равнины; княжество Лу тоже одно время признавало У главой союза государств) в разговоре с учеником Конфуция Цзы Гуном, ставшим луским послом, как-то спросил, почему его Учитель, несмотря на то что он мудрец, знает так много о второстепенных делах. Когда Конфуций услышал об этом, он сказал, обратившись к Цзы Гуну: «В молодости я был беден: вот почему я научился многим презренным занятиям. Многими ли такими умениями владеет благородный муж? Нет! Не многими». Ранее Конфуций говорил также: «Благородный муж – не орудие». Под этим он имел в виду, что благородный муж (цзюнь-цзы), идеальный аристократ, не обучается никаким специальным техникам, готовясь к определенной профессии; в нем должна быть воспитана личность, чтобы он был способен управлять теми, кто занимается профессиональной деятельностью. В таких обстоятельствах любое проявление склонностей или способностей к обычным делам не должно было быть присуще благородному мужу или знатному человеку. Это казалось неким недостатком, ни в коей мере не подобающим мудрецу. Тем не менее, Конфуций признал, что он родился в бедной семье, и поэтому ему пришлось отказаться от всеобъемлющего общего образования, которое получали аристократы, и уделить основное внимание изучению профессиональных специальных навыков.

В «Изречениях» нет ясного указания, что за навыки приобрел Конфуций. Как-то он сказал своим ученикам: «За что бы мне взяться? За управление колесницей или за стрельбу из лука? Пожалуй, за управление колесницей». Видимо, он так и не захотел как следует научиться военным искусствам – управлению боевой колесницей или стрельбе из лука в случае чрезвычайного положения в стране, а служилый в армии не мог этим пренебречь. Но стремление к приобретению подобных умений не соответствовало образу мыслей Конфуция, несмотря на то что он был сыном воина – служилого, завоевавшего в Лу широкую известность. Широкоплечий и, по всей вероятности, сильный, этот сын доблестного воина не стремился к достижениям на профессиональном военном поприще.

Согласно «Историческим запискам», в детстве Конфуций часто играл, расставляя жертвенные сосуды в определенном ритуалом порядке и предлагая богам жертвы. Конечно, нельзя установить, насколько достоверна эта история, но она выглядит похожей на правду. Хотя Конфуций и был сыном воина, он говорил, что в юности «в пятнадцать лет устремил свою волю к учению». Это было радикальным отходом от унаследованного им образа жизни и от привычной ему среды. Однако сейчас, к несчастью, мы не в состоянии выяснить, чем он руководствовался в выборе совершенно чуждой области занятий и в решении положиться на скудный доход, – ведь этим он обрекал себя на бедность. Он говорит о себе: «В сорок у меня не осталось сомнений». Значит, в интервале между тем, как он впервые открыл в себе стремление обрести ученость, и окончательным формированием собственного образа мыслей в сорок лет Конфуций вполне мог переживать периоды мучительного беспокойства. Но он добавляет: «В пятьдесят я познал веление Неба». И значит, в этом возрасте он действительно постиг, что его первоначальное решение посвятить свою жизнь учебе было задачей, возложенной на него Небом. В старости Конфуций считал учебу долгом, к которому обязывает Небо, однако для него не так важен был субъект, как побуждение. И о мотивах, побуждающих к учебе, он говорил: «Древние ученые учились для себя, а современные – для людей». По-видимому, этим он хотел сказать, что его современники учились с целью показать свою ученость другим и похвалиться ею. Но для ученых старых времен (то есть для идеальных ученых) учеба была самоцелью. Возможно, вернее было бы сказать, что Конфуций не «избрал жизнь ученого», а «естественным образом оказался на пути ученого».

Глава 4

Образование Конфуция

Конфуций вспоминал, что в пятнадцать лет (в 538 году до н. э.) он устремил свою волю к учению. Однако в «Изречениях» и в других доступных нам источниках почти ничего не сказано о том, кем был его учитель, чему и как он обучал Конфуция. Возможно, приведенная ниже история не заслуживает доверия, поскольку была записана после смерти Конфуция, после того, как он снискал себе славу ученого. Аристократ, некий Гунсунь Чао из царства Вэй, спросил Цзы Гуна, одного из самых известных учеников Конфуция, у кого учился его наставник. В ответ Цзы Гун объяснил, что прежний Путь основателей Чжоу, совершенномудрых царей Вэнь-вана и У-вана, пришел в упадок, но не пропал полностью; он сохранился среди людей, причем достойные запомнили великое в нем, а мелкие и недостойные – неважное и второстепенное. И все же и то и другое – части Пути. В таком случае «куда бы мог пойти наш Учитель, чтобы у него не было возможности учиться? И разве нуждался он в постоянном наставнике?» Другими словами, Конфуций мог учиться – и учился – в любой ситуации, у любых людей, не нуждаясь в отдельном наставнике, который постоянно обучал бы его.

В те времена был широко распространен обычай, согласно которому знатные люди приглашали для обучения своих сыновей специального постоянного учителя. Такие наставники в чем-то напоминали современных домашних учителей-гувернеров. Поэтому человек, который расспрашивал Цзы Гуна об учителе Конфуция, считал само собой разумеющимся, что ученый с такой репутацией должен был приобрести свои познания у какого-то известного наставника. Чтобы опровергнуть этот стереотип, Цзы Гун отвечал, что Конфуций узнал о Пути Вэнь-вана и У-вана не от учителей: этот Путь не был записан в форме единого систематизированного теоретического корпуса текстов. Скорее Путь представлял собой нечто добытое и усвоенное им из традиций, еще сохранявшихся в современном ему обществе и в какой-то степени живших в каждом отдельном человеке.

В «Изречениях» зафиксировано такое наставление, данное Конфуцием своим ученикам: «В доме вы должны быть почтительны к родителям; на улице должны уважать старших – быть осмотрительными и достойными доверия, простирать свою любовь на все человечество и дружить с добрыми. Используйте силы, остающиеся после выполнения этих правил, для изучения писаний». Другими словами, только когда ученик может действовать согласно таким канонам поведения, ему следует читать и изучать тексты, в которых бы отразился Путь царей древности. Кроме того, Конфуций говорил: «Благородный муж не стремится наедаться досыта или жить безбедно; в действиях прилежен, в речах осмотрителен, он исправляется, взяв за образец тех, кто знает Путь. Такого человека можно поистине назвать любящим учение».

Итак, в большей мере для него была важна практика нравственного действия, чем его теория. Обращаясь к тем, кто искал его наставлений, он не столько развивал этическую теорию, сколько критически оценивал определенные поступки, которые уже были совершены. В его школе не требовалось тщательное внимание к процессу обучения; он ограничивался тем, что время от времени просто выслушивал мнения своих учеников. В этом отношении Цзы Гун был прав, когда доказывал, что Конфуций не нуждался в постоянном наставнике: осиротевший сын воина просто не мог признать своим учителем какого-нибудь известного ученого и специально учиться у него.

На протяжении периода Чуньцю частью социальной организации служилых и людей более высокого ранга была группировка по пяти дворовых хозяйств в небольшое местное объединение: пять таких пятидворок составляли селение, а четыре селения снова составляли группу, которую называли кланом. Пять кланов составляли объединенную деревню, пять деревень – районную общину, и, наконец, пять таких общин были организованы в самую большую единицу – уезд. Первоначально это были общности основного местного населения, образованные на территориальной основе с оборонительными и религиозными целями. Каждая из них утверждала своих старейшин в качестве учителей, – существовал административный механизм, в рамках которого все дети на территории данной общности должны были пройти обучение, длившееся определенный срок. Школы учреждались в деревенских ассоциациях (группах из пяти кланов), и когда Конфуций говорил, что в пятнадцать лет он устремил свою волю к учению, то подразумевал, что он поступил в такую местную школу. Образование в этих местных школах, вверенное старейшинам сообщества, заключалось, по-видимому, в обучении религиозному церемониалу, связанному со служением божествам клана, и правилам поведения, которых придерживались во время круглогодичной деятельности. Нормы общения того времени требовали большого уважения к старшим. Правила поведения на пиршестве, проводившемся по поводу празднеств в честь клановых божеств в сельских общинах – «деревнях» и «уездах», – были зафиксированы конфуцианцами в качестве одной из глав «Книги церемоний и ритуала» («И ли») под названием «Ритуал винопития в местной общине». Луские ученые следовали этому церемониальному образцу даже во времена правления династии Хань. В «уездах» основная часть ритуала совершалась молодежью. Поэтому старейшин приглашали принимать участие в праздниках и просили вспомнить события прошлого, предания о которых передавались в общине изустно. Фактически это было одной из целей церемонии. Целью элементарного образования в уездных школах было обучение молодежи правилам почтительного служения старшим и знакомство с историей общности, которой были посвящены наставления старейшин, – короче говоря, такое образование должно было дать им возможность сделаться полноценными взрослыми членами общины.

В возрасте пятнадцати лет Конфуций, вероятно, поступил в такую начальную школу, и старейшины учили его тому, что считалось необходимым, чтобы стать хорошим членом их сообщества. Обучение сводилось к назидательным историям, передававшимся из поколения в поколение на протяжении всей истории деревни.

Лу, находившееся очень далеко к востоку от культурного центра Хэнаньской равнины, в прошлом не играло сколько-нибудь важной роли на сцене межгосударственных войн в Китае и, по сравнению с другими княжествами, жило в относительном спокойствии. Но теперь через его территорию пролегал маршрут наступательных походов недавно возникшего к югу от него княжества У. Кроме того, внутри Лу существовало противостояние правителя и аристократических семей, и в конце концов волнения в обществе достигли высшей точки, когда правителю пришлось бежать в соседнее государство Ци. Такие опасности, и внешние и внутренние, не могли не затронуть и спокойные окрестности; и, конечно, они произвели впечатление на сознание молодого и впечатлительного Конфуция. Он, вероятно, поднял глаза, взглянул далеко за пределы стен его родного государства – и ощутил глубокое страдание, созерцая судьбу народа всего Китая.

Часть третья

Конфуций и его предшественники

Глава 1

Традиционализм

Когда Конфуций в возрасте пятнадцати лет поступил в местную школу, старики селения научили его непринужденно совершать ритуалы в качестве члена своей уездной общины. Он говорит о себе: «В тридцать лет я установился», подразумевая, что в этом возрасте он был уже твердо уверен в том, что может оставить школу деревенских старейшин и продолжать образование независимо, следуя собственным путем. Рассмотрим прежде всего его собственные утверждения об отношении к учебе. Однажды он заметил: «Даже в селении из десяти домов всегда найдется человек, равный мне по верности и надежности, но там не будет никого, кто любил бы учиться так, как я». Обычно крайне скромный, здесь Конфуций говорит с настоящей самоуверенностью. Его любовь к учению так сильна, что ничто не выдерживает сравнения с ней. Целью этой любви было «передавать, но не создавать; верить в древность и любить ее». Вот другое его высказывание: «Я не из обладающих врожденным знанием. Я просто люблю древность и искренне стремлюсь к ней». Мы видим, что для Конфуция объектом изучения стали не голые факты его собственной социальной среды, а нечто, лежащее далеко за их пределами и за ними самими, в традициях древности, другими словами, в мире, каким он представал в классических книгах.

После смерти Конфуция его ученики так вспоминали об отношении своего наставника к учению: «Учитель говорил о «Стихах» и «Писании» на официальном языке и, совершая ритуал, неизменно использовал официальный язык». То есть, читая «Стихи» («Ши», или «Ши цзин») и «Писания» («Шу», «Шан шу» или «Шу цзин»), которые впоследствии стали каноническими конфуцианскими книгами, он пользовался не диалектом своего родного Лу, а стандартным официальным языком Чжоу; кроме того, при проведении любых церемоний он тоже использовал стандартное произношение. Больше всего он любил читать «Стихи» и «Писания», поскольку в ключевых частях «Изречений» именно эти два текста неизменно цитируются в диалогах между Конфуцием и его учениками.

Я говорил, что Конфуций любил «читать» «Стихи» и «Писания». Наверное, такое словоупотребление неточно; правильнее было бы сказать, что он любил декламировать их. При такой декламации слова лишались повседневных акцентов и интонации и читались напевно и торжественно. «Стихи» («Ши») включают три основные части. Во-первых, это либретто, носящие название «Хвалебные гимны», для музыки, которую пели под аккомпанемент оркестра на празднествах в честь духов августейших основателей царства Чжоу. Во-вторых, официальные песни, исполнявшиеся на пиршествах в честь высоких гостей при дворе Чжоу. И наконец, «Нравы царств» – слова на музыку, которую подносили двору Чжоу разные удельные государства. «Стихи» содержали многочисленные восхваления подвигов героических предков – Вэнь-вана и У-вана, свергших царство Инь и основавших царство Чжоу. Строки «Стихов» состояли из четырех иероглифов, каждый из которых передавал один слог; последние иероглифы рифмовались. Стихи произносились речитативом под аккомпанемент музыкальных инструментов. Даже во время чтения без аккомпанемента они сохраняли очень ровный ритм и заставляли читателя менять модуляции голоса и напевать. Эти рифмующиеся стихи, обладавшие такой систематизированной формой, по своей природе легко запоминались, даже не будучи зафиксированы письменно.

При чжоуском дворе существовал оркестр, состоявший из нескольких слепых музыкантов, в чьи обязанности входило специально исполнять «Стихи». Слепые обычно отличаются способностями к запоминанию, и слепые музыканты в Чжоу, не имея перед собой слов, без музыкального сопровождения распевали «Стихи» наизусть. Таким образом, слова и мелодии «Стихов» передавались только в устной традиции от отца к сыну, от учителя к ученику. Группа музыкантов из особого оркестра чжоуского царского двора, хранившая эту традицию, была послана ко двору княжества Лу, правители которого принадлежали к боковой ветви дома Чжоу. Следует предположить, что Конфуций, изучив ритуалы и древнюю историю его мест в уездной начальной школе, вскоре отправился в Высшую школу в Цюйфу, столицу Лу, чтобы научиться «Стихам» в этом ансамбле.

В «Изречениях» рассказывается, что, встречаясь со слепым (то есть со слепым музыкантом), даже если тот был моложе его, Конфуций всегда уступал ему место и почтительно кланялся. К тому же, когда его навестил музыкант по имени Мянь, Конфуций у подножия лестницы сказал ему «Вот ступеньки», а когда тот подошел к циновке, он тоже сообщил ему об этом («Вот циновка»). Ученики были поражены чрезмерной, по их мнению, учтивостью, проявленной Конфуцием во время этой встречи. Далее говорится о расспросах, которым они подвергли Конфуция, желая узнать, правильно ли такое поведение. Должность наставника в музыке была наследственной, и аристократы относились к ней с некоторым пренебрежением, поскольку ее занимали незнатные люди. Однако Конфуций отнесся к музыканту не просто с уважением, подобающим собрату; он выполнил весь изысканный церемониал, который был необходим при обращении к наставнику.

Текст, в наше время носящий название «Древние писания» (или просто «Писания»), – это собрание текстов обращений к народу, прежде всего, совершенномудрых царей Яо и Шуня, а затем разных императоров династий Ся и Инь, а также правителей и первых министров царства Чжоу (Вэнь-вана, У-вана и Чжоу-гуна). Очень вероятно, тем не менее, что фрагменты этой книги, имеющие отношение к династии Инь и к более ранним периодам, во время Конфуция еще не сложились полностью и существовали лишь части «Писаний», содержащие наставления Чжоу-гуна. Текст «Шан шу» не состоял из четырехсловных строчек, как было в случае со «Стихами», его структура не базировалась на определенной длине строк. Не было и рифмовки. Поэтому «Писания» были намного труднее для запоминания и исключительно устной передачи, чем «Стихи».

Вполне вероятно, что их и не передавали в чисто устной традиции, а записали уже на ранней стадии. Книги того времени не были бумажными; бамбуковая или какая-нибудь иная древесина нарезалась на планки или дощечки, достаточное число которых затем скреплялось кожаными ремешками. Иероглифы на них насекали. Такие документы явно было неудобно читать и хранить, и, соответственно, круг их хождения был, наверное, очень ограниченным. Архивы, вероятно, могли храниться только в канцелярии чиновника, известного как «великий историограф» или «внутренний историограф» чжоуского царского двора и столиц нескольких княжеств. Вполне возможно, что Конфуций научился читать «Писания» у такого официального архивариуса в столице Лу.

Конечно, во времена Конфуция не были еще составлены известные нам книги о ритуале, так называемые «Три ритуала» («Церемонии и ритуал», «Записи о ритуале» и «Чжоуский ритуал»). Его упоминания о «ритуале», вероятно, прежде всего относятся к информации, полученной от чиновника в звании Храмового наставника, отвечавшего за празднества в честь предков, и к традициям, касающимся правил проведения культовых церемоний, сведения о которых хранились в различных луских канцеляриях и во многих аристократических семьях.

О некоторых ритуалах Конфуций мог узнать от чиновников, осуществлявших контроль над различными церемониями, что следует из приведенной выше цитаты из «Изречений»: «Когда учитель пришел в Великий храм, он спрашивал о каждой подробности, так что это вызвало вопрос: «Может ли быть, что сын человека из Цзоу действительно знает ритуал?» – ведь он всегда спрашивает обо всем, входя в храм». Когда он впервые занял какую-то должность в Лу и стал принимать участие в службах в храме предков – основателей государства, он задавал вопросы помощникам Храмового наставника о каждой подробности ритуала, и его назвали, желая оскорбить, ученым сыном деревенщины, занимающимся ритуалом. Видимо, Конфуций научился правилам поведения в храме именно у чиновников церемониального ведомства.

Итак, молодой Конфуций, пылко стремившийся к знаниям, сначала изучил церемониал местного сообщества у ученых старейшин в деревенской школе. Затем он продолжил обучение, читая «Стихи» и «Писания» с наставниками в музыке и архивариусом в столичной Высшей школе в Лу и узнал о многих традициях, связанных с ритуалом, от церемониймейстера. Но эти достижения не удовлетворили его.

Приблизительно в ста семидесяти километрах к юго-востоку от столицы Лу (сейчас там находится уезд Таньчэн) располагалось государство Тань. В 525 году до н. э. его правитель, носивший титул виконта, явился с визитом к лускому двору. На приветственном банкете, какие обычно задавали в честь приезжавших с визитом правителей других княжеств, Шусунь Чжаоцзы, бывший в то время первым министром Лу, спросил, что означает история, согласно которой в царствование древнего императора Шао Хао все чиновники носили птичьи имена. В ответ таньский виконт рассказал, что Желтый император (Хуан-ди) давал чиновничьим должностям названия облаков, а Огненный император (Янь-ди) использовал названия должностей, связанные с огнем. Гун-гун использовал водные названия, а Да Хао – драконьи. Кроме того, виконт знал и о причине использования птичьих титулов в правление Шао Хао – ведь именно этот древний правитель считался предком-основателем княжества Тань: в начале царствования Шао Хао пары фениксов слетели с небес, и он ввел птичьи названия титулов в соответствии с этим добрым предзнаменованием. Затем виконт подробно перечислил названия всех этих должностей, совсем смутив луских сановников.

Когда Конфуций услышал об этом, он тотчас же отправился навестить виконта Тань туда, где он жил в Лу, и подробно разузнал у него о событиях правления Шао Хао. Вернувшись, Конфуций провозгласил, что правитель Чжоу не может больше эффективно контролировать своих чиновников и в центральных государствах все традиции, касающиеся этих должностей, утрачены; но они живы в варварских княжествах. Хотя Тань было варварским государством, не находящимся в родстве с домом Чжоу, в нем сохранилась память о раннем периоде истории Китая.

Формирование традиции о последовательном правлении пяти совершенномудрых императоров с Желтым императором во главе относится приблизительно к середине периода Чжаньго, когда после смерти Конфуция прошло много лет. Итак, данное таньским виконтом объяснение различий титулов чиновников во времена пяти императоров следует считать интерполяцией периода Чжаньго в текст «Цзо чжуань», где изложен вышеприведенный рассказ. Но, оставив в стороне соображения о собственном содержании доводов виконта, в истории о том, как Конфуций расспрашивал «варварского» правителя об остатках установлений древних династий, можно видеть отражение образа Конфуция, сложившегося у лусцев в период Чжаньго.

Таким образом, с кем бы ни говорил Конфуций – со скромным наставником в музыке или с князем иноземного государства, он, невзирая на общественное положение или национальность собеседника, стремился получить наставление о Пути совершенномудрых царей древности. Особенно он восхищался Чжоу-гуном, который, как полагали, был автором основных частей «Стихов» и «Писаний». Ближе к концу своей жизни, оплакивая утрату пылкости своей юношеской эмоциональной привязанности к Чжоу-гуну, Конфуций сказал: «Поистине, я опустился, ведь уже давно я не видел во сне Чжоу-гуна». В молодости ему, по-видимому, постоянно снился Чжоу-гун.

Прошлым, которым восхищался Конфуций, собственно говоря, были классические тексты – «Стихи» и «Писания», а также ритуал, вливавший в эти каноны жизнь. Он продвинулся и дальше, поскольку, постигая классические книги и восхищаясь ими, различил там образ знаменитого Чжоу-гуна. Именно Чжоу-гун был создателем мира, облик которого был отражен в канонах. Источником этого восхищения не было простое патриотическое чувство преклонения перед Чжоу-гуном как основателем княжеского дома Лу, родины Конфуция. Его любовь к ритуалу и музыке чжоуского двора, еще сохранявшимся в его время, не ограничивалась признанием их высшей красоты или сущностной правильности; скорее, он воспринимал эту красоту и правильность как проявление совершенной личности их создателя – Чжоу-гуна.

Любовь Конфуция к древности была не простым хранением наследия старой цивилизации, бесплодным интересом антиквара. Древняя цивилизация казалась ему всецело связанной со своим основателем. Источником его почтения к древности была эмоциональная реакция на красоту ее культуры. Почтение это только усиливалось от постижения личности ее создателя. Мировоззрение Конфуция можно назвать классическим или традиционалистским, но не следует обманываться, полагая, что эти слова в применении к нему означают просто почтение к мертвой культуре прошлого; напротив, его классицизм находил выражение в огромном уважении к личности выдающегося человека. Гуманизм, почтение к человечеству были фундаментальными для его мировоззрения. Это видно и из его реакции на весть о том, что небольшие придворные конюшни сгорели дотла: он спросил лишь – «Не пострадали ли люди?», даже не упомянув о лошадях.

Что бы случилось, если бы возникло противоречие между требованиями традиции и гуманизма? Для классицизма традиция занимает место абсолютного авторитета, и гуманизм должен быть с необходимостью подчинен ей. Тем не менее, в классицизме Конфуция и почтение к человечеству, и авторитет традиции играли сущностно важную роль. Чтобы полнее понять смысл этого утверждения, мы должны глубже изучить традиционализм Конфуция. А для этого следует взглянуть на китайскую мысль того времени, когда начали оформляться идеи Конфуция.

Глава 2

Время правления «Мудрых министров»

Для историка политики и для историка философии ключ к вопросу о том, как определять период с 538 года до н. э. (когда Конфуций в возрасте пятнадцати лет впервые устремил свои помыслы к учению) до 523 года до н. э. (когда он в возрасте тридцати лет наконец приступил к формулировке собственной концепции), когда складывались взгляды Конфуция, лежит в смерти Цзы Чаня, первого министра княжества Чжэн, в 522 году до н. э., когда Конфуцию был тридцать один год. Чжэн было одним из государств центральной равнины, и смерть его министра, мудрого администратора, имела глубокое значение для периода обучения Конфуция, когда он отличался особой восприимчивостью.

Рядом с Цзы Чанем, чье имя из-за его эрудиции было известно во всем Китае, следует поставить Янь Ина, ученого и первого государственного деятеля Ци, могущественного государства на востоке, с севера граничившего с Лу, чьим именем был назван трактат по искусству управления государством «Янь-цзы Чуньцю». Кроме того, в Цзинь, княжестве, которое в то время было главой конфедерации равнинных государств, жил Шу Сян – фактически он не занимал никакой должности, но все же был влиятельным советником в делах управления. Время, когда эти мудрые и достойные администраторы контролировали политику городов-государств центральной равнины, было одним из славных моментов политической истории Древнего Китая. Его вполне можно назвать эпохой «достойных министров». Сначала, в 554 году до н. э., за два года до рождения Конфуция, Цзы Чань занял незначительный пост в правительстве Чжэн. Умер он в 522 году до н. э., как раз в то время, когда Конфуций начал претворять в жизнь свои идеи. Период формирования взглядов Конфуция точно совпадает со временем государственной службы этого знаменитого министра.

Общей характеристикой трех мудрых администраторов – чжэнского Цзы Чаня, циского Янь Ина и цзиньского Шу Сяна – было то, что все они родились в довольно слабых знатных семьях. С начала периода Чуньцю в Чжэн участились внутренние беспорядки, связанные с проблемой престолонаследия, и реальный контроль над княжеством перешел к аристократическим кланам, из которых избирались самые высокопоставленные чиновники государства. Привилегия предложения кандидатов на пост первого министра была строго ограничена семью родственными семьями, которые назывались «Семь My» и происходили от чжэнского Му-гуна. Цзы Чань также происходил от Му-гуна, но влияние его семьи было несравнимо с влиянием семей Сы или Лян, которые имели право выдвигать кандидатов на должность премьера.

В Ци первого министра в это время избирали из влиятельных семей Цуй, Цин и Чэнь. Семья Чэнь постепенно усилилась путем браков с двумя более старшими семьями. Семья Янь, из которой происходил Янь-цзы, принадлежала к иноземному роду, жившему на морском побережье в восточной части провинции Шаньдун. Это была действительно скромная и обедневшая семья. В Цзинь на должность первого министра имели право представители шести кланов (они назывались «шестью чиновниками») – Хань, Вэй, Чжао, Фань, Чжунхан и Цзи. Шу Сян родился в княжеском клане Яншэ, который вел происхождение от древнего правителя Цзинь. Влияние семей, родственных правящему дому Цзинь, долгое время оставалось небольшим, и в то время они были на грани пресечения рода. Шу Сян, видимо, был их последним представителем перед тем, как они погрузились в полную неизвестность.

Вполне может возникнуть вопрос, каким образом три этих отпрыска слабых и незначительных семей, Цзы Чань, Янь-цзы и Шу Сян, смогли занять важное положение и оказаться на должностях, с которых велся контроль над управлением их государствами. В политической истории периода Чуньцю это было крайне важным явлением, которое можно объяснить по-разному. Тем не менее, на мой взгляд, эту ситуацию вызвало состояние временного равновесия общественных сил в середине периода Чуньцю. С самого начала периода Чуньцю реальная власть в правительстве городами-государствами постепенно перешла к сильной аристократии – к шести семьям в Цзинь (так называемые «шесть министров»), к трем семьям («Трем Хуань») в Лу. Фактически это было переходом к олигархии. Однако к середине периода Весен и Осеней между этими знатными и высокопоставленными семьями разразилась жестокая борьба за власть, и в ходе постоянно возникающих внутренних восстаний многие из этих родов пресеклись.

Среди оставшихся аристократических семей сложилась ситуация, в которой знатные семьи, стремясь прекратить возникавшую среди простых людей панику и продлить период внутреннего спокойствия, согласились избирать на должность первого министра представителя нейтральной партии. Надеялись, что его нейтралитет в междоусобицах будет способствовать большей стабильности и последовательности в управлении государством. Наиболее подходящими кандидатами для выполнения таких посреднических функций сочли людей из старых знатных семей, чье влияние никогда не было очень сильным и откуда ранее не избирали первых министров. Некоторые представители таких семей сочетали в себе политическую проницательность с обширной общей образованностью. То, что Цзы Чань, Янь-цзы и Шу Сян, выходцы из небольших и слабых семей, смогли занять ключевые государственные должности, объяснялось состоянием равновесия власти противоборствующих знатных семей всех этих государств.

Именно так люди, подобные Цзы Чаню и Янь-цзы, оказались на должностях, на которых они могли приобрести популярность и поддержку в народе и контролировать управление своими государствами. Их слава и популярность распространились за пределы их собственных государств, и они на самом деле получили возможность оказывать некоторое влияние на международной политической арене. Шу Сян был советником в Цзинь, лидере союза государств. Янь-цзы был первым министром в Ци, государстве, которое раньше возглавляло союз государств центральной равнины. Однако Чжэн, государство Цзы Чаня, был маленьким и слабым, ни в каком отношении не сравнимым с Цзинь и Ци, и то, что голос первого министра такого княжества стал настолько весомым в международных политических делах, было крайне неожиданным. Сян Сюй, первый министр Сун, незадолго до выдвижения Цзы Чаня пользовался большим влиянием в области дипломатии в Китае эпохи Чуньцю, а Сун, как и Чжэн, было маленьким княжеством на центральной равнине. При внимательном изучении международного положения того времени становится ясной причина, по которой главы правительств таких маленьких и по видимости незначительных государств смогли сделать ощутимым свое влияние в международной дипломатии.

В это время города-государства (так называемые двенадцать государств периода Весен и Осеней) делились на две большие, сильные группировки. На севере находился союз Цзинь, а на юге – союз, который возглавляло Чу. На протяжении всего периода Чуньцю между двумя этими конфедерациями шла непрерывная жестокая борьба и сохранялось почти предопределенное противостояние. Тем не менее, непосредственно перед временем, о котором мы сейчас говорим, в 546 году до н. э., по инициативе Сян Сюя, прославленного министра Сун, княжества, ставшего неизбежным пунктом столкновения интересов двух группировок, разные государства Китая, устав от долгих лет варварских вторжений и войн, созвали мирную конференцию. В ходе этих переговоров два союза заключили соглашение о прекращении междоусобных военных действий.

К несчастью, оно было нарушено меньше чем через десять лет, и вновь началась захватническая война. Однако международное положение стало более устойчивым, чем до соглашения: опасность развертывания крупномасштабных военных действий немного уменьшилась, что возвещало начало периода относительного спокойствия. Сохранение равновесия между коалициями Цзинь и Чу сформировало базис для таких условий, и именно усилиями меньших государств, таких, как Сун, Чжэн и Чэнь, чья территория лежала на равнине, где встречались сферы влияния двух сил, эта международная ситуация была правильно использована, а на два лидирующих государства оказано умелое воздействие.

Был достигнут компромисс, который затем привел к периоду относительного спокойствия. Вначале предпринял шаги в этом направлении первый министр княжества Сун, Сян Сюй. Чжэнский Цзы Чань еще более талантливо распорядился состоянием равновесия между двумя коалициями, созданным его предшественником, и сыграл ключевую роль на совещании равнинных княжеств. Непосредственным результатом временного баланса сил было то, что Цзы Чань стал репрезентативной фигурой периода управления мудрых и достойных министров в истории государств центральной равнины.

Оказавшись в такой ситуации, Цзы Чань первым делом поставил себе целью воспользоваться миром для восстановления экономики в Чжэн, поскольку государство было полностью истощено постоянными внутренними беспорядками и сменяющими друг друга набегами и вторжениями государств цзиньской и чуской коалиций. При той политике примирения между ними, которую вело Чжэн, этому княжеству пришлось предложить дань каждой из коалиций. Цзы Чань находился во главе делегаций, направленных в государства – лидеры коалиций, и его эрудиция и красноречие привели к уменьшению этого бремени до абсолютного минимума. Тем не менее тот минимум, по поводу которого было достигнуто соглашение, все же следовало уплачивать, и для этого Цзы Чань в первую очередь привел в порядок межи и границы, ввел дополнительные налоги на имущество и принялся поощрять бережливость. Используя полученный таким образом избыток, он стал планировать увеличение урожайности. Однако для интенсивного и стабильного осуществления его мер по экономическому восстановлению было необходимым подкрепление этой политики со стороны закона. Вводя в действие свои законы, он велел начертать их на отлитых заново бронзовых сосудах – таких, какие использовали на праздниках в честь предков. Этот поступок был важным нововведением, так как это стало первой формой кодифицированного закона в Китае.

До того в городах княжеств периода Чуньцю, которые были сформированы на клановой основе, все административные проблемы, общие для разных кланов, решались на собрании ведущими семьями наиболее важных кланов. Исполнение принятого таким образом решения гарантировалось контрактом, заверенным кровью знатных людей, принадлежащих к каждой из сторон. Преступления, затрагивавшие членов одного клана, входили в юрисдикцию самого клана, но любое правонарушение, затрагивавшее разные кланы, становилось поводом для такого собрания и в большинстве случаев улаживалось посредством выплаты компенсации. Для разрешения споров, касающихся двух и больше кланов, писаного закона не было.

Такие процедуры, оставлявшие большое пространство для автономии клана, были идеализированы позднейшими конфуцианцами, которые называли их «добродетельным правлением», в то время как вынужденное повиновение писаному закону, введенное Цзы Чанем, косвенно осуждалось – его называли «легизмом». Идеалистические и теоретические словесные битвы такого рода возникли намного позже, и все же эта разработка зафиксированного письменно свода законов привела к серьезному волнению среди аристократов княжеств центральной равнины. Передают, что Цзы Чань получил сообщение с протестом от Шу Сяна, выдающегося государственного деятеля из Цзинь. В этом сообщении Шу Сян отстаивал принцип клановой автономии внутри системы аристократического управления города-государства.

Как бы то ни было, чтобы поддержать мирные отношения Чжэн с другими государствами, и особенно с лидерами двух коалиций, было необходимо обеспечить государственный доход, достаточный для уплаты дани. Для этого жизненно важным было увеличение урожайности, дальнейшее преобразование системы налогообложения и введение механизмов взимания налогов с основной массы населения, не считая членов главных кланов. Чтобы простой народ узнал о его административных мерах, единственным доступным для Цзы Чаня средством был разрыв с давно существовавшей традицией клановой автономии и учреждение его кодифицированных законов, которые провозглашались публично. Сначала революционные меры Цзы Чаня встретили враждебность народа его собственного государства и неодобрение людей из других княжеств, но через три года, когда было достигнуто повышение урожайности, прежняя недоброжелательность обратилась в восхищение и поддержку.

Чтобы способствовать экономическому процветанию, Цзы Чань провел размежевание земель в Чжэн и приступил к осуществлению политической и экономической революции, распространяя кодифицированные законы и отрицая принцип клановой автономии. Поэтому он выглядел человеком, подвергшим серьезной критике освященную веками теорию управления городом-государством потомственной аристократией. Разумная революция Цзы Чаня, сторонника прогресса в политической сфере, соответствовала его рационалистическому осуждению традиции в сфере мысли.

Я уже объяснял, что города-государства Древнего Китая были общинами, сформированными с целью совместного отправления религиозного культа. В таких общинах не делали различий между функциями церкви и государства, между управлением и религией. Управление следовало осуществлять в соответствии с волей Неба, и отсюда возникала проблема – как эту волю узнать. Вера в персонифицированное и обожествленное Небо по большей части рухнула в ходе периода Чуньцю, и ее в какой-то степени заместило представление, согласно которому Небо не было индивидуализированным или подобным одному человеку; воля Неба должна была проявляться в воле всего человечества.

В других местах, тем не менее, сохранялось верование, согласно которому волю духов можно познать при помощи магических искусств и практик. Во времена правления династии Инь процветало магическое искусство гадания по черепашьим панцирям. В ходе такого гадания волю Неба определяли посредством изучения трещин, которые появлялись на панцире черепахи после его нагревания. Гадание по черепашьим панцирям было унаследовано также домом Чжоу. Даже во времена Чуньцю оно оставалось частью традиции до такой степени, что принятие решений об объявлении важной войны или о выборе полководца находилось в тесной связи с указаниями гадания по панцирям. Помимо хлопот, связанных с хранением и подготовкой черепашьих панцирей, существовало и дополнительное неудобство, вызываемое процессами сгорания. Неудивительно, что в действительности применение таких гадательных методов в связи с государственными делами было ограничено самыми важными для сообщества делами, такими, как решение объявить войну.

Бок о бок с гаданием по черепашьим панцирям существовало другое магическое искусство гадания по тысячелистнику. Для этого метода решающим было количество очищенных и заточенных стеблей тысячелистника, которые доставали из пучка. Изначально этот способ считался дополняющим гадание по черепашьим панцирям. Однако постепенно он развился в отдельное искусство, полностью независимое от гадания по панцирям, и в период Чуньцю, поскольку операции со стеблями не влекли таких сложностей, именно гадание по тысячелистнику стало чаще применяться для выяснения сущности воли Неба. Извлечение палочек из пучка, решение спорного вопроса при помощи получившейся цифры, запутанные вычисления, основанные на постоянных числах календаря (числе месяцев в году или дней в месяце), и выдуманная связь между этим искусством и движением небесных тел – все это делало гадание по тысячелистнику более искусственным в его мистицизме, чем простое предсказание воли Неба при помощи изучения появляющихся на нагретом черепашьем панцире трещин. Гадание на панцирях тоже было формой мистицизма, однако оно еще сохраняло естественность. Более удобное гадание на тысячелистнике было соединено с учением о числах, быстро развивавшимся из-за своей связи с календарем. В сфере такого преобразованного гадания возникла необходимость более точных методов вычисления, и на этой базе произошло становление образно-числовой метафизики. Но как бы ни развивалось это искусство, каким бы математизированным ни становилось, в той мере, в какой использовалось для выяснения воли Неба, оно оставалось разновидностью магии.

Кроме того, как проявления воли Неба интерпретировались солнечные затмения, явления природы – ветер и дождь, поведение животных, например особенности полета птиц или нашествия саранчи, и даже некоторые следствия человеческой деятельности, например пожары. Любой необычный феномен природного или человеческого мира рассматривался как предзнаменование кары, которой Небо собиралось подвергнуть род человеческий.

В 524 году до н. э. свирепый ураган обрушился на центральную равнину, и вслед за этим четыре государства, включая Сун и Чжэн, были охвачены разрушительным пожаром. За год до этого главный гадатель княжества Чжэн предсказал этот пожар, основываясь на астрономических наблюдениях. Он настоятельно просил первого министра Цзы Чаня попытаться предотвратить бедствие при помощи немедленного и длительного жертвоприношения, но последний отказался, проигнорировав данный ему совет. После пожара, когда главный гадатель предсказал еще один пожар, все граждане Чжэн, и знатные, и простые, страшно перепугались, причем некоторые даже стали предлагать перенести столицу в какое-нибудь другое, не столь злосчастное, место. Но Цзы Чань лишь возразил: «Путь Неба далек, к нам близок путь человека». Он имел в виду, что путь человека, то есть принцип, контролирующий человеческий мир, близок и может быть понят человеком, в то время как путь Неба (воля Неба) это нечто отдаленное и непостижимое – об этом следует помнить при гаданиях. Однако, поскольку главный гадатель постоянно что-нибудь предсказывает, само собой, его предсказания иногда должны сбываться, как и в тот раз. Но это не доказывает неизменной точности слов предсказателя. Цзы Чань до конца упорно не обращал внимания на предостережения и, согласно записям, второго пожара в Чжэн так и не случилось.

Есть сообщение о том, что примерно через два месяца после большого пожара Цзы Чань в процессе жертвоприношения духу земли прочел длинную молитву. Он вполне мог верить в то, что волей Неба могут случаться бедствия в природном и человеческом мире. И главный гадатель, и народ Чжэн в общем полагали, что события в человеческом мире до известной степени предсказуемы, но бедствия, случающиеся по воле Неба, предвидеть трудно. Однако только Цзы Чань провел четкое различие между путем Неба (то есть сверхчеловеческим миром) и путем человека. В его позиции содержались семена рационализма и признание необходимости проводить различие между познаваемым и непознаваемым. Внимательный читатель заметит, что в основе его законнической революции в политике лежал скрытый дух рационализма. В истории мысли Древнего Китая Цзы Чань играет важную роль первого человека, каким-то образом отвергшего суеверия и сделавшего шаг по направлению к просвещению. Итак, одной из специфических характеристик этих лет управления мудрых и достойных министров было внезапное возникновение рационалистических и просветительских тенденций.

Эти новации означали конец единства религии и управления в объединенных для жертвоприношений общностях, формировавших город-государство. Менее твердой стала и независимость кланов, сохранявших за собой важные позиции в государстве. Возникновение кодекса письменно зафиксированных законов влекло за собой разделение функций управления и религии и отдаление друг от друга этих сфер деятельности человека. К тому же разграничение непознаваемого пути Неба и познаваемого пути человека означало отделение религии от знания. В действительности каждую новую социальную тенденцию, проявившуюся в этот век достойных министров, можно истолковать как проявление просветительского лейтмотива. Хотя этому лейтмотиву не суждено было развиться, эти годы были свидетелями того, как родилось понимание человеческой природы.

Глава 3

Отношение Конфуция к его предшественникам

Как я показал раньше, период жизни Конфуция до тридцати лет – то есть годы учения, когда формировалась его мысль, – точно совпал со временем деятельности Цзы Чаня, представителя «управления достойных министров». В биографии Конфуция в «Исторических записках» отражена традиция, согласно которой в юности он получил от правителя Лу повозку и лошадей и отправился в путешествие на запад, в столицу Чжоу (которая находилась на месте современного Лояна), чтобы встретиться там с Лао-цзы, своим предшественником в философии, и расспросить его о ритуале. Если бы это было правдой, у Конфуция могла бы быть возможность встретиться с Цзы Чанем, поскольку княжество Чжэн лежало по пути в Лоян. Но даосизм развился позже конфуцианства, кроме того, существуют сомнения и в историчности его предполагаемого основателя – Лао-цзы. Эта история вряд ли состоятельна; она представляет собой просто попытку связать Конфуция с Лао-цзы. Посещение Конфуцием в возрасте тридцати шести лет государства Ци, по-видимому, было его первым путешествием за пределы Лу. В таком случае получается, что у него не было возможности лицом к лицу встретиться с Цзы Чанем (следует помнить, что он умер, когда Конфуцию был тридцать один год).

Конфуций явился в Ци в расцвете лет, и, хотя неизвестно точно, сколько времени он там провел, он все же оставался в Ци некоторое время. Существует свидетельство о том, что во время своего пребывания там он был принят правителем Ци, Цзин-гуном, с которым говорил об отношениях между князем и подданными. Диалог зафиксирован в так называемых «Поздних изречениях» – в той части «Изречений», которая была составлена в более позднее время. Поэтому существуют серьезные сомнения относительно того, точно ли была записана эта беседа.[1] Тогда Конфуций был всего лишь безвестным сыном впавшего в бедность воина, поэтому не кажется вероятным, чтобы ему именно в тот раз позволили говорить с Цзин-гуном. Кроме того, похоже, что в тот раз он не встречался и с Янь-цзы, первым министром княжества Ци, хотя, по-видимому, часто слышал об этом популярном государственном деятеле. Так, в «Изречениях» записано утверждение Конфуция: «Янь Пинчжун (то есть Янь-цзы) хорошо знал, как заводить друзей, и, сколько бы ни продолжалось знакомство, он выказывал ту же степень уважения». Позже, заняв высокую должность министра юстиции (да сыкоу), Конфуций сопровождал правителя Лу, Дин-гуна, на встречу с циским Цзин-гуном. В ходе встречи он разгадал уловку Ци с танцами вооруженных восточных варваров, целью которых было устрашение лусцев, и сделал суровый выговор Цзин-гуну и его первому министру Янь-цзы. (Эту историю рассказывают все три комментария к «Чуньцю».) Повествование кажется несколько преувеличенным, но Янь-цзы, хоть и был предшественником Конфуция, видимо, пережил Цзы Чаня и, пожалуй, действительно мог встретиться с Конфуцием после того, как последний стал чиновником в Лу.

Существует множество пассажей в «Изречениях», где Конфуций высказывает суждения об известных государственных деятелях периода Чуньцю. Среди них есть четыре упоминания о достижениях Гуань Чжуна, министра циского Хуань-гуна, сплотившего государства центральной равнины и образовавшего северную коалицию для обороны от набегов варварских племен. Следующий по числу упоминаний – Цзы Чань, о котором говорится трижды. Благодеяния Гуань Чжуна, совершенные им в помощь цискому Хуань-гуну, Конфуций описывал так: «Если бы не было Гуань Чжуна, мы бы сейчас ходили с распущенными волосами и запахивали одежды налево; вплоть до нынешнего дня люди пользуются его благодеяниями». Это значило, что, если бы Гуань Чжун не организовал защиту против варваров, народ Китая, несомненно, причесывался и одевался бы, как варвары. Есть и рассуждения о Цзы Чане. Во фрагменте, относящемся к цискому Гуань Чжуну, Цзы Си, первому министру государства Чу, и Цзы Чаню, говорится: «Некто спросил о Цзы Чане, и учитель ответил: «Он был добрым человеком». На вопрос о Цзы Си он отвечал: «О! Тот человек!», а на вопрос о Гуань Чжуне отвечал: «Он был таким человеком, что, когда он отнял город Пянь с тремя сотнями дворов у семьи Бо, хотя главе этой семьи пришлось есть грубую пищу и жить в бедности, он не сказал ни слова о том, что обижен». Конфуций отказывается говорить о Цзы Си, потому что не хочет упоминать его в такой компании, хотя Цзы Чаня он считает возможным поставить рядом с Гуань Чжуном. В то время как первого отличало сочувствие к людям, Конфуций настаивает, что, хотя Гуань Чжун и проявлял суровость по отношению к другим, его величие было таково, что они молча соглашались с таким обращением и до самой смерти не жаловались на него. Цзы Чань не так значителен, как Гуань Чжун, хотя его достоинства и позволяют упомянуть его рядом с ним. Очевидно, Конфуций очень уважал Цзы Чаня как своего предшественника.

Кроме того, Конфуций унаследовал дух периода управления мудрых и достойных министров, воплощенный в Цзы Чане, которого он, бесспорно, уважал. Теперь следует задаться вопросом, что именно унаследовал Конфуций из более раннего периода и каким образом он развивал воспринятое им. Более близкое рассмотрение разных социальных условий, в которых жили Цзы Чань и Конфуций, сущностно важно для истолкования критики последним эпохи «мудрых министров» и для уточнения того, как шла выработка его собственной позиции в результате этой критики.

Цзы Чань происходил из княжеской семьи, относившейся к группе «Семи My», которая вела свой род от чжэнского правителя Му-гуна. Хотя его род был относительно слабым, Цзы Чань все же был сыном аристократа и родился в семье достаточно выдающейся, чтобы получить подготовку к высокой должности. А предки Конфуция происходили из княжеского рода государства Сун, если это не преувеличение, но вскоре оставили родину, и, за четыре поколения до Конфуция переселившись в Лу, семья многое потеряла в своем социальном положении. После переезда в Лу семья Кун продолжала переезжать с места на место в сельских районах. Конфуций был всего лишь сыном сельского служилого – Шулян Хэ, военные подвиги которого обеспечили ему некоторую известность в Лу. Цзы Чань, напротив, происходил из хорошей семьи, получил аристократическое воспитание, основанное на длительной традиции. Какое впечатление должно было это произвести на Конфуция, сына обедневшего воина, родившегося в бедном и холодном доме, обремененного необходимостью зарабатывать себе на хлеб тяжелым трудом и всю свою молодость прилагавшего отчаянные усилия, чтобы получить знания?

Конфуций говорил, что Цзы Чань «обладал четырьмя добродетелями благородного мужа: в личной жизни он был скромен, служа высшим – почтителен, воспитывая народ – добр, пользуясь услугами народа – справедлив». Хотя он родился в знатной семье, он был скромен, никогда не заносился и не гордился. Он искренне стремился к благосостоянию своего народа и к улучшению его экономических условий и назначал умеренные военные и трудовые повинности. В нем не было высокомерия, мешающего обращаться с человеком по-человечески, не было и презрения высшего или полного отсутствия сочувствия к тем, кто находился ниже его по общественному положению. Он фактически представлял собой идеальный образец аристократа.

Конфуций был вправе назвать Цзы Чаня, идеального аристократа, «благородным мужем». В «Изречениях» этот термин используется в разных значениях. Первое значение, о котором следует упомянуть, это противоположность «мелкому человеку» – деревенщине, незнакомому с правилами ритуала и никогда не учившемуся музыке. Благородный муж, напротив, означает аристократа, живущего в городе, жители которого знали ритуалы и обладали музыкальным вкусом. Кроме того, выражение «благородный муж» использовалось, чтобы указать на то, что он противоположен «мелкому человеку». «Мелкий человек» был занят обработкой земли, жил в сельской общине, не зная ничего о мире, и входил в число угнетенных, не имея голоса в управлении государством. Благородный муж, напротив, не интересовался сельскохозяйственным трудом, и его кругозор не был ограничен узкими пределами деревенской общины. Термин этот указывает скорее на представителя знати, живущего в столице и вовлеченного во всякую деятельность широких политических кругов. «Благородный муж» получает весь объем аристократического образования. Это идеал просвещенного человека знатного происхождения, который был воплощен в Цзы Чане, представителе эпохи управления «мудрых министров». Как-то раз Конфуций так обрисовал процесс управления государством в Чжэн, в центре которого находился Цзы Чань: «Когда надо было обнародовать приказ, Би Чэню доверяли составление плана, Ши Шу – изучение и обсуждение его содержания; Цзы Юй, посланник, должен был поправить в нем стиль, а Цзы Чань из Дунли – придать окончательные краски». То есть только после того, как Цзы Чань, живший в Дунли, в пределах стен чжэнской столицы, отшлифовывал стиль приказа, его можно было обнародовать. Любое постановление, созданное совместными усилиями такого количества «мудрых министров», простые люди должны были принять с энтузиазмом, и поэтому в результате оно осуществлялось беспрепятственно. Все шло гладко в чжэнском правительстве, которое было сформировано в результате подбора наиболее талантливых представителей аристократии: Цзы Чаню, главе кабинета, оставалось лишь украсить цветами стиля представленные правительством эдикты. Здесь на передний план выступает его талант стилиста.

В благоприятной обстановке, когда на международной арене между северным и южным союзами государств царило равновесие сил, а внутри страны власть сильных семей Чжэн также была сбалансирована, чжэнское правительство во главе с Цзы Чанем открыло период эффективного аристократического управления. Но это равновесие было лишь временным состоянием. Вскоре возникло множество общественных и международных факторов, способствовавших падению здания, воздвигнутого «достойными министрами».

Во-первых, в области международных отношений после провала мирного соглашения между двумя коалициями в середине периода Чуньцю некоторое время сохранялась ситуация баланса между четырьмя серьезными силами – двумя коалициями плюс Ци на востоке и Цинь на западе. В такой атмосфере «мудрые министры» использовали преобладание сравнительного спокойствия для развития просвещенности. Однако во времена Конфуция, примерно поколение спустя, недавно возникшие варварские государства юга, сначала У, а вскоре – Юэ, начали вторгаться на центральную равнину, стремясь стать гегемонами в Китае. Прозвучала тревога: китайской цивилизации вновь угрожал кризис. С начала до середины эпохи Весен и Осеней государство Чу также представляло собой постоянную угрозу княжествам центральной равнины. Считалось, что Чу родственно южным варварам, да оно и само признавало такое свое происхождение. Однако в ходе продвижения на север и контакта с различными равнинными государствами Чу стало постепенно усваивать культуру ханьских народов равнины. Как говорит пословица, «чуские таланты были использованы в Цзинь». Это означает, что немало талантливых чусцев покинуло пределы своей родины и приняло важные государственные посты в Цзинь. К середине периода Чуньцю между культурой Чу и культурой центральной равнины фактически не было большой разницы.

Совсем по-другому дело обстояло с государствами У и Юэ, которые позже стали распространять свое влияние к северу на территорию центральных государств, хотя и существовало предание о том, что предком народа У был чжоуский Тай Бо. Однако, оставляя в стороне происхождение правящего дома, следует заметить, что самая длительность пребывания народа княжества У на территории к югу от Янцзы должна была способствовать усвоению им местных нравов, и поэтому жителей У, пожалуй, можно считать не родственными чжоусцам. Интенсивность проникновения Чу на север уменьшилась при выдвижении этих варварских государств, но, поскольку их давление на севере становилось все сильнее, цивилизация равнинных княжеств вновь оказалась перед угрозой варварских нашествий. Это особенно касалось Лу, расположенного по обеим сторонам основной линии коммуникаций: оно было открыто для лобовых атак У и Юэ в их продвижении по направлению к равнине. Угроза со стороны южных варваров в сочетании с давлением северного соседа Лу – княжества Ци – принесли тяжкие невзгоды родине Конфуция.

Внутреннее положение равнинных государств со времен Цзы Чаня серьезно изменилось, особенно в политическом и социальном отношении. На протяжении всего периода Чуньцю в разных государствах постоянно возникали беспорядки по поводу престолонаследия, которые нередко оказывались поводом для возникновения междоусобных розней. Знатные семейства, считавшие место первого министра или другие важные должности своей привилегией, постепенно обрели всю полноту власти, раньше принадлежавшую удельным князьям. Так, фактически к середине периода Чуньцю, управление всеми городами-государствами было полностью захвачено немногочисленными семейными группировками, а правитель стал всего лишь их марионеткой; города-государства подпали под влияние аристократической олигархии. Время «мудрых и достойных министров» фактически пришлось на последние годы жизни этой олигархии. Равновесие сил между различными влиятельными аристократическими семьями вполне можно объяснить как результат того факта, что они, наделенные политическим влиянием и экономическим благосостоянием, были все же не в состоянии полностью прибрать к рукам контроль над управлением государством и пошли на компромисс, передав бразды правления способным главам более слабых семей. Кроме того, это равновесие сил можно рассматривать как симптом начинавшегося разрушения фундамента олигархии влиятельных знатных семей.

В ходе периода правления «мудрых министров» возникла тенденция к приобретению реального контроля над правительством, до этого перешедшего от правителя к главам влиятельных семей, приближенным таких семей, которые обычно принадлежали к недавно возникшему классу служилых. Эта тенденция стала более заметной примерно во времена Конфуция, ослабив влияние сильных семей. В Лу главный приближенный, или управляющий семьи Цзи, самой влиятельной из семей «Трех Хуань», которого звали Ян Ху, вмешивался в дела наследования в семье Цзи и обрел такую власть, что даже смог захватить бразды правления в Лу. Рассматривая Ян Ху в качестве типичного представителя недавно развившегося класса служилых, не следует забывать, что именно к этой социальной группе принадлежал Конфуций.

Теперь следует задаться вопросом о том, какую позицию занял Конфуций в отношении наследия времени «мудрых министров», предшествующего поколения. Выше я сказал, что он действительно глубоко уважал великого представителя той эпохи, Цзы Чаня. Однако сыну служилого, вероятно, импонировало само происхождение Цзы Чаня – отпрыска знатной семьи, и он мог ощущать какую-то неполноценность по отношению к нему из-за собственного изначально низкого социального статуса. Конечно, он, естественно, проникся уважением к Цзы Чаню, дав верную оценку его выдающимся человеческим качествам. Однако в глубине сознания Конфуция, вероятно, сохранялась бессознательная подоплека – стремление к воспитанию и образованию, казалось, принадлежавшим аристократам просто по праву рождения.

Как бы то ни было, Конфуций называл Цзы Чаня благородным мужем и превозносил его добродетели. Термин «благородный муж», как я объяснил выше, означал идеального аристократа, или идеал человека, получившего аристократическое воспитание. Конфуций принял такое толкование этого термина лишь временно, не безусловно и не безоговорочно.

Часть четвертая

Взгляды Конфуция

Глава 1

Человек как общественное существо

Конфуций принял термин «благородный муж», означавший идеального аристократа, но использовал его для описания идеала, к которому должен стремиться совершенствующийся человек. Его беседы о нравственности всегда в то же время были посвящены и добродетелям, которыми должен обладать «благородный муж». В «Изречениях» Конфуций использует выражение «благородный муж» по самым разным поводам (оно встречается там более семидесяти раз). Тем не менее, поскольку «Изречения» – это запись разговоров Конфуция с его учениками, а не систематизированная книга, в них нигде не дается четкого определения этого термина, используемого с разными нюансами, варьирующими в зависимости от контекста и собеседника.

Приблизительная классификация разных смысловых нюансов показывает, что первоначальное значение термина – это «благородный муж» в отличие от деревенщины, то есть от обычных людей. В этом смысле «цзюнь-цзы» означает идеал аристократа. Опять же, в утверждении «Благородный муж – не орудие» подразумевалось, что «благородный муж» – не тот, кто владеет какими-то особыми умениями, но тот, кто получил общее образование, которое давалось знатным людям. Именно такое образование стремилась обеспечивать группа, центром которой стал Конфуций. В таком представлении о благородном муже и о целях полностью новаторского образования нашел отражение контраст между служилыми и аристократами. Представители класса служилых, обладая специальными навыками, занимали чиновничьи должности или служили знатным семьям, чем и зарабатывали себе на жизнь. А знати не было нужды беспокоиться о средствах к существованию, располагая наследственным имуществом, поэтому аристократы могли посвятить все свое внимание управлению и связанным с ним религиозным обрядам. В связи с этим среди аристократов сохранялось некоторое пренебрежение к тем, кто был вынужден заниматься профессиональной деятельностью. Такое представление об идеальном вельможе пришло к школе Конфуция из эпохи «мудрых министров». Тем не менее, в «Изречениях» достаточно редко встречаются примеры использования термина «благородный муж» в этом смысле.

На втором месте следует упомянуть представление о благородном муже, отраженное в словах «Благородный муж не стремится наедаться досыта или жить безбедно; в действиях прилежен, в речах осмотрителен, он исправляется, взяв за образец тех, кто знает Путь. Такого человека можно поистине назвать любящим учение».

В данном случае имеется в виду человек, не желающий роскоши в повседневной жизни, отказывающийся от бесполезных дебатов и стремящийся делать то, что говорит, спрашивающий старших, когда у него возникают какие-нибудь сомнения, и обладающий энтузиазмом по отношению к учебе. Именно на использование термина «цзюнь-цзы» в смысле субъекта практического образования приходится большинство его упоминаний в «Изречениях».

Если в более раннем словоупотреблении выражение «благородный муж» означало аристократически воспитанного идеального человека, здесь оно маркирует ученика в процессе нравственного воспитания. Такое представление об ученом, готовом посвятить всю жизнь своему нравственному воспитанию, никогда не встречалось до Конфуция. Именно ему принадлежит заслуга превращения концепции «благородного мужа», обученного аристократическому хорошему вкусу, в представление о благородном муже, приносящем жизнь в жертву своему нравственному формированию.

Более раннее словоупотребление указывало на сложившегося человека, уже получившего образование, однако эта поздняя коннотация указывает на несовершенную личность, наделенную некоторой целью и стремящейся к образованию. Теперь следует обсудить, что именно должен был изучать благородный муж во втором значении, стремясь к достижению своей цели.

По словам Конфуция, «благородный муж изучает всю культуру и связывает свое изучение ритуалом». Здесь слово «культура» означает «Стихи» и «Писания», которыми нельзя было пренебречь в процессе образования служилого. Культура старого дома Чжоу или, по крайней мере, то, что от нее оставалось, содержалась в этих двух книгах (хотя, конечно, слово «книга» не означает обязательно лишь письменные материалы, поскольку сюда включалось и передававшееся изустно). Однако нельзя было ограничиваться чтением книг вроде «Стихов» или «Писаний» и усвоением содержащихся в них знаний. Книжное знание должно было сочетаться с действительной практикой. Говоря, что такое знание должно быть связано ритуалом, Конфуций имел в виду, что осуществление ритуальных установлений с большей достоверностью закрепляло за человеком знания. То же означает и цитированное ранее предписание Конфуция быть «в действиях прилежным, в речах осмотрительным», акцентирующее важность практики.

Какова же была цель благородного мужа, к достижению которой он стремился, изучая литературу и осуществляя ритуал? Конфуций говорит: «Если человек не человечен, что ему ритуал? Что ему музыка?» То есть изучение ритуала и музыки бессмысленно без «человечности». В таком случае «человечность» – нечто более фундаментальное даже по сравнению с ритуалом, а ритуал с музыкой – на самом деле проявления этой высшей «человечности» и одно из средств ее осуществления. Человечность – главная добродетель и базовый принцип, отстаиваемый Конфуцием. Конфуций говорил, что благородный муж не станет стремиться к богатству и почестям, его не удручают бедность и низкое положение, поскольку он не разлучается с человечностью даже на время, достаточное, чтобы поесть. В спешке или в опасности он остается непоколебимым в человечности, – потому что, если «благородный муж откажется от человечности, как он сможет называться благородным мужем»?

Цель земной жизни благородного мужа тесно связана с достижением человечности. Конфуций говорит также: «Есть некоторые благородные мужи, не достигшие человечности, но никогда я не слышал о низком человеке, добившемся ее». По-видимому, эти слова свидетельствуют о том, что выражение «благородный муж» не обязательно означает того, кто уже достиг человечности. Однако данное высказывание содержится в тексте «Поздних изречений», которые появились несколько позже. Благородный муж изучает древнюю культуру, практикует ритуал и ни на мгновение не расстается с человечностью. Он всегда стремится к осуществлению человечности. Поле значений термина не включает того, кто уже достиг совершенной и всецелой человечности.

Чем же в таком случае было это высшее благо, эта человечность для Конфуция? О значении слова «человечность» постоянно расспрашивали Конфуция ученики, которые все хотели узнать о средствах для ее успешного осуществления, но не могли ясно понять его ответы. Конечно, нельзя думать, что нам, живущим 2500 лет спустя после Конфуция, будет просто узнать, что в действительности означал термин «человечность», при том что даже его современники, ученики, задававшие вопросы ему самому, не смогли в полной мере понять смысл его ответов. Ученики Конфуция неизменно воспринимали в неразрывной связи теоретическую проблему понимания подлинной природы человечности и практическую нравственную проблему средств ее реализации. Но, хотя мы признаем правильным восприятие теории и практики в их единстве, нам придется оставить на некоторое время в пренебрежении аспект практической морали и углубиться в этимологию термина «человечность», чтобы найти по меньшей мере некую интуицию, ведущую к решению данной проблемы.

В китайских текстах похожие иероглифы – «человечность» и «человек» – иногда бывают взаимозаменяемыми. Например, в нескольких редакциях «Изречений» в высказываниях «Глядя на проступки, можно узнать человечность» и «Целеустремленный служилый и человечный человек не стремятся жить, если это принесет вред человечности» иероглиф «человечность» заменен иероглифом «человек»: они звучат похоже и первоначально были взаимозаменяемы. Эта фонетическая близость указывает на первоначальную связь значений двух этих терминов. Жэнъ

означает «человек», «люди» или «другие», а «человечность», жэнъ

в некоторых контекстах означает чувство привязанности к другим людям. Когда ученик Конфуция по имени Фань Чи спросил, что значит «быть человечным», он получил ответ: «Любить людей».

Цзы Гун, один из самых талантливых учеников, задал вопрос, связанный с тем, почему следует питать расположение к другим, и сформулированный в словах «Можно ли назвать всеобъемлющие благодеяния по отношению к народу и способность помогать всем человечностью?» (а этого не могли достичь даже мудрые правители былых времен). Конфуций отвечал: «Человечный, сам желая установиться, помогает установиться другим, сам желая достичь какой-нибудь цели, помогает достичь ее другим. Путем человечности можно назвать способность найти пример в себе». Другими словами, тот, кто достиг человечности, каждый раз, заявляя о своих притязаниях, действует лишь после признания чужих притязаний.

Однажды Цзы Гун спросил, существует ли одно слово, которого можно придерживаться в поведении всю жизнь. В ответ Конфуций предложил слово «взаимность», которое он определил так: «Не делать другим того, чего не хочешь, чтобы делали с тобой». Взаимность – это способность проецировать свои чувства на других и ставить себя на место других. Кроме того, другой ученик, Цзэн-цзы, сказал, что Путь Конфуция можно определить как «всего лишь верность и взаимность». То есть он считал, что сущность этого Пути проявляется в общих императивах верности и взаимности. Чжу Си, знаменитый сунский ученый, объяснял этот фрагмент так: «Исчерпание себя называется верностью, ставить себя на место других называется взаимностью». Под верностью Конфуций подразумевал преданность себе, полное отсутствие самообмана и реализацию собственной личности. Говоря о взаимности, он имел в виду распространение этой верности на других и способность проецировать свои чувства на другого.

И «взаимность», предложенная Конфуцием Цзы Гуну как качество, способное управлять поведением человека на протяжении всей его жизни, и данное Цзэн-цзы определение Пути Конфуция через верность и взаимность фактически являются средствами постижения того, что понимал под словом «человечность» Конфуций. Человечность, синонимичная взаимности, распознает других как людей, схожих с тобой самим, и приводит к общению с остальными и с самим собой именно как с людьми. «Человечность» есть человеческая самореализация, или верность. Однако в то же самое время в человечности самого себя распознают не как изолированного индивида, но в существовании в обществе вместе с другими людьми. Эта верность должна быть преобразована в намного более широкую и полную взаимность: это самореализация именно не изолированного человека, а человека как члена общества. Термин «человечность» указывает на самореализацию человека или, в самом высоком его смысле, самореализацию человека в обществе. Достижение «человечности» было для Конфуция миссией благородного мужа: в его этической теории человечность рассматривалась в качестве основы остальных добродетелей, и эти остальные добродетели выводились из человечности – высшего первого принципа.

Однако следует обратить внимание на то, что, хотя Конфуций до определенной степени сознательно рассматривал человечность как самореализацию человека в обществе, он не мог считать ее всего лишь качеством, состоящим из двух простых элементов – верности и взаимности. Был случай, когда Цзы Гун сказал: «То, чего мы не хотим, чтобы делали с нами, мы не должны хотеть делать с другими». Это утверждение во всем идентично определению взаимности, данному в ответе Конфуция на вопрос того же Цзы Гуна о том, какой добродетелью можно руководствоваться всю свою жизнь. Тем не менее, несмотря на это, когда он услышал означающие то же, что и его определение взаимности, слова от Цзы Гуна, Конфуций с упреком сказал: «Цы (так звали Цзы Гуна), не тебе этого достичь». Так, сентенция о взаимности, которую произнес Конфуций, обращаясь к Цзы Гуну в одной из глав «Изречений», будучи повторена последним в другом контексте, отклоняется без обсуждения как слишком высокий для него идеал. Это один из ставящих читателя в тупик примеров непоследовательности в «Изречениях».

Дело в том, что двадцать глав «Изречений» не написаны Конфуцием. «Изречения» – книга, появившаяся в результате осуществленного учениками сведения воедино их разговоров с Конфуцием. И в подавляющем большинстве случаев для этой цели составителям приходилось обращаться к своей памяти. Объединение записей проводилось неоднократно и при жизни непосредственных учеников Конфуция, и при жизни их собственных учеников, и даже позже. Современный текст «Изречений» состоит из текстов нескольких слоев, составленных в разные периоды представителями разных школ. Первые десять глав (носящие название «Ранние изречения») считаются сравнительно ранними, а последние десять рассматривают как сравнительно позднюю компиляцию. По мнению доктора Такеудзи,[2] осуществившего детальное текстологическое исследование «Изречений», все главы «Ранних изречений», кроме первой, девятой и десятой, содержат старейший материал. Глава шестая (в которой Конфуций отвергает данное Цзы Гуном определение взаимности) – часть материала, который считают старейшим, а глава пятнадцатая (где Конфуций дает определение взаимности и предлагает ее в качества жизненного правила), представляющая собой часть «Поздних изречений», принадлежит к слою, составленному намного поздней. Если мы учтем открытия, сделанные в ходе текстологического анализа, упрек Конфуция в шестой главе – намного более достоверное отражение его взглядов, чем определение взаимности и ее функции, предложенное им в пятнадцатой главе. Следовательно, Конфуций считал, что взаимность и способность проецировать свое сознание на сознание других людей реализовать не так-то легко. Упрек, обращенный к Цзы Гуну, действительно должен быть ближе мнению Конфуция на этот счет. Обращенное Конфуцием к Цзы Гуну определение взаимности в качестве правила поведения вполне можно считать вариантом более раннего разговора (в котором Конфуций упрекал Цзы Гуна), сложившимся во время его передачи от Цзы Гуна к его ученикам. Таким образом, эта запись могла быть сделана через два поколения после Конфуция. Этот вариант продолжал существовать и развиваться, пока в конце концов диалог не истолковали ошибочно как предложение Конфуция Цзы Гуну осуществлять добродетель взаимности – на самом деле это было прямой противоположностью действительному его содержанию.

Сам Конфуций не считал взаимность легкодостижимой. Таким образом, традицию пятнадцатой главы «Изречений», в которой сам Конфуций разъясняет сущность взаимности Цзы Гуну, следует считать добавлением того периода, когда стала популярной интерпретация человечности в терминах верности и взаимности (ее придерживались, например, Цзы Гун и Цзэн-цзы). Определение человечности как верности и взаимности не могло быть в отчетливом или определенном виде выведено из слов самого Конфуция: поэтому мы предполагаем, что оно идет от учеников, например от Цзы Гуна.

Конфуций считал, что благородный муж, чье сознание направлено на достижение человечности, должен освободиться от узкой и давящей среды местного деревенского сообщества и получить возможность независимо идти к ее реализации. Он говорил о практике человечности: «Находясь дома, быть осмотрительным, занимаясь делами – почтительным, общаясь с людьми – верным; даже прибыв к варварам, нельзя отказываться от этого». Следовательно, практика человечности не должна рассматриваться как что-то далекое, необходимое для абстрактного человечества; она должна проистекать из благоразумия и осмотрительности в словах и поступках, в отношениях с семьей, родственниками и друзьями по деревне – то есть с людьми, с которыми ты ежедневно контактируешь.

Для Конфуция пробуждение самосознания человека в обществе начинается с восприятия человека в качестве единицы в узком семейном кругу, расширяется до представления о человеке как единице среди своих родственников, затем – в деревне и в конце концов переходит все разделяющие народы связи. На этом уровне человек осознает себя членом мирового сообщества. Тем не менее, хотя это пробуждение самосознания человека как члена общества вообще было предельной целью и могло существовать в качестве возвышенного идеала, оно все же казалось чем-то нереализованным в той степени, в которой касалось повседневной нравственной практики. Поэтому представление о человечности как о пробуждении человека к бытию в обществе так и не было сформулировано Конфуцием четко и недвусмысленно. Ученики интуитивно схватывали какие-то аспекты этого значения слова «человечность». Некоторые из них попытались уточнить вопрос у наставника, но не добились ясного ответа. И впоследствии их очень беспокоила вечная проблема определения человечности и собственная неспособность найти для нее какое-нибудь определенное решение.

По мнению Конфуция, Цзы Чань был глубоко милосерден. Как государственный деятель он всегда был внимателен к простому народу в Чжэн, что, верно, объяснялось присущей ему человечностью (осознанием себя членом общества). Цзы Чань был из тех, кто допускал свободное обсуждение своей политики в местных деревенских школах; великодушный государственный деятель, он признавал право на свободу слова. Тем не менее, не мог мириться с вмешательством простого народа лишь в одной сфере – в решениях, влиявших на важные внешнеполитические дела, поскольку считал, что «мелкого человека» опрометчивость увлекает к действиям, приносящим несчастья, и, инстинктивно стремясь прославиться, он теряет из виду интересы государства в целом. Таким образом, проявляя достаточную привязанность к народу Чжэн, Цзы Чань все же считал, что только благородный муж – аристократ – вправе высказываться по поводу государственных дел. Когда речь заходила о благоразумии, он не в состоянии был избавиться от предрассудка вельможи, согласно которому он, в противоположность простому человеку, обладал некоторым врожденным превосходством.

На этот счет Конфуций высказался так: «Благородный муж осведомлен в долге, мелкий человек – в выгоде». Здесь проведенное между благородным мужем и мелким человеком различие опирается на обладание нравственным чутьем или на его недостаток – или, опять же, на пробуждение к социальному бытию или на его отсутствие. Различие состоит именно в нравственном чутье, а не в какой-либо мыслительной способности (это ее присутствие или отсутствие обусловливают врожденные данные). Утверждение Конфуция «Только очень мудрых и очень глупых нельзя изменить», как кажется, свидетельствует о том, что он признавал факт врожденного различия умственных способностей. Однако он также заявлял: «Я не встречал еще человека, чьих сил было бы недостаточно, чтобы весь день посвятить себя человечности», а это означает, что человечности при желании может добиться любой. Эта же мысль сквозит в словах «Люди по природе сходны, а по привычкам различны»: мы видим, что, по мнению Конфуция, моральное чутье – общечеловеческое врожденное качество, у разных людей оно отличается совсем незначительно. Какие-то различия в их нравственном сознании развиваются лишь в процессе воспитания.

Цзы Чань считал, что разница между благородным мужем и мелким человеком состоит во врожденной способности суждения: ею, в отличие от народных масс, наделен благородный муж. Напротив, Конфуций полагал, что разница состоит в моральном чутье и возникает в процессе воспитания. Вполне возможно, что это расхождение объяснялось разным общественным положением прирожденного аристократа и представителя недавно образованного класса служилых. Конфуций сказал: «Благородный муж верен добродетели, мелкий человек верен земле». Это значит, что в то время, как народ всю свою жизнь привязан к родной для него старой деревенской общине, благородный муж должен расстаться с ее узостью и ограниченностью и перейти к политической деятельности, общаясь с просвещенными государственными деятелями.

То же значат и слова: «Если служилый привязан к праздной жизни, его не стоит называть служилым»; только здесь говорится не о благородном муже, а о служилом. Сюда же относится и высказывание: «Целеустремленный служилый и человечный человек не стремятся жить, если это принесет вред человечности: они скорее убьют себя, чтобы сохранить полноту человечности». Этот параллелизм между «целеустремленным служилым» и «человечным человеком», как кажется, свидетельствует о том, что целеустремленный служилый добивается именно человечности. В этом смысле служилый и благородный муж, чья цель – человечность, не отличаются друг от друга, хотя следует заметить, что контексты, где слово «служилый» используется в качестве синонима слова «благородный муж», содержатся только в «Поздних изречениях».

Цзэн-цзы, принадлежавший к группе младших учеников (кроме него, туда входили, в частности, Цзы Чжан, Цзы Ю и Цзы Ся), однажды сказал: «Если человеку можно доверить малолетнего принца, поручить управление землями в сто ли и он не отступится от своего даже в опасности – благородный ли это муж? Да, это благородный муж». Сразу за этим следует такое суждение: «Служилому надлежит быть сильным и непоколебимым, поскольку бремя его тяжко и путь далек. Человечность – его бремя; разве не тяжко оно? Только со смертью останавливается он; разве это не далеко?» В этом фрагменте служилый считает своей долей достижение человечности и должен стойко выполнять эту задачу вплоть до самой смерти. Термин «служилый», использованный Цзэн-цзы, равнозначен «благородному мужу» прошлого высказывания. И тот и другой должны, даже ценой жизни, настойчиво стремиться к достижению человечности. Для школы конфуцианства, возглавлявшейся Цзэн-цзы, термины «служилый» и «благородный муж» были полностью идентичны.

Так, более раннее представление о благородном муже как идеальном человеке, получившем изысканное аристократическое воспитание, у Цзэн-цзы превращается в идею образца класса служилых, человека, состоящего на службе у князя или какой-либо аристократической семьи и обладающего талантами, необходимыми на службе у правителя. Вполне возможно, что синонимичность терминов «служилый» и «благородный муж» представляет собой результат поздней экзегезы, исправлений и добавлений, внесенных или Цзэн-цзы, или последователями учеников Конфуция.

Переход к рассмотрению благородного мужа в качестве идеала класса служилых, воспитывающего в себе скорее военные, чем гражданские добродетели, симптоматичен не для времени жизни Конфуция, а для того времени, когда жили его ученики. Поэтому следует предположить, что переход от воззрения на благородного мужа как на образец аристократа к представлению, согласно которому он был образцом служилого, был осуществлен учениками, хотя вполне может быть, что эта тенденция по меньшей мере стала очевидной уже при Конфуции.

Первые данные о концепции человечности как пробуждения человека к существованию в обществе мы находим во время управления «достойных министров», однако на этом этапе процесс пробуждения и его воздействие были ограничены узкими рамками аристократии. Конфуций явился первым человеком, расширившим эту концепцию и связавшим с ней недавно возникший и более обширный класс служилых.

Итак, именно Конфуций стал настоящим создателем концепции человечности. Уже после него, но непосредственно при его учениках процесс пробуждения самосознания класса служилых обрел более определенные очертания, и конечным результатом этого процесса стало определение человечности в терминах верности и взаимности.

Глава 2

Отделение образования от религии

Время «мудрых министров», представителем которого был Цзы Чань, было периодом, отмеченным возникновением рационалистических тенденций в китайской мысли. Как же Конфуций относился к наследию просвещения, оставленному предыдущей эпохой?

Сначала следует рассмотреть позицию Конфуция по отношению к религии. Когда один из учеников, Фань Чи, спросил его о знании, он отвечал: «Стремиться к выполнению своего долга перед народом, почитать души умерших и духов, но держаться от них подальше, – вот что можно назвать знанием». В ранних общинах городов-государств, когда еще сохранялось единство религии и управления, не существовало разделения между управлением народом и служением духам. Конфуций акцентировал именно административный аспект этого дуализма. Хотя при службах в честь божества он выступал за учтивое выполнение жертвоприношений и почтение к принимающему жертву, он отвергал объединение религии и управления, сохранявшиеся со времен династии Инь, из-за которого любое действие, затрагивавшее государство, предпринималось лишь тогда, когда устанавливали, чего хотят духи. Конфуций ясно ощущал необходимость отделения религии от дел, связанных с управлением. Поскольку он определял знание через признание этой необходимости, он считал, что и знание как таковое должно быть отделено от религии и не смешиваться с ней. Когда Цзы Лу спросил о служении душам умерших и духам, Конфуций ответил: «Не умея служить людям, как же служить душам умерших?» Тогда Цзы Лу стал расспрашивать наставника о смерти, и Конфуций ответил: «Не зная о жизни, как же узнать о смерти?»

Цзы Лу славился среди учеников своим бесстрашием и храбростью и был человеком авантюрного склада. Однако никто не отдавал столько сил поиску истины, сколько он. Любое наставление Конфуция он пытался претворить в жизнь немедленно и буквально. Поэтому о нем говорили: «Когда Цзы Лу что-нибудь слышал, он, пока не успевал этого осуществить, боялся лишь как бы не услышать о чем-то еще».

Тем не менее, такой нетерпеливый ученик в своем беззаветном стремлении к истине неизбежно многим пренебрегал и многое забывал. Как-то раз Конфуций, обратившись к нему по имени, сказал: «Ю, поведать ли тебе, что такое знание? Если знаешь это, считай, что знаешь, а не знаешь – считай, что не знаешь. Вот это и есть знание». Так он предостерегал Цзы Лу, чтобы тот под влиянием романтических импульсов не увлекся какой-нибудь пустой теорией.

Кроме того, Конфуций сказал, что, «глядя на проступки, можно узнать о человечности». В «Изречениях» есть также высказывание, согласно которому, «когда Хуэй (имя Янь Юаня, одного из учеников) слышит об одном, он догадывается о десяти; когда Цы (имя Цзы Гуна) слышит об одном, он догадывается о двух». Из этого следует, что, по мнению Конфуция, знание достигается через наблюдение и слушание, а коренится в опыте. Тем не менее, простой опыт наблюдения сам по себе не составляет знания: «Много слушая, выбирать из этого лучшее и следовать этому, много наблюдая, постигать – второстепенное знание». Следовательно, знание, получаемое из опыта и отбора лучшего в этом опыте, рассматривается не как высшее знание, но все-таки тоже знание. Конфуций сдержанно предполагает, что знание состоит в отборе данных из визуального и акустического опыта. В конечном счете знание оказывается способностью к различению, проявляющейся в отборе и следовании тому, что сочтено наилучшим в опыте.

Тем не менее знание не ограничивается простым отделением известного от неизвестного; если бы это было так, внимание уделялось бы только уже известным вещам, и не оставалось бы пространства для расширения знания. Когда Цзы Чжан спросил, можно ли узнать, как будут управлять Китаем десять поколений спустя, Конфуций отвечал: «Да: династия Инь основывалась на ритуалах династии Ся, то, от чего она в них отказалась, и то, что она к ним прибавила, можно узнать; династия Чжоу основывается на ритуалах династии Инь, то, от чего она в них отказалась, и то, что она к ним прибавила, можно узнать. Поэтому можно узнать и о тех, кто, верно, будут преемниками Чжоу даже и через сто поколений». Конфуций был уверен в том, что по тенденциям, проявившимся в изменениях, которые внесли династии Инь и Чжоу в предшествующую систему ритуалов, можно сделать вывод об их общем направлении, и точно так же можно сделать выводы о ситуации, которая возникнет сто поколений спустя. Таким образом, для Конфуция хорошее знание всей истории, вплоть до современного ему периода, должно быть основой для вынесения предсказаний по поводу хода будущих событий. Следовательно, знание для него – это не просто что-то уже познанное или доступное познанию: известное должно стать основой для постижения неизвестного, познаваемое – для постижения непознаваемого. Только в случае с Цзы Лу Конфуций попытался не дать ему увлечься всеохватным постижением непознаваемого, к которому можно прийти, если не проводить границ между познаваемым и непознаваемым.

Следует обратить внимание также на то, что этот разговор с Цзы Лу приводится в главе, входящей в «Поздние изречения», а цитированный выше диалог с Фань Чи (о знании второго порядка, происходящего из опыта) – часть «Ранних изречений». Первый фрагмент, хотя поводом для него и послужило желание предостеречь и сдержать импульсивного Цзы Лу, в своем осуждении почитания духов содержит ощутимую антирелигиозную примесь. Второй же фрагмент, призывающий «почитать души умерших и духов, но держаться от них подальше», оставляет религию в ее собственных границах и являет пример трезвого и здорового стремления препятствовать ее вторжению в сферу управления. Оба утверждения фактически ограничивают религию, однако первое из них привлекает особое внимание тем, что в нем нападки на религию приобретают абсолютистский характер.

Во втором утверждении рациональная критика религии, начало которой положил Цзы Чань, получает более четкое выражение. В мысли Конфуция она становится рациональным наступлением на религию. В «Ранних изречениях», помимо рассматриваемой здесь дискуссии с Фань Чи, приводятся слова Конфуция, обращенные к Цзы Гуну, вознамерившемуся отменить ритуал объявления первого дня месяца в храме предков, который сопровождался принесением в жертву барана: «Цы (имя Цзы Гуна), тебе жаль барана, а мне жаль ритуала». То есть Конфуций не сочувствовал приносимому в жертву животному; его трогал лишь ритуал жертвоприношения, который он стремился сохранить. В той же главе есть фрагмент, где указано, что каждый раз, входя в Великий Храм, Конфуций задавал тамошним служащим всевозможные вопросы о происходившем там ритуальном действе.

Следовательно, в «Ранних изречениях» нападки Конфуция на религию не отличаются тотальным характером. Там Конфуций выглядит человеком, желающим, по крайней мере, в той степени, в какой это было практично, сохранить ритуал публичных религиозных церемоний в городе-государстве в его первоначальном формальном и правильном виде. Однако в его время начался расцвет новой популярной религии. Об этом Конфуций говорил: «Приносить жертвы духам чужих предков – это лесть. Видеть должное и не быть в состоянии осуществить его – недостаток мужества». Здесь он сурово критикует недавно возникшую религию, которая призывала приносить жертвы духам, о которых говорила не ортодоксальная традиция, а новые чародеи. Но в этом высказывании нет порицания практики жертвоприношений государственным божествам и празднеств в честь духов предков знатных семей. И Конфуций отвергал как трусов, пренебрегающих долгом, своих коллег, принимавших эти верования.

В «Ранних изречениях» также сказано, что Конфуций «приносил жертвы предкам, как если бы они присутствовали при этом; приносил жертвы духам, как если бы духи присутствовали при этом». Это не значит, что Конфуций был убежден, будто души или духи умерших предков обладали какими-то духовными или сверхчеловеческими силами, посредством которых они могли реально контролировать события человеческого мира.

Нет и никаких намеков на то, что следует верить в такую силу духов или как-то ею пользоваться. Скорее можно сказать, что он считал духов обладающими теми же возможностями, что и люди. Потому, по его мнению, им следовало приносить жертвы с тем же уважением, с каким общаются с живыми людьми. Конфуций стремился избавить религиозный культ старого города-государства от наследия мистицизма и управления по предсказаниям оракула; он хотел ввести на их место совокупность религиозных ритуалов, в которой центральную роль играло представление о человеке.

Однажды, когда Конфуций был опасно болен, Цзы Гун попросил разрешения помолиться за него духам, но Конфуций остановил его словами: «Я уже долго молюсь». Серьезно заболев, Конфуций счел бесполезным звать профессионального жреца, чтобы тот помолился какому-нибудь невнятному духу, поскольку сам всегда молился тем духам, которым приносили жертвы во время регулярных религиозных собраний в княжестве. Ученикам казалось, что обычно, будучи в добром здравии, Конфуций не обращался ни к каким духам, но на самом деле он молился положенным духам на государственных торжествах. Конфуций не отвергал религию категорически; он был полон глубокой религиозной верой в традиционных духов, официально признаваемых государством и всей общиной.

Вообще говоря, Конфуций принял рациональное отношение к религии, признаки которого появились уже при Цзы Чане. Но при этом он попытался основать такой подход на подлинном религиозном чувстве и сохранить в очищенной форме религиозные праздники в честь традиционных государственных богов и семейных духов. Философия Конфуция не была полностью свободна от влияния аристократической религии старинных городов-государств.

Утверждение о том, что при помощи разума познается разница между познаваемым и непознаваемым, и позиция, согласно которой религиозный мистицизм должен быть безоговорочно отвергнут, поскольку он относится к непознаваемому, были в конечном счете четко сформулированы во время составления «Поздних изречений», при жизни учеников Конфуция или, возможно, их последователей. Полное отделение знания от религии произошло лишь после Конфуция, когда из мыслей его учеников или последователей исчезли те религиозные чувства, что еще были живы в самом Конфуции. Так возникла конфуцианская доктрина, свободная от каких-либо религиозных примесей.

Теорию Конфуция, согласно которой разум проводит разделение между познаваемым и непознаваемым, следует рассматривать в связи с его компромиссным подходом к государственным и народным религиозным культам, которые сами по себе были формой мистицизма. Знание, то есть разум, он неизменно обсуждал вместе с человечностью, или практическим разумом, при помощи которого выносится нравственное суждение. Так, например, Конфуций говорил: «Знающий радуется водам, человечный радуется горам; знающий движется, человечный покоится. Знающий радостен, человечный долговечен». Это утверждение о пристрастии знающего к водам, а человечного – к горам символизирует активность первого и спокойствие второго. При этом человечный человек назван более устойчивым. Слова «человечный покоится в человечности, знающий использует человечность» показывают, что именно «человечный», а не знающий действительно понимает человечность. Человечный выше, чем знающий, поскольку он находится в устойчивом состоянии. Рассматривать знание просто как знание и «знать нечто» недостаточно. Делает знание добродетелью или средством достижения человечности именно непосредственное приложение знания к действию. Знание оказывается инструментом достижения человечности, что свидетельствует о том, что Конфуций явно ставил практический разум (человечность) выше чистого разума (знания). В «Изречениях» упоминается об отношении Конфуция к традиционной музыке: «Конфуций говорил о мелодии Шао, что она совершенно прекрасна и нравственна; об У он говорил, что она совершенно прекрасна, но не совершенно нравственна». Музыке древнего совершенномудрого правителя Шуня и музыке У-вана – основателя дома Чжоу – здесь дана оценка с точки зрения их красоты и нравственности. Конфуций не проводил строгой границы между красотой и нравственностью, как и не делал четкого различия между истинным и хорошим. Он говорил: «Знающий не сравнится с любящим; любящий не сравнится с радующимся». Для нас со знанием имеет дело разум, а любовь и радость относятся ко вкусу, однако Конфуций рассматривал их как вещи одного порядка и заявлял о том, что между ними существует количественное различие.

Выше я сказал, что одной из отличительных черт века, типичным представителем которого был Цзы Чань, была тенденция к просвещению. Для просвещения особо значимым является разум, и поэтому время Цзы Чаня было свидетелем пробуждения рационализма. Конфуций унаследовал свойственные той эпохе взгляды и настойчиво добивался признания места разума (или знания), хотя для него разум включал в себя и истинностные суждения, и суждения вкуса, причем последние он считал более ценными. Причиной этого было свойственное ему отношение к учебе и исследованию как к живым и активным ментальным процессам, осуществляющимся человеком деятельным: так, знающий и человечный в конечном счете равно рассматриваются как люди, занятые определенной деятельностью – они живут полезнейшей творческой жизнью. По мнению Конфуция, среди его учеников наибольшей любовью к учению отличался Хуэй. О нем он говорил: «Довольствовался чашкой риса, ковшом воды, жил в бедной лачуге. Люди не вынесли бы этих страданий, а он не изменял этой радости». Даже живя в нищете, Хуэй находил независимость в своей любви к учению. Стремление к знанию и к человечности было фактически тождественно стремлению к счастливой жизни. Однако высшую радость нельзя найти ни в знании, ни в учебе: поистине счастливую жизнь можно обрести только одновременно с достижением состояния «человечности».

Рационализм Конфуция базировался на этой теории радости, и оттого в нем не было прочного основания для самостоятельности разума. Вследствие этого независимость учения от религии по необходимости оставалась неполной. Узы государственной религии пока еще не ослабли, и в русле этого компромисса Конфуций преобразовывал те религиозные церемонии, которые хотел сохранить, в ритуал, наполненный новым нравственным содержанием. На вопрос Хуэя о человечности Конфуций отвечал: «Преодоление самого себя и возвращение к ритуалу – это человечность». Таким образом, человечность состоит в преодолении своих желаний и в следовании нормам ритуала. Ритуал – нечто внешнее по отношению к человеку и поэтому может использоваться для его самоограничения, в то время как человечность – это принятие высшего закона. Приведенное высказывание взято в одной из глав «Поздних изречений», и вполне возможно, что сказанное в ней не отражает подлинных идей Конфуция. Но он, во всяком случае, думал, что человек, осознавший свое существование в социальной среде и свой долг, имел все шансы на создание наиболее счастливого образа жизни. И именно упорядочение такого образа жизни он называл «ритуалом».

Рационализм Конфуция уделял должное внимание ритуалу; и в его учении постепенно возникла склонность (это особенно касается времени жизни его учеников) к компромиссу и приспособлению к традиционному мировоззрению, которая позже привела конфуцианство к объединению с традицией. В этом отношении будет справедливым сделать следующий вывод: Конфуций унаследовал просветительские тенденции времен Цзы Чаня, но не смог прийти к радикальному всеобъемлющему рационализму.

Глава 3

Критика традиции

Хотя Конфуций преуспел и не во всем, он, по крайней мере, обосновал права разума, освободив образование от религиозного мистицизма. Обратимся снова к его высказываниям об учении, чтобы определить место традиции в его теории познания. На ум сразу приходят слова «Я передаю, но не создаю; я верю в древность и люблю ее», а также «Я не из обладающих врожденным знанием. Я просто люблю древность и искренне стремлюсь к ней». Мы видим, что Конфуций не считал себя оригинальным мыслителем; он полагал, что лишь передает и истолковывает доктрины своих предшественников. Таким образом, на первый взгляд кажется, будто учение было для него слепым безоглядным следованием авторитету традиции; можно решить, что в этих словах отразилось неумение освободиться от пут традиции. Но ведь это слова самого Конфуция, человека, который всегда был крайне скромен, говоря о своих делах и возможностях, и нам следует остерегаться принимать их за чистую монету. Продолжение первой из приведенных цитат таково: «Молча познавать, без пресыщения учиться, неустанно наставлять других – разве это трудно мне?» Здесь Конфуций с твердой уверенностью говорит о том, что он легко может справиться с задачей изучения и запоминания наизусть «Стихов», «Писаний» и ритуала, ему нетрудно неустанно учиться у наставника и обучать других.

Говоря о «любви и стремлении к древности», Конфуций подразумевал чтение старых книг («Стихов» и «Писаний») и их изучение у наставников. Такие задачи были нетрудны для него. Слово «учение» во времена Конфуция означало именно такое чтение и запоминание наизусть классических текстов. Но Конфуциево понимание учения не ограничивается этим; он хотел сказать, что, если бы в этом и состояло все учение, оно было бы совсем не трудным. Перечисленные выше задачи он рассматривает как начальную точку обучения.

Что касается истинного значения этого слова в его понимании, следует обратить внимание на следующее высказывание Конфуция: «Учиться и не думать бесполезно, думать и не учиться – ведет к сомнениям». Это значит, что, если человек учится, слушая наставника и читая книги, но не думает о смысле того, что он узнает, он не вносит ясности в свое знание; с другой стороны, если человек только размышляет и не учится, это не избавляет его от сомнений. Следует не только учиться у других, но и уяснять смысл полученной информации. Истинное учение возможно лишь при сочетании обучения и мышления.

Кроме того, Конфуций говорил, что следует «слушать много и отбрасывать сомнительное… много наблюдать и отбрасывать приводящее в смущение». Рамки наблюдения и опыта должны быть максимально широки, хотя жизненно важным остается отказ от всего сомнительного в опыте. Скрытый смысл этой фразы близок тому, что выражено в процитированных выше словах о процессе, родственном чистому знанию, но все же стоящем ниже его: «Много слушая, выбирать из этого лучшее и следовать этому, много наблюдая, постигать – второстепенное знание». Термин «опыт», покрывающий визуальный и акустический опыт, включает изучение книг, например «Стихов» и «Писаний», в которых подробно описана цивилизация Китая древних времен, а также обучение у старших – у наставника или у деревенского старейшины. И то и другое несло большую нагрузку традиции, передававшейся с давних пор.

Тем не менее, учение не состоит в простом запоминании всех древних традиций без разбора. Учение или познание – это устранение из древних традиций всех неоднозначных и дурных элементов и отбор правильного и нравственного. Этими словами Конфуций ясно показывает, что он не принимает безусловно и безоговорочно всю традицию древности – ее он также оценивает критически. Теперь следует рассмотреть те принципы, на которых он основывался при своем отборе лучшего из древней традиции.

Во времена Конфуция полагали, что две династии – Ся и Инь – предшествовали царству Чжоу; это представление отразилось в его словах «Я могу рассказать о ритуале Ся и Инь…». Он действительно часто обсуждал ритуал двух предшествующих династий, но при этом не считал их золотым веком. Он не стремился к восстановлению идеального устройства, существовавшего при дворах правителей Ся и Инь. Так, однажды он воскликнул: «Чжоу, основывающаяся на традициях двух династий, так богата культурой! Я следую Чжоу». Таким образом, он не призывал вернуться к системе ритуалов двух предшествующих династий: вместо этого он искал образец близко к себе – в установлениях династии Чжоу.

Цитированные выше слова приведены в «Ранних изречениях», в той их части, которая была составлена вскоре после смерти Конфуция. В «Поздних изречениях», составленных значительно позже, на вопрос Хуэя об управлении государством Конфуций отвечает: «Следуй календарю Ся, езди в колеснице Инь и носи церемониальную шапку Чжоу. В музыке следуй мелодии Шао, избегай чжэнских мотивов и сторонись льстецов». Последняя часть этого высказывания представляет собой совет принять танец, положенный чжоуским У-ваном на музыку, сочиненную древним совершенномудрым правителем, Шунем, и запрет новой музыки государства Чжэн. В результате таких действий государственный деятель получает возможность избегать хитрых и коварных льстецов. Здесь Конфуций фактически, как кажется, строит нечто вроде идеальной системы управления, абсолютно произвольно выбирая определенные аспекты режима древних династий начиная с Шуня. Мы должны задаться вопросом, правильным ли будет сказать, будто таким образом Конфуций выстроил собственную систему при помощи тщательного отбора особенностей разных режимов нескольких предшествовавших династий.

На самом деле истинна полная противоположность такого утверждения. Конфуций никогда не давал воли собственным капризам, пытаясь построить систему из произвольно выбранных элементов на основе выбора разных аспектов предшествующих династических режимов. Такой подход был свойствен последующим конфуцианцам, жившим долгое время спустя после Конфуция, которые постепенно изменили оттенок этих слов Конфуция. Сами ученики или их последователи понимали эти слова в том смысле, что, поскольку царство Чжоу приняло практики двух предшествующих династий, объединило их и создало из них законченную систему, не было нужды намеренно возвращаться к практикам древних династий Ся и Инь и искать образец в них. Конечно, такова и была действительная позиция Конфуция по отношению к этому вопросу.

Тем не менее, Конфуций не только сравнивал разные династические системы: в его словах проглядывает намек на идею размещения древних династий в историческом порядке развития. Конфуций не игнорировал эволюцию, хотя из «Поздних изречений» создается впечатление, что он не желает обращать на нее внимание. Он не пытался выйти за пределы хода истории и вернуться к устройству древних династий, неисторически воскрешая прошлое. Один раз, когда Цзы Чжан спросил его о том, можно ли узнать о событиях, которые случатся через десять поколений, Конфуций отвечал: «Да: династия Инь основывалась на ритуалах династии Ся, то, от чего она в них отказалась, и то, что она к ним прибавила, можно узнать; династия Чжоу основывается на ритуалах династии Инь, то, от чего она в них отказалась, и то, что она к ним прибавила, можно узнать. Поэтому можно узнать и о тех, кто, верно, будут преемниками Чжоу даже и через сто поколений». Здесь Конфуцию приписано мнение, согласно которому при помощи постижения закономерности исторического развития практик древних династий можно представить себе тенденцию будущего их развития и предсказать, какую форму примет церемониал, введенный новой династией. Такой образ мысли со стороны Конфуция, который, в данном случае, показан полностью осознающим факт исторического развития, пожалуй, был несколько слишком передовым и прогрессивным для его времени. Вероятно, мы вправе сомневаться в том, что этот фрагмент действительно фиксирует мысль самого Конфуция.

Этот разговор с Цзы Чжаном находится во второй главе, одном из самых ранних слоев «Изречений». Тем не менее, он располагается за два фрагмента до конца главы. Некоторые исследователи доказывали, что в конце каждой главы были добавлены сравнительно поздние материалы с целью придания тексту связности. Если это действительно так, этот диалог Цзы Чжана с Конфуцием вполне может содержать примесь философии, сформировавшейся долгое время спустя после жизни Конфуция. Однако в уже процитированных словах Конфуция, которые, как мы видели, близки к изначальному направлению его мысли, видны ростки того образа мысли, в рамках которого возможно концептуальное осознание процесса исторического развития в переходе от одной династии к другой. Несмотря на то что последняя цитата может быть на самом деле отражением мысли Цзы Чжана или его школы, можно со всей справедливостью сказать, что она четче показывает представления Конфуция об истории в связи с эволюцией административных систем династий, предшествовавших Чжоу.

Цзы Чжан был самым младшим из наиболее влиятельных и важных учеников, которых обучал сам Конфуций: он был на сорок восемь лет моложе наставника. Он поступил в школу, когда Конфуций вернулся в Лу из своих странствий по разным княжествам Северного Китая, и поэтому, служа Конфуцию, усвоил лишь идеи позднего периода его жизни. Таким образом, в основе услышанных и переданных Цзы Чжаном слов Конфуция должна была лежать философия, содержавшая лишь расплывчатый и смутный абрис мысли живого Конфуция, и, если изначальное ядро его представлений в передаче Цзы Чжана не очень заметно или даже вовсе незаметно, это не просто совпадение. Однако, поскольку высказывания Конфуция, содержащиеся в традиции школы Цзы Чжана, отличаются особенной ясностью, выделяющей их по характеру среди других высказываний, зафиксированных в «Ранних изречениях», нет непреодолимых причин, по которым мы могли бы пренебречь ими, сочтя вставками поздних конфуцианцев.

Конфуций в таком случае считал, что истинное знание состояло не в слепом принятии традиций, имеющих отношение к более ранним династиям, а в их критическом изучении. Кроме того, он полагал, что в такой критике традиции, и особенно традиции ритуала – то есть социальных установлений и обычаев предшествующих династий – не следует руководствоваться личными субъективными суждениями. Эта критика должна быть результатом умозаключений, основанных на ходе исторического развития социальных практик династии Чжоу, начиная с самого раннего времени, о котором что-то известно. Только так можно прийти к критической оценке тенденций будущих событий.

Существует много интерпретаций высказывания Конфуция о том, что «постигающий старое и оттого узнающий новое может быть учителем». Самым верным из них кажется толкование, согласно которому он хотел сказать, что умозаключение, основанное на известной информации о прошлом, приводит к знанию современных событий. Это не просто запоминание или безусловное принятие традиции: оно бесполезно, если в процессе запоминания не возникает дополнительная возможность видеть на этой основе будущее. Только когда ученый обладает такими возможностями, он подготовлен к тому, чтобы стать учителем для других. И сам Конфуций при помощи изучения прошлого страстно стремился к возможности узнавать о настоящем.

Таково было учение Конфуция: его нельзя назвать консерватором или реакционером в обычном значении этих слов. Мы говорили о Конфуции – ученом, мыслителе и наставнике. Рассмотрим теперь, каким был Конфуций в роли политического деятеля, поскольку в молодости его отличал сильнейший интерес к современному ему управлению государством.

Часть пятая

Конфуций – государственный деятель

Глава 1

Добродетельное управление

Политические взгляды Конфуция основывались на теории так называемого «добродетельного управления», которое было прямой противоположностью легизму. Он говорил: «Если для управления использовать законы, а для наведения порядка – наказания, народ станет уклоняться от этого без всякого стыда; если для управления использовать добродетель, а для наведения порядка – ритуал, у народа появится чувство стыда и чувство долга». Таким образом, идее правления при помощи закона (то есть управления народом и его принуждения к каким-то действиям посредством кодифицированного закона) противопоставлялась идея добродетельного правления (то есть нравственного воспитания народа и создания системы естественного контроля над ним на ритуальной основе). Если ограничить народ законом, люди постоянно, не испытывая ни малейших угрызений совести, будут искать лазейки, чтобы его обойти. Здесь никакие запреты и ограничения не помогут. Но добродетельное управление взывает к нравственному чутью и оставляет простор для свободного действия; поэтому при его введении преступления должны исчезнуть сами. Именно поэтому Конфуций считал, что требования добродетельного правления более обоснованны.

Изначально во времена Весен и Осеней управление городом-государством находилось в руках представителей конкретных кланов, сформировавших государство, – другими словами, политика правительства определялась на собраниях знати. Обычно любой спор между кланами решался в ходе переговоров глав кланов, каждый из которых пил кровь и клялся выполнить условия соглашения, взывая к божеству. Правонарушения, затрагивавшие членов одного клана, находились полностью в ведении самого клана, и, таким образом, не разбирались на этом совете – государство не было властно вмешиваться в такие дела. Выдвинутая Конфуцием концепция добродетельного правления была основана на этом принципе кланового самоуправления, наследии аристократического управления городом-государством.

Именно чжэнский Цзы Чань впервые выдвинул легистские требования. В 536 году до н. э. он велел выгравировать на бронзовых сосудах законы, введенные им в княжестве Чжэн. Благодаря этому он считался первым государственным деятелем Китая, создавшим свод писаных законов. Принятие зафиксированного в письменной форме кодекса, меры по повышению урожайности и преобразования в области налогов – три великих нововведения Цзы Чаня, предпринятых им после получения поста первого министра. Княжество Чжэн было втиснуто между соперничающими коалициями государств – северной и южной, и ему приходилось выплачивать определенную дань каждой из враждующих группировок, чтобы оставаться в мире с ними. Старые главные кланы не обладали ресурсами, достаточными для выплаты этой дани. Поэтому Цзы Чань ослабил имущественные ограничения в отношении сельскохозяйственных наделов простого народа и ввел план увеличения урожайности земель. В рамках старого клана не существовало механизмов для взимания налогов с народа, поскольку народ находился вне сферы самоуправления основных кланов. Возникла серьезная потребность во введении нового закона, применимого к людям, не входившим в основные кланы: только так можно было гарантировать выплату ими налогов в государственную казну, а при необходимости и принудить к ней. Итак, обнародование Цзы Чанем писаного кодекса законов было, во-первых, результатом особого международного положения, в котором оказалось Чжэн, и, во-вторых, следствием введенных им экономических мер.

Как бы то ни было, через двадцать три года после того, как в Чжэн появился писаный кодекс законов, его примеру последовало княжество Цзинь – лидер северной коалиции, где в 513 году до н. э. законы также были выгравированы на бронзовых сосудах. В Цзинь необходимость в новом писаном кодексе законов была обусловлена введением новых правил налогообложения для поддержки развития военного бюджета государства. Здесь, как и в случае с Чжэн, кодификация закона сопутствовала внедрению новых правил налогообложения. В то время Конфуцию было сорок лет, и его политическая философия только начинала складываться.

В «Комментарии Цзо» есть рассказ о реакции Конфуция на весть о предпринятой в Цзинь кодификации законов: он подверг Цзинь жестокой критике за отказ от юридической системы Вэнь-гуна, который был знаменит как один из первых лидеров объединенных государств центральной равнины, и за принятие нового кодифицированного закона. Теперь трудно установить, действительно ли эти слова принадлежат Конфуцию, несмотря на то что, поскольку в «Изречениях» Конфуций осуждает легизм и принимает теорию добродетельного правления, его должно было сильно обеспокоить любое подобное известие о важнейшем для управления государством деле.

Когда глава северной коалиции, княжество Цзинь, последовало за Чжэн, выпустив свод писаных законов, принятие таких кодексов стало новым поветрием в большинстве равнинных государств конца периода Чуньцю. Конфуций твердо стоял против этого внезапного подъема легизма и против четко выраженного духа того времени. Пожалуй, хотя бы в политическом отношении его действительно можно назвать консерватором и реакционером. Как было отмечено выше, основой его идеала добродетельного правления были автономия и независимость основных кланов, образовывавших город-государство. В последние годы влияние старой аристократии постепенно ослабло. Стали постепенно распадаться и основные кланы как группировки власти, так что старая система независимости кланов пала, и возникла потребность в новом зафиксированном письменно законе для усиления политической организации государства. Но следует задаться вопросом о том, правда ли Конфуций действительно полностью отвергал общий дух того времени.

И в силе и во влиятельности государство Лу, где родился Конфуций, далеко уступало государствам – главам обеих коалиций, Цзинь и Чу, а также своему соседу, княжеству Ци, которое ранее было лидером северного альянса. Лу располагалось на территории современной провинции Шаньдун, далеко к востоку от центральной равнины. Неразвитое в культурном отношении, оно не в состоянии было сравниться с такими княжествами, как Чжэн и Вэй, культурными очагами центральной равнины. Возникновение претензии Лу на продолжение подлинных традиций Чжоу-гуна, вероятно, относится к более поздним временам, чем жизнь Конфуция, к тому периоду, когда там стало процветать конфуцианство. Нельзя сомневаться в том, что в культурном отношении, как и в отношении международного авторитета, княжество Лу было отсталым, и эта отсталость могла стать скрытой причиной консерватизма или реакционного характера политической теории Конфуция.

Однако в этом отношении следует заметить, что между старым «добродетельным правлением», построенным на базе концепции независимости клана внутри государства, и его новой версией, которую отстаивал Конфуций, существуют важнейшие различия. Одним из самых сильных факторов в независимости клана была сила единства и солидарности внутри него, когда член клана не мог считать себя самостоятельным существом, независимым от клана, или претендовать на индивидуальность в каком-либо отношении. Члены клана постоянно сдерживались этой клановой солидарностью и вели реальную активную жизнь лишь постольку, поскольку рассматривались в качестве членов клановой группировки: свобода индивида в этом отношении была заметно ограничена, бытовало непроизвольное подчинение правилам внутри группы.

В противоположность этой картине, «добродетельное правление», о котором говорил Конфуций, строилось на сознании отдельного человека, поскольку он считал фундаментом такого управления нравственное пробуждение индивида. О правителе Конфуций сходным образом говорил: «Когда он прям, дела идут и без приказаний; когда же не прям, его не слушают, даже если он приказывает». Если государственный деятель, отдающий приказы, не отличается высокой нравственностью, нельзя ожидать, что его приказам будет повиноваться народ. Правление страной будет наиболее совершенным в ситуации, когда и правитель, и подданные честны и обладают нравственным сознанием. Кроме того, Конфуций описывал свой идеал и так: «Правящий при помощи добродетели подобен Полярной звезде, которая пребывает на одном месте, а все звезды обращаются вокруг нее».

Итак, при взаимопонимании государя и его подданных правление может осуществляться в полной гармонии, которой ничто не мешает. Когда циский Цзин-гун спросил Конфуция, в чем состоит хорошее управление государством, тот отвечал: «Государь должен быть государем, подданный – подданным, отец – отцом, а сын – сыном». Если государь исполняет свои обязанности должным образом, и подданный будет выполнять свои функции. Самым важным элементом хорошего управления, по Конфуцию, было выполнение своих обязанностей обеими сторонами, диктуемое индивидуальным нравственным сознанием. В том же ключе Конфуций отвечал на вопрос луского Дин-гуна о принципах обращения правителя с подданными и служения подданных государю: «Государь должен обращаться с подданными, следуя ритуалу; подданные должны служить государю, основываясь на верности». Это значит, что выполнение своих функций приводит к действиям, соответствующим канонам ритуала, и в этом отношении норма – ритуал, вырастающий из традиций общности и приспосабливающийся к ним. Однако обычай, даже если он не зафиксирован письменно и не стал кодифицированным законом, – это все же нечто вроде закона.

Итак, Конфуций, нападая только на недавнее введение писаного закона, по-видимому, не осознавал, что обычаи государства, клана, семьи и так далее фактически представляют собой форму закона. Конфуций полагал, что действие, осуществляющееся в согласии с законом, не должно быть бессознательным, его причиной должно быть постижение индивидом принадлежащих ему места и функций внутри общности; это действие должно быть независимым подчинением закону, подобным подчинению нравственному императиву. В этом и состоит базовое отличие от представления о природе закона, свойственного старой концепции добродетельного правления. Конфуций не выступал против закона как такового. Правильнее было бы сказать: он считал, что те же результаты, к которым приводит функционирование закона, могут быть достигнуты посредством нравственного пробуждения индивида. Конфуциева политическая теория «добродетельного правления» противостояла широко распространенным в его время легистским теориям. Тем не менее, было бы неправильно считать данную теорию в ее целостности противостоящей веку или противоположной духу того времени и критиковать ее на таком основании. Конфуций, родившийся во время ослабевания и распада изначальной клановой автономии, осмелился отстаивать теорию добродетельного правления, центральная идея которой основывалась на этой самой клановой автономии прежних лет. Но устройство такого добродетельного правления базировалось не на групповом сознании клана, а на нравственном сознании индивида. Вряд ли можно сказать, что Конфуций, выступая за избавление политики от кланового группового сознания и считая управление государством предметом нравственного сознания индивида, освобожденного от контроля клана и обретшего независимость, был более прогрессивным, чем его современники – легисты, придававшие большое значение идее национального сознания. Но его, по крайней мере, следует поставить рядом с ними как одного из влиятельных политических мыслителей того времени.

Глава 2

Противодействие олигархии трех семей

Формируя и укрепляя свою политическую позицию, Конфуций доказал, что у него был талант выгодно использовать существующее положение дел. В качестве активного государственного деятеля он не был оппортунистом, склонявшимся перед слишком могущественными для него силами и подчинявшимся им; он не плыл по течению. Напротив, он был идеалистом, не способным отклониться от пути, который указывали принятые им незыблемые убеждения.

Конфуций считал, что управление страной должно корениться в нравственном сознании человека. Итак, по его мнению, ключ к управлению лежал в назначении на государственные должности высоконравственных людей. Когда луский князь Ай-гун спросил Конфуция, как добиться повиновения народа, он получил ответ: «Если возвысить прямых и подчинить им кривых, народ будет покорным; если возвысить кривых и подчинить им прямых, народ не будет покорным». Эти слова трактуют как плохо завуалированную критику управления Ай-гуна, который не назначал на высокие посты честных и справедливых людей, а отдал контроль над страной в руки порочных и бесчестных министров. По крайней мере, с точки зрения Конфуция управление княжеством Лу принадлежало кривым (то есть бесчестным и несправедливым) слугам вассалов. Однако чтобы прояснить это утверждение, следует подробнее взглянуть на управление Лу в то время.

Как я говорил в первой части, в конце периода Весен и Осеней, примерно тогда, когда родился Конфуций, влияние происходивших от прежнего правителя Лу князя Хуань-гуна Трех семей – Мэнсунь, Шусунь и Цзисунь – чрезвычайно усилилось. Они захватили всю политическую власть, и в княжестве фактически воцарилась олигархия Трех семей, «трех кланов из дома Хуань-гуна». Самой влиятельной из трех была семья Цзисунь. Три семьи получили наследственные привилегии занятия важнейших должностей в правительстве Лу. Вместе с тем существовала договоренность, согласно которой пост первого министра пожизненно занимал старший из глав Трех семей. Когда Конфуций стал взрослым, на этой должности находился, по праву старшинства, Чжаоцзы из семьи Шусунь. С другой стороны, реальная власть, которой располагал клан Цзи, была такова, что одна эта семья была в состоянии противостоять семьям Шусунь и Мэнсунь и ее глава, Цзи Пинцзы, фактически контролировал управление в Лу.

Когда Конфуцию было тридцать шесть лет (в 517 году до н. э.), Чжао-гун, луский князь, устроил торжество в честь своего предшественника Сян-гуна. В храме Сян-гуна должны были исполнить танцы и музыку, однако двор впал в такую бедность и так ослаб, что не в состоянии был содержать необходимый для этого ансамбль музыкантов и танцоров. Хотя это было официальное торжество в честь предков правителя княжества, смогли явиться лишь два танцора, да и те сумели показать лишь небрежный и неслаженный танец. В противоположность этому на празднестве в семейном храме семьи Цзи состоялось представление с танцами и музыкой, причем танцующие образовали восемь рядов, в каждом по восемь человек; таким образом, танцоров было шестьдесят четыре. Увидев это, Конфуций в негодовании воскликнул: «Восемью рядами танцуют в храме! Если это можно снести, то чего же нельзя?!»

Танец, при котором шестьдесят четыре танцора выстраивались в восемь рядов, был частью серьезной официальной церемонии, дозволенной лишь царскому дому Чжоу. Члены семьи Цзи – с точки зрения императора Чжоу, лишь подчиненные вассалов – устроили такой танец во время своего домашнего торжества в честь собственных предков. И такое бесцеремонное поведение со стороны не имевшей на это никакого права семьи Цзи при дворе ослабевшего князя Лу должно было вызвать гнев и досаду у молодого Конфуция. Но не все в Лу безучастно наблюдали за затмившимся счастьем княжеского дома и за тиранией Трех семей. Не только Конфуция привело в негодование это невыносимое зрелище – сам луский князь в конце концов тоже был вынужден действовать.

Правление этого князя, Чжао-гуна, во второй половине середины периода Чуньцю пришлось на время, когда в государствах центральной равнины были часты убийства правителей и отправка их в изгнание. Хотя споры о престолонаследии были нередки и в начале эпохи Весен и Осеней, более ранние и последующие беспорядки четко отличаются друг от друга по своему характеру. В начале Чуньцю усобицы возникали из-за споров аристократических группировок, стремящихся вырвать власть у могущественного и деспотичного князя. В середине же этого периода усобицы были последним противоборством князей, лишившихся влияния в политике, и знати, к тому времени завладевшей привилегией наследственного назначения на все высшие должности в государстве и постепенно узурпировавшей всю княжескую власть.

Правители государств не могли примириться с таким обращением со стороны знати, и их решимость разрушить созданный аристократами олигархический режим крепла. Политические и социальные условия той поры допускали такие надежды, поскольку примерно к тому же времени относится заметная перемена в распределении компетенций социальных слоев в городах-государствах – с началом этой перемены стал слабеть авторитет самой знати в обществе. Дело постепенно шло к передаче власти недавно возникшему классу служилых, представители которого постепенно набирались знаний и военного мастерства. Из-за своих талантов они и попадали на службу к аристократическим родам. Князья рассчитывали, назначая на должности таких недавно выдвинувшихся служилых – военных или чиновников, одним ударом вырвать из рук старых аристократических группировок монополию на управление.

Дело было в 530 году до н. э., за тринадцать лет до того, как танец восьми рядов танцоров, устроенный семьей Цзи, вызвал гнев Конфуция. Пинцзы, ставший очередным старейшим представителем семьи Цзи, пренебрег посылкой поздравлений по случаю своего вступления в права главы семейства Нань Куаю, мэру города Би (главной укрепленной резиденции семьи Цзи). Обидевшись на такое невнимание, Нань Куай составил заговор с целью сместить Пинцзы и вернуть владения и богатства семьи Цзи государству Лу. Однако, к несчастью, этот план потерпел неудачу, и, сделав безуспешную попытку сдать крепость Би соседнему княжеству Ци, он в конце концов бежал в Ци. Итак, знать, ранее отобравшая у князей контроль над страной, теперь сама теряла власть, которая переходила к представителям нового класса служилых, подчиненным аристократов. К концу середины эпохи Весен и Осеней, когда Конфуций становился взрослым, в княжестве Лу повторилась старая история о подчиненном, оборачивающемся против своего хозяина и побеждающем его.

Пока Пинцзы устраивал танец восьми рядов танцоров (он был посягательством на ритуал, являвшийся прерогативой чжоуского императора) во время празднества в семейном святилище и предавался грандиозным мечтаниям, в строгой конспирации составлялся заговор, целью которого было свержение автократии дома Цзи одним ударом. Источником конфликта была ссора между Пинцзы и его ближайшими соседями – семьей Хоу. Кроме того, тот факт, что Цзи приютили некого Цзан Цзэна после его побега в результате внутрисемейного конфликта в роде Цзан, положил начало враждебности между семьями Цзи и Цзан. Семья Цзан была самым известным луским кланом, из нее вышли многие мудрые и славные государственные деятели, и до сих пор она на протяжении многих поколений поддерживала самые тесные отношения с семьей Цзи.

Дед и прадед Пинцзы были талантливыми первыми министрами в Лу и составили себе хорошую репутацию на этом посту. И сам Пинцзы поддерживал близкие отношения с некоторыми высокопоставленными чиновниками государства Цзинь, лидера северной коалиции. Таким образом, он располагал серьезной поддержкой и во внешних, и во внутренних делах государства и, полагаясь на могущество своего дома, бесстыдно устроил упомянутый танец. Эта беззастенчивая узурпация вызвала неодобрение всех людей доброй воли. Хотя семья Цзан и была по статусу ниже Трех семей, она все же пользовалась в Лу некоторым признанием. В глазах остальной недовольной аристократической молодежи ссора с этим известным кланом создала пропасть, навести мост над которой было уже нельзя.

В один из дней девятого месяца 517 года до н. э. Шусуня Чжаоцзы, добившегося доверия народа Лу своей умелой политикой на посту первого министра, не было в стране. Воспользовавшись этим удобным случаем, недовольные молодые аристократы объединились с кланом Хоу и подняли отряд, который взял приступом принадлежавшее клану Цзи поместье. Застигнутый врасплох Пинцзы укрылся в угловой башне. Там он начал переговоры с молодым аристократом, осадившим его в укрытии. Глава клана Цзи просил позволения уехать из города, но ему отказали. Тогда он изъявил желание отказаться от должности министра и удалиться в свою крепость Би, однако и этого ему не разрешили. Немедленно вслед за тем он предложил погрузить семейное имущество на пять колесниц и оставить государство. Эту просьбу также отклонили. Казалось, что Цзи Пинцзы не уйти живым.

На самом деле, если бы в тот момент достигли какого-нибудь компромисса и главу клана Цзи мирно выслали бы или в деревню, или куда-нибудь за границу, план князя мог осуществиться. Прозорливый верный приближенный князя по имени Цзы Цзяцзы непрерывно предлагал решения спорного вопроса, но Чжао-гун упорно отказывался согласиться на любые условия. Тем временем старый слуга семьи Шусунь, оставленный за главного в отсутствие хозяина, собрал своих домочадцев и обратился к ним с такими словами: «Мы – подчиненные. Мы не смеем претендовать на знание интересов всего государства. Что для нас лучше – чтобы глава семьи Цзи остался жив или чтобы он умер?» Таким образом он напоминал своим слушателям, что они служат не лускому князю, а семье Шусунь. Сами по себе дела дома Шусунь для них намного важнее, чем государственные дела. И поэтому следует подумать о том, что будет с семьей Шусунь и, конечно, с жалованьем ее слуг, если дому Цзи придется пасть и князь снова захватит бразды правления. «Если глава дома Цзи погибнет, это будет означать и конец главы рода Шусунь», – немедленно отозвались все.

Интересы кланов Цзи и Шусунь были в основном идентичны. Это значило, что клану Цзи будет выслана помощь. Решение было единогласным, и немедленно были подняты войска, которые должны были идти на выручку Пинцзы. Клан Мэнсунь также, не теряя времени, присоединил свой отряд к спасательной экспедиции. Атакованная объединенными силами испытанных в боях войск этих двух семейств, разношерстная армия луского князя почти не оказала сопротивления и была полностью разгромлена.

Итак, государственный переворот Чжао-гуна потерпел неудачу в течение одного дня, хотя мгновение казалось, что он успешно осуществится. Чжао-гун был вынужден спасаться из столицы бегством и уехать в Ци, где он провел семь лет в изгнании до самой своей смерти. Следует сказать, что Три семьи тиранически властвовали в Лу. Однако во внутриполитической ситуации был по крайней мере один плюс: вконец ослабевший княжеский дом, полностью лишенный влияния в сфере управления, довольствовался ролью лакея Трех семей, и поэтому хотя бы из других государств казалось, что в Лу не было волнений, связанных с престолонаследием. Еще важнее то, что знатные семейства, находившиеся у власти в Лу, не практиковали жестоких убийств князей. В этот раз впервые в истории Лу князь столкнулся с противодействием народа и был выдворен из страны.

В том же самом году молодой Конфуций вскипел в праведном негодовании при виде танца в восемь рядов, устроенного на переднем дворе дома Цзи. Вряд ли нужно тратить слова на описание чувств, испытанных Конфуцием, когда он смотрел на такую узурпацию царских прерогатив. Но исторические документы Лу молчат об этом, и до нас не дошло свидетельств о каких-либо действиях, предпринятых по этому поводу пока еще безвестным Конфуцием.

Однажды Конфуций сказал: «Пусть даже варвары на востоке и на севере от нас обладают государями, они все же уступают ся [населению Китая], лишенным государей». (Издавна существует некоторое противоречие между точным переводом этого высказывания и его интерпретациями: Чжу Си (1130–1200), великий конфуцианский ортодоксальный интерпретатор канонов, живший во время правления династии Сун, принял несколько натянутую с грамматической точки зрения трактовку: «Если бы даже у восточных и северных варваров были правители, они все же не были бы подобны ся, лишенным государей».) Как бы то ни было, здесь речь идет о последней фразе, в трактовке которой все сходятся: слова «лишенные государей», видимо, должны были недвусмысленно и очевидно указывать на государство Лу, где жил Конфуций: оно переживало долгий семилетний период междуцарствия после бегства Чжао-гуна в Ци.

После побега Чжао-гуна Цзи Пинцзы остался регентом. Поскольку он носил как украшение яшму, принадлежавшую по праву князю, когда Пинцзы умер, возник даже вопрос, не похоронить ли его вместе с этой драгоценностью. Как должен был отреагировать Конфуций, увидев такое положение дел? Как он мог примириться с этой самодовольной узурпацией Пинцзы пустующего луского трона? И что он думал о самом пустующем троне?

Видимо, у него возникли сомнения: ведь говорят, что и у варваров есть правители, так, может быть, у них управление лучше, чем в Лу? Эти опасения подавить было нельзя, и, вероятно, так у него возникла мысль о том, что следует уехать из Лу, отрезать себе путь к центральным княжествам и отправиться в земли варваров. Но с другой стороны, центральные княжества все же были отечеством культуры. Да, лускому князю пришлось уехать из своего государства, но Лу, в конце концов, было родиной Конфуция. В конечном счете он решил, что, возможно, ему следует остаться в Лу и в границах собственно Китая; но ему следует приложить все усилия к преобразованию Лу и улучшению условий в Китае.

Но суровая тирания Пинцзы из рода Цзи была невыносимой: он не мог заставить себя прожить и один день в таком Лу. И наступил момент, когда он испытал сильнейшее желание сесть на корабль и уплыть в края варваров. В «Изречениях» нет точного указания на то, когда в нем возник этот импульс, хотя там и упоминается о посещении Конфуцием княжества Ци, о его беседе с правителем этого государства Цзин-гуном и о том, как он слушал знаменитую музыку Ци. Сыма Цянь, автор «Исторических записок», правильно объяснил отъезд Конфуция в Ци как результат внутренних волнений после побега Чжао-гуна из страны. Получается, что Конфуций последовал за своим государем, Чжао-гуном, к месту его изгнания в Ци.

Глава 3

Посещение Ци и формирование вокруг Конфуция группы ученых

Хотя мы более или менее можем быть уверены в том, что Конфуций последовал за Чжао-гуном при бегстве последнего в Ци в 517 году до н. э., нет данных, по которым можно было бы определить продолжительность его пребывания в Ци. Это было первое путешествие Конфуция за пределы родного княжества, и этот опыт, без сомнения, оставил в его сознании (восприимчивом и впечатлительном, каким оно должно было быть в возрасте тридцати шести лет) множество ярких впечатлений. Как говорилось выше, Лу было маленьким государством, приткнувшимся на восточном краю центральной равнины. Некогда Ци дало северному союзу государств одного из самых выдающихся лидеров – князя Хуань-гуна, а теперь столица Ци, добившаяся замечательных успехов в торговом и промышленном развитии, боролась за звание самой крупной метрополии в Китае. Когда Конфуций, неотесанный провинциал, впервые оказался в этой столице, Линьцзы, он наверняка увидел и услышал много нового, изумительного и интересного для него.

Будучи в Ци, Конфуций услышал мелодию Шао, которую считали созданной древним императором Шунем. Тотчас он был очарован ею и немедля отправился в школу музыкантов, где, забыв о сне и пище, три месяца провел погруженным в занятия. Этот эпизод зафиксирован в «Изречениях» такими словами: «Учитель услышал в Ци мелодию Шао и три месяца не чувствовал вкуса мяса». В другом месте Конфуций говорит: «Я и не думал, что красота музыки может быть так совершенна». Судя по всему, не только мотивы, которым учился Конфуций у наставника музыки в Лу, были старомодными; исполнение жалким оркестром тоже, видимо, было крайне убогим и посредственным. И в полную противоположность этому музыка, исполненная оркестром лучших мастеров в полном составе при дворе большого, влиятельного государства, полностью захватила впечатлительного слушателя.

Вряд ли можно сомневаться и в том, что Конфуций многое услышал о достижениях известного первого министра Гуань Чжуна, достославного героя Ци. Вся внешняя сторона городской культуры столицы Ци должна была глубоко тронуть душу молодого Конфуция. Однако у него была сильная воля, он никогда не забывал о самоанализе и вскоре должен был пробудиться от обаяния вычурной циской цивилизации. Кое-что свидетельствует о том, что он изменил свое мнение о власти над чувствами той музыки, которой он целых три месяца был захвачен телом и душой.

Оборона Гуань Чжуна от нашествий восточных и южных варварских племен и его борьба за цивилизацию центральных государств действительно были славными деяниями. Тем не менее, чувствуя, что поведение Гуань Чжуна (по крайней мере, если цисцы рассказывали о нем правду) не свидетельствовало о безупречности, Конфуций сказал даже: «Незначительны были таланты Гуань Чжуна!» В конце концов он откровенно высказался: «Одно изменение в Ци – и оно достигнет уровня Лу; одно изменение в Лу – и оно достигнет Дао». Различие между характером вычурной цивилизации Ци и непритязательной культуры Лу не бросалось в глаза, обе они были связаны с Дао – Путем, образом жизни, основанным Чжоу-Гуном. Цивилизация Ци, пожалуй, подверглась слишком большим изменениям и модернизации, но после незначительного исправления могла стать такой же, как в Лу. И в Лу после некоторых улучшений мог быть восстановлен первоначальный образец, созданный Чжоу-гу-ном. Конфуций, сначала отвергший лускую культуру и принявший цискую, постепенно возвращался к высокой оценке достоинств культуры своего родного государства и к новому почтению к ней.

У решения Конфуция отказаться от циского образа жизни и вернуться в Лу была глубинная причина. Он приехал в Ци вслед за Чжао-гуном и, возможно, в значительной степени из уважения к своему князю, отторгнутому от родины и не желающему иметь больше никаких дел с олигархией трех кланов потомков Хуань-гуна. Следует предположить, что, получше приглядевшись, Конфуций заметил: внутренняя ситуация в Ци, сколько она ни отличалась от луской, на самом деле была куда хуже. Влиятельными семьями княжества Ци в середине периода Чуньцю были Цуй, Цин и Тянь. Сначала самой сильной была семья Цуй, но ее глава, разгневанный тайной связью своей жены с циским Чжуан-гуном, в 548 году до н. э. в конце концов убил князя. Это случилось за тридцать лет до прибытия Конфуция в Ци в 517 году до н. э. Тем не менее, он, будучи осведомлен о подробностях этого события, хотя оно и касалось прежнего правителя чужого царства, должен был оплакивать случай, который, по сравнению с изгнанием государя с его собственной родины, казался куда более постыдным.

Однако семье Цуй вскоре пришлось поплатиться за свою жестокость. Цуй вместе с семьей Цин поддержали Цзин-гуна при вступлении на пустующий трон и, представив своих кандидатов на должности правого и левого министров, стали по своему произволу распоряжаться управлением в Ци. Но они немедленно поссорились; и в конце концов семья Цин добилась полного истребления семьи Цуй. Тогда Пины смогли монополизировать должность первого министра и совершенно развратились, постоянно пьянствуя и охотясь. Вскоре сигналом для других знатных семей, во главе которых стоял род Тянь, послужили нелады внутри рода Цин; они объединили свои силы, напали на Цинов, и те были вынуждены бежать далеко на юг, в княжество У.

Когда влияние семей Цуй и Цин было полностью элиминировано, путь оказался свободен для быстрого возвышения семьи Тянь, которая выдвинулась совсем недавно. Умный глава дома Тянь не пожелал хвастаться весомым положением, доставшимся его семье: он рассчитывал действовать в согласии со старыми знатными семействами в Ци и обеспечил продвижение по службе популярного и талантливого администратора Янь-цзы, который получил должность премьера. На самом деле он был подставным лицом. Реальная власть и влияние в княжестве понемногу накапливались у главы дома Тянь, и скоро он получил такую негласную власть, что мог действовать, не обращая никакого внимания на правителя; мог он и убить или прогнать правителя. Конфуций, который был не в состоянии видеть тираническое управление Трех семей и последовал за своим государем, Чжао-гуном, в изгнание в Ци, теперь был вынужден беспомощно наблюдать за жестоким деспотизмом в Ци семьи Тянь. Кризис, который предвещало княжескому дому засилье семьи Тянь, в действительности был намного опасней, чем все, что могло грозить лускому князю со стороны Трех семей.

Опечаленный и разочарованный ситуацией в Ци, Конфуций вскоре уехал оттуда. Дату его возвращения, как я говорил раньше, невозможно установить точно, но следует предположить, что это произошло около 509 года до н. э., когда после смерти Чжао-гуна в городке неподалеку от границы Ци конец долгому междуцарствию положило восшествие на престол Дин-гуна – его младшего брата. Конфуцию тогда должно было быть около сорока лет. Позже, вспоминая прошлое, он говорил: «В сорок у меня не осталось сомнений». Опыт, полученный в путешествии за пределы Лу, расширил его кругозор, и теперь он был в состоянии выработать собственную независимую позицию, будучи твердо уверен в своих способностях и зная о своих слабостях.

Согласно традиции, примерно за десять лет до этого Мэн Сицзы, один из представителей Трех семей, находясь при смерти, велел старшему в роде отправить его сыновей Мэн Ицзы и Наньгун Цзиншу учиться ритуалу у Конфуция. Возможно, примерно в это время у Конфуция оказалось какое-то количество учеников, привлеченных его познаниями и нравственностью. С учетом возраста главных учеников, приведенного в «Исторических записках», если считать годом возвращения Конфуция в Лу 509-й, то старшему ученику, Цзы Лу, тогда было тридцать пять лет, Минь-цзы – двадцать девять, Жань Боню – двадцать семь, а Ю Жо – двадцать один. Итак, поскольку все эти ученики были в то время взрослыми людьми, кажется разумным предположить, что они присоединились к школе вскоре после возвращения Конфуция из Ци, и его академическая группа стала формироваться, самое позднее, сразу после его возвращения в Лу.

«Я никогда не отказывал в обучении никому – даже если мне приносили лишь связку сушеного мяса». Связка сушеного мяса была ритуальным символом поступления в школу, и здесь Конфуций заявляет о своем правиле обучать всякого, кто приходит к нему таким образом. О своих методах обучения он говорит: «Того, у кого нет тяги к знанию, я не начинаю обучать. Тому, кто не стремится высказаться, я не открываюсь. Тому, кто по одному углу не способен узнать остальные три, я не повторяю». Конфуций никогда не навязывал своих наставлений ученику – сначала ученик должен был самостоятельно приступить к поискам Пути и, не будучи в состоянии найти его, прийти в раздражение и стать нетерпеливым, стремясь к объяснению.

Итак, целью его было так обращаться с учеником, чтобы тот спонтанно формулировал вопрос. Отвечая же, Конфуций лишь намекал на принцип решения проблемы: от ученика ожидалась самостоятельная разработка недостающих деталей ответа. Поставленную проблему не обсуждали во всех подробностях, как не приветствовалось и возвращение для дальнейшего обучения людей, которые оказывались не в состоянии самостоятельно найти решение проблемы после указаний и намеков Учителя. Это действительно было в полном смысле слова развивающее образование.

Методика в образовании, которая во всем отличалась от педагогической практики его предшественников – они лишь пытались научить кое-чему из «Стихов» и «Писаний» и велели твердить наизусть относящиеся к древней традиции тексты, – неизбежно должна была привлечь к Конфуцию внимание современников. Следствием было постепенное увеличение числа его учеников. Известны даже имена семидесяти семи из них (так называемых «Семидесяти»). Больше половины «Семидесяти» были гражданами Лу, выходцев из соседних княжеств было довольно мало. Ученики, пришедшие в школу с самого начала или на раннем этапе ее развития, например Цзы Лу, Минь-цзы, Жань Боню, были родом из Лу, так как во время основания школы репутация Конфуция как ученого была ограничена пределами его собственного государства. Кроме того, только два ученика принадлежали к аристократии – Наньгун Цзиншу, о котором упоминалось выше, и некий Сыма Ню из княжества Сун, пришедший в школу позже. Что касается остальных, большинство происходило, как и Учитель, из набиравшего силу класса служилых. Целью многих из этих учеников было применение знаний, полученных в ходе образования, на государственной службе или же на службе какому-либо могущественному аристократическому роду. Тем, кто стремился к подобной карьере, Конфуций давал не просто профессиональную подготовку и не просто обучал умению использовать свои знания на практике. Первым принципом и основной целью его наставлений было воспитание характера и внедрение элементарных знаний, что, по его мнению, могло подготовить ученика к действиям, достойным идеального человека.

Глава 4

Конфуций – вероятный революционер

Семь лет, прошедшие после бегства Чжао-гуна в Ци, на протяжении которых княжество Лу полностью контролировал Пинцзы – глава семьи Цзи, стали вершиной могущества Трех семей. Но, по иронии, в этот самый период возник заговор, целью которого был подрыв авторитета семьи Цзи со товарищи. Власть перешла к подчиненным семьи Цзи, которые происходили из нового класса служилых, и они подняли восстание.

Когда в 505 году до н. э. Пинцзы умер, Ян Ху, управляющий владениями семьи Цзи, предложил положить в его гроб принадлежащую государству Лу драгоценную яшму, которую тот носил на посту регента, и захоронить ее вместе с ним. Другой слуга семьи Цзи, Чжунлян Хуай, на чьем попечении была эта яшма, решительно отказался поддержать такое самоуправство. Так из-за расхождения по вопросам погребальной обрядности возникла вражда, расколовшая семью Цзи на две партии – группировку Ян Ху и оппозицию. Произошли серьезные беспорядки, и негодяй Ян Ху арестовал всех представителей клана, включая Хуаньцзы, который стал главой клана после Пинцзы и никогда бы не согласился на его предложение. Всех их притащили на открытую площадь перед южными воротами столицы Лу и там заставили поклясться в том, что они согласны на изгнание лидера оппозиции, Гунфу Вэньбо, самого популярного представителя клана, и ряда других известных членов клана. Успешно подчинив своей воле весь клан Цзи, Ян Ху начал сосредоточивать в своих руках бразды правления в Лу вместо Цзи Хуаньцзы. Три семьи, которые вплоть до этого момента диктовали князю свою волю и обладали монополией на управление страной, теперь, в свою очередь, были вынуждены преклонить колени перед Ян Ху и сделались его послушным орудием. Олигархия «Трех Хуань» сменилась деспотизмом выскочки Ян Ху, который совсем недавно был подчиненным клана Цзи, и три года он удерживал полный контроль над Лу. Но, как часто бывает с людьми, не привыкшими к власти, он стал ею злоупотреблять и исполнился чрезмерной самонадеянности. Он склонил на свою сторону группу недовольных представителей клана Цзи и клана Шусунь, а также подчиненных и слуг обоих этих кланов, казнив тех влиятельных представителей Трех семей, которые не нравились ему лично; кроме того, он замышлял присоединить всех в этих кланах к своей партии.

В один из дней десятого месяца Ян Ху призвал Цзи Хуаньцзы, якобы желая, чтобы тот принял участие в жертвоприношении основателю Лу. На самом деле он намеревался убить Хуаньцзы во внутреннем дворе, где должно было состояться жертвоприношение. С этой целью Ян Ху велел привезти накануне все боевые колесницы в столицу Лу – Цюйфу. Заподозрив неладное, глава семьи Мэнсунь посоветовал своим товарищам быть настороже. Но в назначенный день Ян Юэ, двоюродный брат Ян Ху, лично явился к Хуаньцзы и, посадив его в повозку, направился к месту, где должна была проходить церемония. Во время поездки Хуаньцзы склонил на свою сторону возницу семьи Ян, Линь Чу, и убедил его немедленно свернуть с дороги и ехать к дому семьи Мэн. Ян Юэ тотчас убили, отыгравшись на нем за весь произвол Ян Ху. Затем на улице завязалась жестокая схватка между верными семье Мэн воинами и отрядами Ян Ху. Исход битвы решило прибытие в столицу большого подкрепления из главного форта клана Мэн. Тогда Ян Ху направился во дворец луского князя, снял с себя доспехи и облачился в гражданскую одежду. Он похитил яшму и большой церемониальный лук, переходящие по наследству государственные драгоценности, хранившиеся во дворце, и, спокойно переночевав в пригороде столицы, на следующий день бежал через границу и направился в Ци.

По всей вероятности, Конфуций тогда жил в столице Лу и мог лично убедиться в жестокости диктатуры Ян Ху. Какую позицию он мог занять по отношению к этой диктатуре, находясь уже в зрелом возрасте? (Согласно предложенной нами хронологии, тогда ему было пятьдесят лет.) Фактически мы располагаем лишь одним фрагментом «Изречений», где упоминается об отношениях Конфуция и Ян Ху; и он стал камнем преткновения для комментаторов «Изречений» и биографов Конфуция. Эпизод, о котором идет речь, содержится в первом высказывании главы семнадцатой, которая носит название «Ян Хо» по этому первому фрагменту и открывающим его словам. Он гласит: «Ян Хо пожелал увидеть Конфуция, но Конфуций не пришел, и тогда он послал Конфуцию поросенка. Конфуций дождался, пока его не будет дома, и отправился к нему с благодарностью. Неожиданно они встретились на дороге». Итак, Ян Хо позвал Конфуция к себе, желая предложить ему чиновничью должность. Конфуций, тем не менее, не пришел. Тогда Ян Хо отправил к нему домой посланца с поросенком в надежде перехватить Конфуция, когда он явится с благодарностью, и убедить занять должность. Но Конфуций разгадал его побуждения и, чтобы избежать встречи с Ян Хо, выбрал для ответного визита время, когда последнего не было дома. Когда они все же случайно встретились на улице, Ян Хо обратился к Конфуцию: «Подойди, я хочу поговорить с тобой. Можно ли назвать человечным того, кто обладает драгоценностью, но утаивает ее от своего государства?»

Ян Хо имел в виду, что человека со способностями Конфуция нельзя назвать верным сообществу, если он отказался служить ему: его отказ должен был вызвать опасения у населения, и человечным назвать его нельзя. На этот вопрос Конфуций отвечал: «Нельзя». Ян Хо задал следующий вопрос: «Того, кто желает служить, но постоянно упускает возможности для этого, можно ли назвать знающим?» В этих словах содержался намек на поездку Конфуция в Ци и на то, что в своем стремлении повлиять на политику государства он не раз упускал удобный случай. Конфуций согласился, что такое поведение нельзя назвать мудрым, после чего Ян Хо продолжал: «Время уходит. Годы не ждут нас». Он хотел, чтобы Конфуций согласился принять должность, пока сам Ян Хо жив и правит Лу на посту первого министра. На это Конфуций отвечал: «Хорошо, я приму должность». В конце концов, хоть и против воли, он не смог противостоять настойчивости Ян Хо и согласился служить ему.

Ранние комментаторы текста «Изречений» были уверены, что Ян Хо – это другое имя Ян Ху. Если их интерпретация верна, то Конфуций подчинился выскочке – слуге семьи Цзи – и согласился поступить на чиновничью службу во время его жестокой диктатуры. Однако ортодоксальные ученые не могли примириться с тем фактом, что такой человек, как Конфуций, с возмущением нападавший на самоуправство Трех семей, и особенно – клана Цзи, мог так постыдно согласиться служить негодяю Ян Ху. И ученые подобного склада пытались доказать, что Ян Хо и Ян Ху не идентичны.

Несмотря на их попытки выручить Конфуция, раннее произношение иероглифов «хо» и «ху» фонетически действительно очень близко, и, по-видимому, в диалектном произношении имя Ян Ху звучало как Хо. Кроме того, присущая этому Ян Хо манера говорить во всех отношениях соответствует облику человека, захватившего политическую власть в Лу. Ян Хо – явно правитель de facto. Нельзя представить себе, чтобы среди луских государственных деятелей во время Конфуция мог быть некий другой представитель семьи Ян, не Ян Ху, который был бы вправе произнести подобные слова. Вряд ли остается возможным сомневаться в том, что сам составитель семнадцатой главы «Изречений» включил в нее эту историю, зная об идентичности Ян Хо и Ян Ху, о котором в «Цзо чжуани» и в других исторических источниках рассказывается как о луском деспоте.

С другой стороны, глава «Изречений» под названием «Ян Хо» относится к части текста, составленной очень поздно. Поэтому мы вправе предположить, что историю о Конфуции, беспечно соглашающемся пойти служить к выскочке Ян Ху, выдумали позднейшие конфуцианцы.

Помня о сомнениях, возникающих в связи с главой семнадцатой, рассмотрим другой ее фрагмент, где говорится о призвании Конфуция неким Гуншань Фужао, который, как местный чиновник, управлял твердыней Би, принадлежавшей клану Цзи, и в то время планировал поднять знамя восстания против своих господ. Конфуций немедленно собрался откликнуться на зов, и, когда его задержал Цзы Лу, которому показалось, что в поведении наставника проявилось некоторое пренебрежение к истинным отношениям между правителем и подданным, ответил: «Неужели это приглашение было впустую? Если б он воспользовался моими услугами, я мог бы возродить там Восточное Чжоу». Этот пассаж также можно истолковать удовлетворительно лишь в том смысле, что Конфуций был вполне готов отправиться на службу к подчиненному клана Цзи. При падении Западного Чжоу царство было восстановлено на востоке, в Лояне; и помнившему об этом Конфуцию явилось видение воссозданного в Лу, на востоке, нового «Восточного Чжоу»; он подумал о том, что можно было бы возродить ныне находящийся в упадке Путь Чжоу, – и о том, что этого идеала можно достичь при помощи Гуншань Фужао.

Эта же семнадцатая глава содержит и упоминание о подчиненном семьи Чжао (самой влиятельной из семей, обладавших монополией на высокие посты в государстве Цзинь) по имени Би Си, смотрителе крепости Чжунмоу. Восстав против своих хозяев – семьи Чжао – и замыслив передать находившийся под его управлением форт княжеству Вэй, он захотел взять Конфуция к себе на службу советником по делам управления. Конфуций был готов немедленно отправиться в Чжунмоу, но тот же Цзы Лу, негодуя, снова стал увещевать его, и в этом пассаже содержится обмен мнениями относительно правильности такого поступка.

Итак, у нас есть три схожие ситуации. В первом случае, пусть даже неохотно и вопреки своей первичной реакции, Конфуций был склонен пойти на службу к Ян Ху, подчиненному семьи Цзи, восставшему против нее. Во втором случае он намеревался согласиться на приглашение от Гуншань Фужао, слуги той же семьи Цзи, восставшего в форте Би и сражавшегося против своих хозяев. И в третий раз Конфуций собирался принять приглашение Фу Си, чиновника на службе у известной цзиньской семьи Чжао, восставшего против своего господина. Во всех трех случаях к Конфуцию обращались представители мятежных сил, и каждый раз мятеж был поднят подчиненным влиятельного клана, возглавляющего замкнутую олигархию своего княжества. Значит, именно таким движениям был готов оказать поддержку Конфуций.

Поскольку подчиненный был слугой семьи, присягнувшим на верность главе этой семьи, он был связан с правителем государства лишь опосредованно. Он оставался до конца слугой семьи, а не слугой правителя или слугой государства. При этом важнейшей его обязанностью была непоколебимая верность господину; отказ от этого долга по отношению к семье и признание вместо него любой формы преданности государству считались, согласно морали того времени, равносильными открытому восстанию. Выше я указал, что во время упадка системы городов-государств к концу периода Чуньцю узы, связывавшие влиятельные семьи с их собственными подчиненными, постепенно стали намного сильней, уподобившись свойственным феодализму отношениям вассальной верности.

И все же поведение Конфуция в трех эпизодах, обстоятельно изложенных в семнадцатой главе «Изречений», и его готовность в каждом случае поддержать подчиненного, восставшего против главы дома, которому он служил, оказывается в полном противоречии с общественной нравственностью той эпохи. Конфуций мог бы оправдать такое поведение, сказав, что, если кто-нибудь поможет осуществить явившееся ему как в откровении возрождение «Восточного Чжоу», не важно будет, что это за человек. Конфуций, не спрашивая о его статусе, стал бы просто использовать его как средство для достижения цели – осуществления видения. В каждой из этих ситуаций Конфуций мог бы признать, что он нарушает правила общественной нравственности своего времени, связывая свою судьбу со слугами, восставшими против господ, однако он оправдывал свое поведение, ссылаясь на то, что это был единственный доступный и поэтому неизбежный способ претворения мечты в жизнь.

В любом случае, если бы действительно было возможно вновь утвердить Путь Чжоу на востоке – по сути, возродить царский двор Чжоу, – было бы сущностно важным выйти за пределы отношений правителей с подданными в разных городах-государствах. Отношения верности, связывавшие подчиненного и главу семьи, были еще менее значительны, и ими можно было пренебречь. Возможно, позиция Конфуция была примерно такой – подчиненный семьи должен быть более слугой государства, чем личным наемником, а слуга государства в большей степени должен быть слугой Чжоу. Для него должно было быть крайне неприятным вынужденное противоречие с существовавшей в то время моральной нормой преданности слуги семье хозяев. Поэтому его действия будут непонятны, если не предположить, что им действительно двигали мотивы, только что описанные нами. Феодальная мораль, регулирующая отношения господина со слугой, сохранялась с конца эпохи Весен и Осеней на протяжении всего периода Борющихся царств, и, возможно, от нее не были свободны составители семнадцатой главы или же ученики, ответственные за передачу этих эпизодов, что ввело их в заблуждение относительно истинной цели радикальной критики Конфуцием феодальной нравственности.

В Лу негодование Конфуция вызвали самоуправства Трех семей и семьи Цзи. Но в Ци он увидел своими глазами тиранию семей Цуй и Цин, и это зрелище подвигло его на возвращение в Лу. Тем не менее, такие жестокие правительства были недолговечны; в Ци семьи Цуй и Цин друг за другом погибли, а в Лу Три семьи не однажды оказывались на грани катастрофы. Кроме того, Конфуций был свидетелем внезапного конца разнузданного правления Ян Ху и понял, как скоротечны успехи приближенных знатных семей. Именно по этому поводу он сказал: «Когда в Поднебесной есть Путь, ритуал, музыка и приказания выступить в карательные походы исходят от Сына Неба; когда в Поднебесной нет Пути, ритуал, музыка и приказания выступить в карательные походы исходят от удельных князей. Когда они исходят от удельных князей, мало кто из них не лишается власти в течение десяти поколений. Когда они исходят от сановников, мало кто из них не лишается власти в течение пяти поколений. Когда же управление страной в руках слуг вассалов, мало кто из них не лишается власти в течение трех поколений. Когда в Поднебесной есть Путь, правление не находится у сановников. Когда в Поднебесной есть Путь, простолюдинам нечего обсуждать».

В этом фрагменте мы видим, как Конфуций привлекает внимание к тому, что во время правления династии Чжоу, и особенно при Чуньцю, одновременно с упадком Пути царей Чжоу шел постепенный процесс перехода власти к людям более низкого статуса – от императора к князю, от князя к сановнику, от сановника – к слуге вассала. В соответствии с таким изменением центра власти длительность нахождения у власти становилась пропорционально меньше. Данное высказывание, также содержащееся в «Поздних изречениях», видимо, возникло в период Чжаньго (Борющихся царств), когда в одной из циских конфуцианских школ высокочтимым каноном стала книга под названием «Чуньцю» (считалось, что ее составил Конфуций на основе государственной летописи Лу, добавив ряд заметок, содержащих критику эпохи).

Лишь в поздние годы Конфуций мог обрести такой холодный объективный взгляд на историю и мировоззрение, позволявшее ему связать судьбу с выскочками, втайне радоваться их смерти и рассказывать истории о возмездии и каре в предостережение своим ученикам. Когда он был моложе, он все еще надеялся, что крепко держащиеся за власть влиятельные семьи, такие, как семья Цзи в княжестве Лу и семья Тянь в Ци, можно ниспровергнуть, а административный контроль над государством, монополизированный ими, – вернуть в руки законного правителя. Это он считал самой насущной необходимостью эпохи, этому отдавал все свои силы.

Общим принципом Конфуциевой стратегии политических реформ было свержение таких влиятельных кланов, как семья Цзи в Лу: он всемерно стремился лишить их власти. Постепенно он приобрел в Лу сочувствующих и стал более известным, собрав вокруг себя способных учеников и устроив школу. Об увеличении его известности свидетельствует интерес, проявленный к нему Ян Ху. Ян Ху, использовав внутренние разногласия в семье Цзи для нарушения порядка преемства старшинства в «Трех Хуань», сосредоточил в своих руках управление всем государством и в конце концов замыслил убить всех старейшин этих родов. Неудивительно, что он внимательно присматривался к Конфуцию, чьи политические взгляды вряд ли были близки ему, и пытался склонить на свою сторону, чтобы воспользоваться его помощью для усиления своей власти. В этом нет ничего невероятного. Но проблему историчности эпизодов, касающихся приглашения Конфуция на службу Гуншань Фужао, подчиненным дома Цзи, и Би Си, чиновником из семьи Чжао, решить намного труднее. Как бы то ни было, очевидно, что убеждения Конфуция подразумевали неприятие верности подчиненных хозяевам и всемерную поддержку княжеского дома.

Эта позиция, базирующаяся на принципах политической философии Конфуция, представляет собой ядро «Чуньцю» – дидактической истории, по всей вероятности, составленной учениками. Возможно, наиболее четко этот подход проявился в жестокой критике практики наследования высших должностей, представленной в «Комментарии Гунъяна» – одном из трех толкований текста «Чуньцю» разными школами.

Глава 5

Неудача революции

Ян Ху, подчиненный дома Цзи, три года удерживал абсолютный контроль над управлением в Лу, и его последний ход – попытка свержения Трех семей – для народа Лу, которым до того долгое время безраздельно правила семья Цзи, был просто сильным потрясением. Для княжеского дома теперь стала очевидна уязвимость власти «Трех Хуань», до сих пор казавшейся поистине непоколебимой; забрезжила какая-то надежда на возвращение власти в руки законного князя. Сами же Три семьи понимали, что необходимо всесторонне изучить причины, по которым их власть оказалось так легко разрушить.

Тем не менее, пока самой важной и неотложной задачей было воссоздание порядка и в правительстве и в обществе, серьезно подорванного узурпаторским правлением Ян Ху: было необходимо ликвидировать ошибки проводившейся ранее Тремя семьями политики и разработать новый генеральный план для улучшения положения в государстве. В Трех семьях, к сожалению, не было ни одного человека, наделенного талантами, необходимыми для введения такой новой программы. В подобных обстоятельствах, видимо, многие вспомнили о Конфуции – Конфуции, политические познания и советы которого так стремился купить Ян Ху, всячески пытавшийся привлечь его на службу своей семье и в конце концов получивший от него по меньшей мере устное согласие на это.

Мы можем предположить, что первую свою должность – должность мэра городка Чжунду – Конфуций получил в 501 году до н. э., как раз в то время, когда грандиозные планы Ян Ху потерпели крушение после его единственного поражения, а сам он бежал из страны в Ци. В то время Конфуцию как раз исполнилось пятьдесят.

В Древнем Китае существовало строгое деление на возрастные группы. Достигнув сорока лет, человек становился членом группы, известной как «Цян», сильные и верные мужи, и только тогда его считали годным занимать должность и принимать участие в управлении своим государством. В пятьдесят лет, вступив в возрастную группу «Ай», ветеранов, он считался старшим и получал ранг «сановника» (дафу), что подразумевало право руководить несколькими чиновниками более низкого ранга. В то время Конфуций только что перешел необходимую возрастную границу, и такая датировка его вступления в должность мэра Чжунду (она подразумевала руководство несколькими мелкими чиновниками и могла считаться вполне подходящей для сановника) соответствует упомянутой выше традиции. Следовательно, следует считать эту гипотезу достаточно надежной.

На следующий год Конфуций занял еще более видное положение: он принимал участие в качестве члена свиты луского Дин-гуна в мирных переговорах с Ци. На этих переговорах советником циского Цзин-гуна был знаменитый министр Янь-цзы, который включил в свиту группу восточных варваров, рассчитывая припугнуть представителей княжества Лу в ходе переговоров и навязать им неблагоприятные условия. Конфуций разгадал этот замысел и выбранил варваров, которые должны были ворваться на место проведения переговоров с оружием. История о том, как он предотвратил несчастье и смог добиться успешного завершения переговоров, рассказывается в каждом из трех комментариев к «Чуньцю».

После успешного заключения мирных переговоров с Ци популярность Конфуция в народе Лу внезапно выросла. На следующий год, в 499 году до н. э., он был назначен на должность министра юстиции, высший судебный пост в государстве, и одновременно занимал какой-то дипломатический пост. Долгое время княжество Лу состояло в северной коалиции, возглавляемой Цзинь, но в этом году Конфуций полностью порвал с ней. На самом деле одним из важнейших факторов, позволявшим Трем семьям сохранять автократический контроль над управлением в Лу, была практика взяток шести влиятельным кланам в Цзинь, благодаря которой они получали возможность в тесном союзе с цзиньцами принуждать к повиновению луского князя, пользуясь поддержкой лидера коалиции. Выход из северной коалиции не был продиктован внешней политикой, которую проводил Конфуций: скорее, это было частью плана по пресечению изменнических действий Трех семей, которые надеялись усилить собственные позиции, объединившись с Цзинь и позволяя этому княжеству вмешиваться во внутренние дела Лу и контролировать их.

Итак, программа Конфуция, целью которой было свержение Трех семей, начала осуществляться с переориентации международных отношений. Конфуций не останавливался на упорядочении внутренней ситуации и стремился главным образом к улучшению международного положения страны. Он не был обычным провинциальным политиком с горизонтом, ограниченным рамками собственного государства. Он намного превосходил своих современников и обладал дальновидностью настоящего государственного мужа.

Осуществив это внешнеполитическое изменение, отнявшее у влиятельных семей, таких, как три клана из рода Хуань-гуна, возможность вмешательства во внутренние дела государства при поддержке Цзинь, и освободив Лу от внешнего давления, Конфуций начал осуществлять курс, целью которого было ограничение власти Трех семей и во внутренней политике. Влияние Трех семей зависело, прежде всего, от их собственной военной мощи. Вероятно, численность их войск, постоянно находившихся внутри стен столицы, была не очень велика. Однако опорные твердыни каждой семьи, расположенные в уязвимых местах их владений – принадлежащая семье Цзи крепость Би, принадлежащая семье Шусунь крепость Хоу и принадлежащая семье Мэнсунь крепость Чэнь, – были хорошо укреплены и содержали большие гарнизоны и полные арсеналы. Если бы случилось неожиданное нападение на городскую резиденцию, с этих баз по первому требованию могли выслать свежие подкрепления. В конечном счете источником силы Трех семей оказывались три опорных пункта – Би, Хоу и Чэнь. Конфуций отлично понимал, что ни луский князь, ни высшие чиновники не смогут добиться выполнения приказа о разрушении крепостей, на которые опиралась сила Трех семей. Нужно было сделать так, чтобы Три семьи сами демонтировали свои крепости. Семья Цзи только что была свидетелем горького зрелища страшной угрозы существованию всего своего дома при восстании Ян Ху, коменданта их твердыни Би, использовавшего ее военную мощь. Умело воспользовавшись этим недавним случаем, Конфуций убедил Три семьи, что для предотвращения восстания любого из их мятежных слуг лучше всего будет разобрать укрепления Би, Хоу и Чэнь, которые могли бы стать базами восставших, и тем самым децентрализовать их силы. Так он обеспечил согласие Трех семей на осуществление своего плана.

В 498 году до н. э. Конфуций рекомендовал своего наиболее способного к военному делу ученика Цзы Лу на службу семье Цзи, надеясь, что его сделают управляющим и прикажут разобрать оборонительные сооружения крепости Би. Эта программа действий успешно осуществлялась на первых этапах, поскольку после того, как семья Цзи разрушила крепостные стены Би, дом Шусунь добровольно начал работы по демонтажу укреплений своей твердыни Хоу. Тем не менее, оставался еще форт семьи Мэн-сунь в Чэнь; Мэнсуни доказывали, что это была жизненно важная стратегическая база рядом с границей между княжествами Лу и Ци, фактически нечто вроде северных ворот Лу. Разрушь эту крепость – и вторгшиеся в Лу циские войска смогут грабить территорию княжества, не встречая сопротивления, не говоря уж, конечно, о ее роли в качестве важнейшего штаба дома Мэнсунь; разрушать ее своими руками было бы абсолютно безрассудно. Они оставались глухи ко всем попыткам переубедить их и настаивали на том, что лучше всего за такую работу и не браться.

Поскольку клан Мэнсунь не желал разрушать укрепления по доброй воле, Конфуций убедил Дин-гуна отправиться к Чэнь во главе армии и осадить крепость, чтобы вынудить уничтожить ее при помощи демонстрации военной мощи. Но оборонительные сооружения Чэнь были очень крепкими, и в конце концов окружившим форт войскам пришлось возвратиться восвояси, не добившись успеха. Итак, после того как Конфуций со всей осторожностью успешно добился разрушения двух крепостей, принадлежавших Трем семьям, ему попался твердый орешек – последний оставшийся форт семьи Мэнсунь. Но когда это произошло, Три семьи, до сих пор полностью полагавшиеся на свое доверенное лицо, вероятно, догадались, что его настоящей задачей было истребление их домов. У нас нет точной информации о том, какие последствия имела для Конфуция эта догадка, но, лишившись их поддержки, он, вероятно, потерял и власть, которой располагал до этого.

Замышленное им свержение власти Трех семей шло по плану лишь до последнего шага. Вероятно, потерпев неудачу, Конфуций испытал поистине горькое разочарование. Однако он не отчаялся, когда его надежды потерпели крушение, и на следующий год оставил свою родину, отправившись странствовать по другим княжествам. Поскольку нет свидетельств о том, что Конфуция изгнали из Лу, вероятно, он уехал из страны самостоятельно, по собственной инициативе.

Конфуций хорошо разбирался в международной обстановке и поэтому был осведомлен о внутренней и внешней политике различных княжеств той эпохи. Почти в каждом государстве законный правитель был лишен реальной власти, и вместо него правила олигархия знатных семей. Правда, Конфуций потерпел неудачу, пытаясь свергнуть влиятельные семьи Лу, но, приезжая в другие государства, он точно так же стремился повести наступление на власть знатных семей, восстановить положение и престиж князя и основать царство своей мечты. Видимо, в надежде на это он и отправился в странствия.

Глава 6

Годы странствий

В 497 году до н. э. Конфуций оставил Лу, где на самом последнем этапе его план потерпел крах, и отправился странствовать по разным государствам Китая. Прежде всего он посетил княжество Вэй, граничившее с Лу на северо-западе и относившееся к культурной группе государств центральной равнины. Пробыв там недолго, он повернул на юг в Сун, Чжэн, Чэнь и Цай и затем, вновь проехав через Вэй, в конце концов вернулся в Лу в 484 году до н. э. Долгие тринадцать лет странствий по чужим землям были суровым испытанием для Конфуция; в то время ему грозили самые серьезные испытания в жизни.

В данном в «Исторических записках» жизнеописании Конфуция Сыма Цянь живо изобразил Конфуция, подвергавшегося невзгодам во время своих странствий, и с тех пор все биографы следовали созданному им образцу и были склонны слишком акцентировать плачевное состояние, в котором находился тогда Конфуций. По преданию, люди княжества Чжэн, видя, как у городских ворот блуждает Конфуций, потерявший своих учеников, сравнили его внешность с видом «собаки из дома, где траур»; то есть он бродил везде в поисках пропитания, как собака, хозяин которой, занятый погребальными ритуалами, не заботится о ней и не кормит ее.

Перед тем как оставить Вэй и направиться на юг, Конфуций одно время собирался пожить в Цзинь, главном государстве северной коалиции, однако на пути на запад в местечке под названием Куан неподалеку от переправы через Хуанхэ на него набросились горожане, принявшие его за кого-то другого, и едва не убили. В результате он отказался от своего намерения идти в Цзинь и повернул на юг, рассчитывая теперь направиться в Чу, возглавлявшее южный союза государств. Но снова, до того, как он смог достичь места своего назначения, на него напал полководец Хуань Туй, и его жизнь опять подверглась серьезной опасности. А на пути в Чу, неподалеку от границы между государствами-сателлитами Чэнь и Цай, когда у него кончилась провизия, ему пришлось идти не евши целую неделю.

О пришедшихся на тринадцать лет скитаний трех случаях, когда жизни и здоровью Конфуция угрожала серьезная опасность, упоминается в «Изречениях». Если даже допустить, что в чем-то здесь сгущены краски, по-видимому, ему действительно пришлось пережить подобные лишения. Однако было бы заблуждением считать, что Конфуций, путешествуя по разным государствам, нищенствовал и вел жизнь «собаки из дома, где траур».

О дипломатическом успехе, которого добился Конфуций во время сложных мирных переговоров с Ци, несомненно, говорили в других государствах. Кроме того, несмотря на то что он потерпел неудачу, его имя было известно всем образованным людям в связи с предпринятыми им ограничительными мерами, направленными против Трех семей, и его революционной политикой, целью которой было возрождение власти князя. Когда он приезжал в другие государства с группой своих учеников, куда входили Хуэй, Цзы Лу, Цзы Гун и другие, в сопровождении повозок, его учтиво приветствовали князья этих стран, приглашали ко двору и внимательно выслушивали его рассуждения об управлении. Вэйский Лин-гун особенно уважал Конфуция и часто встречался с ним. Правитель маленького княжества Шэ также использовал возможность задать ему вопросы.

Кто-то спросил ученика Конфуция Цзы Гуна: «Когда ваш наставник приезжает в государство, он неизменно узнает о тамошнем управлении. Он осведомляется об этом или ему рассказывают сами?» На это Цзы Гун отвечал: «Учитель сердечен, добр, почтителен, скромен и уступчив. Он осведомляется не так, как другие». Это значит, что из-за своей скромности Конфуций легко получал информацию, не обращаясь за ней специально. Но его современникам казалось удивительным, что в каждом государстве его расспрашивали о стратегиях управления князья и аристократы, которых он посещал, а он действительно высказывался на эту тему и даже участвовал в серьезных государственных делах.

На протяжении тринадцати лет странствий и жизни за пределами своего родного княжества Конфуций не был безымянным и безвестным ученым, преследуемым на каждом шагу бедностью и несчастьями. На самом деле не будет преувеличением сказать, что большую часть этого времени Конфуций жил яркой жизнью – с ним учтиво обращались князья, министры и аристократы. Но он не довольствовался разговорами с важными персонами и принятием их гостеприимства. Мотивом его переездов от одного двора к другому не было обычное желание пользоваться гостеприимством таких людей. Нет, он отправился в политический крестовый поход, стремясь найти в правителях и вельможах разных княжеств посредников для претворения в жизнь своих революционных политических идеалов.

А князьями, наперебой приглашавшими к себе Конфуция и желавшими услышать его советы в области политики, несомненно, двигало любопытство, вызванное его недавней попыткой устроить в Лу революцию. Сутью рекомендаций, которые он давал им, как и в случае с политикой реформ в Лу, вероятно, прежде всего было разрушение олигархии знатных кланов, а затем – восстановление власти законного правителя, какой она была в древности и какой она должна быть по праву. Многим князьям, вне сомнений, такая платформа должна была прийтись очень по нраву, однако аристократы, по-видимому, упорно и безусловно противились таким пагубным для них предложениям. Для знати образ мыслей Конфуция был чреват серьезнейшей опасностью и представлял собой страшную угрозу самому существованию этого класса.

Прием Конфуция при дворах различных княжеств внешне казался сердечным и радушным: однако его политический идеал, разрушение власти влиятельных семей, никто не собирался осуществлять всерьез. В «Изречениях» и во всех жизнеописаниях нет четкого объяснения причин, по которым он сталкивался с опасностью, когда ему угрожали в Вэй, Сун и Чэнь. Вполне возможно, что, так как Конфуций со своим революционным политическим идеалом, и особенно со стратегией уничтожения аристократической олигархии, непосредственно посягал на положение влиятельных семей в каждом государстве, они подряжали убийц и наемников, чтобы те помогли им стереть с лица земли этого опасного идеалиста.

Объезжая дворы меньших княжеств, таких, как Сун, Вэй и Чжэн, Конфуций разъяснял там свой политический идеал, но не смог получить никакого конкретного или практического отклика. Тогда он решился не связываться более с правителями маленьких княжеств, где жизнь двора была строго ограничена условностями, и задумал отправиться в Цзинь, которое, как лидер северного союза, фактически контролировало центральные государства, или в Чу, противнику Цзинь и лидеру южной коалиции. Он решил изложить там подробности своего идеала и заручиться поддержкой влиятельных государств, чтобы распространить предложенные им реформы на весь Китай. Однако его планы столкнулись с противодействием в малых государствах, и в результате он так и не добрался куда хотел.

Оказавшись в опасности в Куане по пути из Вэй в Цзинь, Конфуций воскликнул: «Вэнь-вана нет, но разве культура не здесь? Если бы Небо хотело уничтожить эту культуру, то я не смог бы приобщиться к ней. А раз Небо не пожелало ее уничтожить, что могут сделать со мной куанцы?» Этими словами Конфуций хотел сказать, что Путь, воплощенный в «Стихах», «Писаниях», ритуале и музыке, творениях Вэнь-вана, передавался и теперь перешел к самому Конфуцию; и, поскольку Небо избрало его в качестве средства передачи Пути, он был уверен в том, что ему не суждено погибнуть от рук людей, подобных куанцам. Здесь Конфуций предстает не как одиночка, стремящийся к реализации своего идеала, но как человек, твердо убежденный в том, что он пытается воплотить в жизнь идеал в согласии с волей Неба.

Кроме того, застигнутый врасплох неожиданной атакой Хуань Туя, сунского аристократа, Конфуций лишь хладнокровно заметил: «Если Небо породило во мне добродетель, что может сделать со мной Хуань Туй?» Он принял волю Неба, и поэтому ему не мог повредить обычный человек. Так обычно думали о Конфуции ученики, которые, сплотившись вокруг него и любя как отца, постоянно сопровождали его на протяжении долгих тринадцатилетних странствий.

Несмотря на убеждение в том, что он получил небесное повеление и родился для преобразования мира, Конфуций отлично понимал, что в конечном счете не сможет выполнить свою миссию в современном ему мире. Будучи разумным человеком, он прекрасно разбирался в объективной ситуации. Если он не мог воплотить в жизнь данное ему Небом повеление при жизни, он должен был добиться того, чтобы его исполнили в будущем, обучив учеников и через них сообщив о своем идеале следующим поколениям.

Младшим из учеников, последовавших за Конфуцием в его путешествие, был Хуэй, страстно любивший учиться, самая большая надежда Конфуция, – но и ему было за тридцать. Старшему, Цзы Лу, сравнялось шестьдесят! Можно сказать, все члены этой группы были уже немолоды. Было бы неправильно способствовать их преждевременной старости, требуя все время сопровождать его в странствиях, конца которым не предвиделось. Именно такие соображения побудили Конфуция счесть, что лучше будет вернуться в Лу.

Конфуцию нелегко было отказаться от попыток осуществить свой идеал в обществе, но в конце концов он заставил себя решиться. К тому времени, как он в 484 году до н. э. вернулся в Лу после тринадцати лет странствий на чужбине, Дин-гун давно умер, и уже одиннадцатый год правил его преемник, Ай-гун. Конфуцию в то время было шестьдесят девять лет. Следующие пять лет, вплоть до своей смерти в 479 году до н. э. в возрасте семидесяти четырех лет, Конфуций всю свою энергию направлял на воспитание учеников, упорядочение и компиляцию старых классических текстов, таких, как «Стихи» и «Писания», которые он сам читал и изучал. Конфуций – государственный деятель умер, но на последнем отрезке жизненного пути продолжал свою деятельность Конфуций – педагог и ученый.

Заключение

Смерть философа

Конфуций умер в 479 году до н. э. Существует четкая запись о его смерти в летописи «Чуньцю», составленной на основе официальной хроники Лу, княжества, где Конфуций состоял на государственной службе. Запись, относящаяся к шестнадцатому году правления Ай-гуна, гласит: «Летом, в день четвертого месяца под знаком цзи-чоу, умер Конфуций». Она не оставляет места для сомнений. С другой стороны, даты, указанные для рождения сына Шулян Хэ, который был лишь обедневшим служилым на службе у главы клана Мэн, кажутся лишь частью возникшей намного позже традиции.

Истории о Конфуции, собравшем вокруг себя три тысячи учеников, явно представляют собой преувеличения: однако образ Конфуция, почитаемого как мудреца той эпохи, окруженного семьюдесятью талантливыми учениками, увлеченными его ученостью и добродетелью, также относится лишь к поздним годам его жизни. Попытаемся несколько подробнее обрисовать события последних лет жизни философа. Рассказ о них, приведенный в главе «Ли цзи» под названием «Тань гун» (это текст, перечисляющий прецеденты, имеющие отношение к траурным ритуалам, и рассуждения учеников Конфуция на такие темы), – часть традиции, которую нам следует рассмотреть.

Ровно за неделю до смерти Конфуций поднялся рано утром, опираясь на посох, проковылял за ворота и запел: «Гора Тай обвалится, мост упадет, мудрец зачахнет». Кончив песню, он вошел в комнату и сел лицом к двери. Цзы Гун, который после смерти Янь Хуэя был самым талантливым из оставшихся учеников, услышал о том, что произошло, и, поняв, что болезнь Конфуция усилилась, бросился к нему в комнату. Конфуций встретил его словами: «Почему ты так долго не шел? Во времена Ся гроб ставили на восточной лестнице в зале; во времена Инь его помещали между двумя колоннами в центре зала, а при Чжоу – у западной лестницы. Я же происхожу от иньцев, и вот вчера мне приснилось, что я сижу между двух колонн, а передо мной стоит еда, которую приносят в жертву умершим. Увы! Не появляется мудрый правитель. Кто в целом свете возьмет меня к себе в наставники? Моя жизнь недолго продлится». Он слег и, проболев неделю, умер. Эту традицию Чжэн Сюань, ханьский комментатор, объясняет тем, что мудрец вполне осознавал себя носителем небесного предопределения, но, скорбя над тем, что ему не довелось послужить просвещенному князю, и полностью перестав надеяться на современный ему мир, он улегся на одре болезни и умер. Но разве такие поступки в самом деле достойны мудреца своего времени и мог ли действительно так себя вести и думать владеющий собой человек, постигший веление Неба? Это первое, что поражает читателя канонического фрагмента. У Чэн, ученый, живший при династии Юань, доказывал, что блуждание опирающегося на свой посох Конфуция у дома, его печаль в связи с приближением смерти, проявившаяся в создании песни, в которой он называл себя мудрецом, ни в коей мере не приличествовали философу, бесстрастно довольствовавшемуся своей судьбой, для которого ничего не значили узы жизни и смерти. Многие ученые критиковали это нелепое предание с тех же позиций.

Тем не менее, аргументация, эксплуатирующая субъективный гипотетический образ мудреца, поднявшегося выше уз жизни и смерти, не имеет под собой серьезной доказательной основы. Совсем напротив, Конфуций был не вышедшим за пределы дольнего бытия мудрецом, а, насколько это от него зависело, мудрецом мира людей. Он был далек от возвышения над узами жизни и смерти, до конца упорствовал в том, что считал своим предназначением, и так и не избавился от страха смерти. Так что критика, о которой мы только что упомянули, вполне может быть опровергнута на одном этом основании, и опровержение приблизит нас к действительному пониманию того, как умер Учитель.

Так, стоящий на этой позиции Цуй Шу отмечает одну особенность фрагмента «Тань гун». Мы знаем о присущей Конфуцию скромности, отраженной в тексте «Изречений», где нет ни одного контекста, свидетельствующего о том, что он считал себя мудрецом или обсуждал превратности судьбы: он лишь разъяснял, как следует поступать по справедливости. Учитывая это, вряд ли можно считать метафорическое уподобление себя горе Тай, мосту и мудрецу, а также предсказание смерти из-за пророческого сна хорошими примерами обычной беседы Конфуция. Стоило бы рассмотреть такие утверждения немного глубже. Во всяком случае, никто не станет отрицать, что песня, на которой строится весь сюжет истории, не была собственным сочинением Конфуция. Вероятно, поэтому следует согласиться с тем, что предание о предсказании Конфуцием своей смерти, сложившееся вокруг не принадлежащей ему песни, возникло постепенно в среде его непосредственных учеников или же было создано позднейшими конфуцианцами. Хотя эта история, возможно, лишь одна из целого ряда схожих, все же должна была существовать какая-то причина появления подобных рассказов среди последователей. В настоящий момент я намерен перейти к обсуждению проблемы исторической основы такого предания.

Особенность этой истории – глубоко запечатлевшаяся в ней безысходность и отсутствие надежды на современный мир. Вероятно, в конечном счете причиной такого разочарования могла стать сильнейшая досада на людей и общество. Тем не менее, это чувство разительно отличается от позиции, лежащей за словами о смирении перед судьбой, которые он произнес, оглядываясь на свой жизненный путь: «В пятнадцать лет я устремил свою волю к учению; в тридцать лет я установился, в сорок у меня не осталось сомнений, в пятьдесят я познал веление Неба, в шестьдесят мой слух сделался покорным, а в семьдесят я смог следовать стремлениям, не преступая рамок правильного поведения».

Тем не менее, когда Конфуций был уже стар, в нем, по-видимому, действительно возникло затаенное чувство, бывшее сродни разочарованию. Несмотря на то что он был окружен столькими преданными учениками, Конфуций в своей академической деятельности определенно должен был ощущать смутное одиночество. Это яснее всего проявляется в воспоминаниях Конфуция о любимом ученике Янь Хуэе, внезапно умершем еще молодым. Неожиданная смерть Боюя и Хуэя (Боюй был старшим сыном Конфуция) повергла Конфуция в глубокое уныние; можно даже предположить, что это ускорило его смерть.

Нет четкой датировки смерти Боюя и Янь Хуэя, хотя, кажется, обе они случились вскоре после возвращения Конфуция из долгих странствий за пределами Лу, то есть за несколько лет до смерти самого Конфуция. Когда луский князь Ай-гун спросил его, какой из его учеников более всех любил учиться, Конфуций отвечал: «Янь Хуэй; он любил учиться. Он никогда не срывал на других гнев и не повторял ошибок. К несчастью, он умер молодым, и теперь его нет. Я не знаю никого, кто любил бы учиться так же, как он». В этом ответе проявилось почтение, которое питал Конфуций к этому своему самому знающему ученику.

Уверенность Конфуция в Янь Хуэе слишком известна, чтобы распространяться о ней здесь. Единственным учеником, который мог сравниться с ним по таланту и учености, был Цзы Гун; и, когда Конфуций спросил его, кто из двух лучше, он или Янь Хуэй, Цзы Гун отвечал: «Как я могу сравниться с Хуэем? Когда Хуэй слышит об одном, он догадывается о десяти; когда я, Цы, слышу об одном, то догадываюсь о двух». При всем своем таланте Цзы Гун все же был несколькими ступенями ниже Янь Хуэя. Конфуций, услышав этот ответ, сделал значительную ремарку: «Так. Ты ему не равен. Ни ты, ни я не равны ему». Здесь Конфуций даже себя ставит ниже Янь Хуэя. И он всегда настаивал на том, что Янь Хуэй, и только он, до конца понимал его взгляды и вполне схватывал суть его наставлений.

Однажды – наверное, это случилось после смерти Янь Хуэя, – Конфуций, сетуя, вздохнул: «Никто не знает меня». Цзы Гун, бывший подле него, спросил: «Что вы имеете в виду, когда говорите, что вас никто не знает?» Ему, возможно, показалось, что напрасно Конфуций жалуется, будто его никто не знает, ведь он сам, Цзы Гун, понимает наставника. Кроме того, в этих словах могла проявиться некоторая тайная ревность из-за того, что Учитель вновь тоскует по Янь Хуэю. Возможно, Конфуций действительно вспоминал о Янь Хуэе. Во всяком случае, в этот момент он намеренно сменил акцент в беседе и продолжал: «Я не негодую на Небо; я никого не виню; изучая то, что внизу, постигаю то, что вверху. Так это Небо знает меня?»

Никто не знал его и не признавал его способностей, но он не обижался за это на Небо и не хотел винить никого из людей. Ведь если человек просто вкладывает душу в учение, он естественно постигнет Небо. Итак, в конечном счете знало его Небо.

Здесь Конфуций уподобляет себя Небу, что имеет глубокий смысл. Для более полного его понимания мы должны обратиться к утверждению Цзы Гуна, ни дата, ни контекст которого не ясны. Цзы Гун заявил: «О сочинениях Учителя можно услышать, но нельзя услышать его слов о природе человека и Пути Неба». Упоминание о сочинениях Конфуция, согласно комментаторам, расшифровывается как намек на классические тексты «Стихов» и «Писаний», которые он велел читать своим ученикам, и на правила ритуала и музыки, которых он заставлял их придерживаться в действиях. Конфуций обучал учеников при помощи этих текстов, полагая, что помимо канонов не существовало средства для объяснения им природы человека или законов Неба, правивших миром.

В основном утверждение Цзы Гуна истинно. Конфуций никогда не думал непосредственно в терминах природы человека или законов Неба. Я условно толкую путь Неба как «законы Неба»; древние китайцы, как бы то ни было, не верили в единого высшего небесного духа, обладающего божественной природой и контролирующего всю жизнь и материю в мире. Согласно взглядам комментаторов династий Хань и Цин, представления о пути Неба состояли из веры в магию астрологических поверий, связанной с движением Солнца и Луны и других небесных тел, и в определяющуюся им добрую и дурную судьбу в природном и человеческом мире. Небо в Древнем Китае не считали высшим божеством, наделенным человеческой индивидуальностью и волей; его представляли скорее природным духом, воплощенным в движениях небесных тел. Прояснение закономерностей связи между этими движениями и людскими делами и способы предсказания циклической смены доброй и дурной судьбы по таким предзнаменованиям в совокупности представляли собой особое магическое искусство мастеров гадания Древнего Китая. А их ремесло, не испытывая к нему ни малейшего сочувствия, Конфуций ни в коей мере не поддерживал.

Конфуций, который никогда не говорил и не учил о «чудесах, силе, смуте и духах», категорически отвергал все астрологические верования и поверья, основанные на шаманском колдовстве. Его позиция по отношению к подобным вещам определялась духом рационализма той эпохи. Во фрагменте, процитированном мною выше, Конфуций говорил, что знание – это «стремление к выполнению своего долга перед народом, почтение к душам умерших и к духам, от которых, тем не менее, следует держаться подальше». Он, таким образом, важнейшей предпосылкой приобретения знания считал неприятие всего, что было как-то связано с распространенными в тот век суевериями.

Причина отказа от религии видна из ответа Конфуция на вопрос Цзы Лу о празднествах и служении духам: «Не умея служить людям, как же служить душам умерших?» Далее, в ответ на вопросы о смерти, им было сказано: «Не зная о жизни, как же узнать о смерти?» Такие проблемы, как характер жизни после смерти, были отброшены Конфуцием как непознаваемые. Вместо этого он поставил себе целью прояснить значение опыта, который мы получаем при жизни в современном нам мире.

Кроме того, Конфуций советовал жить так: «Слушать много и отбрасывать сомнительное, быть осторожным, говоря об остальном; тогда в поступках будет мало промахов. Много наблюдать, отбрасывать приводящее в смущение и быть осторожным, осуществляя остальное; тогда не придется сожалеть о многом». Другими словами, он рекомендовал приобретать по возможности обширный опыт, и визуальный и акустический, отбрасывая все сомнительные элементы знания, полученного из этого опыта. Эта максима была предложена как общее правило, пригодное для всей жизни, но ее вполне можно рассматривать и как иллюстрацию формулы Конфуция о построении совокупности знаний, и как определение методов учебы.

Конфуций говорил также: «Если знаешь это, считай, что знаешь, а не знаешь – считай, что не знаешь. Вот это и есть знание». По его мнению, все явления, неясные для рассудка, следовало исключать со всей возможной строгостью. Он считал, что элементами знания могут быть лишь вещи, абсолютно несомненные для рассудка. Все загадочное было отвергнуто, оставалось лишь рациональное. Однако нельзя доказать, что любой конкретный пример того, что Конфуций счел бы сомнительным, сколько-нибудь строго можно было бы отнести к сомнительному для разума в современном смысле слова, или что рассматриваемое Конфуцием как познаваемое или известное было бы самоочевидным для разума в современном смысле слова. Конфуций говорил о себе: «Я передаю, но не создаю; я верю в древность и люблю ее». Для него путь древних, то есть все, относящееся к традиции, был самоочевидным и ценным; в этом отношении Конфуций явно склонялся к традиционализму. С другой стороны, он заявлял, что «сын, три года не отступающий от пути отца, может быть назван почтительным». Из этого следует, что по прошествии трехлетнего срока позволителен какой-то отход от традиционного поведения, завещанного отцом. Итак, по-видимому, Конфуций не запрещал безусловно инновации в традиции и обычаях; он понимал необходимость обновления и рационализации традиции и зашел даже так далеко, что добавлял к ней собственные усовершенствования, при том условии, конечно, что они не противоречили его чувству любви к изначальной форме.

Хотя рационализм Конфуция требовал отказа от всего мистического, это не привело его к догматическому недоверию ко всему, имевшему отношение к религии. Когда он говорил, что «жертвоприношение духу, если это не дух родственника, – просто лесть», выражая неодобрение службам в честь какого-то духа, не являвшегося предком семьи, он не хотел, чтоб сочли, будто он непримиримо противостоит сохранению в целости и сохранности традиционного культа и служб в честь богов – предков клана и семьи. Нет, он пытался предотвратить распространение новой магической религии и сохранить первозданную чистоту феодальных религиозных церемоний прежних лет. В приведенных выше высказываниях отразились его представления о том, что в процессе обучения необходим отказ от рассмотрения проблем религиозного характера. Конфуций считал, что такие проблемы лучше не трогать.

До того как он вернулся в Лу и сосредоточился на педагогической работе, все свое влияние политического деятеля он посвящал свержению сильных семейств и укреплению власти князя. До возвращения все свои силы он отдавал претворению в жизнь своего политического идеала в современном ему мире, и в этом отношении его деятельность была связана с настоящим. Но, потеряв надежду на осуществление своих политических устремлений и отчаявшись увидеть свой идеал воплощенным в современном ему мире, он стал педагогом и начал учить своих последователей тому, во что верил сам и к чему стремился, и редактировать книги, где был описан его идеал, рассчитывая на то, что они перейдут к будущим поколениям. Когда он обрел надежду на реализацию своего идеала последующими поколениями и приступил к подготовке условий для нее, будущее, вероятно, приобрело для него большую значимость, чем настоящее.

Конфуция – активного политика, вне сомнений, не особенно интересовали дела отдаленного будущего. Но для Конфуция – педагога и ученого туманное будущее, которое должно было наступить после его смерти, стало важным. Конечно, было бы опрометчивым утверждать, что в молодости Конфуций совершенно не думал о будущем. Но, как бы то ни было, в последние годы оно волновало его куда больше. Постепенно он стал задумываться о надеждах и возможностях будущего; до сих пор его ни в коей мере не интересовали мистицизм и всяческие прогностические практики, но теперь он пристально размышлял над связанными с ними вопросами.

Но могли ли его ученики понять всю серьезность этой проблемы, даже если бы он до конца объяснил им происшедшую в его взглядах перемену? Разговор о будущем на языке того времени был разговором о «небесном предопределении», и, по свидетельству Цзы Гуна и его коллег – последователей Конфуция, до той поры о «небесном предопределении» он вряд ли вообще упоминал. Следовательно, если бы даже Конфуцию пришлось заговорить о волнующих его вещах с учениками, похоже, никто из них не увидел бы этой проблемы, – и не в его привычках было первым начинать разговор на какую-то тему, первый вопрос всегда должны были задавать ученики. Как-то он уже собрался высказать им все, но промолчал и сказал лишь: «Хотел бы я не говорить». Он подразумевал, что нечто, о чем он действительно хотел рассказать, существовало, но это было то, о чем ничего невозможно сказать.

Цзы Гун запротестовал: «Но если наш Учитель не будет ничего говорить, что мы, ученики, сможем передать остальным?» Конфуций возразил: «Но разве Небо говорит? Четыре времени года сменяются, все живое рождается – но разве Небо говорит?» Конфуций хотел говорить о том, что имело отношение к Небу. Но он знал, что «путь Неба» проявляется естественно в ходе четырех сезонов и в появлении живых существ, и говорить о нем нет надобности; рассуждение о подобных вещах фактически повело бы к мистицизму. Поэтому Конфуций избегал этой темы. Этот эпизод до некоторой степени обнаруживает затруднение, в котором он оказался из-за принятых им в последние годы взглядов.

Хотя Конфуций надеялся обсудить «небесное предопределение» с учениками, в конце концов он не стал об этом говорить даже самым талантливым из них, например Цзы Гуну. Тогда они заподозрили, что Учитель о чем-то им не рассказывает, и поэтому Конфуцию пришлось заявить им: «Думаете ли вы, что я что-то от вас скрываю? Я ничего от вас не скрываю». Вероятно, не будет безосновательным предположение, что он утаил от учеников именно проблему «небесного предопределения».

Конфуций неизменно рекомендовал своим последователям в качестве учебников «Стихи» и «Писания» – два канона, цитируемые им в «Изречениях». Ни тот ни другой не представляют собой систематические тексты, и ни в одном из них нет связного изложения абстрактной проблемы «небесного предопределения». Кроме этих двух книг, конфуцианские каноны включали в себя также «Книгу Перемен» («И цзин») и «Чуньцю», но Конфуций в «Изречениях» не только не цитирует их, но даже нигде о них не упоминает.

Обычно из этого делают вывод, согласно которому «И цзин» и «Чуньцю» не были составлены или отредактированы самим Конфуцием; эту работу проделали его ученики или уже ученики учеников. Позднее «Книгу Перемен» использовали как справочник маги, которые предсказывали будущее, гадая по знакам, усматриваемым на черепашьем панцире, и по тысячелистнику.

«Чуньцю» считали составленной Конфуцием на базе официальной государственной хроники Лу, к которой он добавил свои заметки с целью наказать злых и восхвалить добрых. В летописи «Чуньцю» также содержались косвенные указания на суть идеальной политической системы, реализацию которой в ее тексте относили к будущему. Общая особенность этих двух работ – то, что каждая из них как-то связана с будущим, и в текстах обеих ставится вопрос о «небесном предопределении».

Возможно, не будет произвольным предположение о том, что Конфуций, которого в последние годы серьезно интересовало «небесное предопределение», втайне пользовался этими работами, до конца скрывая это от учеников. Затем, через значительное время после смерти Конфуция, эти тексты были вновь открыты и отобраны для использования в качестве справочника внутри школы.

Конфуций не мог найти оправдания современному ему миру, где процветали тлетворные влияния – например, влияние Трех семей. Ведь его идеал требовал ниспровержения влияния всех аристократических родов, правящих княжествами, и восстановления исконной власти правителя. Он видел, что ему не удалось осуществить свои стремления при жизни, и поэтому ему приходилось довольствоваться тем, что он предоставлял их исполнение будущему. «Чуньцю» же в большей степени, чем все каноны, доверяла реализацию идеала будущему; в тексте летописи содержится жестокая критика деспотизма влиятельных семей и их узурпации ключевых должностей как наследственных привилегий. В словах «Чуньцю» скрыто неослабевающее стремление к неосуществившейся цели – к разрушению автократии влиятельных семей.

Изменение во взглядах Конфуция в поздние годы прошло незамеченным даже для проницательных учеников, например для Цзы Гуна; куда сложнее было догадаться о нем молодым Цзы Чжану, Цзы Ю, Цзы Ся и остальным, присоединившимся к школе только в последние годы жизни Конфуция. Конфуций, которого никто не мог понять, оставил мир, чувствуя себя совершенно одиноким.

Однако его философия постепенно приобрела известность в обществе после появления «Чуньцю» (предполагали, что он сделал к ней собственные добавления). Его политический идеал, разрушение аристократического правления городов-государств и усиление княжеской власти, был адаптирован к бюрократической системе администрации «Семи государств», выдвинувшихся в период Чжаньго, а впоследствии стал основой теории централизованной бюрократии империй Цинь и Хань.

Учение Конфуция было принято в качестве официальной доктрины в империи Хань; через триста пятьдесят лет его идеал одержал полную победу.

Приложение

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

КНЯЖЕСТВО ЛУ И ЕГО ОКРЕСТНОСТИ

КИТАЙ В ПЕРИОД ЧУНЬЦЮ

Примечания

1

Особенности текста «Изречений» подробно рассматриваются в главе 4.

2

См. Takeuchi Yoshio, Rongo no kenkyu (Изучение «Изречений»). Iwanami, Tokyo, 1939.

Content

Сигэки Каидзука
Конфуций. Первый учитель Поднебесной

Часть первая Время Конфуция

Глава 1 Историческое значение VI и V веков до н. э

Глава 2 Феодализм и клановое родство в период чжоу

Глава 3 Образование общин городов-государств

Глава 4 Аристократическое управление в городе-государстве

Глава 5 Аристократическая олигархия в Лу

Часть вторая Детство и юность Конфуция

Глава 1 Рождение Конфуция

Глава 2 Родословная Конфуция

Глава 3 Юность Конфуция

Глава 4 Образование Конфуция

Часть третья Конфуций и его предшественники

Глава 1 Традиционализм

Глава 2 Время правления «Мудрых министров»

Глава 3 Отношение Конфуция к его предшественникам

Часть четвертая Взгляды Конфуция

Глава 1 Человек как общественное существо

Глава 2 Отделение образования от религии

Глава 3 Критика традиции

Часть пятая Конфуций – государственный деятель

Глава 1 Добродетельное управление

Глава 2 Противодействие олигархии трех семей

Глава 3 Посещение Ци и формирование вокруг Конфуция группы ученых

Глава 4 Конфуций – вероятный революционер

Глава 5 Неудача революции

Глава 6 Годы странствий

Заключение

Приложение

Примечания