Коннолли Джозеф

Отпечатки

По сути дела, таков один из простейших приемов группового моделирования — а также любого «психологического» рома на. Запереть людей в замкнутом пространстве — и посмотреть, что получится. Так построены множество детективов — и в классическом их изводе все действующие лица в финале оказываются в замкнутом пространстве, в реальном времени наблюдают последние шаги следствия и выслушивают приговор. Так построены множество утопий: чтобы остров Утопия был прекрасен, ему необходимо быть островом, что бы там ни говорил Джон Донн; чтобы на Желтой Подводной Лодке все были Счастливы, она должна быть подводной лодкой. Отделенность — отдельность — от внешнего мира соблазняет простотой решения. Чтобы все было хорошо, нужно спрятаться. Чтобы спрятаться, нужно закрыть глаза. Спрятаться можно — если согласишься никого при этом не видеть. Ни единой живой души.

«Отпечатки» — страшный и простой роман о том, что утопия возможна лишь в том случае, если ее железной хваткой будет держать некая сознательная воля. Роман о том, что утопия выживает только при наличии диктатора. Что самые добрые люди с самыми благими намерениями, не делая опрометчивых шагов, никому не причиняя вреда, оставаясь лишь сами собой, — в рекордные сроки приводят в запустение самый прекрасный остров и в негодность — самую технически продвинутую подводную лодку. Что бы там ни говорил Джон Донн, человек в безопасности, только будучи островом. Предпочтительно — необитаемым. Двое — для гармонии уже чересчур. Толпа для гармонии — смертельна. В конце концов, с появлением второго человека перенаселение наступило даже в раю.

Максим Немцов, координатор серии

Об авторе

Джозеф Коннолли (р. 1950) — британский писатель, автор десяти романов, ряда публицистических работ, а также биографий Пелема Грэнвила Вудхауса и Джерома Клапки Джерома. Прежде чем начать писательскую карьеру, пятнадцать лет проработал в книжном магазине. Вдумчиво собирает книги; его работа «Современные первые издания» стала классическим руководством для библиофилов. Книги Коннолли активно переводятся на европейские языки, а роман «Летние штучки» (1999) экранизирован в 2002 году французским кинорежиссером Мишелем Бланом под названием «Embrassez qui vous voudrez».

Пресса о романе «Отпечатки»

В «Отпечатках» слышатся отзвуки Айрис Мёрдок и П. Г. Вудхауса, однако роман этот — крайне самобытная работа, первоклассный едкий черный фарс.

Барри Форшоу, журналист

Джозеф Коннолли — странный человек. Каждая его книга — это сговор с читателем, столь редкий в современной литературе. В «Отпечатках» Коннолли — на вершине своего могущества.

Financial Times

«Отпечатки» демонстрируют словесное пиршество Джозефа Коннолли, его неустанное наслаждение голосами в пылу боя. И в чудовищно очаровательном доме он предложит читателю особый подарок.

Independent

Джозефу Коннолли удалось написать всеобъемлющую аллегорию Беккетовских пропорций и открытости… Напряженный, эмоционально и интеллектуально завораживающий роман Коннолли — история света, который угас.

Daily Telegraph

Мешая насмешку с нежностью, Коннолли гениально схватывает ритмы диалогов и мысленных потоков. Это блестящий и совершенно оригинальный роман.

Kirkus UK

Джозеф Коннолли

Отпечатки

Семье

(и отпечаткам, кои Она накладывает)

Пролог

Отец умер. Нет слов, как я счастлив. Или есть? Меня терзают сомнения. Давайте для начала проясню ситуацию: все, кто в полном восторге от меня, кто ослеплен моим блеском, кто смотрит на меня снизу вверх (короче, все мои знакомые — вот как можно с легкостью выразиться), недолго будут колебаться, ничуть не сомневаюсь, прежде чем стройным хором настоятельно заверить вас, что это редкость, понимаете ли — практически на грани непознанного, когда я, Лукас Клетти, оказываюсь хотя бы на полпути — наверное, так они выражаются, да? — к потере дара речи. Ибо я абсолютно всегда и все проговаривал — оживлял любое расположение духа, малейшую перемену или внезапный электрический спазм задолго, очень задолго до того, как другие чуяли хотя бы аромат его приближения. И все же, когда они сказали мне, когда меня ввели в курс дела, когда я наконец узнал истину и крепко уцепился за нее (осторожно притом и нежнейше ее поглаживая), так вот, то чувство, что охватило меня, я нахожу (именно так, поскольку я до сих пор нахожу его) совершенно буквально в любом смысле стремящимся к яркой, подлинной, искренней неописуемости. Наслаждение… могу лишь сказать, что меня переполняло наслаждение, хлынувшее глубоко изнутри и быстро созревшее, прежде чем прорвать оболочку: маленькие горячие побеги, каждый со своими большими надеждами, в поисках исхода — пар, неутомимо оседающий кристаллами повсюду во мне (а теперь и без меня).

— Мистер?.. Мистер Клетти?..

Похоже, сиделка, совсем еще девчонка, упрямо трусит за мной, слегка ускоряя бег в, быть может, легчайшем намеке на зарождающуюся панику, ибо она по-прежнему неспособна продвинуться на пути к моему пробуждению; она, вероятно, должна добродушно улыбнуться и разбудить меня. Так значит, я задремал. И это весьма непохоже на меня, как вы, наверное, уже знаете. Если я не желаю чего-то сознательно, оно обычно не происходит. Даже с другими людьми. Особенно с другими, собственно говоря.

— Мистер Клетти? Ваш… отец. Ваш отец… понимаете? Горе-то какое, мистер… что ж, теперь он отдохнет.

— Отдохнет? — как сейчас помню, спросил я, старательно вглядываясь в нее, я очнулся и оживился, насколько это вообще возможно. — Он отдыхает? Вы это хотите сказать?

Она опустила глаза, потом глянула в сторону. Этакая бедная зверюшка.

— Нет… то есть, да. Такое горе. Он только что скончался.

Я ощутил, что глаза мои тверды, как алмазы, и так же сверкают.

— Умер, — сказал я, вставая, дабы встретить ее лицом к лицу — да, ее и эту новость.

— Он… да. Умер. Мне правда очень-очень жаль.

И тут на меня накатило, меня прямо-таки распирало. Счастье — слишком милое и глупое слово, чтобы хотя бы задуматься о его использовании. Но внутри меня пробивались и бурно распускались цветы, их яркие соцветия переполняли меня, дарили мне радость. Восторг, что я ощутил, заставил все мое тело содрогнуться в непроизвольной судороге, краткой, но очень сильной (даже неловко вспоминать), оргазмической, затем она слегка отступила и разошлась глубоко внутри пульсирующими цепочками жаркой энергии, кои постепенно сами затухли в ветвистом и приятном покое. Раскаленные булавки испарины — я с испугом ощущал, как они растут из меня, торчат, подобно фабричным трубам, — теперь журчали обычными ручейками, покалывая лоб уже всего лишь пленкой сырости — сырости и прохлады.

— Умер, — сказал я (просто глядя на нее).

Я до сих пор иногда задаюсь вопросом, ощутила ли она хоть на малую долю то же самое? Вряд ли. Она видела многих — разве нет? — многих людей всех сортов в этом столкновении со смертью, что бывает только раз в жизни, и все они реагировали, могу лишь предполагать, по-своему. Подобно мне, однако — я думаю, никто.

— Вы хотите… увидеть его? (Она не смотрела. Не смотрела на меня.)

Я кивнул. Кивок, рассудил я, подойдет лучше всего. Для нет — нет, вот мой ответ, прямиком от Творца, никаких боковых ответвлений, крутых поворотов, маневрирования на запасных путях, всех этих головоломок в коробках, что составляют меня (что делают меня мной). Нет. Ибо я не хотел — разве нет? — совсем не хотел его видеть. Да когда я вообще этого хотел? Так что — нет. Но я все же хотел засвидетельствовать факт. Факт его отдыха, его кончины. Я просто хотел увидеть его труп. Но, боже правый, я ведь этого желал, разве нет? Долгие, долгие годы.

А затем, весьма неожиданно, передо мной распростерлось оно, столь долгожданное: отец, мой отец, который только сейчас потерял способность меня достать (он не ослабил хватку, нет, ее тянули, и тащили, и наконец вырвали из его рук). В комнате совсем не пахло смертью, хоть я этого ждал — нет, жаждал, я жаждал ощутить этот запах, дабы — может быть, не только в переносном смысле — очертить его, шагнуть внутрь и удержать вокруг себя… а потом, когда все уйдут, провести под ним еще одну, последнюю черту и на сей раз покончить решительно со всей этой историей.

Стерильный — да, я совершенно уверен, что это стерильность; но, помню, мне показалось, что стерильность была бы, даже если бы в комнате не осталось ничего, кроме довольно тонких и жалких занавесок (ноготки, я почти не сомневался, — это были ноготки, оранжевые и золотые, они оплетали свои набивные шпалеры, но все же так вяло свисали по обе стороны чопорных кремовых жалюзи, заточенных в сэндвич из толстого и пыльного стекла). Пол, по которому подметки моих туфель шлепали весьма устало, пока я приближался к лежащему человеку, шел штурмом на края комнаты, но не сдавался — словно был полон решимости взорвать предопределенные границы и незамкнутой осадой расположиться под каждой голой и несущей стеной; всего лишь одна плитка вперед и вверх, и борьба прекращена.

Странная маленькая сиделка уже покинула меня («нас» — вот что, как ей казалось, она оставила нетронутым: «Я оставлю вас двоих наедине», — так она сказала) — и так и сделала, она ушла, может, даже с полуреверансом, бесшумно удалилась прочь, дабы проверить, не следует ли заняться еще… чем? Еще одной грудой вконец распавшегося старья, что несется в вечный мрак или, напротив, в то платиновое булавочное отверстие света, о котором вы слышали, неотразимо притягательный блеск его манит, даже если засасывает в свою утробу еще одну испуганную порцию слабой и не бешеной более плоти. А для моего отца — вот этого человека — сей конец, темный иль ослепительный, уже наступил.

На самом деле он не казался искренне и окончательно мертвым. Ну, то есть, здоровым он тоже не казался, что вполне естественно (нет оснований полагать, что труп передо мной выказывает что-то мало-мальски близкое к природе румянца или силы), но, думаю, если бы вы сами стояли там, рядом со мной и, может, даже держали меня за руку, вы не отпрянули бы, и мысленно не поежились, и даже тяжело не задышали бы при виде столь сурового и непримиримого свидетельства несомненного земного присутствия, подобного смерти, что вещает во внятной тишине мест иных. Потому что они не молчат, не так ли? Такие ходят слухи. Что новопреставленные люди, те, кто скончался только что, неким образом схлопываются, съеживаются и блекнут, выцветают вплоть до полупрозрачности. Но не мой отец — вот все, что могу сказать. Он выглядел почти так же, как всегда. Или, по крайней мере, как выглядел в памяти живых. Суровый и не терпящий неповиновения. Выдающийся нос, который не позволяет осмелиться даже думать о нем. Неужели я вынужден был произнести, твердо и отчетливо — только мой голос возмущал спокойствие сей абсолютно безмолвной и, как я теперь вижу, бледно-зеленой комнаты… неужели я сказал буквально следующее: «Послушай, Ты Не Можешь Надуть Меня, Отец Мой, ты не умер: я вижу тебя насквозь»? Неужели я позволил себе подобную причуду (я думал об этом — правда, я дважды подумал, прежде чем наконец решил, что нет, нет, я не должен этого делать), ну ладно, неким ужасным, но не таким уж и странным образом я бы не слишком удивился, если б он немедленно очнулся со словами: «Разумеется, умер! Да в чем ты вообще хоть что-нибудь смыслишь, черт побери, Лукас? Иисусе, вот до чего дошло: сорок с лишним клятых лет ты топчешь землю, но даже не можешь понять, умер человек или нет, когда он, черт возьми, лежит прямо перед твоими глазами». Да. И он бы это произнес, я уверен, эдаким средним тоном, одним из большого, всеобъемлющего умеренного диапазона; произнес, не обнаруживая и следа снисхождения (но и не выказывая откровенного презрения); несмотря на испепеляющее пренебрежение, края его голоса, быть может, едва лишь обмакнулись бы в мелководье презрения, но толком не покрылись бы им, как оно с легкостью могло случиться (иногда слой бывал таким толстым, что комки — большие плюхи его особого сорта сиропообразного презрения — могли заляпать пол).

И приступ боли, да — лишь мимолетная тень легчайшей из тревог крылом задела меня в тот миг подобно робкому дуновению, кое тут же сменило свою природу и превратилось в теплое, настойчивое дыхание. Вот, может, отчего я (дважды) не заговорил. Не знаю… возможно, ощутил по прошествии времени, всех этих долгих, долгих, долгих лет ожидания, что это выпихнет тень, известную как Рок, чуть за пределы того, что, видимо, благопристойно в подобные моменты. Я приблизился. Я стоял перед ним. Я склонял голову — все ближе и ближе к его голове, однако не теряя готовности отпрянуть и заорать при малейшей судороге или дрожи. И дважды (вновь) я собирался взять его за руку. Я подумал об этом еще раз — и, не давая себе времени вновь обдумать желательность подобного жеста, я поспешно и решительно так и сделал — для начала двумя опасливыми пальцами (оба в полной готовности отпрянуть при малейшем намеке на ожог, задолго до того, как зашипит и задымится). Но нет. Ничего такого. Холодный, очень холодный — как, разумеется, ему и положено быть. Тыльной стороной ладони я коснулся его щеки. Холодная, очень холодная — и неожиданно упругая. Он рассердился бы, отметил я не без слабого, но отчетливого радостного трепета — если бы узнал, что ему необходимо побриться. Но с этим особо ничего не поделать, не так ли? Вообще ничего. Он теперь ничего не может сделать, ни с чем. С ним покончено. Финиш. Теперь наконец я могу начать.

Последний, так сказать, настоящий разговор с отцом — дискуссия, дебаты, конфронтация, в общем, крупная трата его времени: вы, как говорится, вольны, не так ли, выудить свой собственный эпитет из щедрого источника, что готов взорваться от разнообразия, но все они, если честно, значат одно и то же (сейчас мне пришло на ум, что вы, быть может, куда лучше поняли бы, о чем речь, если бы наблюдали на редкость странную природу этих встреч хотя бы из вторых рук)… так вот, в последний раз, как я уже сказал, в одну из этих, ох… стычек, должно быть? Так каким термином мы удовольствуемся? Ну хорошо, думаю, стычка пока вполне устроит нас (хотя выворачивает смысл наизнанку, если правильно понимать, когда любые слова нам недоступны). Была, ммм… когда? Эта стычка. Знаете, они расплываются… так быстро тают в памяти, следы, а затем и самая суть их, нестойкое желе, вытекает из соседних ячеек по капле. В каких-то я стою в шортиках приготовишки и смиренно притворяюсь, что внимаю или хотя бы изображаю раскаяние во всех тех вымышленных преступлениях, в которых меня обвиняют на этот раз — преступлениях столь чудовищных, что (я ничуть не сомневался) империя бы рухнула и громадное солнце мучительно старалось бы золотом окрасить на рассвете ее руины. Когда я учился в Оксфорде, о боже, — так много стычек приходят мне на ум. Я не отрывал взгляда от ленивого завитка дыма, синего, как ирис, что поднимался от кончика его превосходной сигары (сейчас я сам их курю — они действительно лучшие), а если изредка и перебивал, то без особого воодушевления. И годами, долгими годами так оно и шло… Он вызывал меня пред свои очи (по совести говоря, это никогда так не называлось, но я был совершенно уверен: это именно вызов, повестка, во всем, кроме названия), и я стоически терпел, пока мне зачитывали список свидетельств моей непроходимой глупости. Вопреки канонам права, все мои предыдущие грехи выкладывались перед судом (группой избранных, состоящей из судьи-вешателя с одной стороны и несчастного обвиняемого с другой) — и, конечно, с каждым бесконечно долгим годом сие занимало все больше времени. Под конец я сдался и смиренно тратил большую часть дня на то, чтобы заново ознакомиться со списком древних проступков, настоящих или вымышленных, прежде чем услышать хотя бы намек на свежее обвинение. Потому что вот еще что, быть может, вам стоит знать: часто он говорил столь невразумительно, столь тщательно затуманивал свои намеки дымовыми завесами и экивоками, что мне оставалось лишь судорожно тасовать колоду последних возможных прегрешений, раздутых мелочей или абсолютно мнимых разочарований и начинать сопеть на грани отрицания достоверности или подлинности любого из этих сомнительных эпизодов, и уж конечно, ни в чем не признаваясь. А иногда он был удивительно прямолинеен — особенно когда был вне себя из-за возможности меня потерять (и эту странность должно всегда учитывать при всех расчетах). Не знаю сейчас — и уверен, что он часто едва не задыхался от того, что и сам не знал тогда — принимал ли он радостно, вдыхал ли пьянящий воздух свободы, едва почуяв запашок возможного избавления. В конце концов, на что я ему сдался? Воплощенное смирение, сосуд для его бесконечного неудовольствия, — вот и все, чем я был для него. Но что, если — думаю, это приходило на ум нам обоим — ему больше некого будет вызывать?

— По-моему, проблема в том, — начинал он, наливая изрядную порцию хорошо выдержанного «Хайн»[1] из ирландского графина в бокал для виски (шарообразные наполеонки он находил нелепыми, как и само их название), — что ты все испортил, Лукас. Испортил, понимаешь? Обычная нерешительность, Лукас. И мне это совсем не нравится. Слышишь? Не нравится. Ты здесь по одной простой причине. Очень простой. Слышишь? Простой как штык. Мы с тобой должны все исправить. Хорошенько во всем разобраться.

Должно быть, вас удивляет, почему я так точно помню его слог. Это легко объяснить: потому что он всегда был незабываем. Непримечателен, о да, господь милосердный, — он вечность молол языком, но ничего толком не говорил. Но ритм, темп — они вечно пребудут со мной. Можно не добавлять — думаю, это уже очевидно, кристально ясно, — что его напыщенность, его неколебимая уверенность в собственной непогрешимой добродетели были нерушимы, но в то же время, я уверен, совершенно неосознанны. Дня не проходит, чтобы я не возносил смиренную хвалу Господу, если он есть, за то, что подобный недуг миновал меня. Расти непохожим на него и в его отсутствие — вот что десятилетиями было моим самым честолюбивым желанием.

Глаза его были безмятежны, и неизменная сигара едва тлела, пока он хладнокровно тянул ее в той нарочитой и крайне неторопливой манере, что в некотором роде стала его характерной чертой. Он прислонял край бокала к губам, и очень темный коньяк, похоже, инстинктивно знал, чего от него ожидают: я воображал, как маслянистые струи свиваются воедино и объединяют усилия по мере того, как выпивка находит дорогу внутрь него. И я это прекрасно понимал: ибо, если бы напиток всего лишь задержался возле рта, он показался бы незрелым, не соответствовал выдвинутым безмолвным требованиям. (Вы можете, мне только что пришло на ум, вообразить, будто сцена эта разворачивается за письменным столом на двоих, по-видимому, в просторной, обшитой дубом библиотеке, горячие отблески камина, что находится вне поля зрения, но все равно рассыпает яркие искры по пухлым, надутым щечкам мебельной обивки с гвоздиками, ласкает корешки стандартных переплетов так, что тиснение на миг вспыхивает пышной красой. Затем вы могли бы заключить — возможно, исходя из его манер или же ограничившись тем, что он курил сигару и касался губами коньяка, пока я без всякой бутафории попросту изнывал от тоски на стуле, — что это был один из тех дней в шортиках приготовишки, что мои оценки за первый семестр оставляли желать лучшего и что это было обычное брюзжание, приправленное невысказанной грозной отповедью. Но нет. Брезжило утро. Мы сидели в небольшой оранжерее, и я слышал запах затхлого румянца поспевающих томатов. Всего два года назад.)

— Эта… женщина, Лукас. Элис, да?

Я кивнул. Да, Элис. Так ее зовут. Разумеется, ее так зовут. Он всерьез хочет удостовериться, что она тайно не сменила имя на какое-нибудь другое? Какое-нибудь новое и ужасное, с которым ему придется освоиться?

— Проблема вот в чем, Лукас. Она работает. Слышишь? Трудится, понимаешь? Вкалывает. На службе. А ты — нет. Это неправильно. Я слышал, она тебя практически содержит.

Я промолчал. Это неправда, нет, нет. Это отец содержит меня, целиком и полностью: так было всегда. Пусть спросит у своих счетоводов. А Элис — она лишь вносит свою долю, что случается изредка, однако странным образом греет.

— Твоя мать…

Он замолк и уставился на меня. Он всегда — всегда так делал, понимаете, долю секунды после этих слов. Будто отчаянно пытался поймать меня, обнаружить и распознать некую мимолетную гримасу, которая может прорвать границу — метнуться из моих безмятежных глаз в тот миг, когда слова «твоя Мать» на миг наполнят воздух, прежде чем растаять в тишине. Я знаю, что его ожидания ни разу не оправдались. Я не испытывал к матери вообще никаких чувств. Насколько я помню, она была вполне ничего. И уж точно она не причинила мне никакого вреда. Когда Няня объяснила мне — дескать, Мама ушла, чтобы встретиться с Господом и помочь ему управлять Раем, я кивнул: я все понял. У нее получится, думал я, помогать управлять Раем. Меня всегда поражало, как она отдает Кухарке текущие распоряжения, каждый день, в одиннадцать утра, когда бьют высокие часы, а затем идет ухаживать за цветником. А разве Рай — не водопад благоуханного цветения, литания ароматов и плодородия? А чувства? Да, правду сказать, никаких. Никакой ненависти. Отвращение — лишь к отцу, у него были эксклюзивные права. А что до любви… она еще не коснулась меня.

— Твоя мать, Лукас… не желала бы тебе подобного. Она хотела гордиться тобой. Мы старались дать тебе все, но, может, мы…

— Вы не даете мне то, чего я хочу.

— …я говорю, Лукас. По-моему, я говорю, нет? Будь добр, оставь свои комментарии до того, и только того момента, когда я закончу…

— Того, что я хочу, вы никогда не даете…

— —…говорю, Лукас. Когда я закончу, и не раньше. Понятно? Как ты смеешь?.. Как смеешь ты, Лукас, взрослый мужчина, сидеть перед своим отцом и скулить, что он тебе чего-то не дает? А? Может, выйдешь в мир и возьмешь это сам? А? А?

Вот теперь я определенно не собираюсь отвечать или, вообще говоря, хоть как-то сотрудничать с этим человеком. Я не скулю. Я никогда не скулю. По-моему, использование им этого слова совершенно непростительно.

Отец вздохнул. Как и в любом разговоре со мной, это всего лишь вопрос времени. А затем, очень неожиданно, губы его плотно поджались, съехали набок, а глаза быстро заморгали и закрылись. Мне было даровано мимолетное и, слава богу, крайне редкое видение мелких зубов, пока шипящий звук, почти свист, исторгался из его рта.

— Этот яд… — пробормотал он, — пропитал меня насквозь…

«Может, оно и так, — помнится, подумал я, — но ты по-прежнему ходишь и дышишь».

— Так вот… Элис, Лукас — да? То есть — как долго это тянется? Год? Два? Больше? Я хочу сказать — и что? Хм? Ты собираешься на ней жениться? Она не будет ждать тебя до скончания века, знаешь ли.

Ну конечно, я знаю — знаю, знаю: я сказал, что не буду реагировать, даже не подумаю участвовать в его насквозь фальшивой слащавой игре — но как я мог остановить насмешливый звук горна, что раздался из моих ноздрей? Жениться? Боже правый. Я неделями не вспоминаю, что она вообще существует. Но если он спрашивает, как долго я знаю эту женщину, то… я вздрогнул, осознав, что, похоже, она всегда болталась где-то поблизости — в кустах, за углом, по ту сторону стола (готовая наброситься). И во втором своем утверждении он тоже не прав: потому что она, Элис, будет — она будет ждать всегда.

Голос отца был полон кислоты, вкупе с желчью и злостью, что, полагаю, сжирали его изнутри.

— Я так понимаю, это твое непристойное фырканье, Лукас, означает «нет». Так какого же черта ты хочешь, а? А?

— Ты знаешь, чего я хочу. Не знаю, почему ты мне этого не даешь. Думаю, ты мне этого не даешь, поскольку знаешь, что именно этого я хочу.

— Я не имел в… о боже, Лукас, я не имел в виду материальное. Я говорил о!.. Кстати, а почему? Почему, Лукас, — раз уж мы снова заговорили об этой чертовщине, — просто скажи мне, почему, ради Христа святого, ты так жаждешь эту проклятую старую Печатню? А? Это обычное здание. нас таких тысячи!

Вот оно, о да, верное слово: жаждешь. О да, о да, о милосердный боже, да, да. Старое здание Печатни — вот чего я хочу, желаю, домогаюсь — и всегда хотел, с тех самых пор, как впервые вошел в него задолго до того, как отец его приобрел, — сто лет назад, когда я был еще мальчишкой. Просторное, воистину пугающее строение — монумент технической промышленности, незамутненная, прямолинейная честность грубых кирпичных стен и лязгающего металла (скрежет, скрежет). Адский кафедральный собор, как однажды окрестил его я. Элис — очевидно, по природе своей неспособная понять, — с сомнением посмотрела на меня; отец, смеясь, назвал идиотом, сбежавшим из Бедлама. Может, я и есть идиот. (Я не боюсь этого слова, ибо, разумеется, устами идиота очень часто глаголет истина. Это все знают, это избитое общее место.) Более того, если я идиот, как утверждает мой отец, настоящий идиот из Бедлама, — почему я не там? Почему я — обычный бедолага, выгнанный на мороз на этот чертов пустырь? Я должен быть там, где мне должно быть. Так почему этот ублюдок, мой отец, попросту не отправит меня в приют?

А потом, конечно, пришлось иметь дело со множеством врачей. Сначала был только старый Ворр, прежде чем налетели остальные, — вечно недомогающий старый семейный медик, которому, по всем правилам, следовало давно помереть (вместо чего, похоже, он лечил себя сам, обращаясь за помощью главным образом к односолодовому виски: очень подходящее слово — «исцелял»). Я всегда считал, что Ворр — отличное имя для адвоката, не считая того, разумеется, что если парень с такой кликухой хоть раз серьезно задумается о подобной профессии, сама его фамилия, не исключено, превосходным образом его отпугнет. Соответствует ли человек своему имени? Шекспировская роза и так далее? У меня был приятель в начальной школе, настоящая баба по имени Мартин, который категорически отказывался — закатывал ужасные истерические припадки — даже на секунду задуматься об интернате. Его отец, насколько я помню, сам посещал интернат или что-то вроде того (не одну из наших прекрасных частных школ, просто какой-то интернат), и хотел, чтобы сын пошел по его стопам, — полагаю, это вполне естественно. Единственным препятствием, похоже, была фамилия семьи — Суин, и мальчишка заранее переживал, был полностью раздавлен бременем четырех с лишним лет беспрерывных шуточек и насмешек на тему свинства — он свел в таблицу все варианты, расставил перекрестные ссылки и подзаголовки, такие как Хлев и Помои, Окорока и Бекон. А потом он перешел от защиты к нападению — набросился на отца:

— Ты лучше всех должен понимать! Ты сам через это прошел! Ты должен знать, каково это! — помню я его выкрики, снова и снова, на людях и наедине.

Отец его, насколько я помню, никак не пытался увильнуть от вызова.

— Да, — соглашался он. — Поначалу было ужасно тяжело. Они называли меня Пятачком — я был, видишь ли, самым маленьким и пухлым. И розовощеким. Но одного парнишку из Франции они прозвали Щечками. И он действительно это заслужил, бедняжка. Выдержал всего пару семестров. Понимаешь ли, Мартин, всегда есть тот, кому хуже, чем тебе. Вот в чем вся соль школы-интерната: ты должен найти этого парня, вытащить на солнышко и устроить ему настоящий ад.

Я наткнулся на юного Суина, дай бог памяти… да, уже много лет назад.

— Ну так как, — спросил я, — ты все-таки пошел в интернат?

— Да, — ответил он.

— И что, они, ммм?..

— Да, — сказал он, — они называли меня Пятачком.

— Но ты, эээ… выжил, как нетрудно заметить, — попытался я.

— Да, — сказал он.

И больше ничего. С тех пор я его не видел. Да нет, мне вообще нет дела до того, что с ним сейчас. Слабак и неудачник. Баба, я же говорю.

Так что, думаю, вполне возможно, что злополучный старый пьянчуга, которого мы звали Ворром, сознательно или нет, выбрал профессию врача лишь потому, что ее трудно туго увязать с его фамилией. Я тут вспомнил, что одного нашего адвоката звали Костинг. Может быть — как знать? — здесь то же самое. Думаю, одна из причин, что я чувствительнее ко всем этим вещам, чем другие, состоит в том, что я по сей день склонен называть людей (по крайней мере, мужчин — людей, с которыми имеешь дело) исключительно по фамилии. Возможно, пережиток Харроу[2] — которую закончил, разумеется, и мой отец. Его отец, я так понимаю (никогда его не знал), посещал заведение куда ужаснее. Ну ладно. И, разумеется, меня поразило… ох, очень, очень давно, что моя собственная фамилия — Клетти, хотя на самом деле нет, понимаете, — нет, нет, не моя. Мне неуютно в этой фамилии. Я считаю ее фамилией отца — и только его. Это моего отца я считаю последним из Клетти. Сам же я выше этого.

— Я договорился о месте для него в аббатстве, — это Ворр.

— В Вестминстерском аббатстве? — А это уже я. — Что, правда? Похороны за государственный счет и участок рядом с поэтами? Слегка преждевременно, нет? Или он станет отцом с большой буквы «О»? Собирается постричься в монахи? На закате дней, так сказать…

— О боже, Лукас. Ты не хуже меня знаешь, что за аббатство и где оно находится. Почему ты никогда не можешь?.. Я нашел ему отличную частную палату со всеми удобствами. Там прекрасный медицинский уход. «Скорая» приедет с минуты на минуту. Дорого, конечно, но…

— Так что с ним на самом деле случилось, как по-вашему?

Ворра перекосило. Он начал с искренней озабоченности, чтобы нагло увильнуть от ответа, скрывшись под маской хорошо обдуманного прогноза, заключил я. Пьяный старый дурак.

— Ну, как я уже говорил, похоже, это в некотором роде… эрозия, другого слова я не могу, ммм…

— Рак? Вы имеете в виду рак? У него рак?

— Ну, не совсем… то есть, да, одна из форм, штаммов того, что, эээ, в быту называют раком, — но ничего похожего я никогда не видел. По правде говоря, проведенные мною анализы не показали, ммм…

— Вы не имеете представления, верно? Ни малейшего представления.

Знаете, я мог бы с тем же успехом добавить: «Ты, пьяный старый дурак». Конечно, он уловил тон.

— Иисусе, Лукас — ты самый невыносимый!.. Окажи мне маленькую услугу, хорошо? Если когда-нибудь заболеешь, пожалуйста, не приходи ко мне, ладно? Я не смогу лечить тебя как полагается.

— Дорогой доктор Ворр, — улыбнулся я, отворачиваясь. — Налейте себе чего-нибудь выпить, пока мы ждем «скорую».

Я ощущал его взгляд, пока неторопливо шел к двери.

— Я, эээ… вообще-то я уже налил, Лукас.

— Да, — подтвердил я, покидая его. — Я так и понял.

Иногда он был в сознании, мой отец, иногда нет. Они кое-что ему давали, шепотом сообщали мне: кое-что от боли. Внутри он — полная развалина, бормотал доктор, полная.

— Я думаю!.. — По контрасту, сиделка теперь едва не визжала, ее глаза широко распахнулись, точно у куклы, марионетки, губы вытянулись вперед эластичной трубочкой; полагаю, основная ее мысль была такова: если мой отец не услышит ее слов (для чего надо быть практически мертвым), остается шанс, что он заметит хотя бы часть ее бурных телодвижений — в некоторой степени осознает ее общую изобильность по части соображаловки (если мне будет позволена дерзость). — Я думаю… сегодня мы чувствуем себя немножко лучше!

Отец улыбнулся — очень слабо.

— Ты, милая… — еле выдавил он (голос его больше не был тверд — по крайней мере, голос его уже пал), — и вправду чудесно выглядишь. Что до меня… я умираю…

— Ну, ну, — принялась его успокаивать эта поразительная, совершенно неземная почти девчонка. — Разве можно так говорить? Кстати, мистер Клетти, посмотрите! Вас пришел повидать сын!

Я стоял прямо рядом с ним. Интересно, она воображает, что он слепой? Думаю, это она плохо видит, а не он. Мне полегчало, когда она ушла.

— Я не принес, — сказал я, — тебе винограда. — Черт его знает, зачем я это сказал.

Отец вздохнул. И, безжизненно:

— Не люблю виноград…

Я кивнул:

— Да, в основном поэтому.

И все весьма надолго замерло.

— Лукас… — наконец заговорил он (пытаясь сесть, практически безуспешно). — Вполне возможно, это последний наш разговор. Нам нужно… поговорить.

Я ничего не сказал. Мне нечего было сказать. Однако если он хочет поговорить, — пожалуйста, пусть говорит.

— Ты, — продолжал он, — мой единственный ребенок. Но я так и не узнал тебя по-настоящему…

— Я всегда, — проворчал я, — был рядом.

Я подумал, что у меня не было особого выбора.

Он отвернулся. Его кожа была обвислой и пятнистой, глаза тусклые, почти матовые, а уши казались просто огромными. Он выглядел — помнится, решил я, — не только усталым и конченым, но и крайне омерзительным.

— Все… — прошептал он (ах! Как непохоже на того, каким я его помню)… — достанется тебе. Ты это знаешь? Теперь все твое…

Ну да, так я и предполагал. Один господь знает, что отец на самом деле думал обо мне (если думал обо мне вообще — да, если), но даже если бы глубина его ненависти знала определенные границы, он не балансировал бы, ничуть не сомневаюсь, на грани завещания своего состояния какому-нибудь кошачьему приюту. Его адвокаты и счетоводы, как я прекрасно знал, годами беспрестанно трудились, чтобы не пришлось ни с кем делиться. Поэтому да, я так и предполагал. Конечно, я понимал, что будь я не единственным вариантом, все могло бы сложиться иначе.

— Обращайся с ним, — продолжал он, — осторожно, хорошо, Лукас? Осторожно…

— Я хочу, — весьма невозмутимо сказал я, — только Печатню. Ты сам знаешь. Мне нужна только Печатня.

Звук, который он издал — грубый, отнюдь не изящный, — я счел знаком привычного гнева. Что ж, решил я, человек имеет право в последний раз хорошенько на меня наорать.

— А… Элис?..

Знаете, в его голосе, возможно, даже прозвучала надежда. Как похоже на него: лишь тонкая нить отделяет его от пасти самой черной бездны — воистину последнего прибежища, — он висит над ней на одних лишь марлевых бинтах, но все-таки откуда-то извлек этот рудиментарный осколок надежды. Будь на его месте кто-нибудь другой, я бы дрогнул. Может, даже был бы тронут и испытал что-то, отдаленно напоминающее жалость.

— Нет; — сказал я. — Я уже говорил. Элис не входит в мои планы.

Надежда ушла: я наблюдал, как она умирает.

— Дело не в… — умудрился прохрипеть он (слов уже толком не разберешь), — …мужчине? Или?..

Интересно, сколько лет он таил этот вопрос. Мысль об этом взволновала меня.

— Нет, — улыбнулся я. — Нет.

— Печатня! Печатня! Проклятая Печатня! Христос всемогущий, парень, — ты что, не можешь подумать о чем-нибудь другом? Я только и слышу от тебя дни напролет — это проклятая старая ублюдочная Печатня. Господи, да она почти развалилась. Что с тобой не так, Лукас?

Это был Джек Дювин — большой белый вождь, который всегда возглавлял племя адвокатов моего отца. Он знал абсолютно все, что касалось весьма разнообразных и доходных деловых интересов этого человека, и потому я был принужден до определенной степени выслушать хотя бы часть того, что он имел сказать. Однако есть предел оскорблениям, которые я готов был снести.

— Я предпочел бы, мистер Дювин, чтобы вы не обращались ко мне в подобном тоне. Будьте так любезны.

Он, Дювин, перестал копаться в бумагах и уставился на меня.

— Что? Что? Что ты несешь? Не забывай, Лукас, я знаю тебя еще с тех пор, когда ты был мелким шалопаем! С кем, во имя Христа, ты, по-твоему, говоришь?

— Я говорю, — ответил я очень тихо, — с адвокатом моего покойного отца. Который сделает то, что я прикажу, поскольку это я теперь выплачиваю ему его, сказать по чести, довольно грабительские гонорары. Иначе… полагаю, в Лондоне найдутся и другие адвокатские конторы.

Дювин сел обратно в кресло и покачал головой туда-сюда, выкатив глаза.

Не важно, как это звучит, но это правда, и могу лишь уверить вас в том, что все вот так просто.

— Мой отец мертв, мистер Дювин. Все это в прошлом.

— Понятно. А я теперь буду «мистер Дювин», да, Лукас? Больше не станешь звать меня Джеком? Как делал — господи прости! Всю свою жизнь! Иисусе!

Я покачал головой:

— Очевидно, не стану. А теперь, мистер Дювин, давайте уладим единственное дело, которое меня в данный момент волнует.

— Но Лукас, послушай! У тебя так много…

— Печатня, мистер Дювин. Печатня. Итак, приступим?

Он опустил глаза и испустил вздох из глубин своей души.

Это разгром. Быть может, он имел в виду — о, я не знаю, что — возможно, покорный отказ от доброжелательной критики в пользу вынужденного потакания, что-то в этом роде, — и если ему от этого полегчало, я совершенно не против. Но я прекрасно знал правду: это разгром.

— Хорошо, Лукас. Ладно. Печатня. Печатня, Печатня и ничего кроме Печатни. Да?

Он говорил сухо и одновременно нараспев — точно старательно повторял в энный раз непокорному ребенку важную мантру, которую давно пора бы выучить наизусть.

— Дело обстоит так, Лукас. Все остальные здания, принадлежавшие Генри на том участке реки, — Табачная пристань, старые импортеры пряностей и еще… наверное, это был рыбоконсервный завод или что-то вроде того… есть и другие, но, думаю, ты и сам знаешь. Все они или переделаны в кондоминиумы, или представляют собой свеже отремонтированные пустые коробки. В любом случае, право собственности на них за тобой. Большинство домов отданы в аренду на девяносто девять лет — аренду земли, разумеется. Три пентхауса, один из них двухквартирный, пока еще не сданы. Всего за них можно выручить около семи — семи с половиной миллионов, плюс-минус. Старая печатня — шило в твоей заднице, Лукас, — следующая в очереди на переделку. Архитектурный проект уже представлен и одобрен. Первые строительные работы — главным образом снос внутренних конструкций, — должны начаться, ммм… да где же это? Должно быть записано…

— Нет, — сказал я. — Остановите. Никаких архитекторов. Никакого сноса.

На этот раз, думаю, его удивление и раздражение были совершенно искренними. Он начал закипать, что не могло не радовать.

— Остановить. Понятно. Что — собираешься пойти туда с молотком и кисточкой и все сделать сам? Или же — ты ведь не собираешься продать все как есть, а? Покупателей набежит уйма, будь уверен — но это очень неразумно, Лукас. Я обязан предупредить, ради памяти твоего отца, если честно. Если ее переделать в десять, двенадцать квартир, она будет стоить целое состояние. Работы рассчитаны всего на девять месяцев — долго ждать не придется. Иисусе — тебе ведь не нужны деньги…

— Я не собираюсь ее продавать, мистер Дювин. Это единственное, что я хочу сохранить. Защитите ее от непогоды, укрепите стены, и больше мне ничего не надо. Надеюсь, все кристально ясно? Внутри ничего не трогайте.

Дювин уставился на свои ботинки. Похоже, они подбросили ему свежую идею.

— Лукас. Послушай меня. Это имущество, как и все остальное, принадлежит тебе. Я понимаю. Ты волен творить с ним все, что тебе вздумается. Но оставить все как есть… Христос всемогущий, да там старые печатные станки до сих пор не убраны. Половина окон пропали к черту!..

— Три станка, верно. Один из них, по-моему, середины девятнадцатого века. Американский. Что до окон — все рамы на месте, я проверял. Конечно, многие стекла придется заменить. Это часть работ по защите от непогоды. Как я уже сказал, мистер Дювин. Мне также потребуется новый бойлер, способный обогреть все здание. Батареи. Хочу отметить, что дымовые трубы нуждаются в перепрошивке швов, равно как и, вне всякого сомнения, тщательном внутреннем осмотре. Новые замки на дверях, будьте так любезны, мистер Дювин. И убедитесь, что выполняются все правила пожаробезопасности. Думаю, это все.

— Хорошо — ну ладно, Лукас. Прекрасно. А теперь снизойди до моего любопытства, ладно? Итак, ты получишь это здание, уютное и сухое, — шесть огромных гулких этажей, все поросло травой, кроме пары груд старого ржавого металлолома. И что дальше? Превратишь его в музей?

— Нет. Я буду в нем жить. Я должен быть там.

Честное слово, я думаю, на мгновение мистер Дювин решил, будто я и в самом деле рехнулся. Все это невероятно меня забавляло.

— Жить? Что, во имя Христа, ты имеешь в виду, Лукас? Что значит жить? Это же огромная типография, она рассыпается на глазах! У тебя есть дом — у тебя потрясающий дом, Лукас, на Чейни, чтоб ее, Уок,[3] ради Христа святого! А теперь еще и дом Генри. И вообще!..

— Я продаю оба. Дело уже на мази.

— Ты продаешь оба. На ебаной мази! Прекрасно. Великолепно. А ты не думаешь, что десятки тысяч квадратных метров уродливого огромного ничего — это чуточку чересчур щедро? Собираешься закатывать вечеринки? Туда влезет с головой половина Лондона. Прослывешь гостеприимным хозяином. Иисусе, Лукас, — я тебе как на духу говорю, я правда считаю, что у тебя едет крыша. Послушай — послушай, Лукас — нет, дай мне сказать: выслушай меня. Хотя бы поговори с архитекторами, хорошо? Хотя бы посмотри на их…

— Я же понятно объяснил, мистер Дювин. Мне потребно, чтобы все осталось, как есть. Что до пространства — конечно, я сознаю, что его слишком много для моих личных нужд. Некоторые мои нынешние или будущие знакомые разделят его со мной. Я уверен, они будут довольны. Ну, стало быть, — думаю, это все. Полагаю, остальное имущество находится под управлением профессионалов? Соглашение останется в силе. Держите меня в курсе.

Дювин лишь кивнул и встал вслед за мной.

— И еще кое-что, Лукас. Только одно. Я собираюсь немедленно и скрупулезно привести дела твоего отца в порядок. Буду очень благодарен, если в ближайшее время ты передашь их в ведение какой-нибудь другой фирмы. Ты прав — в Лондоне их хватает.

— Забавно, — сказал я. — Я только что собирался попросить вас о том же самом. Ужасно рад, что мы наконец пришли к соглашению. До свидания, мистер Дювин.

Наверняка Дювин обдумывал, не сбить ли меня с ног. Но остановился на следующем:

— Лукас. Ты. Просто омерзителен. Теперь, когда Генри мертв, больше нет нужды притворяться. Ты действительно настоящее дерьмо. Ты это знаешь? А, Лукас? Знаешь?

— Дорогой мистер Дювин… — улыбнулся я. — Начинайте составлять ваш последний счет.

А затем я просто ушел. Думаю, после того как я закрыл дверь, он все еще говорил. Не важно. Дювин, как и Ворр, был человеком моего отца, и теперь, с его смертью, всем им пора уйти.

Полагаю, можно сказать, что я был напряжен во время этой дурацкой, но необходимой стычки. Но теперь я почти летел, ведь мне надо было, конечно, отправиться туда. Увидеть, коснуться.

Так неожиданно и великолепно расположена. Печатня. Совсем не на одной линии с большинством пристаней и подновленных пакгаузов, не просто вниз по течению от Тауэра. Там есть бухточка — вряд ли природная: береговая линия ее мнится слишком старательно высеченной, — и, свернув туда (дорога узкая и почти деревенская — пучки шершавой травы тянутся вверх, прорастают сквозь грубые и ржавые металлические выросты, к коим некогда, быть может, швартовались корабли), вы чувствуете, что Лондон остался где-то в местах иных. Хотя она стоит в тени скоплений темных и нависших гигантов (и кажется почти изящной в сравнении с ними), ее, как ни странно, отнюдь не просто найти. Едва решите, что зашли в тупик (а очень старая и с виду бесполезная стена укрепит вас в этом предположении), пред вами на миг мелькает еще один крутой поворот, соблазняет продолжить путь. Сердце мое, признаюсь, не замерло, как, говорят, случается с сердцами в подобные моменты, но секунду или две я определенно сознавал его жизненно необходимое наличие в себе куда острее, чем обычно; оно настойчиво билось (и словно гнало меня вперед). В первый раз, когда глаза мои увидели это место — с тех пор прошли годы, да, годы — во мне разгорелось то же самое чувство.

Само здание — куб (именно так — с плоской крышей и квадратом в основании) и, не считая поперечин из камня цвета жженого сахара, соединяющих старые несущие опоры, построено лишь из сотен тысяч, должно быть, красных кирпичей ручной работы (стены местами доходят до четырех футов толщины); все кирпичи разные, но каждый проеден червеобразными трещинами, что вбирают темноту и резко контрастируют с солнечными пятнами на поверхности. Раствор между кирпичами высох и крошится, изъеден непогодой, как стариковские десны, до того, что практически невидим. (И мне это по душе. Таким оно и останется.) Огромные, просто огромные оконные рамы покрывают фасад, в некоторые вставлено до тридцати стекол; все пересечения узких глазурованных прутьев решетки скреплены выпуклыми кружочками. Все рамы жестоко изъедены ржавчиной, что я нахожу совершенно очаровательным. Над главными двойными дверями замок — Коудский камень,[4] я уверен, — и большая печальная львиная морда сейчас глазеет на меня оттуда. Я взволнован; честное слово, это единственное имущество моего отца, которое я страстно желал. И я знал, что отец разрушит его, и умолял его этого не делать. Но он говорил только, что я ничего не понимаю в бизнесе и что однажды (запомни его слова) я скажу спасибо. Что ж, я говорю спасибо — но не ему. Меня переполняет радость оттого, что ему не хватило времени до нее добраться. Что время его вышло. И теперь она моя. Она в безопасности. У льва больше нет причин смотреть так печально.

Воздух внутри сперт, но странно сладок. Воздух виден, взаправду виден в мощных белесых косых лучах, что бьют из окон даже в хмурое утро или сумерки, как сейчас. Каждый шаг по пульсирующим половицам отдавался вверх и вниз и повсюду во мне, пока я шагами размечал свою территорию. Я взобрался по скрипучим ступеням, и теперь я на самом верху: вот место, где я проживу остаток жизни. Я отступил в угол, чтобы получше рассмотреть всю картину. Шероховатая кирпичная кладка дразнила мой затылок, и я все больше вжимался в угол, пока не ощутил пронзительную боль — ее резкость согрела меня. Я взволнован. Я начинаю вспоминать, каково это… чувствовать. Понимаете, я не такой, каким меня воспринимают (не так плох и не так хорош).

Вполне возможно (и я вполне это пойму), вы до сих пор — ну, не знаю, — в некотором роде сбиты с толку. Может быть, вы думаете, что Дювин — или даже, господи боже, мой отец — были правы. В конце концов, это всего лишь огромное старое здание, которое можно быстро сделать таким же, как все, и продать по частям за (да, я знаю) весьма неплохие деньги.

Но — как заметил Дювин — я не нуждаюсь в деньгах: у меня есть весьма неплохое состояние. Вдобавок к нему мне потребно совсем другое. Это здание, и я всегда это знал — а здесь и сейчас, когда чумазые окна становятся все темнее по мере того, как ночь вновь опускается вокруг меня, я слышу, как оно шепчет, говорит мне, что это воистину так, — никогда не требовало (не хотело, если угодно) превращения во что-либо иное. Надо поправить совсем немногое. Поймите, я не хочу оскорбить это здание. Я не хочу ни дразнить его, ни менять — оно не должно быть пышно отделано и навеки застыть в том, чем оно не является. Пусть оно сохранит свою суть. Те люди, что придут сюда, я совершенно уверен, тоже будут поддержаны в своих скрытых стремлениях делать лишь то, что у них лучше всего получается. Мы будем делиться всем, каждый мужчина, а может быть, и женщина, не будет таить в себе то, чем вскоре возжелает одарить всех нас. Тогда надежды мои осуществятся: люди будут нуждаться в том, что есть у меня. Даже Элис — я приглашу и Элис, вместе со всеми. Я ей на самом деле не нужен (по крайней мере, не нужен в том смысле, в каком они с моим отцом оба страстно хотели бы), но убежище: это, мне кажется, она примет с благодарностью. И это верно для столь многих, для всех по-своему. Ибо даже те, кто якобы на своем месте, знаете, — они так часто бывают неприкаянны. Вот увидите. Большинству из них нужна-фигура отца (если не сам отец).

Смотрите: самый старый и огромный из печатных станков. Величественный, правда? И очень тяжелый; его не следовало доводить до подобного состояния, знаете ли, — предполагалось, что его всегда будут смазывать и чистить, полировать и питать энергией. Я нежно смахиваю с него аккуратные маленькие кучки ила… да, похоже, ила, и мягкие неподвижные холмики зернистого праха — оттенок его, как до меня, дурака, только что дошло (и даже сама его зернистая структура) напоминает темно-желтый корнуоллский глинистый сланец. Все это будет сметено прочь, и жизни людей обогатятся. Я представлял их, стиснутых, скорченных в своих кожухах, лишенных свободы — избитых, павших духом, как прежде я и это здание. Вот что случается, когда натуру твою душат и убивают все твои благие намерения.

Я ухожу в темноте — и хотя декорации для страха и серьезных опасений расставлены (всякая длинная тень легко могла таить крадущегося демона), я лишь сосуд для огромного, светлого, бурлящего извержения надежды (густого коктейля из порочного удовлетворения). Я не различаю печальной морды большого старого льва, но знаю, что он там. Я целую здание — я касаюсь Печатни — и когда пальцы мои, задержавшись, блуждают по ней, желая продлить прощальную ласку, сладкая мука, искренняя и острая, затопляет меня, не давая дышать, и я спешу прочь, вламываясь в темноту. Ибо теперь наконец… любовь коснулась меня.

I

начало…

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Боже мой, Джейми, послушай — это же мечта, — фыркнула Каролина. — Ежу понятно. Чья-то дурацкая насквозь прогнившая и охрененно большая незрелая подростковая мечта!

Джейми молча смотрел на нее, не в силах поверить. Не в то, что она бледна и чопорна, и широко распахнула глаза, вновь охваченная яростью, и не в то, что они опять (еще раз) свалились, полетели, чудилось Джейми, за грань и скоро все вернется на круги своя, — нет, это как раз нормально, подобного он и ждал. А в эту ее визгливую истерику, столь откровенно несправедливые и дико неподходящие выражения, то есть — это же Лукас под микроскопом, боже правый, Лукас Клетти, не кто-нибудь. Дурацкая? Подростковая? Пожалуйста, Каролина, приди в себя! Подумай, что ты говоришь: он единственный по-настоящему умный взрослый из всех моих знакомых. Впрочем, мечта — ну да, может быть: Лукас — тот еще мечтатель, и мечты у него такие, о боже — такие бесконечно притягательные, что возможно, ну ведь возможно, что, если Каролина ради Христа и всего на пару секунд заткнется и прислушается к здравому смыслу, она поймет, что он может стать основателем всех наших будущих. А я хочу одно из них, ужасно хочу: мне надо знать, что будущее уже маячит на горизонте. А с Лукасом — да ты послушай, как он говорит (хотя бы молча посмотри на него) — почему-то так просто поверить в мечту. Да, я знаю, звучит убого и нелепо, я знаю, знаю: просто так хочется быть на его стороне, рука в руке. Ну, во всяком случае, мне — хотелось. Каролине-то нет. Она говорит, я слабак. Может, и правда.

— Но послушай. Каролина, секундочку послушай, хорошо? В смысле, оглянись — оглянись вокруг. Эта квартира. Помойная куча, так? Так? Ты же всегда мне это твердила, Каролина. Правда? С той самой минуты, как мы купили эту чертову помойку. Иисусе.

— Да, это помойка, Джейми — конечно, черт возьми, это помойка, и я тебя об этом предупреждала еще до первого взноса, но — о боже, может, хватит уже дымить? Ты только что докурил. Ты в курсе, что наш сын может умереть от пассивного курения? Тебе что, все равно? Кстати, половина взноса была моя.

— Пора бы уже и знать, Каролина. Могла бы заметить за прошедшие годы. Да, я заядлый курильщик. Да, я прикуриваю одну от другой, мне так и положено. И прекрати втягивать в свои дела Бенни.

— И не говори. Вся квартира провоняла.

— Именно — квартира провоняла. Во всех смыслах. Именно так ты всегда и говорила. И только богу известно, какое отношение ко всему этому имеет первый взнос. Впрочем, плевать. Ты пойми — нам на блюдечке принесли предложение, а ты только и можешь, что!..

— Да я понимаю. Я понимаю, Джейми, еще как понимаю. Мы переезжаем на какой-то ах-просто-изумительный склад и внезапно заядлый курильщик испаряется. И вуаля — у нас снова все хорошо. Как ты себе это представляешь? Коснешься края облачения ебаного Лукаса и еще одно чудо немедленно свершится у нас на глазах? Очнись, Джейми, ради бога. Это чертово, чертово здание кажется тебе ответом на все. Но это всего лишь здание, Джейми. А Лукас — всего лишь человек. Мы всего лишь перетащим барахло из одного места в другое. У нас проблемы, Джейми — и что, во имя Христа, ты подразумевал под «не втягивай в свои дела Бенни»?! Он наш сын, поганый ты козел! По-твоему что — вообще его не учитывать? Он одна из проблем!

— Каролина. Послушай, пожалуйста…

— Он, пидор ты несчастный, — он просто одна из наших настоящих, серьезных и взрослых проблем, Джейми. И нам надо как-нибудь сесть и хорошенько их все обдумать. Ясно? Не просто побросать в ящик для чая и отправить вниз по течению в, боже мой, Уэппинг[5] или где там эта ерунда находится, и — я не знаю, что, Джейми? Гм? Расскажи мне, что. Чего ты вообще ждешь? В смысле — ты думаешь, там будет как в рекламках? Ты с коктейлем в руке возлежишь на шезлонге Корбюзье[6] и любуешься панорамным видом на проклятый Тауэрский мост? Это всего лишь место, Джейми. Другое место, и больше ничего.

Джейми осел на стуле. Затушил сигарету, прикурил другую. О да, это другое место. Другое место — вот где мне нужно. Может, это из-за здесь у нас ни черта не получилось. Я его ненавижу. Так грязно и шумно, и я по горло сыт очередями на автобус под дождем… и кроме того, конечно (и это скоро поднимется и хорошенько врежет мне по морде), я больше не могу себе позволить даже нашу убогую квартирку. Я знаю! Просто это так унизительно. Но поймите, когда меня… когда я потерял работу, ясно? Быстро встал весьма незамысловатый выбор: платить по закладной или жрать. И, разумеется, как и положено напуганному до смерти зануде-буржуа, каковым меня воспитали, долгие месяцы я выбирал закладную, не так ли? Закладная легко победила. А потом я подумал: о боже, да на хер это все. Надо же пожить хоть немножко? Я смогу расплатиться с долгами, когда найду другую работу. Вот. Думаю, мы все достаточно взрослые люди (повидавшие жизнь), мы более или менее представляем, что было дальше. Так что на самом деле (и это лишь одна из причин — я бы сказал, весьма веских причин, которые я так хотел бы вколотить в Каролинину голову) это вообще не вопрос выбора: привередничать не светит. Эту квартиру отнимут за неплатеж. К гадалке не ходи. Так что либо Лукасово предложение, фантастическое место практически в стране чудес (второй этаж, рядом со старым служебным лифтом: я его видел — я полюбил его) или же улица, просто и ясно. Почему до нее не доходит? До Каролины. Почему она не видит, что творится у нее подносом?

Каролина вздохнула. Она зажмурилась и прикрыла глаза рукой, пальцы другой при этом секунду неуклюже трепетали в воздухе — забавный маленький жест, ее смешная манера — Джейми давно казалось, что это похоже на расплющенного борца, у которого физиономию свернуло набок, — все крепче цепляется за брезент, а захват сжимается все сильнее, и наконец больше нет сил сопротивляться сковавшей невыносимой тяжести.

— Я заварю чай, — бросила она. — Тебе налить?

— Каролина, пожалуйста — хотя бы подумай об этом!..

Она покачала головой:

— Что ж, а я, пожалуй, не откажусь. Бенни скоро вернется из школы.

Джейми подумал, что на время этой вынужденной и неловкой паузы можно и подыграть (рассосать пару апельсиновых долек, прополоскать рот и сплюнуть). Все равно он сейчас не в состоянии думать, какие еще здравые доводы привести. Он же не может до вечера пресмыкаться и умолять «пожа-а-а-алуйста…» и «ну послушай же». Или могу? Вот именно. Так что я лучше подыграю.

— Балдеж, — произнес он.

Каролина замерла — мгновенно застыла как вкопанная у двери кухни.

— Прости!.. — Джейми, слегка встревоженный, кинулся извиняться. Хотя, пожалуй, недостаточно быстро — так что стоит повторить еще пару раз: — Прости, прости, прости, Каролина. Прости. Просто выскочило. А?

— Ты весь в этом. В этом, блин, весь ты и… — ох, я так это в тебе ненавижу, Джейми! Конец нашему браку. Нам негде жить!..

— Я же об этом и говорю! Нам есть где!..

— Нам негде жить — нет, ты послушай меня, ублюдок, — у нас маленький сын, о котором надо заботиться, а ты разговариваешь, как в комиксе. Ты же знаешь, как меня бесят твои дурацкие словечки, но ты все равно…

— Я нечаянно. Ради бога, Каролина. Я же сказал — просто выскочило. Я больше не буду. Кстати, это скорее жаргонизм, а не словечко. И на самом деле он из мультфильма, а не из комикса. Я бы, наверное, выпил чаю. Было бы неплохо.

Каролина повернулась и уставилась на него.

— Если ты заваришь, — моргая, уточнил Джейми.

Она заговорила очень медленно, глаза ее сузились. Вы бы сами посмотрели, сказал бы вам Джейми; если б увидели — испугались бы.

— Никогда, правда, Джейми? Ты никогда не повзрослеешь, никогда. Застрял в своем идиотстве — вечный, черт бы тебя побрал, мальчишка.

— Знаешь, ты постоянно говоришь это слово, Каролина. «Взрослый», «взросление» — вроде того. А я не уверен, что это так уж здорово. То есть — к чему это самое взросление тебя в итоге приведет?

Что ж, предположил Джейми (Каролина зашипела и хлопнула себя по бедрам, как будто она всерьез, — а теперь плюхнулась обратно на диван, забарабанили пальцы) — боги взросления, должно быть, благоволили — ну да, Лукасу, но он-то самородок. Изыскан от рождения, вот что я хочу сказать; одарен всецело и изначально. Что до меня, то по мере взросления мне, помнится, всегда хотелось одного — быть анфан терриблем. Ох ты ж боже мой. И вот до чего я дошел.

— Джейми. Послушай. Ты постоянно твердишь, что я должна слушать тебя — но у меня для тебя новость, ясно? Я тебя слушала. я годами тебя слушала — целую вечность выслушивала твой бред. А теперь твоя очередь: потрудись-ка послушать меня.

— О-хо-хо. По-твоему, это будет типа как впервые, Каролина? Чтобы я тебя слушал? Иисус Христос всемогущий — да ты, блин, никогда не затыкаешься. Так что там с чаем?

Каролина закрыла глаза. Она не собирается, она не позволит себя сбить — а Господь знает, как это всегда непросто. Любые его слова — любые кретинские звуки, которые срываются с его вялых и жалких губ — ужасно легко толкают ее в причудливые выверты и галдеж булавочно-острой тревоги и стремления к возмездию, — но если бы она цеплялась к каждому из них — что ж, прошли бы годы, а она бы так ничего бы и не сказала. Что, разумеется, в некоторой степени и есть суть — то, что прошло (думаете, я сама не знаю? Думаете, до меня не дошло, или как?): годы прошли — все мои драгоценные годы. И у меня есть только Бенни, о, мой милый мальчик (и спасибо тебе, Боже, что заботишься о нем). Да, Бенни — и Джейми. А Джейми уходит (теперь-то он это наверняка понимает?).

— Джейми, — начала она довольно сдержанно, но по-прежнему не открывая глаз, и Джейми оставалось только наблюдать проблески того, что он еще толком не определил (не наколол на булавку и не прикрепил этикетку), но он прекрасно знал, что это — ууу, ужасно далеко от чего бы то ни было хоть отдаленно напоминающего приятное покалывание предвкушения, или, если честно, хотя бы сносное довольство. — Джейми, закури.

— Хм? Что, прости? Закурить… Но я уже…

— Да, я знаю, но она вот-вот закончится, и тогда я слечу с катушек — меня бесит, когда ты шаришься в поисках пачки и этой придурочной мелкой зажигалки, и я заору на тебя и забуду, о чем говорила. Понятно? Так что давай…

— Но я же только на середине, э…

— Просто закури. И послушай.

— Да, бвана.

И веки ее затрепетали. Она, быть может, в эту долю секунды размышляла, нарочно он или нет — откровенная и умышленная провокация ли это или же просто у него с чувством места и времени все так плохо, как ей всегда казалось. Возможно, он просто не умеет контролировать ни единое свое чувство. В любом случае нельзя сбиваться с курса, пора дать ему отпор.

— Ладно. Так вот. Ты потерял работу, Джейми…

— Угу. Угу. Ну, черт побери, началось. О да — просто великолепно. Послушай-ка — в последний раз, хорошо? Я не потерял — шла реструктуризация, ясно, ряд сотрудников, начиная с низших слоев, прицельно…

— Хватит! Просто послушай. Ты потерял работу. Прости, Джейми, но суть в этом. Неважно, в чем дело, главное — на нас это отразилось именно так — договорились? Мне жаль, что я не сказала тебе раньше, что ухожу, Джейми, но…

— Да ну, Каролина! Ты же не хочешь меня бросить! У нас все хорошо — у нас все хорошо. Честное слово — как только мы…

— Ради Христа, Джейми, выслушай меня, хорошо? Я не буду потом повторять. Так что заткни пасть и послушай, что я скажу.

— Но я просто говорю — я просто имею в виду, Каролина, что если бы мы только могли, все мы, выбраться из этой жалкой квартирки, мы бы…

— Что? Что мы бы, Джейми? А? Жили бы в чокнутом воздушном замке? В старой хипповской коммунальной мечте? Звенели бы колокольчиками и носили бусы?!

— Ради Христа, Каролина! Коммунальная мечта! Да причем тут бусы?..

— Очередная парочка на ебаном ковчеге Лукаса Клетти. Я не еду, Джейми. Не еду. Я никуда с тобой не поеду, Джейми, — никогда, никогда больше. Вот что я тебе говорю, вот что я имею в виду — я давным-давно хотела это сказать, а потом ты потерял работу…

— Я же сказал. Я не…

— А потом ты потерял свою жалкую работенку, ясно? И я решила потянуть еще немного — быть может, зря, я не знаю. В общем, я осталась, и…

— Да-да-да. Ты не хотела ранить мои чувства. Знаю, знаю. Не любишь пинать лежачего, да, Каролина?

— Да, Джейми… вроде того. Но теперь это все ни хрена не значит. Я говорю о…

— Для меня — значит…

— О господи, пожалуйста, Джейми, ты будешь меня слушать или нет?!

— Нет, твою мать, не буду. Я сказал, для меня — значит, черт бы тебя побрал, Каролина, потому что это моя работа, моя жена, мой дом, Иисусе, мое будущее. Что вдруг такого плохого в надежде?

— А Бенни? Как насчет Бенни? Как это на тебя похоже, Джейми, — ты даже не включил Бенни в свой список несчастий!

— Не пытайся мне это пришить, Каролина. Ты же знаешь, я его очень сильно…

— Хорошо, прекрасно, можешь его как угодно, Джейми, честное слово, — потому что вот что я тебе скажу: я не пушу туда Бенни. На миллион миль не подпущу. Так что кончай уже со своими «надеждами», Джейми, потому что если честно…

— Ты не посмеешь, Каролина.

— А вот, блядь, увидишь, эгоистичный ты козел! Я не позволю втянуть своего сына в секту. Иначе какая я, по-твоему, мать?

— Секту?! Господь всемогущий, по-твоему, это секта? Я скажу тебе, какая ты мать, Каролина, раз уж ты спрашиваешь, — совершенно невменяемая, вот какая. Боже правый, где ты набралась такой… Иисусе… О господи!

— Это не я невменяемая — это ты, Джейми, — ты и твой больной психованный дружок Лукас. Вы сумасшедшие. Вы опасны для общества. А он — он вообще натурально жуткий.

— Не дури, Каролина. Все это вообще ни при чем. Все из-за того, что после — это сколько же лет прошло? Почти всю свою кошмарную жизнь я вкалывал и вкалывал, и вот меня выперли — я внезапно потерял работу, и для тебя я не мужчина больше. Так, Каролина? Ну конечно. В этом все и дело, а?

— Ты рехнулся, Джейми. Если ты так считаешь, ты настоящий псих…

— Да, кстати — а как же ты? А? Ты вообще никогда не работала. Как ты собираешься остаться чистенькой? Почему во всем виноват я?

— Ах ты ублюдок. Бенни. Бенни — моя работа. Мы же договорились.

— Да, да. Может, и договорились. Но это было до… всего этого.

— А теперь — после. Надо жить настоящим. Я ухожу, Джейми, — я серьезно. И забираю Бенни. И не проси меня…

— Каролина, погоди… ты сама себя послушай…

— Да пошел ты. Пошел на хуй, понял? Не знаю, куда мы уходим, но мы уходим. А ты — ты можешь делать, что хочешь. Чего твоя душенька захочет. Как всегда, блин. Дошло?

Джейми вздохнул. Он вздохнул еще раз, и Каролина, похоже, присоединилась. Она вскочила и теперь суетилась.

— Вас понял, — сказал он. — Вас понял, выполняю. Конец связи.

Губы Каролины были бледными, тонкими и сжатыми, какими представали ему всегда.

— Джейми, уйди, пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты тут был, когда… Не хочу, чтобы Бенни видел нас такими. Сходил бы к Лукасу, а? Попроси его помочь тебе выбрать новые занавески, например, а? Можешь воскурить фимиама.

Джейми потушил сигарету и прикурил новую. Его боевой задор по большей части уже испарился. Осталась лишь мучительная слабость.

— Не то чтобы, — вздохнул он, — Бенни раньше такого не слышал… бедный чертенок.

— Ну да… — только и возразила устало Каролина. — Вот и хватит.

Джейми мягко прикрыл за собой дверь. О боже. Уффф… Ну ладно. Может, и правда — схожу к Лукасу. Не занавески выбирать, конечно. Он-то мне уже говорил, что ничего подобного не будет — вообще ничего не будет на окнах (я этого не одобряю, вот что он сказал). Не хочет портить чистоту линии — по-моему, суть в этом, не знаю. И спорить не собираюсь. Лукас — он знает об этом все, обо всем таком знает. И вообще — она же его, правда? Печатня. Да. Его. Так что все в его руках.

Я, однако, в некотором роде, наверное, знаю, о чем это он — вся эта болтовня о чистоте и сохранности. Дело не только в занавесках, понимаете? — о боже, нет. Тут скорее о том речь, как все сложится — о том, какой это все, я так думаю, ну — будет накладывать отпечаток. А Каролина, если честно, никогда бы не вписалась. По крайней мере в этом все мы солидарны. Сам Лукас, знаете ли, выразил легчайшую тень сомнения. Насчет нее. Теперь мне проще об этом сказать. Да и вообще, она ведь сделала свой выбор, так? Сами слышали. По-моему, она бы только испортила остальным всю малину. Она, Каролина, не плохой человек — господи, не поймите меня неправильно. Вы меня особо не слушайте, когда я в запале, сами понимаете, момента и все такое (сами знаете, как это бывает). Иисусе, да по сравнению с моей первой женой Каролина святая. Ее, Эйлин, вы никогда не видели — и, друзья мои, вам здорово повезло. Мы недолго протянули вместе. Всякий раз когда мы ложились в постель (хотите — верьте, хотите — нет), она совала под подушку офигенно здоровый кухонный нож. Боже правый, говорю вам — я чуть не помер от напряга. Первые месяцы на секунду глаз не смыкал. Да что тут говорить — один ночной кошмар и пиши пропало. На рассвете я осторожно приоткрывал один глаз — проверить, не красные ли простыни. Как-то раз свозил ее к мужику этому на Харли-стрит,[7] аккурат на углу. Сколько сеансов и сколько потраченных денег? По сути сказал, что это у нее психологическое. «Да? — спросил я. — Да?» — «Просто смирись, дружище». «Логического»-то мне толком не досталось, это я вам могу сказать, а вот психа я огреб по полной программе. Ну да ладно. Я оставил ее в Троицын день в Эшби-де-ла-Зухе.[8] Так что теперь это все в прошлом, слава богу. Беда в том, что это прошлое меня догоняет: я так подозреваю, оно пошустрее меня.

Итак. Можно и к Лукасу. Можно чаю выпить. Еще раз поглядеть на свою совсем не маленькую квартирку в Печатне. А вы небось думаете — что же это я чувствую после недавней супружеской ссоры? Печаль, наверное, глубоко внутри (хотя по виду, наверное, и не скажешь). Печаль и вину, и стыд, да, и еще — забавно, но факт — некоторое разочарование. Все это, и еще чуточку голод. Надо что-то предпринять. Может, стоит запастись едой? Не знаю, что Лукас планирует, но он только что купил чудовищно огромный холодильник с морозилкой: они больше похожи на вертикальный морг. Да, пора в путь, нечего тут больше болтаться. Вот выкурю еще сигаретку, и вперед. Потому что я, говорю же, — заядлый курильщик, понимаете ли, возможно, вам незнаком этот тип. Оно и понятно. В наши дни мы стали вымирающим видом.

— Ты такой добрый, Лукас, ага. Ну то есть — мы все, да — мы все по правде, вроде того, благодарны. Сам знаешь. То есть это — будем, когда все, типа, немного устаканится, ага?

Лукас широко улыбнулся из-за своего стола, и глаза его под тяжелыми веками на мгновенье блеснули.

— Ты слышала, Элис? Что изрек юный Тем? Сама вежливость.

Элис слышала; в этот миг ее носик и часть лица пребывали глубоко погруженными в потрясающе густую пышность темно-оранжевых лилий, плотно — и, похоже, беспорядочно — набитых в пятнистое — и, возможно, с художественным умыслом покрытое выбоинами — оцинкованное ведро, обладающее, как недавно отметил Лукас, цветом и видимой прочностью истребителя времен Холодной войны. Элис подняла голову и отбросила с глаз рваные пряди, которые не хотели возвращаться на место по собственной воле, — и пока два пальца тщились отмести последние четыре, ну максимум шесть, докучливых и упорных волоска от угла рта, она подавила смешок и довольно ровно сказала:

— Что ж, Пол очень вежливый мальчик. Правда, Пол? И настоящий гений в том, что касается — ну, знаешь, с цветами.

Пол Тем опустил глаза и принялся старательно вертеть носком черно-белой баскетбольной кроссовки дыру в одной особенно старой, подлинной и темно-блестящей ореховой половице — он смотрел вниз и следил за безудержным текучим порывом этой гигантской доски, что стремилась прочь, к самым пределам просторного, залитого солнцем Лукасова чердака, и упиралась в периметр, колюче заострившись, будто кончик кинжала. Тем оторвал взгляд от пола лишь когда жар схлынул с щек, но пульсирующие алые пятна на висках оставались заметными для всех. Бочка и Тычок — они хорошо его знали (и знают до сих пор) — независимо и одновременно нацепили самодовольные усмешки шутливой снисходительности, и, похоже, старались послать их Лукасу и Элис, где усмешки сии полагалось встретить (это почему-то казалось несомненным) с немедленной симпатией и подспудной нежностью.

— Да цветы — это ерунда вообще-то, — наконец выдавил Пол, пожатием плеча отметая похвалу, — один глаз смотрит прямо и оживленно, другой (весьма удивительно, мимолетно подумала Элис) рыскает туда-сюда — возможно, дабы полностью убедиться, что сей незнакомый горизонт чист, как и сообщалось в донесениях. — Когда воткнешь их, значит, в стакан, типа, в банку какую, ну — вазу, вроде того — тогда увидишь все толком, да, точно, но я их так сделал, в таком роде, что — короче, поставь их во что-нибудь обычное, что ли, такое, лады? Так ближе к настоящим, как их, цветочным формам. Да. К тому же я обычно обдираю все листья. С тюльпанами та же ерунда. С розами и всяким таким.

— Лучше примолкни… — посоветовал Бочка эдаким фальшиво-конспираторским шепотом, таким же примерно жарким, как тайное знание в его в глазах.

Элис и Тычок хохотнули — почти в унисон, чего не могли не заметить оба. И тут же, словно по команде, замолчали.

— Извините… — взвыл Пол, краснота вновь поползла по его горлу вверх, заливая челюсти. — Я это, не хотел, ну…

— Отнюдь нет, Тем, — мягко произнес Лукас. — Твоя бесподобная цветочная композиция уже стала совершенно ослепительным элементом — или, я бы даже сказал, компонентом — всего этажа. Посоветуешь нам еще что-нибудь?

Пол помотал головой, уже говоря:

— Да вы просто, знаете, — поставьте их в такое место, где вам самому понравится. Ну, по смыслу. Не прячьте в бесполезную какую-нибудь комнату, понимаете? Хотя здесь такого, конечно, и нету…

— Разумеется, — согласился Лукас, возлагая ладони на поверхность стола, после чего начал медленно, по одному, прижимать к ней пальцы — осторожно, почти исследуя, будто увидел план совсем недавно и, хотя ему интересно, как пойдут дела, не станет, тем не менее, спешить (пойдет на ощупь). — Элис, принеси всем выпить, пожалуй. Выпьем, друзья? Я предлагаю тост за будущий успех наших новых жителей.

— Еще вот чего запомните, — внезапно зачастил воодушевленный Пол, — нельзя, чтоб стебли доставали до дна вазы. Или чего там у вас.

— Ведра… — улыбнулся Бочка, которого, знаете ли, никак нельзя назвать толстым; нет-нет, никак нельзя.

— Ага, — ухмыльнулся в ответ Пол. — Или ведра. Ага.

Элис разносила высокие конусообразные бокалы шампанского. Я так прикидываю, подумал Тычок (который пока не говорил, но это же не мешало ему думать, правда?), они все заранее пооткрывали. Потому как я не слыхал, чтоб эта телка Элис хлопала пробками или чё. Когда мне приходится открывать шампанское — а вы уж не сомневайтесь, я это дело всегда стараюсь на кого другого свалить, — всегда, блин, получается, в натуре, поганый взрыв. Вообще-то я в курсах, в чем загвоздка, мне сотни раз объясняли; только дело доходит до самого последнего поворота, как меня хоть… как я вроде как потею, и готово, вот же ж блин, настоящий потоп, молодец, поздравляю. Да, так оно часто бывает.

— А это тебе, Лукас, мой дорогой… — нежно пропела Элис и сунула ему под руку небольшой цилиндрический стакан с какой-то довольно желтой маслянистой круговертью: точняк не шампанское, подумал Тычок (это уж к гадалке не ходи).

Лукас пригубил.

— Ваше здоровье, господа, — произнес он. — За тебя, Тем. И равно за вас, ребята, — Тычок и Бочка. Скажите же — вы оба что, не обладаете столь банальными признаками, как фамилии? Или фамилии ваши — мрачный секрет, кой вы не раскроете нам? Я, разумеется, не хочу показаться грубым, о нет. Просто случилось так, что вопрос сей возбуждает во мне любопытство.

Вслед за этим последовала добрая порция весьма добродушного сопения и шарканья ног — отчасти гнусавый и задушенный ответ на тост Лукаса (бокалы довольно неуклюже сдвинули неизвестно зачем), отчасти истасканное, пускай и тяжкое псевдозамешательство из-за фамилий. Тычок подумал: что ж, небось, мы ему кой-чего должны, Лукасу этому, кем бы он ни был, — он ведь столько нам наобещал.

— Нет-нет, есть. Конечно, есть, — бросился наконец Бочка уверять Лукаса и Элис (поскольку Тычок и Пол — ну, они и так знали).

— Ага, — вставил Пол. — Дракула и Франкенштейн!

Было продемонстрировано пристойно онемевшее веселье: Лукас капельку расширил глаза, показывая, что все слышал, Элис шутливо отмахнулась от подобного бреда ладошкой, а Тычок и Бочка утвердительно захмыкали («Чистая правда», — почти прокудахтал Тычок).

— Дело в том, — продолжал Бочка, — что мы вроде как подзабыли, когда в последний раз, ну, их использовали, если честно. Мы всегда просто Тычок и Бочка — правда, Тычок? Не в анкетах и всяком таком, конечно, — но их-то мы стараемся избегать, а? Когда можем.

Лукас кивнул: похоже, все понял. Какое счастье.

— А почему тебя зовут Тычком, Тычок? — невозмутимо осведомился Лукас. — Ты что, любишь драться? Людей колотить? Может, ты этим известен?

Тычок покачал головой. Все замерли в ожидании продолжения, но, видимо, на этом пока все. (Кроме Пола, конечно — он не замер: он слишком хорошо знал Тычка. А Бочку — Бочку он только начал изучать.)

— А ты, Бочка? Быть может, ты обрел это прозвище в школе?

Бочка отхлебнул шампанского, почесал нос и слегка закашлялся.

— Нет, — сказал он. — Нет. Как ни странно, в школе меня, это… звали Глистой.

О да, он бы мог развить тему, Лукас (немного покопаться в деталях), но предпочел обратиться к Полу:

— Так что там со стеблями, Тем? Почему так? Что за этим таится? За тем, что стебли не должны доставать до дна?

— Ну, — начал Пол. — Если их утрамбовать, все сгниет. Некрасиво и все такое. Проще простого, а? Сдохнут намного быстрее. А еще я на них прыскаю. Прыскаю, ага? В смысле, на цветы. Не на стебли, само собой, потому как это полная чушь. Нет, на цветы, понимаете? Это как в природе. Люди думают — о, прекрасно, букет цветов. Засунь в горшок и дело с концом. Нет, блин. Вы ж хотите, чтоб на них роса была утренняя. А выходит ночная хмарь. К тому ж, если по правде, надо воду каждый день менять. Напрягаться никому неохота. Но я — всегда пожалуйста. Все время это делаю. Никогда не забываю. — Пол оторвал взгляд от половицы (он уже запомнил все трещины и узоры). — Извините, — прошептал он. — Меня опять занесло, да? Бочка, ты б говорил мне, когда меня заносит, вот как сейчас…

— Да я пытался! — ласково усмехнулся Бочка. — Не больно-то помогло.

— Элис, — сказал Лукас. — Как по-твоему, к нам кто-то пришел?

Элис уже отставила свой едва пригубленный бокал.

— По-моему, я что-то слышала… — Она сощурила глаза, вглядываясь вдаль.

— Ага, я тоже, — с готовностью согласился Пол и, будто спаниель, постарался попасться на глаза Элис, когда та прошла мимо — и зашагала к двери.

— А я не слышал. Ничего не слышал, — высказался Бочка. — А ты, Тычок?

И Тычок лишь дернул плечом — могло означать что угодно, в том числе и уклонение от ответа. Пол послал Лукасу быструю полуулыбку, а Тычок и Бочка словно заразились от приятеля интересом к каштанового цвета полу… а Элис пришлось проделать долгий путь, прежде чем двери в дальней стене стали полностью различимы. Лишь когда она собралась ухватить обеими руками и открыть толстые, покрытые черным лаком тяжелые засовы и щеколды, совершенно ясно услышала она весьма нетерпеливое и отдающееся эхом тук-тук-тук — там, в десятках ярдах отсюда, оно казалось почти лишь возней или шебуршанием грызуна; здесь же это был настоящий гром.

Джейми чуть не упал на нее, когда она распахнула двери. Первое, на чем он сфокусировал взгляд, не считая мило улыбающейся Элис, — немало взбесившая его кучка людей в конце зала и где-то за ними — Лукас. Черт, подумал он, вот черт: я ведь и не подумал, что он может быть не один. Однако Лукас приветливо махал руками и что-то кричал ему — ох, скорее всего, какое-то всеобъемлющее приветствие, только и мог предположить Джейми (потому что я вам говорю — расстояние, до смешного нереальное, я отсюда как будто выступление мима смотрю). И сейчас, одолевая бесконечный путь, Джейми остро сознавал, что весь горит — руки опухли и неуклюже свисали по бокам, уши словно краснели и увеличивались с каждым шагом. (Теперь я различаю, что здесь трое мужчин… куда подевалась Элис? С Элис мне не страшно, думаю, она по-прежнему идет за мной… и я совершенно точно понятия не имею, кто они такие. Сейчас нас будут знакомить. О боже, о боже. А я-то хотел, может, неспешно поговорить по душам с Лукасом.) Который уже встал, протянув руку для теплого приветствия (более или менее таким образом, по мнению Джейми, выразился бы сам Лукас; нет, — он бы выразился, ох — гораздо, гораздо лучше).

— Мой милый Мил, — поприветствовал его Лукас. — Иди сюда и познакомься с семьей. Ты, я так полагаю, пришел?.. Ты здесь?

Джейми быстро кивнул:

— Да, да. Да, Лукас, я, ммм… да.

— Итак. Неизбежное наконец-то случилось.

Неизбежное, значит, — и оно наконец-то случилось. И оно было совершенно неизбежным, так? Совершенно ясным и очевидным если не для всех и каждого, то для Лукаса-то уж точно? Что я приду и приду один. Что Каролина наверняка — в один прекрасный день — от меня уйдет? Видимо, да.

— Да, Лукас, да. Ты, наверное, с самого начала знал.

Но я никак не могу въехать, Лукас, — хотя, признаю, ужасно хотел бы. Ну то есть, Иисусе, — кто все эти люди? Стоят и таращатся на меня.

— Добро пожаловать, — произнес Лукас. — Элис, бокал нашему прекрасному другу Милу. Ну что ж, пришла пора всех перезнакомить, вы позволите? Джейми Мил — по профессии типограф, если не ошибаюсь? А это мистер Пол Тем и его верные спутники Тычок и Бочка. Или, если угодно, Дракула и Франкенштейн. Полагаю, Элис ты уже знаешь.

Были протянуты руки, прозвучали одинокие, добродушные, пусть и несколько неловкие восклицания. Джейми охотно забрал у Элис высокий и прохладный бокал шампанского.

— Воздержимся от пытливых вопросов, откуда пришли мы, — довольно пафосно продолжал Лукас. (Бочка искоса бросил взгляд на Тычка; тот перехватил взгляд, но толком не понял, о чем Бочка думает, однако мне сейчас кажется, что ничего особенного, всего-навсего: Лукас Клетти, да? Он чё, всегда так гонит? А если я правильно понял Поли, он, парень этот, предлагает нам — вообще без никаких вопросов — офигенно огромное жилье в этом самом здании, где нас никто не тронет и мы сможем спокойно обстряпывать свои дела. Да, но почему? Ась? Ну то есть — в чем подстава? Это ж совсем не нормально. Ему-то какая выгода? Как по-моему, вопросы серьезные: задам их Поли попозже, вот что я сделаю, как только мы отсюда выйдем. Торчим здесь, как придурки, уже целую вечность, как будто, я не знаю, — как будто ждем, пока нас отпустят, типа того. Прям как в школе. Хорошо хоть, что эта красотка, Элис, без конца подливает шипучки, так что подставим стаканы и изобразим готовность, пока лучше так, я считаю. Как по-твоему, она ему кто? Уж не жена точно. Делает, что велено, правда? Небось секретарша или вроде того.) — Восхитительные цветы, не правда ли. Мил? С гордостью сообщаю, что это работа нашего юного Тема.

Глаза Джейми распахнулись, как у преступника в страхе перед грубым разоблачением. Цветы? Здесь есть цветы? Ах да — вот — вот они, цветы. Уродливые здоровенные коричневые штуки, набитые в ведро.

— О да. Симпатично, — довольно легкомысленно сказал он. — Или будет симпатично, когда вы, типа, их доделаете. Ничего, если я закурю, Лукас? Можно?

Большинство присутствующих удовольствовались более-менее тихим и многозначительным хохотком, что-то вроде того. Но не Пол: Пол промолчал.

— Курение, Мил, — один из вопросов, которые нам следует обсудить. Присаживайся, будь любезен, — предложил Лукас, возвращаясь за стол (он вновь возложил руки на столешницу, растопырив пальцы). — Скоро вам раздадут официальный список, гм, соглашений, которые мы все должны выполнять. Думаю, я не ошибусь, если скажу, что Элис активно трудится над списком практически в эту самую минуту. Не так ли, Элис? Именно. А пока я лишь вкратце очерчу парочку наиболее важных вопросов. Итак, я понимаю, что многие присутствующие с удовольствием будут развивать собственные таланты — я рад, что среди нас много художников. Например, дорогая Элис. И не последний из них — Тем. Не правда ли, Тем?

— Ну… — запинаясь, начал Пол. — Если вы называете украшение — всякое там оформление и прочее такое художеством… ну да. Думаю, да.

— И весьма благородным, — уверил его Лукас. — Которое, полагаю, вскоре выделится в отдельное направление искусства. Мы все, я убежден, с восторгом испросим позволения воспользоваться твоими незаурядными талантами. А ты, юный Бочка… или мне следует называть тебя Глистой? Напоминает чудесные школьные годы, а? В общем, наш добрый друг — замечательный повар, как уверил меня Тем. А это, Глиста, дарует тебе ранг одного из наиважнейших членов нашего маленького сообщества.

— А?.. — отозвался неподдельно удивленный Бочка. — Гм — а это почему? Чё-то я не очень…

— Потому что, дорогой Глиста, ты будешь готовить для нас!

Бочка бросил взгляд на Пола, но не обнаружил ничего: совершенно пустая стена.

— А… да? А что… типа, что?.. В смысле, мы?..

— Мы все, — взмахнув рукой, пояснил Лукас, — будем трапезничать совместно. Только по вечерам, разумеется. В течение дня все совершенно вольны самостоятельно заботиться о своих хозяйственных нуждах. Но я искренне верю, что для нас крайне важно, поймите, ужинать вместе за одним столом. Я глубоко убежден, что именно это связует семьи. Пока наш шеф-повар — Киллери. Дорогой Киллери. Боюсь, его энтузиазм не вполне соответствует его способностям — в чем, я уверен, он признается первым. Мнится мне, сердце у него к этому не лежит. Элис тоже готовит время от времени — существенно лучше, должен признать, — но ее обязанности обширны, о да, а в сутках слишком мало часов. Так что пойми, Глиста, ты нам нужен. Хорошо? Ну как, договорились? А?

— Я, гм — что ж, если все… да, пожалуй, да. Короче, постараюсь не устраивать массовых отравлений…

— Ха! Не слушайте его, — встрял Пол. — Он, блин, настоящий волшебник на кухне, старина Бочка. Прошу прощения за свой как его там…

— Не сомневаюсь, что ты прав, — улыбнулся Лукас. — И скоро мы будем иметь честь самостоятельно убедиться в этом. Ладно — еще несколько вопросов, очень-очень бегло. Я с глубоким сочувствием наблюдал, как ты, мой милый Мил, ощупывал левый карман своего пиджака. Я, вероятно, не ошибусь, предположив, что там пачка сигарет и зажигалка?

Джейми поспешно выдохнул.

— Я задыхаюсь, — признал он.

— Увы, увы — ничем не могу помочь. Ну, ну, Мил, — не надо падать духом. Позволь, я объясню? Это очень старое здание, как тебе прекрасно известно, — в нем полно дерева, сам видишь. Полы, лестницы — даже старые лифты. И совсем немного перегородок. Полагаю, это совершенно неприемлемый для всех нас риск — не говоря уже о куда более серьезном риске для тебя самого, Мил. К тому же… признаюсь, я считаю курение малоприятной привычкой. Но это небольшая цена, как ты, я уверен, со временем осознаешь, за все те радости, что ты пожнешь. Считай, что тем самым ты продляешь свою жизнь в приятном окружении. Хорошо?

Все взгляды устремились на Джейми — он остро это ощутил. Одна мысль о том, чтобы не курить, чуть не лишила его здравости рассудка. Руки ужасно тряслись, а губы, о боже, — невольно разъезжались во все стороны.

— Я — я просто не знаю, Лукас… — проблеял он. — В смысле, я вряд ли смогу… Иисусе.

— Пределы наших возможностей, нашей решимости, — добродушно ответил Лукас, — просто поразительны, если награда обещает компенсировать боль. Я безгранично верю в тебя, Мил. А сейчас перейдем к другим делам.

— Ты, гм, — не очень расстроишься, Лукас, — прохрипел Джейми, — если я только, ну — на секунду выскочу наружу? Мне надо… Я только что вспомнил, что мне кое-что нужно, гм…

— Иди-иди, Мил! — поистине весело пропел Лукас. — Ждать тебя к ужину?

— Я, ну — да, Лукас. Да. Спасибо. Это будет, гм… Просто… извините меня. Элис. Мне прямо сейчас надо…

— Все понятно. До свидания, Мил. Итак, Глиста, — у нас сегодня вечером еще одно место за ужином. Как обычно, придет Киллери, вместе с Уной. Они очаровательны — просто очаровательны. У тебя, Тем, наверняка найдется много общего с Киллери. Его завораживает стиль и вещи сороковых, правда, Элис? Все десятилетие. Уверен, вы поладите. Старина Баррингтон и его текущая муза Фрэнки тоже придут. Он такой неугомонный, этот Баррингтон — откуда только силы берутся. Наряду с остальными… все они совершенно очаровательны, уверяю вас. Я заблаговременно сообщу тебе. Глиста, сколько людей почтят нас своим присутствием, так что не утруждай себя подсчетами. Сделай мне одолжение, не готовь из субпродуктов. Субпродуктов я просто не вынесу. В остальном ты совершенно свободен в своих кулинарных экспериментах. В полной мере. Элис будет твоим казначеем. Прекрасно. А сейчас, джентльмены, — Мил оставил нас и, несомненно, крайне занят дальнейшими пытками своих легких, поэтому, Элис, пожалуйста, проинструктируй его позже, хорошо? Касательно того, что я намерен изложить сейчас всем вам. Я понимаю, все вы занимаетесь разным, но, боюсь, вам придется обойтись без компьютеров. Да-да, я вижу, на ваших лицах написано… что? Если не ужас, то явное удивление — и признаюсь, что подобной реакции и ожидал. Но я должен быть тверд. Никакого Интернета — ничего в этом роде. Понимаете ли, ничто не должно вторгаться в Печатню. Я ощущаю это крайне остро. Мы должны быть неприкосновенны. Совершенно отделены — отдельны. Если вы не понимаете этого сейчас, то поймете со временем, пожалуйста, поверьте мне.

— Но послушай, Лукас… — довольно неуверенно возразил Пол. — Ну то есть — я вроде как, да — понял, о чем ты, потому что оно, ага — очень особенное, это старое место. Я сразу въехал — опа!.. Но, понимаешь, — все мои, ну, базы данных… я чё-то не врубаюсь, как мне…

— У тебя, значит, есть официальная фирма, Тем? — весьма любезно осведомился Лукас.

— Ну… не знаю насчет официальной — в смысле, официальная? — но есть. Свое дело, вроде того. Бланки всякие. «Схемы Тема» называется. Мы, типа, все трое в ней работаем.

Лукас впал в задумчивость.

— Ммм. «Схемы Тема», да? И ты, очевидно, считаешь это блестящим названием для фирмы, да, понимаю. Но послушай, милый Тем, — подобные фирмы, дизайнеры интерьера и так далее — ну, например, такие гранды, как «Коулфакс и Фаулер»:[9] не знаю, знаком ли ты с ними?..

— Не, этих пацанов я не знаю. Они в каком баре тусуются?

— Не важно. Я это к тому, Тем, что подобные концерны существовали задолго до наступления технологической эры, и я не сомневаюсь, что твоя фирма будет преуспевать несмотря на сходные ограничения. Это значит, разумеется, что тебе придется чаще выходить и встречаться с людьми, но разве это не преимущество? Общаться с клиентом лично? Однако, джентльмены, на сейчас хватит. Уверен, у всех нас есть обязательства, которым следует уделить время. Можете совершенно свободно обсуждать между собою поднятые мною вопросы. Мы соберемся вновь за ужином. Глиста, обещаю тебе, Элис скоро будет в твоем распоряжении. Да? Хорошо. Великолепно. До встречи, Тем. Мистер Тычок. Глиста. До новых встреч.

Лукас поднял руку, и все начали расходиться — Тычок напряженно думал: ну, слава богу, блин, хоть это закончилось. Христос всемогущий, этот парень умеет трындеть, уж это точно (я-то уж думал, мы здесь всю ночь проторчим). Бочка продолжал размышлять над новым назначением: ммм, ладно, хорошо — все это прекрасно, но, знаете что — я курю — и курить буду. Не смолить день и ночь, конечно, — ничего такого — но я это, люблю время от времени пару затяжек сделать, о чем разговор — и дальше тоже курить собираюсь. Ну, в смысле, ладно, хорошо — это место нам просто бог послал, верно? И как раз вовремя — спросите у Поли. Иисусе. Но все равно — всему ведь есть, черт возьми, предел. Ну то есть — это чё? Парень, Лукас, — если заловит меня с «Бенсонами», он что тогда сделает? Посадит в карцер? Заставит сто раз написать: «Я больше не буду курить»? И на черта же я заикнулся про «Глисту», а? Теперь придется терпеть. О боже — меня, блин, Бочкой зовут. Надо бы перетереть с Поли — кой-какие правила назначить. Посмотреть, что почем. Поли с виду такой задумчивый (знаете что? Мы сейчас втроем с полчаса перлись, блин, и только-только дошли до проклятой двери. У Поли там, кажись, чё-то с ней не заладилось, а?).

Как, блин, это работает? — вот что пытался понять Пол. Эту ублюдочную ручку надо сюда крутить или что вообще? Прямо сейф какой-то. Нет-нет — погоди-ка — вот оно: ага, получилось. Обернуться теперь и помахать? Да — будь полюбезнее. Он ведь был с нами любезен? Чудак этот, Лукас. И, господи боже, — знаете, что: если б я на него не наткнулся вчера в этом сраном старом кабаке (кстати, а сам-то он чего там околачивался? Без понятия пока) — ну в общем, мы все трое оказались бы в глубокой жопе. Нам просто некуда было пойти. Я это, знаете, не религиозен, ничё такого, но я вам прямо скажу, ребята: это было в натуре чудо, что Лукас так вовремя появился. Так что не стоит раскачивать лодку и гнать волну. Надо это вбить в тупые головы этих двоих.

— Итак, Элис, — сказал Лукас. — Что ты думаешь о новых членах нашего прихода? Нашего стада братьев и сестер?

Элис засмеялась.

— Ты говоришь будто настоятель ужасно древнего и почтенного монастыря, Лукас, — сказала она, осторожно смешивая ему очередной коктейль — ровно на два пальца джина «Танкерей», сверху налить едва теплого оолонга, бросить половинку кубика сахара и быстро перемешать длинной серебряной ложкой.

— Ты начинаешь постигать меня, — улыбнулся Лукас. — Ты знала, что подобный образ мне польстит. Ау тебя самой ничего нет, Элис? Ты ничего себе не налила?

— У меня еще осталась капля шампанского, дорогой, — а потом мне пора заняться делами. Никак не пойму, отчего у меня здесь столько хлопот. Но их хватает. Пожалуй, объявлю забастовку.

Лукас отхлебнул из бокала.

— Милая Элис, — произнес он.

Элис улыбнулась и низко наклонилась, чтобы — что? Возможно, поцеловать его. Лукас не двигался, пока над его лицом не нависла угроза падения ее тени. Он быстро повернулся к окну и распростер руки.

— Свет! Свет! — воскликнул он. — Он поистине одна из восхитительнейших черт сего экстраординарного места. Как по-твоему, Элис?

Элис выпрямилась (поспешно переменила свою дурацкую сутулую позу) и тихонько согласилась со всем, что Лукас нес на этот раз, пособничая и подстрекая его к очередному увиливанию.

— Итак, — начала она. — Где ты откопал этих типов? По-моему, они ничего… это сложно, правда? Отталкиваться от первых впечатлений. Впрочем, ты ведь никогда ничего подобного не чувствуешь? Сомнений. О боже, этот — Тычок, да? По-моему, он вообще рта не открыл. Пол вроде бы довольно милый. Ха! Однако, надо признаться, я согласна с Джейми насчет цветов: мне они тоже кажутся недоделанными. Как по-твоему, он на такое способен, Джейми? Бросить курить?

— Думаю… — медленно произнес Лукас, — я понимаю, что руководит им, юным Темом. Неким смутным образом я полупроникаю в его чувства. Сам я считаю, что цветы просто восхитительны. Как я уже говорил. Что до Мила, ну — хоть я его и люблю, но не думаю, что мы когда-либо достигнем с ним некой формы эстетического понимания. Полагаю, это ясно. Я, знаешь ли, удивлен, что он не присоединился к нам раньше. Предполагаю, что он в некоем занудном и буржуазном роде должен был все это себе объяснить. Или, что еще вероятнее, дождаться супружеского изгнания. Подозреваю, что Каролина не ненавидит его по-настоящему — хотя прекрасно понимаю, отчего она, возможно, находит его невыносимым. Что до курения — он сделает, как я сказал.

Элис ответила не сразу. Но потом ответила:

— Что ж, видимо, то же самое верно и про меня. Да?

— Извини, Элис… Я не совсем, гм?..

— Ну — насчет Джейми и цветов. Он считает, что это просто охапка лилий, брошенных в ведро, и я с ним согласна. Следовательно, я, наверное…

— А, я понимаю. Милая Элис. Вовсе нет.

— Но ты же сказал, Лукас — ты сказал. Ты сказал, ох — что же ты сказал? Никакого эстетического чего-то, вот что. Это значит, что, по-твоему, у меня тоже нет… послушай, Лукас!..

— Элис. Успокойся.

— Да я успокоюсь, Лукас, — надеюсь, что успокоюсь, — думаю, что скоро снова буду спокойна и всякое такое — но сейчас, в эту самую секунду, я уж конечно весьма неспокойна, да, — и я хочу, чтобы ты попросту сказал мне, здесь и сейчас, поскольку мы наконец разговариваем с глазу на глаз, без всей этой, ох — многочисленной братии вокруг… просто скажи мне, Лукас, если, по-твоему, я недостаточно хороша для тебя… для того, чтобы быть здесь… потому что если это так — если ты так считаешь, Лукас, что ж, тогда я… я…

— Что, Элис? Что? Ты, если вдуматься, — что?

Элис смотрела на него во все глаза, полные слез, ее шея, казалось, просела под тяжестью головы, которой она качала из стороны в сторону — то ли в отчаянии, то ли в томительной надежде.

— Я… я… я просто не вынесу. Если. Ты так считаешь.

Лукас качал головой почти в унисон с ней. В тугой улыбке его губы сжались почти до белизны, хотя в глазах тускло мерцал огонек. Он стоял перед ней, и Элис умоляюще смотрела снизу вверх в его бездонные глаза. Она не знала толком, что именно ей было так потребно (сейчас, в этот миг, да, — или вообще), но все же была снова, опять так уверена: нечто…

Лукас взял ее за руку, пристально вгляделся в пятнистые костяшки и слегка мазнул по ним губами.

— Элис, — прошептал он. — Твое место здесь…

И ее глаза на миг засияли. Но тут же снова потухли, все еще влажные и затуманенные, уголки печально опущены.

— Как и, — безжизненно сказала она, — других. Да? — И она посмотрела на него, глаза ее распахнулись уже в тревоге. — Это все для тебя?.. Лукас? Все это. Печатня. Все твои… люди. Для тебя все это — счастье, правда? Ты сейчас счастлив, да? В смысле, мне кажется, что счастлив, — ты кажешься счастливым, иногда… но что ты чувствуешь, Лукас? Ты даже никогда не говоришь мне, что ты чувствуешь!.. Я не такая, как ты, дорогой, — я не могу… постигать. Мне нужны слова.

— Просто я, — тихо и очень серьезно произнес он, — хоть что-то чувствую. Пойми. Это уже чудо.

И он мгновенно ожил, так внезапно вцепился в ее руку, что она ахнула.

— Пойдем. Я должен кое-что тебе показать. Такое, чего еще никто не видел. Это — это, Элис, для тебя одной, клянусь. Пойдем. Пойдем.

И эти слова смяли оборону Элис, и она трепетала, пока Лукас тащил ее к балкону за полузастекленной скрытой дверью, туда, к самому большому окну. Сейчас Элис смеялась, как пьяная, холод хлестал ее по щекам, она щурила глаза от блеска молочного, но свирепо сверкающего солнца, такого неестественно яркого. Лукас возбужденно тащил ее за собой, они пробирались по гулкому железному проходу — и Элис с радостью последовала бы за Лукасом в любое место, куда ему взбрело бы в голову ее отвести. Его крепкая и настойчивая хватка наполняла ее энергией и такой уверенностью, что если бы Лукас прыгнул бы сейчас в зияющую пустоту, не отпуская руки, Элис почти в экстазе полетела бы вместе с ним и охотно разбилась бы вдребезги (словно вся жизнь ее зависела бы от этого).

Лукас наконец остановился у подножия деревянной лестницы, узкой и крутой — она скорее напоминала почти вертикальный трап, вроде корабельного.

— Что это? Лукас — я ее никогда раньше не видела. Куда она ведет?

Лукас повернулся к ней. Неожиданный ледяной порыв ветра взъерошил ему волосы, и от этого — вкупе с неприкрытым возбуждением, написанным на его лице, — он показался ей каким-то диким.

— С этой секунды, — медленно предупредил он, — ты не должна проронить ни одного, ни единого слова. Понятно? Никакого шума, ничего.

Элис кивала — в ее глазах мерцало это новое, заразное, разделенное волнение, — а сама тем временем, запинаясь, бормотала:

— Но почему, Лукас — почему? Я не понимаю — почему ты не скажешь мне, почему?

— Доверься мне, — сказал он.

И она доверилась. Он повел ее наверх по узким и прогнутым ступенькам, певшим под его ногами, и Элис, отбросив и тень беспокойства, храбро следовала за ним. Но ее тягу к открытиям ослабили сомнения, которыми нельзя было пренебречь, — она понимала, что это глупо, но ничего не могла с собой поделать. Ветер трепал их яростно, и Элис бросила взгляд наверх — проверить, на месте ли Лукас, — а потом мельком вниз — выяснить, высоко ли она уже поднялась. Паника стиснула ее горло при виде этой крутой спирали, закружилась голова, серебряные блестки пестрой реки жестоко кружились и пьяно сыпались под резкими и грубыми незнакомыми углами. Над головой — глубокое, испещренное полосами небо, и больше ничего. Лукас исчез — совсем пропал из виду. Она бы замерзла там навсегда или просто разжала пальцы, если бы не рука, протянутая из какого-то темного закутка, которого Элис раньше не замечала. Рука судорожно и с явным нетерпением подзывала Элис, побуждала вцепиться — и безмолвно подчеркивала необходимость полной тишины.

Элис крепко вцепилась в его предплечье и вскарабкалась по последним двум ступеням, энергично, но практически безуспешно углом рта сдувая с глаз и губ завитки волос, разметавшиеся на ветру в художественном беспорядке. Когда ее лицо оказалось напротив решительных, мерцающих глаз Лукаса, тот сузил их, предупреждая снова, и приложил палец к губам. Остаток пути Элис карабкалась, Лукас ее тащил — видимо, на какой-то тесный и черный чердак. Элис присела на корточки подле Лукаса в ожидании и предвкушении. Кажется, долгие минуты она не шевелилась — затекшие лодыжка и икра грозили разболеться всерьез, но все же она не двигалась. Она осторожно потянула Лукаса за рукав и осмелилась прошептать (так тихо, что вышло не громче дыхания):

— Лукас… что? Мне немножко страшно…

Мрак постепенно рассеивался — вправду ли? — но она скорее почувствовала, чем увидела, как Лукас качает головой. Потом он повернулся и сказал тихо и медленно:

— Посмотри. Вон туда. Видишь?..

Элис уставилась вдаль. Вокруг было тепло и затхло — старое сухое дерево и, пожалуй, душок гнили, сладковатый запах разложения. Перед ней — лишь столкновение оттенков серого, еле различимые вариации темноты, и Элис едва не зарыдала от досады на собственную полную и безоговорочную глупость: отчего, ради всего святого, я не могу разделить это с Лукасом? Нет, послушайте! Какое-то отдаленное движение заставило ее натянуться, подобно струне; она выдохнула краткое и совершенно непроизвольное «О!» тревоги и неприятного удивления, и вцепилась в Лукаса еще крепче, различив намек на ленивое движение, который тут же снова растаял в тишине. Нога под ней едва не подламывалась.

— Вон там, — произнес Лукас тихо-тихо. — Видишь? Вон там.

И тогда она увидела: два маленьких мерцающих бледно-желтых огонька посреди какой-то едва угадываемой и бесформенной массы чуть темнее окружающей темноты — и какая-то почти волна, которая постепенно успокоилась.

— Кто… кто он? — прошептала Элис.

Лукас дышал ровно и тихо.

— Они, — сказал он. — Их двое.

Элис заморгала:

— Двое? Правда? Двое… кого?

Лукас, наверное, кивнул:

— Сов. Сипух. Их во всем королевстве осталось несколько сотен пар.

Элис ничего не сказала. Не смогла ничего придумать.

— И эти… — тише неслышного продолжал Лукас, — эти две… наши.

Элис осторожно вытянула ногу в сторону; либо так, либо сию секунду заорать.

Лукас повернулся к ней и дразняще коснулся губами ее уха. Она услышала, как он выдул ей в ухо вздох змеи, заточенной в кувшин… кейф…

— Что? — прошептала она. — Что, Лукас? Что ты сказал?

— Кейф… — повторил Лукас. — Арабское слово. Блаженное упокоение.

Он еще крепче вцепился ей в руку. Элис на миг отвлеклась, расслышав приглушенную возню, краткую и далекую, которая тут же стихла. А там, вдалеке, по-прежнему горели два желтых глаза, застывшие, немигающие — и Лукасовы глаза, живо представляла себе Элис, так же застыли и сияли. Она едва разобрала слова, когда он вновь заговорил, таким хриплым и низким стал его голос.

— Совы, Элис. Теперь совы — тоже компонент. — С нажимом он добавил: — И обо всех, видишь ли, надо заботиться.

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Послушай!.. — настаивал Пол.

Он вздохнул и заозирался, возможно, в поисках свежего вдохновения; вздох еще свистел — будто на секунду отразился от темно-зеленых стен ванной, похожей на пещеру. Поскольку, о боже — он уже в третий раз пытается втолковать проклятому Бочке, в чем дело. Не понимаю, за каким рожном он устраивает столько шума из ничего.

— Я тебе говорю, мы просто сунем головы в дверь и скажем «привет», вот и все. Я ж не говорю, что ты их должен любить, ну честное слово. И тебе надо разобраться с готовкой, тогда мы с ними вроде как подружимся. Мы ж не хотим, чтоб решили, будто мы прячемся, Бочка: я же говорю. Важно, ага? Когда ты, типа, открыт людям, они тебя вообще не замечают. А когда ты голову пригибаешь и ходишь на полусогнутых — тогда да. Сечешь? Когда хлопаешь дверями людям в морды, они начинают думать: черт, чё за фигня творится? Чё за пурга, Альфи? Чё эти пацаны задумали? Все люди такие. Обычное дело.

— Да — я тебя слышал, Пол. Я не дурак — я все понял. Просто мне несладко. Чем меньше болтаешь с людьми, тем лучше.

Бочка слез со своего насеста — края огромной чугунной ванны — и ловким щелчком отправил окурок в унитаз. Не успел тот зашипеть, Бочка торопливо посмотрел по сторонам (чего он ожидал, интересно?) и рукой вяло попытался изгнать предательские следы витающего греха. Пол отлепился от здоровенной хромированной нагретой вешалки для полотенец (адское пламя — она изрядно поджарила мне зад, эта штука — честное слово, пока не отклеишься — и не заметишь, какая горячая эта дрянь). Он отечески возложил длань на широкие Бочкины плечи — докуда смог дотянуться.

— Природа, — сказал он, довольно яростно толкая и обнимая Бочку (стараясь внушить свою точку зрения). — Просто человеческая природа, а? Эй! Ну еще б. Слышь — мы просто в дверь стукнем, скажем: привет, мистер Киллери! Я Пол, это Бочка, а у вас как дела? Все хорошо? А как хозяйка? Здорова? И все. Ну как, нормально? Я в тебе не сомневаюсь, сынок. Что, блин, не так, а? А потом вернемся к старине Тычку — посмотрим, что он там творит, тупой ублюдок. К тому же, если честно — тебе ж надо знать, во что ввязался, да? Изволь теперь колдовать на кухне.

— Да, и вот еще что, — взвизгнул Бочка, вновь припомнив все свои горести. — На хрена ты выступал, что я, блин, зашибись как готовлю? Э? Да бля — я не настолько хорош. И вообще, сколько в этой шарашке народу живет? Да тут их сотни поместятся. Дьявол…

— Вот только этой ерунды не надо! Ты, блин, в натуре мастер на кухне, и сам это знаешь. И какие еще сотни? Всего-то один дом. Тебе ж не «Обеды на колесах»[10] готовить.

— Ну, это офигенно здоровый дом, а? По-любому, я деликатесов не готовлю… — бурчал Бочка. — Кстати, я знавал одного пацана из «Обедов на колесах». Как он водил — господи боже мой. Когда приезжал, почти все уже по фургону размазано. Говорил, сгребает все равно и в них запихивает. Никто не жаловался.

— Смешно. Ты пойми, Бочка, — почему я тебя подставил: я прикинул, надо чё-то мужику дать. Сечешь? Когда он, типа, сказал мне про это место, я такой думаю: круто, супер, вот что нам надо. Но потом мне показалось, что этот парень, Лукас, ему, типа, знать охота, как мы сами-то поучаствуем. Потому я и наплел ему чепухи про дизайнерскую контору — а чё делать? — но нельзя же до скончания веков твердить о мебели и совать охапки цветов в ведра? А вот еда — совсем другой коленкор, врубаешься? Смешно все-таки было, как он про лилии трындел, да? Я просто купил целую кучу на Коламбия-роуд и запихал в первое, что попалось на глаза. А он так верещал, словно я прям Микеланджело какой.

— Да? А чего ж ты завелся про стебли и фигню всякую, а, Пол? Я, блин, тебе поверил.

Пол засмеялся:

— Ага. По-моему, прикольно вышло. Не знаю. Наверно, прочитал где-то. Я прикинул, он хочет это услышать. Ладно, да ну к черту. Ну что? Ты за? Пошли познакомимся с этим Киллери и его телкой — ну, женой или кто она? Будем дружелюбными. Я дело говорю, сам знаешь.

Бочка медленно кивнул:

— Да. Хорошо. Наверно, ты прав. Но слышь, Пол — слушай. Этот парень, Лукас. Ну то есть — ты, небось, все обдумал. Чё-то как-то все это странно, а? Нафига он вообще это затеял? В смысле — чё задумал? И не надо, блин, как всегда, говорить «Альфи» — меня это бесит. По-твоему, он псих? Наверняка, да? Где ты вообще его откопал? Он чё — просто подвалил к тебе в клубе? И чё сказал?

— В общем-то, — пожал плечами Пол, — он просто сказал: хочешь, мол, переночевать в Печатне? Что еще, говорю, за Печатня? И он, типа, вводит меня в курс дела — и я задумываюсь. Ага, задумываюсь. А потом говорю — да, вроде клево, Лукас, — но у меня есть друзья, понимаешь? Пара хороших корешей. Замечательно, говорит, нет проблем: бери их с собой и дело с концом. Не знаю, может, он пьяный был. Меня не колышет. Да. Короче, теперь-то мы здесь, а? Вот, в общем, и весь разговор. Альфи.

Только вот это не совсем все, что произошло между мной и Лукасом в ту ночь. Не то чтобы я как на духу то и это. В общем, основное я ему, Бочке, изложил… но не стал вдаваться в подробности, иначе у него в голове была бы полная каша. Потому как, если честно, я не уверен, что и сам толком все понимаю. Во-первых, у меня, ну, такая — не, не проблема — это слишком сильно, сечете? Скорее это что? Знак вопроса, может быть. Такое, про что я решил умолчать, чтобы потом самому поразмыслить малехо. Разобраться. А Тычок и Бочка вообще не в курсах — а вот я тут вообще при всем, вот, блин, какие дела. Потому как до них не доходит — они все понимают не так. И да, я же говорю — я и сам не особо въезжаю, потому и хочу поразмыслить. Мне самому, если честно, это совсем недавно пришло на ум. Знаете, я тут недавно наткнулся на одного приятеля… так мне неохота было с ним разговаривать, вот что. Я знаю, некоторые бы решили, что у меня на него зуб. Тычок и Бочка — они такие же (ну еще бы не такие же — а с какого перепою им быть другими? Да я, если раскумекать хорошенько, и сам такой) — так что, блин, сидите и помалкивайте. Пока я не придумаю чего-нибудь. Буду честным — а то мне так не нравится (сечете?).

Ну так вот, этот клуб — совершенно кретинское название у него, у них всегда названия такие: «Рагу» он называется (но я, ребята, вообще без понятия, как это, типа, надо произносить). Небось, это шепотом из уст в уста передают, очень стильно потому как, вроде того, — а я никогда, блин, этим не интересовался, потому что, если уж хотите, чтоб я с вами честно, всегда был мертвецки пьян. Я такой: ну так что это за клуб? Хоть грязных извращенцев там не водится? Потому как я такого не потерплю. А этот, значит, такой: да ничего подобного, в этом-то все и дело: совсем другое, ясно вам? Повсюду телки и прочее, он такой мне гонит, — тут все как-то чуток расплывается, сечете? Диджей колдует вовсю. Плюс у них бочонок нормального «Фуллерс»,[11] интересует? — а танцпол, парень, — это просто умереть и не встать, чесслово. И за углом отличная кормежка (если жрать охота). В общем — вроде как прекрасно, да? Неплохо так. Может, в самый раз. Не знаю, правда, бывало ли с вами такое, как со мной, — сидишь и нифига не делаешь, как будто на что-то надеешься, ну я не знаю, что, может, что-нибудь, типа, случится, или вроде того, или просто хочешь, чтобы что-то случилось, или, наоборот, закончилось. Ну вот так я и сидел, сам не знаю сколько. На той неделе Соня, да, Соня — она моя вроде как постоянная девушка, хотя мы никогда вместе не жили, ничего такого — так вот, она сказала, что мотает к матери (че-то у них там в семье стряслось, не знаю, если честно, я толком не прислушивался) и уехала к ней, и я такой: хорошо, говорю, милая, а сам думаю — ну тогда на выходных я посмотрю, как оно там, почему бы и нет? Потому как — мне это ничего стоить не будет, да? А? Не понравится — ну, свалю оттуда. Хорошенько нажрался в пивной с парой приятелей (Тычком и Бочкой, само собой, потому как сейчас мы типа как братья, никакой грязи, нет, мы вроде как друг за другом присматриваем — хотя, если по правде, это я в основном за ними присматриваю. Бочка иногда не видит, чего у него под самым носом творится, а Тычок — ну, он отличный парень, но не гигант мысли, сечете? Но вообще мы добрые друзья, вот я о чем, — мы с Тычком и Бочкой, да: настоящая банда).

Прежде чем отправиться в «Рагу» (о господи), я подумал: погоди, дружище — а что ты наденешь на дело, а? В чем я хочу появиться? Обычно у меня на этом фронте без проблем, потому что есть типа свой стиль, сечете? По правде, я торчу от шмоток и всякого такого — и да, парни мне кучу барахла сбрасывают (иногда, блин, зуб дашь, что Тычок оделся в кентиштаунском «Оксфаме», когда там электричество вырубали). Но я — ну, я на каждую тряпку челюсть отвешиваю, чё уж тут. Ну, если по-честному, шмотки — это прям часть меня. Я вам говорю — любая помощь сгодится, потому что эти гнилые дрочилы из Вест-Энда — я, видите ли, говорю не как они… не выделываюсь: да неуже-е-ели, великоле-е-епно… вроде как, типа, простой — вот они и думают, что у меня совсем соображалки нет. Думают, я тупая скотина. Так вот я совсем не тупой — но я и впрямь, знаете что, прикалываюсь по красивым шмоткам. И я секу в том, что делаю, — цвета всякие, освещение (да еще растительность вот, как я тут узнал, — раньше-то и не думал). По правде, я вот думаю иногда, что надо бы заняться этим поплотнее, чтоб на другое-то не отвлекаться. Но жадность одолевает. Все люди такие. Природа. Раньше-то «Схемы Тема» хорошо наваривались, ничего потрясного, вовсе нет (не звездный час) — но разговоры пошли, сечете? Беда в том, что обделывать не совсем кошерные дела прикольно, да и вообще — особо ведь не переживаешь, ага? — деньги на бочку и никаких вопросов. И я же говорю — меня, типа, прет от хорошей одежды. А хорошая одежда, как мы все чертовски хорошо знаем, стоит недешево. Но бывают дни, если честно, когда охота завязать — чтоб больше ничего не давило, въезжаете? Всегда, блин, быть на шаг впереди, через плечо оглядываться (пригибаться, ага, и ходить на полусогнутых) и думать, с кем можно говорить, врубаться, когда рот на замке держать. Да-да. Сейчас уже поздно метаться, да? Я уже по уши увяз, блин. Вы мне еще рассказывать будете.

В общем, в итоге я остановился на отличной темно-серой двойке от «Армани», ага? И белая шелковая водолазка, без лейбла, но сразу видно — высший сорт (ходили слухи, что разобрались с одним складом возле Стэйплз-Корнер — я вам говорю, мужики, — я в ней смотрелся как Флинн[12]). К тому же я всегда слежу, чтоб ботинки сияли как следует — высокие такие ботинки на молниях, как их, блин, «Бэлли»,[13] вот, хотя я не фанат. И еще у меня были часы «Картье»; все принимали их за «Секстон», но это фигня — они настоящие, эти часы. Снял их с одного чудака в счет, как бы это сказать, одного неуплаченного должка. А иначе пришлось бы подослать к несчастному пидору Тычка — то-то была бы потеха, потому что Тычок, он такой. Иногда на него нападает стих. И тогда он был сильно в настроении, да только нечего — этот парень, он вовремя сообразил, что к чему. По моему опыту, люди быстро схватывают, если их носом ткнуть. Сами подумайте — на кой вам хорошие часы, если у вас руки сломаны? У них крокодиловый ремешок (очень стильно).

Я чуть было не передумал. Два раза мимо двери прошел. У ней, блин, стояла пара громил. Так что мне надо было срочно прикинуть, чего они ищут (и чего не ищут). Такое старое доброе место на вид, не считая громил. Никакого неону и прочей дряни — и никакая музыка не грохочет. В общем, я возвращаюсь — и тут, в натуре, чудо произошло. Громилы мне кивают, словно я завсегдатай или вроде того. Может, им так показалось, что я завсегдатай. Короче, спускаюсь по ступенькам (но продолжаю прикидывать, что да как. Чуть что какой педик спикирует — и только вы меня и видели, блин). Но знаете что? А? Я вам скажу: это «Рагу» оказалось самым классным баром (клубом или чем там) из тех, где я был — настоящий класс, во как (сходили бы вы, может, туда, если хотите себя порадовать). Кожаные такие — как они называются-то? Типа, вдоль стен и в кабинках. Фигня такая. Ну, что-то. Красная кожа с гвоздиками — очень изысканно. И отличные оранжевые лампы повсюду — очень уютно и, типа, интимно. Барная стойка коричневая и блестящая, как старинный корабль. За стойкой здоровяк, на нем крохотная бордовая куртка, из тех, что зад не прикрывают, с черными как их там и золотыми пуговицами, ну вроде как из старых фильмов про Манхэттен всякий. Ух ты ж блин, думаю, — вот это мне нравится, вот это по правде нравится. Так что я заказал мартини (да не — обычно я его не пью, конечно, не пью, блин. Но я подумал, что это хорошая мысль: мне просто показалось, что это правильно, понятно?). И мне его подали в таком маленьком треугольном бокале (ну ладно, никакой он не треугольный, ясное дело, — но вы, небось, сечете, о чем я), из бокала торчала соломинка, а на соломинку были насажены две оливки — красная и зеленая. Я никогда их раньше не ел, и знаете что — не слишком тороплюсь повторить. После второй порции, бросил оливки в пепельницу.

В общем, я потихоньку осматриваюсь. Парочки сидят, ничё серьезного. Полно натуралов в костюмах. Хотя кто их знает, натуралы они или нет. По виду обычно не скажешь. Фишка в том, что он был чертовски прав, этот приятель приятеля, — девок полно; в основном компашками по три — по четыре, вполне достаточно. Одна или две головами вертят — и один или два мужика тоже, и все. И мне это, что ли, понравилось, потому что я въехал. Ну то есть — вот сидит там парень, да? Классные шмотки, аккуратный маникюр, чистые густые волосы, довольно длинные, да? Обычно ж люди не посмотреть ходят, правильно? Если, конечно, гипс не хотят заработать да пару костылей. Но здесь это было нормально. Вроде как естественно. Так что я потягивал себе мартини и думал: так, хорошо, что дальше? Заговорить с кем-нибудь? Ни с кем не говорить? Какой тут порядок? Как все должно идти? И тут я увидел Лукаса. Он сидел всего через пару табуретов от меня — и забавно, он таким степенным выглядел — как будто сидел и пялился на меня с самого начала, а я его только сейчас засек. Он поднял бокал. И я подумал: хорошо, ладно — и поднял свой, и губами вроде как показал: твое здоровье, приятель. И тут он ко мне подваливает. Вот черт, думаю — чё происходит? Чё за дела? Со мной такого еще не бывало, поэтому меня трясет малехо, но вообще я типа крутой весь из себя, сечете? Мне, наверно, типа, стало любопытно: хочу посмотреть, как пойдут дела, вроде того.

Он сел рядом со мной, Лукас, — я, конечно, не знал, что его зовут Лукас, тогда не знал. И я просто подумал: ух ты, вроде приличный парень, неплохо прикинут (костюмчик такой, сразу видно — шиллинги в карманах звенят). Я думал, он скажет, ну не знаю — что-нибудь вроде: итак, мне кажется, я вас тут раньше не видел. Или еще какой старомодный вздор. А он нет. Он просто пьет себе из стакана — оранжевую какую-то дрянь (так и не знаю, что это было). А потом наконец говорит: ну. Ну, говорит. А я думаю: и что? Что? Что ну, а? Эй? Что ну? А он нет. Ничего не ну, мужики, — ну и все. Захлопнул пасть. И знаете что — я сам офигел, когда услышал свой голос: меня зовут Пол. Он кивает. По-прежнему ничего не говорит — только кивает; пялится в свой стакан и кивает. А потом, значит, спрашивает: а фамилия твоя какая? И я думаю: чё? Чё за ерунда, а? Вроде не положено так. В таком месте. Я думал было, что лучше бы какую-нибудь себе сочинить, но в итоге ничего я не сочинил. Фиг его знает, почему. Просто сказал: Тем. Меня так зовут. Пол Тем. И он снова кивает в стакан. Потом поворачивается ко мне и говорит:

— Что ж, Тем, — счастлив познакомиться. Лукас.

— Лукас. Да? Ну — и какая у вас фамилия? Спрашивать фамилию — это здесь принято, что ли?

— Нет-нет. Не принято. В «Рагу» вообще ничего не принято, не считая необходимости соблюдать внешние приличия, естественно. Нет, боюсь, это просто грешок. Спасибо, что отпустил его, Тем. Возможно, еще мартини?

— Да. Псиб. Не повредит. В самую точку, сечете?

Лукас заказал мартини, и бармен вопросительно поднял брови, выразительно глядя на высокий и узкий Лукасов стакан. Вместо ответа Лукас прикрыл стакан ладонью и на секунду закрыл глаза.

— Поблизости обитаешь, Тем?

— Не. В смысле — рядом живу, да? Не. Чутка не мой район, парень. Лукас. Не, я в Уиллздене живу. Не знаю, правда, сколько еще мне там жить.

Именно, блин, не знаю. Я вам скажу почему — потому что Крошка Дэви — ну, он хозяин хаты, ага? Он, блин, такой юморист, этот Крошка Дэви. Вечно трындит: Поли, Поли, ты когда барахло свое отсюда заберешь? Всему свое время, Дэви, всему свое время, отвечаю я: я ж не могу за день все вывезти, а? Сам знаешь не хуже меня. И он давай ныть: ну я не зна-аю… мне это не нравится, Поли, — меня это парит, слышь? Может, поищешь другую квартиру, а? Потому как — мне задницу припекло, кореш, и я завязал. Я тебе чё, мало плачу, Дэви, напираю я. Может, и мало, не сдается он, может, вообще дело уже не в деньгах, Поли. Еще раз поймают — и я вообще света белого не увижу больше. Что ж, хорошо, говорю я: что ж, хорошо. Хотя, без шуток, — если на эту болтовню забить, он, Дэви, прав, если честно, — он столько раз попадался, что это просто смешно. К тому же когда люди дергаются так, как дергается Крошка Дэви, с ними лучше не связываться. Не подходить близко. Потому как однажды утром им в бошку может взбрести сказать пару слов кому не надо. А у меня такой бизнес — с таким бизнесом не рискуешь, если, типа, можно не рисковать, — сечете, про что я толкую?

Ну, короче, мы с Лукасом давай болтать, как положено. Ну, это я сказал — болтать. Я только потом врубился! Это же я в основном говорил (не слишком-то на меня похоже, если по-честному, — но, я прикидываю, все дело в комбинации этих, как их, из-за которых все так получилось: это заведение, «Рагу»… теперь-то я знаю, как его положено произносить, спасибо Лукасу: сначала «раг», а потом такое вроде как «ух»). Потому что в этом заведении мне было по-настоящему легко и просто. Ну и мартини, конечно, чтоб их. Сперва они тебя разогревают, потом охлаждают, а потом запускают у тебя в черепушке крылатые, нафиг, ракеты. И еще, я вам честно скажу, то, что Соня уехала к матери, тож помогло расслабиться. Соня в последнее время ко мне слишком липнет. В смысле — она клевая девчонка, не поймите неправильно, но, черт, лучше б вовремя останавливалась. Ну так вот — из-за нее и из-за Крошки Дэви я, типа, прикинул, что пара стаканчиков в каком-нибудь взаправду классном месте — точняк то, что мне надо. И, значит, я Лукасу вешаю про то, как украшаю комнаты и все прочее (обычное дерьмо), а потом вставляю пару слов о нытике Дэви, о Тычке и о Бочке (совсем немного — я ж не дурак: сказал, впрочем, что Бочка хорошо готовит, потому что так оно и есть, знаете ли, он настоящий кудесник). Но про старушку Соню почему-то ничего не сказал. О Соне речи не зашло.

— Ну вот в общем-то и все, Лукас, старина. Я все тебе рассказал. Всю свою жизнь.

— А этот твой домовладелец, — произнес Лукас, — далек от идеала, верно? Я в состоянии предложить тебе кое-что куда более подходящее.

Ну-ну, подумал я: ну-ну — началось, значит. Черт, подумал я, да он шустрый малый. Честное слово — я просто пытался сообразить, что я, ну — чувствую при этом, когда, чтоб меня черти взяли, если он не сказал что-то вроде: да, кстати, — можешь взять с собой друзей, если они захотят (ну не считая того, что он сказал это, как он обычно говорит, эдак странно, сами понимаете). Затем он рассказывает о Печатне, как он ее называет, — говорит, где она расположена и прочее, а потом спрашивает: ну, и что ты думаешь? Прикольно или как? (На самом деле он выражался цветисто, все ходил вокруг да около, но смысл был примерно такой.)

— Ну, да, Лукас, но слышь — я лучше по-честному скажу. У меня на хлеб сейчас не хватает, ага? В смысле — скоро мне причитается хороший куш. Но сейчас — короче, я совсем на мели.

— Понимаю, — улыбнулся Лукас. — На самом деле денег я не прошу.

И тут я — я знаю, что это некруто, но я не смог удержаться: я попросту засмеялся в лицо этому чудаку — прямо в лицо, ага.

— Ну да, — начал я, — конечно!..

— Я серьезно, — подтвердил Лукас. — Никакой арендной платы. Еда и тепло за мой счет. Полагаю, тебе понравится.

Пол сверлил его глазами.

— Что? — не отступал Лукас. — Скажи мне, что тебя тревожит.

— Ну, слушай, гм — Лукас. Я ничего не говорю, ничего такого, ага? Я просто, чтобы — сам знаешь. Чтобы по-честному. Таких вещей… просто не бывает, я вот к чему. Люди с огромными выпендрежными складами или вроде того — они не шатаются где попало, предлагая крышу над головой первому встречному пацану, с которым они познакомились всего — когда там? — полчаса назад в… ну, не знаю, может, это довольно сомнительный бар, откуда мне знать? И не предлагают взять с собой на халяву толпу дружков, больную мать, блин, и всех-всех-всех.

— У тебя есть больная мать?

— Нет, у меня — нет, Лукас, нет. Я просто…

— Потому что если у тебя есть мать, которая неважно…

— Нет — забей на это, Лукас. У меня нет. Я просто…

— Уверяю тебя, я с радостью пригласил бы и ее.

— Слушай — забудь об этой гребаной матери, ладно? Ее не существует. Я просто сказал. Просто сказал…

— Понимаю, — произнес Лукас. — Ладно, послушай — быть может, ты и твои друзья зайдете на днях и осмотрите это старинное здание? Я уверен, вы будете весьма приятно удивлены.

— Да, но… послушай, Лукас — не думай, что я… В смысле, это офигенно круто, то, что ты предлагаешь, и… ну ладно — в чем твоя выгода? То есть — чего ты хочешь?

— Ну, — начал Лукас. — Если вдуматься, все очень просто. Всего, что ты сам захочешь дать. Внести вклад. Дизайн интерьеров — очень полезно. Мастерство твоего друга на кухне — бесценно, уверяю тебя. Небольшая уборка, быть может…

Пол повернулся и уставился на него: в первый раз по-настоящему заглянул Лукасу в глаза. И не увидел в них ничего, от чего мог бы отпрянуть.

— И… все? Ты не хочешь ничего… другого?

— Я хочу, — ровно ответил Лукас, — лишь того, что ты сам готов отдать. Ничего более.

Да, подумал Пол: да. И сейчас он думал то же самое: потому как да — именно так все и вышло, именно так. Но я же не могу втиснуть это Бочке в башку — а что касается Тычка, о боже, о боже: и думать нечего. Понимаете — тонкости будут упущены, если я попытаюсь произнести это вслух. Так что лучше не устраивать неразберихи. А сейчас пора сделать так, чтобы все завертелось, как, блин, обычно.

— Ну так что, Бочка, — как насчет нам с тобой пойти и к ним стукнуться, а? К этому Киллери или как там его. Типа разобраться.

Бочка кивнул:

— Хорошо… но слышь, Пол, когда мы уже барахло двинем, а? Ты говорил, совсем скоро.

— О нет, только ты не начинай! Мы только-только избавились от нытья проклятого Крошки Дэви, а теперь ты пищишь.

— Да я просто, ну — хочу разжиться парой монет, вот и все.

— Мы все хотим, Бочка — все хотим, правда? У меня что, из ушей деньги сыплются? А? Поверь мне, сынок: я над этим работаю. А сейчас идем к Киллери. Ясно?

— Да, — ответил Бочка. — Да. Слышь, тут все как-то чуток странно, а, Пол?

— Да, — ответил Пол. — Да, странно. Не переживай. Я скоро во всем разберусь. Выясню, в чем тут дело…

— Не надо, Пол, — умоляю тебя.

Пол засмеялся, хлопнул старого приятеля по плечу и толкнул через коридор к подножию лестницы.

— Альфи… — продолжал он.

Оба стояли перед тем, что Пол, следуя инструкциям Элис, — если только он не вывернул все наизнанку, — распознал как дверь Киллери. Ну и что — может, ему еще раз постучать? Я вам говорю — эти комнаты, лофты или как их там предпочитает называть Лукас, такие огроменные, что внутри, может, просто не слышно (или, может, один из этих самых Киллери еще только на половине долгого пути к двери).

И пока они там стояли, как два простофили, Пол и Бочка (причем Бочке, как не без оснований казалось Полу, сама эта идея осточертевала все больше: дергался он), они вовсю обсуждали девчонку, которая только что попалась им на глаза, — прошли мимо нее в коридоре. Черт, начал Бочка — все еще чуя шлейф аромата ее духов — черт возьми, Пол… ты эту соску видел? Я тебе говорю — я и думать не думал, что здесь найдется что-то такое. Я почему-то думал — ну не знаю… наверное, я прикидывал, тут все чудаки или неудачники, вроде того. Но боже, она — у нее все, что нужно, у нее-то все удачно, к гадалке не ходи. У меня внутри так все и сжалось, блин, Пол, да что там — такие ноги, меня чуть пополам не разорвало. Да, сказал Пол — да, она ничего. А Бочка давай глаза пучить, как рыба, и, задыхаясь, сказал: ничего?! Ничего?! Да ты что такое несешь — ничего?! Она в сотни раз лучше, чем просто ничего, сынок — она охеренно, потрясающе, невероятно отпадна, во как. А ты видел, как она нам улыбнулась? Как она улыбнулась нам краешком рта? А? Я ей, небось, понравился. Как по-твоему, она греет по ночам постель Лукасу? Потому что Элис — она ужасно похожа на мою старую училку географии, эта Элис, но девчонка — совсем другой коленкор. Я тебе скажу, кого она мне чуток напомнила, Пол, — твою Соню. Ну, по крайней мере лицом — и волосы такие же, и вообще; ну то есть, пойми меня правильно, Пол, но все же — признайся, сынок. Хорошая девчонка, эта Соня, я ничего не говорю — но она не похожа на твоих обычных стриптизерш. А? Это все, что я хочу сказать, кореш. В смысле… хорошенькая, спору нет — но не с разворота журнала, верно? И Пол сказал: нет — нет, не с разворота. И Бочка продолжил: ладно — к разговору о Соне, она будет тут с нами жить или как? И Пол ответил: нет — нет, Бочка, не будет. И Бочка спросил: но ты ведь рассказал ей, правда? Ну — где собираешься болтаться. Но Пол только покачал головой и ответил: нет, вообще-то нет. И Бочка сказал: но она же психовать будет, а? Вернется от матери и увидит, что ты собрал манатки и смылся — она ж обидится? И будет права. Ты бы звякнул ей, сынок. И Пол сказал: слушай, хватит, Бочка, ясно? Не твое собачье дело. И Бочка сказал: да я ж просто посоветовал, Пол, вот и все… И Пол сказал: больше не надо, хорошо? (Господи — эти люди когда-нибудь вообще откроют эту треклятую дверь или как? Надо бы нам, пожалуй, — что? Попробовать открыть дверь? Посмотрим, что из этого выйдет.)

Пол взялся за дверную ручку и осторожно надавил. Дверь открылась легко, он подержал ее полуоткрытой, ожидая реакции (голоса, шума — чего угодно: ему такое не впервой, знаете ли), но когда ничего не последовало, он распахнул дверь настежь и озадаченно, в некоторой даже растерянности уставился не на очередную деревянную взлетную полосу, залитую светом, как на съемочной площадке, — проклятущие огромные окна, они здесь, кажется, повсюду. Вместо этого он увидел нечто вроде маленького, довольно незамысловатого и бурого, ну — как же это называется? Вестибюль почти подходит; небольшая такая прихожая, в ней — вешалка и подставка для зонтов, посередине — зеркало в раме, и все это увенчано изобильно резным таким фронтоном, живо напомнившем Полу бабушкин шкаф. Дубовый, решил Пол, годов в 1870–1880-х, примерно так. На крючках висели толстые твидовые пальто и шоколадного цвета фетровые шляпы, под ними пристроилось несколько тростей и зонтов с изогнутыми ручками, а с ними толпа прогулочных палок — их оказалось на удивление много, а одна, как только что заметил Пол, была из слоновой кости с отлично отполированным серебряным набалдашником — совсем как у Фреда Астера в, господи, — скольких из этих его потрясающих фильмов? (Стиль? По мне, так Фред один его выдумал, если хотите знать мое мнение.)

— Ау?.. — раздался наконец голос откуда-то издалека. — Кто здесь? Кто-то пришел?.. Проходите! Проходите!

Пол высматривал дверь. Бочка шел прямо за ним, толкаясь и хрипло повторяя ему в ухо: чё происходит, а? Чё происходит? Чё происходит? И так без конца, и Пол был не только взбешен, но и на мгновение поставлен в тупик, потому что, понимаете, — этой маленькой прихожей здесь по всем параметрам просто не должно быть, понятно (это не такое здание), но на деле я стою прямо посреди нее, ну — значит, тут должна быть еще какая-то дверь, которая ведет в, бог его знает, — в гостиную, что ли: в какую-то залу. (Христос всемогущий, Бочка, заткнись хоть на одну разнесчастную секунду, хорошо? Ничего, блин, не происходит. Так что умолкни нахер и не доставай меня.)

А потом он увидел проем. Он увидел проем и едва не подумал: забавно… и в этот самый миг услышал, как кто-то подошел совсем близко — наверно, как раз по ту сторону, гм… да что же это такое? Темень тут кошмарная, почти ничего не видно. А потом он коснулся этой штуки — какой-то экран, плоскость — липовая стенка из картона, как на студиях («Пайнвуд»,[14] может, или другая какая, одна из них). А к тому времени, когда мужчина появился из проема, чтобы поприветствовать их — невысокий парень: широченная улыбка под забавными рыжеватыми усиками, — Пол успел заметить, что они всего футов восемь или девять высотой, эти ширмы или что это (потому как их тут полно, теперь я их вижу — все стоят под разными углами, друг друга слегка перекрывают; боже — вы только посмотрите: у них у всех к низу колесики приделаны). Где-то высоко, в милях от пола должен быть грандиозный сводчатый потолок — как везде в этом здании. Так почему я его не вижу?

— Привет-привет. Заходите. Прошу прощения — вы стучали? Вечно мы не слышим, когда стучат. Особенно если радио играет. Мы, в общем-то, со стуком не особо заморачиваемся. Вы новички, верно? Знаете — мы все здесь невероятно дружелюбны. Открыты. Заходите без разговоров. Так повсюду в Печатне. Хотите чего-нибудь — хотите повидаться с кем-нибудь, например, — и просто заходите. Прошу прощения, гм, — заболтался. Кстати, меня зовут Майк. Заходите, заходите. А вас как зовут?

— Пол, — сказал Пол. — Я Пол — а это Бочка. Приятно познакомиться.

— Взаимно. Проходите, оба. Проходите и поздоровайтесь с Уной.

Пол с радостью поступил, как было велено. Все трое поминутно сталкивались, сопровождая это полузадушенными извинениями — или нередко лишь кашлем или чахлыми смешками, поскольку маленькая и тесная прихожая вела в очень узкий коридор — который, судя по всему, тоже был построен из этих странных старых ширм, — и пока Пол отмечал приглушенные охристые обои с цветочками и очень блестящие, коричневые, как патока, деревянные стенные панели (по всему низу, аккурат над колесиками), и даже — о да, вы гляньте, — рейку для картин, на которой висела старая хромолитография (угадайте, кого) Уинстона Черчилля при полном, блин, параде (в резной ореховой рамочке и на цепочке)… пока Пол дивился на все эти сюрпризы — которые ему нравились, взаправду нравились — он одновременно ломал голову над тем, как, блин, так получилось, что здесь так чертовски темно. А потом, довольно неожиданно (по мнению Бочки, давно было пора) они оба очутились почти в самом центре уютной тесной гостиной, каких давно уже не бывает — примерно четырнадцать на двенадцать, прикинул Пол, и все, — а на маленькой бежевой софе, обитой, похоже, мокетом с ледериновым узором,[15] довольно ловко примостилась, очевидно, эта самая Уна. И, слава богу, она оказалась неожиданно нормальной (потому что, скажу я вам, будь она одета в ночнушку, пожарную каску, одной рукой держи щит с возлюбленным нашим флагом, а другой воинственно потрясай трезубцем, Пол, если честно, не слишком бы удивился — потому что, слышь: уж не знаю, заметил ли Бочка, но здесь как будто петля во времени, как будто в проклятое Средневековье забрел, или вроде того).

— Что за место! — восклицал Пол голосом, полным редкой и невинной радости, которая искренне обуревала его. — Но как получилось, что здесь так темно, Майк? Здорово, Уна, — как дела, подруга? Все в порядке?

— Это Пол, — сообщил ей Майк.

Уна засмеялась и сказала:

— Привет, Пол, — спасибо, в порядке, а у тебя как?

И Пол все кивал и твердил «Да, да» в ответ, но чтоб его черти взяли, если он понимал, что вызвало у Уны этот сальный смешок. Впрочем, не важно; нормальный смешок — немного грязный, но это как раз неплохо.

— А это, — улыбаясь, продолжал Майк, — Бочка. Бочка, это моя жена Уна. Обожаю гостей.

— Почему тебя зовут Бочкой? — поинтересовалась Уна. — Тебя всегда так звали? Потому что ты ведь не такой, а? Не толстый.

— Ну да… — начал Бочка. Он думал было затянуть обычную песню про «Ну, знаете, забавно, но в школе меня обычно называли…», но потом решил: да какого черта? А? В чем, блин, тут выгода? А?

— Это место! — снова начал Пол, широко раскрыв глаза и впитывая окружающее.

— Нравится? — спросил Майк. — Я знаю, некоторые люди считают его довольно, ох, — странным. И правильно делают, разумеется. Мы такие и есть. Нам так нравится. Свет — ты спрашивал про то, что здесь относительно темно, да? Если посмотришь поверх этих наших самодельных стен, — увидишь. Видишь их? Очень эффективные. И к тому же скрадывают высоту.

Теперь, когда глаза Пола вполне привыкли к мягкому и вообще-то весьма уютному полумраку, он сумел — раз уж Майк их упомянул, — вроде как различить что-то, да — что-то вроде офигенно огромной колонии летучих мышей-вампиров, висящих высоко в стропилах примерно в полумиле от пола. Майк скромно смотрел в пол (теперь, когда его блестящая уловка выплыла наружу), но рот его, тем не менее, перекосило ничем иным как гордостью вперемешку с очевидным возбуждением при мысли о том, что Пол, быть может, тот самый человек, который сумеет искренне и глубоко оценить все то, что Майк тут сделал.

— Светомаскировочные шторы, — просто сказал он.

Пол еще раз посмотрел на них, после чего опустил взгляд и взглянул Майку в глаза.

— Да ты смеешься… — осторожно сказал он. — Светомаскировочные шторы? Да нет — ты меня разыгрываешь, верно?

— Боже. — Уна хихикнула. — Если ты думаешь, что это странно… Иисусе.

— Настоящие, честное слово, — сказал Майк. — То, что доктор прописал. Их до сих пор продают в таких здоровых рулонах, надо только места знать. К сожалению, некоторые чуть-чуть побурели. Что ж — им шестьдесят лет с гаком, в конце-то концов.

— Как и почти всему здесь… — сказала Уна таким тоном, что Пол обернулся. Все еще довольно озорным, довольно вызывающим был он, ее голос, но не знаю… по-моему, она говорила чуток печально.

— Может, присядете? — предложил Майк, вытаскивая пару стульев с прямыми спинками из-за тяжелого квадратного обеденного стола с витыми ножками и толстыми перекрестьями распорок. — Это что-то вроде… полагаю, миссии. Просто мы решили, что в мире времен Второй мировой — ну ладно, в Англии, — несмотря на все опасности и лишения, было намного лучше жить. Тогда были ценности, понимаете? И каждый знал свое место в обществе. Тогда было чувство семьи.

— Просто… — вставила Уна. — Майк, может, заваришь нам чаю?

— Просто, да, — согласился он. — Чай. Хорошая мысль. Чаю, Пол? Бочка? Да? Великолепно. И поэтому я — мы — начали, гм, — ну, в общем, воссоздавать его. Насколько это в наших силах. Я собирал все эти вещи, ох, — уже многие, многие годы. Десятилетия. Раньше их везде было полно, знаете ли. Когда-то. И очень дешево.

— Да, — пробормотал Бочка. — Неудивительно.

— Но теперь они довольно редки — ну, некоторые, — словно защищаясь, добавил Майк.

— Да, — согласился Пол. — Прекрасный пример — стул, на котором я сижу. Фиксированная цена, ага? Одобрен правительством. Приятный запах воска и все прочее.

Майк и Уна пораженно уставились на него, а затем друг на друга.

— Верно, — согласился Майк довольно громко, довольный до того, что пока не находил слов, дабы это выразить. — У них у всех оригинальные ярлыки внизу сохранились, можете посмотреть.

— Волшебно, — подтвердил Пол. — Верю на слово. Да, кстати, — я сам увлекаюсь дизайном. Прочитал пару-тройку книг, так, нахватался по чуть-чуть там и сям. И — вы уж не теребите бедолагу Бочку, ладно? В душе он парень неплохой, но не отличит комод Людовика Пятнадцатого от ящика для чая, да, Бочка? Прошу прощения за мой как его там…

Бочка скорчил рожу и шмыгнул носом.

— По мне, стул есть стул. У тебя часом не найдется сигаретки, Майк? У меня как раз кончились. Ну да, я знаю, это против правил и так далее, но мне позарез нужна пара затяжек, чесслово.

Майк нервно глянул на Уну, она задержала его взгляд на какую-то секунду, затем расширила глаза. Майк заметно расслабился (теперь, когда она все одобрила) и весьма заговорщицки сообщил Бочке:

— У нас где-то лежат «Вудбайнс».[16]

— Да ну? — удивился Бочка. — Не знал, что их еще выпускают. Погодите, они разве не военных времен? Их давно уже нету.

Майк и Уна дружно засмеялись над подобной нелепицей.

— Нет-нет, — уверил его Майк, роясь в среднем ящике почти черного буфета якобы времен Якова I. А затем, предлагая им закурить, он довольно извиняющимся тоном добавил: — Ну, сама пачка — да. Подлинная, года 1940-го, может, — но сигареты внутри свежие. Ну — относительно. Не то что бы мы их сами курили. Это вроде как реквизит. К тому же — нам не нравится, если честно… нарушать какие бы то ни было, гм, предложения Лукаса о том, как мы все должны себя здесь вести. Он был так добр к нам — нам кажется, это неправильно, понимаете, — ну, идти против него в мелочах. Когда он так много дает.

— Думаете? — уточнил Бочка, вытягивая эту чертову крошечную сигаретку из болотной выдвижной пачки на десяток, — и быстро ее зажег, прежде чем Майк, господи всемогущий, ну не знаю — успел вообразить себе Пресвятую Деву Лукаса или еще чего в этом роде, и предложить ему «Вудбайнс» с видом обреченной жертвы (говорю вам — он вот-вот самобичеванием займется).

— Даже наши светомаскировочные шторы, если честно, — поблажка со стороны Лукаса, потому что нигде больше нет штор, таково правило. Нам он сделал послабление, потому что снаружи их совсем не видно, понимаете? Окна просто темные, как и все остальные. Нам повезло, да.

Бочка кивнул:

— А я-то хотел розовые в клеточку и с оборочками занавесочки в будуаре — конец, значит, моим планам, да?

— Ха! Не обращайте на него внимания, — засмеялся Пол. — Он не виноват, что такой безнадежный невежда. Ты ведь невежда, а, Бочка? Ничего не поделаешь, ты ни черта не знаешь вообще ни о чем. Сказать тебе, чё я думаю, Майк, — я думаю, ты стоящую вещь тут учинил, парень. Блеск. А стенки эти — вы что, их поставили, потому что в те дни комнаты были маленькие, да?

— В точку. Лукас не потерпел бы никаких настоящих перестроек здесь, и я полностью его понимаю. Но таких особнячков тридцатых годов, какой мы стремились воссоздать — штук шесть напихать можно в то пространство, что он нам отвел. Большую часть мы вообще не используем, ужасное расточительство, я считаю, но что поделаешь. И вся обстановка, разумеется, — она вся масштабирована. Иначе совсем бы потерялась. Однако место — подлинное расположение, — напирал Майк, и сияние подлинного энтузиазма гордо мерцало в его широко открытых глазах, — расположение Печатни, конечно, превосходно, совершенно — абсолютно аутентично — потому что… Не знаю, заметили ли вы, но здания по бокам — справа и слева, ага? — современные, знаете ли. Совсем недавно построенные. Они, конечно, в стиле, это правда, — но воздвигли их в конце восьмидесятых. Я интересовался. — Тут его голос упал и скис. — Квартиры на заказ для тогдашних яппи. — Но едва сей неаппетитный кусочек, слава богу, был извлечен из окружающего варева богатства и красоты, Майк смог продолжать с удовольствием. — Я вообще-то к тому, что оригинальные склады вокруг нас — они две ночи подряд держались в самом разгаре немецкой бомбежки Лондона. Весна сорок первого, насколько я могу судить. Это здание, говорю вам, — оно все знает о войне, уж вы мне поверьте. Жило во время войны, понимаете? И выжило. Мы должны… уважать его, я бы так сказал.

Ну-ну, думал Бочка: да куда же это я задевал бич? Пожалуй, одолжу его нашему новому другу (говорю вам, этот наверняка кончит тем, что на кресте, нафиг, повиснет. И будет счастлив). И еще — вот уж не знаю, один господь ведает, за каким чертом Пол все трындит об этой ерунде. Я сперва думал, что он издевается, а он-то не прикалывается, теперь я вижу. Всерьез говорит, придурок. Ладно — вот вы мне скажите: что, блин, такого умного в том, чтобы убрать свет черными тряпками и жить в обувной коробке, набитой какой-то дрянью всех цветов на свете, от блевотины до дерьма? Нафига это все, а? Потому как если это искусство, засуньте его себе в задницу. И я сижу здесь, только чтоб разузнать об этой кретинской готовке, которую Пол на меня повесил. Не то чтобы я против малехо покопаться на кухне — если честно, мне нравится. И да — у меня ничё так себе получается, это правда. Но жрать за одним столом как одна большая счастливая семья — боже упаси. В смысле — все это немного похоже на… о черт: я чё, снова в школе? Ну ладно. По крайней мере, у нас есть крыша над головой: уже что-то. Потому что это правда, что Пол говорил тогда про Крошку Дэви, — он нам мешать начинал, Дэви этот. Я только надеюсь, что Пол не забудет, зачем мы здесь, вот и все: нам надо бы делом заняться, и поскорее. Бабла срубить. Да вы только посмотрите на него — охает да ахает, себя не помня… о чем это они там сейчас болтают? А, ну да, — о каких-то зубчатых каминных изразцах цвета грязи; да мы бы с вами кувалду бы к такой штуковине применили, едва, блин, завидев. Я словно в гребаные «Антикварные гастроли»[17] попал, или вроде того. А эта малышка Уна — посмотрите на нее. Сколько ей лет, интересно? Тридцать? Максимум тридцатник — еще относительно ничего: вы гляньте, какие клевые буфера. И какого черта она заперлась с ебаным проповедником в этой Комнате ужасов,[18] а? Не нравится мне это место — полным-полно психов. Ладно — пора это дело прекратить. Потому как они уже перешли к линолеуму, боже правый, и, похоже, мне не удастся вставить словечко и убраться отсюда живым. Я вам говорю, мужики, — я сейчас нафиг в кому впаду.

— Майк, — сказал Бочка и слегка закашлялся, чтобы тот заметил, — расскажи мне про кухню, ага? Я даже не знаю, куда идти-то.

Майк неохотно оторвался от восторженного рассказа Полу о безмерном блаженстве, что охватило его в тот прекрасный день, когда он обнаружил грязную, крошечную, всеми забытую подсобку в живописно-декорационной мастерской, расположенной в конце георгианской террасы рынка «Спитлфилдз» — ее собирались перестраивать, — и как он раскопал там катушки настоящих обойных бордюров шириной целых двенадцать дюймов трех оттенков имбирного цвета, которые вы сейчас вокруг и наблюдаете, — все выпущены задолго до того, как карточная система подобные вещи прикончила.

— Ах да, конечно — конечно, — сказал Майк. — Мне тут одна птичка напела, что я скоро избавлюсь от поварского колпака и фартука. Боже, как я тебе благодарен. Как и, — насмешливо продолжал он, самоуничижительно и с приличествующим случаю укором, — все наши соседи, в чем я ничуть не сомневаюсь. Мое картофельное пюре, если честно, крайне редко бывало на высоте. Не так ли, Уна?

— Ну да… — пробормотал Бочка. — Я же говорю — я не буду ничего особенного стряпать. Простая пища. Это мой стиль.

— Прекрасно, — восхитился Майк. — Просто прекрасно. А Лукас говорил тебе о…

— О требухе? Да, печенки не будет. Записал. Еще что-нибудь мне надо знать?

— Да нет. Вообще-то все проще простого. Знаешь что — давай, может, мы встретимся там, внизу, допустим в… Допустим, в шесть? Да, в шесть — в самый раз. Это в цокольном этаже. Стены толстые, как в Тауэре. Громадные контрфорсы, целая куча. Едим мы тоже там. При свечах, правда, Уна?

Уна вздохнула.

— Да, — подтвердила она. — Конечно, да.

— Это совершенно волшебно, — заключил Майк. — Такие старые сосновые длинные узкие обеденные столы — думаю, Пол, тебе понравится: середина викторианской эпохи, я бы сказал… разумеется, не мой период. И мы иногда вроде как сдвигаем их вместе, а потом Лукас всегда говорит нам пару слов, прежде чем мы, гм, — короче говоря, преломим хлеб.

— Что говорит? — перебил Бочка. — Типа, как он хочет купить всему миру «Коку»?[19]

— Ха! — фыркнула Уна, явно развеселившись.

— Мы, — довольно сухо отрезал Майк, — не совсем такие.

— Ладно, — произнес Бочка. — Приятно знать. В шесть, ага. Пол, ты идешь или как?

— Скоро — я тебя позже нагоню, хорошо? Только погляжу на эти графинчики. Бакелитовые,[20] да? Какая прелесть, — восторгался Пол. — К ним даже ложечки прилагаются.

Майк кивал, не скрывая восторга.

— Синие и зеленые крапинки особенно необычны, — говорил он. — Коричневые встречаются намного чаще. В Стоуке[21] была одна очень известная фабрика: эти, я совершенно уверен, родом оттуда.

Бочка почему-то разок покосился на Уну — та бессмысленно разглядывала то, что в нормальном доме представляло бы собой оштукатуренный потолок, но здесь было парящей, призрачной пустотой, мрачно украшенной вздымающимися грозовыми облаками выцветшей тонкой фланели. Затем Бочка повернулся, стукаясь локтями и коленями, протиснулся по лабиринту вонючих перегородок, ругаясь, словно безумец, проснувшийся от ночного кошмара, и нащупал дорогу обратно в двадцать первый век.

(Ага. И даже чаем не напоили).

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Ну слава тебе господи, подумал Джейми, когда такси все-таки свернуло за угол, о котором Джейми говорил и говорил: наконец-то я его вижу — вон оно, посмотрите — прямо впереди, видите? Большое квадратное кирпичное здание, видите? Да?

— Чтоб мне лопнуть, — изрек водитель такси. — Вот так дела. Знаете что? Я тут много лет езжу, а поворотика этого в глаза не видал. Потрясающий город. Потрясающий. Правда? Лондон. А? Потрясающий город. Каждый день что-нибудь новое. Знаете, сколько лет я уже в этом деле?

— Да, — очень устало ответил Джейми. — В Рождество будет двадцать два. Вы уже говорили. Просто подъедьте как можно ближе, хорошо? К главным дверям, вон туда.

— Двадцать два года на Рождество, да. Уже говорил? Не помню. Голова дырявая. Ну что — здесь подойдет? А я не знал, что он тут есть, этот поворотик. Каждый день в этом деле узнаешь что-нибудь новенькое.

Ну почему, с изрядной долей горечи подумал Джейми, ты последние двадцать минут любезно меня уверял, что прекрасно знаешь, о чем я говорю, и пожалуйста, просто откиньтесь на сиденье и не волнуйтесь, будем на месте через пару минут? Было бы еще не так плохо, если б остаток поездки пролетел как сон, но нет, о господи, нет. Ну и задница, господи боже. Потому что обычно я, знаете ли, просто обожаю лондонские такси — ну, знаете, как вся эта система работает — вроде конвейера, вроде того. Запрыгиваешь, выпрыгиваешь, и дело с концом. Что может быть эффективнее? (Каролина — она всегда говорила, что такси — это деньги на ветер. Если у тебя в карманах бренчит столько лишней налички, Джейми, начинала она, я тебе говорю, лучше вложи ее в большую закладную, чтоб у нас появился хоть крошечный шанс выбраться из этой тесной дыры, в которой ты заставляешь нас жить. Но нет. Джейми — это было бы слишком благоразумно, правда, Джейми? Лучше ты будешь рассекать на такси каждый божий день, пока мне приходится забирать Бенни из школы на автобусе. Боже мой, Джейми — было бы полегче, если б у нас, по крайней мере, была машина!.. Вот вам Каролина. Как заведенная.) Но что до меня, я всегда считал, что они, такси, стоят потраченных денег, потому что они экономят вам время, понимаете: в конечном итоге они экономят именно это — время. Сейчас это не так уж и важно, надо признать. Время — это, в общем, единственное, что у меня осталось. Целые акры времени. Или осталось бы — единственное, что осталось бы, если б не Лукас. Можно сказать, самое близкое к вере в Бога.

Ну ладно — выскакиваю я, значит, на улицу, пытаюсь подозвать такси, и еще за барахлом, наваленным на тротуар, надо следить, и я все обдумываю два вопроса (ну, может быть, три, если «Ну почему, почему никогда не поймать такси, когда оно по-настоящему нужно?» считается. Три, если этот считается). Но главным образом я думал: боже правый, везет, как утопленнику — похоже, дождь начинается. И во что превратится мой плед, и пластинки, и небрежно увязанная стопка книг в бумажных переплетах? Потому что у меня не было времени, сами понимаете, упаковать все как следует; я не хотел, чтобы Бенни, ну вроде как — видел, как я это делаю. Я подумал, это может его расстроить. Меня бы точно вывело из строя. Так что я просто сгреб в кучу несколько сумок и пару коробок и более или менее смылся. Да. А второе, о чем я думал: печально, а? Вы только посмотрите на эту жалкую кучку вещей. Десять лет брака, а показывать нечего. Или девять. Может, и девять. В общем — неслабый стаж для брака.

Первые два такси, которые удалось поймать, мне, разумеется, пришлось отпустить — на обоих была эта чертова наклейка, как она меня бесит, самодовольно лыбилась на заднем сиденье: Спасибо, Что Вы, Блядь, Не Курите (потому что, понимаете, если вы заядлый курильщик, как я, вы учитесь всегда обращать внимание на важные вещи, вот такие, например; и то же самое — когда бронируешь столик в ресторане. Театры и кино, без разговоров, категорически и определенно под запретом. Так вот. И не надо доставать меня сами-знаете-чем, потому что я изо всех сил стараюсь, честное слово, выкинуть это из головы. Я хочу сказать, боже, какой кошмар: милый Лукас предлагает мне гавань, убежище, приют, но запрещено мое единственное утешение — моя страсть, моя слабость… о боже, моя жизнь, не будем отрицать очевидного. Что, во имя Христа, я должен делать? Не знаю. Не знаю. Говорю же, я изо всех сил стараюсь выкинуть это из головы.

Ладно. Третье такси, которое подъехало — то, на котором я остановился, то, в котором сижу и из которого в эту самую минуту с огромным удовольствием вылезаю (цифра на счетчике, о боже, она ослепляет, натурально, — в основном за двадцатиминутный тур по достопримечательностям Лондона: ну и приключение, блин). О боже, как бы то ни было, это такси, этот водитель — ему, похоже, было совершенно все равно, что я делаю и чего не делаю. Конечно, он наблюдал за мной с напускным равнодушием, пока я запихивал и уминал свое барахло в багажник; просто сидел, прислонив к рулю раскрытую на скачках «Ивнинг стандарт», и лениво и задумчиво грыз ноготь большого пальца. В общем, я наконец все утрамбовал — кое-как, конечно, едва осталось место для меня самого — и теперь хотел, о боже, лишь быть там, поскольку, если честно, после того как я только что выстоял очередные десять раундов с Каролиной (не один прощальный выстрел, а целая увертюра «1812 год»), у меня не было настроения, поверьте, для… и еще это бесконечное ожидание в строительном обществе, о боже, да, еще и это. Не знаю, верно ли то же для вас (в смысле, возможно, дело во мне? Может так быть? О боже, пожалуйста, не говори, что во мне), но я всегда застреваю в очереди за женщинами, которым надо, чтобы вся их кредитная история была выложена перед ними, роскошно подсвеченная, а когда они наконец получают желаемое, мне приходится общаться с некой далекой банковской кассиршей, которая не предложит мне подождать минуточку, сэр, а просто немедленно начнет набирать свой последний роман — и, господи, не смей заглядывать к ней, приятель, пока глава не закончится или, может — ну не знаю — пока у нее не забрезжит подозрение, что вот-вот прорвется побочная сюжетная линия (проснется — народится), и только в этот миг, она, быть может, решит, что настала пора ненадолго оторваться от утонченного искусства и сунуть мне мои проклятые пятьдесят фунтов, козломордая вонючая старая сука.

И всю дорогу сюда в такси — о господи, проклятый водитель! Эрн, так этого гада зовут. Откуда я знаю? Да потому что он, блин, мне сказал. Он сообщил мне свой возраст, сколько лет он уже доводит пассажиров до грани безумия (в Рождество двадцать два стукнет, верно? Этот факт будет преследовать меня до самой смерти) и даже то, что его младшенький обзавелся небольшой конторой по прокату автомобилей в самолучшей части Флориды и что будущей весной он и его хозяйка Вера отправятся туда на неповторимые три недели отпуска по системе «все включено», в том числе неограниченные поездки в Диснейленд и неизменная любезность их младшенького (которого — ох ты ж господи, да с какой стати я это помню? — зовут Стэнли). Второй его сын, Джейк, очень неплохо справляется, спасибо, в одной крупной фирме в Сити — в школе он был самым усердным, всегда сидел, уткнув нос в книгу (уж не знаю, в кого он такой уродился, но уж точно не в Эрна), и скоро его примут в стажеры, что очень для него хорошо. Всех их — включая Джанет, среднюю, — ожидает роскошный обед в день, когда придут результаты, у Марио, рядом с Олд-Кент-роуд, потому что он по доброте душевной тебе говорит, приятель, — даже и не думай обо всех этих пидорских забегаловках в Уэст-Энде, там тебя никогда не накормят полноценным обедом из трех блюд, как у Марио, и всего-то за двенадцать с половиной фунтов на человека за все, здорово, правда? К тому же он знает старого Марио — да и отца его, если честно, знал, — поэтому им всегда предлагают, о господи — ебаные мятные шоколадки, и если я хочу себя побаловать, то надо лишь отправиться туда и шепнуть его имя Марио, а уж тот обо мне позаботится — кстати, а имя-то свое он уже говорил? Да, говорил — говорил: тебя зовут Эрн, Эрн, о господи, помоги мне, — твое имя — гребаный Эрн.

И когда я объяснил ему как можно яснее — стараясь не нанести при этом смертельную обиду (поскольку я не мог рисковать, ясное дело, быть немедленно вышвырнутым посреди Доков со всеми своими сумками и коробками) — что, к его сведению, я на самом деле не заинтересован в беседе, он лишь сгорбился и начал бесконечный пронзительный и жалобный монолог — и мне пришлось спасаться мыслью о том, что уже недалеко осталось, не может быть, чтобы далеко (хотя, о боже, я уверен, что по этой улице мы уже проезжали), и ради Христа, Джейми, ты уж постарайся, удержи остатки самообладания, прикури очередную сигарету и сосредоточься на хорошем и приятном — мое прекрасное новое жилище в Печатне Лукаса, например (если мне судьбой предназначено когда-нибудь вновь увидеть это место), и как здорово было бы попросту нагнуться и всадить чертову вилку прямо в жирный и глупый Эрнов загривок.

— Врачи… — затянул он. — Что они понимают? Ась? Каждую неделю новые указания. Читаешь газету и не знаешь, что думать. Алкоголь вреден…. алкоголь не вреден… сахар вреден… сахар не вреден… яйца, и вот еще: молочное. Молочное вредно… молочное не вредно… потом они говорят, что говядина вредна… а баранина не вредна…

Теперь я наверняка знал, что мы уже проезжали мимо этого проклятого розового многоквартирника, вон того — может, даже дважды. И на этот раз я так взбеленился, что даже заорал: «Вон там! Прямо за углом! Перекресток. Поворачивай налево на перекрестке!»

Такси даже не притормозило; оно радостно прошелестело мимо.

— Чуть подальше, может, развернемся, — уверил меня водитель. — Да. А потом они передумывают и говорят, что баранина вредна… и белый хлеб — они говорили, что он вреден… а теперь говорят, что не вреден… в общем, я чего хочу сказать, хочу сказать — что вообще тут думать? В смысле — по правде: все это дерьмо — оно здорово выводит из себя, верно? Свихнуться можно. Здесь нельзя повернуть налево, папаша. Я привык, что можно. А потом они закрыли поворот нафиг. Проектировщики дорог… да что они смыслят? А? Делают дорогу односторонней… а в следующий раз она уже двусторонняя… открывают тебе замечательное кольцо… а потом выясняется, что ее вообще закрыли… Денек бы хоть такси поводили, а потом планировали бы дороги. Они ничего не смыслят, планировщики эти. Совсем как наше чертово правительство…

— О боже. О боже…

— Обещают подбросить деньжат Государственной службе здравоохранения… а потом не подбрасывают. Моя Вера ждет операции на желудке с позапрошлой Пасхи. Потом говорят, что дадут больше денег на образование… и не дают… а потом читаешь, как они обещают вложить все эти деньги в общественный транспорт… но не вкладывают… вот почему люди все больше ездят на такси, если хотите знать мое мнение: возни меньше.

Такси наконец остановилось. Водитель просто сидел, укутанный аурой сосредоточенного безразличия, балансирующего на грани абсолютно поразительного. Джейми низко наклонился, чтоб удобнее было разгружать барахло (но все равно умудрился хорошенько приложиться головой — и, поскольку он еще был наполовину слеп и слаб от вспышки боли и последующей ноющей муки, каким-то образом, блядь, умудрился треснуться еще раз).

— Не выношу эти дурацкие бумажные деньги… — презрительно проныл таксист, когда Джейми протянул ему львиную долю вырванных этим утром у строительного общества отступных. — В смысле — издевательство, правда? Если заглянуть в суть дела. А вот когда дело доходит до войны — о да: на это у них всегда найдутся деньги, правда? Посмотрите, до чего дошло — у американцев теперь есть умные ракеты. Думаю, у нас они тоже есть…

Джейми уже выгрузил остатки пожитков — и, боже, он так, оххх — так страстно жаждал избавиться наконец от этого клятого Эрна, навсегда, навсегда, безопасно свернуться в материнском лоне. Однако еще ждал сдачи (хоть дурацкими бумажными деньгами, хоть нет). И пока он лихорадочно пересчитывал свои бесконечные сумки и коробки в ожидании неизвестно сколь малой величины, кою водитель соизволит дать ему на чай, Джейми неожиданно обнаружил огромный, квадратный, очень заметный знак на стене Печатни, довольно высоко, слева от дверей. «Преступившие границу будут преследоваться по закону», гласил он (вот, собственно, и все) — сия надпись была довольно искусно вырезана на основательной толстой плите — наверняка, некий сланец, заключил Джейми. Всякие вульгарные маленькие буквы-наклейки или готовые знаки недостойны Лукаса. И все же странно, поскольку прежде, одержимо слоняясь в тени здания, Джейми ни разу этой надписи не замечал; видимо, новая, предположил он. И, господи боже, знаете, — они были повсюду, подобные знаки. Джейми хорошо помнил их с детства. Они тщательно утверждались как одна из немногих надежных вещей: если ты забредал в такое место, что распаляло воображение юноши (горячило кровь) — неодолимо притягательную грань темнейшей и блестящей зелени, столь быстро переходящей в дремучий, угольно-черный лес, например, или, может, пахнущую дизелем паутину подъездных железнодорожных путей, резких и лязгающих, — там непременно стоял знак, символ запрета с вытянутой рукой, ладонью к тебе. Джейми тогда считал, что более или менее понимает значение слова «преступивший», поскольку оно ведь из какой-то старой молитвы или вроде того, да? грубо говоря, можно считать, что оно обозначало некоего удачливого и, несомненно, взрослого человека, который делал все, что ему заблагорассудится. Однако он будет «преследоваться по закону» — забавно: одному богу известно, откуда ему в голову пришла эта мысль (он ведь был совсем ребенком) — но он был совершенно уверен, что это каким-то образом неизбежно ведет к смерти от электрического разряда. И потому он никогда, за все свое детство ни разу и не подумал нарушить ясно очерченные границы подобного знака хотя бы на дюйм, свято веря, что, если когда-нибудь в приступе сумасшествия он до комка в горле набрался бы смелости хотя бы возмечтать о подобном действии… что ж, тогда его следующий шаг непременно гарантировал бы гром, а затем шипение обжигающей, ослепляющей молнии, и все, что осталось бы от Джейми, дабы отметить его первый и последний акт преступления на земле, — это лениво дымящаяся, обугленная, коническая кучка пепла.

Детские глупости, естественно, — но Джейми тем не менее признал, что от этого знака здесь ему стало слегка не по себе, даже если предостережению и не удалось, как, несомненно, удалось бы в те далекие давние годы, перепугать его до смерти (заставить побледнеть и задрожать).

— Пол-лимона за штуку? За эти умные ракеты? Ничего удивительного. Так, погодите, — вы мне сколько дали — тридцать, верно?

И тут Джейми разглядел группку людей, наполовину скрытых в тени больших двойных дверей, возле одной распахнутой створки. И конечно же они смотрели, да? Ну конечно, смотрели.

— Лимон?.. Два лимона?.. Не удивлюсь. Ну ладно — значит, я должен вам два — а может, скажем, что мы в расчете, а? Три лимона?.. Пять лимонов?.. Я хочу сказать — кто считает? Потому что говорю вам, дружище, — с этими умными ракетами может быть сколько угодно.

Джейми отмахнулся. Он окончательно забыл, сколько денег ему должны, а может, и не должны — так что давай, валяй, чертов Эрн: прикарманивай свои пять лимонов или о чем ты бормочешь, — и, пожалуйста, уговори свое черное урчащее такси совершить свой знаменитый ловкий разворот, а затем обещай мне, что мигом свалишь отсюда прямиком в ад.

— Это ж надо! — услышал Джейми женский голос, когда побрел, довольно неуклюже, да, потому что нес слишком много вещей для одного захода, и немедленно пожалел, что напряг ноющие красно-белые пальцы немного сильнее, чтобы управиться с еще одним здоровым баулом. Люди, подумал он, с кучей барахла в руках (на рождественских распродажах, например, или в аэропортах — о боже, ужасный стресс и в лучшие времена), всегда казались Джейми какими-то… глупыми. Для него люди, которые суетились, выглядели не только взволнованными, но и приниженными — а люди, погребенные под горами громоздкого багажа, — попросту тупыми. Поэтому — помня об этом — Джейми был, конечно, весьма недоволен тем, что сам оказался таким (суетится, унижается, стеснен, туп — совершенно необъяснимо в этом конкретном случае, поскольку он прекрасно знал, что группа людей стоит там, прохлаждается и смотрит). Точнее, трое — вполне достаточно, как по-вашему? Мужчина, женщина, которая говорила, и сбоку еще одна — женщина, вернее, девушка. Иисусе — вот это красотка — абсолютно сногсшибательная красотка. И не спрашивайте Джейми, как выглядела та женщина, которая говорила (и, ох черт, она опять говорит, уже что-то другое: скоро придется уделить ей чуточку внимания), потому что, если честно, он был полностью загипнотизирован той, другой, понимаете — женщиной, девушкой, — которая улыбалась ему так, ох — сияюще, а волосы ее были длинны и блестящи, и, знаете ли, такое нечасто увидишь днем — такие высокие каблуки, острые носы и в целом очень, гм — волнующие туфли. Не увидишь в наши дни, в наш век. Да и в жизни Джейми не увидишь. О господи — да вообще нигде и никогда не увидишь, если как на духу. Те немногие женщины, которых Джейми знал, — жены, в основном, — тяготели к домашнему; домашнему, да — а иногда просто чокнутому. — Еще один новичок — что за день сегодня, — пропела женщина, — не та, при виде которой останавливалось сердце, нет: другая, первая. Которая, как Джейми теперь увидел — когда попросту уронил свое барахло прямо в дверях, и оно опрокинулось и расползлось (по правде говоря, понятия не имею, на черта я вообще его тащил — это же просто мусор, мусор и больше толком ничего), — с лица была не так уж плоха: в таком немного цыганском и, может, богемно-художественном роде (вероятно, все дело в волосах и сережках)… но будем честны, совсем не того класса, что та, другая, вторая, которая по-прежнему стояла — какие ноги и все такое, — и улыбалась, да: улыбалась, и, похоже, прямо ему.

— Привет, — сказал Джейми, постаравшись поздороваться со всеми сразу, но немедленно ощутив, как слова его сменили траекторию и, словно какая-нибудь умная ракета, попали прямо в цель — в Мисс Вселенную.

— Меня зовут Джуди, — сказала первая. — Добро пожаловать в прибежище. Тебе понравится. Нам всем нравится. Это Тедди — мой, гм — ты кто, Тедди? Мой партнер, а? Друг? Любовник? Ты кем хочешь быть?

Тедди поскреб под весьма пышной бородой (в которой, почудилось Джейми, имелись все цвета и оттенки, мелькали тут и там время от времени: черный, какой-то ржаво-коричневый, седой — и даже изредка маленькие пучки блондинистых волос, точно вам говорю, если, конечно, мерцающее молочное зимнее солнце не сыграло шутку, как это за ним водится).

— Всем вместе, надеюсь, — улыбнулся Тедди. А затем протянул руку Джейми и, глядя в глаза, очень серьезно произнес: — Лиллихлам.

Джейми моргнул.

— Правда? — спросил он. (Потому что я не совсем уверен, что я, гм… но что бы он ни сказал — не это, не это ведь? — «правда», сказать, по правде, — не ответ.)

Джуди засмеялась:

— Это его фамилия. У него на ней бзик. Его зовут Тедди Лиллихлам, правда, дорогой? Теперь, когда наш новый друг в курсе, ты можешь аккуратно упаковать и уложить свой скелет обратно в шкаф.

— Я Джейми, — произнес Джейми. — Джейми Мил. Привет, Джуди. Привет, Тедди. — По крайней мере, у него теперь был неплохой повод направить все свое внимание на (о да — еще бы) на ту, вторую.

— У меня… — начал Тедди, — нет никакого бзика, Джуди… просто я считаю, что лучше первым делом прояснить этот вопрос, вот и все. Обойтись без недоразумений — а потом можно и к делу. Я вообще-то этого в виду не имел, но как бы то ни было.

— Я — Фрэнки, — сообщило видение. Прелестный голос — довольно низкий, совершенно прелестный.

— Не слушай его, — веселилась Джуди. — У него бзик. Тедди, может, пособишь Джейми с его манатками?

— Привет, Фрэнки, — благоговейно произнес Джейми. — Ты что — тоже тут живешь?

— О да, — радостно ответила она. — Я член нашей славной маленькой шайки. Я с Джоном — ты должен с ним познакомиться. Он будет с минуты на минуту. Выскочил на секундочку за машиной. Я уверена, ты его полюбишь — его все любят.

Джейми энергично закивал — как будто она поведала ему потрясающе интересную, переворачивающую все с ног на голову информацию (в некотором смысле, так оно и было, конечно: она живет здесь — ура! И еще есть Джон. Но ведь его не может не быть, правда? Всегда, следует признать, есть какой-то Джон. И, по опыту Джейми, очень часто такой Джон, которого все любят).

— Я так понимаю, — сказал Тедди, — ты в дальней части второго этажа, да? Самая последняя комната. Мы живем чуть ниже. Восточная сторона — всего пара ступенек вниз. Если что понадобится или…

— О да, — вмешалась Джуди. — Все, что угодно — просто приходи и проси. Обещаешь? Мы серьезно. Даже и не думай, что не хочешь — ну, знаешь, как люди обычно думают, — вторгаться или вроде того, потому что, если честно, не знаю, как это звучит, — какими мы все тебе кажемся, — но мы не такие, правда, Тедди? Фрэнки? Мы все здесь не такие. Мы все, ну — вместе, понимаешь. И ты станешь таким же, вот увидишь. Все дело в Лукасе — из-за него на всем такой… отпечаток.

Тедди улыбнулся:

— Все за одного… в таком вот стиле. В общем — добро пожаловать, Джейми. Ты, наверное, хочешь разобраться с вещами? Просто скажи мне, что взять.

— Ой, вот он! — вскрикнула Фрэнки. — Джон приехал.

Джейми повернулся на скрежет подъезжающего автомобиля — и ох! О боже мой, что за… о господи, вы только посмотрите. Прекрасно. Потрясающе. Такая синяя, что почти черная — и, Иисусе, такая блестящая. У Джейми сейчас не было машины (о чем Каролина редко забывала ему напомнить), но когда-то была — неоднократно бывшая в употреблении «БМВ», в отличном состоянии (почти ни хрена, правда, за нее не выручил, когда продавал), — но с самого детства он мечтал, жаждал — даже возбуждался от одной злорадной мысли о дне, когда ему достанется такая машина. Хотя бы прикоснуться и… вдохнуть ее. О боже, только посмотрите на эту чертову машину, да посмотрите же! Господь всемогущий — она даже прекраснее Фрэнки.

— Она… сногсшибательна, — прошептал Джейми. — Это «бентли», да? Нет, это не «бентли». «Бристоль»?[22] Это «бристоль»? Она… само совершенство.

— Милая, правда? — восторженно спросила Фрэнки. — Джонова радость и гордость. Иногда мне кажется, что Джон любит ее больше меня.

И Джейми кивнул — потому что да, он понимал — иногда это почти одно и то же: разрываться между двумя красавицами. Но Джону не о чем волноваться, не так ли? Да, не о чем. Потому что Джон имеет обеих. Правда? О боже: надеюсь, я полажу с этим Джоном, кем бы он ни был.

— На самом деле, — тараторила Фрэнки, на ходу покачиваясь на своих обалденных каблуках, — это «алвис».[23] Тысяча девятьсот пятьдесят какого-то года, точно не знаю. Пошли, познакомишься с Джоном — но обещай, Джейми. Обещай, что не будешь слишком много говорить о машине, или я тебя предупреждаю — мы тут всю ночь просидим.

Джейми последовал за ней (боже, какие формы), жадно пожирая глазами соблазнительные изгибы этой стройной темно-синей красавицы (боже, какие формы). Он не слишком хотел разглядывать водителя, но ведь все равно придется, рано или поздно.

— Джон, — радостно закудахтала Фрэнки, прыгая по булыжникам мостовой на другую сторону машины и открывая дверь. — Это Джейми. Новичок. Он по уши влюбился в твою машину, но обещай, пожалуйста, о ней не говорить. За углом не было этого кошмарного бродяги, правда?

Джон засмеялся и протянул руку в окно.

— Я не видел, Фрэнки. Вряд ли. Кстати, меня зовут Джон Баррингтон. Рад знакомству. Фрэнки немного расстроена — правда, Фрэнки? — из-за этого бродяги, который имеет обыкновение болтаться поблизости, время от времени. По-моему, вполне безобидный. Хотя смотреть на него не слишком приятно, это правда.

Фрэнки изобразила дрожь отвращения.

— Он страшный. Мерзкий.

— Странно, что, — вставила Джуди, — он ведь никогда не просит денег. Я временами сама ему даю. Жалко его.

— Бррр! — поежилась Фрэнки. — Я ему никогда ничего не дам. Он так на меня смотрит…

— Ну ладно, в общем, — с улыбкой заключил Джон. — Извини, что не выхожу из машины, Джейми, старина. Мы сегодня вечером немного опоздаем. Я бы оставил свою колымагу здесь, но Лукас против. Ну-с — добро пожаловать в клуб. Может, после обеда поболтаем — хорошо? — Джон скользнул руками вверх-вниз по рулю. — Она красавица, правда?

Джейми коротко глянул на Фрэнки — короткая юбка высоко задралась, когда та скользнула в машину рядом с Джоном, — и сказал: «да». Затем его взгляд пал на длинный, приземистый нос великолепного «алвиса» и: «да», он сказал, «да, о да». А потом, совершенно неожиданно, машина сорвалась с места и аккуратно вписалась в тот маленький тесный поворот, который этот вонючий козел Эрн обнаружил только сегодня — а ведь он, со стоном вспомнил Джейми, двадцать два года в этом деле, будет на Рождество (верите ли?).

Теперь Джейми осознал, что рядом стоит Джуди.

— Это, — сказала она, — был Джон. — Ты удивился?

— Я, гм, — это ты о чем? В смысле, его?..

— Возраст, да. Удивлен? Ты удивился? Я удивилась — мы ведь удивились, да, Тедди? Когда они впервые приехали. Толком никто не знает, сколько ему лет на самом деле — думаю, почти семьдесят, хотя морщин у него совсем немного, не поспоришь…

— О нет… — вставил Тедди. — О нет-нет-нет — вряд ли он так стар. Наверняка нет. Около шестидесяти пяти, я бы сказал. Он отличный парень, наш Джон. И очень большая шишка. Мы без него не справились бы, это точно. Да, без Джона бы ничего не вышло.

— О господи, я знаю, Тедди, — конечно, я знаю. Я же ничего против него не имею. Я нежно его люблю — как и все мы. Просто — ну… ты понимаешь. Фрэнки всего-то лет двадцать. Милая крошка, во многих отношениях. Не то что бы это было неслыханно или как-то так. Но все же — старине Джону, по-моему, здорово повезло.

— Он этого заслуживает, — сказал Тедди. — А тебе, моя бедная старушка, — тебе некуда деваться от меня.

— Дорогой Тедди, — засмеялась Джуди. И поцеловала его в щеку. — Понимаешь, Джейми, Джон — он ужасно богат. Не так богат, как Лукас, конечно, — но все же очень состоятелен. Он не работает, ничего подобного — просто почему-то у него куча денег. И Фрэнки, конечно, — она тебе понравилась? Правда же, она милая? В смысле, милый человечек? Она тоже нигде не работает. Вполне естественно. Нам же, увы, приходится, да, Тедди?

— У нее есть, гм, — профессия, — уточнил Тедди. — Она ведь актриса? Кажется, кто-то мне говорил.

— Ну, — сказала Джуди. — Вообще-то скорее танцовщица. Бог ее знает, какого сорта. Думаю, что-то ближе к эротике. Кстати, Тедди — актер. И очень талантливый. А ты чем занимаешься, Джейми? Чем-нибудь захватывающим?

Джейми засмеялся.

— Да ничем особенным, если честно, — довольно уныло признался он. (И, господи боже, вы знаете: это правда.)

— Ну, — вставил Тедди. — Актер… сейчас я скорее перебиваюсь за кадром. На коммерческом радио. Иногда голос ставлю. Но ни «Эн-би-си», ни «Би-би-си» меня не прельщают, скажем так.

— Не глупи, Тедди — ты совершенно замечательный актер, и прекрасно это знаешь. Понимаешь, в чем дело, Джейми — в последнее время что-то не подворачивалось хорошей роли. Но скоро — попомни мои слова — его имя прогремит повсюду, как должно. Ладно — здесь мы все вкладываем то, что умеем. Я так думаю, ты уже знаешь. Тедди иногда устраивает восхитительные чтения вслух после ужина — правда, Тедди? Век бы его слушала. И он ставит пьесу на Рождество — событие года. Что это будет на сей раз, Тедди? Ты уже решил?

— Пока не знаю. Может, Агата Кристи. Пойдет неплохо. Или что-нибудь из Шоу?..

— Шоу — это замечательно. Только не «Пигмалион» — от этой «Моей прекрасной леди» уже тошнит до смерти. А в свободное время Тедди сам делает вино — мы уже много галлонов прикончили, правда, сладкий? Кроме Лукаса, конечно. Он вино не пьет. Он пьет джин и какой-то странный чай, представляешь? В одном стакане. В этом весь Лукас.

— Ну, — сказал Тедди, — конечно, Лукас его не пьет: оно и не предназначалось для Лукаса.

— Именно. Оно несколько… ординарное, — предположила Джуди. — Вероятно, Лукас считает его довольно вульгарным. Ну — наверное, оно и впрямь довольно вульгарное, как по-твоему, Тедди?

— О да, — жизнерадостно отозвался Тедди. — Премерзкое. Зато дешевое. В смысле, в производстве. Что до Джуди, то она редко лентяйничает — правда, любовь моя? Немного, гм, — сложно определить, чем именно занимается Джуди…

— Совсем несложно, — возразила она. — Я сексолог, Джейми. Проще некуда. Сейчас у меня, правда, совсем мало клиентов — поэтому я подрабатываю у «Самаритян».[24] Иногда это так выматывает, знаешь ли… И если у кого-то в Печатне проблемы, я, конечно…

— Бывают вечера, — сказал Тедди, — когда она совсем без сил.

— Бывает… Многие пациенты ушли, понимаете, когда я временно отошла от дел. Мы путешествовали, не так чтобы мало, правда, Тедди? А потом я подхватила эту, ох — свирепую дизентерию… несколько месяцев не могла вылечиться. Врачи одно время очень волновались.

— О боже, — произнес Джейми. — Где подхватила?

— Гм? В заднице, где же еще! А ты думал — где? Ладно — пойдем, Тедди: пусть Джейми спокойно разберет вещи и устроится. А потом за ужином познакомишься со всей бандой. Вероятно, сегодня готовит новый повар — оно и к лучшему. Бедняга Майк только и умел, что отвратительно потушить мясо и навалить на гарнир совершенно кошмарного пюре — правда, оно было ужасным, Тедди? Это пюре? Ты уже видел Майка, Джейми? Ах нет, конечно, нет — ты же только что приехал. Ну, он приятный человек — правда, Тедди? И Уна. Милая пара. Он просто совершенно невыносимо готовит, вот и все.

— Я видел его замену, совсем мельком, — сообщил Джейми. — Его зовут Бочка.

— Неужели? — воскликнула Джуди. — Бочка! Как мило. А он — ну?..

Джейми покачал головой.

— Нет, — ответил он. — Нет. Лукас называл его Глистой.

— О, как же это похоже на Лукаса! — засмеялась Джуди. — И задумалась. — Милый Лукас, — сказала она. — Милый, милый Лукас!

Они втроем поднялись по ступенькам к дверям Печатни и принялись нагружаться сумками и коробками Джейми.

— А Джон… — сказал Джейми. — Когда вы сказали, что без него бы не справились — что он, гм, — вносит в, гм, — сообщество? (И что, размышлял он, во имя Христа, внесу я?)

— О, ну, — фыркнула Джуди, — я думала, это совершенно очевидно: деньги. Я же говорю, у него их горы. Люди, у которых есть деньги, дают деньги — еще есть Кимми, — но голытьба вроде нас денег давать не должна. Ну — много не должна. Обязательно взгляни на их этаж — на комнаты Джона и Фрэнки. Они поистине великолепны. Сразу видно, кто там живет. Просто потрясающе, чего можно добиться с командой ведущих дизайнеров, армией чернорабочих и ебаным богатством.

— Джуди… — предостерег Тедди.

— Ну, это правда… но я совсем не завидую. Я уверена, он этого заслуживает. Фрэнки — уж точно. Однако должна признаться, что капельку обрадовалась, когда Лукас запретил шторы. У Джона их дюжины были, купленных бог знает где — в «Харродсе» или еще где-то, я так думаю, — для всех этих огромных окон, но Лукас не уступил. Джону пришлось выбросить их все на помойку, правда, Тедди? Бедный старина Джон. Ладно — это все, Джейми? Да? Хорошо, тогда — давай мы покажем тебе дорогу в твой новехонький дом мечты. Гм — Джейми, дорогой мой, — теперь, когда мы все друзья… не думай, что я, гм, — ну понимаешь, вроде как заостряю на этом, но…

— Да? — подтолкнул ее Джейми. — Что?

— Ну, в общем, пока мы стояли тут и так приятно болтали… ты выкурил штуки три этих твоих вонючих сигарет. Лукас не?..

Джейми страдальчески кивнул.

— О да. Он предупредил. Я из-за этого вообще-то дергаюсь ужасно, Джуди. Четыре, на самом деле. Я выкурил четыре. Я, видите ли, заядлый курильщик. Это будет… непросто. С другой стороны, есть и плюсы — меня совершенно не волнуют шторы: у меня нет никаких штор. У меня и мебели-то нет, если честно.

— Не переживай. Все скинутся. Как обычно. А что до курения… я могу тебя полечить. Хочешь? Хочешь попробовать? В порядке соседской взаимопомощи.

— Ну да, конечно — конечно. Но — секс… курение… между ними должна быть некая связь, как ты думаешь?

Джейми выплюнул окурок своей последней, оххх — надолго, наверное. Иисусе. Единственная причина, по которой я так долго болтаюсь снаружи, если себе не врать. Как только войду — все кончено.

— Вообще-то я никогда об этом не думал. О связи, — ответил он. Ну, то есть: дайте-ка мне минутку подумать. Секс без сигареты после, разумеется, совершенно немыслим… но откуда мне знать, сочтут ли нормальные люди это связью? В смысле, для меня все, что угодно — абсолютно все — без сигареты до, после и двадцати, черт возьми, сигарет посредине настолько невозможно… О господи. О боже, боже…

— Не переживай, Джейми, — подбодрил его Тедди. — Всех нас выводит из себя какое-нибудь правило. Джон с его шторами и парковкой — твои сигареты… Что до меня, то мне не слишком нравится манера Лукаса обращаться по фамилии, но что уж тут. Знаешь что — мы поможем. Поможем тебе. Тебе понравится в Печатне, честно. Ты ее полюбишь. Мы все ее любим.

Джейми кивнул:

— Я знаю. Я знаю, что полюблю. Я уже ее люблю. Ну ладно, вы двое: покажите мне дорогу. Да, Джуди, вот — вот мои чертовы «Голуаз». Забери их, спрячь и не говори мне, где.

Джуди засмеялась и сунула пачку в карман.

— Хорошо, Джейми — я их зарою. Нет, лучше — я скажу тебе, что я с ними сделаю: привяжу к камню и брошу в реку. Но ты видишь, я была права насчет Тедди, а? Я же говорила, что у него бзик. Господи боже — это всего лишь фамилия.

Они были, то и дело уверяла его Джуди, уже почти на месте (совсем рядом) — но Джейми совершенно точно по первому разу не помнил этот бесконечный путь; быть может, Джуди, совсем как мой давешний таксист, чьи воспоминания мне предназначено судьбой хранить вовеки, воображает, будто я могу оценить экскурсионный маршрут. Могла бы оставить это на другой раз, когда они, все трое, не были бы нагружены, как мулы, — движение поминутно прерывалось кем-нибудь — обычно Джейми, — чтобы подобрать очередной обломок, с грохотом выпавший из какой-нибудь искренне ненавистной коробки или сумки, плохо увязанных вместе. (Честное слово — когда в следующий раз соберусь путешествовать, задолго до судьбоносного момента львиную долю барахла отправлю прямиком в мусорный бак. Который, кстати, где? Надо выяснить чертову уйму таких вот мелких деталей, что сейчас больше пугает, чем возбуждает.) Боже, знаете, я уже так давно не бывал в новом месте, что почти забыл, как это все бывает. Так что это одна забота. Но это же отнюдь не большая забота, верно? Да уж — намного меньше, чем замаскировать, задушить, безжалостно повергнуть на землю, избить и уничтожить чудовищную мысль, огромную и бесформенную, поглотившую все его существо, — словно каждый волосок на теле превратился в шип. Интересно — такова была следующая лихорадочная, отчаянная надежда Джейми, — если я вдруг стану совсем беспомощным (невеликое преувеличение) и, допустим, даже в некотором роде жалким (вот уж легче легкого) — быть может, Джуди тогда забудет тот вздор, что я наплел ей про «Голуаз», и — ну может ведь такое быть? — сунет мягкую пачку обратно в мою ладонь? Вы как думаете? Ах, эти белые цилиндрики, плотно набитые ароматным наслаждением: как потребно мне ощутить сие утешение — жестокий, похотливый, ужасный зуд в горле, хорошенько затянуться — на полсигареты — чтоб до самых пяток пробрало желанным ядом. (Господи, как я малодушен.)

Но сейчас конец путешествия, чувствовал Джейми, уже совсем приблизился (Джейми узнал, никаких сомнений, это высокое и необычно узкое окно, вон там, со старыми мутными и зеленоватыми армированными стеклами, и восхитительный ряд больших железных крюков, на каждом висит слегка побитое, но все еще ярко-красное металлическое ведро со словом «Пожар», жирно намалеванным поперек черной краской через трафарет; во всех налита вода — не замаранная, был вынужден отметить Джейми, обычной накипью расплющенных сигаретных окурков). Разумеется, заключил он, подобные приметы должны быть везде: мне еще предстоит их обнаружить.

А еще справа от очень короткой лестницы, ведущей вниз, в темноту, кучкой стояли люди. Похоже, девчонки — всего лишь пара девчонок, если со спины глядеть… а рядом с одной, теперь я вижу, настоящая девчонка, маленькая девочка, школьница — не старше, ох… не знаю, если честно, не старше чего — я плохо определяю возраст, особенно когда они такие маленькие… но если взять за эталон Бенни, ей, наверное, сколько — десять? Больше? Вряд ли намного больше. Может быть и намного больше, не знаю — но она такая крошечная. И знаете, это так странно — видеть здесь ребенка (настоящего ребенка, я хочу сказать, — в отличие от прочих нас); вот уж чего не ожидал в глобальном плане Лукаса.

— Ага! — крикнула Джуди, когда они потащились вперед, упрямо волоча свою смехотворную ношу, — и одна из девушек (и в вихре ее разворота Джейми узрел всего лишь очень дерзкий и гладкий конский хвост, что, согласитесь, большая редкость в наши дни) обернулась к ним в некоей тревоге и даже, пожалуй, намереваясь спрятать за спиной какую-то вещицу. — Да у вас тут настоящий шабаш! — крикнула Джуди с этим ее характерным непомерным и хозяйским апломбом — и все трое, она, Тедди и Джейми, с огромным и взаимным облегчением наконец-то свалили проклятые коробки и увертливые сумки.

Встревоженное лицо хвостатой девицы моментально раз гладилось от облегчения при виде Джуди (так что да, подумал Джейми: она была взвинчена до того).

— А, это ты, Джуди? — привет, детка: как дела? Как вы, ребята? Тедди?

И пока Джейми покорно и безошибочно отмечал ее гнусавый американский акцент (Джейми он скорее нравился), девица вновь извлекла на свет божий маленький красный телефон, который инстинктивно спрятала в ладони.

— Мобильники что, тоже запрещены? — спросил Джейми как можно любезнее (опять новые люди: как много людей — у меня от них голова кружится).

Джуди сморщила нос и прищурилась: словно голос был отдан и сейчас находился в полном равновесии, оставляя Джуди балансировать на самой грани в ожидании решения, по какую сторону плюхнуться.

— Мобильники, по правде говоря, это как бы ни то ни се… — медленно вынесла вердикт она. — Правда, Кимми? Ладно, смотрите все — это Джейми. Наш новенький. Кимми — и Дороти… — Вторая девица поспешно и, кажется, неохотно явилась в поле зрения. — И, конечно, нельзя забывать о маленькой Мэри-Энн, правда? Мэри-Энн — поздоровайся с Джейми.

Маленькая девочка давно уже на него таращилась, Джейми ощущал это всей шкурой. Миленькая крошка; но лучше бы смотрела куда-нибудь в другую сторону. (о боже правый, мне нужна сигарета…)

— У тебя, — пропищала Мэри-Энн, — есть дети, Джейми? С которыми можно играть?

Джейми глупо улыбнулся, тыльной стороной ладони отер нижнюю губу, пошаркал ногами и чуточку покраснел — в общем, проделал весь стандартный набор реакций на вполне разумный вопрос, заданный ребенком с распахнутыми глазами.

— Ну, э — нет, вообще-то нет. Нет. Боюсь, что нет. Ну то есть, на самом деле есть, да, — маленький мальчик. Мэри-Энн. Его зовут Бенни, да. Но его нет, гм, — как бы нету здесь. Так что нет.

Мэри-Энн закрыла глаза и весьма глубокомысленно кивнула, будто ничего другого и не ожидала.

— Понятно, — сказала она. — Еще одна разбитая семья.

— Ради бога, Мэри-Энн! — фальшиво выбранила ее Дороти. — Не слушай ее, гм, — Джейми, да?

А затем все лицо ее внезапно обрушилось внутрь себя — глаза исчезли, щеки сморщились. И когда рука Кимми быстро и инстинктивно упала Дороти на плечи и будто начала втирать в них столь необходимое утешение, Джуди в тот же миг шагнула вперед, как бы заслоняя, принимая, если нужно, пулю на себя.

— Ой, Дороти… ой, Дороти… — нежно заворковала она. — Не надо расстраиваться. Пожалуйста. Тише. Все хорошо. Понимаешь? Все хорошо…

— Пошли, До, — сказала Кимми бодрее. — Все, мы отчалили, ребята. Да, насчет мобильников, Джейми. Джуди права — они не то чтобы совсем под, ну ты понимаешь — Зэ, А, Пэ, Эр, Е, Тэ, О, Эм, да? Просто, ну — не стоит ими пользоваться, если Лукас где-то рядом. Вот, по-моему, и все. Не то чтобы он, ну — понимаешь, сделал что-нибудь или, понимаешь, — что-нибудь сказал… просто… ну, вроде как, ты просто знаешь, что ему нравится, а что нет, да, и, ну — он последний парень на земле, которого захочешь расстраивать, правильно?

И в ответ Джуди, Тедди и Джейми торжественно и в унисон кивнули. Мэри-Энн все еще смотрела Джейми в лицо — прямо, однако совершенно равнодушно — а Дороти (которая ей, значит, кто — мать, что ли? На то похоже, ага) почти пришла в себя, яростно кусая губы и пальцами осторожно надавливая по очереди на веки.

— Извини… — прошептала она. — Просто иногда — она такое выдает… Господи, мне и так тяжело…

— Эй, До, — мы уходим. Увидимся за ужином, ребята. Приятно было познакомиться, Джейми. Чувствуй себя как дома.

И Джейми признал, что ему немало полегчало, когда эта троица отбыла: Кимми теперь держала Дороти за плечи и направляла ее, словно та заблудилась или ослепла, — а маленькая Мэри-Энн крайне благородно прикрывала тыл и замыкала шествие с видом человека, чья почетная обязанность — поддерживать сверкающий шлейф в поистине королевской процессии.

— О, привет, ребята! — практически заорала Кимми и впорхнула в широко открытые двери их огромных апартаментов. — Как раз пыталась до вас дозвониться. Я думала, вы уже ушли. Эй, Мэри-Энн, — не хочешь приготовить нам кофе? Нормально? До — ты приляжешь или как?

— Мы уже уходим, — улыбнулась маленькая, убийственно хорошенькая японка, а Дороти покачала головой и не сдвинулась с места. — Куб вон там сбоку, Кимми, и три картины уже закончены. Остальные — на следующей неделе. Пока, Кимми. Пока, Дороти. Пойдем, Ларри, — шевелись.

Высокий и очень худой молодой человек, сидевший на полу, с наслаждением расплел скрещенные ноги и мало-помалу, хрустя суставами, вернулся в перпендикулярное положение; угловатость его движений напомнила Кимми старую складную плотницкую линейку из дерева и меди, пару которых она когда-то вставила в рамку и продала за пять тысяч долларов как часть одной из случайных серий концептуальных произведений.

— О, супер — просто супер, Лин. Я срочно простимулирую галерею. Кофе, значит, не будете? Ну ладно. Увидимся во вторник, да?

— Ага, во вторник. Около десяти, пойдет?

— Отлично. Супер. И да — спасибо, Ларри, ага? — сказала Кимми, выпроваживая их и не сводя заинтересованного глаза с бесконечно забавного зрелища — аккуратного, но довольно плоского задика Лин, ходившего вверх-вниз ходуном под плотно облегающими, тесными, черными как ночь лакированными джинсами — которые, как Кимми как-то раз клялась Дороти, Ларри наверняка ежеутренне зашивает на Лин, пока та затаивает дыхание (или, может, я не знаю — она их просто никогда не снимает). Лин, разумеется, семенит — характерно, как все японки: на вид ей как будто больно, да? Как будто долго-долго скакала на ком-то диком, а он брыкался.

— Пошли, До, — сказала Кимми, потянув на себя дверь, но до конца не закрыв. — Садись рядом и остынь, хорошо? Я разожгу огонь, так будет лучше. — А потом добавила громче, чтоб ее расслышали поодаль: — Эй, Мэри-Энн, моя сладкая булочка, — как там дела с кофе?

— Прости за то, что я устроила… — жалобно произнесла Дороти, утонув в глубоком и очень длинном диване, обитом кремовым ситцем, — который столь многими вечерами сжимал в объятиях всех троих, а иногда еще Майка и Уну.

Кимми сидела на корточках и свертывала в трубочки страницы, выдранные из старых глянцевых журналов — а может, и из новых, мне лень проверять, да и какая, нафиг, разница? А сейчас она расторопно бросала их в пасть здоровенной черной чугунной пузатой печки, квадратной, ухмыляющейся на своих больших, толстых, широко расставленных львиных лапах.

— Эй, До, — это же я, не забыла? Вообще не нужно извиняться.

— Ну… просто я в таких ситуациях всегда чувствую себя — уууу… непроходимой идиоткой. Особенно с незнакомцами. Я когда-нибудь — а? Кимми? Как по-твоему, я когда-нибудь перестану думать об этом негодяе? Вот было бы здорово — просто не описать, как здорово, если б можно было просто влезть себе в голову и выкинуть из нее всю боль, и беспокойство, и обиду, и, ох — боль… и сложить их куда-нибудь подальше, в коробку, например, а потом, блин, спокойно себе жить дальше. Потому что жизнь хороша, да, — я это знаю, не надо мне говорить. Если бы не он. Просто это так тяжело — тащить это все. Если он — если он ушел, то почему он тогда не может просто уйти?

— Я тебе говорила, До: пусть это тебя не волнует. Ну просто — он этого не стоит. И кстати — кто из них стоит?

Дороти вроде как засмеялась (и вроде как храбро), рассеянно щупая уголок одной из трех новых картин на столе.

— Куб хорош, — сказала она, бросив взгляд на оранжевую перспексовую коробку, набитую до краев туго закрученными перьями. — Они куриные, перья?

— Без понятия, — ответила Кимми. — По-моему, она говорила, что гусиные. Я не спрашивала.

— Она ужасно хорошенькая, Лин, правда? — легкомысленно спросила Дороти. — Мне всегда так казалось.

Кимми уже запалила огонь, и через несколько секунд яркое жаркое потрескивание заполнило пустоту — словно огромный зубастый рот монстра целиком пожирал мерцающие тыквы.

— Она так не думает, — ответила Кимми, падая обратно на диван, почти на Дороти, чьи волосы тут же принялась лениво теребить. — Однажды она мне сказала, что порой по-настоящему — ну, ненавидит то, как она выглядит, представляешь? Ей кажется, что у нее такой вид, словно кто-то со всей дури вмазал ей сковородой по лицу. А по мне, так она очень пикантная. Парням такие нравятся.

— Ха! — фыркнула Дороти. — Парням! Да им любые нравятся, а? Поначалу. Парни. Ха! Может, мне стоит — да, так я и сделаю, — внезапно решила она, взвившись и немедленно успокоившись. — Пойду и помогу Мэри-Энн — малышка может принести только одну кружку. Пойду и поставлю все на поднос. Печенья хочешь?

— Конечно… — согласилась слегка теперь занятая Кимми, которая критически щурилась на три новые картины. — Печенье. Здорово. Ну еще бы…

За неполной перегородкой, двумя ступеньками ниже, располагалось бесконечное, балочное, с высокими сводами пространство, которое они называли кухней. На самом видном месте стояла большая стальная промышленная плита с четырьмя духовками и блестящим коническим навесом — Кимми привезла ее из своего старого дома в Фулеме, и никто никогда на ней не готовил. Высокий американский холодильник, однако, был при деле — они зависели от него (он был их спасительной нитью), ибо Кимми и Дороти постоянно что-нибудь грызли, и, конечно, из-за ароматизированных кубиков льда для Мэри-Энн, которая теперь добавляла их, кажется, абсолютно во все — даже в кукурузные хлопья, положенные ей во время вечернего чая (а особенно они полюбились ей с шоколадным молоком). Дороти обрадовалась, что пришла вовремя — электрический чайник громко заворчал, угрожая катапультироваться прежде, чем выключиться, — потому что маленькая Мэри-Энн, она вполне справлялась (она справлялась и прежде), но все же Дороти никогда не была вполне довольна — непросто было сдерживаться, когда Мэри-Энн храбро и крайне осторожно снимала чайник, сосредоточенно сдвинув брови.

— Дорогая, дай мамочке. Можно, я закончу, хорошо?

Мэри-Энн лишь пожала плечами и уступила место матери.

— Что ты думаешь об этом мужчине, — заявила она (поскольку это не был вопрос — нет, это было заявление). — О новом человеке. О Джейми. И еще другие, мне Уна говорила. Еще трое, и один из них — повар.

— Слава богу, — ответила Дороти, вываливая на большую квадратную тарелку сладкое сахарное печенье, которое очень нравилось Мэри-Энн, я совершенно уверена, но Кимми им просто никак не насытится. — Если опять эта кошмарная тушенка!.. Уже и комплименты говорить сил нету. Бедный Майк.

— Так странно, — серьезно произнесла Мэри-Энн, — когда приходят новые люди. Мне нравится только с теми, кто уже пришел.

— Ну, я тебя понимаю, дорогая, — посочувствовала Дороти (конечно, дорогая, потому что я сама это чувствую). — Но ты должна помнить, что мы — мы сами когда-то были новичками, помнишь? Совсем недавно. И ты помнишь, какими ужасно добрыми все были к нам? И как мы с ними поладили? Теперь мы должны вести себя так же, правда? Иначе, понимаешь, — иначе печать на всем не та. К тому же — всех их выбрал Лукас, верно? Это очень важно.

И Мэри-Энн заметно просветлела.

— Да, — кивнула она — уже решительнее и, кажется, вполне довольная (не странно ли, поразилась Дороти: все эти американские горки детских настроений?) — Да. А если их выбрал Лукас, значит, они точно хорошие, правда, мамочка? Лукас никогда не ошибается. Хочу, чтобы все были как Лукас. Правда, чудесно было бы?

— Да… — замялась Дороти. — Да. Да — наверное, было бы чудесно. Но у нас ведь есть настоящий Лукас, верно? И его нам всем за глаза хватит. Человеку нужен только один Лукас.

Мэри-Энн яростно закивала.

— Он… великий, — безапелляционно провозгласила она. И, глядя на Дороти, твердо прибавила: — Я его ужасно люблю.

— Да, он такой, — согласилась Дороти. — И мы все его любим. Пойдем, солнышко, — поднос у меня, так что просто неси за мной печенье, хорошо? Ай! Осторожнее, милая… не тяни так мамочку — я чуть все не уронила. Ну что такое, Мэри-Энн?

И ее глаза, ах, ее глаза — когда глаза Мэри-Энн снова уперлись в нее, такие огромные, круглые, вот-вот брызнут слезами, от которых, Дороти знала, она и сама немедленно разрыдается… в этот миг она почти ненавидела своего трижды проклятого мужа, далекого отца этого хрупкого существа. Почти, да — но никогда, о черт, никогда совершенно. Если бы только она могла срезать с себя лохмотья былой нежности и заботы, броситься в пропасть, в бездну, в грязь, взорвавшись каскадом раскаленных докрасна брызг чистой, злой, острой, как шипы, ненависти — быть может, ее излечило бы подобное кошмарное прижигание? Нет. Не судьба. Похоже, она обречена на выматывающую слабость и болезненные воспоминания обо всем, что она в нем любила и так хотела вернуть.

— Лукас… — начала Мэри-Энн медленно — будто сомневалась, вдруг то, что она собиралась произнести (даже прошептать, и только мамочке), — грязно и порочно. — Он ведь никогда, правда, мамочка? Никогда от нас не уйдет.

По крайней мере сейчас Дороти могла во всю глотку дать выход своему осуждению столь дикой и невообразимой мысли.

— Лукас? о господи, Мэри-Энн — о чем ты говоришь? Мы же все собрались здесь только благодаря Лукасу. Гм? Лукас — это и есть мы, правильно, дорогая? Как он может нас покинуть?

— Я знаю… я знаю, мамочка, конечно, знаю. Просто иногда… некоторые люди уходят. Я вот что. Хотела сказать.

— Я знаю, цыпленочек. Я знаю. Слушай, пошли уже — бери печенье и пошли, ага? Вот умница. Бедняжка Кимми — она, должно быть, уже в отчаянии.

Примерно так и оказалось.

— Черт! — выдохнула Кимми, когда они вернулись. — Я уж думала, вы спать завалились. Дай мне «Фиг Ньютон»[25] — надо поднять сахар. Два «Фиг Ньютона». Послушай, До, — как тебе картинки? Не хуже последней партии? Лучше? Что скажешь, Мэри-Энн? Мне нравится эта. Я люблю, когда много красного.

Дороти поставила поднос. Все трое принялись грызть печенья и разглядывать свежие полотна, выстроенные вдоль стены.

— По-моему, хороши, — заключила Дороти. — Галереям понравятся. Эти, полосатые, самые коммерческие, да?

— Коммерческие! — загоготала Кимми. — Ты что, смеешься? Они проданы еще до того, как я их вывешиваю. Я на реальном подъеме. Я тебе говорю — эти детки продаются так быстро, что я не знаю, наберется ли сколько надо для выставки. Улетают по пятнадцать тонн за штуку, грех жаловаться. Что-то кофе подостыл…

— Правда? Извини. Мы заболтались. А как дела с кубом, Кимми? Ты собираешься — это будет серия?

— Пожалуй, можно. Глянем, как пойдет, да?

— Я не… понимаю, — сказала Мэри-Энн. — В смысле — мамочка один раз мне объясняла, но я все равно не совсем поняла. То есть — если Лин и Ларри делают все эти вещи, как получается?..

— Ха! — засмеялась Кимми. — Как получается, что я ставлю на них свое имя, а? Детка — ты не оригинальна. Понимаешь, солнышко — искусство, сама суть искусства, да? Сейчас все пересматривается — все меняется по серьезу. Сейчас самое главное — концепция. Идея. Понимаешь? Так вот, куб. Я думаю: эй, перспексовый куб с перьями. Кто-нибудь уже такое делал? Ребятки из «Бритарта»?[26] Кто-нибудь? Вряд ли. Так почему бы и нет — и кто знает? Мы имеем огромный успех, запускаем серию — красный куб, зеленый, синий — въезжаешь, солнышко? Может, перья как-нибудь меняем. И в результате у нас на руках икона. Мы продаем ее за сколько? Скажем, тысяч за восемь или девять, самый первый — прощупываем почву. Мой агент, Марти, да? Он забирает три себе, потому что он маленький жадный сутенер и ворюга — но знаешь что: я его просто обожаю, вот что я тебе скажу. Ларри — ему мы дадим пару сотен, Лин получит сотен пять-шесть, допустим, за то, что, ну, все вместе собрала… а остальное, сладенькая моя, достанется мамочке. Нам. Тонны четыре. Ну как, круто? Поэтому я так думаю: концепция, детка. Отлично! Так что — Рембрандт? Ван Не Смог? Грызите локти, ребята. Понимаешь?

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В охристом полумраке самодельной обшитой досками спаленки Майка и Уны Киллери витал сладкий и тошнотворный душок, и он им нравился — вероятно, они даже нуждались в нем. Лишь когда друзья и соседи совали нос в дверь — Тедди и Джуди, например, или, может, Дороти (и крошка Мэри-Энн, она искренне его ненавидела, маленькая дурочка) — кто-нибудь высказывался по поводу синих и ленивых толстых языков пламени в основании восстановленной «Розовой керосиновой лампы Аладдина». Сами (особенно когда впереди маячила зима) Майк и Уна очень любили погрузиться в слегка головокружительную вялость, что обволакивала их шалью (и они укутывались в нее — уюта ради, а также прячась от неприятностей). Вам не кажется, что вы от нее заболеваете? — озабоченно спросил бы их кто-нибудь. И Майк ответил бы: нет. Или что от нее у вас ужаснейшая пульсирующая головная боль? И Майк с улыбкой воздел бы бровь и наклонился к Уне — а Уна, она тоже улыбнулась бы томно и сказала бы: нет.

Но сейчас у них никого. По крайней мере, в глубине, ближе к задам их замысловато вырезанной кроличьей норы комнаток и кривых коридоров. Потому что, о да, — Майк был совершенно уверен, что кто-то вполне может околачиваться в гостиной в этот самый миг (часто они так и делали, если по правде, потому что, несмотря на их разговоры, просто удивительно, сколько здешних обитателей было искренне очаровано этим драгоценным кусочком старой доброй Англии, запаянным в янтаре). Тедди, я знаю, все это кажется таким домашним — говорит, хотел бы, чтоб его комнаты были такими же. И Джон, старина Джон — Джон и эта его вертихвостка, Фрэнки, да? Ну — если речь о Джоне, «прикован» — не слишком сильно сказано. Поначалу-то нет — но видели бы вы его сейчас. И это взаимно, правда, потому что в последнее время я и впрямь начал жадно ловить каждое его слово — поскольку знаете что: он взаправду прошел, понимаете, Джон — он взаправду жил во время всего шоу. Нет, конечно, когда война кончилась, ему могло быть всего сколько?.. Никто, по-моему, точно не знает, сколько человеку лет (а не будешь ведь спрашивать, верно? Если человек сам не скажет, вы не спросите), но, допустим, ему лет шестьдесят пять, да? Что довольно близко к среднему по догадкам. Ну ладно, хорошо, — отнимем шестьдесят пять от, гм, — какой сейчас год? Две тысячи, э… ну ладно, короче, в любом случае суть более или менее в том, что он был ребенком, школьником, может, лет восьми или девяти, когда мы наконец поставили фрицев на колени (а это немногим меньше, чем возраст Мэри-Энн, я совершенно уверен — и всего на год больше, чем было бы нашему малышу Джереми, вот оно как. Сейчас. Да. Да. Седьмой день рождения в следующем месяце, двадцать третьего. Но он даже второго не встретил, малыш Джереми. Что ж. Вот так вот. Не могу). То, о чем я говорю, однако, не имеет, нет — с этим вообще ничего общего. Я это к тому, что, ну — вот вы помните себя восьмилетним, ведь правда? Детские воспоминания. И семилетним. Некоторые люди, говорят, помнят себя даже в три года. О себе я бы такого не сказал. Я довольно ярко помню все, начиная с — ну, лет шести или около того, да, точно. «Бэй Сити Роллерс», Гэри Глиттер, серебряный юбилей королевы[27] — такого рода кошмар. Боже правый — только представьте, что помнит Джон, — бомбы сыплются дождем и прочее (и думать не смейте, будто я его не спрашивал. Господи, в наши дни — Фрэнки может меня убить — я не оставлю беднягу в покое). В воспоминаниях есть кое-что интересное: вот вы послушайте. Сначала Джон сказал мне: нет, извини, Майк, — я бы с удовольствием помог, честно — облек бы плотью кой-какие вещи — но я ничегошеньки не помню, мне очень жаль, но увы. Столько лет прошло, у меня мозги виски заплыли: тебе от них никакого проку, старина (это он так говорил). Но потом — потом он пришел и увидел вещи, да? Один лишь взгляд на эти старые жестянки «Кросс и Блэквелл», которые я раздобыл, — в одной ревень, и еще бобы есть — все с такими крошечными, грубо отпечатанными этикетками (это из-за дефицита бумаги — я вам как-нибудь расскажу)… а потом, когда он увидел коробку яичного порошка — а рядом мутную бутылку рыбьего жира, о боже мой — воспоминания изверглись из него, практически эдакие стилизованные рвотные позывы — отложенная реакция, так он это сформулировал (ибо он подлинный джентльмен, наш Джон) на трудные времена, да, — а затем он расцвел такой теплой ностальгической улыбкой — приятно посмотреть, — и вдруг начал рассказывать о ярком летнем солнце на свежескошенной лужайке и о зубодробительном жженом сахаре, купленном на фартинг по драгоценным купонам его матери — и «Спам», и никаких бананов, и старый плакат «Копай для победы»[28] (который висел на каждом углу, сказал он как-то раз: мне пришлось обойтись репродукцией шестидесятых), и свистящие, грохочущие страшные передачи, когда после чая все собирались вокруг радиоприемника. Иногда его не остановить, нашего Джона, что — о, не могу выразить, как это великолепно. Однако он может внезапно опечалиться, понимаете? Как бы поникнуть слегка. И тогда он говорит: о господи, я говорю тебе, Майк, — я ощущаю себя таким ужасно старым… И тут обычно вмешивается Фрэнки, целует его в сияющую розовую лысину и говорит: да ладно, Джон, ради Христа, — давай лучше свалим из этого затхлого старого музея (без обид, Майк, — я ничего такого не имела в виду, Уна), возьмем тачку и завалимся куда-нибудь повеселиться, а? Вполне естественно в ее годы. Но все равно странно, правда? (Лично я считаю, что странно.) Ну, понимаете — что некоторым людям нравится в жизни. И что других оставляет совершенно равнодушными.

Боже мой. Откуда это все только взялось? Я ни о чем таком и говорить-то не собирался. Потому что я не про Джона и не про войну хотел поговорить — нет, я хотел поговорить об Уне, о моей Уне. Я, собственно, хотел сказать (ах да, я вспомнил, как мы забрели в эти дебри), что кто-нибудь вечно болтается по дому (я это называю домом), потому что, ну, думаю, теперь ясно — просто здесь так заведено: проходишь мимо и заскакиваешь. Так это работает. И это накладывает отпечаток. Так особенно. Но, очевидно, бывают минуты, разве нет, когда тебе нужна капелька уединения (вполне естественно), и в этом смысле наш дом имеет преимущество над всеми прочими, нереставрированными пространствами, понимаете? Сказать вам, что мы делаем? Мы просто вешаем эмалированную табличку на двери спальни: я нашел ее на Портобелло-роуд.[29] Она гласит синим по лимонному: «Извините, мы закрыты — не продаем даже чай „Лайонз“.[30] Мы откроемся в…» А под надписью, видите, такой как бы циферблатик, нужно только подкрутить стрелки на нужное время. Прекрасно в своей простоте (не то что в наши дни). На самом деле, может, она и послевоенная, эта табличка (парень, у которого я ее купил, считал, что она 1950 года — быть может, конца сороковых), но все равно сокровище, как по-вашему? Мы ее обожаем. В общем — теперь люди знают, понимаете, что надо держаться чуточку на расстоянии, когда висит табличка чая «Лайонз». Конечно, потом все над нами подшучивают, ну разумеется: ну как, вам понравился чай? Освежающая чашечка, не правда ли?.. И все в таком духе (хуже всех Джуди). Но на такие шутки отвечаешь добродушно, да? Надо признать: на том и основывается наука ладить с людьми.

Ну в общем, так. Единственный минус керосиновой лампы (верный старина Аладдин — с него-то мы и начали разговор) — это… ну, если честно, их два, два минуса. Во-первых, она греет воздух только вокруг головы — с полом вообще дела иметь не желает. Так что хотя в самой спальне довольно уютно в общем и целом — в конце-то концов, всего девять на двенадцать (стандарт для тех времен) — я не отрицаю, однако нельзя замолчать тот факт, что она окружена — по крайней мере с трех сторон — огромными, голыми, высоченными пространствами, и, несмотря на затемнение и все остальное, сквозняки, которые свищут под переборками, в состоянии изрезать ваши лодыжки в клочья, говорю я вам здесь и сейчас; и особенно когда вы находитесь в ситуации снятия одежд, если вы меня понимаете. Вы точно заметите, когда ваши босые ноги коснутся линолеума. Так вот, это один минус. Другой состоит в том, что до того, как мы раздобыли лампу, мы синхронно ныряли под одеяла и страстно прижимались друг к другу, я и Уна, в унисон с-с-стуча двумя наборами челюстей — звучит, словно хор кастаньет (это было забавно и даже в некотором роде эротично, в таком немного ребяческом роде), к тому же это было так аутентично, понимаете: говорю же — очень возбуждало само по себе. Потому что во время войны, видите ли, мужчина и его жена рано отправлялись спать, дабы насладиться прелестями супружеского ложа, кои, по правде, оставались одними из весьма немногих доступных им развлечений, в самые темные дни — шторы затемнения закрывали вас (так что никто не орал в окно: «Эй, вы, — живо выключите свет!») и, конечно, это было бесплатно, не так ли? Даже никаких купонов не требовалось. Так что обниматься и греться друг о друга на скрипучей кровати из дерева и металла, на которой кучей навалены недошитые покрывала из лоскутков и, может быть, коврик из обрезков шерстяных одеял, или даже пальто-другое, — вот примерно так люди тогда и перебивались. Беда в ней, понимаете, опять в старой лампе Аладдина; я вам говорю, вы под ней просто жаритесь, когда она работает, и поэтому тут же начинаете сбрасывать одеяла, и… ну не знаю, просто это, по-моему, неправильно: не аутентично как-то (противоречит духу сохранения достоверности). Так что теперь мы просто уменьшаем огонь до минимума так, что, сказать по правде, от него остается только неизбежная и очень важная вонь… а потом просто зажигаем свечи. Обычные бежевые хозяйственные свечи, разумеется, — ну, иногда еще ночник включаем сверх того. Их по-прежнему продают связками на многих уличных рынках — в тех лавках, что еще торгуют традиционными кухонными товарами, вроде оцинкованных ведер с выемкой, в которой надо хорошенько потрепать и повертеть мокрую старую веревочную швабру, прежде чем хорошенько прополоскать весь пол, после того как его усердно мылили и скребли. Кстати, у нас такое есть; мы храним его в шкафчике, который я как-то раз соорудил из пары старых досок от лесов. Еще там лежит щетка «Юбанк» для чистки ковров 1934 года выпуска, зеленый жестяной совок, щетка (из настоящей щетины) и обрезки белья, которыми мы стираем пыль. Уна говорит, все это работает очень хорошо — как, разумеется, и должно быть, не так ли? Для целого поколения, которому повезло меньше, чем нам. Еще она говорит, если честно, что это безумство — ходить в правительственные магазины излишков и покупать эти наборы белья лишь для того, чтобы взять фестонные ножницы и превратить их в тряпки для пыли (потому что настолько далеко я не захожу — на самом деле я его не ношу: во всем надо знать меру, понимаете ли. Я не псих. Сам я ношу нормальные практичные трусы) — и да, признаю, тут она во многом права… но послушайте, оно почти ничего не стоит и действительно добавляет небольшой, но очень важный штришок. Понимаете — такие, может, незначительные детали, они либо важны для вас, либо нет: полагаю, вы знаете, какой точки зрения придерживаюсь я. Ах да — кстати: в этом нашем шкафчике, да? Еще я достал коробку плавких предохранителей с такими большими кремовыми фарфоровыми штучками, похожими на фортепианные клавиши, их можно вытащить, намотать на клеммы проволоку нужной толщины (три сорта на выбор) и огромный желто-зеленый эмалированный газовый счетчик со множеством всяких циферблатов, словно командный пункт подводной лодки. Принимает старые пенсы. Ничего, конечно, никуда не присоединено, должен добавить — все удобства уже любезно предоставлены нашим благородным покровителем, — но я вам говорю: вы со скрипом открываете этот шкафчик и видите все эти вещи, и вдыхаете смесь ароматов керосина, и шариков от моли, и свечного воска, и ДДТ, и говорю вам — они переносят вас в прошлое, увлекают прочь. Это и впрямь порой довольно странно, потому что, разумеется, военных лет нет в моей памяти, разумеется, нет — и все же в подобные секунды я словно заново переживаю чье-то давно ушедшее прошлое, именно так и не иначе (и уж конечно намного ярче, чем то, что взаправду относится к моему детству, потому что ничто из семидесятых не было для меня особенным. Не было тогда и не является сейчас).

Простите. Опять отвлекся. Просто здесь все так ловко увязано, понимаете — все имеет свое логичное место в естественном ходе вещей, совсем как в старые времена. Когда день тек за днем, и не надо было каждый свой шаг планировать, а затем осмысливать.

Еще кое-что насчет этих свечей. Только что вспомнил. Наверное, память подстегнуло мимолетное явление Уны в очаровательной ночнушке со складочками и розовым бантиком на круглом отложном воротничке — она спешила в постель, поскольку холод уже кусается. Однажды, довольно рано — кстати, вскоре после того, как мне пришла в голову идея со свечами, — я пришел в спальню, ну, не знаю… может, быстрее, чем она ожидала, и, ну… (о боже, знаете, — понятия не имею, почему вам рассказываю, честно, не знаю… наверное, это просто в своем роде естественное продолжение почти навязчивой открытости, царящей здесь, — здесь, да, и вокруг нас)… ну, в общем — Уна уже забралась под одеяло, видите ли, она лежала спиной ко мне и лицом к стене — и под одеялом было много, гм… шевелений, скажем так: люпиново-розовое стеганое покрывало подвергалось опасности уползти и слететь на пол. Ритмичные хрипы полнейшего неверия, кои издавала кровать, очень быстро обрели подпевки в моем исполнении. Я сначала подумал, может, мне уйти. А потом подумал: нет — нет-нет, здесь, в этом месте, Уна и я — близость, вот главное, верно? Поэтому я совершенно не должен оставаться один-одинешенек. Так что я осторожно положил на место все покрывала (она еще не знала, что я здесь, понимаете — вполне объяснимо в подобных обстоятельствах: она, несомненно, была уже на полпути в прекрасные дали), и вдруг увидел ее задранную фланелетовую ночнушку и крепко зажатую в напряженных пальцах одну из наших доселе белых и невинных, совершенно безукоризненных хозяйственных свечей. Возможно, голос мой был слишком строг, когда я довольно холодно произнес: пожалуйста, Уна, — не останавливайся (?). Она дернулась и вздрогнула, как электрический кролик, — я решил, возможно, ошибочно, что при звуке моего голоса, — а затем спокойно поймала меня на слове: добрых три минуты я стоял там, дрожа, как осина, в лаймово-зеленой пижаме, ощущая себя весьма избыточным, если учесть ее потребности, — а между тем все совершенно вышло из-под контроля и очень медленно пошло на убыль.

Потом мы над этим смеялись. Ну ладно, хорошо: Уна потом смеялась (если по правде, то начала смеяться почти во время). Я лишь намекнул ей — поскольку временами просто необходимо вслух проговорить очевидное и добиться понимания, — что вряд ли именно это имели в виду сотрудники старой почтенной английской фирмы «Прайс и Ко», трудясь день и мочь в самый разгар бомбардировок Лондона, дабы каждый их соотечественник — например, чтобы похихикать над Джейн[31] в «Дейли Миррор» или осветить себе путь в убежище, — мог взять в руки эти тусклые свечи. Но она ничуть не раскаялась. Что ж — даже Уна несовершенна (хотя в последнее время, должен сказать, она стала намного управляемее: видимо, жизнь здесь, со мной, постепенно ее успокаивает). Она сказала, что никакие они не тусклые, напротив, ей они показались очень даже яркими. Она даже начала уверять меня, что подобные действия были в некотором роде аутентичными, изволите ли видеть. Сказала, что прочитала в ноябрьском выпуске «Домашнего журнала для женщин» за 1941 год (потому что да — я скупаю все старые журналы, которые нахожу), будто брать свечу в постель — это и экономично, и практично в столь тяжелые времена, и что свеча непременно придаст всему теплый розовый отблеск. Да, может быть, начал я, но они всего-навсего имели в виду, что ты должна ее зажечь, Уна! (Что, осмелюсь спросить, на нее нашло?) Другой раз, когда мне пришлось закрутить гайки, это когда я пришел в спальню однажды днем после чая (повесил табличку «Лайонз») для заранее запланированного сеанса (хотя, как я объяснил, и короткого — мне в тот вечер надо было переделать каталог всей моей Веры Линн,[32] как я сейчас вспоминаю) и там была она, распростертая на кровати, а на голову она натянула один из наших противогазов! Уна, сказал я — Уна, начал я (переминаясь с ноги на ногу — потому что, говорю же, пальцы и ступни легко могут примерзнуть к линолеуму), — ради Христа, что ты творишь? И она что-то протрубила — я так думаю, ответила (и одному богу, быть может, известно, что именно она сказала, — по мне, это походило на рев рожающей слонихи). Но по ее жестам было понятно, что она совершенно серьезна, и я подумал: ну ладно, я не ханжа, ради Христа, так что если это приятно женщине… но боже мой, говорю я вам, как сказал ей после: больше никогда! Слышишь? Я имею в виду — нет, понятно, Уна? Противогаз — это мера предосторожности, важный элемент средств защиты, а не — и ты должна это полностью сознавать, — инструмент для развлечений. В основном я возражал, если честно, не из-за латентной клаустрофобии или фетишизма как таковых, нет — просто всякий раз, когда она шевелила головой, этот огромный, длинный, жесткий, торчащий хобот поднимался и бил меня прямо в лицо — а когда я старался увернуться, клянусь, она поворачивала голову в другую сторону, и он со всей дури бил меня по носу. И притом я всю дорогу на ней скакал! Послушай, сказал я ей прямо, после: послушай, Уна, — слушай: если это наслаждение, то мне очень жаль, но я Джозеф Чемберлен!

Ладно. С удовольствием отмечу, что она оставила все эти глупости. Рядовой Джо,[33] разумеется, никуда не делся, это по-прежнему тянется… рассказать вам? Что ж, пожалуй, это довольно безобидно. В тех редких случаях, когда она курит «Бонд»… нет, подождите: сперва я должен рассказать про «Бонд» — про сигареты, да? Не про Бонд-стрит (нет, конечно). Понимаете, «Бонд» не бывает без фильтра, поэтому я вот что делаю: покупаю обычную современную пачку с двадцаткой и бритвенным лезвием срезаю все фильтры («Жилеттом» — осторожно разворачиваю синий конвертик, а парень на нем так и смотрит на меня), потом переношу сигареты в мягкую пачку военных времен, которая неожиданным бонусом досталась мне вместе с разрозненной коллекцией совершенно несъедобных, как выяснилось потом, шоколадок «Хёрши» и старых выпусков «Сатердэй Ивнинг Пост», принадлежавших раньше кому-то, кто уверял, что получил их десятилетиями раньше, когда ВВС Великобритании покидали Нортхолт:[34] можно сказать, довольно похоже на правду. Еще там было несколько пластинок «Риглиз» в невообразимом состоянии. Не важно. Ну вот. Она вытаскивает «Бонд» из мягкой пачки, играет с бронзовой «Зиппо» (обычно этим и ограничивается, она редко заходит так далеко, чтобы взаправду поджечь сигарету, потому что они ей не так уж и нравятся, если она будет с собой честна), а потом оглаживает новехонькую пару (хотя в действительности это каждый раз одна и та же пара — во всем этом присутствует сильный элемент игры, как вы, должно быть, уже начинаете догадываться) темно-коричневых чулок со швом и шепотом поверяет мне, как ее тайный дружок, красавчик-солдат, тыкался ей в шею и сунул пачку, едва они закончили извиваться на заднем сиденье джипа «виллис». «Вот умничка Джо», — говорила она. И я спорил с ней насчет этого «Джо», если честно. Если совсем честно, мне не слишком нравилась вообще вся ее маленькая пикантная фантазия, но этого «Джо» я по-настоящему не выносил.

— Но почему он должен быть Джо, Уна? Гм? В смысле, почему именно Джо? Это же так банально, а?

Уна лишь пожимала плечами и медлительно отвечала мне с американским, следует снисходительно предположить, акцентом, глубоко затягиваясь своим незажженным «Бондом»:

— Это его имя. Его зовут Джо Ясно? Что я могу сказать? Слышь, Майк, — хочешь завалиться в постель или как? Любовничек.

Боже, о боже: столько притворства. Необычно, не правда ли? Как некоторым людям необходимо прятаться в мир собственных грез. Может быть — кто знает? — когда мы занимались любовью и она была в подобном настроении… может, это о «Джо» она думала? Кто скажет, что творится в голове у взрослого человека, когда правят бал примитивные инстинкты? Что до меня, то в столь интимные минуты я полностью отдаюсь Уне, душой и телом. Я не отрицаю, что иногда «Сестры Эндрюс»[35] умудряются как-то подмигнуть мне из-под своих матросских шапочек (по-моему, вполне обычное дело), уверяю вас, на этом всё: должны быть обозначены границы, понимаете, — иначе потеряешь путь и обзор.

В общем и целом, полагаю, я деликатный любовник. Прелюдия — то, что в наши дни изволят называть прелюдией — еще, разумеется, не была изобретена в тяжелую годину Британии, и я не могу выразить, какое это благословение. Не то что бы я полностью пренебрегаю, ну, знаете — любезностями пролога: я всегда чищу зубы «Зубной пастой Эутимол» (совершенно свежей — ее по-прежнему можно купить в аптеках «Бутс» в примерно оригинальном оформлении); щетка с настоящей барсучьей щетиной довольно неудобна, если честно, и я серьезно подумываю заменить ее вульгарным анахронизмом (ну просто потом целую вечность вынимаешь щетинки). Но что до собственно, понимаете — ну, акта? Будничная суть собственно половых сношений — ну, еще раз, наши предшественники военных лет все разложили по полочкам: разжевали. Так вот: в основном речь о мужской разрядке, не так ли? Это, я думаю, должно быть для всех очевидно. Так что весь этот бред — женщины втягивают щеки и тужатся получить оргазм, а мужчина тем временем стискивает зубы и едва не помирает к чертовой матери от своих красномордых попыток не… в общем, совершенно неестественно, я так считаю. Думаю, Уна теперь это понимает, так что в нашем случае процесс никогда надолго не затягивается: раз и готово, как правило. Что освобождает вам, не так ли, время для других занятий. Пока Уна принимает ванну, я частенько заполняю время походом в уборную. Разумеется, я вынужден иметь дело с устрашающим Жеребчиком — но послушайте, я не первый и не последний, в самом деле, кто понимает, что иногда такие вещи просто необходимо делать; иногда кто-то должен страдать ради своего искусства.

Когда Майк уходил, Уна сидела, подобрав ноги, на бежевой мокето-ледериновой софе и листала пожелтевшее «Женское царство». Она казалась вполне довольной, время от времени улыбалась некоторым до боли знакомым колкостям со старой записи «Итмы»[36] и неизбежно следующим за ними приглушенным взрывам веселья; позволительное отклонение, в конце концов рассудил Майк, — спрятать кассетный магнитофон за ажурной решеткой внутри выпуклого, эффектного корпуса давно покойного, но некогда величавого радиоприемника «Екко» (раздобыть лампы совершенно невозможно). На самом деле, эти старые кассеты — нет, послушайте, Майк вас надолго не задержит, он обещает, — когда-то они послужили неплохим источником дохода. Майк целыми днями, неделями рылся в самых потайных местах, какие только можно вообразить, искал забытые или чудные радиопередачи военных времен, потом очень дешево их размножил (нашел дядьку, который этим занимался) и привел в божеский вид для перепродажи. Ибо просто поразительно, хочет он вам сказать, как много нашлось любителей поностальгировать — всерьез, хоть и дилетантски: его размноженный на ротаторе каталог на пике продаж рассылался по трем сотням адресов с лишним (отчего-то Ноттингем оказался самым богатым и прибыльным рынком). А потом были репринты старых кулинарных книг военного времени — как измученной домохозяйке умудриться жалкой горсткой пищи накормить и насытить семью из четырех человек (и чтоб они при этом не переставали улыбаться). Все это невероятно хорошо продавалось, о да, — пока в дело не вмешались солидные парни. Внезапно появилось такое ощущение, будто все и каждый норовят хотя бы одной ногой хорошенько потоптаться в прошлом. «Би-би-си» словно в мгновение ока открыли свои несравненные архивы, думал Майк, и рынок наводнили кассеты и компакт-диски с записями абсолютно всего, что пережило полвека небрежения (коему не удалось все это полностью уничтожить). Переиздания кулинарных книг Маргарет Паттен одно время, не так уж давно, имели огромный успех; возможно, Майк ошибался, но он был почти уверен, что кто-то где-то даже дошел до того, что перепечатал небольшую брошюру за авторством Герт и Дейзи,[37] где в юмористической форме рассказывается о том, как соорудить что-нибудь приличное из скудных рационов. И все это в процветающие девяностые! (Кто бы мог поверить?) Сам Майк разрывался на части: он радовался, что может наконец прикупить так много хороших вещей (поскольку даже самый фанатичный пурист устает, знаете ли, от одних и тех же немногих речей Черчилля и редких песенок про синих птичек или соловьев, снова и снова). Но с другой стороны, это жестоко положило конец его собственному скромному пиратскому предприятию. Но — разве это не обычный ход вещей? Сперва поцелуй, затем пощечина: так чего жаловаться?

Майк натянул пеструю безрукавку поверх полосатой сине-белой рубашки без воротничка (одежда мертвеца, как однажды выразился Лукас, но, как обычно, в голосе его не было ни насмешки, ни злобы — по крайней мере, на слух Майка, — и в любом случае замечание было совершенно точным: Майк всегда полагал кройдонский филиал «Помощи престарелым» бесподобным источником по сей день пронафталиненных пятидесятишиллинговых полосатых костюмов, габардиновых плащей и мягких фетровых шляп, ранее принадлежавших свежепреставившимся покойникам). Уна как-то раз спросила его: мол, что ты сделаешь, если Лукас запретит всю эту нашу древнюю одежду? Ну, он не запретит, немедленно отвечал Майк; но если… да без вопросов: я выкину все. Нет, не выкину — верну благотворительным организациям. Уна кивнула на это, довольно медленно (она потягивала какао «Борнвилл», как помнилось Майку, — у нас есть фарфоровая кружка с ручкой в виде уха), а потом сказала, мол, ну хорошо — а если Лукас скажет тебе, что она ему просто не нравится? Что наше присутствие в этой одежде ему несколько неприятно? Да без вопросов, практически мгновенно отозвался Майк: я выкину все. Ладно, это все пока теории. Лукас в подобное никогда не вмешивается. Напротив: индивидуальность поощряется. Ну — в целом, как по-твоему? Посмотри вокруг.

— Ну ладно тогда, Уна, — побудешь одна, хорошо, все нормально?

— Конечно, — улыбнулась Уна. — У меня есть карамельки, видишь — а если мне станет одиноко, Джо заглянет на полчасика — может, угостит меня «Бадом», а потом мы перепихнемся.

— Ну хорошо, — сказал Майк. — Не увлекайся особо карамельками. Сегодня вечером у нас новый повар, помнишь, — мы же хотим воздать ему должное. Между прочим, я как раз к нему собираюсь. Покажу, где что. О господи — уже почти шесть. Пора.

— О, я уверена, что он не будет так хорош, как ты, Майк.

— Ну нет — вот уж ерунда. Он будет лучше — разумеется, он будет лучше. Да кто угодно будет лучше, надо признать. Во всяком случае, я надеюсь. По правде говоря, Уна, меня самого уже тошнит от тушенки. Знаешь, что, по-моему, их разочаровало? Бережливость. Они стали жертвами экономии. В смысле — ну, знаешь, Лукас ведь дал мне полную свободу действий, так? Я мог пойти на рынок и заказать — ох, да абсолютно все, и он бы глазом не моргнул. Но я настолько привык к военному духу, понимаешь? Я вообще чуть не свихнулся, рыскал по лавкам и предлагал им бешеные деньги за то, чтобы для меня отложили всю ту дрянь, которую в наши дни обычно выкидывают. Свиные рубцы, мозги, головы… копыта, хвосты — огромные сумки этого добра, с которых капала… о боже, не стану продолжать, а то тебя немедленно стошнит. Господи, сколько «Боврила»[38] я извел!.. Нет, — с редким благородством заключил Майк, — настала пора перемен.

И с этим настроением великодушного смирения Майк, гулко лязгая, закрылся в глубокой тишине обшитого дубом и оправленного в железо служебного лифта, который, как обычно, задрожал и заскулил, когда Майк с силой надавил нижнюю кнопку, а затем с откровенно напряженной неохотой (словно вся их стойкость обратилась в ничто и теперь они просто вынуждены уступить сему ужасающему напору) толстые, туго закрученные стальные тросы застонали и кабина едва ощутимо двинулась вниз. Майк посмотрел вверх через открытый квадратный люк в потолке, и, как обычно, когда грохотание тросов становилось ниже и одновременно как-то почти визжало, думал, глядя на очередной проплывающий мимо этаж, только о том, как ему безопасно, пока последний вечерний свет, быстро мигая, рассеивается в темноте над головой.

Майку оставалось пройти еще полкоридора до собственно кухни — большинство серьезных кастрюль и сковородок, из тех, с которыми без посторонней помощи не управиться, были выстроены по росту в соседнем проходе, самые большие свисали рядком с красных железных кронштейнов, каждый из которых, по словам Лукаса, когда-то поддерживал звенящий латунный колокол на тонкой стальной петле, похожей на двойной скрипичный ключ: простой метод привлечь всецелое внимание всех и везде в те дни, когда старые печатные прессы в Печатне глухо стучали и со свистом вращались (простые методы, со вздохом добавил Лукас, увы, ныне для нас потеряны: возможно, стоит поискать пути к их восстановлению).

Сейчас Майк был уже ближе — и да, уже не оставалось никаких сомнений, в кухне жужжало и громыхало: там шло производство, просто и ясно. Потому что Майк, пожалуй, ожидал увидеть разве что слоняющуюся в ожидании приказов тушу вынужденного претендента на его должность. Но нет — ничего подобного: ой, да вы суньте нос в дверь и сами посмотрите, если мне не верите. Видите? Вон Бочка: вы только поглядите на него. Это был настоящий сюрприз; вот уж чего Майк ни на миг не предполагал; и однако там толпился народ, который, похоже, ох — битком набился в кухню: Тедди и Джуди (что они тут делают?), и мой новый друг Пол (очень тонко чувствующий молодой человек, я считаю), и еще тот, другой, — как же его зовут? Никогда не видел подобного оживления на старых кухнях. Примерно в том же русле текли и Бочкины мысли — и до сих пор текут, пока он быстро дочищает очередную картофелину (вторая натура, если хочешь знать, пацан: у меня было дофига возможностей попрактиковаться за все эти годы, да) и уверенно кидает ее в большой щербатый медный котел с латунными ручками, где она плюхается в воду и равнодушно стукается о, похоже, дюжины своих сотоварок. Потому что знаете, что: я же говорил Полу, правда? Что мне нахер не нужны помощники — я все это делал раньше, знаете ли: я способен самостоятельно включить, нахуй, газ, — я знаю, что делать, бляха-муха, со спичками. И нафиг-нафиг, нет, Тычок, — не надо за мной ходить, ясно? Что за хренотень сегодня — выходной в этой ебаной стране? Что за дела, Тычок? Да угомонись уже, а? Займись чем-нибудь. Повесь, что ли, шмотки в шкаф или что. Ась? Или… Ну не знаю — чем бы ему заняться, Пол? Должна же найтись какая-нибудь фигня!

— Тихо, тихо, тихо, Бочка, старина, — остынь, лады? — засмеялся Пол. — Держи себя в руках. Нечего разоряться из-за такой ерунды. А? Мы с Тычком — по доброте душевной, заметь, — мы идем просто, ну, чтобы помочь тебе разобраться. Скажи, Тычок? Мы ж тебе друзья, а не гниды.

— Я же сказал! — заорал Бочка. — Мне ничья помощь нахуй не нужна! И вот еще, Пол, — от вас хоть какой толк есть на кухне, а? Вы даже воду вскипятить не можете.

— Ну вот тут ты не прав, мистер шеф-повар. Ну и хуета, Тычок, — я вспоминаю все, что сказал старине Лукасу про, как ее там — доблесть, так? — нашего Бочки. Впрочем, что толку тебя спрашивать, Тычок. Ну, короче — искусство валять дурака на кухне, да? По-моему, он это запомнил. Бац — и он уже Мистер Удивительный, и ему ничья помощь нафиг не сдалась — даже лучших друзей, вот что у него на лбу написано. Ты играешь не по правилам, сынок.

— Хватит мне мозги полоскать. Пол! Ты же сам въезжаешь, о чем я. Мне лучше работать одному — и всегда так было. Я тебе это доказал, да? А? Показал тебе. В нашем последнем деле. И вообще что ты несешь? А? Ты хочешь сказать, что малехо разбираешься в готовке и всяком таком, Пол? Для меня это новость, знаешь ли. А ты что скажешь, Тычок? А? Ты когда последний раз что-то стряпал, а, Пол? Что-то не припомню, чтоб ты хотя б за китайской едой навынос сгонял. Ты даже кофе варить не умеешь.

Пол смеялся: он развлекался вовсю.

— Вранье — все вранье, Бочка, дружище, все не так. Я сотни раз следил за яйцом в кастрюле… чего? Воды. Да. Там полно пузырьков, да?

— Кончай, Пол. Хватит языком молоть.

— Нет, ты погоди — послушай. Я смотрел на яйцо, да? Оно, типа, в воде крутилось. И я сказал ему — знаешь, что я ему сказал, Тычок?

Тычок секунду подумал.

— Нет, — признался он.

— Ну, раз нет — так я тебе скажу.

— Слышь, Пол… — весьма устало произнес Бочка. — Мне уже вниз пора, ясно?

— Я скажу тебе, что я сказал. Я сказал: «Хорошо, мистер Яйцо — допустим, ты меня тоже видишь. Тогда вылезай, если считаешь, что достаточно крутой!»

Бочка вздохнул:

— Ох ты ж господи…

Тычок глубоко задумался, а потом ткнул пальцем Полу прямо между глаз.

— Это, — сказал он, — было смешно. Да?

— Слышь, Пол, — вклинился Бочка (Иисусе — когда их так клинит, говорю вам, они могут всю ночь нахуй проболтать). — Все, я валю отсюда. Можете таскаться за мной сколько хотите. Замечательно. Я, блин, не могу вас остановить.

Пол наклонился и хлопнул его по щеке.

— Нет, противный, — ухмыльнулся он, — не можешь. Да, и еще вот что, Бочка, раз уж разговор зашел. Никогда не говори о работе как о своей стряпне, понятно? На работе — да, я с тобой согласен, приятель. Ты особенно хорош, когда тебе есть где развернуться. Уважаю. Я серьезно, сынок. Но черт побери, Бочка, — здесь только мясо и овощи. А? Никакой, как ее там, хирургии, ничё такого, а?

— Нейро… — произнес Тычок. Приятели мельком глянули на него.

— Да, — кивнул Пол. — Именно, старина Тычок. Никакой нейрохирургии. Бочка? В тесноте, да не в обиде, а? Я дело говорю, сам знаешь. Мы должны все делать вместе — да, Тычок? В этом соль.

— О господи… — простонал Бочка. — Начинается…

— Чё, не так? А? — настаивал Пол. — Так. Альфи. А теперь шевелись давай — о чем ты вообще думаешь, Бочка? Если не заработаешь мослами в два раза быстрее, парень, — не успеешь ни фига. Просек?

Так все и шло: Пол гнул свою линию, конечно, блин, гнул (а когда он этого не делал? А, Пол?), все трое нашли дорогу на цокольный этаж — без проблем: забраться в довольно хлипкий древний лифт и — ууух! Вниз до упора, очень просто. Когда Бочка ее увидел, он просто обалдел, чего уж тут скрывать. Настоящая кухня, приятель, — совсем не такая, как я привык. Для начала — чистая, блин. Офигенно огромная — как будто прямиком из крематория. Полно всяких столов (то, что надо), а на задах невероятный холодильник: в нем жрачки хватит на целую армию. К тому же в нем (можно в него просто зайти, но я б вам не советовал) было все на свете. Так что я вытягиваю из него отличное с виду мясо — филе, наверное, чё скажете? Высший сорт, сынок. А потом я начинаю вынюхивать и высматривать, вроде того, — открывать и закрывать этот шкафчик, и этот, и этот — ну, в общем, чтобы понять, как оно тут все, сечете?

— Слышь? — сказал Пол — ну да, он это просто сказал, но, чесслово, больше походило на йодль — в таком-то месте. Небось, потому что потолок кривой и сводчатый, гляньте, да еще плитки под ногами.

— Чего орешь? — отозвался Бочка. — И что ты там нашел? Кончай дурака валять.

Пол сунул руку в большую стеклянную банку — и в таком виде замер, а глаза его становились все больше и оскорбленнее, до предела, так он разобиделся.

— Дурака валять? Дурака валять? Ты что сказать-то хотел — дурака валять? Я дегустирую, ясно? Все лучшие повара так делают, знаешь ли, Бочка. Я думал, ты с этим поспешишь, сынок. У них всегда отменный вкус, да. Это… что это по-твоему, Тычок, ну-ка, засунь в свою ржущую пасть эту штуку.

Пол запихал что-то мягкое и коричневатое в рот Тычку, и тот сосредоточенно задумался, покорно жуя. Пол энергично чавкал еще парочкой.

— Ну — так что это, а, Тычок?

— Слышь, Пол… — сказал Бочка. — Если хочешь помогать, так помогай, блин, хорошо? Закрой банку и помоги мне с кастрюлями, а?

— Да-да — всему свое время, Бочка. Всему свое время. Так что ты думаешь, Тычок?

Тычок продолжал жевать непонятное нечто. Он пребывал в растерянности.

— Не знаю… — сказал он.

— Знаешь, чё я думаю? — спросил Пол, глотая и запихивая в рот еще. — Я думаю, это сушеные персики или вроде того. А, Тычок? Персики, как по-твоему?

Тычок продолжал жевать непонятное нечто. Он пребывал в растерянности.

— Не знаю… — сказал он.

— Больше похоже… — неохотно начал Бочка (лучше я сам оттащу эти чертовы кастрюли. Ясно, какая от них будет помощь, — за каким рожном они вообще приперлись?) — скорее абрикосы, если вкус примерно такой. Наверно, абрикосы, да.

Пол засунул еще одну в рот, закрыл глаза и пощелкал языком (вылитая утка, подумал Бочка).

— Абрикосы, да? — произнес Пол. — Что ж — я въезжаю. Может, и абрикосы. Ты чё скажешь, Тычок? Абрикосы?

Тычок наконец проглотил непонятное нечто. Он пребывал в растерянности.

— Не знаю… — сказал он.

— О-о, господи боже, — загоготал Пол (и я вам говорю — не будь у Бочки полные руки стальных сковородок с крышками да еще, кажется, алюминиевая пароварка, он бы зажал уши ладонями, такой, блин, кошмарный поднялся шум — как будто гогот по стенам заскакал, вернулся и прямо по морде вдарил). — Ты вообще ничего ни о чем не знаешь, а, старина Тычок? Ну ничё, расслабься. Я тебя все равно люблю!

Пол взъерошил Тычку челку, ущипнул его за щеку, и Тычок стоял и заливался краской под тяжестью всего этого.

И Бочка в эту самую секунду был уже готов прекратить это все к чертовой матери. Ну то есть, смотрите сами: по справедливости. Я на это дело подписался, так? Оно на мне. Я должен приготовить три блюда для, ну не знаю — десятка полтора человек (потому что Элис сказала, их будет пятнадцать, но она толком не знала, собираются ли Гитлеры спускаться или нет: клянусь, именно так она и сказала), а время на месте не стоит, так ведь? Ну еще бы, оно вообще ничем таким не занимается. Часы идут и идут, идут и идут: такая у них природа, это каждый знает, тик-так и все такое. Это я к тому, что могу это сделать, понятно? Я знаю, что могу, ясно? Меня это не парит. Но вот пары клоунов, которые ошиваются на кухне и все нахер портят, мне нафиг не надо. Так что пора сказать им, чтобы сматывали удочки… Я просто повернусь и скажу: слышь, Пол — слышь, Тычок… погодите-ка секунду! Погодите… а это еще что такое? О нет! Господи помилуй — глазам не верю! Еще какие-то сволочи в дверь ломятся. Изумительно, блин. Ну, нахуй, все. Лавочка закрывается, сейчас я им устрою. Вот же ж херотень — говорю вам, это непросто. По правде сказать, все непросто, когда вокруг люди. От них безобразие одно.

— Привет, привет, привет! — возбужденно кричала Джуди, подпрыгивая и подскакивая в кухонных дверях — одна рука сзади, шарит по воздуху в слепой попытке сцапать Тедди, который отстает. В другой руке она крепко держала что-то — Бочка решил, что это охрененный букет цветов, вот только никаких цветов на стеблях нету. — Вы, наверное, мистер Бочка, да? — поприветствовала она его, подойдя так близко, что зелень щекотала ему кончик носа. — Так много новых лиц! Меня зовут Джуди, ребята, — а этот бронзовый полубог у меня за спиной — это мой партнер, родная душа, любовник — в общем, Тедди. Все вино в шкафах за вашими спинами сделал Тедди — правда, Тедди? Все сам делает, и оно очень вкусное. А это, мистер Бочка, травы.

— А я-то думал, — сказал Пол, — где ж у вас тут пойло. А где трава, Джуди, душечка? Меня зовут Пол. Это Тычок. Поздоровайся с леди, Тычок. Ах да — а это мистер Бочка, с ним вы уже познакомились.

— Гм?.. — запнулась Джуди, слегка озадаченная. — О нет, нет, нет, нет, нет, вот глупыш! Не трава, а травы! Вот, видишь? Это свежий тимьян, мистер Бочка, — видите? Петрушка с плоскими листьями — а это мята, а это мята курчавая. И базилик.

— Какой Базил, Джуди, душечка? — засмеялся Пол. — Ладно — шучу. Что ж, небось они тебе пригодятся, все эти травы — не правда ли, мило с ее стороны, мистер Бочка?

— О господи, Христа ради, Пол, прекрати, — прорычал Бочка. — Меня зовут Бочка, миссис — гм, Джуди. Просто Бочка. Не надо никакого «мистера», хорошо? Да — и за травы псип. Я люблю свежие травы. С ними совсем другое дело.

— Именно, — выразительно согласилась Джуди. — Я их выращиваю на балконе, знаете ли. Развела настоящие заросли. Там невероятно солнечно — даже зимой. У меня нет слов, как я рада вас всех видеть! Добро пожаловать — добро пожаловать. Как весело нам будет! Правда? Ужасно весело. Тедди, давай, поздоровайся с ребятами. Не прячься…

Тедди шагнул вперед и пробормотал в пол, что он вообще-то уже всем помахал, потому что, ну, Джуди, сами знаете — говорила, и он вроде как не хотел ее перебивать.

— Ладно, — добавил он. — Лиллихлам. А сейчас, Бочка, — быть может, ты не против выпить немного того, что я самонадеянно зову, гм — бургундским. Я делаю несколько сортов — шардоннэ, потом белое послаще и еще то, что в черный день почти сойдет за неплохое ординарное бордо. Попозже пополню тутошние запасы.

— Чудесно, — одобрил Пол. — Ну что, давайте-ка поработаем дегустаторами «Шато Тедди», а?

— О да, — согласилась Джуди. — Давайте все выпьем за новеньких?

— Гм — слышь, — вставил Бочка. — Я не хочу, ну, знаете — вроде как вмешиваться или типа того, но… может, оставим это на потом, а? Мне бы просто…

— О да, конечно, — немедленно поняла Джуди. — О чем только я думала? Мистеру Бочке надо возиться с едой, а вместо этого ему приходиться возиться с нами. У нас еще будет время выпить, ребята! Пойдем, Тедди — нам пора. О — привет, Майк! Ужасно рада тебя видеть. Смотрите все — это Майк. Не ожидала тебя увидеть, Майк, — краешком глаза углядела «Чай „Лайонз“». Бог ты мой — управляешься все быстрее и быстрее! Впрочем, ладно — добро пожаловать, добро пожаловать! Ничего себе у нас вечеринка!

Да уж, подумал Бочка, это точно, да? Может, к нам еще Колдстримский, чтоб его, гвардейский полк заглянет через пару минут. Тогда можно будет построиться в шеренгу и вынести знамена к ебеням.

— О — не обращайте на меня внимания! — засмеялся Майк. — Я заскочил просто, ну чтобы, гм — убедиться, что Бочка, ну, понимаете — нашел кухню и во всем разобрался — но я смотрю, он уже вовсю пашет. А, Бочка? Вовсю пашешь, да? Еще раз привет, Пол. Я откопал эти медали Восьмой армии, если тебе еще интересно.

Глаза Пола уже загорелись.

— Правда? О да, Майк — просто супер. Я бы прям щас глянул, если ты не против.

— Ну разумеется — до ужина я совершенно свободен. Должен сказать, Бочка, — это невероятное облегчение для меня, что теперь ты делаешь, ну — все это.

— Ну да… — начал Бочка. (О черт — я же должен быть вежливым, да? Да, надо повежливее. В смысле — я только и мечтаю, как бы врезать им по рожам и наорать на них, чтобы убирались нахуй, но ведь нельзя, да? Надо быть вежливым…) — Было бы здорово, вообще-то… ну вроде как начать все дела, типа.

— Да, да, — засмеялся Пол. — Намек понят, Бочка, старина — мы уже уходим, ясно? Пошли, Майк. Да, а Уна твоя не против?

Майк энергично закивал:

— о господи — да она только за. И, кстати — помнишь, ты говорил, что тебя заинтересовал чайный сервиз? Ну, черно-белый?

— Какой — «Шелли»?[39] — уточнил Пол. — О да — офигенный.

— Ну — еще у меня есть — держи челюсть, чтоб не упала! Еще у меня есть один или два предмета кисти Клэрис Клифф…![40]

Лицо Пола засветилось.

— Не может быть! Ты меня разыгрываешь! Что — настоящая Клэрис Клифф? «Фарфор-Эксцентрик», да? Оранжевые и синие каперсы?

Майк кивал так, словно отчаянно пытался раз и навсегда выбросить саму идею из головы:

— Имя-нно. Ну что, идем? Послушай — удачи тебе, гм — Бочка. Уверен, все неимоверно счастливы, что я больше не готовлю, — они набросятся на все, что приготовишь ты, как львы ненасытные! Ох… я не имею в виду, что это будет невк… ладно — ты, наверно, понимаешь, о чем я.

— Ерунда, Майк, — проныла Джуди, шлепнув его по плечу, как бы говоря «Да ладно тебе». — Та штука, которую ты приготовил на днях, — в воскресенье, кажется? Отличная такая мягкая куриная запеканка, да? Невероятно вкусная. Мы все так считаем. Абсолютно все.

— О, ну, спасибо, Джуди — спасибо. Ты очень добра. Ну что, идем, Пол? Да? Ну хорошо, тогда всем пока — увидимся за ужином.

Пол и Майк уже почти ушли, когда Майк обернулся и, похоже, с крайней неохотой — словно бремя вины внезапно стало совершенно невыносимым — ровно добавил:

— Вообще-то, гм, Джуди, — это была рыба, та штука. В воскресенье. Не курица. Рыба.

— Правда? — бодро ответила Джуди, ничуть не обеспокоившись. — Ну, она была невероятно вкусная. Мы все так считаем. Абсолютно все. Нам пора, Тедди, — пойдем-ка, приволочем бормотухи мистеру Бочке. Вообще-то, ребята, я пошутила — она невероятно вкусная. Мы все так считаем. Абсолютно все.

Майк с Полом уже ушли, и Джуди с Тедди собирались последовать их примеру. Бочка (и, господи боже, времени-то сколько прошло) мог наконец-то расслабиться.

— А ты чего ждешь, Тычок? А? Иди давай — вали отсюда. Повесь, что ли, шмотки в шкаф, или что? Слышь — делай что хочешь, хорошо, только не здесь — лады, Тычок? Черт — ты сожрал почти всю банку этих самых — ну, абрикосов, или что это было. Ты чё, распробовал наконец? Чё думаешь — понравилось?

Тычок проглотил последний кусок непонятного нечто. Он пребывал в растерянности.

— Не знаю… — сказал он.

Бочка лишь закатил глаза, помахал ему вслед и наконец-таки, блин, занялся делом. Потому что, говорю вам, это непросто. По правде сказать, все непросто, когда вокруг люди. От них безобразие одно.

Тедди крепко прижал свежеотмытую бутылку К узкому крану, решительно повернул вентиль против часовой стрелки, и теперь губы его равномерно шевелились, пока он считал до семи, прежде чем закрыть кран. Он уже знал с точностью до доли секунды, сколько времени потребуется стандартной бутылке, чтобы наполниться до пробки. Сейчас, видимо, это стало, если вдуматься, чем-то вроде образа жизни, все это домашнее виноделие. Он начал с — ох, как и многие оптимисты до него, я так думаю, — с простого набора из магазина, большой стеклянной бутыли. Исходная смесь положила начало ряду весьма разнообразных дурных запахов и совершенно непредсказуемым, но всегда ужасным взрывам, прежде чем забрезжил наконец великий день, когда можно было осторожно снять первую пробу. Которую быстро вылили обратно и вскоре с равной осторожностью процедили через муслин (потому что оно ведь не должно так выглядеть, а? Как по-твоему, Джуди? Оно какое-то густое, и мутное, и на кровь здорово смахивает, и еще какие-то странные хлопья в нем плавают, да еще и тонут); а затем оба с важностью продегустировали. Он набрал полный рот (идея заключалась в том, позднее размышлял Тедди, чтобы пойти до конца и на самом деле проглотить эту жидкость, что в тот миг казалось несколько более необходимого), после чего обратил задумчивый и вопрошающий взор к Джуди. Которая выглядела так, словно весь вечер обжиралась лимонами. Или, может быть, напрягала мышцы, чтобы смачно поцеловать прыщавую физиономию слюнявого идиота неизвестного происхождения. «Не, гм — супер, да?» — отважился Тедди. «Ну… — последовал задышливый комментарий Джуди (потому что она, понимаете ли — она это проглотила), — …по-моему, немного не хватает, гм… может, сахару добавим?» Так они и сделали. Он, разумеется, не растворился, поэтому следующий, очень неуверенный глоточек не только был омерзительно кислым, но и хрустел на зубах. Что ж, возможно, удастся использовать эту партию для, ну не знаю — готовки, может?.. Предложим его на кухнях, скажем, для каких-нибудь винных соусов? Лучше, возразил Тедди (ну, смотрите сами: первые неудачи такого рода надо смело встречать лицом к липу, понимаете; иначе где же возможности для самосовершенствования, я вас спрашиваю? Если вы не готовы признать свои ошибки)… если оно вообще на что-то годится, я бы сказал, лучше слегка побрызгать им в пакетик чипсов. И да, они попробовали, но нет, это не сработало (чипсы будто сгнили прямо у них на глазах) — так что эта первая партия, как выяснилось, идеально подошла для того, чтобы вылить ее в старую керамическую раковину в дальнем углу (а Джуди позже, когда Тедди ее не слышал, клялась шепотом, что глазурь после этого так толком и не оправилась — смотрите, какая она стала розовая и шершавая).

Ну да. Все это было давным-давно, с удовольствием сообщает он. Сейчас у нас разработан отточенный и гладкий процесс, не смотрите, что это говорит сам Тедди, — и к тому же в довольно приличном масштабе. У нас тут целых два длиннющих ряда огромных стеклянных амфор, смотрите — три четверти которых в любой момент занимаются делом — брожение идет вовсю — а вот там, напротив, видите, четыре огромные бочки из-под хереса, которые Майк (господи его благослови) привел в порядок для Тедди, тому уж — охх, много лун минуло. Был такой старый паб, бар, в Клеркенвелле, по-моему, широко разрекламированные попытки которого спастись от гири крановщика провалились, и Майк рылся в погребах, потому что узнал от надежных людей, что туда десятилетиями сваливали все старое торговое барахло. Он раздобыл несколько очень милых волшебных фонариков, рекламирующих портер «Макесон» и «Швеппс», целую нетронутую коробку увесистых толстых кружек для пива тридцатых годов и (О! Сокровище из сокровищ! Майк до сих пор с дрожью, со сладким трепетом вспоминал тот миг, когда вытащил сложенный лист бумаги из оригинального защитного конверта) — плакат 1942 года «Болтун — находка для шпиона» кисти Фугаса,[41] ни разу не использованный! Сейчас он в рамке стоит на высоком комоде, аккурат рядом с изрядно вдавленной каской сотрудника отдела противовоздушной обороны и нераспечатанным пакетом чулок для дружинниц,[42] с защитой от колючек (если верить Миллеру,[43] они немало стоили). Но с точки зрения Тедди смысл всего этого был в том, что прелестные дубовые бочки остались сиротами — ему только надо было пойти и взять их. А беда — в том, что, о господи, они оказались невероятно тяжелыми, даже пустые, да и все равно, похоже, намертво вросли в землю. Сперва он был здорово обескуражен. А потом сделал то, что, разумеется, надо было сделать в первую очередь (как и говорили ему Джуди и Майк): он пошел к Лукасу. Объяснил ситуацию — как важны они для него и какая огромная разница получится, если вино побудет в бочонке хотя бы, ох — хотя бы пару месяцев, понимаете: просто удивительно, какая огромная разница. Лукас, как обычно, молча выслушал (и что творилось в глубине его бесстрастных глаз? Тедди не имел представления; обсудил это с Майком, но тот тоже блуждал в потемках), а затем Лукас спокойно попросил адрес (как он выразился) искомой пивной. На следующее же утро к Печатне завернул фургон, и три мощных парня подняли бочки в лифте, выстроили их в ряд и надежно прикрутили к прочнейшим крестообразным опорам (которые Лукас за ночь раздобыл бог знает где): и мы тут же приступили к работе — дела пошли на лад. А позже, в тот же вечер, Тедди нашел у своей двери красиво завернутый и украшенный лентами пакет. Внутри лежал настоящий малиновый фартук виноторговца (с вышитыми на нем словами «Тедди: винодел»), серебряная чашка сомелье в форме ракушки гребешка на цепочке, а также бутылка «Шато латур» 1961 года. На этикетке Лукас, не мудрствуя лукаво, написал: «Выпей меня: я — твой образец для подражания». Тедди ощутил — о боже, как вам это объяснить? Как хотя бы попытаться выплеснуть свои чувства, если даже тогда он задыхался от любви? И Джуди обнимала его, и осторожно покачивала, а он плакал и смеялся навзрыд, а потом даже выл от полноты счастья. Они не открыли «Латур»: берегут для весьма особого случая. Этикетку он вставил в рамку, она теперь висит прямо над бочками, рядом с прикнопленным расправленным фартуком: «Тедди», значится на нем. «Винодел». (Спасибо, господи, что Лукас счел неподходящим «Лиллихлама».)

— Надо было проверить, сколько у них там осталось бургундского, — говорил в этот миг Тедди через плечо Джуди, которая где-то поблизости занята чем-то, гм — на сей раз чем? Ах да — взвешивает свои пышные, розовые, крапчатые голые сиськи, одну приподняла в левой руке, другую — опасливее — в правой, подержала какую-то секунду, затем сменила темп и начать попеременно болтать ими вверх-вниз, этакой вульгарной синкопой.

— Наверное, — припомнила она, — пары ящиков пока хватит. Шардоннэ там просто куча — я видела в холодильнике, а бордо мы, похоже, уговорили. По-моему, люди поняли, что это единственный способ пережить бесконечные запеканки. Как по-твоему, это и правда была рыба в этой кошмарной липкой штуке, которую мы ели в воскресенье? Я назвала ее куриной только из вежливости… На вкус больше походило на крысу, попавшую под извержение вулкана. По-моему, я заработала опухоль.

— Значит, два ящика, — согласился Тедди. — Ох, Джуди, — да ты всегда думаешь, будто у тебя опухоль. Я не припомню минуты, когда ты не была совершенно уверена, что как минимум половина твоего тела переполнена опухолями. Как бы то ни было, опухоли — это часть нас. Любишь меня, люби и мои опухоли. Чем ты старше, тем больше опухаешь — это расплата за взросление. Помнишь ту опухоль у меня на шее? Оказалось, совершенный пустяк, правда?

— Та опухоль у тебя на шее, — сказала Джуди, — оказалась твоей головой. Просто мы ее не замечали раньше. Волосы и борода прикрывали. Нет, серьезно, Тедди — послушай: на этот раз у меня действительно опухоль. Я чувствую. Она круглая и твердая, а опухоли ведь такие, да? Круглые и твердые.

— Предполагалось, что ты заткнешь бутылки… — только и добавил на сей раз Тедди (пожалуй, я могу различить, что грядет, и, наверное, следует поторопиться). — И убери одежду и газеты, Джуди, душечка, — как бы я хотел, чтобы ты научилась опрятности.

Джуди рухнула обратно на стул. Ее озабоченность собственными сиськами (как и сами сиськи), похоже, совершенно сдулась, и теперь Джуди довольствовалась случайными косыми взглядами туда, вниз, и нерегулярными пощипываниями соска.

— Потом уберу. Зануда. Это просто, ну — барахло, Тедди — оно же тебя не убьет, правда? И сам разберись с пробками — вот умница. Ты же знаешь, от меня никакого толку после «Самаритян». Господи, как же они выматывают. Слушай — как тебе наши кухонные кокни? По-моему, они все наверняка жулики. Подонки общества. А с виду такие милые — особенно этот Пол. Нахальный паренек. Надеюсь, они не окажутся по-настоящему гадкими, ну, убийцами там, и так далее. А то знаешь, в этих местах как раз Джек Потрошитель промышлял. Майк говорил. Может, они — его давно потерянные сыновья. Должна сказать, по-моему, это просто ужасно, что тебя ни на гран не интересует моя опухоль, вот что, Тедди. Тебе должно быть интересно — это ведь и твои сиськи тоже, если б ты их хотел… А этот Джейми, который раньше приехал, — ой, он мне ужасно понравился. И знаешь, я уверена — я правда думаю, что смогу помочь ему бросить курить. Я правда думаю, что смогу. Надо просто снова заставить его поверить. В конце концов, терапия есть терапия. Потому что я совершенно уверена, что корень бед — в его жене, понимаешь? Ты видел, как мало у него вещей? Ужас. Так и вижу — должно быть, дошло до точки, когда он просто сказал: да господи боже, как-бишь-там-зовут-его-жену — забирай все! Забирай все, что хочешь, потому что я хочу одного — поскорее отсюда убраться!

— Мыло, — обронил Тедди. — Ты смотришь слишком много мыла.

— Одна из немногих моих радостей. Куда ты собрался?

— Куда, по-твоему, я мог собраться? Собираюсь отнести вино вниз. Когда сам вставлю пробки. Ладно, пойдем, Джуди — и не пихайся ты так. Просто подвинься, если можешь. Подбери весь этот мусор с пола, если хочешь сделать что-нибудь полезное.

Джуди стояла прямо перед ним, глаза ее вызывающе горели.

— Пощупай. Мою. Опухоль, — сказала она.

Тедди подергал себя за бороду и отвел взгляд.

— У тебя нет опухоли.

— Все равно пощупай.

— Джуди… вино, да? Надо. Не могу, гм…

И он чуть не сказал «подвести людей», что было бы, рассудил он, нехорошо. Вместо этого он погладил ее по щеке, поцеловал и нежно прошептал:

— Ты знаешь, что я люблю тебя. Знаешь, что всегда буду. Знаешь, Джуди?

Джуди залилась румянцем, улыбнулась и подушечкой пальца щелкнула Тедди по кончику носа.

— Дурачок, — мягко сказала она, глядя вниз. — Конечно. Конечно…

Она подобрала — что это? Ах да — шерстяной кардиган с фуксиями и васильками, что-то вроде домашнего халата (но покороче) — и повязала вокруг себя.

— Вперед, Тедди, — скомандовала она. — Вставим пробки.

Когда все бутылки были закупорены и уместились в ящиках, Тедди снова заговорил:

— Почему… ты это делаешь, Джуди? Работаешь у «Самаритян»?..

— Пожалуйста, Тедди, — не начинай. Я тебе уже говорила, почему. Ну? Говорила?

— Да, но… некоторые из этих — мужчин, с которыми ты беседуешь. Они хотят говорить именно с тобой. Я проверял. Прости, но я проверял. В смысле — почему они это делают, Джуди? Спрашивают именно тебя. В смысле — ведь все должно быть анонимно, разве нет? В этом же смысл «Самаритян»? Так почему ты?.. Почему они?..

— Непрерывность, — отмахнулась Джуди. — Помнить, где остановились.

Тедди одним пальцем копался в бороде у самого подбородка, словно пытаясь поймать там что-то маленькое и назойливое.

— Но — дело ведь в сексе, да? Они хотят говорить с тобой только о сексе. Я слышал. Ты никогда не беседуешь с самоубийцами, или должниками, или алкоголиками, или наркоманами, или беспутными женщинами, или еще кем, так? Ты вообще не разговариваешь с женщинами…

— Послушай, Тедди. Это им помогает. Я же объясняла.

— Но… но ты когда-нибудь думала вообще, чем они могут заниматься? Ну, понимаешь — в смысле, делать? На другом конце?..

Его рука сейчас, будто клешня, драла бороду на одной щеке вверх и вниз — может, примериваясь выдернуть растительность вовсе.

Джуди взяла его за локти и серьезно взглянула в глаза.

— Послушай, Тедди — послушай. Читай по губам. Это помогает им. Ясно? Вот почему я это делаю. Это им помогает.

Тедди кивнул. Это не был кивок удовлетворения или хотя бы понимания. Здесь они уже бывали (о да: и не раз), так что это было скорее узнавание стены, за которую, видимо, невозможно проникнуть.

Он уже загрузил все бутылки на тележку и наклонился, чтобы затянуть ремни.

— Ну хорошо, — сказал он. — Пойду свезу эту груду вниз… много времени не займет. Боже правый — ты только посмотри на часы…

— Удачи, Тедди, — очень радостно пропела Джуди. — До скорой встречи. Если наткнешься на Джейми, передай, что я его люблю, хорошо?

Лишь когда дверь за ним закрылась, Джуди несколько задумалась. Было бы намного проще делать то, что я делаю (боже — иногда мне самой не помешала бы сигарета), если бы только он понял — просто справился с тем, что так его тревожит. И то же самое было, кстати, с сексологической практикой — то же самое, что теперь с «Самаритянами». Я ему тысячи раз говорила: я делаю это, потому что это им помогает, — тысячи раз. Это им помогает, да. И, ммм, — мне тоже.

И Джейми, как ни странно (а Тедди вообще не думал о Джейми), и впрямь оказался первым, на кого Тедди наткнулся — вполне буквально, между прочим: едва тележку не перевернул.

— Эй, осторожней, Джейми! Ты чуть не опрокинул тележку, парень!

— О боже, я ужасно!.. — запинаясь, проговорил Джейми, выныривая из чуть не случившегося ужасного падения головой вперед и потирая ушибленное колено. — Я не смотрел, куда я… я просто ужасно, гм — знаешь, извини и всякое такое, гм… о господи, слушай — мне жуть как стыдно, но я, кажется, совершенно забыл, ну — твое, гм…

— Тедди, — сказал Тедди. — Меня зовут Тедди. Куда ты так несешься?

— Тедди — о господи, ну конечно Тедди — я знал это, конечно, я знал. Тедди, да — Тедди.

— Я в курсе, — улыбнулся Тедди. — Так что за спешка?

— Гм? О, ну просто, понимаешь, я перепутал все времена. и прочее. Я, кажется, решил, уже намного больше семи, а на самом деле всего, гм…

— Шесть. Шестой час, я бы сказал. Так что — ты думал, пора ужинать, что ли? Нет-нет — боюсь, придется еще подождать. Слушай, у меня есть пачка «Фрутгамс»[44] — если совсем сил нет терпеть.

— Да — вот именно так мне и — понимаешь, я на самом деле шел повидаться с Лукасом, но…

— Не сейчас, — властно изрек Тедди, прикрыв глаза и покачав головой. — Никогда не пытайся увидеть Лукаса в это время дня.

— Ну да — Элис то же самое сказала. Я не знал. В смысле, она сказала так, словно я должен был знать — ну вроде как я сумасшедший, или похуже даже, раз не знаю, но… в общем, я не знал. Теперь знаю. Но тогда не знал.

— О да. Известный факт. Никогда не ходи к нему в это время. Это его особое время, одно из — всегда бережет для себя. Еще с десяти до одиннадцати утра и сразу после обеда час. Ну вот, теперь ты все знаешь. Убережет тебя от будущих, гм…

— Это точно. Спасибо. Знаешь — я и не в курсе был, что «Фрутгамс» еще выпускают. Раньше нравились.

— «Фрутгамс»? О господи, да. Жить без них не могу. Две пачки в день сжираю. Хочешь? — Тедди протянул полупустую упаковку.

— Ну да, господи Иисусе, — мне надо что-нибудь засунуть в рот, а то совсем свихнусь. Собственно, почему я и искал Лукаса. Думал, может он ослабит запрет на, гм…

— Курение? Никогда. Он насчет этого очень тверд. Тяжело тебе, да? Думаю, несладко. Вот — возьми «Фрутгамс». Следующая черная, смотри-ка.

Лицо у Джейми вдруг стало затравленное и яростное.

— Тяжело? — исторг он едва задушенный вопль. — Господь милосердный, Терри — Тедди. Тяжело даже близко не лежало с тем, как я!.. Прошли всего, ох — часы, и я, по-моему, вот-вот слечу с катушек. Я болен. Я так болен…

— Но послушай, Джейми, старина, — если ты уже выдержал несколько часов, ну — это, пожалуй, неплохое начало? А?

Джейми нервно посмотрел по сторонам, словно хотел наверняка убедиться, что никто не затаился за углом и не подслушивает, а значит, не сможет насладиться следующим пассажем:

— Ну… на самом деле, о господи, — я выкурил всего одну, если честно. В окно. Чуть с лестницы не упал. Мог бы убиться. А потом мне стало, ох — довольно омерзительно, если по правде, — потому что, смотри, я думаю, я — такой же, как вы все… я не хочу все время делать вещи, которые Лукас четко, ну знаешь — запретил… почему я и пошел спросить его, да? А потом, когда Элис сказала… о боже — я просто вернулся и прикурил еще одну. Это безнадежно. Упал с лестницы на этот раз: мог бы убиться. Так вот, я подумал: еда — еда может мне помочь. Пара бокалов твоего вина, да? Видишь — хоть это я все-таки помнил. О боже. Да, хорошо — я пожую «Фрутгамс». Иисусе. Говорю тебе, Тедди, — я просто не смогу это сделать.

— Ну, Джуди по-прежнему не против тебя полечить, если хочешь попробовать. Кстати, она просила передать, что любит тебя.

Джейми с отчаянной энергией молотил челюстями — задал этим «Фрутгамс» чертовски хорошую трепку (черной, да, а потом зеленой и еще янтарной, которые лежали за ней: навязчивое влечение, понимаете? Зачем ограничиваться одной, когда есть и другие?).

— Правда?.. — умудрился произнести он. — О, это… очень мило. Здесь все такие…

Тедди пожал плечами, словно это было очевидно:

— Просто так здесь заведено. Накладывает отпечаток. Послушай — может, сбегаешь наверх, перекинешься с ней словечком? Гм? Мне надо отвезти бутылки вниз, на кухню, я скоро вернусь. Поговори с ней, Джейми, — она очень хорошая, знаешь. Правда. Очень позитивная. Тебе нечего терять, так? Гм? Послушай — я только что сообразил: ты же отдал ей сигареты? Отдал ведь, да? Так как ты?..

— О боже, Тедди. Ты явно понятия не имеешь, какие мы, наркоманы. Хитрые, Тедди, — хитрые, да, и отчаявшиеся, и совершенно зависимые. Ты что, правда думал, что я отдал все? Нет-нет — у меня были еще. Еще много. Большинство сумок, которые вы несли, были чертовски плотно набиты ими, если честно… о господи, Тедди — даже просто говорить о них!.. Мне нужно — мне нужно, Тедди: мне нужно!..

Тедди коснулся его плеча:

— Сходи поговори с Джуди. И думай о Лукасе.

Джейми вздрогнул, крепко закрыл глаза и изо всех сил постарался, о господи, собраться, чтобы хотя бы пригладить дрожащими пальцами грязные и взъерошенные волосы — уже, в некотором роде, начало.

— Ты… прав, Тедди. Конечно, ты прав. Мой первый день здесь, а я уже подвергаю себя, ох — такой опасности. Чего я — в общем, ужасно не хочу делать. Хорошо. Я пойду и поговорю с Джуди. Может, она мне поможет… Спасибо, Тедди.

Тедди одобрительно хлопнул Джейми по спине и покатил прочь свой звенящий груз почти настоящего бургундского.

— Запомни мои слова, — крикнул он через плечо. — Не за горами день, когда ты будешь над этим смеяться. Мы все будем, Джейми, старина. Выше нос!

Джейми неуверенно провел рукой по холодному и вечно потному лбу (боже, с меня просто течет). «Да? — подумал он. — Да? Ну, может быть. Надеюсь, что так. Я правда надеюсь. Потому что чертовски уверен: сейчас мне совсем не смешно».

— Так ты точно-точно-точно уверена, что тебе оно нравится, Джуди, или нет? Ты это не просто из вежливости? Это не просто слова?

— Господи, Фрэнки, цветочек, — вздохнул Джон (хотя в его голосе было полно очевидной для всех снисходительности), — она же тебе сказала, а? Ну? Ей нравится — правда, Джуди? Да, ей нравится. Она так сказала. Нам всем нравится. Оно выглядит на тебе совершенно божественно.

Фрэнки перестала кружиться посреди комнаты и широко расправила юбку роскошного платья из гладкого бархата, сверху облегающего, снизу струящегося, темно-фиолетового, отделанного атласом еще темнее. Какой-то миг казалось, что она, быть может, балансирует на грани реверанса — но нет: она просто смотрела, совершенно потерянная в этом платье (а в глазах ее светилась любовь).

— Оно ведь прекрасное, да? — лукаво хихикнула она. — Ну а как же иначе, да, Джонни? Ой, Джуди, страшно сказать, сколько оно стоило!

Джуди улыбнулась.

— Легко могу представить, — сказала она. — Еще шардоннэ, голубки? Выпьешь еще капельку, а, Джон?

— Можно добавить, — согласился Джон, наклоняясь вперед с бокалом. — Поразительно, какие цены сходят магазинам с рук в наши дни. Я хочу сказать — платье прекрасное, о да, конечно. Но боже мой — в конце концов, это всего лишь платье, а? Ну и ладно. Смотрите, как моя Фрэнки в нем еще прекраснее, чем обычно.

— Как мило, Джонни! — засмеялась Фрэнки, низко наклонилась и мазнула его поцелуем.

— Что еще вы купили в вашем маленьком кутеже? — спросила Джуди, подливая шардоннэ в свой бокал — отмечая, что в бутылке осталось едва ли с дюйм и выливая все до конца. — Ну… — поправилась она, — не таком уж и маленьком, по-видимому. Такая куча одежды…

— О — не так уж и много, — признался Джон. — Растение, разумеется — ежемесячную арековую пальму. Понятия не имею, что происходит с растениями, которые я покупаю. Я пробовал их поливать и не поливать. Подкармливать и морить негодяев голодом. Ставить на солнце и в тень — по-моему, я все испробовал. Но нет. Иногда мне кажется, что я владею каким-то ботаническим хосписом. Я нянчу этих свинтусов с любовью, а потом они умирают.

— Ха! — засмеялась Джуди. — Может, горшки слишком маленькие? — И вдруг насторожилась: — Ребята, вы ничего не слышали? Ничего? Вроде как стук, что ли?

Джон и Фрэнки тупо смотрели друг на друга не больше секунды — а потом они оба услышали, пожалуй, всего лишь намек на что-то подобное. Джуди вскочила и бросилась к двери — которая чуточку приотворилась, не успела Джуди до нее добраться.

— Гм — привет… — очень опасливо поздоровался Джейми. — Я не совсем уверен, что мне стоило, ну…

— О боже, заходи, Джейми, — заходи. Смотрите все — это Джейми. Вы ведь помните Джейми? Заходи, Джейми, не стесняйся. Я как раз собиралась открыть еще одну бутылку шардоннэ — ты явно умеешь рассчитывать время. Мы тут совсем не привыкли стучать, знаешь ли. Стук в дверь — он меня здорово удивил.

— А, ну, хорошо, — с глупой улыбкой произнес Джейми, думая, ох — если честно, о двух вещах, пока тащился по очередному обширному деревянному пространству. Первое: неуклюжий идиот; второе: ебаная сигарета. А потом он увидел Фрэнки, и, боже, — все вылетело у него из головы, кроме мгновенного приступа чистой, незамутненной похоти. Господи боже мой, она само совершенство, я вам говорю, эта женщина. Вы только посмотрите на ее восхитительное платье! Идеально подходит для того, чтобы лихорадочно вцепиться в него руками и с визгом сорвать с ее тела роскошные надкрылья, а потом, задыхаясь, добраться до теплой, женственной, тугой спелости, которую она должна в нем таить. Потому что я вот такой, знаете ли — мгновенный удар, пугающе мощный — а иначе, по-моему, не о чем говорить. Что-то похожее я испытал с темно-синим блестящим «алвисом» Джона (ой, а Джон тоже здесь — привет, Джон!). Да я чуть не облизал ее всю, эту машину, сами знаете. Если б я поерзал по ее кожаной обивке… ну, если честно, я быстро бы возбудился, чуть не кончил бы. Вот уж дикость. Я не пытаюсь в этом разобраться, нет, больше нет. Это в моей природе. Я лишь признаю, что это во мне есть: нравится вам это или нет, во мне оно есть. Да. Но Фрэнки — о мой бог, эта Фрэнки! Особый случай. И чего я хочу — чего я на самом деле хочу, это не узнать ее, нет — не пригласить ее на ужин, не устроить потом, например, пикник или поход в театр, нет-нет: ничего подобного. Я хочу выебать ее на полу. Прямо сейчас. В этот самый миг возбуждения. И хорошо бы, конечно, если ее дружок Джон и Джуди, милая Джуди, сочли уместным покинуть помещение со всей должной поспешностью и скромностью — но если нет, значит, нет. Глядите, если охота: глядите, ради бога. Аплодируйте, если хотите — если вам приспичит. Господь всемогущий, да можете хоть поставить киоск и начать продавать билеты, можете орать, дудеть, топать, кричать «ура» — мне дела нет. Во всяком случае, пока я лежу на полу, глубоко засадив в эту удивительную, сказочную женщину. Да. Именно. Однако если не выгорит… уххх, да, я бы выпил капельку шардоннэ. Да — бочка или около того шардоннэ может слегка придушить мою жажду, мою тоску по этому чудовищу — никотину, пока я вправляю на место отвисшую челюсть и вытираю похотливый пот со лба — оставлю их до ночи, до постели — одинокой и голодной, — ибо мистеру Пыжику не светит сегодня оказаться в норке. И, боже — чертово колено, знаете ли, мне несладко: здорово разболелось. Не думал, что ушибся так сильно.

— Что у тебя с коленом, Джейми? — заботливо спросила Джуди. — Вот, Джейми, — лучшее шардоннэ Тедди. Твое здоровье. Ты все время его потираешь. Старая боевая рана, а? Осторожнее, а то Майк Киллери добавит его в свою коллекцию.

— Ха! — хохотнул Джейми (он уже опустошил бокал и сейчас протягивал его Джуди — она и повернуться не успела; что еще, блядь, за Майк Киллери?) — Нет, я, ну — вроде как наткнулся на полную тележку самого лучшего, гм, боюсь, чего-то другого Тедди. Красного.

— А, — поняла Джуди. — Бургундский экспресс.

— Колени, — с нажимом сказал Джон. — Знаешь, они бывают настоящими ублюдками, эти колени. Стукнешься где-нибудь и думать забудешь, а потом — о господи, через много-много лет — они напомнят о себе и подставят тебе ножку. В моем случае — буквально. Первыми выходят из строя. У них память слоновья, у этих коленей. Имей в виду. Я-то разваливаюсь на части весь, так что им недолго осталось безобразничать.

— Ой, не глупи, — набросилась на него Фрэнки (словно хмурая кошка кружила вокруг ее недавно вылупившихся цыплят: кто-то же должен их защитить). — Ты в прекрасной форме, Джонни!

Джон засмеялся — и Джейми, ему тоже пришлось оскалиться, потому как: он ведь не был в прекрасной форме, да? Да и вообще хоть в какой-нибудь. Старичок Джонни, как она его называет. В смысле, боже, — ему, небось, вдвое больше, чем мне, а? Мужику этому. И посмотрите, что у него есть! У него есть Фрэнки. Почему?.. Деньги. А еще у него есть «алвис». Почему?.. Деньги. Иисусе…

— Как «алвис»… — услышал Джейми собственный голос. — В смысле, ну — в прекрасной форме.

Джон довольно заулыбался вердикту — но вскоре его отвлекла Фрэнки, которая одной рукой схватилась за нос, а другой махала вверх-вниз, словно отчаянно пыталась заловить несущееся мимо такси — а может, ей просто неожиданно приспичило в туалет.

— Я только что вспомнила, — пробулькала она. — О коленях, да? Когда вы заговорили о коленях — я вспомнила одну ужасную глупость из детства. О боже — вот ведь дурдом, какие вещи иногда помнишь? Однажды днем я бегала туда-сюда — ну, знаете, как все дети, и я — ну, наверное, я — не знаю, я, наверное, наткнулась на что-то или вроде того, и я, рыдая, побежала к матери — Коленка! Коленка! (рыдала я). Мамочка, мамочка, я поранила коленку! И знаете, что она сказала? В жизни не догадаетесь, что она мне сказала. Она сказала: «Ну, Фрэнки, — это тебе урок, не так ли? Это научит тебя не бегать все время туда-сюда босиком!» Правда, забавно? Босиком… Поразительно, да, что она мне это сказала?

— Матери иногда бывают странные… — сказала Джуди.

— Ну не дурдом ли, — продолжала лепетать Фрэнки, — что я вообще это вспомнила! То есть — господи, сколько лет прошло.

— Ну да, — улыбнулась Джуди. — Можно предположить…

— А «алвис»! — продолжала Фрэнки, здорово заведенная и взвинченная явно безостановочным ходом собственных мыслей. — Когда кто-нибудь говорит «алвис» — ну потому что это такое странное и забавное слово, правда? «Алвис». Так вот — я всегда думаю про, ну знаете — Элвиса, да? И я читала совершенно потрясающую вещь. Хотите, расскажу? Очень забавную.

— Про «алвис»? — уточнил Джон. — Или уже про Элвиса?

— Про «алвис», — ответила Фрэнки. — Нет, про Элвиса. Ох, Джонни, ну честное слово, ты меня сбиваешь. Можно я просто расскажу историю, хорошо? Так вот — Элвис, да? Ну, знаете: певец. В общем, судя по всему, — а я знаю все эти числа, потому что специально их запоминала, потому что подумала, что все это так поразительно. Короче, в 1977-м — о господи, я еще даже не родилась! — в 1977-м во всем мире было примерно сто пятьдесят подражателей Элвису. Понимаете? Сто пятьдесят. Во всем мире. Но к двухтысячному году — вы послушайте. Их было — угадайте сколько. Я вам скажу: восемьдесят пять тысяч. Восемьдесят пять тысяч — вы представляете?

— Удивительно, — задумчиво произнесла Джуди, — чем люди…

— Нет, ты послушай, — напирала Фрэнки, яростно размахивая руками, словно обезумевший семафор. — Дело вот в чем. Есть один эксперт, да, и он говорит, что если темпы роста продолжат, э, — забыла слово, — ну, в общем, если все и дальше будет расти с такой скоростью, как-то так — тогда к 2013 году, который, если подумать, уже не так чтобы далекое будущее, да? Так вот, к 2013 году треть человечества будет Элвисами! По-моему — просто поразительно. И это эксперт сказал, так что стоит задуматься, правда?

Джон стоял и смеялся, как дядюшка, отчего, быть может, Фрэнки так его и обожала (мог лишь предположить Джейми).

— Ну, — сказал он, — давайте насладимся моментом, пока сей черный день не настал, вот и все, что могу я сказать. Пойдем, Фрэнки, — эти милые люди уже потратили на нас достаточно времени. Пойдем и переоденемся к ужину. Или останешься в этом?

— Мммм… — задумалась Фрэнки. — Не уверена. Может, надену длинное золотое. Знаешь, о каком я, Джонни?

— Ну — навскидку не скажу, но уверен, ты освежишь мою память. Огромное спасибо за вино, любезная Джуди. И передай нашу безмерную благодарность Тедди, хорошо? Это действительно одна из лучших его попыток.

— Я передам. Он будет доволен.

Фрэнки собирала плоды своего похода по магазинам.

— Господи, Джуди, — я говорила? Этот гадкий бродяга снова там был, когда мы вернулись. Бррр… знаешь — Джонни как раз ставил машину — ну, ты в курсе: где обычно. И этот ужасный грязный бродяга к нему подошел. Стоял прямо перед ним, да, Джонни?

— Мм, — согласился Джон. — Сказал мне, что беден и болен. Чтоб я дал ему пару монет. Мне было довольно хреново.

— А не должно было быть, — раздраженно взорвалась Фрэнки. — Он мог ударить тебя! Он мог тебя избить!

— После чего, — засмеялся Джон, — полагаю, мне стало бы много хуже. Но — он этого не сделал. Пойдем, Фрэнки. Нам пора.

Фрэнки кивнула — а потом, словно повинуясь минутному порыву, бросила все свои пакеты на пол, подошла прямо к Джейми и опустилась перед ним на колени. Можно, Джейми, гм, — ну, расскажет вам еще раз? Вот Фрэнки, видите? Бросает пакеты. Подходит к Джейми. И встает перед ним на колени! А потом. Она задирает его штанину и касается губами колена.

— Вот… — мягко говорит она, поднимая глаза. — Теперь лучше…

Джейми был околдован — околдован, да, и беспредельно возбужден. Он лихорадочно бросил взгляд на Джона, который казался таким добродушным и беспечным, и улыбался, словно поп пасхальным утром.

— Божественный поцелуй, — только и сказал он.

Позже, когда Джон и Фрэнки наконец ушли, а Джуди стояла у него за спиной, массируя ему виски, Джейми всерьез задумался о — ну, обо всей этой чертовщине. Может, здесь что-то в воду намешано? Может, в этом дело? Какое-то неизвестное вещество, что дарует безмятежность — делает всех такими щедрыми, такими добрыми — такими совершенно свободными от жадности, и страхов, и суматохи, которые, Иисусе, — в Лондоне начинаешь думать, что из них-то все и состоят. Нет — не вещество. Лукас. Никаких фокусов. Дело в Лукасе. Даже когда его нет рядом, он есть, понимаете. Он витает. Он везде. Совсем как воздух.

Посмотрите на Джуди: нежно и твердо отгоняет прочь смятение. Раньше, когда он пытался излить ей бестолковой и по большей части, вероятно, невнятной скороговоркой кошмарную боль ломки, которая сжирает его изнутри, Джуди спокойно скрутила белую трубочку из куска этикетки и велела засунуть конец трубочки в рот. Он посмотрел на нее, разумеется, совершенно дико — словно она совсем выжила из ума. В смысле — она что, не собирается набить эту чертову штуку ядами и поджечь? В общем, нет — как выяснилось, нет. Короче, так он и сделал — принялся сосать. Сосал трубочку изо всех сил, а потом начал жевать. Джуди вырвала ее у него, когда с совершенно сумасшедшими глазами он чуть не проглотил изжеванное мокрое месиво, — после чего весьма хладнокровно произнесла: «Ну ладно, хорошо: очевидно, суррогат не годится…», а потом затеяла этот массаж, который, по-моему, мне действительно так кажется, в некотором роде потихоньку помогает. И послушайте. Хотя Джуди чертовски привлекательна (обалденные сиськи — она случайно касается моего загривка то одной, то другой), я ни капельки, честное слово, не чувствую, что хочу заниматься с ней грязными вещами на полу. И… по-моему, теперь я чувствую то же самое даже насчет Фрэнки. Обе женщины прикоснулись ко мне… но это не должно, ох, — быть так. Правда ведь? Все время. И кому в голову взбредет вклиниваться в такую прочную пару? Ради Христа: Фрэнки и Джонни любовники…

О боже. Не то что бы оставить девушку в покое (там, надо признать, где она совершенно счастлива быть) хоть в некоторой степени ново для Джейми. (Ммм… ммм… это настойчивое давление глубоко у меня в голове — ничего не чувствую, одно блаженство…) Нет-нет. Не ново, нет. Сколько раз я смотрел на девчонок и думал: дааа… может быть — всего лишь может быть, если я встану и на сей раз хоть что-нибудь дня этого сделаю — сейчас, прямо сейчас: сделай что-то сейчас, ради бога, прежде чем она уйдет, — тогда, быть может, о господи, только быть может сегодня вечером она окажется в моей постели. Но нет. Ни разу. Они всегда словно чуяли что-то. И они, эти бесконечно дрейфующие пред его взором видения, всегда оказывались далеко. После чего окончательно исчезали из виду.

Я лежу, изнуренный и бесполезный, в полуобмороке крайнего удовлетворения. Я не хочу, чтобы это кончалось: я умиротворен — и это хорошо. Но еще лучше, однако, — намного лучше, — что я теперь уравновешен; уравновешен, да, и почти расплавлен.

ГЛАВА ПЯТАЯ

— Сказать тебе, а? — спросила Мэри-Энн, когда Дороти пилотировала ее в столовую, — Кимми шла за ними, и все трое наслаждались градом приветствий и ужасно забавных восклицаний: Майк машет нам салфеткой, смотрите, — а Уна подняла бокал (с этой своей красногубой и словно тайной полуулыбкой). Тедди разливает вино, а Джуди яростно спорит о чем-то с новичком, кажется, Джейми его зовут, который вроде бы весьма доволен собой (Джуди любит шутки). Фрэнки и Джон, я так думаю, еще не пришли? Да — еще не спустились. — Сказать тебе, что мне больше всего нравится в ужине? — настаивала Мэри-Энн.

— Что, ангел мой? — улыбнулась Дороти. — Что тебе нравится больше всего?

— Да, — вступила в разговор Кимми. — В смысле, ну — вряд ли это еда, а? Сегодня, впрочем, она может оказаться и получше, с новым-то поваром.

Мэри-Энн довольно долго качала головой — тянула время до тех пор, пока просто не могла ни секунды больше хранить в себе новость; а затем в восторженной спешке, распахнув глаза, она, ох — сказала им:

— Одевание! Мне нравится, когда мы решаем, что надеть и всякое такое, мамочка, а особенно, когда мы подходим друг к другу, как сейчас.

И Дороти, да, — она поняла. Потому что в эти дни, мм — ей тоже это очень нравилось. Дело в Лукасе, конечно, это он едва ощутимо направлял ход вещей. Прежде Дороти спускалась к столу, ох — да вообще-то в чем попало, что под руку подвернулось: чаще в том же, в чем ходила весь день. Еще один или два обитателя вначале поступали так же. Особенно памятен Тедди — не самый элегантно одетый мужчина всех времен и народов, надо сказать (Джуди вечно его пилит). Майк и Уна — о, они всегда были, конечно, совершенно великолепны. Он в одном из экспонатов своей, похоже, бездонной коллекции пугающе одинаковых свободных саржевых дембельских костюмов (а порой даже с жестким, блестящим воротничком, и видно было, как медная булавка мерцает над узлом галстука — хотя он признавал, что из-за нее ему больно жевать и глотать; начав готовить, он стал ограничиваться всего лишь кашне). Уна выглядела изумительно, как обычно: волосы собраны в шиньон, иногда костюм-двойка, темно-изумрудный или антрацитовый (или празднично пышный, роскошный — такой у нее тоже был) — а иногда очень искристое коктейльное платье (с корсетом на талии), ей ужасно идет, а к нему, быть может, сандалии на платформе (ремешки туго затянуты вокруг лодыжек в темно-коричневых рубчатых чулках), и тогда волосы, допустим, подвернуты и сексуально закручены в великолепную прическу «под пажа» — и непременно влажная ярко-красная помада. Даже сумочки и косметички всегда соответствовали; она собирала все это барахло, как-то раз мимоходом сообщила она Дороти, за много лет до того, как хоть что-то подобное хоть ненадолго стало модным; общее помешательство закончилось, разумеется, и теперь прокладывало путь к полноценной и нестареющей «шикарной простоте».

Да: такова Уна. Я, в отличие от нее, довольно долго надевала брюки с одной из офисных рубашек Энтони. Или со свитером. Нестиранное многообразие — вот что важно уловить: они все еще хранили его аромат. Энтони — он… был — ну да: я думаю, совершенно очевидно, кто такой Энтони. Был. Но я не собираюсь без конца о нем болтать, не беспокойтесь. Вкратце. Он — отец Мэри-Энн. Мой муж. Человек, за которого я вышла замуж в день своей свадьбы, и забавный маленький священник с большим красным прыщом на носу («Я боялся, что вот-вот растаю!..» — прорычал мне Энтони позже, в Венеции. Наши ноги сплелись на обломках кровати, стоявшей в чудесном номере, выходящем на Большой канал. «Я не смела хоть глазком на тебя глянуть!» — радостно визжала в ответ я — кашляла, чирикала, настоящая истерика, вот что это было, ох — далеко за пределами смеха — то, что словно вечно пробивалось через мое горло и вырывалось изо рта: бесконечный поток непреодолимого счастья). Да. Так вот, священник, забавный маленький священник, да? Он сказал: берешь ли ты в жены эту женщину? И Энтони ответил: беру. Он сказал: беру. Я беру эту женщину, да, беру, беру. И я стала его. Потому что он взял меня, понимаете? И он был моим. А теперь он не мой. Потому что есть другой, гм, — человек, которому он теперь принадлежит. Он по-прежнему, разумеется (разумеется) отец Мэри-Энн. Но он больше не мой мужчина. Понимаете? Такие дела. Кимми говорит, я должна это преодолеть: преодолей это, говорит она, или оно тебя убьет. И каждый день я пытаюсь — и дело идет на лад, мне потихоньку легчает. Я бросила носить его рубашки и свитера, когда они перестали пахнуть им. Лукас… он ничего не сказал, ничего не сказал мне напрямик, понимаете?.. Но как-то я сообразила — как будто в простых словах и жестах, с которыми он обращался ко мне, глубоко внутри таилась невысказанная идея — не приказ, нет-нет, но скромнейший намек на то, что могло бы несколько больше порадовать его, а также помочь мне. А потом, как-то раз за ужином, я, наверное, впервые посмотрела вокруг, как положено — неужели действительно впервые (действительно как положено)? — и увидела, конечно, как отчаянно все стараются. Столы всегда идеально накрыты (ножи и скатерти Лукаса, фарфор и стекло — все отличное, просто отличное), и великолепное изобилие цветов… и еще прекрасные, иногда совершенно невыносимо прекрасные огни сотен свечей, что бросают на все теплый персиковый отблеск. Ряды восхитительных графинов Тедди — и ужасная еда Майка, но приготовленная с такой любовью. А я? Мне стало противно — я возненавидела себя. Всегда только и делала, что еле волочила ноги, неряшливая, в одной из рубашек этого человека, только брала, и все. Понадобилось время, чтобы осознать, как плохо я себя вела. Теперь я все изменила. Теперь я надеваю свои самые красивые платья (но не те, что в самом начале: не те, что брала с собой в Венецию), и Мэри-Энн, она делает то же самое. Теперь вы видите, как она это любит: она только что сказала нам. В общем, Лукас, видите, все время был прав, как обычно, — и все же ничего мне не сказал. Вообще ничего: ни единого слова. Но в первый же вечер, когда я спустилась — вновь одетая, как женщина, изо всех сил стараясь вести себя уверенно и внимательно, — все были так добры ко мне, и мне стало легче, и я была так счастлива быть там. Он улыбнулся, Лукас. Всего один раз (я этого не забуду) — он бросил на меня взгляд и улыбнулся. Иногда мне интересно, на что это похоже — ну, не знаю, как сказать — быть Элис, наверное. Ну знаете — на самом деле бытье Лукасом (боже — быть с Лукасов, подумать только: вы только представьте) на другом, особенном — ну, в общем, ином уровне.

Если, конечно, она, Элис, там и находится. Как знать. Похоже, никто не знает. От Лукаса, разумеется, ничего не добьешься на эту тему (ну, разумеется, — вполне естественно), а сама Элис, она, ну, очень — не замкнутая, конечно, нет, это не так, совсем не так — но она определенно в своем роде загадка. Для меня. Я хочу сказать, помимо того, что она заведует всей кошмарной рутиной в Печатне (забавно — несмотря на название, это именно та ее часть, с которой я не хочу иметь ничего общего: даже думать противно о том, как она управляется и финансируется, словно какой-то грязный бизнес. Мне кажется, пожалуй, она — как вечно стыдливо распускающийся — цветущий — бутон, и такая же сама собой явившаяся; это накладывает отпечаток, а о механике я знать ничего не хочу). Но Элис — о чем я и говорила — совершенно невозможно понять, чем она заполняет свои дни (и я понимаю, да, как шикарно это звучит. В моем-то исполнении). Конечно, есть Лукас. Присматривать за ним. Какова бы ни была эта ежедневная забота. Да, и еще — я забыла — есть ведь ее картинки, да? Акварели. Она рисует такие… на мой взгляд, очень декоративные маленькие штучки, совсем крошечные и яркие. Соседние здания, реку, вазы с цветами, собак, фрукты — ох, да, и Печатню, естественно. Лукас повесил некоторые из них на почетном месте; там, на замечательной старой кирпичной стене, аккурат рядом с самым большим типографским прессом. Он сказал нам однажды, что считает их самыми прелестными картинами, какие только видел, и что очень их любит. Элис — она была там — ну, Элис — она чуть не растаяла от удовольствия, когда Лукас это сказал (и боже, разве можно ее винить? Если б на ее месте была я, если бы это меня похвалил Лукас, я бы, наверное, взорвалась и умерла). Я, конечно, думаю, что это сюжет картинок так нравится Лукасу, а не исполнение. Не то чтобы Элис была плохим художником, нет; Джон как-то раз говорил мне, что ее владение материалом и чувство цвета весьма примечательны, и у меня нет ни малейших причин сомневаться в его словах. Просто они не слишком соответствуют, ну — моему личному вкусу, как-то так. На самом деле мне куда больше нравятся забавные и довольно кричащие военные плакаты, которые Майк и Уна расклеили по всей Печатне, хотя не могу сказать, почему это так. Меня вообще никогда не интересовали подобные вещи: я очень традиционна. Или была традиционна. Когда я была с — ну, сами знаете: тогда. Просто я бы хотела, если честно, чтобы Элис больше повезло с этими картинками. Они, знаете — не продаются, со смехом уверяет она нас, очень часто. Ну, по-моему, и не должны. Это совсем не то, что нравится людям в наши дни (как говорит Кимми — искусство сейчас все пересматривается). Ну то есть — да, Джуди купила одну или две, я в курсе, но просто Джуди такая добрая душа, что с радостью потратила бы деньги даже на бездумную мазню гиперактивного шимпанзе (если бы только думала, что это поможет шимпанзе повысить самооценку). Но самое удивительное в Элис, знаете, — это часто удивляет меня, — она прекрасно знает о примитивной и весьма выгодной сделке Кимми с агентом (у самой Элис агента нет) и о том, что Кимми на самом деле всего лишь, ну — вроде художника-постановщика, наверное (вряд ли она стала бы с этим спорить) — да-да, несмотря на все это, Элис ни разу не выказывала ничего, кроме искреннего удовольствия, видя, что успех Кимми все очевиднее растет. Ни намека на злобу. Что может быть одной из причин, могу лишь предполагать, по которой Лукас выбрал ее. Чтобы быть с ним. Если она и в самом деле с ним. Как знать. Похоже, никто не знает.

Ладно. Хватит уже об этом. Да, отлично, Мэри-Энн — я знаю, дорогая, ты проголодалась, я тоже… но все же не надо так тащить мамочку, хорошо? Ты же знаешь, что я этого не выношу. Ну ладно — где мы сядем? Кимми? Есть предпочтения? Потому что вот еще что — еще одна крохотная деталь нашего пребывания здесь, за ужином, каждый вечер: места не определены. Кроме Лукаса, конечно: он всегда сидит в одном и том же большом кресле в центре стола — поэтому стул слева от него заполняется первым (Элис садится справа). Это он внушает всем нам меняться местами и пересаживаться — и конечно, поначалу мне это не нравилось. Это так по-британски, да? Ну да, пожалуй. Нам так нравится иметь свой собственный уголок — ну, в ресторанах, например, да, — там это важно. Если вас проводят к центральному столику — ну, такому, рядом с которым вообще нет стены, которая прикрывает вам тыл, — ну, не знаю, может, у вас все по-другому, но для меня, если честно, этого достаточно, чтобы напрочь выбить из головы всякую мысль о еде. Не выношу сидеть на виду. Не то чтобы это теперь имело значение — все это. По правде говоря, не помню, когда вообще в последний раз была в ресторане — тут быстро отвыкаешь хотеть таких вещей. Это как гости — ну, знаете: люди снаружи. В первое время они еще приходят… а потом, по какому-то взаимному и молчаливому согласию, исчезают навсегда. Но здесь, конечно — куда ни пойдешь, где и с кем рядом ни сядешь (у стены или нет), это совершенно безопасно, понимаете? Мэри-Энн тоже поначалу никак не могла привыкнуть к системе: она стала ужасно липучей, знаете, после того как ее, гм, — после того как мы все… после того как все изменилось. Но, господи, — видели бы вы ее сейчас! Я серьезно. Она просто обожает каждый вечер сидеть на новом месте — вон, посмотрите! Вон там, видите? Видите ее? Она ринулась прочь, смотрите (и никакого дела нет до ее бедной старой мамочки!)… и куда это она направилась? На кого собирается наброситься?.. А — Уна. Она решила, что сегодня будет трещать над ухом у Уны (удачи тебе, Уна!). Кимми — та сейчас заговорила с Джоном и Фрэнки, которые спустились буквально только что (о боже, знаете — Фрэнки: я бы душу отдала за такие ноги. В смысле — такие длинные, я об этом. Мои-то довольно красивые, не самые плохие бедра, хорошие лодыжки — жаловаться особо не на что… но вот бы мне такой рост. Она определенно знает, как носить все эти прекрасные новые платья, которые Джон, похоже, никогда не устанет ей покупать. Ну ладно, я им обоим желаю добра. Не то чтобы я знала их хоть сколько-нибудь близко, но, по-моему, они оба ужасно милые). На самом деле, я не… простите — простите, до меня только что дошло — я к тому, что я вот только что думала о ногах — о ярдах бедер Фрэнки — но, по правде говоря, меня совершенно не тревожит, знаете ли, состояние моих ног, или зада, или грудей, и прочего в таком же роде. Я скажу вам, что на самом деле меня тревожит — глупо, я знаю, но у меня всегда был такой бзик: руки. Руки от локтей и выше. Я не в силах даже смотреть на них. Когда я еще была с — когда мне то и дело приходилось посещать деловые вечеринки, я никогда не надевала ничего с голыми плечами: даже и не мечтала. Потому что не хотела, ну, знаете — вроде как подвести его. Когда вокруг полно других жен. Да. Ну ладно.

Так что у нас теперь творится? Вот-вот придет Лукас (я знаю, потому что Элис уже здесь, а Лукас всегда спускается через несколько минут после нее: ничего особенного, вы выучите все эти трюки, когда пробудете здесь еще немного). Смотрите-ка — два новых лица: пойду к ним (почему бы и нет?)

— Привет, ребята — ничего, если я?.. Меня зовут Дороти — я с Кимми, вон, видите, у двери? Американка — ужасно милая. Моя лучшая подруга. А это моя дочка, вон там — болтает с Майком и Уной. Мэри-Энн ее зовут.

— О да, — одобрил Пол Тем — глаза сияют, раскинул руки. — Какая миленькая крошка! Я как раз — ага, Тычок? Я как раз говорил своему приятелю Тычку: Тычок, говорю, как по-твоему, чья это милая крошка? Чесслово. Правда, Тычок? Меня зовут Пол, Дороти, — очень рад. С тобой познакомиться. А это, как я уже сказал, Тычок.

И Дороти скользнула на соседний с этим невероятно предупредительным юношей стул. («Вам удобно, голубушка? Да? Вам хватит места для локтей, когда хавчик принесут? Потому как я могу и ужаться, нет проблем — а старину Тычка мы просто выбросим в окно, если мешать будет. Правда, Тычок?»)

Тычок, в свою очередь, чертил узор на темно-розовой узорчатой скатерти зубцами серебряной вилки, а в голове у него вертелось: Ох ты ж бля, ох господи, что за ахинею Пол несет на этот раз, а? Я вам прямо скажу — вообще не врубаюсь, о чем это он, вот как пришли сюда. Ты ему о деле толкуешь, а он говорит — заткнись, да только нахуй мне такое, пацан, а? Я только дело и знаю. Да блин, это то, кто мы такие, только он, кажись, напрочь забыл. Да еще и трындел тут про всякие гребаные тарелки, и свечи, и прочее шоу ебанутое, которое нам тут устроили, а я только и блеял: да, Пол, да: это тарелка, просто охереть какая тарелка. А свечи — что? Они разве в розетку не включены, а? А он твердит: знаешь, что с тобой не так, Тычок, — хочешь знать, что с тобой не так? А я отвечаю: нет, Пол, — нет, не хочу, кореш. Потому что со мной все так — нет, ты меня послушай: это с тобой что-то не так, сынок. Это ты у нас рехнулся. Я пришел сюда с Полом Темом, корешем своим, и другим своим корешем, Бочкой: мы деловые партнеры (три мушкетера, я так говорю: скорее уж, три балбеса,[45] отвечает он). Когда я в последний раз видел Бочку, он был внизу, на кухне, в здоровенном таком кретинском поварском колпаке (я не шучу) и ныл, не переложил ли он чего-то там — ванили или еще какой пидорской дряни, не слишком ли много ее в мороженом, или во взбитых сливках, или в каком-то ебаном креме, почем я знаю? Прекрасно. Короче, у одного уже пары пластинок в музыкальном автомате не хватает. А теперь Пол щебечет с этой новой пташкой о ее сопливой сучке, а я сижу и думаю — как же это, нахер, вышло, что оба моих кореша с катушек съехали? Да. Ну ладно — итак: которая вам больше нравится, а? Потому что у меня для вас два подарка на выбор в этой пещере уцененки Санта-Клауса: могу предложить вам миссис Бриджес[46] на кухне, которая вовсю хлопочет с деревянной ложкой наперевес. Или (если это не слишком заманчивое предложение) сбагрю за сущие гроши эту вот крошку Мэри Поппинс — которая вот-вот вскочит и помчится птичек, нахуй, кормить. Ох ты ж бля, о господи. Скажу только, что если Бочка не притащит мне классной жрачки немедленно, я, ей-богу, засуну его гребаную голову в блендер — и пускай взбивает.

Ай-ай: а это еще что? Все варежки закрыли. Даже огни пригнулись (как они это делают со свечами, а?). Чё творится-то? А, ясно — вошел кто-то. Встал перед своим креслом. Чтоб я сдох, если это не святой Франциск Ассизский — как по-вашему, мы сейчас рухнем на колени или как? Ой нет — я соврал: это же Лукас, да? Всю дорогу был Лукас. Ох ты ж бля, о господи… кажись, немало воды утекло с тех пор, как старина Пол над моими шутками гоготал. А теперь что, он сейчас на меня посмотрел — и рожа его, я серьезно: ну натурально задница лошадиная. Не то что, ну — как всего пару дней назад, когда я сказал ему: слышь, Пол, я тут вспомнил: как-то раз говорю я одному мудаку: у тебя уши горят, мужик. Да ну, отвечает он, с чего бы это? Да потому что я тебе волосы поджег, пидор ты безмозглый! Смешно? Пол чуть не описался: одно удовольствие посмотреть. Да… хорошие были деньки.

— Друзья… — начал Лукас — он почти шептал, очень-очень тихо — он показал открытые ладони, словно демонстрировал всем, что в них ничего не спрятано (хотя непонятно, с какой стати там вообще могло что-то быть).

Пол ломаться не будет и расскажет вам, что Лукасов прикид его потряс: черный бархат с темно-красными отворотами — прекрасный покрой; я тоже, знаете ли, не отказался бы от новых шмоток, мои мне здорово осточертели, если честно. И вот еще что — вы только посмотрите на их лица: все, ну, вроде как смотрят на него снизу вверх, да. Похоже, мужика здорово здесь уважают, ребята, да уж, к гадалке не ходи. И я только что понял, да-да, почему мы все смотрим на него снизу вверх — прямо глазеем все, вроде того. Это просто потому, что он стоит, эдак улыбается, и руки его вроде как, ну, протянуты к нам, и он вот что делает — смотрит нам в лица, одно за другим. Прям как когда я был пацаном и ходил в воскресную школу, немного похоже — когда мы все стояли в ряд и ждали, пока священник сунет тебе черствую облатку в пасть: ожидание, точно, вот это что. Смотрите! Он только что посмотрел на меня — и, я не знаю: на мигу меня внутри все аж задрожало. Будто припечатали, сечете? Да, но вы вон туда посмотрите. Заметили? Вон там, у двери кухни (и, господи милосердный, к разговору о кухнях — не знаю, сильно ли старина Бочка взопрел, ожидая сигнала к началу, — но что до меня, то я ничуть не сомневаюсь, Бочка пахал как вол — попомните мои слова). Нет, ну смотрите — вон там, говорю же. Забавная маленькая пара, я их не знаю — вообще не видел еще, если честно: довольно старые, я так прикидываю. Да, но, короче, — они снизу вверх не смотрят. Они вообще не смотрят на Лукаса. И друг на друга тоже не пялятся — нет, оба уставились на стол, как будто понятия не имеют, что это такое: довольно забавно.

— Вон там… — прошептал Пол Дороти. — Что это с теми двумя, а?

Веки Дороти затрепетали, она нервно заозиралась. Это неправильно — говорить, когда Лукас среди них и смотрит. Впрочем, она прекрасно знала, о ком это Пол: ей не надо было следить за его взглядом.

Очень тихо и поспешно она ответила:

— А — ничего особенного… это просто Гитлеры. Шш, тише — Лукас сейчас заговорит.

Пол недоуменно моргнул:

— Что, душечка?..

— Гитлеры. Шш. Лукас… — прошипела Дороти, глаза ее широко раскрылись от необходимости немедленно убедить его, что самое главное сейчас — сохранять тишину.

— Этот вечер… — произнес Лукас. — Сегодняшний вечер. Должен отметить, что для всех нас это в некотором роде торжество. Возможно, кто-то из вас уже познакомился с новичками. Но тем, кто еще не успел, скажу — у нас появилось много новых друзей. Это Тем, он сидит рядом с неизменно прелестной Дороти — очаровательное платье, Дороти: цвета замечательно тебе к лицу. Тем — дизайнер; это, я уверен, не единственная сфера его компетенции, — и он приглашает вас прибегнуть к его весьма значительным талантам. Мистер Тычок, полагаю я, крепок и молчалив, словно мощное течение под покровом глубокой темной реки: я уверен, его мощь нам весьма пригодится. А на камбузе — скоро, я верю, он появится — хозяйничает Глиста, наш новый шеф-повар: мистер Бочка. Он чудотворец, в чем я ничуть не сомневаюсь. Леди и джентльмены — позвольте мне в этот миг предложить весьма роскошный тост в честь великого человека Киллери — нашего кулинарного выпускника.

— Точно, точно! — подхватил Тедди — и общий хор любящих и одобрительных голосов поплыл над головой ужасно смущенного Майка Киллери, чье лицо покраснело, как приснопамятный жуткий цыпленок в винном соусе, которого он на днях подал под гарниром из обильных и однообразных извинений, прежде чем выбросить большую часть в помойку. Уна перегнулась и поцеловала ему руку. Майк лишь ухмыльнулся, подбородок его едва не касался стола, а глаза стыдливо поглядывали вверх, словно проверяя, не безопасно ли вылезать. Дороти ужасно за него радовалась — и все еще трепетала сама: мое платье очаровательно — оно очаровательно (цвета замечательно мне к лицу).

— Еще один новичок, — продолжал Лукас, — это мой милый друг Мил, вот он, если кто еще не имел удовольствия с ним познакомиться. Мил сидит вот здесь, под заботливейшей опекой, в чем я ни секунды не сомневаюсь, не только бесконечно искрометной Джуди — прекрасный вечер сегодня, Джуди. Так сладостно смотреть на твои волосы в мерцании свечей, должен сказать. Так вот, не только Джуди, но и нашего друга Лиллихлама. Не правда ли, Мил? Да. Бесспорно.

Лукас еще раз обвел всех взглядом — кратко кивнул каждому по очереди. Затем черты его посерьезнели.

— Друзья, — невероятно нежно произнес он. — Соприкоснитесь, будьте добры…

Все взяли друг друга за руки. Джейми ухватился за Джуди и Тедди совершенно инстинктивно; Пол Тем решил, что мысль довольно забавная, и со смехом последовал общему примеру. Тычок помедлил, но недолго: определенно нужна демонстрация силы (ты что, глухой? Ты слышал, что он сказал, так ведь? Моя мощь весьма пригодится).

— Давайте, — мягко, нараспев говорил Лукас, — вознесем хвалу. Вознесем хвалу той неведомой силе, что бесконечно мудро и щедро собрала нас вместе. Мы смиренны. Мы едины.

Затем он резко сел, и почти тут же радостный и легкомысленный гул разнесся по комнате, пока салфетки разворачивались, бокалы, звеня, наполнялись вином, а смех родства, равно как и, думал Джейми, пьянящее оживление, наполняло комнату до краев, любовно обвивалось вокруг него.

— Эта молитва, — сказал он Джуди. — Это ведь во многом была почти что молитва ему самому. Нет, Джуди — слушай: я совсем не считаю, что это неправильно. По-моему, это прекрасно. В это стоит верить. Гм — Джуди… а эта пара — кто? Я заметил, что они не брались за руки. Кто это такие?

— Пластыри помогают? — улыбнулась Джуди. — Да, кстати, Тедди, — Джон велел передать тебе, что шардоннэ просто великолепно. Выпил два галлона.

— Я рад, — ответил Тедди. И, ей-богу, так он и выглядел.

— Да, они — по-моему, они работают, — оценил Джейми. — Вообще-то я столько их на себя наклеил, что они просто не могут не сработать, а? С каждым вдохом я как будто пачку «Житан» выкуриваю.

— О, смотрите! — воскликнула Джуди, захлопав в ладоши. — Еда. Честное слово. Да, да: к нам идет мистер Бочка!

Среди лавины неподдельных охов, рева и спорадических взрывов аплодисментов, встретивших Бочку, который тащил огромную супницу, исходящую паром — и влекшую за собой мощные горячие струи запахов прекрасной и вкусной еды, которая всех ждет, — среди всех этих приветствий, которые заставили блестящее после кухни Бочкино лицо расплыться от удовольствия — среди всего этого Тедди наклонился к Джейми и страшным шепотом сообщил, что нет — нет, они, Гитлеры, никогда не берутся за руки и вообще не делают ничего, что делают все остальные. Никто не знает, почему. Похоже, они сопротивляются, гм, — как же Джуди однажды это назвала? Морали, кажется: сопротивляются морали этого места, да. А мы им это позволяем. Ох, посмотри — мм мм! Суп, вот что это такое, если я не слишком ошибаюсь. Пахнет просто чудесно…

Бочка щедро разливал по тарелкам темно-коричневый густой, жирный суп, время от времени в тарелки плюхались оранжевые комки бог знает чего. Похоже, сегодня раздачей по кругу будет руководить Кимми.

— Я надеюсь… — довольно робко сказал Бочка. Однако его порыв ни к какому завершению не пришел.

— Но, — уточнил Джейми, — это же не их — в смысле, это какая-то шутка или что? Да? В смысле — это же не может быть их настоящая фамилия, правда?

Тедди поднял брови (лучше бы это Джуди все объясняла).

— Кто знает? Не думаю. Если кто родился с такой фамилией — почти наверняка рванул бы ее менять, я бы так сказал. Я думаю, Майк разбирается в этих вещах получше меня. Ну ладно. Так где же мой суп? У Джуди уже есть, видишь, — а где мой? Он вкусный, Джуди? Суп? Вкусный, а? Боже, как я на это надеюсь.

Джуди положила ложку в тарелку.

— На самом деле… — сказала она — похоже, она искренне удивилась, — он невероятно вкусный. Правда. Слои вкуса очень…

— А! — радостно заорал Тедди. — Вот и мой! И твой тоже, Джейми, смотри. Великолепно. Нет — говорю же, нам их представили в самом начале. Дэйв Гитлер его зовут, так сказала Элис. И миссис Гитлер. По-моему, ее имя вообще не произносилось, его жены. Вот и все. Тайна, покрытая мраком. О бог мой, это и правда прекрасно, не так ли? Очень крепкий бульон… сливки… жир, крутоны. Такой мягкий…

Джейми кивнул.

— Восхитительный, — согласился он. — Восхитительный.

— С другой стороны… — задумчиво произнес Тедди, — со мной вряд ли стоит толковать о фамилиях, правда. Меня аж передернуло. Не знаю, гм, — заметил ты, Джейми — но когда он, ну, знаешь… — Лукас, да? Когда он назвал меня так… о боже. Каждый раз передергивает. И всегда будет, наверное. Ну то есть — другим это все равно. Никто меня не дразнит. Это во мне дело. Оно сидит внутри меня.

— Этот суп, — заявила Джуди, промакивая губы салфеткой и при этом ухитряясь причмокивать, — был настоящим историческим событием. Я говорила тебе, Джейми — у него бзик. Правда, дорогой?

— Может быть, ты?.. — нервно огрызнулся Тедди; но тут же остыл. — Это было — невероятно, невероятно вкусно, я должен это сказать.

— Нет, — твердо отрезала Джуди. — Я — нет. Лучше, чем Гитлер, во всяком случае.

Тедди выглядел несчастным.

— Может быть, — признал он. — Может быть…

Джуди отбросила тяжелый локон с плеча.

— А что, правда они?.. — жеманно осведомилась она у обоих соседей. — Сегодня выглядят особенно хорошо? Мои волосы? Свечи идут им на пользу, конечно, но…

— Безупречно, — улыбнулся Тедди. — Изумительно. Правда, Джейми?

Джейми лучился от удовольствия всех сортов (мне ужасно все это нравится).

— Да, — сказал он. — О да, Джуди. Они… прекрасны.

Закругляясь с жеманством, Джуди поцеловала Тедди в краешек бороды и погладила Джейми по руке.

— Вы оба такие милые, — проворковала она. — О. О! Смотрите: еще еда! Ох, ням. Интересно, что дальше. Я бы сказала, что лошадь бы съела, но эта шутка вообще-то всегда дурно попахивала, потому что с Майком, ну… откуда было знать, да?..

И Бочка, пока гордо и застенчиво тащил на стол основные блюда (да, кстати — я вам скажу кое-что, хорошо? Это не готовка меня тогда достала, нет-нет — ничего подобного, нет. Дело было в другом, ну, я не въехал, типа, как мне, блин, плюхнуть все эти долбаные тарелки на стол прямо так разом? Но я вам скажу: я справился) — да, пока он тащил на стол основные блюда, он натурально летел, наш Бочка. Он как-то раз говорил в баре с каким-то актеришкой — малехо голубоватым, если по правде… но бар только-только открылся, так что там вообще одни пидоры толклись, ну я и думаю, хер с ним: никто нас не засечет. Никто из моих дружков, которые сразу бы начали думать: ага — а старина Бочка-то у нас голубой, смотрите, мужики. Ну, в общем — этот чудак, да: актер второго плана, так он мне сказал. Ну да — вот что я подумал, и вообще: да ну? И, ну вроде, какого такого плана, приятель? Потому что я ни разу не видел его по телику или еще где. Не важно. Я хочу сказать только, что он трепался, мол, когда ты, ну вроде, на сцене, в как его там — театре, вроде (по-моему, он типа мим был: изображал ослиную жопу, небось) — тебе, блин, так охрененно по кайфу, что кокаин и рядом не лежал. А потом, ну, тебе надо как-то справиться с тем, что ты с нее слез, прежде чем ты, ну, снова на нее заберешься и будешь на коне. И я тогда ему, значит, говорю только: ага, ага, ладно (он малехо разошелся: войди кто в дверь, и я пропал, ребята). Но вот сейчас — я вот это, ну, и пытаюсь вам сказать — здесь и сейчас, да? По-моему, до меня дошло, про что это он болботал. Потому что им охрененно понравился суп, понимаете. Охрененно понравился. Выжрали все до дна. Мне, типа, почти не придется мыть горшок — вот как охрененно он им понравился. Да, горшок — как же он называется?.. Супница, что ли (могу ошибаться. Забавное старое слово. Похоже на «спутница». Моя бывшая спутница, Морин, классно трахалась, но язык у нее был как помело) — в общем: супница, да? Вылизали дочиста. Да. Так вот, я думал про себя, совсем недавно, как я уже говорил: ладно, сынок, хорошо, по справедливости: ты хорошо выступил по части супа, спору нет — и думаю, что стейки и прочее барахло (я их замариновал, знаете ли, вот что я сделал: в этом весь фокус, если хотите знать. Макаешь во что надо, потом малехо отбиваешь и вуаля, они пахнут, как розы)… так вот, я думаю, эти стейки — первый класс, с такими замечательными разводами, темным жирком подернутые, сечете (нет, это надо видеть). Да, но с кем я имею дело, а? У меня тут пятнадцать или шестнадцать придурков, да? А? Так вот, я думал, мол, ладно, мужик, вот что: или половина останется холодной, как пизда матери-настоятельницы, или мне придется устроить какую-то, нах, эстафету. Но нет: обошлось, ничего такого не было. Эта кухня, я не шучу — она точно свалилась из какого-то пафосного отеля на востоке. Тут такие столы, что на них можно в футбол играть, сечете? И я нашел кучу всяких штуковин, которые все за тебя сделают, и надрываться не надо. Так вот, мне, короче, надо хорошенько растолочь картошку, так? Жму кнопку на этой ебаной бетономешалке, я б так сказал, — и гладенько так все идет, сынок. Потом я кидаю туда масло, капусту нашинкованную, чеснок и пару хороших горстей свежей нарубленной зелени, ага (я положил базилик, положил петрушку, положил тимьян, еще положил это красное дерьмо, как его — ах да, паприка, в точку: я вам скажу, ребята, у меня тут все на свете). Еще положил горох, еще как (я обожаю горох, просто обожаю: по мне, так горох ничуть не хуже орехов) — что ж, они сами о себе позаботятся, если честно, так что мне-то теперь придется над подливкой попотеть. Я вообще-то не знаю, как там у вас чего, но я считаю, что, по большому счету, что бы ты ни приготовил, подливка все исправит или испортит. А тот здоровенный горшок этого добра, который я сварганил… что вы сказали? Рассказать вам, что в нем? Что сделать? Вы что, издеваетесь? Забудьте об этом, ребята! Секрет фирмы, вот что это такое — его знаю только я и господь мой создатель, вот вам крест — и можете перерезать мне горло, если хоть одно слово сорвется с моих как их там (еще я отличную настойку ставить умею, хитрюги, — как насчет завтра, а?). Губ. Если хоть одно слово сорвется с моих губ. Да, так вот слушайте, говорю вам, — этот здоровенный горшок подливки вышел просто на славу. Пахнет потрясающе, а? И блестит, как зад победителя дерби.

Ну так что дальше — я их все раздал, тарелки (думал, может, привлечь к этому делу старину Пола или Тычка, а? А потом думаю, ну нет, черта с два — это мое дело, да? Это мое дело). Так что я раздал все тарелки и присел наконец сам — между крошкой-янки, да, и каким-то шикарным стариканом, вот — и я вам скажу (я не выдумываю): все они сидят, уткнувшись в тарелки, и оооох, они говорят… ммммм, вот и все, что я слышу. А они еще даже не попробовали. Так что, в общем и целом, думаю, я сегодня на коне, скажу без ложной скромности. А эти — соседи мои: шикарный чудак и янки-дудль — оба набили полный рот, так-то. И если б они были, как Тычок (ну, понимаете — Тычок отличный парень, ничего сказать не хочу — соль чего-то там, — но в нем нет, что называется, настоящего класса, сечете? А? Ну то есть давайте по-честному: никакой он не джентльмен, ничё такого — на королевскую вечеринку его б не пригласили, куда там) — так вот, какой-нибудь старый знакомый ублюдок, вроде Тычка, он давно бы уже высказал прямо, да? У него пасть битком набита едой, он брызгает слюной во все стороны, челюсть отвисла, прям вылитая корова какая-то. Но тут-то нас дальше ждет пара кусков более светских, врубаетесь? И да, хорошо — я уже слышу довольно взвизгов, криков и прочей муры в конце стола — как этого чудака зовут, Майк, да? Мистер Бомбежка? Он только что подошел, ага, хлопнул меня по плечу и сказал, что я гений: он сказал, что я ебаный гений, ребята! Да. (Конечно, «ебаный» он не сказал.) Мм. Ужасно мило, правда? Но я прикидываю, лучше я подожду еще чуток, посмотрю, что эти двое скажут. Пока что они самозабвенно жрут. Так или иначе, вряд ли мне тут особо долго болтаться.

— Ни хрена себе! — Таково было первое восклицание Кимми, за которым вскоре последовали многие другие. — Я хочу сказать, ну — ни хрена себе, ага? Безословно умереть и не встать! В последний раз, Бочка, признаюсь как на духу, я ела подобный стейк в такой, ну — столовой в Верхнем Ист-Сайде. И мне та-а-ак не хотелось уезжать из Нью-Йорка, потому что я знала, что в Англии мне ни за какие коврижки не найти такой стейк. Так что я имею в виду ни хрена себе, понимаешь? Я в полном отпаде.

— Должен сказать, — с энтузиазмом вступил Джон, — это и вправду было совершенно необыкновенно хорошо.

Ну, подумал Бочка: мне все это здорово нравится, да? А?

Пальцы его левой руки бесцельно, но настойчиво теребили багет, и очень тихо он произнес:

— Есть еще травяное масло и всякое такое прочее, если хотите… Вообще-то оно не особо нужно, там же подливка и то-се. Но если вы его, типа, хотите, ну вроде того — так оно есть, вот и все.

Майк Киллери встал, и люди зааплодировали, не успел он произнести хоть слово. Он постучал ложечкой по бокалу.

— Друзья! Друзья! Дайте мне сказать, пожалуйста! Будьте так любезны. Тост… это слишком скромный жест в данном случае, думаю, все вы с этим согласитесь, — но как бы то ни было, я предлагаю тост — за Бочку! Тихо, пожалуйста!.. Секундочку… За Бочку, господа, — этот человек гений! И мало того — все вы, господа, избавлены им от моей кошмарной стряпни — нет-нет, спасибо, спасибо, — вы так добры, но я и сам прекрасно знаю. Мне, видите ли, приходилось есть вместе с вами. Короче. За Бочку. За нашего шеф-повара!

Комната наполнилась одобрительным гулом (костяшки застучали по столу, зазвенели бокалы), и никто не кричал громче Пола. (Видите?! Видите?! А что я вам говорил? А? Давай, герой, трудись!)

Пока Бочка пытался справиться со своей повой, нежданной и совершенно непреднамеренной трансформацией в лучистый обогреватель, Майк сел под бурные аплодисменты, Уна его поцеловала, а Мэри-Энн сдвинула брови, наклонилась к нему и шепотом безотлагательно проинформировала, что очень-очень обрадовалась, когда Майк сказал, что его стряпня совершенно кошмарная, потому что она, Мэри-Энн, тоже всегда считала, что его стряпня совершенно кошмарная, но никогда бы этого не сказала — но теперь-то можно сказать, Майк? Потому что ты, Майк, тоже, да? Ты тоже считаешь, что она совершенно кошмарная? Да? Я так и думала. (Она перестала трещать, лишь когда до нее докатился гул общего удивления, и ее, маленькую Мэри-Энн, бросило в жар, едва она в замешательстве поняла, что теперь слышен лишь ее голос.) Она мигом сообразила, что дело в Лукасе. Лукас стоял, и все лица обратились к нему — никто не хотел упустить свою порцию внимания.

— Я немного добавить могу, — сказал он, — к этому замечательному панегирику. Я тебе весьма обязан, Киллери. Думаю, мы должны поблагодарить Лиллихлама за его прекрасное вино, которое составило сегодня компанию не менее прекрасной еде.

Загремели аплодисменты, Лукасово лицо посерьезнело, и все затаили дыхание. Комната замерла в ожидании — но родник любви совершенно явно и даже почти зримо переполнился, когда лицо Лукаса смягчилось и потеплело:

— Которой… мы не должны дать остыть! Bon appetit, mes amis![47]

По комнате раскатился хохот, и Лукас сел на место. Пол мельком глянул на Тычка, который скалился, как полоумный; в его глазах что-то мелькнуло, когда он понял, что его засекли, но улыбка не покинула его лица. Дороти, сидевшая рядом с ними, — она слегка склонила головку Полу на плечо — улыбалась Мэри-Энн, которая радостно ей махала, и Дороти открыто плакала, взрываясь плохо контролируемыми приступами смеха. Фрэнки соблазнительно надула губки и, опершись подбородком на руку, энергично рассылала серии звучных воздушных поцелуев, дробью слетавших с ее длинных, прямых, белых пальцев во все стороны сразу, ко всем, кто хотел бы их принять. Джейми с неподдельным удовольствием пожирал свой стейк и картофель, и одновременно скреб некоторые наиболее доступные пластыри: он сейчас во многих отношениях готов был взорваться. Джуди как-то умудрилась взять его под локоть и неуклюже, однако весьма по-девичьи хихикая, поглощала бордо Тедди. Уна подкинула в воздух несколько горошинок и изящно поймала их все губами. Джон промокал рот салфеткой — высоко подняв брови, соединив два пальца в кольцо, энергично сигнализируя тем самым Бочке о безоговорочном признании безупречного мастерства последнего. Лукас потихоньку потягивал свой джин с оолонгом, безмятежно обозревая представшую его взору картину. Элис разделяла его чувства, каковы бы они ни были, и часто поглядывала на него, как никогда внимательно. Дэйв и миссис Гитлер уставились на стол; охряной свет свечей льнул к их лицам, избегая темных впадин глаз, но лаская линии скул и подбородка.

Бочка вернулся на кухню, готовиться к представлению третьего и последнего акта бессмертной пьесы, которую он, как выяснилось, написал. «Так держать!» — крикнула ему эта американка, Кимми, когда он со скрипом отодвинул свой стул и пробормотал ей и Джону, что время, оно, мол, никого не ждет. «Так держать!», да, вот что она. В смысле, бог его знает, что это значит. (Так держать? Она что — указывает мне, как тарелки тащить, что ли? Не грохни посуду, парень — ты уж как-нибудь обойдись без дырявых рук?) Впрочем, да, думаю, она хотела меня подбодрить, ну — вдохновить, что ли, как вообще-то все они, да. И, если учесть, как ей понравилась моя подливка и все такое, я на нее бросил пару жарких взглядов, да, — потому что вполне ебабельная баба, о чем разговор (расслабиться не помешало бы). Но нет. Насколько я понял, ни фига. Никаких намеков на «Давай, парень, чего ждешь?» На самом деле это только подтверждает — обычно говорят и пишут, мол, бабам только и нужно — яйца побольше, так? А? Я хочу то есть сказать, все болтают и болтают, что бабам нужен мужик, который доказал, что справится с чем угодно, да? Ну, типа, со всем, что встанет у него на пути. Но тут ничё подобного, шиш с маслом — ни слова, нет. Ей понравилась моя подливка, но сока моего ей не надо. Может, ей вообще парни не по нутру. Вполне может быть, знаете ли, что она живет с той, второй, как ее… ну вон той, с дочкой: Дороти, кажется. Потому что они обе в зашибенской кондиции, знаете ли: ну чисто голубки. В Лондоне сейчас деться от этого некуда: куда ни плюнь, женщины берегут себя для себя, сечете? — а эти ваши так называемые мужики ничуть не лучше: одни пидарасы со всех сторон. Такими темпами человечество скоро нафиг вымрет — и, если честно, я, ребята, не особо расстроюсь. Потому как что это? А? По большому-то счету? Жизнь и все такое прочее. Только шныряешь и пресмыкаешься, так? Пытаешься раздобыть пожрать. Шныряешь и пресмыкаешься, вот и все — день, нахер, за днем. Правда, сегодня, если честно, я ничё такого не ощущаю. Сегодня я вроде как понял, чесслово, про что это люди, когда говорят, что вроде как, ну — предвкушают. Я тоже предвкушаю. Да, я. Никогда этого раньше не делал. Знаете что — можно приготовить им завтра мою картофельную запеканку с мясом. Сто лет ее не делал. Должна пойти на ура. Хотя я не забываю и про старого доброго угря с пюре: может, пойду этой дорогой. В любом случае, на десерт черная смородина, толченная с яблоком, — пожалуй, самое оно. Ну а сегодня, ляди и жентльмены, посмотрим, как им понравится мой шоколадный пудинг с ванильным кремом, а? Скоро узнаем, ребятки, потому как я тащу им это дерьмо прямо сейчас, да. И вот что я вам скажу: я предвкушаю.

— О мой боооог! — приветственно заорала Кимми при виде столика на колесиках — многие отреагировали сходным образом, но ее, безусловно, было слышно лучше всего. — О мой боооог, Джон, — чавкалат! О боже — я сплю иль грежу?

— Мм! — засмеялся Джон. — И, похоже, горячий. Надо успеть урвать свою долю, пока моя Фрэнки его не увидела, а то, насколько я ее знаю, она все слопает. Она и шоколад! Любовь всей ее жизни.

— Послушай, Джон, а как, по-твоему, Бочка, ну, все это сделал? Я думаю, может, он использовал, ну — сухую смесь для пудинга? Что-нибудь в этом роде. Знаешь, Джон, — у вас с Фрэнки отношения что надо. Я вот думаю, может, мне подцепить парня вроде тебя?

— Такого же старого? — улыбнулся Джон. — И богатого. Мм — известно, что это работает, да.

— Старше, — уточнила Кимми. — Что до больших бабок, ну — я и сама неплохо зарабатываю. Но, конечно, деньги не помешают. Деньги еще никому никогда не мешали. Не знаю, говорила ли я тебе когда-нибудь, Джон, — я же была замужем один раз. Ага, замужем. Совсем недолго. Боже, какой идиот. То есть это я — я была идиоткой, что это сделала. Но парень… его звали Аарон? Он тоже был редкостный идиот, понимаешь? Иногда я называла его Элвис, а потом узнала, что его это ужасно бесит, — после чего начала называть его Элвисом, ну, все время. Эй, Бочка! Сюда, мой сладкий! Твоя крошка мечтает о чавкалате!

— Сколько вы были вместе? — спросил Джон.

— Кто? Мы с идиотом? О — пару месяцев. Сто лет. Не знаю. Я думаю, этот ужин, понимаешь, — ну, как-то напомнил. Я целыми днями придумывала, что бы этому парню съесть, понимаешь? Молочного нельзя, мучного нельзя — мяса ни-ни, как и почти всего остального. Говорю тебе — черт, поверить не могу, что все это делала для такого кретина, — я чуть не сдохла от вегетарианской готовки, знаешь. Прочитала все книжки Марты Стюарт[48] от корки до корки, потому что мама, она сказала мне, мол, я должна создать для мужа настоящий домашний уют, понимаешь? А то он улетит прочь. О боже — да через пару недель я сама бы купила ему билет на самолет: первый класс, в один конец, детка!

Внезапно воздух наполнился ленивым и теплым жужжанием тысячи трутней, когда теплый шоколадный пудинг и легкий прохладный сливочный крем просочились между губ и скользнули по нёбам.

— Очень, очень хорошо, — проговорил Джон. — Подлинное наслаждение…

— Это безословно лучше, чем секс, — залепетала Кимми. — Тебе, наверное, так не кажется, а? Везунчик Джон. Но знаешь — я правда пыталась с тем парнем, понимаешь? Я посыпала свежей нарубленной зеленью домашнюю пасту — посыпала собственноручно приготовленное рагу. А он что делал? Мой муж, этот идиот. Его лицо — оно словно съежилось от отвращения, понимаешь? И он давай своими ручонками, своими пальчиками выбирать все, что он назвал, как же — ах да: «зеленой дрянью». Вот тебе и на. Марта Стюарт, та говорит, что время от времени надо готовить парню настоящий романтический ужин: порезать всю еду в форме сердечек, говорит она. И, знаешь, я думаю: ладно — хорошо, я постараюсь. Но через месяц я уже готова, ну — я бы его горло порезала в форме сердечек, понимаешь? Но я все равно пыталась что-то с этим сделать, да. А потом я подумала о еде, которую приготовила в тот вечер — кажется суп, спагетти и сабайон:[49] ну и ладно, думаю, пошли они к черту, сердечки эти.

Ложки стучали по столу — Тедди выкрикивал: «Автора! Автора!» И Бочка в самом что ни на есть прямом смысле начал раскланиваться.

— А добавка есть? — пискнула Фрэнки. И Джейми подумал: боже, какой невыносимо юной выглядит она сейчас — немногим старше Мэри-Энн. Бочка сказал: «Да — полно, куча». А Фрэнки, вы посмотрите на нее: аж светится — совсем как школьница на дне рождения.

— Чудесно! — воскликнула она. Не смотри, Джон — мы с Мэри-Энн возьмем добавку. Я не влезу в новое платье!

— Да! — засмеялась Кимми. — Именно так я себя и вела, когда бросила этого парня. Я словно сидела на диете «съешь нафиг все, что не прибито к полу». К тому же я пила, как лошадь. Так что я моментально превратилась в Бибендума.[50] Представляешь? По-моему, я просто разваливалась на части. Если бы не ма, не знаю, как бы я выбралась. Она мне сказала — развейся, Кимми, съезди куда-нибудь. Так что я отправилась, ну — на Кипр, остров такой, отель «Фарос»? Ты, небось, прекрасно знаешь Кипр, Джон. А я там раньше не была. Он мне типа, ну, безословно понравился. Там-то я и встретила До — Дороти, да?

— А, — понял Джон. — Вот где.

Бочка уже снова был на ногах, сияя как конферансье.

— Спасибо — всем спасибо. Спасибо. А теперь знаете что — есть еще отличная как ее там, стилтона,[51] кто-нибудь хочет?

Несколько мужских голосов загрохотали, выражая горячее одобрение, примерно столько же дамских затрепетали, выражая протест: после двух больших порций шоколадного пудинга с кремом? Они не могут, просто не могут даже мечтать об этом; ну — разве что, пожалуй, капельку попробовать…

— А потом, — вздохнула Кимми, — в мою жизнь входит Сыр и Дрожжи…

Джон поднял взгляд:

— Правда? О. А как они, гм…

— Они? Он. Он. Сын Божий, ясно? Я внезапно вроде как — увидела свет?

— Ясно, — сказал Джон. — Ну да — я понял.

Должен сказать, думал он, мне очень нравится, как она говорит, — это так непохоже на все, к чему я привык, этот ее акцент. Вот только что она говорила про отель «Фарос», да? Как она его назвала — прозвучало почти как «фаллос».

— Но Сыр и Дрожжи, — заключила Кимми, — продержался недолго. Ну вроде как — вошел и вышел, понимаешь? Совсем как идиот Аарон. После этого я начала изучать свою сек-сальность. Чем, наверное, занимаюсь до сих пор. Плюс искусство. Которым я, ну, безословно поглощена. Но все же, Джон, тебе здорово повезло. С Фрэнки.

— О да, — охотно согласился он. — Знаешь, ее как будто ничто не беспокоит. Не могу навскидку придумать ни одной вещи. Не считая нашего местного бродяги, конечно. Она его ненавидит. Заставляет меня ездить кружным путем. Не знаю, что на нее нашло, но тем не менее.

— Он мерзкий, этот парень. Жуть берет. О господи — это же стилтон? Я о нем слышала, но никогда не пробовала. Он, кажется, очень ядреный? А синее съедобно?

— Оно самое вкусное, — улыбнулся Джон. — О, посмотри — настоящий экстаз. К нам идет Джуди со своим кофе, от которого так бьется сердце.

— Самый большой для тебя, Джон, — сказала Джуди, ставя перед ним чайную чашку и блюдце. Аромат немедленно ударил в нос. — Я вернусь с твоей чашкой через минутку, Кимми, хорошо?

Джуди протиснулась за стульями и продолжила хлопотать у большой хромированной кофеварки (размером с половину платяного шкафа), которую Лукас купил у… «Би-би-си», по-моему, так Элис мне как-то раз говорила. Сама Корпорация перешла на одноразовые пакетики или что-то вроде того — но это громадное чудовище, это то, что надо, смотрите: она мелет зерна (цвета горького шоколада, континентальной обжарки — согласно инструкции Лукаса), а затем готовит из них поразительно насыщенное, крепкое, ароматное пойло. Не одну пачку уже извели.

— О чем это вы, мальчики, треплетесь? — спросила она через плечо у Тедди и Джейми, пока обжигающий кофе, свистя и булькая, изливался в любезно подставленные многочисленные чашки из белого тонкого фарфора.

— Ну… — выдавил Тедди, — я просто и, несомненно, весьма занудно посвящал Джейми в детали своей далеко не блестящей актерской карьеры. Последнее, что я делал, было для, гм? — зубной пасты, Джейми. За грехи мои тяжкие. «Кэпитал Рейдио»[52] или что-то в этом роде. «Ты взаправду чувствуешь яркий белый вкус!» Это была моя реплика. «Ты взаправду чувствуешь яркий белый вкус!» Да. Раз шестьдесят заставили это сказать. Сначала было так: «Ты взаправду чувствуешь яркий белый вкус!», но потом писатель — я знаю: невероятно, да? Но писатель, ладно — мистер Чарлз Диккенс — потом решил, что нет, ударение все-таки должно быть на «чувствуешь». Так что мы начали с начала. А потом еще раз. Без шуток. А еще я позирую, если это можно так назвать. О да — этим я тоже занимаюсь. Для таких — ну, знаешь, маленьких таких забавных почтовых каталогов, которые вываливаются из газет, и ты выбрасываешь их в помойку. В кардиганах, которые, похоже, только почтальоны и носят. Как-то раз я полдня провел с машинкой для стрижки волос в носу, воткнутой мне в левую ноздрю, — честное слово, я еле дышал. «Улыбайся, — говорили мне. — Выгляди счастливым».

— Это все временно, — напомнила Джуди с почти материнской нежностью. — Не слушай его, Джейми. Однажды, и очень скоро — попомни мои слова — его имя засияет огнями.

— Не уверен, что я вообще этого еще хочу, — пробормотал Тедди, пальцем вычерчивая на скатерти узоры из хлебных крошек. — В смысле — Тедди Лиллихлам. Боже…

— Почему ты не, гм?.. — осторожно закинул удочку Джейми. — Я хочу сказать, Тедди, — я вот что хочу сказать: если ты и правда так ненавидишь эту свою фамилию, почему ты ее не?..

— Именно это я ему и твержу, — сказала Джуди. — Один бог знает, сколько тысяч актеров это сделали.

Тедди кивнул:

— Я знаю. Это правда. Просто я всегда думал, что это будет как-то, ну не знаю — слишком просто, понимаете? Не совсем честно. Полный бред, я знаю, — но что поделаешь.

— Настоящий упрямец, — любовно отмахнулась Джуди. — У него не просто бзик на этом — ему нравится иметь на этом бзик. Вот так парень. Ну что мне с ним делать?

— Любить меня вечно! — засмеялся Тедди. — Ладно, дорогие мои, — думаю, пришла пора спеть пару песен, как по-вашему?

— О, замечательно, Тедди, — возрадовалась Джуди. — Дай только я закончу кофе раздавать, хорошо? И Лукас велел пустить кальвадос по кругу — хорошо выдержанный. Чудесный день!

Джейми мог только кивнуть. Потому что и впрямь, и впрямь: и впрямь изумительный выпал день. Самое трудное — поверить, что в это же время сутки назад я… что? Еще спорил о пустяках с Каролиной? Или мы, обиженные, уже расползлись по темным углам, дабы вариться в собственном негодовании? Беспокоился ли я по-прежнему о Бенни? Или собственное выживание захватило меня настолько, что вытеснило из головы все прочее? Не знаю. Все расплывается. Определенно я не планировал ничего иного, кроме как просто приехать сюда — приехать сюда, да, и поговорить с Лукасом. Откуда мне было знать, что через, ох — всего через несколько часов, я до такой степени буду ощущать себя частью всего — настолько крепко связанным с остальными? Мысль о том, чтобы провести завтрашний день не здесь, без них, уже не только совершенно невероятна, но превратилась в какое-то шипастое порождение зла, что порвет тебя в клочья, если ты хотя бы слегка коснешься его острых игл; она стала одним из тех страхов, которые просто невозможно обдумывать в здравом рассудке, ибо даже первые признаки столь напрасной и тайной мысли могут припадком ужаса остановить твое сердце и отнять у тебя волю сделать живительный вдох. Джуди мне так и говорила. Мир — большой мир, настоящий мир (мир снаружи), он так переменился в последние годы. Что некогда казалось безопасным, уже не является таковым. Мы старались отогнать прочь все плохое, но оно никогда не уйдет. А мы — наши жизни тоже менялись со временем, но все мы как-то нашли дорогу сюда, чтобы быть вместе. Мы сбились в кучу, чтобы утешить друг друга, исследовать возможности и щедро развить наши таланты. У нас тут, сказала Джуди — она говорила и держала Джейми за руку, — у нас тут наш собственный мир, понимаешь? Вернее, мир Лукаса, в котором мы с таким удовольствием пребываем. Так что, Джейми, заключила она (и она — она так по-доброму улыбнулась), как в песне поется — заходи в наш мир: ну же, ты зайдешь?[53] и да, я сказал — да, о да: я войду, я вошел. Я — часть.

Посмотрите вокруг. Просто окиньте взглядом. Потому что я, если честно, едва могу все это уяснить. Свечи оплыли, потеряли форму и теперь напоминают перезрелые грибы, толстые языки пламени лениво корчатся, нарезают лица на теплые, живые листы кинеографа.[54] Стекло и серебро — черные и белые полосы — невероятно яркие, а сейчас, совершенно неожиданно, я перестал слышать… все продолжают пировать молча, хотя губы их движутся, а глаза продолжают свой танец. Тедди встает, взмахивает палочкой для еды или, быть может, золотым жезлом — и, когда все берутся за руки, осторожно, однако настойчиво первые шепотки, все смелее, просачиваются обратно, оживленный ритм и жужжание приправлены смехом, а редкими счастливыми вскриками. И теперь сквозь поволоку я вижу это так четко, и пробки в моих ушах растворились. Вздымается восторженный хор, а руки и бокалы подняты и радостно ходят ходуном.

— Вот это были дни!.. Как будто без конца! Мы пели и плясали день за днем!..[55]

Да, о да — но времени на демонстрацию нежных и взаимных воспоминаний нет: это большое, взрывное, радостное празднование замечательного сейчас — лихорадочные объятия отчаянного благодарения за все, что никогда не должно исчезнуть или хотя бы ослабеть (нечего даже и думать об этом).

Лукас встал. Улыбнулся, точно уставший от лести военачальник, который пришел наконец освободить раздираемые междоусобицей земли от жестокого и безумного деспотичного захватчика. Он резко опускает ладони, когда все, кроме Гитлеров, встают почтить его, но никто не прерывает почестей, все видят его жест насквозь. И вместе с Элис Лукас уходит. Все затихают ненадолго, после чего шум возобновляется: дети вернулись к оставленной было игре. Это свобода, которую я так редко ощущал в детстве, когда должен был. Отец… думаю, я должен рассказать вам этот крохотный случай, один из столь многих. Как-то раз неестественно ярким и морозным осенним днем он заставил меня собирать листья в саду. Руками. Господь наш Иисус, сказал он, даст мне пенс за каждый лист, что я подберу. Все утро и весь день я горбил спину и собирал листья. Тысячи, я собрал тысячи листьев в большие коричневые бумажные пакеты. Многие, многие тысячи. И все это время я надеялся, я молился — о боже: богу, полагаю я, — что, когда все закончится, когда будет собран последний лист, у меня окажется достаточно пенсов, чтобы уйти из дома, вырваться из-под его власти. Я оттащил дюжины пакетов к себе в спальню, вверх по двум лестничным пролетам, и там я ждал всю ночь, пока Господь наш Иисус придет ко мне (потому что волшебство творится ночью). Я рывком проснулся, должно быть, на рассвете — и не успел я толком открыть глаза, как хруст при каждом моем движении и уже довольно тошнотворное зловоние мокрых и гниющих листьев дали понять, что они по-прежнему навалены вокруг меня горами. Я сказал за завтраком ему, своему отцу, этому человеку: «Господь наш Иисус — он так и не пришел». «Правда? — спросил он, выгнул бровь и плутовски подмигнул своей неулыбчивой жене, этой женщине — но ни то ни другое ничуть не скрыло злобной гримасы, искривившей его рот. — Правда? — повторил он. — Говоришь, господь наш Иисус не пришел? Ну-ну. — Он встал со стула и взъерошил мне волосы. — Милый мой мальчик. Что ж, это доказывает одно, правда, сынок? В наши дни нельзя доверять никому».

А теперь я смотрю на удаляющиеся очертания Лукаса, пока он полностью не исчезает из виду. Нам всем нужен отец — думаю, в этом суть: человек, который будет за нас. Но некоторым, очень немногим, нужно быть им. Вот и все, что я думаю. Приближать людей, которые будут наслаждаться собственной потребностью в нем. Наверное, так.

Время, сами знаете, прошло… но скажу вам одно: что до меня, сколько бы мне ни осталось жить, я никогда не забуду ни малейшей детали этого самого первого вечера в Печатне — ни единого мимолетного образа, мягкого и текучего света свечей, ласкающего наши лица, вкуса каждого кусочка Бочкиной амброзии, бесконечной мягкой реки пьянящего вина Тедди: все эти штрихи, хоть и покрытые лаком, ярки в моей памяти и крепко заперты где-то внутри, на случай, если они мне понадобятся. Ибо из-за всего, что было до и после, то был день… о да, то был день…

II

середина…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Сейчас темнеет так рано, еще днем. Не успеем оглянуться, а уже настанет Рождество (куча дел, куча дел). И холодно: мне очень холодно — мне кажется, больше, чем другим. Но все же, несмотря на это, думала Элис, — зная, как ветер пробирает меня до костей, он, Лукас, все же заставляет меня подниматься по ледяной железной лестнице утром и вечером, в темноту перед невидимыми амбарными совами, чье присутствие слегка тревожит меня, выкладывать свежеубитых грызунов одного за другим. В основном крыс. Я стараюсь особо там не задерживаться. Грызунов приносит в коробке один из многих безликих мужчин, тихо доставляющих Лукасу все, чего бы тот ни пожелал. Сперва они были живыми, эти крысы, но должен же быть предел. Однако для сов, возразил Лукас, — для них естественно, дорогая Элис, пикировать с головокружительной высоты, их когти и глотки жаждут живой добычи. Может быть, — по-моему, больше я ничего не сказала: о да, весьма вероятно, Лукас, — ты специалист, и я склоняюсь пред твоими познаниями в этом вопросе. Но я отказываюсь быть вестником смерти: полагаю, хотя бы в этой области ты можешь сам о себе позаботиться? Он, казалось, погрузился в раздумье. Потягивал свой джин с чаем и изучал темноту за окном. А потом уверил меня, что впредь о коробках с разнообразными вредителями, гм, — позаботятся (он сказал как-то по-другому, но имел в виду именно это). Хорошо, сказала я: вот и хорошо, Лукас. Потому что иногда мне кажется, что я должна, понимаете, — должна оказать ему какое-то сопротивление (но лишь иногда), не то потеряю остатки того, что все еще, быть может, остается частью меня. Инстинкт велит мне, конечно (и он это знает: он прекрасно это знает), автоматически избавлять его от всех повседневных забот и неприятностей — и более того, предвосхищать его желания прежде, чем он даже осознает, что начинает к ним склоняться (не тщеславно ли это с моей стороны? Думать так?). Но он должен знать — вы разве не согласны? — что есть некие границы. Где-то есть. И с крысами мы их достигли (я сделала это дважды, и этого вполне хватило). Хотя глубоко внутри я знаю (а знает ли он? Знает ли Лукас? Знает ли Лукас глубоко внутри? Он должен; глубоко внутри, Лукас — он, похоже, знает абсолютно все)… хотя я отлично понимаю, что если бы Лукас безусловно настаивал на том, чтобы я продолжала носить этих омерзительных мелких тварей, еще живых, таким же — на мой взгляд — омерзительным призрачным совам (этого я Лукасу не говорила)… то я бы как-то собиралась с духом и делала это, понимаете. Как я и делаю. Но я рада, если поразмыслить, что настояла на своем в этом, наверное, незначительном вопросе. И мне так это понравилось, я так любила его за то, как быстро он уступил. Подобные мелочи, мне кажется, сближают нас. Всегда сближают. Хотя, конечно, предстоит еще долгий путь. Но вы правда должны понять (никому ни слова), что даже такое скромное противостояние всегда должно происходить за крепко-накрепко запертыми дверьми. Не годится Семье, как Лукас теперь называет нас, слышать ничего, кроме гармонии. Здесь так пышно цветет сладостная гармония, хотя я думаю, что бессменное великолепие мелодии и верхних нот немало обязано моим стараниям настроить все и вся: вкратце, сделать так, чтобы на всем был этот отпечаток. И, похоже, все получается. Печатня — быть может, она даже превзошла наиболее оптимистичные надежды Лукаса… а может, он всегда знал, как много раз говорил мне, что все само легко встанет на свои места, совсем как ему всегда мечталось. Со дня нашего знакомства он редко говорил о чем-то другом. Я помню тот день. Ну конечно я помню тот день: как бы я могла его забыть? Когда человек, подобный Лукасу, входит в твою жизнь, ты понимаешь, что секунды не пройдет, как грянут перемены — большие перемены. (На самом деле это полный бред: сказать «человек, подобный Лукасу», как я только что. Ну, думаю, вы догадались, что я должна добавить: что никогда, нигде, ни в прошлом, ни в будущем не бывало и не будет никого, хоть отдаленно подобного Лукасу. И вы правы: этот вопрос я и хотела прояснить; иначе, вообще говоря, невозможно понять, кто он для меня — кто он для всех нас.)

Я работала в членском клубе — длинный белый передник поверх элегантного черного брючного костюма — очень по-тулуз-лотрековски и довольно шикарно. Большинство сотрудников (на самом деле это был хороший клуб — приглушенный свет днем и ночью, большие мягкие диваны… богемная толпа, на фоне которой, если подумать, Лукас лишь сильнее выделялся). Так что, как я уже сказала, пожалуй, да, справедливо заключить, что большинство сотрудников были актерами, застрявшими в поисках роли и пробавлявшихся меж тем, весело разливая напитки, вечно настороже, глаза и зубы всегда готовы к судьбоносному мигу, когда мистер Спилберг случайно заскочит в дверь, помахивая кипой контрактов. Может, я подменяю понятия, но все же в некотором роде, будучи… ой, наверное, можно сейчас использовать это слово: художником, хорошо? Чьи картины не продаются. О боже: только не надо про мои картины. Это все так ужасно запутано, если честно. То есть — я могу рисовать, я же знаю, что могу рисовать; все говорят, что мои картины очень живописны. Даже один торговец сказал мне это как-то раз. Несколько штук выставлено на Корк-стрит.[56] Так они вам нравятся? Возьмете меня? (Боже — какой я была юной: какой глупой.) Конечно, он не рассмеялся мне в лицо и не порвал их в клочья, но, судя по его глазам, вполне мог. Дороти поглядывает на них время от времени, на мои картинки, и произносит: «мило». Что ж, если честно, я совсем не возражаю против «мило»: «мило» — это очень неплохо, очень «мило». Но уж конечно это не все? Мило. В смысле — я правда чувствую, когда их пишу. Страсть, что-то такое (быть может, слишком сильно сказано). Джуди, конечно — милая Джуди — она правда сказала мне, ох — сто лет назад. Сказала, что хочет купить одну. А потом эта чудесная женщина добавила: «Две. Я хочу купить две, Элис, — они просто прелесть». «О, Джуди, — начала я, — ты же на самом деле не. Не может быть, чтобы ты. Никто не». Но она ответила: «О нет, я правда, Элис — я правда». Так что я продала ей одну (попугаев) за, ох — по-моему, я с нее взяла десятку или около того. Меньше, чем стоили бумага и краски. А вторую (петунии) я отдала ей просто так. Подарила. Даже вставила в рамку. Лукас, конечно… он говорит о них ужасно хорошие вещи. На людях. Что хорошо. Однако на деле он не повесил ни одной, пока я не нарисовала Печатню. Так что я нарисовала еще одну — под другим ракурсом, с реки. Ее он тоже повесил. Наверное, чтоб он закончил хет-трик,[57] мне надо арендовать вертолет, что ли, и запечатлеть вид сверху. Только оттуда и из-под фундамента я ее еще не рисовала. Я сперва думала, когда Дороти сказала — ну, знаете, «мило», так она сказала. В какой-то миг я гадала, может, дело в ее преданности Кимми. Но нет. Ей правда нравится все, что делает Кимми (или что Кимми нанимает других делать. Что совершенно нормально. Я считаю, в этом может заключаться искусство, настоящее искусство, в идее: вы про Лукаса подумайте). Но не мои картинки, нет: это всего лишь «мило». Ну ладно. Лучше, чем «мерзость», я так думаю (ну, так ведь положено думать, да? Надо брать то, что тебе готовы дать).

Но сейчас я, ой — я совсем сбилась (а ведь я вас предупреждала, да? Предупреждала, чтоб вы не заводили со мной разговор о моих картинах). Так вот, клуб, да? И Лукас. Он сидел под абсолютно чудовищной и очень раскидистой пальмой, которая торчала там в углу — совершенно один, разумеется (Лукас, он прирожденный отшельник, как я вскоре обнаружила), и каким-то образом ясно давал понять, что никого не ждет. Он мне показался… интересным. На самом деле это безнадежно — так его называть. Говорить, что таким он казался. Я хочу сказать, конечно, он интересен, это очевидно. Он совершенно, безупречно обворожителен. Я так думаю — и я далеко не единственная; полагаю, вы уже в курсе. Вы вообще видели? Наверняка заметили, как все здесь смотрят на него снизу вверх, в восхищении? Конечно, видели — так что сами прекрасно знаете. Всё знаете. Как бы то ни было, с тех пор я столько раз вспоминала тот вечер, но так, знаете ли, и не придумала ничего лучше, боюсь, чем «интересный». Я имею в виду, что, ну — он очень неопределенный, да? Интересный. Не то чтобы он тут же на меня спикировал и пронзил мне сердце, ничего подобного — но я определенно тут же решила, что он, ну — интересный, вот и все на самом деле, что я могу сказать. А то, что он сделал потом, лишь усилило впечатление. Он попросил у меня дайкири (не слишком интересно само по себе, да, я знаю — но вы послушайте. Погодите секундочку). Так что я попросила Филиппа, старшего бармена, приготовить дайкири — а он, Филипп, побеждал в конкурсах, знаете ли, по, гм — миксологии, так это сейчас называется, хотите верьте, хотите нет… в общем, говорю же, могу лишь предполагать, что дайкири был великолепным (я не разбираюсь — я мало пью). Я положила перед Лукасом (хотя я еще не знала, что его Лукасом зовут; но уже подсмотрела, что фамилия его — Клетти, так гласил список членов клуба: Л. Клетти) — я положила перед ним бумажную салфеточку — мы всегда так делаем, когда приносим выпивку, важное клубное правило — и на нее поставила приземистый золотистый стакан с дайкири. Ом поблагодарил, взял бокал и вылил дайкири в горшок с пальмой. На меня не смотрел.

— Что, оно было, гм — плохое? — спросила я (думая, что все это крайне забавно: он даже не попробовал — не изволил даже понюхать).

— Не имею представления, — более или менее протянул он. А потом улыбнулся. Очаровательная улыбка: такая теплая. Совершенно очаровательная. — Я его даже не попробовал. Не уходите. Я закажу еще.

— Хорошо, — сказала я. — Хорошо. Что вам принести на этот раз?

— О, — сказал он, и рука его взвилась — эдак отмахнулась, мол, не важно (он все время так делает). — Дайкири. Пожалуйста.

И я постаралась удержать его взгляд. Постаралась, чтобы он посмотрел мне в глаза и прочитал там: да, хорошо — я вам подыграю, в какую бы игру вы со мной ни играли, но если вы воображаете, что я буду мишенью для вашего так называемого юмора… что ж, тогда мне не смешно. Но он — ни в какую. Не смотрел на меня. Поэтому я только подумала: ладно — он член клуба, он платит, и если он хочет еще дайкири, я принесу ему еще дайкири. Мне несложно. Филипп, тот сказал: «Черт побери — шустрый парень. Еще дайкири? Поберегся бы он».

Второй дайкири едва удостоился взгляда Лукаса и немедленно последовал за первым.

— Не уходите, — сказал он. — Я закажу еще. Пожалуйста.

— Охо-хо, — вздохнула я. — Еще. Хорошо. Случайно не дайкири, мистер Клетти?

И тогда он посмотрел на меня, о — просияв, и так прямо (то самое мгновенье: то самое мгновенье).

— О нет, — ответил он довольно бодро. — Джин «Танкерей», пожалуйста — большую порцию — и очень маленькую чашечку теплого чая оолонг. Я смешаю собственноручно. На самом деле я… — он едва не вздохнул, пока его глаза поглощали меня, — не люблю дайкири. Лукас. Не мистер Клетти. Лукас.

Простои дешевый трюк? Вы так считаете? Хорошо отточенный способ закадрить женщин определенного сорта, проверенный тысячи раз? Может быть. По-моему, нет. Я была, ох — заворожена, и он отчетливо это видел. А позже, намного позже, когда мы были, — ну, наверное, вместе, можно сказать и так (по крайней мере настолько вместе, насколько мы с Лукасом вообще когда-нибудь будем) — он сказал мне, что заказал выпивку, эти дайкири (впервые в жизни подобная мысль пришла ему в голову) целиком и полностью повинуясь необъяснимому, но настоятельному порыву. Нечто понуждало его, сказал он. Ему было потребно, сказал он, чтобы я увидела его. Что ж. Ему удалось. Я вижу. Все время.

Он попросил меня поужинать с ним — не там и не тогда, хоть я и надеялась. Утром девушка в приемной вручила мне увесистый кремовый конверт, на котором значилось только мое имя. Внутри лежала написанная от руки записка — я до сих пор частенько ее достаю и разглядываю, странно, да? Я хочу сказать — я ведь теперь здесь? Так зачем мне смотреть на эту записку? Не знаю. Впрочем, не важно — я это делаю, вот и все (она вроде как отмечает начало начала моего превращения в ту женщину, которой я стала). Она, эта записка, была написана, как я теперь знаю, в тот самый час, когда он встретил меня, ручкой «Монблан Майстерштюк»[58] с широким пером (той самой, похожей на блестящий черный карманный цеппелин плутократа) и гласила — вообще-то довольно формально, — что он будет счастлив увидеть меня на ужине в «Конноте»[59] в тот самый вечер, ровно в восемь. Не стану говорить вам, как сложно было выкроить время в рабочем расписании — пришлось обещать всем, что буду работать сверхурочно, делать все, что им заблагорассудится выдумать, если только они вечером поработают за меня. Потому что мне и в голову не пришло, понимаете, сказать Лукасу, что какой-нибудь другой вечер — может быть, завтра? — будет куда удобнее; и уж тем более, конечно, у меня и в мыслях не было отказываться. Я пришла рано, но он уже сидел. Я молилась пресвятому Иисусу на небесах, чтобы с этим чертовым платьем все было нормально. Чесучовое, синее, как зимородок. Я больше не надеваю его, больше нет — но, разумеется, я его храню: храню в надежном месте. Мои волосы еще пахли теплом и чужим лаком (я их практически подкупала, чтоб нашли мне окно). Лукас не здоровался ни с кем в ресторане, хотя мне показалось, что его там знают. Но, если подумать, я могла и ошибаться; он точно — во всяком случае, насколько я знаю — больше ни разу туда не ходил. По крайней мере, со мной.

— Ты, — весьма небрежно осведомился он в какой-то момент, по-моему, где-то в районе пудинга, — как нынче выражаются, «встречаешься» с кем-нибудь? Состоишь в каких-нибудь, скажем так, отношениях?

— Я, гм, — я, в общем, да, — вот что ответила я.

Потому что, гм, — я, в общем, да, состояла и неожиданно поняла, насколько все это было нелепо: все эти ужины и бесплодный секс, которым я некоторое время, вероятно, занималась с Адрианом. Я говорю «вероятно», поскольку мне это ни на миг не напоминало то, каким, по моим представлениям, должен быть секс, если честно. Не как в фильмах, нет. В книгах. Потому что мне никогда особо не хотелось этим заниматься — а когда все же приходилось, я никогда не, ну — не двигалась. Он занимался сексом — Адриан занимался, он это делал, да, — а я лишь присутствовала при акте: лишь одна крохотная, темная, съежившаяся часть меня была несомненно вовлечена в механику совокупления, а все остальное пребывало странно безразличным. Умываться после и приводить себя в порядок (взбивать волосы, мазать губы помадой — может, застегивать широкий черный ремень на одну дырку туже, чем до того: я тогда затягивалась) — вот и все возбуждение, что мне доставалось.

— Что ж… — медленно сказал Лукас. Кончики его пальцев соприкасались, образуя бледный и костлявый купол. Мне показалось, он вот-вот произнесет смертный приговор, а может, балансирует на грани экстравагантного жеста (помилования, например). — Что ж, понимаешь, в чем дело, Элис: ты, знаешь ли, не должна.

— Да, — немедленно согласилась я. — Знаю. Я не должна. Я не буду.

Именно это я и чувствовала. Я правда не должна продолжать делать это с Адрианом (присутствовать, пока он это делает). И я не буду. Да, не буду. Так я ему и сказала на следующий же день:

— На самом деле, Адриан, я не знаю, «идеален» ли он для меня, как ты довольно странно выразился, или нет. Я знаю только, что не должна больше встречаться с тобой. О боже — не смотри на меня так, Адриан. В конце концов, ты же сам говорил, верно? Без конца говорил, что я не должна ждать некоего мифического мистера Идеал? Ну вот, я и не жду. Больше не жду. Может быть, он просто мистер Идеал На Данный Момент. Не знаю. Кто знает?

— Да, но я! — заорал Адриан — похоже, он и правда здорово расстроился (по какой-то непонятной причине принялся теребить волосы — и капелька слюны, смотрите, повисла в уголке его мокрых и красных губ: некрасиво — совсем некрасиво). — Я имел в виду, что ты должна остановиться на мне — а не уйти от меня с кем-то другим, в ком ты вообще не уверена. Это я для тебя не идеален, Элис, — ты должна это понимать. Если он не мистер Идеал, ты должна быть, твою мать, со мной, старая тупая корова!

Мм. Да. Ну, вы, наверное, уже поняли, что я немедленно закруглила этот бесполезный разговор. В общем, вот вам Адриан. А вот Лукас. Иногда все так просто. Не то чтобы жизнь с Лукасом может со стороны показаться (как я прекрасно понимаю) простой — но, как ни странно, мне она действительно такой кажется, знаете, Я инстинктивно понимаю, чего именно он от меня ждет, а потом я, ну — просто выполняю. В самом начале — когда отец Лукаса был еще жив, еще властвовал над всем, — я иногда гадала, не поженимся ли мы когда-нибудь. Он этого хотел — в смысле, Лукасов отец: мы неплохо ладили (возможно, он даже немного меня полюбил). Но я всегда знала, что нет. Глубоко внутри. Сперва меня это тревожило (Почему? Почему нет? Почему я не могу стать миссис Лукас Клетти? Я недостаточно хороша? В общем, все как обычно)… а затем попросту перестало. Вообще меня волновать. Потому что мы вместе, так? Настолько вместе, насколько мы с Лукасом вообще будем. Так что ж: неужели этого мало?

Я помню и ту ночь, когда он умер, Лукасов отец. Когда Лукас пришел сказать мне, от него так и веяло лихорадочным восторгом, он едва сдерживал себя (глаза горели, он казался таким возбужденным). У тебя такой вид, сказала я, словно ты только что самолично его убил, и кровь его еще свежа на твоих руках. Потому что я прекрасно знала — конечно, я знала, как страстно он ненавидит отца. Я знала факт, но никогда не знала причину. Лукас сказал просто: он умер — больше ничего не нужно. По-вашему, слишком холодно? Что ж, он это умеет, Лукас: он умеет. Быть холодным, да, и часто очень требовательным — но, конечно же, и невероятно сердечным. Сердечным, да, и (думаю, мы все это знаем) таким великодушным, таким безусловно щедрым ко всем вокруг.

Требовательным. Когда я только что сказала «требовательным» — на самом деле, это было, э, — не совсем верно. Не считая кучи правил, относящихся к Печатне (которые, похоже, являются для него неистощимым источником веселья), Лукас… он не устанавливает законов — нет-нет, это совсем не в его стиле, не в его характере. Он просто как-то дает понять свои предпочтения — часто вообще без слов, — и едва угадываешь, чего он хочет, кажется таким естественным потакать его новым прихотям. Вот, например (на самом деле, по-моему, совсем не удивительно, что именно это пришло мне в голову), сразу после того, как я переехала к нему в Печатню. В те дни мы были одни здесь — но говорили только о часе (как же ты не понимаешь, Элис!), когда здание до самых балок наполнится, как он говорил, «идеальными людьми». Но кто они, Лукас, спросила я его. Кто? В каком смысле они будут «идеальными», эти люди? О — ты поймешь, важно уверил он меня: ты их тут же узнаешь, когда увидишь. Люди, Элис, которым нужно быть здесь. Вот и все. И они — они тоже узнают: вот увидишь. Как я уже сказала, он больше почти ни о чем не говорил. Сейчас, если честно, я уже не могу толком вспомнить, что тогда чувствовала. Потому что теперь — теперь, когда мечта Лукаса воплотилась и всё здесь работает как часы — теперь сложно даже вспоминать времена, когда все было иначе. Мне порой — да, иногда мне не хотелось делиться им (хотя я знала, что все лучшее в нем остается мне), а еще бывало, что мне не верилось, будто все это действительно может случиться. Я хочу сказать — что именно? О чем мы вообще говорим? О «Баттерсийском доме собак»,[60] только для людей? Посмотрим, думала я: посмотрим, что из этого выйдет. Но это не тот пример, о котором я говорила, — пример я вам сейчас поведаю. Как-то раз, когда во всем этом огромном, темном и гулком доме были только мы двое (даже сов — и тех не было), Лукас бросил на меня взгляд — мы развели славный огонь в ту ночь, помнится мне: трещали сосновые ветки и шишки, грели и оживляли нас (мы сияли друг для друга) — и он сказал: «Знаешь, Элис, иногда мнится мне, что ты можешь казаться мне еще прекраснее». Я ничего не ответила. А потом сказала: сон и шампунь — сон и шампунь. Это, по-моему, лучшая косметика. Теперь уже он ничего не ответил. Ну, разумеется, мне пришлось, так? Как-то вытягивать из него, что он имел в виду. Можно было не напрягаться. Он вяло кивнул на чудесно упакованные свертки у стола (которые я, конечно, заметила; если честно, я — совсем как ребенок — уже некоторое время их предвкушала). Внутри оказалась целая коллекция такого вроде как нижнего белья, которое я ношу теперь каждый день, как он того хочет. Очень тесное, но оно мне идет, даже я вижу. С блестящими туфлями на шпильках — с чулками и всем таким прочим. Ему нравится, когда я подаю ему его джин с оолонгом в половине одиннадцатого утра, одетая только в них. И еще раз в шесть вечера. А потом, после каждой такой маленькой церемонии, он уходит. А потом возвращается. Так все и происходит. Да. Ладно, говорю же… это всего лишь один пример: объяснение в некотором роде.

Это совсем непохоже на меня, знаете ли, говорить так откровенно с, ох — да с кем угодно. Совсем непохоже. Даже с Джуди я никогда не могу откровенничать. Но люди, живущие здесь, они задумываются, я уверена — наверняка — о… ну, сексуальной стороне наших отношений. О том, что происходит между мной и Лукасом. Вполне объяснимо, что им любопытно, какова ее природа. Ну еще бы: мне и самой любопытно.

— Так чё ты думаешь, а? Может, тут — как тебе, а?

Джейми ответил не сразу. Он вытянул ногу, наклонил шею так, что глаза уставились практически вертикально, а затем поцеловал свой воздетый и задумчивый палец. Пол Тем, однако, радостно ожидал любого просвещенного вердикта, что рано или поздно будет вынесен — похоже, его ничуть не беспокоило, что в действительности, по мнению Джейми, он не слишком-то устойчиво помещался на самой верхотуре ужасно высокой и крутой стремянки. Его слегка качало, но туловище довольно болезненно изогнулось, казалось снизу Джейми, — руки вывернуты и расставлены насколько возможно широко, сжимают большое не обрамленное полотно и крепко прижимают его к стене так, что пальцы побелели от напряжения (и при этом готовы сдвинуть его в любую сторону, если сие необходимо).

— Думаю… — протянул Джейми… потому что, сами понимаете: я вовсе не хочу испытывать как будто бесконечное терпение Пола (господи — да он уже несколько часов мне тут помогает), но в то же время я хочу повесить эту штуку идеально точно — имею я право? Гм? В конце концов, это же мне с ней жить, правда? И если она будет висеть кривовато или хоть самую малость выше или ниже, чем нужно, — ну, я просто знаю, что она сведет меня с ума… вначале, конечно, я просто попытаюсь не обращать внимания, да. Ой, да ладно тебе, буду говорить я себе: да что, блин, в конце-то концов, значат дюйм или два туда-сюда, Джейми? А? По сравнению с громадиной, ну, понимаете — порядка вещей? Ради Христа, да оставь ты это. Да, да — но со временем я просто не смогу этого выносить. Каждый раз, входя в комнату, я буду видеть лишь ее одну, и капля за каплей она меня добьет, пока я не зависну над бездной безумия, одержимый абсолютной, всецелой неправильностью этой чертовой клятой картины (потому что именно так у меня было с Каролиной — спросите ее: она вам расскажет) и тогда мне придется снова позвать Пола, чтобы он все переделал, так? Потому что, хоть миллион лет старайтесь, вы не загоните на эту стремянку меня, это я вам как на духу говорю. Уж не знаю, как он, Пол, это делает, если честно; он же в добрых двенадцати футах от пола, похоже на то, и такой при этом беззаботный — вы только посмотрите на него. Ради всего святого, как будто в парке гуляет. А я — я поднимусь на три или четыре ступеньки и рухну, и все, ребята. Вот вам и судьба. Немедленно затошнит, а ноги заколыхаются. Всегда так было. Там, где высоко, — мосты, самолеты, что угодно (самолеты хуже всего: от одной мысли я сейчас в обморок едва не падаю). Элис, знаете — недавно вечером я ее увидел на этом длинном вроде как балконе, поблизости от апартаментов Лукаса. Его нет, сказала она мне: пора бы уже и знать, Джейми, а? У тебя была вечность, чтобы затвердить: в это время его никогда нет. Да, сказал я, — я знаю, Элис — я вообще-то не к Лукасу пришел. Я просто, гм… решил свежим воздухом подышать. Да, так я и сказал. На самом деле эта нависающая галерея — единственное место, где можно выбраться из Печатни — посмотреть на звезды и всякое такое — и при этом не покидать самого здания, и, если совсем уж честно, хотя я продвигаюсь вперед семимильными шагами, у меня все же время от времени эдак тянет в горле, и тогда ничто — ни массаж головы и терапия Джуди (которые, знаете ли, как ни поразительно, взаправду помогают), ни очередная пачка «Фрутгамс» и ни один чертов пластырь: ни вместе, ни по отдельности не облегчают жажду. Ничто не может облегчить ее, кроме всего одного (одного, заметьте) замечательного белого изящного столбика радости. И каждый раз, когда я это делаю (редко, ясно? Знайте и верьте мне: я делаю это очень редко), мне кажется, будто я вонзаю нож в спину Цезарю, словно какой-то омерзительный Брут, но послушайте — всего раз или два, какой от этого будет вред? Так что я всего лишь немножко дышал воздухом, состоящим из тщательно сбалансированного и измельченного, сладостно острого варева из разных восхитительных химикалий и ядов — и да, должен сказать, я взял себя в руки — так-то лучше. Ладно, разговор не об этом. Я вообще не хочу о них говорить. Сигареты — всего лишь причина, которая привела меня туда, на галерею, понимаете? Так вот, Элис. Она говорит мне, мол, не поможешь мне покормить мерзких сов? А я говорю — сов, Элис? Прости, но я не совсем тебя понял. А потом — довольно хулиганисто, как мне показалось (и не подумаешь ведь, да? Не подумаешь, что Элис склонна хулиганить), она приподняла крышку деревянного такого как бы ящика, который держала в руках, и, ох, ну — фу, вот и все, что я вообще-то могу сказать. Они там лежали рядком, ну, не знаю — дохлые и пушистые, и это больше, чем мне хотелось бы увидеть, если честно (а я только что вернулся от Бочки, говорил с ним про ужин — он готовил жаркое в горшке и совершенно неземной на вид малиновый бисквит со взбитыми сливками: старина Бочка, скажу я вам, — он все лучше и лучше). Ну, короче, — я был уже почти готов отклонить ее великодушное приглашение, так? Но когда Элис похлопала по перилам блестящей и лязгающей огромной лестницы, привинченной снаружи к стене, по которой всерьез собиралась взобраться (верхушка ее, без дураков, терялась в черных небесах), я сперва не сомневался, что она шутит. А когда она торжественно уверила меня, что нет (что я, конечно, и сам должен был понять, потому что и не подумаешь ведь, правда? Не подумаешь, что Элис склонна шутить) — что ж, тогда я мог лишь снисходительно предположить, что на нее нашло временное умопомрачение. Мне! Подниматься по этой лестнице? Ах, милая, милая Элис — тебе так много предстоит обо мне узнать (спросите Каролину, если хотите выяснить все подробности: она об этом толстенный том написала. Только должен предупредить — книга вышла скучнейшая). Пол — вот с кем ей следовало бы поговорить. Боже — вы только посмотрите на него. Качается, как мартышка, настырно лезущая за кокосом, — и, похоже, совсем не торопится вновь оказаться на твердой земле. Простите — но мне пора. Надо сосредоточиться. Я и так изрядно запоздал — давно пора сообщить ему, что же я думаю. — Думаю… — довольно медленно произнес Джейми, — может, сдвинуть немножко вниз левую сторону, да, может быть. Чуть-чуть. Капельку. Совсем немного. Так. Так. Нет — слишком сильно. Ооооо нет — теперь все не так. Нет-нет-нет. Немножко назад. Нет — другую сторону. Справа от тебя. Ага. Здесь. Да. А теперь левый верхний угол, да?.. Левый угол. Просто выровняй его и — да. Да, да. То, что надо, — отлично. Великолепно. Прекрасно, Пол. Восхитительно. В самую точку. Невероятно.

— Уверен, да? — спросил Пол. — Я тогда слезаю, хорошо?

— Да. Абсолютно. То, что надо, Пол. Огромное спасибо. Прекрасно.

— Тебе виднее, Джейми. Хорошо мы ее пришпандорили, кореш, но я, пожалуй, вот что сделаю… — сказал Пол — слезая с лестницы так, что Джейми это показалось единым слитным движением, стремительным падением, словно по хорошо смазанному желобу. — Знаешь, что я сделаю, Джейми? Вернусь-ка я попозже, подберу тебе пару зеркальных стекол, лады? Будет совсем как в Банке Англии, я тебе говорю. Надежно, как скала. Кстати, отличная мазня, старина. Красные и розовые штуки ужасно прикольные. Ты у нас, значит, Пикассо, да? А? Гони еще таких, сынок, и я скажу, что, может, «Схемы Тема» сильно заинтересуются. Сечешь?

И Джейми взаправду начал краснеть. Еще одно давно позабытое чувство, вновь разожженное. Потому что до Печатни я мгновенно краснел лишь сразу после очередного жестокого и рвущего грудь приступа кашля (обычно следующего за первой и лучшей выкуренной за день сигаретой) или же просто от чистой и дикой ярости — как правило, на Каролину, так или иначе. Послушай, спасибо, Пол, за твои слова о картине — я чертовски рад это слышать, если по правде. Мне не терпится приступить к следующей — так что да: сколько захочешь. Но, по-моему, это совсем не Пикассо, Пол — а? По-моему, ты самую малость напутал с культурными аллюзиями. Поллок.[61] Вот кто. Здесь мы видим совершенно очевидную дань почтенному отцу живописи действия[62] — Джеку-Окропителю собственной персоной. Я расскажу вам, как это вышло: как это все случилось. До сих пор мне, знаете ли, трудно поверить. Я? Рисую картину? Я? Да вы шутите. Однако же нет. Я это сделал. Я нарисовал. Я и только я. Ну, Лукас вдохновил, вполне естественно… и я вам расскажу, как это вышло: как это все случилось.

Я был у Лукаса, видите ли (я же говорил вам, что это он меня подтолкнул? Движущая сила, генератор идей — вот кто он такой, вот что он делает). Да, кстати — я вам сказал? Я ремонтирую для него старые прессы, знаете? О да, уже много недель. Видели бы его лицо, когда всякая огромная и крошечная деталь снова сияет, когда храповики поворачиваются, а блестящие медные шестерни свободно вращаются (он, Лукас, не выражает радости, как таковой: он просто излучает удовлетворение). Он не просил меня это делать. Но каким-то образом мне стало понятно, что никакое другое мое деяние не доставит ему большего удовольствия (хотя как именно ему удалось донести это до меня, не облекая в слова хотя бы отдаленный намек, я совершенно не представляю), и, конечно, потому, что я, в конце концов, типограф по профессии… хотя главным образом, я думаю, потому, что мысль действительно сделать хоть что-то, хоть мелочь какую-нибудь для Лукаса, попытаться отплатить за все, что он дал мне, ну… от этой мысли мне стало очень, очень хорошо где-то глубоко внутри. И конечно, как я уже сказал, я пообещал целиком их реставрировать. Не то чтобы эти огромные старые красавцы имели нечто общее с массивными, технически совершенными механизмами, к которым я привык. В наши дни прессы, считай, все равно что хваленые компьютеры. Но эти — они больше похожи, ну не знаю… на паровые машины, вроде того. Благородные, щедрые, прекрасно сделанные и практически вымершие, несмотря на то, что конструировали их на века. Вроде старых автомобилей. Вроде старого «алвиса» Джона, вот хороший пример — он ведь полностью и всецело восстановлен, знаете ли, — мне Джон как-то раз за ужином сказал. Купил сам корпус, ходовую часть и все такое прочее всего за тысячу или около того — а потом дошло дело до — оооо, бешеных денег. Уймы денег. Абсолютно все разобрали на части и переделали — мотор демонтирован, заново налажен, все движущиеся части либо отремонтированы, либо заменены… четырнадцать слоев краски, сказал он мне — четырнадцать! — и сделанный полностью на заказ салон из красной кожи «Коннолли».[63] Он не смог бы продать ее дороже, чем за половину суммы, ушедшей на то, чтобы привести ее в столь бесподобное состояние; ну так и что с того, как он выразился. Он ведь не собирается ее продавать. Не хочет. Не может с ней расстаться. И она (и Фрэнки, готов поклясться) ему доставляет массу удовольствия: для этого-то и нужны деньги, а? Да. Ну еще бы. Чтобы вкладывать их в то, что любишь и во что веришь. Спросите у Лукаса, он на этом собаку съел.

Так вот — короче говоря, Лукас. Я купил кучу книг для специалистов у одного букиниста — Лукас как-то раз обронил его имя (прошелестел, что тот может быть полезен), — и я неплохо в этом деле преуспел, знаете ли. На самом деле все становится очень логично и просто, как только начнешь и, ну, знаете — вроде как войдешь в колею. Один пресс — самый маленький, гм, — года 1860-го, я думаю (точнее сказать не могу) — уже на ходу: мурчит, как большая довольная кошка. В тот день, когда я наконец привел его в превосходное рабочее состояние, — знаете, что я сделал? Я напечатал меню для Бочкиного ужина в тот самый вечер. Все были в восторге. Ну — во всяком случае, рады: похоже, всем понравилось. Я — я был в восторге. Безумно. И Лукас, да: думаю, он тоже. Пол — тот, по-моему, заинтересовался сверх всякой меры. И до сих пор. Даже сейчас снова об этом заговорил — о том, как бы нам навести порядок по типографической части, — даже когда балансирует в миле от земли на верхушке стремянки (и как ему удается вообще о чем-то думать, когда он так высоко; мда, скажу я вам, — это выше моего понимания). Да. Ну ладно. Короче говоря, в основном я этим и был занят в последние несколько недель (ввожу вас в курс дела) — вносил, если хотите, свой вклад, — поскольку Джуди была совершенно права, знаете ли, в тот первый день, когда я приехал. Определенно всем, каждому из нас, когда мы впервые сюда попали, казалось, что нам совершенно нечего дать — что у нас нет никакого умения, никакой способности, хотя бы отдаленно привлекательной, не говоря уже о том, чтобы полезной, и так далее. Жизнь, понимаете, нас доконала. Но, как выясняется, нет: низкая самооценка — она просто тает от всеобщей теплоты, и твои наклонности всплывают из-под сковавших их слоев разрушенных иллюзий. Низкая самооценка, эта мелкая пакость — о да. Это такая невероятная мерзость, знаете ли, — способна полностью тебя уничтожить. Один старый печальный неудачник, которого я когда-то знал (я вообще-то о себе) — прекрасная демонстрация ее мрачной и жуткой изматывающей силы. Например: вы веселитесь с друзьями, так? И тут в бар впархивает стайка девчонок. И вы тотчас, совершенно машинально увязываетесь за самой некрасивой и скучной — ну, не совсем уродиной, конечно, — из них просто потому, что, ну — в конце концов, это же так экономит время, правда? То, чего у нас и без того много. Да. Ну ладно. Так что, понимаете, я это к тому, что здесь все мы начинаем отдавать что-то такое, о наличии чего у себя и не подозревали. Кроме разве что Джона, конечно. Он — совсем другое дело. Он, разумеется, знал, что у него груды золота, само собой, знал — а еще он прекрасно знал, что оно всегда к месту, это золото. Но даже Джон — он ведь не просто деньги, знаете ли. О нет. Отнюдь нет. Он такой замечательный парень — отвезет кого угодно и куда угодно, старина Джон, в этой своей чертовски превосходной тачке. И оон — может, зря я об этом, потому что он еще — ну, понимаете, он еще — он еще толком это не подтвердил и так далее… но как-то раз он сказал мне, что однажды, может, позволит мне, господи боже — взять ее на прогулку! На прогулку! Вы представляете? Сделать то, чего, кроме него самого, еще никто не делал. Вот. Это и вправду будет нечто. О да. Так что: пальцы накрест. Ладно. Мы тут не о машине говорим. Я на самом деле просто говорю, что чертовски счастлив, раз действительно могу что-то вложить. Рад до смерти, вот что.

И. Когда я был с Лукасом — чистил зубцы шестерен и починял всевозможные литеры, — я в шутку ему предложил, мол, когда мы наконец вернем в строй самый большой пресс (и, боже правый, это настоящий монстр, самый большой), я, может, попрошу Кимми велеть одному из ее людей нарисовать для нас какие-нибудь гигантские плакаты — и мы их напечатаем. Или, быстро добавил я, Элис — может, мы попросим Элис? И Лукас ничего не ответил, как обычно, — хотя вовсе не потому, что ему все равно, я всегда в этом уверен. А потом я сказал, что я только потому хочу их, эти плакаты, что хотя старая кирпичная кладка в моей огромной комнате просто великолепна… ну, просто ее так ужасно много, понимаешь? А мне совсем нечего на стены повесить. Ну и вот. На следующий же день кто-то принес к моим дверям (тихо и незаметно) невероятно огромный сверток — а когда я сорвал все обертки, внутри обнаружились шесть самых гигантских холстов, какие я только видел. Все в деревянных рамах, натянуты и готовы, было написано на этикетке, понимаете. Вот только (мы как думаем, может, это ошибка? Оплошность клерка? Чей-то недосмотр? Какая-то шутка, мыслимо ли?)… в общем, все они были совершенно чистые, вот оно как. Просто белые куски материи. Чертовщина клятая, подумал я: клятая чертовщина — чистые. А на следующее утро… доставили краски. Банки, целые банки краски, и еще уйма тюбиков — всех цветов радуги, и коробку кистей. И да, я понял, конечно, я понял, что мне предлагают сложить два и два. Что ж, ну хорошо — в теории прекрасно, благодарю вас, — но, господи боже, я ведь не художник? Иисусе — да я скорее намажу холст маслом и за чаем съем, чем — что? Распишу эту дрянь. Так что, по-вашему, я должен был делать? Гм? Ну. Вы знаете, что я сделал, так? Конечно, знаете. Потому что вот она, выставлена на всеобщее обозрение — высоко над камином, хорошо освещенная и как раз в правильном месте (по крайней мере, на мой взгляд). Спасибо горному козлу по имени Пол. Но само рисование — я расскажу вам, как это вышло: расскажу, как это все случилось.

Итак, холсты, да? Для начала я пристроил один под странноватым таким углом у самого большого окна — и, господи всемогущий, теперь он казался еще громаднее. Я знаю, что немного перебарщиваю с тем, какими до черта огромными были эти холсты, но, право, я вам говорю — вы даже не представляете. Ну, то есть, на самом деле я их не измерял, ничего такого, но что мы тут видим — футов восемь, наверное? Семь? Определенно не меньше семи — они возвышаются надо мной. Ну то есть — правда большие. И около четырех с половиной или пяти в ширину. Так что видите, я не шучу, говорю же, эти холсты — они грандиозны, честно. Ну ладно. Так вот, я вроде как более или менее пристроил эту штуку — а дальше что? Ну, я просто стоял и пялился на нее, честно. Нервишки пошаливали — я запаниковал слегка. Ну то есть — совершенно в новинку для меня, понимаете. В жизни никогда не воображал, что буду заниматься какими-нибудь художествами — даже в школе. Никогда не играл на музыкальных инструментах, не написал ни единого стихотворения — мне и в голову не приходило чего-нибудь этакого захотеть. И, боже — когда дело доходит до хотя бы одной идеи вроде как, ох — ну не знаю… допустим, книгу написать: Иисусе. Ну то есть, я так себе читатель, если честно, — обычно беру здоровенный кирпич с собой в отпуск (покупаю все, что мне велят в книжных Хитроу — Книгу недели, Лучшую книгу всех времен и народов, что угодно) и иногда умудряюсь продраться через половину. Но как, во имя всего святого — я вот к чему клоню — как, во имя всего святого, кому-то может прийти на ум плюхнуться и начать писать такую выдуманную штуку: роман. Глава первая — страница первая; господи Иисусе. И еще непонятнее — как эту чертову штуку закончить. Наверное, годы нужны. Я вообще думаю, из всяких высокохудожественных типов они-то и есть самые странные, если по-честному, — писатели. Неестественно чего-то подобного хотеть. Запирать себя под замок. Я встретил как-то раз писателя на одной полиграфической вечеринке под Рождество. Он был романистом, по-моему, именно так он сказал — плюгавенький, длиннющая борода: и весь такой, говорю вам, — странный. Впрочем — фиг с ним. Суть в том, что с этим холстом я ощутил то же самое: страх из-за размаха. Как покрыть такое пространство? И, кстати, чем? И потом, разумеется — если добавить, что я совершенно не умею рисовать (даже мой почерк — боже, видели бы вы его! Как будто припадочный накарябал), не говоря уже о том, что я не имел ни малейшего понятия, что я вообще хочу нарисовать!.. В общем — паника нарастала (весьма неприятно). Я подумал было немедленно отказаться от этой затеи, честно вам скажу, — просто отделаться: вернуть холсты с вежливой благодарной запиской, отдать краски Элис или еще кому и забыть всю эту историю. Но она как-то прогрызла себе путь глубоко в мою голову, справедливо или нет, но это было что-то вроде… не указания, конечно — даже не вызова — скорее, может, в некотором роде просьбы. От Лукаса. Хотя, разумеется, он мне ни слова не сказал, я это как-то ощутил: я что-то должен, понимаете? И еще я знал, что если ничего не сделаю, просто уберу и забуду, ни малейшего ропота раздражения не раздастся… но в воздухе, словно атомы пыли в солнечном луче, повиснет тень пустоты. Неудовлетворенности. Сплошного разочарования. Я будто изменю слову (невысказанному), которое дал соратнику.

В общем, взял я эту штуку, холст, и карандашом, который нашел в одной из коробок со строительным мусором, прочертил вот тут совершенно случайную линию — больше всего она походила на закорючку — через самую середину, а потом неожиданно, ой — совершенно не представляю, как так получилось, но я, наверное, потерял равновесие или разжал пальцы, что ли, потому как вся эта громадина вроде как выгнулась, задрожала и, не успел я спасти дело, рухнула прямо на пол. И тут я подумал, да и хрен с ней, в конце-то концов, — я не собираюсь снова эту штуку поднимать: прекрасно может поваляться и на полу. И тут-то меня озарила идея: дзынь! Эта идея, совсем как мультяшная лампочка, повисла над моей головой: дзынь! Я моментально содрал крышки с банок: с прелестной красной краски (Каролина — та ненавидела основные цвета: говорила, что они ребячьи, — что они вульгарны) — а потом с другой красной, потемнее (бордовой), а потом с поросячье-розовой и с желтой, как желток, и с чудесной индиго — и еще кучу потом открыл. Где-то посреди этой лихорадки добавил оранжевого — поварской ложкой с прорезями вместо мешалки. А потом, господи боже, меня понесло. Я разгуливал по всей этой штуке — брызгал краской с полной пригоршни кистей — носился туда-сюда, пересекал собственный след и даже по нему возвращался, щелкал по кистям, чтоб получался такой как бы дождик, — подпрыгивал кистями вверх-вниз, как на батуте: в основном импровизировал и наслаждался каждой, нафиг, минутой. Остановился в тот миг, когда был доволен. И изучил результат. Я потел — я задыхался (и не от отсутствия сигарет — ни секунды о них не думал: и знаете что? Я даже забыл наклеить пластырь! Очень поучительно, так-то). Ботинки мои погибли — мда, они уже трупы (что ж, дешевку не жалко), и брюки тоже, они свое получили. А руки — она все еще под ногтями, знаете ли, миниатюрная версия моего первого произведения искусства. Я был в восторге. Я возбудился. Никогда еще за всю мою жизнь я не был так плотно во что-то вовлечен — каждой своей клеткой, телом, разумом, духом и душой (и я влюбился в краску — пьянел от одного запаха этой дряни). Я поднял холст — теперь он казался мне легким как перышко — несколько самых свежих мазков потекло, и результат мне понравился еще больше. А теперь — теперь она взаправду висит на стене (Пол и я, мы все еще стоим и смотрим на нее), и я снова ужасно близок к тому, чтобы взорваться от гордости и во всю глотку заорать. Никогда со мной такого не бывало. Ничего подобного. За всю мою жизнь.

— Да, — снова произнес Пол. — Мне правда по кайфу. Высший класс, Джейми, кореш, у тебя получилось. Слышь, теперь все в порядке? На месте? Потому как если тебе все по нраву, я свалил бы, если ты не против. Майк хотел, чтоб я ему сварганил, как бишь его, демонстрационный стенд для его медалей. У него зашибись какая коллекция.

— Что бы мы без тебя делали, Пол? Мы бы пропали.

— Чушь! Да и по барабану — это ж не только я, так? А? В смысле — тут ведь все, ну, как его там? Все вносят долю, вроде того. Короче, это, хочу тебе малехо помочь, ну, со старым прессом. Завтра годится? Поглядим, а? Чего там да как?

— Да, конечно, Пол, — в любое время, когда скажешь. Заглянешь к Тедди попозже? Выпить перед ужином?

— Нет, я ж говорю — сегодня вечером мы ждем Кимми и Дороти, да? Они обещали спуститься в наш бардак на пару рюмашек. И маленькая Мэри-Энн.

— Ах да. Ну ладно — еще раз спасибо, Пол. Ты был великолепен.

— Не за что, браток. Слышь — может, спустишься к нам и всякое такое? А? Крошка Дороти, знаешь, — она положила на тебя глаз, Джейми, старина. Говорит о тебе ужасно хорошие штуки.

Джейми изумился.

— Правда? — переспросил он.

— Без базара, — ухмыльнулся Пол. — Говорю тебе — она здорово на тебя запала, если хочешь знать.

Или, подумал Пол, — нет. По правде — это ведь за мной она взяла манеру таскаться. Несет всякую чушь: типа, ах, Пол, ах, Пол, ты так мил с Мэри-Энн, для нее ты единственный свет в как его там. Знаете чё, ребята — мотайте на ус: неприятностей мне не надо. Сечете, к чему я клоню? Трогала мои волосы вчера вечером. Говорила, мол, здорово они завиваются вверх, или завиваются вниз, или еще как-то, блин, завиваются, еле, нахуй, отделался, блин. Понимаете, дело в чем — я нынче стал малехо привередничать в них, скажу я вам. Ну, в женщинах, типа. Ну, то есть, сиськи-письки — это клево, ничё не скажу, но по большому счету, намного приятнее общаться с корешами. С парнями, с которыми можно, ну, поговорить — сечете? С Лукасом, например, да? Вот Элис, скажем, неплохая телка, согласен — но такому человеку, как он, такому человеку, как Лукас, она вроде как не нужна, а? По большому-то счету. Ну то есть, я понимаю, какой от нее прок, сунь-вынь (хотя другие получше будут, чего уж там — смотреть не на что) — но если он хочет поговорить, так — если он хочет, типа, настоящего понимания, вроде того, ну — он пойдет к мужику, так? Всегда. Думаю, нам обоим так кажется. Ну — потому мы и встретились в том вонючем старом притоне, врубаетесь? А то зачем он туда пришел? К тому же зачем туда пришел я? Сечете? Не особо, конечно — признаюсь честно, я и сам не особо секу: все это вообще-то вроде как путает, типа того. Да. Ну ладно — короче, когда Дороти опять взялась за свои штучки, я ей говорю (фиг знает, почему — не собирался ничего такого, просто вылетело), что очень умно с ее стороны было б к старине Джейми приглядеться. «Джейми? — она спрашивает. — Почему Джейми?» А я говорю, мол, потому, милочка, что он, Джейми, от тебя без ума. Ты чё, сама не видела? Типа, в его глазах. Нет, говорит, не видела. Ладно, говорю, это, говорю, потому, что ты в них не смотрела, да? Так ты глянь в следующий раз. Говорю тебе — он здорово на тебя запал, если тебе охота.

— Дороти?.. — бормотал Джейми. — Ты уверен, Пол? Никогда ничего не замечал…

— Да ладно, это потому, что ты на нее не смотрел, да? Так ты глянь в следующий раз. Говорю тебе — она здорово на тебя запала, если тебе охота.

Мм, подумал Джейми, когда Пол ушел (придется, сказал, поматросить тебя и бросить). Что ж, можно — можно глянуть на нее, как он говорит, в следующий раз, а можно и не глядеть. Потому что я должен рассказать вам кое-что очень странное, хотите? Ну, вы знаете, как меня ошеломила потрясающая Фрэнки? Когда я впервые увидел ее: короче, в некотором смысле я до сих пор от нее без ума, потому что, говорю вам, ребята, — она прямо с разворота «Плейбоя», тут и спорить не о чем. Так что если бы мне пришлось выбирать, я бы выбрал Фрэнки — любой мужик на моем месте выбрал бы Фрэнки, должен добавить. А Дороти, признаюсь, — то есть она очень привлекательная женщина, о да, очень… но вообще-то я никогда не думал о ней в таком смысле, понимаете? Может, это из-за Мэри-Энн? Как по-вашему? Из-за того, что Дороти — мать? Но это близко, знаете ли, к тому, что я думаю. Понимаете, Фрэнки — ну, она принадлежит Джону, ведь так? Так. Не просто так есть, а так и должно быть, если по правде. Именно: они друг другу принадлежат. Тут и сказке конец. И, понимаете, я недавно ощутил — я знаю, вы меня сочтете безумцем, психом, я знаю, что вы так решите, — я ощутил, что принадлежу… нет, не то: не чему я принадлежу, нет, потому что я принадлежу Печатне, ей одной, я знаю, я всегда это знал: знал с самого начала. Но несмотря на все наши взлеты и падения (да, я знаю, знаю — слишком мягко сказано), человек, которому я на самом деле принадлежу (чуете, куда я клоню?) — ну, это Каролина. В итоге все-таки — моя жена. И Бенни. Мой сын, мой единственный сын. Которого я в последний раз видел, ох — недели две, наверное, прошло, я уже совсем потерялся. А это не так, да? Не может быть так. Неправильно, вот что я пытаюсь сказать. И я вот что решил сделать: теперь я уверен, прежде-то я даже помыслить об этом не мог, — я собираюсь позвать ее сюда. Пригласить — просто чтобы посмотрела. Вместе с Бенни, конечно… Потому что она может, ну, знаете — может понять. Когда сама увидит. Она может почувствовать, что у нас тут есть. Ну — ведь может? Все может быть — вот чему научила меня Печатня. Так или иначе, думаю, попробовать стоит. Потому что я правда верю, знаете, что все должно быть в том месте, которому принадлежит. Так что я — да. Хочу попробовать.

Эта моя картина, знаете: сейчас я опять смотрю на нее (ну ладно — если честно, я от нее глаз не отрывал), и знаете что? Она разбивает мне сердце. Один только вид ее… разбивает мне сердце.

— Короче, мои люди, они мне вот чего говорят, — объясняла Кимми. — Что все из-за грядущего Рождества, так? Все хотят красного. Вот тебе и на. А мне-то что? Хотят красного — получат красное. Как там с леденцами, Мэри-Энн, крошка?

— Работы еще полно, — ответила Мэри-Энн, продолжая работать. Чем именно она занималась, Дороти — когда влетела чуть позже — никак не могла поверить (решила, что ей мерещится). На полу распростерлось большое квадратное полиэтиленовое полотнище, а в центре грудой высились тысячи тысяч… господи боже, что это? Зубы? Нет — не зубы, хвала небесам. Тогда что — конфеты? Да, наверное, конфеты — мятные драже, может, это мятные драже? Это же они, Мэри-Энн, ангел мой? Они, да — как их? «Поло».[64] Мятные драже. И Мэри-Энн усердно крошила их тяжелым молотком-гвоздодером. Ненормально, да? Такого не ожидаешь увидеть. Но когда до тебя доходит, что, разумеется, вовлечена Кимми, в общем… ну, к чему угодно со временем привыкаешь, если живешь с концептуальным художником.

— Так в чем состоит, гм, — основная мысль, гм, Кимми? — рискнула Дороти.

— Боюсь, если честно, ее пока нет. Но, послушай — мы можем ее придумать. Может, они — это такие спасательные круги, а? Которые держат нас на плаву. Только в таком виде они — ну, типа, больше не держат, да? Потому что все поломались. И я ими наполню красные, типа прозрачные кубы, да? И мы получим урны с прахом надежд и грез, можно рассматривать это так. А может, это у нас тут всего лишь конфетное крошево. В любом случае, детка, мой агент сказал, что без проблем толкнет их серией из двенадцати, десять тонн за штуку. Так что, как говорится, щелкай клювом, Мэри-Энн, ха-ха. Я пошутила, типа. Мэри-Энн сказала, что ей не помешает пара баксов, ну — на праздники? Так что я решила, зачем платить чужому дяде за то, что он их раскрошит? Отдадим своим, так? Где ты была, До?

— Мм? А — у Джуди. Поболтали немножко. Она мне так помогает. Мне полегчало насчет… сама знаешь.

— Она имеет в виду, — пояснила ее подруга для Мэри-Энн, — твоего старика, дорогая. Она снова говорит о папочке, солнышко.

— Я знаю, — мрачно ответила Мэри-Энн, опуская молоток на новую, еще не открытую упаковку «Поло» (осколки так и полетели во все стороны).

— Она, Джуди, говорит, что без нового парня мне дальше не продвинуться — кого-нибудь другого, понимаешь. В моей жизни. Но, по-моему, я просто не смогу. Никто меня не поймет.

— Еще как поймет — если близкий человек, — ответила Кимми. — Как дела на мятном фронте, Мэри-Энн? Не послать ли за новой партией? А я слышала, До, что этот парень, Джейми, положил на тебя глаз. Может, он хочет тебя и тебя одну на всем свете.

— Это Пол тебе сказал? Мм — мне он тоже намекнул. По-моему, Пол ужасно милый. Меня должно бы бесить — ну, знаешь — как он говорит, и все такое прочее, но не бесит. Мне теперь нравится его акцент. Он такой, ну — музыкальный, да.

— Похоже, мы говорим не о Джейми, До. Ты бы сосредоточилась.

— Джейми хороший. Он хороший парень, Джейми, — довольно небрежно произнесла Дороти.

— Мне он нравится, — вставила Мэри-Энн.

— Да, — поспешила уверить ее Дороти. — Мне он тоже нравится. Просто я вообще-то никогда, ну, понимаешь — я никогда… никогда не думала о нем в таком смысле, понимаешь?

— Она о том, — пояснила Кимми, — что не хочет с ним трахаться.

— Мм, — задумчиво промычала Мэри-Энн. — Я так и поняла.

— Господи боже, — простонала Дороти.

— А что? Ты же об этом? И нечего так волноваться из-за нашей Маленькой Мисс Невинности. Ребенок живет со мной, так что взрослеет быстро.

— Думаю… думаю, да, я об этом. Но, с другой стороны, я вообще ни к кому такого не чувствую. Правда.

— Даже к?…

— Нет, как ни странно. Даже к… нему.

— А к Полу?

— О боже, Кимми, — ты ужасна.

— Ты не ответила мне, детка.

— Заткнись. Оставь это. Давай я займусь конфетами.

— Это моя работа, — надулась Мэри-Энн.

— Послушай, До, — предложила Кимми. — Может, начнешь наполнять кубы?

— Хорошо. Что — просто как попало, да? Просто их туда навалить?

— В точку. Просто их туда навали.

— А что, гм — натолкнуло тебя на мысль о конфетах, Кимми?

— Кто знает? Что тебе поведать об извивах творческого ума? В прошлый раз были перья. Почему перья? Да потому что еще ни одна хитрая жопа с перьями не работала. И я решила: прекрасно, займемся перьями, в чем минусы? А теперь мятные конфеты. Не правда ли, искусство просто чудесно?

— А дальше что? — лениво поинтересовалась Мэри-Энн. — У нас осталось всего шесть коробок, Кимми. Как думаешь, хватит?

— Дальше, солнце мое, сиськи. Тот оптовик, да? Он сказал, что по моему звонку немедленно принесет столько, сколько я захочу. Мятных конфет у него горы.

— Что ты сказала, Кимми? — переспросила Дороти.

— А? Я сказала — оптовик, да? Он…

— Нет-нет. Перед этим. Когда говорила про…

— Ах да — точно. Сиськи. Да, сэр. И пребольшие.

— Что — ты имеешь в виду груди?

— Ну разумеется. Парням нравится. Настоящий успех. Они, как это, — идеальны?

— Как, — осведомилась Мэри-Энн, — ты собираешься запихать их в плексигласовые коробки? И, кстати, чьи?

— Умница, — улыбнулась Кимми. — Нет, на этот раз мы отложим коробки. Я думаю, грудные картины. Из головы не выходит.

— Охо-хо, — начала Дороти. — А кто же, гм, — будет их рисовать?

— Элис позовем! — хмыкнула Кимми. — Нет-нет — ничего такого. Не картины с грудями, нет, — картины грудями, понимаешь? Грудь будет вроде как — инструментом? Ловко, а?

— Мм. Понимаю… и, гм — как? Кто-то окунет свои?..

— Ну, примерно, — пожала плечами Кимми. — Девчонка раскрасит себе сиськи, и я прижму ее передом к холсту. Шлеп, бац и готово, мэм. Ну как? Прославимся на весь мир.

— У тебя есть кто-то на примете? — не отступала Дороти. — Модель?

— Предлагаешь себя? Не пойдет. В смысле — без обид, До, хорошо? Но для этого мне нужны просто гигантские, понимаешь? Как у Расса Майера.[65] Арбузные. Такие сиськи, чтобы от них глаза на лоб лезли, вот что мне нужно. Послушай — это не проблема. Студентки что угодно сделают. Да за двадцать фунтов они выпьют эту гребаную краску, если я им скажу. Так что вот чем я собираюсь заняться в новом голу. В новом году, типа, все сиськи будут наши. А сейчас, крошки мои, время мятных драже! Послушайте: не устаю повторять — ну разве искусство не чудесно?

Должен сказать, я правда должен сказать, думал (и уже не в первый раз) Джон, что это действительно примечательно, — то, чего Майк и Уна вместе добились в этом своем выдающемся воссоздании. Признаюсь, я изрядно запутался, знаете ли — меня немного смущает то, как мало я на самом деле правда помню из военного детства и как много мне теперь кажется знакомым исключительно благодаря чрезвычайно осведомленной и занимательной болтовне Майка и все более близкому знакомству с вещами, что окружают меня. Вот небольшой пример — эмалированная табличка «Овалтин»,[66] смотрите — та, что висит рядом с самым убедительным факсимиле того рода спален, из какого я старался бы выбраться изо всех сил. Я хочу сказать, я совершенно уверен, что прекрасно помню ее по нашему маленькому местному филиалу «Юнайтед дэриз»,[67] но Майк уверяет, что данный конкретный рекламный образчик старше меня лет на десять, а то и больше. Ну — приятно сознавать, что здесь есть что-то старше меня, помимо кирпичей и перемычек. Но потом я, конечно, подумал, что да, знаете ли — я могу очень просто и совершенно безошибочно помнить именно эту табличку, потому что в те дни, видите ли, всякий хлам имел склонность накапливаться. Не то что сейчас — если вещи несколько недель или дней, она уже лишняя, устаревшая, совершенно не соответствует требованиям. В те дни, святый боже, — какой-нибудь фабрикант презентует лавке, гм… ну, не знаю — часы, например; или оловянную табличку, что-нибудь в этом роде. Господь милосердный, да владелец магазина — он будет хранить это до самой смерти; еще и потомкам завещает, по всей вероятности. Может, потому-то вокруг сохранилось, казалось бы, так много этих реликвий — ждут, пока энтузиасты вроде наших Майка и Уны унесут их в свои закрома. Странно, знаете ли, что… вот если об этом подумать… я хочу сказать, война, ну — фрицы же громили старый добрый Лондон практически еженощно, и все же предметов из этой эпохи сохранилось явно больше, чем из всех остальных, вместе взятых. На самом деле это, должно быть, не так (в конце концов, это противоречит здравому смыслу), но мне так, несомненно, представляется.

Джон продолжал потягивать виски. «Ты хоть представляешь, — возбужденно сообщил ему Майк, это виски наливая, — во что бы тебе обошлась такая бутылка на черном рынке 1942 года?» Нет, Джон не знал — и да, Майк ему поведал. Сейчас уже толком не вспомню, какое число он назвал. Кажется, что-то порядка сорока или пятидесяти фунтов — так, наверное? — в переводе на современные деньги. Что, очевидно, да, весьма немало. Если честно, я совершенно не представляю, что нынче является «ценностью». Я просто плачу, сколько требуют, — это, по-моему, не просто вежливо, но и, я думаю, позволяет полнее сосредоточиться на том удовольствии, которое эта покупка, эта трата доставляет мне — или, намного чаще, Фрэнки (хотя, разумеется, да: мне это тоже приятно) — полнее, чем тягостные раздумья, насколько большую и зияющую дыру она проела в моем бюджете.

Вы только поглядите на Фрэнки. Судя по всему, думал Джон, опять впала в искренне заинтересованное настроение — с ней это регулярно бывает, — носится по квартире Майка и Уны, тычет пальцем в одно и глазеет на другое, Майк порой ждет, когда она осведомится у него о каких-то деталях, но торопится объяснить все равно. Хотя иногда, как Джону прекрасно известно, в квартире Майка и Уны Фрэнки становится, насколько это вообще для нее возможно, ну — угрюмой звучит слишком мрачно, язвительно и ужасно, она такой никогда не бывает, нет-нет, никогда. Но бывали разы, когда она просто более или менее сидела, вертела в руках бокал, и Джон знал, что после она опять спросит его, почему они должны проводить столько времени в этом странном музее? Но сейчас, как я уже сказал, она вроде бы вполне довольна.

— Мне, типа, нравится этот наряд, — говорила она меж тем, постукивая стекло в крепкой рамке длинным, заостренным, отполированным и покрытым лаком ногтем. — Как по-твоему, хорошо бы я смотрелась в таком наряде, Джонни? Что скажешь, Уна?

— Послушай, как интересно, что ты об этом спросила, Фрэнки, — немедленно завел Майк. — Потому что…

— Нет, — оборвала его Уна. — Нет, Фрэнки, ни в коем случае. Он закроет все твои ноги.

— Да, но послушай! — продолжал Майк весьма настойчиво. — Этот «наряд», как ты его назвала…

— Ну, — надула губы Фрэнки, — иногда я надеваю брюки, правда, Джонни? Хотя, конечно, узкие. Но да — я люблю юбки, и каблуки, и много чего еще. А почему внизу рамки какой-то коричневый мусор накрошен, Майк? И кто этот старый пень? Твой папа, что ли?

Тут даже Майк на секунду заткнулся (а Джон тихо хихикнул).

— Это!.. — воскликнул Майк, едва ожил. — Этот «старый пень» — это Черчилль, Фрэнки. Уинстон Черчилль. Ты, конечно же знаешь, что он?..

— Ах да, — поняла Фрэнки. — Черчилль, конечно. Не смотри на меня, Майк! Я слышала о нем, знаешь ли. Я знаю, что он воевал и все такое прочее. Он ведь уже умер, да?

— Он… воевал? — запинаясь, выдавил Майк.

Уна смеялась:

— Оставь это, Майк. Знаешь, некоторым больше нравится жить здесь и сейчас. Я скажу, Фрэнки, какой наряд тебе подойдет. Я думаю, ты будешь выглядеть совершенно божественно и безупречно сексуально — еще сексуальнее, если это в человеческих силах…

— Ой да честное слово, Уна! — радостно захихикала Фрэнки. — Не продолжай, ради бога. — А потом, поскольку Уна молчала: — И в чем? В чем я буду? Выглядеть, как ты там выразилась? Божественно.

— О — в наряде, как у сестер Эндрюс. Что скажешь, Майк?

Майк энергично закивал:

— о боже, да: великолепно. Совершенно великолепно. Армия США. Но, гм, — этот наряд Черчилля — да, Фрэнки? Рад, что он тебя заинтересовал, потому что…

— Я не настолько заинтересована, — уточнила Фрэнки. — У вас есть еще вино или что-нибудь, Уна?

— О боже, прости, Фрэнки, — извинилась Уна. — Схожу достану — что мы будем пить? Шардоннэ Тедди? Только оно не холодное, потому что…

— Я знаю, — встряла Фрэнки. — У вас ведь нет холодильника? Боже — никогда бы не смогла жить как вы двое. Просто не смогла бы.

— Ну, вообще-то… есть возможность… — опасливо осмелился Майк; но тут же прорвалось его оживление: — Уна, я тебе еще не говорил, но знаешь того парня, у которого я купил большой радиоприемник «Буш»? С Брик-лейн? Так вот, он мне недавно сказал, что скоро ему в руки может попасть настоящий сливочно-белый «Кельвинатор». Это холодильник, Фрэнки. Я сказал, чтоб он держал меня на примете. Работает, само собой, от газа.

Фрэнки засмеялась. Потом огляделась по сторонам:

— Что?.. То есть — это же шутка? Правда? Я хочу сказать, не существует ведь газовых холодильников, да? Джонни? Не существует, да? Газ — это же огонь и всякое такое.

— Они существуют, — улыбнулась Уна, входя с очередной бутылкой. — О да — существуют.

— Нет, ты послушай, — встрял Майк. — Мы вроде как немного отклонились от темы, так? Черчилль — да? На этой картине он изображен в сшитом на заказ бархатном комбинезоне. Так что он мог быстро одеться, понимаешь, после того как вздремнул полчасика в убежище. Сам его сконструировал — отдал шить в… Джон — ты, я уверен, — ты и Лукас прекрасно знакомы с этой фирмой: она по-прежнему на коне. «Тёрнбулл и Ассер».[68] Джермин-стрит. Там ему немало таких сшили.

— Знаком, да — прекрасно их знаю, — согласился Джон. — Хотя должен сказать, что сам я скорее приверженец «Хилдич и Ки».[69] И Лукас тоже, мне кажется. Правда, он — должно быть, Элис мне рассказала, — он шьет на заказ в их парижском филиале, разумеется. Мне же и готовой одежды хватает. Фрэнки, золотко, — еще один бокал, а? А потом нам и правда пора идти.

— Да, и насчет мусора, Фрэнки, — добавил Майк. — Коричневые крошки внизу рамки, да? Конечно, они здорово развалились за многие годы. Но это якобы… если честно, я ни на гран в это не верю, — но они продавались, ну — совсем задешево, и я подумал: почему бы и нет? Короче говоря, считается, что это окурок одной из сигар великого человека — выкуренной и оставленной на командном пункте, не больше и не меньше. Конечно, подобные вещи сложно доказать… — И тут глаза Майка засверкали и принялись обшаривать комнату в поисках огня понимания. — Вы только подумайте — если это и вправду!.. Гм? Я хочу сказать… — добавил он (ужасно возбужденный). — Только представьте!..

Уна наливала совсем не такое холодное, как в винном погребе, шардоннэ себе и Фрэнки.

— Ты уже начала готовиться к празднику, Фрэнки? Звенеть колокольчиками?[70] Не продолжай, Майк…

— О да, — немедленно ответила Фрэнки. — Целая куча всего! У меня будет новый наряд на каждый вечер! О… и я, конечно, купила всем подарки… Но, знаешь, забавно, Уна — я поняла… я недавно поняла — вы такие же? Ну, я думаю, да, потому что все магазины, куда вам хотелось бы сходить, наверное, были стерты с лица земли во время бомбежек. Но я что хочу сказать, ну — вы все знаете, как я обожаю ходить по магазинам? Хорошо — да-да: я знаю, я ужасна, знаю… но с недавних пор, ну — и Джонни, он подтвердит, — я вообще-то больше не хочу так уж часто отсюда выходить. Я хочу сказать — один или два магазина, которые я правда хорошо знаю, понимаете, — с ними все в порядке, потому что в таких вроде как уютно и так далее. Но — может, дело в том, что нынче толком не припаркуешься, где тебе нравится, правда же? А Джонни — он терпеть не может оставлять машину где попало.

— Обычно не горю желанием… — вставил Джон.

— Да. И, не знаю, — улицы, люди, все это. Мне настолько лучше, когда я — ну, по сути дела, здесь. Именно здесь.

— Да… — сказал Майк. — Я думаю, мы все понимаем.

— Мм, — согласилась Фрэнки. — Я теперь много заказываю по почтовым каталогам. Так лучше.

— Есть идеи, — поинтересовался Джон, — что подарить Лукасу в этом голу?

— Это непросто… — задумалась Уна. — С каждым разом все сложнее. Но, надеюсь, Джуди, старина Джуди — у нее все под контролем. У нее обычно масса идей, у нашей Джуди. Если, конечно, не устраивать сила…

— Устроим, — твердо заявил Майк. — Разумеется, устроим. Как всегда. Так это все работает. Накладывает отпечаток.

— Ну да, я знаю, — довольно раздраженно ответила Уна. — Надо думать, я в курсе, Майк. Я просто говорю — потому что мы все должны, сам знаешь — принять участие: ну, времени совсем мало, так? Вот и все.

И Джон тоже кивал. Это действительно в своем роде проблема: не трудность, не обязанность — ни в коей степени не докука, нет-нет. Но это важно и требует основательных размышлений. Видите ли, я думаю, вот что сделало нашу большую рождественскую вечеринку еще важнее, чем она могла быть (она и так была бы важной — очень важной, о да, можете не сомневаться, потому что Рождество — ну, его ведь следует считать кульминацией всего, что мы тут делаем, правда? Всего, что мы значим). Но, видите ли, мы решили довольно давно (толком не уверен, как все это вышло, но тут очень деятельна была Элис, ничего удивительного, — как мне помнится. А Джуди с присущим ей чувством юмора и смаком выдвинула идею, за которую мы все ухватились: с тех пор так, на самом деле, и повелось). Нет, как я уже сказал — довольно давно это стало частью канона (традиции, если хотите) для всех нас, кто живет в Печатне, считать Рождество — ну, понимаете, именно этот день — также и днем рождения Лукаса и отмечать его соответственно. Его официальным днем рождения. Да, я знаю — совсем как день рождения королевы.[71] Но не так, выходит, потому что, думаю, не ошибусь, если скажу, что ни один из нас не имеет ни малейшего представления об истинной дате его рождения (возможно, Элис знает; вероятно, Элис знает, хотя я в этом как-то сомневаюсь). Фрэнки сказала мне однажды — когда впервые об этом узнала: мол, дело не в том, что никто его дня рождения не знает, не в том, что он, Лукас, хранит его в тайне, нет-нет: у него просто нет его, дня рождения. Охо-хо, сказал я, как обычно. Нет дня рождения, мм — любопытно. И как же ты пришла к столь выдающемуся заключению, Фрэнки, любовь моя? О нет — это не заключение, сказала она: я не думала об этом, ничего подобного. Просто это ведь так невероятно, правда? Признайся, Джонни. Лукас родился. Родился, сам понимаешь, маленьким и так далее. Это совсем не подходит к Лукасу. И в миллионный, наверное, раз я нежно засмеялся — засмеялся вместе с ней, наслаждаясь собственной снисходительностью. Но все же каким-то очень странным и совершенно непостижимым образом любому понятно, что она имела в виду.

В общем, вы понимаете: мы тут обсуждаем не просто обычный рождественский подарок. Более того, согласно духу Печатни — как Уна только что нам напомнила, — подарок должен нести отпечаток всех нас. Со мной-то все легче легкого, конечно; Джуди решит, какую часть мы должны пойти и купить, и я просто дам денег. Всем остальным, однако, придется поломать головы. Но это всегда триумф; к чему бы мы ни пришли, это всегда триумф, поскольку на самом деле мы справляем торжество. Сам подарок, ну — пожалуй, можно его назвать символическим.

— Я знаю, — продолжила Уна, — что Джуди и Пол уже начали украшать дом. Я это знаю.

— Пол просто замечательный, — с готовностью подтвердил Майк. — То есть сперва я думал, что он просто, ну, понимаете — любит собирать, приводить в порядок и так далее. Но его практическая хватка, если честно, она приводит меня в замешательство. Я хочу сказать, Джон, — смотри, вон там, наверху, видишь? Медали, да? Они у меня в коробке валялись, ох — годы, а Пол моментом взял и соорудил эту демонстрационную штуку. Я годами не мог собраться.

— Пойдем, Фрэнки — мы уходим, — сказал Джон. — Да, Пол хороший парень. Я видел, как он над чем-то трудился — по-моему, гигантские гирлянды. Для столовой, наверное. Очень праздничные. Куча ягод и все как положено. Здоровые, просто огромные гирлянды.

— Хмммм… — начала Уна. — Да, я, наверное, скоро достану наши традиционные старые украшения. То, что от них осталось.

— Одно или два, — вставил Майк, — очень редкие.

— Да, — согласилась Уна, — о да, редкие, может быть. Но они не — они не очень-то радостные, Майк, не так ли? Они почти ничего не дают? Не сказать, чтоб они оживляли комнату?..

— Ну, нет, — огрызнулся Майк. — У них было не так уж много времени и денег, верно? Во время войны. Тратить на такие вещи. Надо было обходиться подручными средствами, чинить старые игрушки — любой обрывок серебряной бумаги, красный лоскут, открытка — все шло в дело. Так все и было.

— Да, но теперь, — настаивала Уна, — все они цвета сигаретного пепла. Знаешь, Джон — когда-то у нас была одна из первых искусственных елок. Была. Пока не развалилась на куски. Но даже до того она выглядела, как ершик для унитаза. Только меньше.

— Да ладно тебе! — засмеялся Джон. — Мы будем гордиться Джуди и Полом, я в этом ничуть не сомневаюсь. Готова, Фрэнки? Собралась? Да? До свидания, добрые люди. À bientôt.[72]

Снаружи Фрэнки сказала: «Боже, знаешь, Джонни, столько времени прошло, а я до сих пор путаюсь в этих коридорчиках и вещах, которые они тут нагородили. — А потом добавила: — Ха — я только что придумала, Джонни: послушай. Как по-твоему, Майк и Уна могут понимать Гитлеров? Ты как думаешь? Потому что Гитлер — ну, настоящий, сам знаешь, — он тоже воевал, только на другой стороне. По-моему, они жуткие, эти Гитлеры. Не такие жуткие, как старый больной бродяга, фу-у, но тоже неслабо жуткие».

А внутри Уна сказала: «Майк, мне кажется, нам пора уединиться». Глаза у Майка загорелись; он облизнул пересохшую нижнюю губу и огляделся. Похоже, он вытирал ладони о штанины.

— Правда? — довольно хрипло переспросил он. — Правда? Что — сейчас? Ты имеешь в виду, сейчас?

Уна улыбнулась и взяла его за руку.

— Почему бы и не сейчас? Сейчас — неплохо.

Она повесила табличку чая «Лайонз» на ручку двери спальни, и Майк, когда она потянула его, последовал туда за ней. Он занял позицию по правую сторону мощного дубового гардероба и потянул, а Уна надавила с другой стороны. И хотя они благоразумно никогда ничего не клали в него именно по этой причине, гардероб все равно, как ворчала теперь Уна, громадина еще та — черта с два передвинешь. Затем она на четвереньках залезла в открывшуюся низкую дыру, вроде тоннеля, Майк нагнулся, чтобы отвести светомаскировочные шторы и медленно двинулся вперед, позволяя им смыкаться у себя за спиной, пока полз сразу за Уной. Теперь они устроились уютно, Майк и Уна, — уютно и тесно под морщинистым сводом самого первого семейного бомбоубежища, бомбоубежища Андерсона[73] — пожалуй, если честно, о нем Майк страстно мечтал всю жизнь, как ни о чем другом. А когда наконец им завладев (поглаживал холодные складки металла, вдыхал их запах), он контрабандой по частям провез его наверх в лифте, почему-то решив, что совершенно необходимо, чтобы никто, никто, кроме Уны, не знал об этом чуде, ибо это чудо — это чудо предназначалось для них. (Делиться — это хорошо, но это, это должно быть личным.)

— Удобно? — уточнила Уна, натягивая тонкие серые одеяла из аварийного комплекта к самым подбородкам. — Мне начинать?

Майк тяжело дышал.

— Начинай, — разрешил он.

В полумраке раздался щелчок, отразился эхом от стен, тут же последовал несколько зловещий дребезжащий свист, который вскоре перешел в быстрый и ритмичный треск. Мерцающие и пятнистые черно-белые быстрые и дерганые кадры внезапно выплеснулись на кривую заднюю стену совсем близко к их лицам, заскользили по кривым стенам, едва не пересекаясь где-то у них над головой. Невысокая женщина с насурьмленными глазами, аккуратной и блестящей стрижкой «под фокстрот» и чертовски мясистыми бедрами (нет, они мясистые, настаивала Уна в прошлый раз, по сравнению с ее икрами или крошечными сиськами) маячила у них над головами, ее ошеломительно длинный и заостренный, влажно блестящий язычок мелькал между черными, припухшими, словно от пчелиного укуса, губами со скоростью и четкостью ротационного поршня. Лихорадочное пятно рук раскачивало обнаженные груди вверх-вниз, будто она изо всех сил старалась избавиться от них навсегда — а затем ее глаза распахнулись в огромные белые озера совершенного и немого удивления, когда сонный мужик с унылыми усами принялся усердно долбить ее откуда-то сзади. И пока он это делал (пока он занимался своим делом), увенчанные длинными ноготками пальцы Уны осторожно крались в глубинах одеяла, и сейчас как раз добрались до ширинки Майковых темно-серых фланелевых штанов с рисунком «куриная лапка», а потом ловко и очень привычно порылся вокруг каждой пуговички. Майк навалился на плечо Уны, постепенно нашаривая дорогу через и под каждый слой ее лимонной «двойки», неуклонно приближаясь — продвигаясь вперед с неослабным стремлением побороть многочисленные петли и крючки, прочно пришитые к телесного цвета корсету с поясом для чулок фирмы «Плейтекс» (он действовал хладнокровно и осторожно, едва касаясь, точно Раффлс[74] или человек, сведущий в разминировании). Майк ахнул, когда рука Уны еще больше оживилась — а сейчас он ощутил вес груди номер один, вывалившейся прямо в его подставленную влажную ладонь. Усатый мужик, похоже, готов был поглотить их, а смело остриженная женская голова уже целенаправленно качалась туда-сюда в районе его паха, словно озверевший пневматический молоток, или, может быть, оголодавшая ворона (и пышные заросли там, похоже, совершенно ее не волновали). А потом Майк сказал: ах! Ах! — сказал Майк, и Уна, да, Уна, она сказала: оох. Оох, сказала Уна и задрожала, а все тело Майка стало тугим и жестким, он зажмурился (так, что больше не видел мужика с усами, он широко открыл рот и молча орал то ли от боли, то ли от наслаждения), и между задышливыми вздохами Уна шептала ему: сестры Эндрюс, сестры Эндрюс — о боже, Майк, давай — подумай об этом, подумай о ней сейчас — сестры Эндрюс сестры Эндрюс сестры Эндрюс — ааааах!.. Тихонько закончила она в тот самый миг, когда Майк сказал «боже», выгнулся под ней и жестко вжался в настойчиво снующие пальцы. Он кончил, когда она содрогнулась — хотя и не одновременно со стриженой женщиной и усатым мужиком, которые тоже закончили свои дела и теперь совершенно откровенно и с пугающей быстротой вытирали рабочие поверхности. Затем женщина — по-прежнему обнаженная — рассыпалась серией стремительных и очень милых реверансов, а парень подле нее отвешивал частые и энергичные поклоны, точно свихнувшийся посол, одержимый дипломатическим протоколом. Проектор трещал все быстрее, этот грохот, быть может, озаботил бы того, кто совершенно незнаком с причудами и капризами механизмов, — но Майк и Уна, они не только на этом собаку съели. Затем совершенно внезапно шум и свет исчезли, и Майк и Уна вновь оказались бок о бок в тишине и темноте. Она поцеловала его в нос. А потом возбужденно зашептала:

— Ты это сделал? Ты это сделал, Майк? Сделал? Подумал о ней? Ты о ней подумал?

Он длинно, с низким скрежетом, выдохнул из самых глубин своего существа.

— Да, — едва расслышала она. — Сделал. Я сделал. Я сделал это.

Джейми время от времени поглядывал на Тедди за столом — сидит себе и стучит по клавишам огромной старой пишмашинки, вроде бы не обращает внимания на болтовню Джейми и Джуди. Поначалу, если честно, Джейми совсем не нравилось, что Тедди вообще там сидит, — но потом он подумал: нет, это просто-напросто глупо. Правда ведь глупо? И неправильно. Ну то есть — да, я говорю с Джуди о, ну — очень интимных вещах, но что с того, если Тедди примет в этом участие, в самом деле? Мы все участвуем, так? Каждый из нас. Да. В этом-то и весь фокус. Мм — пожалуй, это правильно. Впрочем, говорю же — да посмотрите вы на него: сидит себе и шлепает по клавишам, уж не знаю, что он там печатает. Ему плевать, о чем мы говорим: вряд ли хоть слово расслышал.

— Ну, я думаю, — сказала Джуди, опуская чашку, — что это совершенно замечательная идея, Джейми. Как ты считаешь, Тедди? Замечательная?

— Замечательная, — немедленно и безапелляционно согласился Тедди.

Автоматическая реакция? Очередной рефлекторный ответ посреди бесконечного чемпионата по супружескому пинг-понгу? Или он умудряется печатать и слушать одновременно? Наверное, это возможно. Впрочем, мне все равно; теперь меня больше парит, что этот наш с Джуди разговор может отвлекать Тедди. Хотя, если на него посмотреть, он совершенно не отвлекается.

— Я имею в виду, — продолжала Джуди, — особенно ради малыша, да, Джейми? Бенни. Малыша Бенни. Мило… Так что приводи ее, конечно, если она — сам знаешь, если захочет. Если твоя жена вообще захочет познакомиться со мной…

— О да, конечно, она захочет с тобой познакомиться, — бросился уверять ее Джейми. — Если придет. Я же говорю — когда я звонил, ее не было. Не было дома. Ну — или трубку не сняла. Может быть. Когда услышала мой голос. Я оставил сообщение, может быть, ну не знаю — может, я сглупил, потому что в нем было полно, сама знаешь — эканий и меканий, и заикания, и так далее — потому что я до сих пор не привык, что довольно нелепо — разговаривать с машинами. Иисусе — пора бы уже привыкнуть. Не помню, когда в последний раз звонил кому-нибудь и действительно разговаривал с человеком.

— Я уверена, она ответит, Джейми. Ну конечно, ответит.

— Да-да. Дам ей день или два и позвоню еще раз.

— Это приятно? — спросила Джуди. — Быть отцом? Мне всегда ужасно любопытно, каково это. Воспитывать детей.

— Ну… если честно, я не очень помню, каково это. Столько времени прошло. Да я не так уж и много его, ну, воспитывал — так ты сказала? Да? О. Когда был рядом. Но на самом деле, знаешь, Джуди, — раз ты, ну, понимаешь — раз ты подняла этот вопрос, вроде того. Я вообще-то очень удивлен, что вы с Тедди, ну, понимаешь — что вы с Тедди не, гм, — никогда не…

— О нет. — Джуди улыбнулась, и весьма решительно притом. — Мы не можем, увы. Или надо было сказать «я не могу»? Да, Тедди?

— Да, — ответил Тедди. — Не можешь. В слове «терраса» две буквы «с», да?

— Одна «с», правда, Джейми? Одна «с»?

— Одна, да. Совершенно уверен. И две «р».

— Мм, — задумался Тедди. — Да, насчет двух «р» я и сам сообразил. Ну ладно — пусть будет одна «с».

— Но с Тедди все в порядке, — продолжала Джуди. — Это я не могу. Ведь ты же в порядке, правда, Тедди?

— Я в порядке, — согласился Тедди.

— И, черт возьми, знаешь, — засмеялась Джуди, — худшего момента просто не придумать. Ну, понимаешь — узнать. Нам сказали. Тедди и так был в ужасной депрессии, потому что, ну — оказалось, что это чуточку непросто, найти, ну, понимаешь — действительно хорошую роль, а моя практика была…

— Не мог, — вставил Тедди, — найти никакой роли. Никакой роли, ни хорошей, ни плохой. Эта лента, знаешь… Она еле-еле пишет. Может, у Майка есть другая?.. Запасная. Это же не единственная машинка в его закромах. Вполне может быть.

— В общем, — продолжала Джуди. — Моя практика тоже переживала одну из своих весьма — ну, она была несколько под паром, если ты меня понимаешь.

— Никто не приходил, — сказал Тедди. — Ни души.

— О, Тедди, — обязательно всегда быть таким?..

— Но это же правда. Ты же сама говорила? Тяжелее момента, чтоб узнать про детей, беременность и все такое ни за что не придумать, потому что я не зарабатываю, и ты не зарабатываешь, а то немногое, что у нас есть, я заливаю в свою ненасытную глотку.

— Да… — согласилась Джуди. — Это тоже была проблема. Тедди — алкоголик, Джейми. Не знаю, в курсе ли ты.

Джейми посмотрел на Джуди. А потом посмотрел на Тедди.

— Правда? Нет-нет — я не знал. Даже не предполагал. И что потом, гм, — Тедди? Ты, ну — покончил с этим, да?

— Ха! — сказал Тедди. — Нет-нет — это чистая правда, знаешь ли, что говорят — нельзя покончить с этим навсегда. Никак. Кто был алкоголиком…

— Да, но, — запротестовал Джейми, — твое вино, Тедди… твое вино…

— Ах да, — согласилась Джуди, — но ведь он его не пьет, правда, Тедди? Ты разве не замечал, Джейми? Он, Тедди, никогда его не пьет. Делает, да — раздает всем. Но в рот не берет ни капли, как говорится. Это прекрасно. Я очень им горжусь. Ты меня слышишь, Тедди? Я говорю, что очень горжусь тобой.

— Хорошо, — сказал Тедди. — Спасибо. Где… куда подевался этот чертов знак вопроса?..

— О боже, а в те дни все было просто ужасно, — жаловалась Джуди. — Он был настоящим хроником.

— Ах, вот ты где, сукин сын… Да, был, — со смаком согласился Тедди. — Настоящим полноценным пьяницей. И очень скучным, что неудивительно. Боже — как вспомню все эти кошмарные ночи в бесконечных клубах и барах, среди толпы пьяных кретинов. Люди едва могли говорить, но все время смеялись. Или плакали. Или внезапно пугались и начинали орать кому попало: «Моя сумка! О господи — моя сумка! Где моя сумка?!» А потом кто-нибудь немногим трезвее бормотал ему: «Вот — вот она, твоя сумка. Чё ты психуешь? Вот она, смотри, на полу, она там всю дорогу стоит, тупой ты старый осел». После чего заливший зенки идиот снова впадал в кому, умиротворенный. Я все это знаю, дорогой Джейми, потому что этим орущим дебилом чаще всего был я сам. Моя лучшая роль. Я был в ней совершенно естествен — правда? Джуди?

— Мм, — кивнула Джуди. — Боюсь, что так. Но потом это переменилось. Все переменилось.

— Как именно? — поинтересовался Джейми.

— А как ты, блин, думаешь? — крикнула Джуди. — Лукас. Лукас, разумеется. Как иначе-то? Тедди встретил Лукаса в питейном заведении, правда, дорогой?

— Ну да. В «Голубом ангеле». «Белом Ангеле». Каком-то разноцветном «Ангеле». И он тут же, понимаешь — тут же увидел, в чем моя беда, и предложил помощь. Я никогда его прежде не видел, а он мне помощь предлагает. И, господи боже, она нам была еще как нужна. Мне пообещали роль в одном минисериале…

— Ха! — перебила Джуди. — Это слово! Оно теперь всегда меня смешит, это слово, потому что много-много лет я произносила его совершенно неправильно. Правда, Тедди? Всякий раз, когда видела его напечатанным, знаешь, потому что в нем же никогда не ставят дефисов или пробелов. В «минисериалах»? В общем, я всегда говорила что-то вроде «минносралы», букву проглатывала, а остальное путала. Как будто они и без того тоску не наводили…

— Ты закончила? — спросил Тедди с фальшивой укоризной. — Точно? О радость. Ну так вот, Джейми. Лукас подошел ко мне в этом ангельском заведении, черт его знает, где оно было… ах да, сериал, телесериал, вот о чем я, — да. Я считал, что получил эту роль, понимаешь — мне пообещали, — а потом вдруг звонит агент и говорит: извини, друг, ничего не вышло. Не дают. Роль. Мне не стоило бы удивляться, но тогда я, видимо, этого не понимал. То, что я всегда был такой упитый, что не мог толком даже рекламу зубной пасты, нафиг, произнести, что уж говорить о настоящей актерской роли — где надо сценарий учить. А вскоре у меня и агента не стало. И хозяин квартиры — он поднял шум, правда, Джуди?

— Ужасный человек… — прошептала Джуди. — Дупер, так его звали. Ужасный человек.

— Мм — да, премерзкий тип он был, этот Дупер, — согласился Теми. — Но все-таки — трудно его винить, да? Он неделями не получал от нас арендной платы. Как бы то ни было — Лукас, он сказал мне… ну, ты знаешь, что он мне сказал, Джейми, потому что тебе он сказал то же самое, да? Приходи и живи со мной в Печатне. Вот что он мне сказал. И знаешь что? Я его расцеловал. В тот же миг, прямо там я взял и расцеловал его. Не знаю, что на меня нашло. Хотя знаю, конечно, — около восемнадцати больших порций джина, стандартная ночная норма. Господи всемогущий. Ладно. Мы были спасены. Вот и все.

— Самый главный день в нашей жизни, — с благоговением сказала Джуди.

— И в моей, — пылко согласился Джейми. — Я тоже был в баре. Наверное, он, Лукас, постоянно ищет в таких местах. Ищет заблудшие души. Не худшее место, чтобы начать поиски, если вдуматься, правда? Это было в отеле «Гросвенор», век буду помнить — не в том, что на Парк-лейн, не в роскошном, нет. В том, Что у вокзала Виктория. Знаете его? Ну ладно. Я убивал время — ждал поезда в — по-моему, в Ливерпуль. Отправление задерживалось. Они туда оттуда ходят? С Виктории? В Ливерпуль? Не знаю. Впрочем — не важно. В общем, куда-то на север. Не важно. Какая-то скучная командировка или еще что. И он, Лукас, мне это предложил — наверное, я тогда подумал, что у него немного не все дома, как-то так, — но он выложил мне все: какой моя жизнь может быть, ну — почти идеальной, блин. Так он это выложил.

— А ты что? — спросила Джуди. — Что ты ему ответил?

— Гм? Ну — толком ничего, если по правде. Почти ничего не сказал. Взял его карточку. Вежливо поблагодарил. Говорю же, я подумал, что он, наверное, какой-то псих с благими намерениями.

— Явно с благими намерениями… — задумчиво произнесла Джуди.

— Но не псих, — добавил Тедди. — Точно нет.

— Ну да, теперь-то я знаю, — защищался Джейми. — Но тогда — ну, тогда, он казался просто… ну, знаете: с тобой такие вещи не случаются, да?

— Нам повезло, — возликовала Джуди.

— Повезло, — сказал Джейми. — Еще как повезло. Ну, в общем, даже в поезде, когда я еще ехал в поезде в — думаю, это все-таки был, знаете, Ливерпуль, если хорошенько подумать. Я сидел, хлебал «Карлсберг», укуривался до смерти, и вся моя жизнь начала мне казаться, ну — другой. Какой она была, и каким, понимаете — все могло бы быть. Это звучит… о господи, знаете что — я могу вам сказать, тебе и Джуди, конечно, могу, потому что вы поймете, вы двое — но другие подумали бы, что я… ну ладно, если честно, мне казалось, что я, понимаете — наблюдал что-то вроде видения, да. Откровение. Вот настолько сильно. А я вроде как — вроде как смотрел на сельские дали, как они со свистом пролетали мимо окна, и это было вроде как мое — прошлое, да. Думаю, так я думал. То, кем я был. Понимаете? Потому что теперь я был другим. Я это чувствовал. Совершенно другим человеком. Мм… я изменился. Я сменил в Кру.[75] Не поезд. Нет. Личность. — Джейми задумался. — Жалко, что я… что я этого fie сделал. Не расцеловал его…

Джуди глядела на него.

— По-моему, — сказала она, — по-моему, Джейми, это был прекрасный рассказ. Правда. И, по-моему, ты прав, ну, знаешь, насчет Лукаса и баров, кабаков и так далее. Пола нашли там же — в каком-то кабаке. И Элис — даже Элис. Элис работала официанткой, она мне как-то раз говорила, в каком-то ужасно модном — ужасно шикарном месте. И Лукас, он спросил ее — мол, неужели ты не стремишься к большему, как-то так. И Элис, она сказала ему — судя по всему, она ему сказала: «Ага! Пусть мой вид тебя не обманывает! Это верно, сегодня я обслуживаю столики в частном клубе — но завтра! Завтра — кто знает, где я буду обслуживать столики завтра!» Ха-ха. Ужасно смешно. Что вообще-то довольно странно, да? То, что это сказала Элис.

— Ага! — рявкнул Тедди, выдергивая лист бумаги из-под валика пишущей машинки. — Все. Готово. Конец. Точка.

— О Тедди, я так рада! Можно прочитать?

— Как только я размножу. Пол говорил, у него есть какой-то знакомый, который занимается такими вещами. К тому же надо отнести еще вина вниз, Бочке… Ну не чудо ли он, старина Бочка? Сегодня нас ждет рагу из баранины. Обожаю его рагу. Вкуснее в жизни не ел.

— Над чем ты работал, Тедди? — спросил Джейми. — Да — я люблю рагу.

— О! — воскликнула Джуди. — Такты не знаешь! А, ну, наверное, откуда тебе знать, правда? Тедди никогда никому не говорит, какой он у меня невероятно талантливый, правда, Тедди, любовь моя?

— Это всего лишь пьеса, — отбился Тедди. — Всего лишь маленькая пьеса…

— Которую ты написал! — радостно засмеялась Джуди. — Это на Рождество, Джейми. Ему так надоело, знаешь, сокращать и переделывать чужие пьесы, что он решил сесть и написать свою. Вот так запросто. Жду не дождусь, когда она попадет мне в руки — и надеюсь, Тедди, для меня там хорошая роль.

— Там все роли хорошие. Что ж, будем честны — это для меня единственный способ раздобыть хорошую роль, правда? — уныло отозвался Тедди. — Здесь отличная роль для тебя, Джейми.

— Для меня! — взвизгнул Джейми. — О господи боже, нет — только не я, Тедди, о нет. Ни в коем случае. Я не актер, ни в коем случае! О господи, нет — только не я.

— Ты и художником не был… — проницательно сказала Джуди, медленно кивая и сощурив глаза.

Джейми посмотрел в пол. А когда он поднял глаза, лицо его сияло.

— Это… правда, да, Джуди? Ладно, тогда, Тедди, — хорошо. Берегись, Оливье,[76] или кто там нынче за него: я иду!

Джуди захлопала в ладоши:

— Что за характер! Вот это Джейми!

— Ладно, вы двое, — я размножу эту штуку, а потом… в конце концов, можно, пожалуй, заняться бургундским и всем прочим прямо сейчас. Сэкономлю время. Кстати, да, Джейми, — забыл сказать. Зная о моей проблеме, угадай, кто предложил мне, когда мы впервые, ну — пришли сюда и все такое, заняться выпивкой?

— Лукас?

— В яблочко. Лукас. Верно. Это научит меня… как он сказал, Джуди? Чему это меня научит?..

— Ответственности, — сообщила Джуди. — Во всех этих делах. Так он сказал. И с кааапелькой моей помощи?..

— О боже, да, — искренне согласился Тедди. — Господи, да я бы не осмелился даже подумать об этом без Джуди…

— …он моментально завязал с бухлом. Правда, любимый?

— Именно. Ни капли в рот не брал, как говорится, уже, э — семьсот двадцать один день. Двадцать два, если считать сегодня.

— За это надо выпить! — засмеялся Джейми.

— Ты можешь, — моментально парировал Тедди. — Ты, Джейми, можешь перепробовать хоть весь погреб. Но я — я пас.

— Это как твои сигареты, Джейми, — улыбнулась Джуди. — То же самое. Магия.

— Ну… — засомневался Джейми. — Почти, если честно. Мне все еще нужны пластыри.

— И сигареты! — крикнула Джуди. — Да-да — можешь не отпираться, потому что я знаю, что ты это делаешь, я знаю. Но скоро, Джейми, честно. Ты уже очень близок, правда.

— Ну, — сказал Джейми, — за это спасибо тебе. Да.

Джуди похлопала его по колену.

— А как она называется, Тедди? — полюбопытствовала она. — Пьеса. Как ты ее назвал?

— Ах да… я думаю, тебе понравится название, Джуди. На самом деле, я думаю, оно всем понравится. Я им очень горжусь. Она называется — «Отпечатки». Вот.

Джуди и Джейми разом посмотрели на него.

— О Тедди!.. — восхитилась Джуди. — Вдохновенно. Блестящее название. Забавно, что раньше никто об этом не подумал. И она о?… Я имею в виду — она о нас, да? О Печатне?

— Вообще-то нет, — признался Тедди. — Не совсем. Это, скорее, прогулка в прошлое, да. Что-то вроде «Вверх и вниз по лестнице». О том как, знаете, в старые дни все точно знали свое место. Что именно от них ожидается. И шестеренки — шестеренки тогда, ну, были в беспрестанном движении. Отпечатки, понимаете: о том, какие отпечатки это все накладывает. Так что в этом отношении, наверное, оно чем-то похоже на нас… дело в том, сами знаете, что мы все вносим какой-то вклад и… это накладывает отпечаток. Да. Потому что знаете что? — добавил Тедди, дотронувшись до дверного косяка. — В те дни, когда я всегда был навеселе, мягко говоря, мне было так паршиво каждый божий день — а по ночам, о господи, — эти жуткие, изматывающие ночи, когда мечешься в поту…

— Я помню… — отозвалась Джуди, очень тихо и чуточку содрогнувшись.

— Ну да. Еще бы. Такое не забудешь. А сны — боже мой. Какие у меня были страшные, кошмарные сны. И я как раз об этом: я вот что хочу сказать. В те дни я утешался только тем, что сны… со временем они тают, как кончается выпивка. Уходят. Отпускают меня, да? Но этот сон — наш сон. Он не кончится. Он навсегда. И я не хочу, Джуди, чтобы он кончался. Уходил. Я не хочу, чтобы он меня отпускал. Да?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Пока Тычок помогал Бочке перетаскивать коробки и мешки из багажника — по коридору, потом в лифте вниз, в кухни, — он одновременно думал вслух.

— Я думал, ему никогда, — вот докуда уже дошла его мысль, — я никогда не думал, что его пропрет. Нет, я никогда…

Тычок поудобнее устроил тюк капустных кочанов под мышкой и обернулся на Бочку — быть может, в негодовании:

— Эй ты! Эй — Бочка. Я ж говорю, да? Ты слушаешь или как? Я чё, блин, просто так говорю, а?

— Да? — переспросил Бочка (я прикидываю — прикидываю, нам осталось оттащить эти два мешка, и пойдем на последний заход, похоже на то). — Думал, ты просто, типа, думаешь вслух.

— Ну, я и думал, — крайне величественно признал Тычок. — Я ж не говорю, что не думал. Но все равно нужно, чтобы кто-то тебя, нахер, слушал, а?

— И о чем ты говорил? Слышь — знаешь, что я прикидываю? Я прикидываю, нам осталось оттащить эти два мешка, и пойдем на последний заход, похоже на то.

— Я говорю о машине, кореш. О шикарной тачке, да? Я просто говорю — когда пошел разговор, что Джон-Джон нас, типа, с радостью оттаранит на «Смитфилд»[77] и всякое такое, я ничё такого не подумал, да? Потом я вижу тачку и думаю, ну уж нет, сынок: он просто не врубается, куда мы собрались, старина Джон-Джон. Когда до него дойдет, что мы громадных кусков мяса накупим и кучу овощей, деревенской всякой дрянью обляпанных, он ни за что на свете, приятель — ни за что на свете этот парень не подпустит нас к своей шикарной тачке на пушечный выстрел. А он нет. Ему ничегошеньки, да, Бочка? А? Прям сразу.

Ну да — чертов Бочка опять, блин, не слушает, да? За милю чую. Я, значит, должен тащить на горбу его мешки и сам с собой болтать. Но я вам говорю — я здорово обалдел, когда Джон-Джон сказал, мол, да, старина — нет проблем: отвезу вас куда надо — подожду, сколько надо, чтобы никаких там штрафов, ограничений и прочего дерьма, а потом загрузите, что хотите, сынок, прямо в багажник, и мы прекрасно оттараним все в Печатню. Надо отдать ему должное — не соврал ни капли. Не жаловался, ничё. По-мойму, отличный парень, наш Джон-Джон, — вот, по-мойму, что, как на духу. Я теперь доволен тем, что сделал для него в первый вечер. Вот черт — как сто лет прошло: а прошло-то всего ничего. В самый первый вечер, да? Когда Бочка на кухне шарился. Ах да — к слову о Бочке, да? Я вам скажу, ребята, — уважаю, ага? Ну еще б не уважать, когда он такое делает. Я хочу сказать, я чего имею в виду — я прекрасно знал, ну, что он может бекон и яйца поджарить, мясо там приготовить, типа того, — но бля! Я, по-мойму, в жизни не ел такой вкуснотищи. Потому мне и не западло было, сечете? Не западло пособить ему на этих наших утренних прогулках. И он сказал мне. Бочка — он сказал мне, я жуть как доволен, что ты это делаешь, Тычок: за мной должок, да? Потому как если б мне пришлось это делать одному, ну — чертовски непросто было бы. А я ему говорю, да ладно тебе — я же, считай, ничё и не делаю? Ничё такого, как ты? Да. Ну ладно. У нас тут отличный порядок завелся в последнее время. Значит, так: я всегда по утрам встаю первым. Ну то есть — не только первым из нас троих, но изо всей шайки-лейки, сечете? Из всех жителей Печатни, типа того. Ага. Кстати, наверху, в обители старины Лукаса, ну — там все время шум, днем и ночью. По-моему, этот парень никогда не отдыхает. Он не такой, как мы с вами, Лукас не такой — он сам по себе, да. Ну да ладно, короче, — я такой встаю, ага, и прохожу по всем коридорам со старым электрическим полировщиком, и так далее (пылесосом ступеньки чищу). У меня есть офигенная такая как ее там для пыли на длинной ручке, чтобы до высоких окон доставала. За пару часов справляюсь. Полировщик — если честно, я его полюбил, этот старый полировщик. Он почти не шумит, ничё такого, а полы, говорю вам, — после него просто прелесть, да. Скользит и тащит тебя за собой, этот старый полировщик, — как будто на коньках катаешься. Так вот, смотрите, — я заканчиваю уборку, ага, но еще чертовски рано, так? И потом мы имеем вот что: старина Бочка — он выбирается из своей берлоги, да, и готовит мне маленький и очень вкусный завтрак. Для меня одного он это делает — это ведь самое главное? Пара хороших сосисок, как-нибудь так — кусочек хрустящего бекона (я его обожаю, можете не сомневаться), а иногда еще и яйцо, да? Он яйцом все это заливает. Я вам говорю: сразу сил набираешься, без балды. Потом мы выходим, и нас ждет старина Джон-Джон, точный как не помню что — выглядит как, ну не знаю, — как звезда из старого кино, как-то так он выглядит, наш Джон-Джон, — как будто прямиком из тех дней, когда люди одевались, ну, в костюмы и галстуки, сверкающие ботинки и так далее — а ботинки у Джон-Джона, боже мой: собственную физию в них разглядишь (если охота). На моих-то шмотках полно нашивок и надписей — небось сама ткань только половину и занимает. Не знаю вообще-то, чё я к ним так прикипел; ну просто парни в наши дни такое и носят, да? Так что надо не отставать. Ну короче, — Джон-Джон, да? Ничё такого он не носит. Ну — ничё странного вообще-то, если помозговать-то: ему ж небось лет сто? Но я ничё не говорю, ничё такого. Я ж вам толкую — он отличный парень, наш Джон-Джон, старый он или нет. Ну и вот — он нас ждет рядом со своим клевым авто (знаете — когда я сижу в нем на заднем сиденье, я прям как будто, ну не знаю — Принц Чарлз, кто-то из этой братии) и все мы едем на рынок «Нью Ковент-Гарден» или «Смитфилд» — иногда еще на Коламбиа-роуд, за — ну блин, я б сказал, за доброй половиной хорошего цветника. Мы тащим их обратно, а потом Поли — он запихивает их в ведро, и Лукас, да, он говорит, что Поли — гребаный гений. Смешно, да? Правда?

Я чё хочу сказать-то, ну — типа, чтобы все узнали: вроде как для печати, ага. Для. Первый вечер, да? Я еще ныл тогда, ох ты ж бля, о господи, ныл, да? Я, бляха-муха, нахер не врубаюсь, говорю вам. Так я думал. Думал, друзья плевать на меня хотели, да? Пол с его, бля, цветочками и Бочка, который трещал о своей гребаной подливке или чё это было. Я не врубался, я вот к чему клоню. Теперь, кажись, вроде как врубаюсь. Я, типа, не то чтобы проникся — но, по-мойму, я знаю, откуда что, ну, вроде как, берется, сечете? Хотя я по-прежнему давлю на Поли — я от него не отстаю. Ну так как, Поли, — когда мы займемся делом? И знаете, чё он мне говорит? Он говорит мне: да, Тычок — да-да: скоро займемся, очень скоро, лады? Но между тем, Тычок, говорит он — ты мозгой-то пошевели: мы вообще почему делом занимаемся, а? А я говорю ему: слышь, ты о чем это? Ты что, нарочно меня доводишь? Ты это вообще о чем — зачем мы занимаемся делом? Мы занимаемся делом, сынок, потому что оно для нас — материнская титька, наш кусок хлеба с маслом, и иногда, ага, мы срываем кассу, и тогда на нем еще и икра. Не здоровья ради, да, Пол? Чё на тебя нашло? Я сидел, бля, из-за дела. Почти три года, бля. Ты забыл, да, Поли? Выскочило из головы, а? Потому как я тебя скажу, парень, — у меня из головы ничё не выскочило, не сомневайся. И Пол, он сказал, да, Тычок, да: я тебе о том и толкую. Ты глянь вокруг, сынок. Посмотри, где мы очутились. Это Сладкая жизнь с большой буквы «С», сынок: мы делаем свою часть — не важно — а остальное само устраивается, так? Я тебе вот что говорю, Тычок: да, мы провернем одно дело — кстати, может, нам Джейми пригодится (хотя он, понятно, ни сном ни духом), — но только чтобы не упустить своего. Просто чтобы вроде как хватку не потерять. Потому что впервые. Тычок, — что, ты не врубаешься, да? Впервые в жизни, Тычок, нам это не нужно. У нас есть все, чего мы хотим. И я говорю тебе, кореш, — не знаю, как тебе, но мне. Тычок, мне это нравится. И это у нас должен быть номер один. Вот чё мне Пол сказал. И да, я врубаюсь, конечно, врубаюсь (ну конечно, бля, я врубаюсь: я же не тупой, правда?). Короче, я пока оставил этот разговор.

Нет, блин, послушайте — я так и не рассказал, да? Ась? Про первый вечер, да? Внизу, в столовке. Когда мы закончили с хавчиком, я подваливаю к Джон-Джону, да? И говорю ему, ну — извини, кореш, но ты, по-мойму, обронил. И Джон-Джон, он, типа, смотрит на свой бумажник у меня в руке и мигом давай такой: о, я так тебе обязан, друг, и все в таком роде (ну, вы знаете, как он выражается), а я говорю ему, да ерунда, приятель, — для кого угодно бы сделал, да? Но если честно, стащить у него бумажник было проще простого. Черт, думаю: нам поперло, здесь простофили стадами бродят. Да. Но потом, ну — когда все пожрали, говорю же… ну, не знаю, если честно. Никогда такого прежде не делал, правда. Но я прикинул, что это неправильно, сечете? Ну, я ему бумажник и вернул. А еще я подумал — если совсем уж честно, — что если передумаю, забрать бумажник обратно раз плюнуть: говорю вам, проще, чем отнять конфету у ребенка. Но я не передумал. Неа. Не передумал. Пол — он был очень доволен. Он все видел, да? Всегда все видит. Заметил, как я стащил бумажник. Ничего не сказал. Заметил, как я вернул бумажник. Я рад, сказал, что ты это сделал, Тычок. Потому как если б ты бумажник не вернул, сынок, я бы тебе руку сломал. Мило. Да? А еще кореш. Но да — я въехал, о чем это он, если честно. Ну, я потому-то бумажник и вернул, да? Ну да ладно. Говорю же: в конце концов все обернулось к лучшему. В основном.

— О, привет! — сказала Дороти и впрямь весьма радостно — и чувствовала она себя при этом, если честно, довольно хорошо, совсем неплохо, из-за того, что сказала именно это — вот так запросто. Ну то есть, ладно — я сказала только привет, ради всего святого, но главное — это вышло само собой: а значит, я уже не (вряд ли я) печальна и пуглива, как раньше, когда я даже не замечала людей вокруг — людей, знаете, которые не были явно, гм — ну, особо важны, — не говоря о том, чтобы их приветствовать и так далее. И не обязана быстро разбираться в ситуации, подстраиваться, прежде чем уверенно встать на ту или иную сторону — к примеру, следует ли в подобных обстоятельствах произносить такое простое слово, как «привет» (хотя бы целесообразно ли это), или, возможно, по той или иной причине (хотя, признаю — не представляю, с чего бы) его могут неправильно истолковать. Ну, вы понимаете. И подобные сложности (неврозы, говорит Кимми) я переживаю бесконечно: все они глупые, теперь я это знаю, — и каждая заставляет меня страдать. Кимми это и твердит мне изо дня в день. Боже. Бедная Кимми — как она меня терпит? Почему она меня терпит, на самом деле? Сейчас я иногда забываю, что когда-то, очень-очень давно (вскоре после его ухода: ну вот — я это сказала) она наняла меня помощницей. Почему? Было убийственно очевидно, должна сказать, что я никому не могу помочь — не могу даже поддерживать собственное существование, не говоря уже о том, чтобы заниматься Мэри-Энн, которая теперь стала намного спокойнее, слава богу. Я хочу сказать — люди, наверное, считают Мэри-Энн задумчивым, уравновешенным и управляемым ребенком, да; но это все с недавних пор — в основном благодаря Кимми и Джуди, должна признать (нам всем нужна Джуди), и, конечно, благодаря тому, что мы здесь. В безопасности. Под широким зонтом Лукаса.

Но господи — меня в дрожь бросает, знаете, при мысли о том, что могло бы стать с маленькой Мэри-Энн, если бы только мне, мне одной пришлось с ней возиться. Она сильно отстала в школе, если честно, — но сейчас прекрасно справляется (по крайней мере, так мне говорят: я в таких вещах несколько отстраняюсь). Может… я думаю, вполне может быть, что все это — моя безнадежность — и есть причина, почему Кимми взяла меня на работу (потому что она из хорошего теста, наша Кимми; немного шумновата, немного прямолинейна — что ж, в конце концов, она ведь американка, — но в основе своей она взаправду очень добрая и хорошая душа. И она терпеть не может — убила бы меня, если б услышала, что я вам это говорю. Хотя не знаю: может, и нет). Иногда люди не только чувствуют, что нужна помощь, но реагируют тут же — импульсивно и быстро. А это самое важное, знаете, чтобы быстро — это главное. Люди, которых лишь слегка беспокоит пара обычных жизненных неприятностей или помех, могут смутно пообещать принять вас, если найдется окно, когда-нибудь в не очень (не очень) отдаленном будущем. Они не понимают природы отчаяния: людей, которым нужны, скажем, деньги прямо сейчас, не то им придется закрыться (или, еще хуже, понести убытки). Людей, которые голодают; не просто голодны, нет-нет. Не «не прочь перекусить», нет: но изголодались. Которые страдают от голода и вот-вот упадут (или, еще хуже, заболеют). Кимми — она это во мне увидела. Лукас, он… Лукас увидел это во всех нас (разве нет?).

Так вот: просто сказать «привет», да? Не задумываясь. Для вас, вероятно, это такая мелочь — незаметная, я понимаю. Но для меня, ну — я не хочу вдаваться в детали, но это и правда в своем роде небольшая победа. И я даже не остановилась подумать, что это Джейми я говорю свой беззаботный привет. Потому что это же он, я не могу забыть (потому что такое ведь не забыть, да? Если кто-то намекает, что, ну, знаете, кто-то другой, гм… как бы мне выразиться? Как бы вы сказали? Увлекся вами, вы ему в некотором роде нравитесь, как угодно. Ну, вы никогда этого не забудете. Никто не забудет). Я сейчас смотрю на него несколько, может быть, загадочно, да? Не очень-то здорово. Пожалуй, неплохо бы сказать что-то еще… Это правда, вы как думаете? Что я ему нравлюсь? Он определенно совсем не спешит со мной поговорить. Ни малейшего знака. Может, он стесняется, как по-вашему? Говорят, некоторые мужчины смущаются. Никогда не казался мне особо стеснительным. Пожалуй, неплохо бы сказать что-то еще… Но я: что я чувствую? Что ж, если совсем честно, я по-прежнему чувствую то же самое, что и тогда, во время разговора с Кимми. Хороший парень, вполне вероятно, этот Джейми, — но я никогда, понимаете, никогда толком не видела в нем ничего больше. Хотя сейчас я начинаю… ну, знаете: смотреть на него, и вижу, да, вижу, что он, да, вполне привлекательный в таком, знаете, немного домашнем и взъерошенном роде. Что может быть очень мило. Да. Но. Пожалуй, неплохо бы сказать что-то еще…

— Ты что тут бродишь, Джейми? Уже позавтракал? Жуть какая рань.

— Я, гм — да. То есть нет. У меня ни крошки во рту, гм… чашку чая выпил. Хотя действительно рано, да — я знаю. Похоже, неплохой денек намечается. Задатки есть… Нет, я, гм… — вообще-то жду кое-кого. Дороти. Кое-кого жду. Услышал, ну, знаешь, — что кто-то тут возится, и спустился — а это просто Бочка и Тычок. И Джон тоже где-то поблизости, наверное.

Она на меня смотрит, думал Джейми, довольно странно. Правда ведь? Странно смотрит? Не знаю. Сложно сказать. Но если это правда — сами знаете: о чем Пол говорил. Если она правда в меня влюбилась (господи боже — да с какой стати? Я бы в себя не влюбился, это уж точно), тогда, наверное, ей так полагается, да? Смотреть на меня. А может, и не странно: может, и не странно смотрит.

— О, привет вам обоим! — пропел новый голосок у них за спиной. — Мой Джонни еще не вернулся? Его завтрак почти готов. Я приготовила его любимое.

Джейми пожелал Фрэнки доброго утра, а Дороти, примерно в унисон (к большому своему удовольствию) поддержала его своим довольно бодрым и легкомысленным приветом.

— Иногда, — продолжала Фрэнки, — ему приходится мили проехать, чтобы оставить машину. Я бы так хотела, чтобы Лукас позволил ему держать ее здесь. Ну то есть я понимаю, что он имеет в виду в общем, но это же такая красивая машина, правда? Ты согласен, Джейми?

— Согласен, — подтвердил он, глядя на нее. — Красивая.

— Так что она не испортит вид, и всякое такое. А Джонни говорит, чтобы я забыла об этом. Говорит, правила есть правила. Как с занавесками. Наверное, он прав.

Это было упоминание правил. Всего лишь, позднее размышлял Джейми, скользящий намек на, следует признать, жалкую горстку правил, жестко соблюдавшихся здесь (и рвение наше не просто инстинктивно, нет, но совершенно религиозно). Просто я подумал… ну ладно, хорошо: говорил я вам, что еще не вполне преодолел — я же говорил Джуди? Всю правду выложил. А сейчас как раз такой момент, когда ничто, ничто другое в целом мире не поможет. Вот ведь дерьмо — полное и безоговорочное дерьмо, потому что я уже налепил на себя три или четыре гребаных пластыря, а в двенадцать я должен встретиться с Джуди, чтобы еще немного поболтать, чтобы она еще погладила меня по головке, а я уже больше четырех дней не курил (ох ты ж — почти пять уже). Как паршиво, стучит у меня в голове сейчас. Это то самое чувство, понимаете? Я объяснял. Когда ничто другое не поможет. Но. Я не могу. Уйти с поста. Потому что я ведь жду, так? Да, я жду: я жду, и это важно. Потому что она наконец это сделала, ну, Каролина, понимаете, — ответила на мои бесчисленные звонки и сообщения. Написала записку. Послала ее вторым классом… Сказала, что придет как-нибудь, чтобы собственными глазами полюбоваться на кошмарное место, где я в итоге очутился (это она, ясное дело, так выразилась), хотя бы просто чтоб я заткнулся. И Бенни, настаивал я (в очередном телефонном сообщении: она просто не берет трубку, знаете ли, — просто не берет. Или не берет, или ее нет дома; а если ее нет дома, где же она шляется?). Ты должна взять с собой Бенни. Нет, ответила она (удивительно). Может быть, в другой раз. Не сейчас. Так что я позвонил ей снова. И твердо сказал автоответчику: нет, в этот раз, в этот раз, этот раз прекрасно подходит. Я вам без подробностей расскажу, ладно? А то нам утра не хватит. В конце концов я заставил ее сказать «да» (я так думаю, просто чтобы меня заткнуть).

А сейчас — здесь и сейчас — мы назначили встречу. Вообще-то она опаздывает (удивительно). Так что я, наверное, сейчас не лучший собеседник. Вообще забавно, знаете, потому что в этой части Печатни — прямо у входа — в это время дня обычно ни души; но сегодня я как будто приглашения всем разослал. И хотя я вовсе не хотел бы быть грубым с Дороти (особенно если учесть, сами знаете: обстоятельства. Принять в расчет ее чувства и все такое прочее), и глазам всегда приятно отдохнуть на бесконечно восхитительных формах Фрэнки (ах господи… в другой день, в другой жизни — кто знает, что могло бы произойти?), тем не менее, что вполне понятно, Каролина, вот кто в основном занимает сейчас мои мысли. И Бенни. Мой сын. Оба они… погодите… минутку… о боже, это они, да? О боже, о боже, это они (жаль, Джуди тут нет). Да… это они виднеются вдалеке, и, если честно, ну — их появление как раз в тот момент, когда поблизости ошивается Дороти (ей что, больше делать нечего? Да — видимо, нечего), и Фрэнки прохлаждается рядом (она ведь тут и останется? Пока Джон не вернется, потому что она его обожает, счастливчик, настоящий счастливчик, вот он кто), а я между тем ерзаю, потею и изнываю в мечтаниях о дозе никотина… в общем, нет, я бы не хотел, чтобы все так вышло, если честно, совсем не хотел бы. В целом, я представлял все совсем по-другому. Я бы все устроил совсем не так.

Джейми высоко поднял руку и махал, глаза и рот его распахнулись, настоятельно требуя, чтобы их заметили. Но он знал, что его уже увидели: Бенни, смотрите, — он побежал, он бежит прямо ко мне. Когда мы столкнемся — когда его напряженное юное лицо ткнется в меня, выбьет дух, а я взъерошу мальчику волосы и стану прижимать его к себе все сильнее, может, он успокоится или, наоборот, будет счастливым или грустным, а я — мне будет просто не по себе. Я дважды обернулся на Дороти и Фрэнки — потыкал пальцем в направлении быстро приближающейся Каролины. Два парня давно бы уже на их месте смылись. Пока-пока, сказали бы они, и только вы их и видели. Хотя два парня — начать с того, что они бы просто не околачивались тут, правда же? Но Дороти и Фрэнки, приходится признать, — они никуда не собираются. Вы на них только посмотрите: так предвкушают и любопытствуют (нехорошо ведь говорить, что нос суют?), аж трепещут и ни единого дюйма не отдадут.

— Джейми, — довольно равнодушно изрекла Каролина. — Это место чертовски нелегко найти. Просто какой-то затерянный мир. Ты что, не можешь отцепиться от отца, Бенни?

— Все хорошо, — ответил Джейми. — Все хорошо, правда, Бенни? — прошептал он ему сверху вниз (ероша мальчику волосы и прижимая его к себе все сильнее).

Каролина посмотрела на Дороти и Фрэнки именно так, как Джейми предвидел: словно унюхала какой-то отнюдь не приятный запашок.

— Дороти… — с огромной неохотой произнес Джейми (он не собирался сейчас никого знакомить; этим процедурам, если бог даст, полагалось случиться намного позже). — И Фрэнки. Это Каролина. И Бенни. Поздоровайся, Бенни. Бенни — мой сын. Мой мальчик. Правда, Бенни?

Бенни слегка покраснел и предъявил всем почти полуулыбку — прикусив язык, дабы не отвечать на отцовский вопрос, вообще-то довольно идиотский.

— Привет, Бенни! — весьма энергично приветствовала его Дороти (чем больше, знаете ли, тем проще справляться). — Я знаю кое-кого, кто будет просто счастлив с тобой познакомиться. Представляешь? Хочешь пойти со мной. Бенни? Можно, Джейми? Мы можем сходить на разведку.

Сначала, вынужден он признать, он здорово, блин, разозлился. Ну то есть, Иисусе: мне столько времени пришлось добиваться, чтобы Бенни пришел сюда (на мою территорию). А теперь эта женщина хочет его увести. Но во вторую половину секунды, коя потребовалась, дабы всю эту ерунду проглотить, Джейми отказался от такой мысли и переключился на прямо противоположную точку зрения. Я хотел, чтобы Бенни сюда пришел, да, я хотел (потому что я думал, ему здесь понравится — ему, Бенни, понравится здесь: я знаю, что понравится), но это ведь всю дорогу обещало быть непросто — совладать (поболтать) с Каролиной. Нет — совсем не просто. Потому что всякий раз, когда он подступался бы к тому, что ему больше всего требовалось сказать, Каролина — о да, непременно — многозначительно оборачивалась бы на Бенни и шипела бы Джейми, что, по ее мнению, сейчас совсем неподходящий момент (не так ли?). Но ведь это наверняка он — наверняка подходящий момент, правда? Она должна это понять. Потому что, уж поверьте ему — Джейми прекрасно знал, что если здесь и сейчас момент неподходящий, то… что ж, другого может и не быть.

— По-моему, это блестящая мысль, Дороти, — очень поспешно подтвердил Джейми — быть может, громче, нежели следовало бы (поскольку рот Каролины, смотрите — он разверзся, того и гляди выпалит что-нибудь. Так что надо быстро прорваться, да? И закруглить разговор). — Да — иди, погуляй с Дороти, Бенни, а потом мы все встретимся и хорошо и весело, гм, — обо всем поболтаем. Да? Дороти покажет тебе, что у нас тут есть замечательного, — правда, Дороти?

— Всенепременно, — согласилась Дороти, беря Бенни за руку. — Честное слово, Бенни, — ничего подобного ты в жизни не видел. Пошли на охоту. Хочешь клюквенного сока? Да? Хочешь? Прекрасно.

Джейми маниакально кивал, искренне мечтая о двух вещах: чтобы Дороти и Бенни поскорее убрались отсюда (потому что Каролина, Иисусе, — у нее горел огонек, знакомый огонек в глазах) и еще чтобы из головы убрались гогочущие гоблины, которые энергично разминали ноги, обутые в смертоносные туфли Розы Клебб:[78] они искололи его и заставили дрожать, эти непрерывные и яростные мечты о дозе.

— Давай, Дороти, — запинаясь, выдавил он (развернув их и подтолкнув вперед). — Пусть у него останется отпечаток?.. Простите за каламбур.

— О боже, вот он! — воскликнула Фрэнки. — Ну наконец-то, Джонни! Где ты был? Ладно, всем пока! Рада была познакомиться, гм. Просто я готовлю его любимое, ага?

И Фрэнки и Джон вихрем унеслись. Дороти и Бенни помахали Джейми, свернули за угол и растворились во мраке.

Джейми развернулся на каблуках, надул щеки и выдохнул.

— Итак… — сказал он. А потом добавил: — Ха-ха.

— Мы что, весь день тут стоять будем?

— Гм? А — нет-нет. Совсем наоборот. Пошли в мою, гм… пошли наверх. Да? И не беспокойся за Бенни и вообще. Он в очень хороших, — гм — ну, сама знаешь. Руках.

— Не сомневаюсь. Они везде с тобой ходят? Эти две женщины? Вооруженная охрана, да? Хотя право первой ночи, полагаю, остается за Лукасом…

— Ради бога, Каролина, — не начинай. Ты же только!.. Послушай. Давай пойдем наверх. Хорошо? Да?

Каролина пожала плечами и двинулась за ним.

— Я не отрицаю, они привлекательные… — сказала она, заходя в лифт. — Особенно малышка. Которая с папочкой.

— Это… — И тут Джейми чуточку поправил реальность. — Это… был Джон.

— О, прекрасно, — сказала Каролина самым своим снисходительным и испепеляющим тоном. — Я ужасно за него рада. Раз он Джон. Далеко нам еще? Тут прямо склад какой-то…

— Ну да, — сказал Джейми по возможности беззаботнее (так почему же он грыз губу, словно изголодавшийся лев? Что плохого ему сделала эта бедная воспаленная губа?) — Может, это потому, что оно и есть склад, Каролина? Правда. В некотором роде. Это старая печатня, видишь ли, и складская часть лишь…

— Пожалуйста, Джейми, — избавь меня от урока истории. Давай просто как можно скорее присядем, хорошо? Потом ты скажешь мне все, что хотел сказать, я заберу Бенни у няньки и ее клюквенного сока, и мы с ним сможем вернуться в хоть какой-то цивилизованный мир.

Джейми ухмыльнулся и стерпел. Он провел ее в свои апартаменты и закрыл за собой дверь.

— Ну, — сказал он. — Вот и оно. Это оно, да. Садись… садись, что ли, там. Да, в общем — это оно. Как тебе?

Каролина озиралась. Молчала. Озиралась.

— Да… — храбро продолжал Джейми, едва в силах думать и отчаянно пытаясь успокоить нарастающую тревогу (боже, знаете — я бы правда хотел, чтобы Джуди была здесь). — Так что, как я уже сказал, гм, — Каролина. Это оно. Вот где я, гм… где, скажем так, я. Это оно. Знаешь, по-моему, есть такая книжка — «Это оно»…[79] хотя могу и ошибаться. Мне ее как-то раз всучили в Хитроу, помнится. Но могу и ошибаться. В общем: это оно.

— Ради бога, прекрати это говорить, Джейми. Я знаю, что это оно, правда? Я же здесь. Иисусе…

И Джейми разразился:

— О, слушай, пожалуйста, Каролина — пожалуйста. Пожалуйста, не злись. Все время. Пожалуйста, попытайся. Ну то есть ты здесь, как ты сказала. Ты сама сказала. Ты пришла. Я хочу сказать — прошу тебя, давай используем время, хорошо? Да? Каролина? Гм? Хочешь чаю? Могу приготовить?.. Или кофе? Садись. Может, присядешь, Каролина, гм? Садись сюда, а? Или туда, смотри, если хочешь? Так что, чаю? Не хочешь чаю? А кофе? Да — так лучше всего. Я приготовлю кофе.

— Что это.

Это должен быть вопрос, думал Джейми, но в ее устах прозвучало утверждением.

— Это… — очень тихо ответил Джейми, — картина. Живопись действия. Я, гм, — ее создал. Нарисовал. Она моя.

Каролина кивнула. Джейми глядел на нее в робком ожидании.

— Я согласна на чай, — сказала она. — Если ты заваришь.

И впервые после ухода от нее Джейми был сокрушен. Он ненавидел и тяжесть, и вонь этого мерзкого старого ощущения. Но потому оно ослабло — ослабло, и он обрадовался, да, и ему невероятно полегчало. Новый Джейми — Джейми, которым он стал, был упруг; он принял удар и отбил его обратно. Прежде он был бы полностью раздавлен. И, просто чтобы дать ей это понять, он лишь весьма беззаботно спросил:

— Больше ничего не скажешь?..

И Каролина рассыпалась в пышных и притворных извинениях:

— О боже, прости меня, Джейми, — я думала, ты не забыл. Конечно, скажу: молока не надо, одна ложка сахара.

Джейми сжал губы в ледяном, но снисходительном признании того, что шутка ей удалась. И занялся чаем.

— У тебя явно!.. — крикнула Каролина (упав наконец на диван: один из сосланных от Джона и Фрэнки — какие же они, черт побери, добрые, эти ребята). — Ты меня слышишь, Джейми? До тебя тут целая миля. Я говорю, места у тебя определенно хватает…

Мм, думала она: места просто уйма, и все залито солнцем. Боже — видели бы вы, где мы с Бенни сейчас живем. Помойка — это еще мягко сказано, честное слово. Зато дешево. Очень дешево. Дешевка и есть. Должна признать, окна прекрасные… точно в соборе каком-нибудь. Как будто впервые цвета видишь? И, боже — их тут хватает, а? На этой так называемой картине. В духе Поллока. Не знаю уж, с какого бока Джейми собирается ко мне подкатиться — но тут он точно свернул не туда. Я хочу сказать, каким бы замечательным или отвратительным ни была эта самая Печатня, ничто на свете не сделает Джейми способным что-нибудь сотворить. Что-нибудь художественное. Даже вот такую мазню. Нет. Так почему он хочет, рассчитывает, чтобы я поверила, будто он действительно ее нарисовал? Ну то есть — что? Он взял, что ли, этот здоровенный холст? Положил его на пол, вымазал в краске, отошел на шаг и подумал: ммм… пожалуй, еще пятнышко красного — мазок черного, еще несколько капелек желтого и готово. А потом позвал приятеля, и они ее повесили. Ха-ха. Очень смешно. Что — Джейми? Художник? Вот уж вряд ли. И еще кое-что… кое-что странное. Что? Что-то дикое. Вообще-то, господи боже, здесь все дикое, правда? До черта дикое. Я сразу так и говорила. Но есть что-то особенно… что-то не… о боже, я поняла. Черт побери. Ну вот, еще и это. Иисусе — это и правда странно.

— Джейми, — спросила она. — Почему ты не куришь? Ты же заядлый курильщик?

Джейми со стуком захлопнул чайник. Крепко в него вцепился.

— Балдеж… — произнес он.

— О господи, Джейми! Ты же знаешь, что меня бесят эти твои дурацкие детские словечки! Они просто прикрывают отсутствие мысли.

— Ну… — сказал он, поворачиваясь к ней. — Я не. Использовал их. Ни одного. С тех пор как перебрался сюда. И знаешь что, Каролина, — я бывший заядлый курильщик, если хочешь знать. Я не утверждаю, что завязал или вроде того — если честно, я сейчас убил бы за сигарету… но дело к тому идет. Конечно, мне помогает Джуди…

— Джуди. Ах да — Джуди, ну конечно. Еще одна твоя подружка, да?

— О боже, Каролина, — почему ты не можешь понять? Здесь все не так. Не так, как все думают. Здесь все с теми, с кем они есть, и это накладывает отпечаток. В этом все дело. Вот почему я тебя позвал, Каролина, — может быть даже, не знаю… поэтому ты и пришла. Нет — выслушай меня. Выслушай. Пожалуйста, Каролина, — послушай. Я правда верю, что в этом месте есть… сила. Стой! Не делай такого лица, ради Христа. Просто послушай. Я правда верю — я не собирался говорить об этом так сразу, но послушай — раз уж зашла речь, значит, скажу. Я правда верю, что если ты придешь сюда — если вы с Бенни придете сюда и будете жить здесь, будет… мы как-то излечимся. Говорю тебе — я знаю, понимаешь, я знаю, что это звучит нелепо, безумно и далее по списку, но как только попадаешь сюда хоть ненадолго… начинают случаться разные вещи. Хорошие. Ты начинаешь меняться… но в лучшую сторону. Я хочу сказать, смотри — бог с ней, с картиной: смотри. На столе рядом с тобой. Видишь? Видишь? Знаешь, что это? Это сценарий. Пьеса. Мы ставим пьесу, и я в ней играю. Я! И я хочу этого, Каролина. Я правда этого хочу. Ты… понимаешь?

— Джейми, послушай. Я не хочу играть в твои игры!..

— Не в игры. Это не игры. Это жизнь. Моя жизнь. Настоящая жизнь, Каролина. Она настоящая, понимаешь? Может, она, ну, знаешь — такой не кажется. Снаружи. Но она такова. Самая реальная вещь в моей жизни. И я хочу разделить ее. С вами обоими.

Каролина давно держала дробовик наготове, оба ствола под завязку набиты насмешками и презрением. Но что-то ее останавливало. Вместо этого она сказала:

— Но почему ты не? Если ты хочешь — почему ты не? Они ведь у тебя есть? Они ведь не конфискованы? Так закури. Давай.

Джейми покачал головой:

— Они у меня есть. Они у меня всегда с собой. Но я не буду. Нет. Я не вру — я уже почти пять дней не курил. Пять дней. Ты помнишь, чтобы я не курил хотя бы пять минут? А? И я не буду. Не буду.

Каролина смотрела на него. Джейми приближался к ней, и она смотрела, как он идет. Он встал рядом с ней на колени и взял ее за руку.

— Я скучал по тебе, — очень просто сказал он. — Скучал по вам обоим. Хочу, чтобы вы вернулись. Чтобы вы были здесь. Пожалуйста, Каролина? Хотя бы подумай об этом? Подумаешь?

Каролина, к собственному удивлению, улыбнулась.

— Как там чай поживает? — спросила она.

Джейми вскочил на ноги, внезапный прилив энергии и надежды заставил его улыбаться, наполнил его счастьем.

— Молока не надо, одна ложка сахара?

Каролина кивнула.

— Точно, — подтвердила она.

— Минутку. Сейчас принесу.

Джейми отошел и наполнил две чашки чаем. Он не сможет, подумал он, отнести к ней сразу обе (пальцы трясутся, фарфор будет дребезжать), поэтому взял только одну, обеими руками вцепился в блюдце и медленно пошел к ней.

— Прошу, — сказал он. А потом добавил: — Ты подумаешь?

Каролина размешивала чай.

— Надо найти Бенни, — сказала она. — Знаешь, он говорит о тебе.

— С Бенни все хорошо. Правда? Говорит? Он обо мне говорит? My так как, Каролина? Ты подумаешь?

Она посмотрела на него и вздохнула.

— Я подумаю, — сказала она. — Я подумаю.

Джейми шумно выдохнул.

— Хорошо, — произнес он. — Это… хорошо. Ну ладно. Пей чай. А потом пойдем и посмотрим, что делает Бенни, хорошо?

— Здесь полно длиннющих коридоров, — восторгался Бенни. — Для скейта просто супер. Зашибись.

— Ммм… — засомневалась Мэри-Энн (что ж, должен же кто-то ввести его в курс дела? Тот, кто знает, о чем вообще разговор). — Вообще-то вряд ли Лукас это одобрит. В смысле — пока об этом вообще не говорили. О скейтах. Наверное, потому, что здесь все такие древние, кроме меня. Понимаешь, да? Но я уверена, ему не понравится. Наверное, можно спросить у Элис. Но, я думаю, она скажет, что он скажет «нет».

— Кто такая Элис? — спросил Бенни. — Она… что, она тут, типа, главная?

— Ну не совсем. Здесь вообще нет главных. Это тебе не школа. В смысле — все здесь принадлежит Лукасу, вроде того. Но он не разгуливает и приказы не отдает, ничего такого. Но люди вроде моей ма, да? Они не хотят делать то, что ему не понравится. Так что никаких скейтов, точно. Ну ладно — так что, Бенни? Ты собираешься тут жить? С папой? А где ты сейчас живешь? А твоя ма — она какая?

Бенни все еще находился под впечатлением от поразительного размера помещения. Спортивный зал в школе по сравнению с ним казался, ну не знаю — обычной комнатой, как-то так. А квартира, где он жил сейчас, выглядела скорее как…

— Фигня. Место, где мы живем, — поведал он Мэри-Энн во внезапном и слегка виноватом порыве, — полная фигня, вот. По сравнению с этим похоже на… какой-то шкаф. На коробку. И там ужасно шумно, потому что мы живем на большой ну, типа, понимаешь — типа торговой улице, прямо над вонючим таким кебабным бистро. Ни за что там есть не буду, честное слово. Полная фигня.

— Так ты собираешься или нет? Было бы здоровско.

— Что собираюсь? Куда едет этот лифт?

— Жить здесь, дурачок.

— А. Не знаю. Как папа скажет. Ну — скорее, как ма скажет. Обычно она решает, что делать. Я не против. Здесь прикольно. И ма твоя мне понравилась. Она клевая. Моя ма тоже ничего. Командовать, правда, любит. А кто еще тут живет? Куда едет этот лифт, Мэри-Энн?

— Да — ма у меня неплохая. Но у нее вся жизнь пошла кувырком, знаешь? Потому что мой па ушел. Мне не нравится, что он ушел. Не супер, да? Когда они уходят.

Бенни кивнул:

— Да уж. Но, по-моему, па вообще-то не хотел уходить. Не знаю. Ма сказала, он нас бросил. Я не знаю.

— Кимми намного сильнее, чем моя ма. Сильно ей помогает. Ты еще не видел Кимми, Бенни, но она правда классная. Делает всякую фигню для художественных галерей и продает за квинтильоны фунтов. Даже и не сама делает…

— Я разбираюсь в искусстве, — заявил Бенни. — Был вторым в классе. Куда все-таки едет лифт? Большой такой.

— Здесь вообще полно искусства и всякого такого. Наверное, тут все такие художественные. Ну — некоторые. Терпеть не могу ходить в школу, потому что здесь намного прикольнее. Хотя иногда меня Джон отвозит — и тогда это супер, потому что у него просто отпадная тачка. Совсем как у королевы. В милю длиной и такая блестящая.

— Кто все эти люди, о которых ты говоришь? — спросил Бенни. — Здесь вообще что? Я не совсем понимаю.

— Вообще-то не знаю. Как бы ты это назвал. Но это накладывает отпечаток. Правда здоровско. Но надо во всем разобраться, понимаешь?

— Тихо как в могиле, да? Только иногда где-то что-то бухает и свистит. А то казалось бы, что тут никого нет.

— Это потому что здание такое большое. Хочешь познакомиться с Кимми? Она тетка что надо, честное слово.

— Не знаю. Не знаю, сколько еще ма и па будут. Ну, наверное… но послушай, Мэри-Энн — куда едет лифт?

— Да вообще-то куда угодно. Мы сейчас почти на самом верху, выше только квартира Лукаса, крыша и все. В самом низу — кухня и все такое. Кстати, Бенни, — а поехали на кухню. Там очень прикольно. Там, наверное, Бочка — он классный. У него ужасно забавный голос, и он дает разные штуки, шоколад и так далее. Пойдем, посмотрим, может, он там.

Бенни пожал плечами.

— Здоровско, — сказал он, следуя за Мэри-Энн в лифт. И, когда внешние деревянные двери скользнули друг к другу, а внутренние гармошкой с лязгом расправились за их спиной, Мэри-Энн нажала большую черную кнопку, кабина вздрогнула и с жужжанием поползла вниз.

— Хорошо бы, — невзначай сказала Мэри-Энн, пока перед их глазами проплывали шероховатые слои одного этажа за другим. — Если бы ты поселился здесь. Было бы здоровско…

Бенни кивнул.

— Да, — сказал он. — Точно. Очень.

— Знаешь, чё я думаю, — с натугой пробормотал Тычок, взваливая на плечо очередной чертовски тяжелый кретинский мешок — кажется, он их добрую половину своей клятой жизни таскал. — Я думаю… — продолжал он, сваливая эту дрянь куда попало. — Я думаю, Бочка, с картошкой ты переборщил. Нам некуда ее складывать. У нас картошка скоро из ушей полезет.

— Не, — сказал Бочка. — Мы кучу ее изведем. Вечером я жарю картошку, так? Ты видел, чтобы кто-нибудь тут не доел свою картошку? Нет, не видел. Мы кучу ее изведем, я тебе говорю, за пару дней. К тому же это разные сорта. Вот «Маррис». «Маррис» отлично подходит для жарки — не разваливается, в отличие от некоторых.

— Ну да… — промямлил Тычок (терпеть это не могу, бля. Когда он на меня технические детали вываливает). — И куда мне ее девать?

— Да просто запихай в угол, а потом… О! Ай-яй-яй! Похоже, к нам гости! Привет, принцесса! Как дела, детка? В порядке? А кто твой хахаль?

— О боже, Бочка, не надо меня смущать, — взвизгнула Мэри-Энн. — У меня нет никакого — фу — хахаля. Это Бенни. Джейми — его па.

— Да? — спросил Бочка. — Еще один член семьи, значит. Добро пожаловать на мою каторгу, Бенни. А это Тычок.

Бенни покраснел, посмотрел в пол, вскинул взгляд, тем самым всех приветствуя, и снова уставился в пол.

— Вот что я тебе скажу, Тычок, — продолжал Бочка (я себя чувствую здесь как король в замке, без шуток: мой оплот, да? Место, которому я, ну — принадлежу). — Думаю, эта парочка голубков…

— Бочка! — заорала Мэри-Энн. — Немедленно прекрати!

— Не суетись, Мэри-Энн, любовь моя. Я просто шучу. Так вот, слышь, что я думаю, Тычок, — я думаю, эти двое не откажутся от хорошей порции шоколада. Что скажете? Да? Хорошо. Еще есть сливочная помадка, если хотите.

— Мм… шоколад — самое то, Бочка. Спасибо, — засмеялась Мэри-Энн. — Я не люблю помадку. А ты любишь помадку, Бенни?

— Гм — не знаю. Не уверен, что я вообще пробовал. А на что похоже? На ириску?

— Мягче, да? — сказал Бочка. — Вот что, Бенни, кореш, — ты пожуй, а потом расскажи Бочке, что думаешь про помадку. Идет?

Мэри-Энн засунула в рот большой кусок шоколада (вообще-то раньше она не любила темный шоколад, но теперь просто обожала. А у Бочки — у него всегда наготове горы; Бочка клал шоколад в свои обалденные соусы, муссы и все такое прочее).

— Вы хорошо себя вели, мальчики? Выучили свои роли? — нахально спросила она у Бочки и Тычка. — Как помадка, Бенни? Терпеть ее не могу.

— Я выучил, — серьезно произнес Тычок. Потому как, да — выучил, если хотите знать. Да, конечно — я в курсах, что в ней всего две строчки, да, я знаю, умники, но это не важно, так мне Тедди сказал, да? Неважно, какой длины роль. Нет. Размер, типа, не имеет значения. Важнее, ну — как же он сказал? Значимость, да, вот оно — значимость для пьесы как ее там. В целом. К тому же прежде меня никогда не просили сыграть в пьесе, так? Еще бы. И я сначала такой: мол, кончай, Тедди, брось трепаться: ты шутишь, наверное, сынок. Но потом Пол, он мне говорит: давай, Тычок, чё ты мнешься, приятель? А? Я же играю. И Бочка — он тоже играет, да? И заметь себе, с Бочкой-то получился типичный характерный кастинг. Он всего лишь повара играет, да? Что ж — ему не придется особо напрягаться, да? А я — шофер, вот я кто. Прекрасно, говорю, — значит, мне дадут прокатиться на «алвисе» старого Джон-Джона, да? А Джон такой: если ты на нее только посмотришь, Пол, я тебе кишки на как их там порву. (Без базара — меня прет от того, как он говорит. На подвязки, во.) Так что смотри, Тычок, старина: я к тому клоню, что у каждого свой кусок, да? Так какого фига ты говоришь «нет»? Мм, начал Тычок: мм, начал он. Ну да. Если так, значит, я тоже в игре, да? Но я тебе скажу прямо и честно, Тедди, ну — не жди, что я на Оскара сыграю, ничё такого. Потому как я тебе говорю, я не Роджер Мур, сечешь?

— Что ж, если честно, Мэри-Энн, — признал Бочка, — я так, блин, занят — ой! Пардон, мой-сеньор и мам-зель, пардон за мой французский. Короче, нет, — у меня тут полно работы — не смейся, Мэри-Энн, ты меня смущаешь. Я правда не вру. Ну, я выучил кусочек, да, выучил — но, я прикидываю, если похлопать крышками кастрюль, они все огрехи прикроют, вроде того. Я на этот счет особо не дергаюсь.

— Мне нравится помадка, — быстро сказал Бенни. Он давным-давно мечтал вставить слово, поскольку стоять столбом и ни словечка не говорить казалось таким глупым — но секунды шли, он все больше из-за этого нервничал, поэтому, когда подошел момент (и это был, вполне возможно, о господи, совершенно неподходящий момент, ну и черт с ним), он просто выпалил первое, что пришло на ум, потому что иначе, ну — он бы молчал до скончания веков.

— Молодец! — одобрил Бочка. — Знаешь, что я тебе скажу, приятель, — у дядюшки Бочки еще много такой осталось. Слышь, Мэри-Энн, дорогая, — отломите-ка себе еще побольше. А что потом? Покажешь Бенни речную сторону? Я прикидываю, ему, Бенни, понравится. Солнце встает, красотища.

— Мм, — согласилась Мэри-Энн. — Да — хорошая мысль. Пойдем, Бенни, — прогуляемся, ага? Твой па нас найдет, когда будет готов, я так думаю. Идем?

И Бенни, захваченный врасплох, пролепетал сквозь помадку:

— Мм. Тдда. Пшшли. Да.

— Свинтус! — засмеялась Мэри-Энн.

— Ай-яй-яй! — сказал Бочка, предостерегающе размахивая деревянной ложкой. — Поосторожнее с ней, Бенни, я тебе говорю, парень. Она уже ведет себя как твоя жена.

— Бочка! — радостно заверещала Мэри-Энн, ловко запихивая в карманы целых две шоколадные плитки. — В последний раз предупреждаю! Ну что, Бенни, — пошли?

И Бенни подумал: «Конечно, Мэри-Энн: пошли. Пошли, куда хочешь. Куда скажешь. Потому что это место, без балды, — это место просто суперское».

— Ну, Джейми, — хихикнула Джуди и приподняла концы рождественской гирлянды, не переставая хихикать (ее, думал Джейми, явно что-то ужасно щекочет). — Раз ты спросил, из чего состоит эта замечательная огромная гирлянда, я, к счастью, в силах тебе ответить. Теперь смотри очень внимательно — я буду называть каждую деталь по очереди, да? Постарайся запомнить: утром я первым делом устрою письменную контрольную — не забудь чистый листок.

— О, ради бога, Джуди, давай побыстрее! — загоготал Джейми.

Затылок его покоился в мягкой люльке сплетенных пальцев, а сам он распростерся на диване. Если честно, ему было не слишком интересно: ему совершенно не требовался подробный список, гм — составляющих, если можно так выразиться, этой длинной зеленой штуки (он спросил мимоходом, просто потому — ну да, потому что она была необычной, но главным образом потому, что она, как и он, распростерлась на диване). Но, понимаете, Джуди, она устраивает первоклассное шоу из чего угодно, да? Кабаре. Любой разговор превращался в балаган — а когда она так увлечена, ну, это очень заразно.

— Итак, — сказала она, пристально глядя на него. — Начнем сверху, что это у нас такое… гималайская голубая сосна, да? Это, видишь ли, основной материал гирлянды. Далее, тропические цветы протеи, серебряные завитки, какие-то стеклянные капельки — от старой люстры, наверное, — тонкие белые свечи, как видишь… непросто, кстати, будет установить их все ровно и зажечь, ну да ладно. А это засахаренные груши с палочками корицы, да? Держатся на кизиловых веточках — а вот, видишь? Вот, вот и вот — и дальше? Видишь, Джейми?

— Я вижу, Джуди, — я вижу.

— Отлично. Хорошо. Так вот, это смолистые орехи эвкалипта. Вот что это такое.

— Охо-хо. Конечно. Что ж, а чем еще они могли оказаться?

— Мм. Сарказм. Юношам он, по-моему, не к лицу. Но серьезно, Джейми — она тебе нравится, а? Мне ужасно нравится. И таких у нас целые дюжины. Бог знает, как он находит на все это время.

— Кто? — немало удивился Джейми. — Кто находит время? Я думал…

— О боже, нет, — заторопилась разуверять его Джуди. — Ты решил?.. О нет — это не мое. Это не я сделала. Это Пол. Это все Пол сделал. Я знаю, из чего, потому что он мне рассказал… Я использую только остролист, ягоды и прочую обычную чепуху — а это нечто совсем особенное. Лукас думает, что это гениально. По крайней мере, так Элис говорит. Охотно верю.

— Он просто чудо, наш Пол. Кстати, он заглянет ко мне попозже. Я, гм, — закончил еще одну картину, Джуди. Ну, знаешь — маленькую вещицу.

Джуди хлопнула в ладоши: привычный, испытанный жест (у Джейми уже зависимость от него) вполне искреннего восхищения.

— О господи, Джейми, я ужасно рада — непременно приду и погляжу. А ты рад? Волнуешься? Она тебе нравится?

— Она… ну — да, я — думаю, она ничего. Вообще-то — когда я сказал, что это маленькая вещица, ну — она совсем не маленькая. Она того же размера, что и предыдущая, если честно. У меня же только эти гигантские холсты. Я имел в виду, что она маленькая в том смысле, что, ну — она просто ни на что не притязает, вот и все. Ах да, кстати, об Элис, знаешь, — она принесла мне еще красной краски как-то вечерком — во вторник, что ли. Я люблю красный, извел уже целые галлоны — а ей, ну — похоже, ей понравилось, понимаешь. Она сказала…

— Бедная Элис… — тоскливо перебила Джуди.

— Гм? Бедная? Почему ты это сказала, Джуди? Почему она бедная?

— О, я не имела… я имела в виду ее рисование, понимаешь? Я хочу сказать, по-моему, она действительно прекрасно рисует — мне нравятся мои попугаи, нравятся мои петунии… но ее ведь особо никто не поощряет, да? Ничего не продала ни разу…

— А, ну да — забавно, что ты это сказала, потому что именно так она, знаешь, — прокомментировала… сказала, когда увидела эту мою новую картину. Я еще не совсем закончил — лежала на полу и так далее, — и Элис сказала: «Ммм, — говорит, — уверена, такие штуки будут продаваться». Вот что она сказала.

— Да. Я как раз об этом. Это у нее на уме.

— Что ж, а вот мне на ум никогда не приходило. В смысле — ну, продавать их. Хотя Пол сказал… ну, знаешь, у него есть контора «Схемы Тема»? Или была, не знаю. Они вроде как квартиры приводили в порядок. «Схемы Тема»: мда, ну и названьице. В общем — он сказал, что, может, ему удастся сбыть парочку с рук. Приятно слышать. Я бы хотел дать Печатне немного настоящих, понимаешь, — денег. Вносить больший вклад, вроде того. Но не знаю, интересует ли его это до сих пор. Хотя скажу тебе, что его сейчас интересует: печать. Послушай… вообще-то я еще никому, знаешь, гм, — никому об этом не упоминал, да, потому что пообещал, что не буду, — но тебе я скажу, Джуди, хорошо?

— Как загадочно. Ну хорошо — расскажи мне. Что это за ужасная мрачная тайна?

— Ну, я бы не сказал, что это… просто, ну — когда он услышал, что у меня все старые прессы Лукаса запыхтели, он страшно заинтересовался. Спросил, не могу ли я ему помочь.

— Мм. И?..

— И. Недавно принес несколько клише. В старом стиле, знаешь. Вытравленные и выгравированные. Прекрасная работа.

— Что ж, это, наверное, тебя порадовало?..

— Да. В некотором роде. Говорю же — прекрасная работа, просто превосходная. Но послушай, Джуди: одно из клише было для пятидесятифунтовой банкноты. Другое — для двадцати фунтов. И куча разных документов, всякого такого.

— Погоди-ка — погоди! Ты что хочешь сказать — это клише для подделок? Он что — фальшивомонетчик? Ты шутишь!..

Джейми закивал, потом покачал головой; пусть Джуди выбирает любой жест или оба, чтобы сделать необходимый ей вывод, коль скоро искренность и чистота его намерений совершенно очевидны.

— Я так и сделал — напечатал один или два. Образца. Говорю тебе, Джуди, — они были прекрасны. Совершенны. Конечно, бумага совсем не та, и этих, знаешь — серебряных полосок не было… но, гм, — наверное, это самое страшное, Джуди, — он сказал, что это не беда. Он может достать бумагу. Может достать полоски.

— Боже правый… — выдохнула Джуди.

— Именно, — согласился Джейми. — И паспорта. Там были все странички паспортов, и визы, и все такое прочее. И чеки. Чеки, сказал он, — это самое простое. Хотя кредитные карты еще проще. Любой дурак — так он мне сказал, Джуди: его слова. Кредитные карты, сказал он, — да любой ребенок подделает кредитную карту. Наличка — вот это фокус. Но знаешь, что действительно странно…

Джуди фыркнула, но в глазах ее горел интерес.

— По-моему, и так уже довольно странно. Нет?

— Ну — да. Да. Но послушай, на самом деле странно вот что: он сказал, мол, вряд ли, ну понимаешь — еще раз ими воспользуется. Сделает это еще раз. Но он знал, что мне будет интересно, потому что я типограф и все такое прочее — и, я думаю, он очень гордился своей работой — вполне понятно. Потому что она правда была, знаешь, — очень хороша. Очень хороша.

— Так почему, ты думаешь, он?… В смысле — почему он не станет?..

— Именно это я спросил. Первое, что я сказал. А он только помахал руками, словно говоря, ну, знаешь — «это место». Здесь. Печатня. Я знаю, что Он имел в виду. Да и ты понимаешь, Джуди. Это место. Так странно. Заставляет увидеть мир — ну, по-другому. В лоб.

Джуди кивнула:

— И иногда — в самый первый раз. Так-так. Темные лошадки. Как и все мы, я бы сказала. Кто знает, какие секреты мы таим? Что ж: еще одна маленькая тайна. Ах да, кстати о секретах, Джейми, — я умираю от любопытства: рассказывай давай. Как все, гм, вышло? Чем все закончилось? Каролина дала о себе знать? Должна сказать, мне она показалась… вообще-то я совсем недолго с ней говорила, так? Но в ней было столько злости, Джейми. Но, может, под конец она немного смягчилась? Не знаю.

— Я мечтаю тебе рассказать, Джуди. Меня просто распирает. Но пока говорить особо не о чем. Слушай, гм, — как насчет погладить меня по голове, а? Просто я, гм…

— Жаждешь?

— Жажду, ага. Вот только что накрыла. По одному пластырю ношу, Мне немного…

— Ну тогда иди сюда. Посмотрим, сможем ли мы немного облегчить твои муки. А потом, когда успокоишься, все мне расскажешь, хорошо?

— Мм, — согласился Джейми. — О да, Джуди. Да. Это необходимо.

О боже, да: да, расскажу. Потому что, ладно, знаете — мне кажется, я это все уложил, аккуратно уложил в голове (столько изменений! Какой прогресс!), но если расставить метки и пройтись по ним еще раз, и чтобы Джуди шла следом (и ах! О да! Ее длинные невесомые пальцы творят доброе волшебство с висками) — все покажется реальнее: прикрепить их… заставить их… засахариться (я редко использую это слово… ооо… ооо… череп размягчился и мне легче… Но я где-то слышал его недавно и… ах да: гирлянда. Там было что-то засахаренное, эвкалипт, что ли, — хотя необязательно…) Однако я должен сосредоточиться.

Я устроил Каролине экскурсию. Показал ей тут все. В день, когда она пришла. Боже — это было так странно, знаете. Я просто не могу объяснить — даже приблизительно. Потому что смотрите — это мой дом, да? Мы это знаем. Печатня. Такая знакомая и такая любимая. И рядом со мной моя жена, ради всего святого, — тоже такая знакомая, ну и, да, ужасно любимая, я в этом не сомневаюсь, верит она или нет (потому что когда-то ни один из нас не верил, это правда). Но сейчас я так ей и сказал. Так прямо и сказал, когда мы ехали вниз на лифте: я люблю тебя, сказал я. Я расскажу вам, как она отреагировала, что сказала, но чуть попозже, если вы не против. Потому что сначала я должен попытаться донести до вас всю странность того, что я чувствовал, гуляя с таким знакомым человеком по своему дому. Я хочу сказать, это не казалось правильным, а я так надеялся. Не склеилось. Но это потому, что Каролина сопротивляется, — я умудрился убедить себя в этом, все из-за ее сопротивления. Потому что Печатня, сами знаете, — она не имеет ничего общего с сопротивлением, да? Сторониться, отступать. Все дело в общности, да? И всеохватности. К тому же время, я знал, утекает сквозь пальцы (мы уже искали Бенни — я прекрасно понимал, что это прелюдия к их уходу), поэтому я, может, немного поспешил? Когда сказал ей начистоту. Что люблю ее.

Мы стояли уже на улице (такой солнечный день был — не знаю, помните ли вы), и она равнодушно смотрела на меня.

— Ты, Джейми, вероятно, имеешь в виду, что начал скучать по статус-кво. Я имею в виду — это, это теперь твой, если хочешь, статус-кво — да, пожалуй, это он и есть. Твоя, видимо, raison d'être.[80] Но есть и другие кусочки головоломки, так, Джейми? Которые ты хочешь вернуть на место. Самый очевидный кусочек — Бенни. И, в меньшей степени, я. Я — второй кусочек.

— Каролина. Ты, наверное, не слышала. Что я сейчас сказал. Я сказал…

— Я слышала. Я тебя слышала. Я слышала, что ты сказал.

— Я сказал!..

— Джейми. Перестань. Я же сказала тебе: я слышала. Но почему ты никогда не говорил этого, когда мы были вместе? Когда мы оба не зашли еще так далеко? Почему, Джейми, когда у тебя была какая-то женщина — почему всегда именно я должна была страдать?

Она меня выбила из седла. Признаю. Полный нокаут. Я потерпел поражение. Потому что из всех проблем, о которых, я думал, она может заговорить — моего небрежения Бенни, моих розовых очков, всех этих (как ей казалось) хипповских грез — я и секунды не думал, что она выберет такую кровоточащую и болезненную для нас обоих тему. И конечно, из всех дротиков, которые она могла в меня метнуть, из всех причин, по которым она и Бенни не должны прийти и снова жить со мной, это явно была самая острая. Потому что я знал ответ на вопрос, видите ли: почему именно она должна была страдать. Но он постыден — так постыден, что никогда не будет произнесен вслух. Страдание Каролины было необходимой и кошмарной частью этого — если его вообще можно так назвать — плана. Если я был с женщиной — а я довольно часто крутил романчики, да, сам не знаю, почему. Да, крутил. Они всегда были хорошенькими, что мне очень нравилось. Но красавицами не были, никогда (очевидно, потому я и благоговею перед Фрэнки). Такими хорошенькими, да — и, ну, очень доступными. В наши дни совсем не то, что прежде. Больше не надо ухаживать — коматозно торчать за бесконечными, дорогими и бессмысленными обедами; набивать карманы «Интерфлоры»,[81] замечать новые прически и платья и отпускать соответствующие замечания. Ничего этого больше не требуется. Они к твоим услугам. Эти женщины, падшие женщины. Выстраиваются в очередь, как такси. И их начинает тошнить от одного твоего вида, как раз когда ты принимаешься молиться богу, чтобы никогда больше их в глаза не видеть… и танец продолжается. Но. Это было невыносимо. Что я мог выискивать и выбирать, поскольку — почему бы и нет? Я должен был оправдаться, понимаете? Перед собой. И всякий раз, когда я был в самом разгаре этих недопеченных, с сырой сердцевиной и, по сути, весьма ужасных обменов, моя яростная, отчаянная жестокость к Каролине выходила за всякие рамки. Я мог надеть свежевыглаженную рубашку (рубашку, только что выглаженную Каролиной, моей женой, для меня, Джейми, ее мужа, господь всемогущий) и немедленно отыскать в ней изъян. Легкую складку на воротничке, может быть; пуговицу, едва болтающуюся на нитке (а если там не было такой пуговицы, я сам нафиг ее отдирал). Я рвал на груди рубашку — иногда она при этом по правде рвалась, — швырял ее в угол и поносил Каролину последними словами за то, что она худшая жена на свете. Еду, которую она мне готовила, я ритуально с презрением отвергал; даже самую вкусную, ее дразнящие ароматы заползали мне в ноздри и подстегивали аппетит, пока я соскабливал содержимое тарелки в помойное ведро. Я обнаруживал грязь в самых труднодоступных углах — находил неприятные черты в характере Бенни, несомненно, унаследованные от нее. Я доводил ее до истерики (стараясь не замечать боль и недоумение в ее мокрых, испуганных глазах, опасаясь, что вид их ранит меня слишком сильно), и она принималась орать, чтобы я убирался. Пошел прочь, ублюдок, раз я такая плохая! Если тебе так противно жить здесь — пошел прочь, придурок несчастный, — вали отсюда, оставь нас! А Бенни начинал плакать. И я сваливал. Находил женщину. И говорил ей, этой женщине, что меня прогнала жена, которая меня ненавидит — которая плевать хотела на дом и семью. Мать, которая способна довести моего сына до слез. Потому что если бы жизнь дома не была такой, ох — такой ужасной, неописуемой, хуже самого худшего, разве мог бы я оправдать свой уход и искать чего-то еще? Все вверх тормашками, как минимум. Я не пытаюсь вникать глубже — и я был, говорю же, шокирован — невероятно шокирован тем, что она заговорила об этом сейчас. Пойми — я ни разу прежде об этом не заикнулся. Никому. Потому что кто мог это понять, если я и сам ничего не соображал? Но ты, Джуди, — может быть, ты меня поймешь? Найдешь в этом какой-то смысл? Может такое быть?

— Шшш… — прошептала Джуди. — Продолжай. Продолжай.

Ну ладно тогда: продолжу. Но я не могу просто оставить ее, Каролину, одну, когда в ней замуровано столько боли. Потому что теперь я знаю, каково это — как страшно холодно внутри, когда человек, единственный человек, которому тебе приходится доверять не только сейчас, но и всегда, ополчился на тебя. Из-за, понимаешь, моего отца. Который однажды… я не вспоминал об этом, ох — много лет. Мать купила мне плащ для школы. Из синего габардина, с ремнем и большими пуговицами. Отец, он этот плащ изучил — внимательно рассмотрел структуру ткани, словно подозревая, что в плаще таится оружие или контрабанда. А потом прочитал надпись на ярлыке: непромокаемый. Чушь, знаешь ли, лениво сказал мне он. Ты, может быть, в это не веришь, Джейми, — в то, что фабрикант посмел столь бесстыдно написать на вещи «непромокаемая», хотя совершенно очевидно, что она таковой не является. Потом он бросил мне вызов — вызов, которого я всегда страшился: Ты мне не веришь? Я и не верил, и не не верил — мне было плевать: это просто плащ. Мать купила мне плащ для школы: почему он стал чем-то другим? Ладно. Он велел мне надеть плащ, если я буду так любезен, и ненадолго выйти в сад. А мать спросила: зачем? Что ты делаешь? Чай мальчика уже почти готов — а на улице холодно и хоть глаз выколи. Вздор, злобно ответил отец: он же парень, так? Не ребенок. Или нет? Мать опустила взгляд. Я надел плащ (велик — он был мне велик) и пошел за отцом в сад. Я стоял там. Я стоял, а отец поливал меня из садового шланга, сверху вниз, снизу вверх, вдоль и поперек; пальцы мои закоченели и посинели, а слезы смешались с водяной пылью из шланга. Удовлетворившись, он выключил кран и подошел ко мне. Снимай, сказал он, и посмотрим, что у нас там, да? Он весил теперь добрую тонну, этот плащ, — мокрый насквозь, стекающий каплями, черный и блестящий, как спинка жука, стеганая подкладка покрылась темными мокрыми пятнами. Мой форменный пиджак промок, и рубашка под ним тоже. Брюки на коленках прилипли и немилосердно жгли кожу, и ручейки воды играли в догонялки на спине. Вот, сказал он, я же тебе говорил, да? Чушь, я же говорю. Люди, Джейми, врут: выучи это, выучи это назубок. Нельзя в наши дни, знаешь ли: нельзя по-настоящему доверять ни одной живой душе. А теперь иди в дом и выпей чаю, приятель, а то замерзнешь.

Грехи отца: они с тобой навсегда. Правда, Джуди? Обращался ли я с Каролиной так же плохо, как он со мной?

— Шшш… — шептала Джуди. — Продолжай. Продолжай.

Ну ладно тогда: продолжу. Но Каролина — что именно мог я сделать в тот миг? Продолжать? Но она же оборвала меня, разве нет? И я стоял перед ней, совершенно беззащитный. Поэтому я сказал со вздохом:

— Чудный день… — А потом я сказал: — Я не знаю, что сказать.

— Редкий случай, да? — ответила — неожиданно мягко — Каролина. — Такое от тебя услышать. Но ты прав. Чудный день. Солнце так сверкает на воде, вон там…

— Я знаю. Разве поверишь, что Сити… в смысле, мы сейчас вообще-то в самом центре, но все же здесь так… ну, ты и сама видишь. Мирно. Послушай, гм, Каролина…

— Не торопи меня, Джейми. Просто дай мне подумать, хорошо? Как по-твоему, куда мог подеваться Бенни?

— Ну — вообще-то куда угодно. Я этого не делаю, Каролина. Я не хотел. Торопить. Может, он еще с Дороти. У Дороти маленькая дочка, знаешь. Мэри-Энн. Я думаю, примерно ровесница Бенни. Вот. Может быть там. А может, у Бочки. Бочка — наш повар, хвала небесам. По правде сказать, Каролина — лучшего повара я в жизни своей не встречал. Гм… в смысле, твоя стряпня была тоже очень, гм…

— Когда ты ее ел.

— Когда я, ну — да. Да. Когда я не бесился, как бывало. И ел. Она была прекрасной. Но это как раз то, что я хочу тебе сказать, понимаешь? Я больше — больше не бешусь. Я изменился. Стал лучше. Я творю. Я не имею в виду, что пал жертвой какого-то смехотворного и нелепого обращения, ничего такого. Это совсем не так. Больше похоже на то, что, ну — весь хлам, все старье, весь мусор я словно вымел прочь, уничтожил… да просто избавился от него, блин. И обнаружил под ними замечательные вещи. Похороненные. Но…

— Ага. А мы с Бенни, значит, были…

— Нет! Нет — я о том и говорю. Я так и думал, что, если скажу все это, ты немедленно решишь, будто я имел в виду… нет. Нет-нет. Кое-чего не хватает. Ну, двух вещей — да, по правде говоря, всего двух вещей. Тебя. И Бенни.

— Мм. И если мы с Бенни переедем сюда, все будет просто великолепно?..

Джейми отвел глаза от пронзительного блеска солнца.

— Да, — сказал он очень просто. — Я правда верю, что будет. Честно, верю.

Каролина разглядывала его.

— Что ж, — сказала она. — Что ж.

И некоторое время они просто сидели и смотрели на воду.

— Я тебе все-таки скажу кое-что, — наконец произнесла Каролина. — Ужасно странно было провести с тобой столько времени и не видеть, как ты сосешь сигареты одну за другой. Ты что, правда завязал, Джейми? С ума сойти. Почему бы тебе не — закурить сейчас? Гм? Может, тебе полегчало бы. А может, полегчало бы мне.

— Мне и так хорошо. Не будем об этом говорить. Лучше поговорим о нас, а?

— Ты что, не хочешь? Не хочешь сигаретку?

Джейми шумно выдохнул и посмотрел в сторону.

— Даааа!.. — яростно выдохнул он. — Я хочу сигаретку. Я страстно хочу сигаретку. В этом-то все и дело. Да я сейчас изо всех сил вцепился в эту чертову пачку в кармане. Я стер в кровь большой палец о колесико зажигалки. Я хочу сигаретку. Боже, как я ее хочу!..

— Так почему ты не?.. В смысле, одна сигаретка тебя ведь не убьет? После того миллиона, что ты уже выкурил.

Джейми сжал губы; виду него был довольно дикий. Усилием воли он стер дерганую гримасу с лица и медленно принялся вновь дышать.

— Нет, — прошептал он. — Нет… я не буду.

Глаза Каролины широко распахнулись, она медленно покачала головой, словно узрела в яслях чудесный лик притихшего ребенка, который в свете потрясающих свидетельств вполне может оказаться младенцем Иисусом.

— Может, ты действительно изменился… — произнесла она. — Может, ты действительно стал другим…

Джейми пожал плечами.

— Я же тебе говорил… — только и сказал он. А затем: — О, смотри, Каролина — вон он! Видишь? С Мэри-Энн. Да? Девочка, о которой я говорил. Дочка Дороти. Да? Идут сюда. Похоже, чудесно поладили, правда? Щебечут вовсю.

— Это потому, — ухмыльнулась Каролина, — что они бредут рука об руку по полям Аркадии.

И Джейми — который не знал толком, как это воспринимать, — решил замять тему.

— Привет, Бенни! — восторженно закричал он, быть может, немного переигрывая в свете, ох — да всего, если честно (не только солнце освещает нас). — Мэри-Энн показывала тебе окрестности, да? Показывала ему окрестности, да, Мэри-Энн? Хорошо. Хорошо. И что ты думаешь, Бенни, старина? Супер, да?

— Не указывай ему, — тихонько произнесла Каролина, — что он должен думать, Джейми…

— Да нет, я согласен, — вмешался Бенни. — По-моему, здесь супер. Правда супер. Мне ужасно понравилось.

— Больше всего ему понравилась помадка, — засмеялась Мэри-Энн.

— Да! — согласился Бенни. — И шоколад!

— Целую кучу слопал, — улыбнулась Мэри-Энн. — Настоящий поросенок.

И Каролина немедленно была очарована и даже взволнована легкостью этой глупой болтовни. Бенни расслабился наконец — чего, о боже, он несомненно заслуживал, бедный мой человечек, после всего, через что ему пришлось из-за нас пройти (и не только в последнее время).

— По-моему, Джейми, все основное я ему показала. Он говорит, ему все нравится. Правда, Бенни? Скажи, тебе все понравилось. Кроме старого Вонючки, конечно.

И когда Мэри-Энн и Бенни забились в приступах заговорщицкого и придушенного хохота, Джейми тоже засмеялся — хотя сознавал, что совсем не понял их шутки. (Только посмотрите на Каролину: она улыбается. Такой счастливой я ее не видел с… ну, с тех пор, когда мы все были, да — счастливы.)

— Кто или что еще такое, — поинтересовалась Каролина, — этот Вонючка? Джейми? Кто-то не совершенен?..

Джейми широко открыл глаза и энергично затряс головой:

— Честное слово, я понятия не имею — впервые слышу…

— О, но ты знаешь Вонючку, Джейми! — возразила Мэри-Энн. — Хотя, наверное, я единственная, кто его так зовет. Ты его знаешь! Там, за углом! Старый!..

— О боже, да — я догадался, — догадался Джейми. — Бродяга. Господи — он вернулся, да? Нет, послушай, Каролина, — тут не о чем беспокоиться. Всего лишь бродяга. Сидит и все. Иногда я прохожу мимо, и он кажется, ну… мертвым, вроде того. Не двигается.

— Со мной он всегда говорит, — уточнила Мэри-Энн не без гордости. — Говорит, например… Скоро вы все вырастете. Вроде того. Мы дали ему помадки, правда, Бенни? По-моему, ему понравилось.

Бенни кивнул.

— Клевая помадка, — произнес он.

— Но он ужасно вонючий, знаете? — засмеялась Мэри-Энн. — На самом деле — нет, вовсе нет. Иногда чем-то пахнет, не знаю — одеколоном каким-то. Но у него лицо такое чумазое, а одежда такая… фффу, понимаете? Я спросила, почему он все время здесь болтается, а он спросил, мол, а ты почему здесь все время болтаешься, а я говорю, потому что мне тут нравится и я тут живу, а он говорит, я тут, наверное, потому же. Может, он псих, я не знаю. На самом деле он мне очень нравится.

— Мне он понравился, — сказал Бенни.

— Он безобиден, — произнес Джейми. А затем подчеркнуто повторил Каролине: — Безобиден. Правда. Просто он немного, понимаешь, — потерялся, я так думаю. В этом нет преступления.

Каролина выглядела задумчивой. Очень задумчивой. А потом улыбнулась мне — слегка натянуто, но улыбка есть улыбка — а потом практически сгребла Бенни и мгновенно (я не догадывался — не сообразил, что происходит)… они ушли. Но я успел — успел спросить ее, спросить еще раз. И на этот раз — на этот раз я ее торопил. Должен был знать. Понимаешь? Должен был. Так что я спросил ее — я сказал ей, гм — послушай, Каролина, хорошо? Прежде чем уйдешь, скажи мне — скажи, что вернешься. Да? С Бенни. И останешься. Да?

Джуди гладила Джейми по волосам уверенно и размеренно.

— И? Что она? Она ответила?

Джейми повернулся на стуле — теперь он должен был смотреть на Джуди, видеть ее лицо, ее реакцию.

— Да… — выдохнул Джейми. — Да. Она ответила. Сказала, что да. Что вернется.

— О Джейми! — воскликнула Джуди, глаза ее сверкали.

Джейми просиял:

— Я знаю. А потом я спросил: да, но когда? Скоро? Скоро, Каролина, да? Это будет скоро? И ты знаешь, знаешь, что она ответила мне, Джуди?

Джуди кивнула — глаза ее почти исчезли в лучистых морщинках радости.

— Да, — сказала она. — Каролина сказала, что да. Скоро.

Джейми выдохнул и шлепнул себя по колену.

— Да… — одними губами произнес он. — Ты права. Именно это она и сказала.

И они обнялись, по очереди повизгивая (иногда взвизги немного перекрывались).

— Ну-ну! — расхохотался Тедди, вкатывая пустую тележку. — Кое-кто чему-то очень рад! Это потому, что вы оба выучили свои роли назубок?

Джуди высвободилась из объятий все еще пыхтящего Джейми, подбежала к Тедди и обняла его тоже.

— О, лучше — намного лучше, Тедди. Каролина. Жена Джейми, да? Она переедет сюда вместе с их сыном. Ну разве не чудесно?

— Великолепно, — подтвердил Тедди. — Хотя писать для них роли уже поздновато…

— О Тедди! — притворно пристыдила его Джуди. — Опять ты со своей пьесой. Ты что, ни о чем больше не можешь думать?

— Гм… дай прикину. — И Тедди нахмурил брови, старательно изображая глубокие раздумья. — Нет… боюсь, что нет…

— Ты, — засмеялась Джуди, — просто ужасен…

— В общем, плакаты уже почти готовы, Тедди, — радостно сообщил Джейми (потому что, да, — давайте все радоваться тому, что любим). — Нужен еще один трафарет, и тогда я напечатаю, сколько нужно. На большом прессе, знаешь, выглядят просто сногсшибательно. Дизайн великолепен. Кимми заказала его одному из своих.

— О, вот это отличная новость, — восхитился Тедди. — Скорей бы увидеть… Гм. Скажи мне, Джуди, детка, — почему мы по колено в листве?..

— Гм? — отозвалась Джуди. — А, это. Ах — ну разве не прелесть? Это Пол сделал, его гирлянда. Я как раз говорила Джейми — Пол их наделал целую гору. А Джейми — хорошо, Джейми? Джейми расскажет тебе, из чего она сделана. Ну, Джейми?.. Мы ждем.

— О господи, Джуди, — я не могу, гм… ну ладно, гм — сосна, да? Кусочки стекла, само собой… А эти цветы — это, гм, — какие-то цветы. Ах да, и засахаренные груши — правильно, да?

— Браво. Цветы протеи. Дальше.

— Боже. Хорошо, гм. Палочки. Веточки. А эти толстые штуки — это, гм…

— Веточки кизила. Палочки корицы. И?..

— О боже, да — палочки корицы… и, ну…

— Эти толстые штуки, как ты их назвал, это?..

Тедди кашлянул и заговорил:

— Смолистые орехи эвкалипта, — сказал он. — Вот что это такое.

Джуди уставилась на него:

— Знаешь, Тедди — за все те годы, что мы вместе, ты ни на миг не переставал меня удивлять. Откуда, ради всего святого, ты знаешь?..

— Смолистые орехи эвкалипта? О — я думал, это все знают. Ну что — по бокалу шардоннэ? Или, может, бургундского?

Пока Тедди разливал вино, Джейми улучил минутку, чтобы еще раз быстро переговорить с Джуди в углу.

— Ну, Джуди, — что ты думаешь? Все хорошо? Да?

— Теперь все может быть хорошо — да, Джейми. Ты перестал себя ненавидеть. Вот что произошло. Ты больше не занимаешься самобичеванием.

— В этом… дело? Боже — я не знаю. Я только знаю, что мы все снова будем вместе. О господи, как это чудесно. И мы будем разговаривать — мы будем говорить. В смысле, мы с Каролиной будем говорить, да, конечно, — но мы все будем, все вместе. Потому что это необходимо, понимаешь. Это важно.

Джуди кивнула:

— Да. Важно. О, спасибо, Тедди. Мм — вкусное и холодное. Твое здоровье, Джейми. Поздравляю.

Джейми отпил из бокала и расплылся в глупой улыбке. Посмотрел на Джуди и Тедди и просто сказал: спасибо. Но это, понимаете, — важно. Говорить. Потому что иначе, ну… кончишь как Гитлеры.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

— Мне всегда так… — задумчиво бормотал Майк, поглядывая на самый дальний держатель для картин, словно тот был в силах помочь ему выразить мысль. — В смысле — в это время года, понимаете — в самый канун Рождества… Мне всегда как бы двойственно — пожалуй, так.

Джон принял толстый и низкий бокал из вытянутых пальцев Майка и удовлетворенно погрузился в благодушие.

— Двойственно, да? Ну — это нам особо ничего не говорит, не так ли? К чему бы это? О чем он болтает, Уна? Есть идеи?

— О боже, — засмеялась Уна. — Меня не спрашивай. Я знаю меньше всех. Но думаю, он имеет в виду… что не так, Фрэнки? Тебе не нравится? Крепковато для тебя, может быть?

Фрэнки подняла взгляд, словно ее поймали с поличным. Она обмакнула ноготь в бокал (бледно-зеленоватым он был, этот напиток, но вообще-то не слишком) и очень осторожно лизнула; тень сомнения уже лежала на ее челе, балансируя на грани неудовольствия.

— Он не, гм… — отважилась она, — совсем гадкий, вовсе нет. Просто он немного… а это вообще что, Уна? Тебе нравится, Джонни? Что это мы такое пьем, Майк?

— Он определенно согревает… — осторожно высказался Джон (и подумал: да-да, согревает, так сойдет. Потому что я ее понимаю, бедняжку Фрэнки, — он определенно скорее плох, чем хорош, этот напиток, который я держу).

— Ну, это что-то вроде пунша из джина, — лишь слегка защищаясь, пояснил Майк. — Мне очень нравится. А как тебе, Уна?

— О! — воскликнула Фрэнки. — Джин. Я не люблю джин. А тогда разве можно было достать джин, Майк? Во время войны? Я думала, его было не достать. Ты же вроде говорил, что его нормировали? Что бы это слово ни означало. Они немного потеряли, если хочешь знать мое мнение. Что тут еще намешано? У вас есть шампанское? Я могу мигом за ним сбегать, если хотите, — правда, Джонни? У нас его наверху просто море.

— Ну, вообще-то это совсем не военных времен рецепт. Сюрприз-сюрприз. Он будет постарше на, ох — лет сто, наверное. Кстати, упомянут в «Рождественской песни». Ну, знаешь: Скрудж и так далее.

Фрэнки заморгала и посмотрела на него.

— Диккенс? — попробовал он. — Нет? Ну ладно. Короче говоря, в нем главным образом, ну — джин, разумеется, и, гм, — дикие ягоды и, ну — вода, разумеется. Вот и все. Если в двух словах. Что скажешь, Уна?

— Скажу, — улыбнулась Уна, — это просто чудесно… что Фрэнки может сбегать наверх и принести нам шампанского.

— Вот видишь! — засмеялась Фрэнки. — Я знала, что не одинока! Уне тоже не нравится. И спорим, что Джонни он тоже не по вкусу — просто Джонни слишком вежливый и не скажет. Прости, Майк, — я не хотела грубить. Ну так что, сходить за шипучкой? Да?

— Если тебе и правда не нравится, — слегка обидевшись, уступил Майк, и демонстративно допил свою порцию (в результате чего следующие слова прохрипел), — ну… тогда не пей, Джин. То есть, Джон.

— Может быть, — очень медленно высказался Джон, — бокал шампанского будет чуть больше соответствовать времени года?..

— О боже, ты просто потрясающий, ты это знаешь, Джон? — вскричала Уна. — Как повезло нам и как не повезло дипломатическому корпусу. Майк, его тошнит от твоего пунша, это ясно как божий день. А тошнит его потому — ты должен это признать, Майк, дорогой, — потому, что этот пунш отчетливо склоняется к статусу мерзости. Фрэнки — шампанского: сей же момент. Прости, дорогой, но нужно смотреть правде в глаза.

Фрэнки уже продиралась сквозь бесконечные охристые коридоры и коричневые перегородки Майка и Уны.

— Ну… — признал Майк, собирая почти нетронутые бокалы. — Это был всего лишь эксперимент. В конце концов, Лукас пьет джин…

— Мм, — промычал Джон. — «Танкерей» с оолонгом. Это немного другое.

Майк кивнул:

— Да, наверное. Впрочем, ладно — ничего страшного. Я же говорю — это была всего лишь идея. Я имею в виду, что я, пожалуй, именно это имел в виду. Ну, когда сказал, что мне как-то двойственно. Я имею в виду, понимаете, — я вот что имею в виду: у нас здесь так много всего, верно? Нам всем невероятно повезло. Фрэнки может просто сбегать наверх за прохладным шампанским — а вечером нас ждет Бочкино пиршество. Я хочу сказать, это прекрасно, конечно, это прекрасно…

— Да, — с готовностью согласилась Уна. — И еще как.

— Прекрасно, — повторил Майк. — Я знаю. Я о том и говорю. Просто я никак не могу отделаться от мысли, что, понимаете, — во время войны…

— А, — произнес Джон. — А.

— Ага — ты понял, да, Джон? В войну — в это время года, понимаете, домохозяйка как-нибудь — бог ее знает, как — раздобыла бы жестянку «Спама» или, может, приличный кусок сыру, или еще что-нибудь. Или даже выменяла у фермера, ну, не знаю — цыпленка какого-нибудь или пару яиц. И сейчас ломала бы голову над пирогами, пудингами и прочими сластями — дешевыми и сытными, знаете, но для нее дело чести приготовить их целую гору, причем вкусную. Мандарины, если повезет, и уголек в носке[82] — по паре шестипенсовиков в детские ладошки, если совсем шиковать… но вся семья вместе, понимаете? Ну — не считая тех, кто сражается, разумеется. На войне. И всего два драгоценных дня, чтобы этим насладиться. Самодельные игрушки… а потом снова за работу. За труды праведные.

— Ну, — начала Уна. — В смысле, да — я понимаю, конечно, я понимаю, Майк. Вообще-то мы ведь это уже обсуждали? Но даже это, знаешь ли — на самом деле это очень — ну, это немного слишком радужный взгляд на предмет, правда? В смысле, у них были трудности — настоящие муки. Мы разве хотим повернуть время вспять?

— Ну конечно, не хотим, — охотно согласился Майк. — Я о том и говорю. Мы все стали неженками. Если с нами тут случится что-нибудь хоть чуточку плохое — иногда я задумываюсь, знаете, сможем ли мы, ну — справиться, вот. В смысле — хоть чуточку плохое. Я уж не говорю о голоде, затемнении, бомбардировках и прочем. И о том, чтобы сидеть в очередной канун Рождества и гадать, сможет ли твой муж, сын, отец — гадать, увидишь ли ты их еще когда-нибудь. Вернутся ли они вообще…

— Нездорово, Майк… — предупредила Уна.

— Ну да, нездорово — я и сам знаю. Извините, и все такое. Но иногда я немного беспокоюсь, знаете. По-моему, я только и делаю, что благодарю свою счастливую звезду — благодарю ее каждый день, если честно, — но в то же время гадаю, что, черт побери, мы будем делать, если она вдруг мигнет и небо почернеет. Двойственно, понимаете. Двойственно. Я поэтому и смешал этот на редкость кошмарный напиток — да, все нормально, Уна: я знаю, что он кошмарный. Извини, Джон. Просто решил, ну — попробовать…

А потом в комнату влетела Фрэнки (что явно и основательно взбодрило Джона, ибо смотрите: да посмотрите же вы на ее великолепную кожу, высокие-превысокие скулы, глянцевый водопад волос и эти огромные, просто огромные сверкающие глаза. И это вы еще не видели тела — которое во многих отношениях просто невообразимо прекрасно).

— Слушайте: я не знала, какое принести, ничего? — выдохнула она и выставила на стол три блестящие зеленые бутылки. — Не знаю, зачем вам все эти коридоры и изгибы, правда не знаю, Майк. Вечно я стукаюсь обо что-нибудь, и этот старикан на меня с фотографии таращится. Ну, Черчилль который. Ладно — смотрите: я принесла «Кристаль», «Болянже» и еще «Асти».[83] Лично мне больше по вкусу «Асти». Остальные, по-моему, недостаточно сладкие.

Майк принес чистые бокалы (хотя такие же толстые и низкие, с неудовольствием заметила Фрэнки).

— Видите? — сказал Майк — может быть, даже себе самому. — Так много. Так много. У нас так много…

— Майк, — очень мягко произнес Джон. — Просто наслаждайся. Рождество ведь.

— Мм, — согласилась Уна. — Вот именно. Ваше здоровье, господа. Ваше здоровье.

И Майк энергично закивал:

— Вы правы. Вы все абсолютно правы. Простите меня — простите. Итак, ваше здоровье! Господи, Джон,:— как у тебя всегда получается открывать эти бутылки вообще без, ну, знаешь — хлопка, луж и так далее? Мм. Чудесно. Да… должен признать, это безусловно намного вкуснее.

— Ну, — начал Джон. — Тренировка, наверное. Я их немало открыл за свою жизнь. Мм. «Болянже» — мое любимое. Тост. Ваше здоровье, господа. Все счастливы?

Звенели бокалы, булькало шампанское, сверкали улыбки — определенно все хотя бы казались счастливыми. Под ликующие крики счастье выплеснулось наружу (а это, как вас охотно уверил бы каждый из них, в такое время года — на пару с любовью — все, что вам нужно).

— Ой! — запротестовал Бенни, когда Мэри-Энн еще туже затянула тесемку вокруг побелевшего кончика его указательного пальца и завязала плотный узелок. — Ой-ой-ой! Мой палец, Мэри-Энн, — ты — ой! Ой, понятно?

— Почему ты его не убрал, дурачок? Я же тебе сказала — подержи, пока я еще раз обмотаю ленту и завяжу бантик.

Бенни высвободил палец, для порядка засунул его в рот и уставился на нее.

— По-моему, ты это нарочно, — сказал он. — Ладно — и сколько еще осталось свертков? По-моему, их уже миллион. — А потом он опять разобиделся: — Точно. Это точно, Мэри-Энн, ты это нарочно, потому что тебе надо было просто сказать: хорошо, Бенни, а теперь убери палец. Сказала бы — и все, да, Мэри-Энн? Но ты не сказала. Не сказала. Ты вдруг давай торопиться, затянула узел, хотя прекрасно знала, что мой палец еще там, и…

— Бенни, ну что ты как ребенок. Смотри — осталось всего ничего. Я знаю, кажется, будто их целая куча, но ведь всем надо что-нибудь подарить? Это тут вроде закона такого, по-моему, но не законного закона, понимаешь? Просто все этого хотят, да? И так далее.

— Все равно еще до фига осталось, — пробормотал Бенни.

— О, наверное, ты не хочешь подарков на Рождество, а, Бенни? Мы все получаем целые горы подарков, но если тебе настолько все равно…

— Нет-нет. Вовсе нет. В смысле, да — я хочу подарки. Еще бы. Я люблю подарки — а ты? Не знаю, что ма и па хотят мне подарить. Они ничего не говорят. А ты знаешь, Мэри-Энн? Что твоя ма тебе подарит? А от па своего ты что-нибудь получишь? Ты вообще видишься со своим па, Мэри-Энн? Он придет? А он какой, твой па?

— Еще вопросы? Есть? В смысле — ты только что задал мне десять миллионов вопросов. Не хочешь добавить еще парочку триллионов? Да… я иногда вижусь с па. Те еще дела. Ма туда не приходит. Говорит, ей теперь намного легче насчет всего, ну, сам понимаешь, — этого, и так далее, но она пока не в силах с ним увидеться. Называет все это «это». Джон меня отвозит в ресторан или типа того. Там я обедаю с па, и мы разговариваем — ну, вообще-то он разговаривает. Пытается выудить из меня что-нибудь про это место, в основном, но я ничего не рассказываю. В смысле, забавно — у тебя тоже так, Бенни? Когда тебя здесь нет, почему-то кажется, что тебе про это место нечего рассказать. К тому же… это как-то неправильно. Даже па. Ну ладно. Это, в общем, нечасто бывает. Встречи с па. Он дает мне разные вещи. В основном такие, от которых меня уже год как тошнит. Он немного отсталый. А потом возвращается Джон и отвозит меня обратно. Но нет — я не увижу па на Рождество, если ты об этом. Ма сказала, что если увидит его на Рождество, то просто умрет. Конечно, на самом деле она не умрет. Просто это моя ма. Но это было бы так неправильно, по-моему, если бы сюда на Рождество явился кто-нибудь, кто не принадлежит, ну, понимаешь, — этому месту. Не один из нас. Вот как ты. Бенни. Ты ведь теперь один из нас? Это здоровско. А ты рад. Бенни? Ты счастлив, что сюда переехал?

— Да, я — да, я счастлив, Мэри-Энн. Сама знаешь. Мне здесь нравится. Жутко нравится. И мне. Нравишься ты. Очень нравишься.

Бенни уставился в пол, а Мэри-Энн на несколько секунд замолчала, а затем пошарила за спиной, нащупывая голографическую бумагу в красных и золотых блестках и очередную катушку шелковой ленты.

— Лучше займемся делом, — тихо сказала она. — И не забудь на этот раз убрать палец.

— Ну, я уберу, если ты скажешь, когда, да? Но ты ведь никогда не говоришь…

— А как твои ма и па? Они?.. В смысле — я знаю, Джейми тут прижился и так далее — а как твоя ма? Вы все?.. В смысле, всё?..

— Да… по-моему, очень неплохо. В смысле, все еще немного странно и так далее. Как они себя ведут. Хотя не так странно, как в самом начале, — тогда было просто ужасно странно, знаешь. Такие друг с другом вежливые, и вообще…

Да, думал Бенни, — так и было: совершенно ненормально. В смысле — довольно странно было уже то, что мы собрались все в одном месте… но когда я услышал, как па нашептывает всякий бред ма на ушко, вот это было и впрямь странно. Почему они, родители, вообще это делают? Шепчутся, типа. В смысле, почему они, типа, считают, что у их детей нет ушей? Это знаете, как когда ты совсем мелкий, а они говорят друг другу всякое — ну, знаете, Пэ, О, Тэ, О, Эм и тому подобное. Ма и училка целых полгода тратят, чтобы заставить тебя выучить алфавит, а потом говорят слова по буквам, чтоб ты ничего не понял. Иногда мне кажется, что взрослые ужасно глупые. В смысле — наверное, этого быть не может. На самом-то деле. По крайней мере, не все. Но они очень часто кажутся глупыми. Ну так вот — мой па, да? Шептал ма:

— Просто… пусть это будет естественно, хорошо, Каролина? В смысле — о боже, только не перебивай меня сейчас — он вернется через минуту и…

— Но это ведь не так, да, Джейми? Как ни старайся, а естественным это не назовешь. Верно?

— Ну, я именно об этом и!.. В смысле, я знаю — знаю, да? Так и должно быть — странно — в первые дни. Я просто к чему — если он верит, что ты, ну, понимаешь, — совершенно расслаблена и так далее, ну… наверное, это ему поможет? Облегчит.

— Ну, я определенно не собираюсь мешать, Джейми…

— Шшш! Шшш! Он услышит…

— Ой, не дури — ничего он не слышит. Отошел на милю. Послушай — я же говорю, Джейми, — я определенно хочу, чтобы у нас все получилось, а то я бы сюда вообще не приехала, но…

— Ты говоришь все громче! С каждым словом ты говоришь все громче!

— Да тише ты, Джейми. Это ты шумишь, а не я. Я просто хочу, чтобы ты понял. Это же в своем роде переворот, прыжок в — ну, знаешь, неизвестность, как-то так… просто это так же внове для меня, как и для Бенни, вот и все, что я хочу сказать, Джейми…

— Ну, я это понимаю… конечно, я понимаю, но…

— Поэтому!

— Не кричи! Не кричи!

— Ой, да заткнись и послушай меня, Джейми! Я разве кричу? Я не кричу. Я просто хочу, чтобы ты понял: я и не собираюсь чинить козни, но мне самой должно стать хорошо, понимаешь, прежде чем я смогу, ну, знаешь — смогу что-то отдавать Бенни. Так? И вот еще что — ты его отец. Да? Поэтому-то мы и здесь, верно? Так что это твоя забота, чтобы ему было безопасно, уютно, тепло и так далее, а с собой я и сама как-нибудь разберусь, как всегда, блин, Христос всемогущий, Джейми! Вот теперь! Теперь я кричу: вот теперь я кричу!

И Бенни демонстративно обернулся и довольно холодно спросил:

— Чего это вы кричите?

А Джейми застонал и принялся шептать Каролине вполне разборчивым шепотом:

— о боже, о боже: вот видишь? Ты видишь? Я же тебе говорил?.. — После чего, совершенно очевидно встряхнувшись и собрав себя воедино, обернул против Бенни всю мощь своего огромного оптимизма и бесконечного добродушия: — Мы не кричали, Бенни — нет-нет, ничуть. Просто — мы разве кричали, Каролина? Мы не кричали. Нет-нет. Это — это просто акустика. Очень странная. Надо привыкнуть. Самый слабый звук рикошетом скачет по всей комнате. Ну что? Иди-ка сюда, есть разговор, приятель. Распаковал свои вещи? Кровать хорошая и удобная? Все в порядке?

Бенни плюхнулся на диван рядом с Джейми.

— А когда мы увидимся с Лукасом? — спросил он.

— А… — только и смог сказать Джейми (потому что я совершенно не ожидал этого вопроса, если честно, из всех вещей, о которых мог спросить малыш Бенни, к этому я был готов меньше всего. Что очень глупо с моей стороны, правда? Потому что, видите ли, он, Бенни, чувствует, что Лукас — ключевое звено здесь, да? К тому же, наверное, Мэри-Энн ему сказала, или Джуди — ой, да ему кто угодно бы сказал. Так что это естественно, правда? Мечтать о встрече с нашим сердцем).

— Не думаю, — сказала Каролина, — что Лукас вообще хочет видеть меня, если честно…

— О нет! — запротестовал Джейми. — С чего ты взяла, Каролина? Конечно, он хочет — вас обоих, очень хочет увидеть вас обоих. Конечно, он хочет. С чего ты взяла, Каролина?

— С того, Джейми, что он не попытался это сделать. А когда мы с Бенни пришли, чтобы с ним поздороваться, вроде того, Элис сказала нам… что она нам сказала, Бенни?

— Она сказала, — дополнил Бенни, — что мы не можем, потому что у него особый час.

— Ах да… — пробормотал Джейми. — Это бывает. Надо было сперва у меня спросить. Я бы сказал вам, когда. Послушайте — мы же все увидим его за ужином? Он, Лукас, всегда приходит ужинать. Никогда не пропускает. Тогда мы его увидим. А сейчас, Каролина. Бенни. Может быть, гм, — принести вам чего-нибудь? Выпить? Орешков? По-моему, у меня тут где-то завалялись орешки… кешью, я почти уверен…

— Да! О да! — На спокойное предложение Джейми Каролина отреагировала неожиданно бурно — лицо ее просияло сначала на Джейми, потом на Бенни, на обоих по очереди, потом снова на Джейми — довольно долго она переводила взгляд с одного на другого. Я хочу, думала она, выказать им обоим свою решимость, а также непотопляемый оптимизм. — Выпить — бокал вина. Да. Было бы здорово.

— Прекрасно… — выдавил Джейми, перестав дрожать (в смысле, о боже: вы ее видели? Видели ее лицо? Перепугала меня до смерти, вот что я вам скажу. Казалось, она вот-вот кого-то нафиг убьет). — А орешки? Орешков, может?..

— Мм. Да! — крикнула Каролина с явным и весьма пылким восторгом. — Орешки. Обожаю! А ты, Бенни? Может быть, апельсиновый сок?

— Да, — кивнул Бенни. — Здоровско. (По-моему, думал он, у ма ПМС или вроде того: она странная такая и очень шумит, как обычно.)

— Хорошо, хорошо, — подтвердил Джейми. — И, э — орешки, Бенни, может быть? Может, скушаешь парочку? С соком? Да? Великолепно…

Джейми вернулся с двумя бокалами шардоннэ Тедди и пивной кружкой, полной апельсинового сока, — о ее край колотились две полосатые соломинки.

— Не смог, гм, — боюсь, не смог принести орешки. В смысле — я знаю, они где-то здесь…

— Твое здоровье, Джейми, — поспешно перебила его Каролина (я лучше, думала она — я лучше остановлю его сейчас. Потому что именно это — когда он начинает так говорить, это больше всего меня бесит. А это ведь не входит в наши планы? В такой особый момент. Нет — не входит. Так что лучше скажу, мол, твое здоровье, — и мы выпьем).

— О да, разумеется, — начал Джейми — яростно размахивая бокалом и проливая не так уж и много, если учесть обстоятельства. — Выпьем за счастье, да? За счастье-счастье-счастье? За нас…

Так что да, размышлял сейчас Бенни: поначалу — совсем странно. Но сейчас намного лучше. Да. Вообще-то я думаю, что сейчас все уже, да — очень хорошо. Они уже почти не притворяются, ма и па. Они кажутся — ну, по правде кажутся счастливыми. Как па и говорил. И это здоровско. Потому что я тоже счастлив.

— Ой! — вскрикнул он. — Ой-ой — ой, ну ладно, Мэри-Энн! Ты опять! Ты это нарочно! Мой палец!..

А потом оба повернулись на голос Дороти, входящей в дверь.

— Что с твоим пальцем, Бенни? Сюда, Кимми, сюда — дай я тебе помогу с этим…

— Госпади!.. — орала Кимми, втаскивая в дверь картонную коробку, грозившую вот-вот развалиться. — В смысле, ну — госпади, да? Если они взялись доставить, нечего сваливать барахло снаружи, а? Что с ними такое? Я им вообще кто? Шварценеггер?

Дороти взялась за другой край картонки, и они с Кимми раком потащили ее вперед — Бенни же завис на грани действия, обе руки полупритворно вытянуты в вялой демонстрации готовности: словно он, как и все, готов приложить усилия и помочь, хотя на самом деле толком не понимает, с какого боку подойти к этой задаче, и в то же время не хочет даже пальцем коснуться этой большой коричневой коробки (которую Кимми, слава богу, только что поставила на пол), потому что коробка вообще-то на вид ужасно тяжелая, и если он подопрет ее сбоку и в результате кто-нибудь потеряет хватку или равновесие, и вся эта штука рухнет на пол, порвется, содержимое вывалится и, может, даже раскрошит кому-нибудь зазевавшийся палец… ну, тогда он не хотел бы разделить с другими упреки, которые, несомненно, не заставят себя ждать.

Кимми бросилась в кресло и принялась обмахиваться ладонью и закатывать глаза, словно боксер, которому только что хорошенько врезали кулаком.

— Черт. Попить, Мэри-Энн, — хорошо? Будь добра. И маме тоже принеси. Вот отдышусь и позвоню им. И это они теперь называют службой доставки? Бросили где попало, и дело с концом. Эй, До? — кстати, о доставке, Бочка вам рассказывал, как ходил к этому новому, ну, мяснику? Пару недель назад?

Дороти села рядом и обняла подушку.

— Мне просто коку, Мэри-Энн. Ух ты, сколько вы подарков упаковали! А ты помогал, да, Бенни? Какие у нас замечательные дети.

— Эй, До? Аууу?.. Земля вызывает, типа, — планету Зог, да? Ты слышишь, что я говорю?

— Извини, Кимми, — что? Про Бочку, да?

— Верно. Этот новый мясник, да? Послушайте, ребятки, — животики надорвете. Он входит, да? В оптовую лавку, наверное. А там стоит, ну, реально большой черный парень. И Бочка, он черному парню говорит… слушайте, я не могу, типа, изобразить Бочкин кокни, ладно? Это вы сами представьте. Так вот, он говорит, привет, кореш, или что-нибудь в этом роде. А потом спрашивает: у вас есть машина? И черный парень улыбается Бочке во весь рот, понимаете? И выдает: пашина? Ну еще б, чувак, — у нас есть пашина. А еще у нас есть голяшка и рулька: у нас всё есть! Дурдом, да?

— О Кимми! — засмеялась Дороти. — Ты это сама придумала!

— По-моему, история просто супер, — энергично заявил Бенни — потому что до него дошло, на самом деле дошло (впервые в жизни), и он считал, что история ужасно, ужасно смешная, и уже пытался запомнить ее слово в слово, чтобы потом всем рассказать, да? В школе, в следующем семестре.

— Я ничего не придумывала! Спроси у Бочки! — проорала Кимми. — А — Мэри-Энн. Моя дорогая крошка, — вода. Сама не выпила? Спроси у Бочки, маленькая мисс Дороти, если мне не веришь. Конечно, он мог придумать… но я видела его лицо и как-то я сомневаюсь.

— Что там? — спросила Мэри-Энн. — Смотри, ма, — мне еще завернуть шарфы для Элис, и вроде бы все. По-моему, я ничего не забыла…

— Умница, — одобрила Дороти, потягивая свою коку. — Что где, ангел мой?

— Гм? А — я у Кимми спрашивала. В коробке. Что в коробке?

— Ах да, — сказала Кимми. — В коробке, да. Ну, там всего лишь краска, солнышко. Весит как авто, но это всего лишь краска. Специально для титькартин, понимаете? Очень легко смывается. Так что девчонки, которых я на это дело подряжу, не проведут остаток дней своих с синими и зелеными титьками, да? Мы же не хотим испортить им интимную жизнь?

— Да, ясно, — очень серьезно произнесла Мэри-Энн. А потом, особо не раздумывая, повернулась к Бенни и начала объяснять ему, в чем дело: — Понимаешь, Бенни, Кимми — художник, ты знаешь, но после Рождества она собирается сделать кое-что новое. Не такое, как обычно. Она собирается позвать девушек, да? И…

— Гм… — перебила Дороти. — Я вообще-то не уверена, что Бенни это — интересно, если ты меня понимаешь, Мэри-Энн. Да? Возможно, сейчас не время, гм?..

— Нет, мне интересно, — запротестовал Бенни. — Интересно. Рассказывай, Мэри-Энн.

— Хорошо. Ну, ты знаешь, что такое груди, да? У женщин? Титьки, да?

Бенни, во-первых, застыл, а во-вторых, побагровел. И еще вспотел — это в-третьих.

— Э… ну, я, гм… ух…

— Да, видимо, знаешь. Так вот, Кимми позовет девушек с реально огромными титьками и обмажет их с ног до головы краской, понимаешь? Так, Кимми?

— Почти, — согласилась Кимми. — На соски надо поменьше положить…

— Ага. А потом она… все нормально, Бенни? Что-то не так?

— Нет-нет, ничего. Мне просто надо идти… обещал ма, что я…

— Мэри-Энн, — укорила Дороти. — По-моему, ты смущаешь Бенни. Бенни, ты смущен?

Бенни, во-первых, дрожал, а во-вторых, почти растекся по полу. И еще его подташнивало — это в-третьих. Он смог лишь неопределенно пожать плечами.

— И… — довольно раздраженно продолжила Мэри-Энн (почему ма все время перебивает?), — они повозят липкими титьками по холсту и, гм, — вот, в общем-то, и все, да, Кимми?

— Безословно, солнышко, — засмеялась Кимми. — Я вообще не из тех, кто говорит, ну, знаете — что искусство требует жертв. Как бы то ни было — все это будет в новом голу. А сейчас на носу праздники. Вы как — предвкушаете? Да? У нас будут восторг какие каникулы, или что?

И лишь тогда Мэри-Энн впервые оживилась — радостные мурашки побежали по ее телу: Рождество. По правде Рождество. Господи — вот это здоровско!..

— Да! — ахнула она. — О да! Самое лучшее. Вот увидишь, Бенни, — это будет лучшее Рождество. Для всех нас. Безословно.

Надеюсь, думал Джейми: о господи, я надеюсь — я правда надеюсь, ради… ну, я собирался сказать, понимаете — ради Бенни, да — но это ради всех нас, на самом деле. Разве нет? Ради Каролины. Ради меня. Ради Бенни, разумеется (по умолчанию). Но я теперь понимаю, что нельзя просто сказать: о, мне нет до себя дела — нет дела, как я проведу Рождество — просто посмотрю ящик, напьюсь и засну. А жена, ну — если я подкуплю ее подходящим и душераздирающе дорогим подарком (или просто деньгами, если подарка не найду), то получу взамен хотя бы капельку мира, если не доброты. Потому что они, дети, они чувствуют, понимаете — ну, конечно, чувствуют. В смысле, о боже — уж я-то должен знать, правда? Из-за отца. Я лучше всех должен знать, как глубоко чувствуют дети, как много они размышляют и так далее. Но все же забавно: конечно, все понимаешь — как разумом, и чувствами (ну, послушайте — это же факт), — и все же так легко напрочь об этом забыть. Или кажется, что легко. Убедить себя, что раз бедные детки получат в этом году самые модные и популярные игрушки, можно не обращать внимания на еле сдерживаемую обиду в глазах, да? — на топот и лязг в аду распаренной кухни, на витающее в воздухе напряжение, что прогибается под гнетом толстого покрова разочарования, которого так боялись и которое теперь никуда не уйдет, на хрупкие осколки очередного разбитого Рождества, хрустящие под ногами, словно крошево елочных игрушек в ворсе ковра.

Как в прошлом году. С содроганием сообщаю вам, что подарил Каролине утюг. Паровой утюг. Почему? Я подарил ей утюг, потому что за неделю до того или чуть раньше я ей сказал, когда она проходила мимо: о боже, везет как утопленнику. У меня назначена встреча на Оксфорд-стрит[84] — представляешь? В это время года. Ну вот. Я и решил, раз уж мне надо туда идти — убью одним выстрелом двух зайцев и так далее, да? В общем, гм, Каролина, — что бы ты хотела, ну?.. В смысле — на Рождество. Типа подарок. Такое, что ты особенно?.. И она с грохотом швырнула на пол, уж не знаю, что она там держала, делала, читала, починяла, не знаю. И говорит: утюг. Паровой утюг, говорит она. А я ее спрашиваю, мол, что, утюг, типа «Морфи Ричардз»?[85] Ты хочешь утюг, чтобы одежду гладить? Ну, сказала Каролина (голосом кислым, как лимон) — я ведь не металлург, правда, Джейми? Так что я не имела в виду паровой молот. Мне кажется, Джейми, что молот мне дарить не стоит, потому что я ведь могу? Могу не удержаться и врезать им кому-то нафиг по башке, да? Гм? Какие еще варианты есть, Джейми? И я сказал, да, хорошо, мм, Каролина: я все понял — утюг, да. И она ответила (ледяным тоном): молодец, Джейми, просто молодец. Запомни, не паровой локомотив, нет-нет-нет — утюг. Обычный паровой утюг. Чтобы эти чертовы складки на белье моего мужа и дальше оставались острыми, как нож.

Боже, о боже мой: вы ее знаете — она могла часами так продолжать. Ну да ладно (как странно, что я так думал, но так и было, так и было — о господи, и это в прошлом году, ради всего святого) — в конце концов я решил, что все это было не зря: теперь я знал, что она хочет на Рождество. Так что я сходил на встречу, уже не помню с кем, и (весьма благородно, как мне казалось) бросил вызов толпам в «Дебнемз»[86] — который был, если честно, довольно пуст, да, но как бы то ни было, — и купил какой-то утюг, и в нем, уверяла меня продавщица, было полно всякой ерунды, которую, очевидно, хочется иметь в утюге. И я подумал: ну хорошо, дело в шляпе. А на Рождество я сказал: ну нет, Каролина — конечно, нет: какой смысл? Гм? То есть, какой смысл заворачивать утюг в обертку, цеплять на него бант и всякое такое, когда мы все прекрасно знаем, что это? Это же утюг, правильно? То, о чем ты просила — что ты хотела. Так какой смысл заворачивать его в обертку? А? Почему ты так на меня смотришь, Каролина? Положи утюг, Каролина, — просто положи утюг, хорошо? А теперь иди и посмотри, как там брюссельская капуста.

Ну. Вы думаете, они не понимают? Дети? Не понимают таких вещей? Конечно, понимают. Вы и сами знаете, что понимают. Но они умеют держаться тише воды ниже травы — часто в прямом смысле пригибаются, будто спасая свое будущее от ракет и трассирующих пуль, — и поэтому обманываешь себя, веришь, будто все эти реплики в сторону, многозначительные взгляды и злобное молчание их минуют. Как бы не так. Они все видят и копят. Копят год за годом. И в этом году я все это знаю. Я для всех купил самые замечательные подарки. Сто лет, наверное, потратил. Целыми днями шатался по магазинам. И да, вы можете, конечно, спросить, где я взял деньги, и я легко вам отвечу: Джон. Да, Джон. Потрясающий человек. Пришел ко мне как-то утром и навел разговор на сезонные траты и вообще — но для него проблема не в деньгах, нет-нет, а в полном отсутствии воображения. Я его понимаю? Фрэнки это, разумеется, не касается: с ней все просто — она дает ему четкие указания. И, естественно, ничего не имеет против пары лишних миленьких пустячков — какой-нибудь побрякушки от «Тиффани» или «Картье», скажем. Но что до остальных, ну — он понятия не имеет, что им дарить, совершенно не в курсе, честное слово, совсем уже старикан — слишком, черт побери, старый. Так что в свете этого, Джейми, друг, тебя ведь не слишком, оскорбит, я надеюсь, если я вручу тебе этот конверт? Я правда буду ужасно благодарен, если ты не обратишь мое полное отсутствие воображения… невероятно благодарен, если ты не затаишь на меня обиды. А после того как он ушел — когда я открыл конверт и увидел, сколько в нем денег, — я побежал к Джуди и спросил, не ошибся ли он, может, надо ему вернуть? А она ответила: о нет, Джон, он такой. Всегда прозревает, кого из нас мучает неспособность одарить других. И деликатно помогает. Чудесно, правда? Я мог только согласиться.

Так что в этом году все хорошо. Я купил пять подарков Каролине — шелковую двойку из кардигана и как там называется та штука, которая надевается под кардиган, совершенно замечательную черную меховую шапку (мех, по-моему, искусственный, но выглядит совсем как настоящий, уж поверьте мне), и браслет с брелоком-звездочкой (я подумал, что каждое Рождество — или, скажем, на день рождения — можно добавлять по брелоку: сделать это традицией), и большую коробку фиалкового крема — это такие ужасно мерзкие шоколадки, которые она неизвестно почему любит есть. Ах да — и еще большой дневник в кожаной обложке. И — я их все упаковал, да, упаковал — и каждый будет сюрпризом. Хотя, скажу я вам — да: я вспоминаю об утюге и съеживаюсь. А Бенни, ну — тут проще перечислить, чего я ему не купил, если честно. Всего понемножку от книжек до пищалок на батарейках (купил большую упаковку из двадцати четырех, а заплатить пришлось всего за шестнадцать, вроде неплохо) — и еще довольно модный спортивный костюм, и часы, и первый в его жизни мобильник… конечно, может, это и глупо, если учесть обстоятельства, но продавец сказал, что сами, ну знаете — звонки, это не главное по сравнению с тем, что он еще умеет делать, например, текстовые сообщения посылать. Не уверен, что понимаю, о чем это он. Ладно — не сомневаюсь, телефон сыну понравится. Потому что я правда хочу, чтобы это было — не только самое лучшее Рождество для Бенни (потому что, надо признать, это несложно), но Рождество, которое в некотором роде не только загладит вину за все предыдущие, но и за все те случаи, когда ему было плохо и он так мило изо всех сил старался этого не показать — а я предпочитал обманываться и не переживать в своей взрослой уверенности, будто он не чувствует ничего. Хватит. Время фокусов вышло.

Я собирался остановиться на этом. Хватит пока. Потому что я уже сказал все, что, в общем-то, собирался. Просто… мой отец, да? Я его недавно упомянул вскользь — и очень обрадовался, загордился, что не стал на эту тему распространяться. Потому что какого рожна он?.. Все время о себе напоминает и все портит. Ладно, послушайте — я просто расскажу этот пустячок — выброшу его из головы, и тогда мы все успокоимся и будем наслаждаться своими Рождествами. Потому что сегодня ночью, знаете, — я уже рассказывал? По-моему, нет, да? Не понимаю, как я умудрился об этом промолчать. Потому что сегодняшняя ночь — это великая ночь, ночь, которую мы все ждали. Сочельник. О да. Пьеса. Обмен подарками. И ужин! Бочка усердно и втайне трудится над ним, сказала мне Джуди. Конечно, самое вкусное он прибережет на завтра (я так думаю, торжественность наложит отпечаток на завтрашнюю трапезу), но сегодняшней ночи тоже явно предназначено стать чем-то очень особенным. И Тедди — он достал свое лучшее вино; говорит, ему не терпится узнать, что мы думаем, особенно о бордо, потому что на этот раз он слегка увеличил процентное содержание каберне, по-моему, он как-то так сказал. Но, конечно, в основном у него на уме пьеса. Боже — он столько в нее вкладывает. Я так надеюсь, что все пройдет хорошо. Пол создал наипрекраснейшие декорации. А Джуди сшила большинство костюмов — хотя Джон пошел и взял напрокат несколько самых экстравагантных. На самом деле это очень странная пьеса, зрителей — в семь раз меньше, чем актеров. Потому что она только для Лукаса, понимаете, эта пьеса. Лукас будет сидеть в зале, подле него Элис (король и его почетная королева, если угодно), а Мы устроим для них эдакое Представление по королевскому указу. Потрясающе. Но с другой стороны, сейчас все такое, да? Все.

Итак. Это нам еще предстоит (и, боже — не терпится увидеть лицо Бенни! И Каролины: Каролины тоже). Но сперва все же еще одно детское воспоминание (чтобы не мешало больше). На Рождество мать как-то умудрялась сэкономить немного из того, что отец считал нужным ей давать, и заворачивала в подарочную бумагу, может, пару ботинок для школы (в каждом полно сластей и фруктов, чтобы смягчить удар), или же, например, несколько книг, которые, как она считала, пойдут мне на пользу. Вот — только что вспомнил: насчет ботинок, я помню, как она ласково улыбнулась и сказала мне: о господи, Джейми, — ты посмотри, что ты делаешь! Ты надел их не на те ноги! И, господи, как она засмеялась, когда я посмотрел на нее, искренне озадаченный, и зарыдал — потому что я не мог — я не мог надеть их не на те ноги, потому что смотри, мамочка, ты что, не видишь — других ног у меня нет! Отец, даже он, по-моему, почти улыбнулся. Ну ладно. Иногда большая игрушка — помню, однажды мне подарили крепость. Она мне ужасно понравилась. Отец дал понять (и был при этом очень суров), что крепость — подарок не только на это Рождество, но и на следующее, а также на мой день рождения, который между ними. И он сдержал свое слово. Но мне ужасно нравилась эта крепость с маленьким подъемным мостом на цепях. Солдатиков у меня не было, поэтому пришлось населить ее космонавтами. Позже я узнал, что крепость соорудил старый мистер Диммок, живший через дом от нас (думаю, по профессии он был модельщиком или вроде того, что бы это ни значило), и что отец пообещал ему взамен роскошный обед в местном пабе и столько выпивки, сколько в него влезет. Старый мистер Диммок смеясь доверительно сообщил мне, о-о — многие годы спустя (когда я разбирал вещи отца после последнего удара, который его доконал; мать умерла от сердечной недостаточности, вызванной, я уверен, стрессом, болью и этим тяжким трудом — уживаться с ним после его первого удара)… да, так вот, старый мистер Диммок положил руку мне на плечо и сказал: «Я все еще жду, знаешь ли, — все еще жду свой шикарный обед, не говоря о выпивке, которая в меня влезет!» Я устыдился и предложил ему денег — и тут же увидел, что он обиделся. Он сказал мне: «Господи, Джейми, — да я просто пошутил». Лучше бы я не предлагал ему денег. Бенни она, эта крепость, не понравилась; и Каролина потом ее кому-то отдала.

Ну ладно. На Рождество, одно из первых, что я помню, отец удивил и меня, и мать, выйдя из сумрака своего кабинета с чем-то шарообразным, в красивой обертке, размером с футбольный мяч. Он вручил это мне. Я поспешно разорвал обертку (на ней был остролист и малиновки), потом содрал слой газетной бумаги («Дейли Экспресс»). Скоро я понял, что никакого мяча там нет — и чем больше измятых газетных листов опадало (мои руки испачкались и покрылись пятнами типографской краски), тем менее вероятным казался хотя бы мяч для крикета. Я затаил дыхание — балансировал между смехом и страхом, толком не понимая, как мне себя вести. Сверток становился все меньше и меньше, пока наконец я не нащупал в его сердцевине что-то твердое, такое, что можно оттуда выдрать. Это оказался свисток. Тяжелый, хромированный полицейский свисток — который, как я думал, пришелся мне по вкусу (до сих пор не могу решить). Мать, похоже, вздохнула свободно, хотя и несколько неуверенно. «Надеюсь, — сказал отец, — тебе никогда не придется в него свистеть». Таким образом он заложил традицию. На следующее Рождество — когда я закончил восхищаться своими положенными «Старт-райтами»[87] и приступил к мандаринам — отец триумфально преподнес свой завернутый подарок, похожий на мяч. Я порвал обертку в клочья. Теперь я знал, что там не может быть ничего большого, поэтому бобром прогрыз дорогу внутрь. На этот раз в середине не было ничего. Вообще ничего. Под обрывками газет зияла пустота. Мать посмотрела на отца, и я тоже. Это был урок, сказал он: никогда не ожидай ожидаемого. Я ничего не ответил. На следующий год мы с матерью глядели, конечно, очень мрачно, когда отец подарил мне бумажный шар. На этот раз я не ожидал ничего. И не ошибся. И каждый следующий раз, без исключения, шар оказывался пустым. И да, кричал он, мой отец, в полном восторге, — опять пустой: но кто знает, что принесет следующий год? Захватывающе, спрашивал он, не так ли?

Что ж. Это было тогда. Но посмотрите на нас сейчас: просто посмотрите на нас. Ничего этого больше нет. Время фокусов вышло.

— Народ уже спускается, Поли, — предупредил Бочка — глаза его метались с кастрюли на серебряный колпак, с гриля на сковороду, томившуюся на медленном огне. — Ты дело делать будешь или как?

— Я уже все сделал. Это ты хочешь присмотреть за своими как их там, кореш. Мы все надеемся на твою знаменитую обжираловку в Сочельник, а? Да? И чтоб без обломов.

Но Бочка (и, черти полосатые, — видели бы вы его, да, видели бы, нет, серьезно — я не шучу: да вы гляньте, как он выступает, ребята, — разрядился в шикарные белые поварские тряпки, да, — огромный высоченный колпак, словно фабричная труба…). Но Бочка (вы гляньте, что у него поперек левой сиськи написано — видите, что? Такими, типа, красными завитушками? «Бочка», написано там: «Шеф-повар». В точку, а? Это я для него сделал. В одном приличном местечке в Сохо: семь штук). Но Бочка (ладно — я к этому перехожу) — он взял и смылся в дальний конец этой чертовой кухни, так? Чё он там делает, пидарас? Ах да — это же Тычок? Это чё — Бочка щас ему по башке хорошенько вмажет за… о, чтоб мне провалиться, он только шлепает его по запястью, вы гляньте. Вот в такие минуты жалеешь, что у тебя нет видео как ее там. Для потомков и всякое такое.

— Эй! — возмутился Тычок — отдергивая руку и ею потряхивая — вы посмотрите на его лицо: здорово Тычок разозлился. — Бля, Бочка, чё у тебя за дела?

— Дела! — заорал в ответ Бочка. — У меня, блин, дела? О да — хороший выбор, да, Тычок? Кто бы говорил. Я выложил канапе красиво и правильно, так? И я не хочу, чтобы ты их лапал своими грязными волосатыми лапами, ясно? Ты пришел и одно сожрал, так? Ты, бля, пришел и сожрал!..

— Ну, не надо так психовать, сынок! — засмеялся Пол. — В смысле — извиняюсь, если не прав, но я всю жизнь считал, что канапе съедобны, а?

— Да, но я уложил их симметрично, — не отступал Бочка. — Подготовил, чтобы на стол волочь. А теперь придется перекладывать все, которые с креветками…

Тычок только удивленно мотал головой.

— Черт возьми… этот мужик — он прямо вылитая Делия.[88]

— Да ну? — повернулся Бочка. — А сам-то, парень? Ты полировал пол и наглаживал скатерти, так? Тебе понравилось бы, если б я помял скатерти и набросал дерьма на пол?

— Ничуть, кореш, — коротко ответил Тычок.

— Ого! — загоготал Пол. — Теперь у нас тут две Делии.

— А ты, Пол! — заорал Бочка. — Ты, блин! Я тебя видел — как ты суетился со своими занавесками, и светом, и цветами, и всякими там гирляндами и все такое. Мы все хотим, чтобы вышло идеально, так? Так что не надо мне портить ебаные канапе, вот и все, о чем я прошу. И, черт побери, — гляньте, сколько, блин, времени. Мне тут, нахер, некогда с вами. Пошли вон — вон, оба. Идите и налейте людям выпить или еще чего. Займитесь делом. Мне надо соус карамелизовать, и еще кое за чем приглядеть.

— Лады, — согласился Пол. — Идет. Пошли, Тычок, — оставим крошку Делию одну, ага?

— Да, — засмеялся Тычок. А потом сунул два пальца в рот. — Во, Бочка, — хошь получить свое канапе взад?

— Да-да… — пробормотал в ответ Бочка (руки его порхали со стола на стол, а мысли были заняты тысячей разных вещей). — Обхохочешься, Бочка. Обхохочешься. А теперь шевелите поршнями, лады?

Пол и Тычок неторопливо направились прочь — и они изрядно похихикали, эти двое.

— Черт побери, — сказал Тычок, рывком распахнув дверь в столовую. — А он прав — точно народ спускается и вообще. Тедди уже здесь, смотри. Фрэнки и Джон-Джон. Где только Джон-Джон откопал этот костюм? Ты глянь на его пиджак, Пол.

Пол кивал.

— Симпатичный, — согласился он. — С Сэвил-роу[89] небось. В смысле — где в наши дни достанешь бархатное блескучее шмотье с позументами, кроме как на Сэвил-роу? Слышь, Тычок, — я тут в раздумьях насчет кресла Лукаса? Это сюрприз. Я одолжил здоровенную такую штуку, типа трон, у одного дизайнера из Пимлико. И еще один, поменьше, для Элис. Я так прикидываю, им чертовски понравится. Не уверен, снять покрывала сейчас или подождать, ну, пока пьеса не начнется. Ты чё скажешь? Привет — а вон и Джуди. Привет, крошка! Как дела? Нормально, а, Джуди, любовь моя?

— Кроны!.. — восхитился Тычок. — Во как. Слышь, Пол — Джон-Джонов бархатный пиджак, да? Он напомнил мне случай, когда мы с Бочкой выпивали в Уэст-Энде, в таком реально крутом месте, и все, типа, на нас таращились и всякое такое, потому как, небось, решили, что мы жуть как вульгарны. И там сидел этот парень, да? Ну правда глазел на нас вовсю, да, — и я подошел к нему и сказал: прикольный у тебя пиджак, парень, с искоркой. А он презрительно так лыбится, да? И говорит, ну да, оно и видно, сколько ты смыслишь, да? Это никакой не пиджак с искоркой, говорит он, — это смокинг. Да? говорю. Ну, скажу я тебе, сынок, — может, это и был смокинг, но теперь это в натуре, бля, пиджак с искоркой, я тебе говорю, потому что я его только что поджег! Видел бы ты его рожу! Как подскочит, как давай себя руками хлопать, и все тамошние пидорасы заверещали, и вообще. Зашибись было — чесслово.

— Привет, Пол, — улыбнулась Джуди. — Веселого Рождества. Веселого Рождества, Тычок.

— Здорово, Джуди, любовь моя. — Пол дважды ее поцеловал. — Да — у тебя замечательное как его там. Так что, гм, — Тычок? Погоди секундочку, Джуди, хорошо? Слышь, Тычок, — так что: ты его поджег, что ли?

— О да — самую капельку! Мы-то с Бочкой смылись — но как они визжали, ты бы слышал! Прям истерика. Мы с Бочкой чуть животики не надорвали. Да. Вот по таким вещам я скучаю…

— О чем это вы, парни, говорите? — лукаво поинтересовалась Джуди. — Нет — не рассказывайте. Кажется, мне совсем не хочется знать. Пойдемте. Шампанское. По-моему, все уже здесь. Займем свои места. Захватывающе, правда?..

И Пол широко улыбнулся.

— Ага, — сказал он. — Ага. Еще как.

— Смотрю, ты достал эти свои кресла, — произнесла Джуди. — Какие они, Пол? Они очень большие? Жду не дождусь. Смотри — я передним кладу подарок Лукаса, да? На этот как бы стул. Боже, надеюсь, Лукасу понравится. По-моему, он просто замечательный. Очень необычный. Ну ладно. Знаете, он может открыть его и сегодня. Или на утро оставить. О господи. Я не знаю, как я дотерплю, если он оставит его на утро…

— Не беспокойся, Джуди, любовь моя: ему понравится. Обещаю. Слушай — мне надо отойти и поговорить тут чуток, хорошо? Отличное, должен сказать, платье. Обожаю кружева.

Джуди зарделась от удовольствия.

— Правда? Тебе правда нравится? Тебе не кажется, что оно слишком?..

Пол покачал головой и наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку.

— Оно просто прекрасно… — сказал он.

Но глаза его сейчас так и бегали туда-сюда. Декорации хороши, можно особо не сомневаться. Я отремонтировал регулятор основного света вон там, смотрите, — но, думаю, не стоит зажигать все канделябры, прежде чем мы правильно, ну, усядемся и все такое. Вы их засекли? Канделябры? Барокко, весят добрую тонну, точно вам говорю. Они тоже от приятеля в Пимлико. Его прет от больших вещей. На киношниках куш срывает. Да. Ну ладно. Сцена готова. Джуди пристроила все костюмы на вешалках за сценой — по алфавиту, путаницы не будет. Повсюду расклеены афиши — Джейми трудился на прессе как проклятый. Итак. Пожалуй, пойду перекинусь парой слов с ребятишками, вот что я сделаю — с маленькими Бенни и Мэри-Энн, вон они стоят. Хорошо, что они здесь, скажу я вам, потому как не важно, что вы, типа, устроите на Рождество, это ни хрена не значит, да? Если в доме нет пары ребятишек. Но погодите-ка — а это еще что? О боже мой — это всего лишь Фрэнки? Идет прямо ко мне и уже расставила руки для объятий и вытянула губки для чмоки-чмоки поцелуев. Разряжена в пух и прах. И так приятно пахнет. Знаете — не так давно я б на эту клевую куколку повелся.

— Пол! — радостно заверещала Фрэнки — ее огромные глазищи светились, и вообще их как будто нарисовал какой-то профи-визажист. Хотя, по правде говоря, — хрен с ним, с гламуром, она такая молоденькая и возбужденная, наша Фрэнки, что лучше бы встала на четвереньки вместе с Бенни и Мэри-Энн, помогла бы им упихнуть подарки под елку. Да. Так вот, я немного смутился, да? Потому как дальше она мне вот что сказала: — Вот ты мне и скажешь, Пол, — да? Расскажи ему, Кимми, — расскажи, о чем мы говорили.

— Сиськи, — сообщила Кимми. — Мы говорили о сиськах. Звените, сиськи.

Пол не был уверен, что ему все это нравится. Хотя попытался удержать улыбку.

— Что, правда?.. — довольно холодно спросил он. — Пожалуй, пойду, перекинусь словечком с Бенни и Мэри-Энн, знаете…

— О нет, послушай, Пол, — да, кстати, веселого Рождества и так далее. Нет, ты послушай. Кимми собирается наделать грудных картин, да? Ну — она не, сам понимаешь, сама будет их делать, конечно, — но это значит, что разноцветные отпечатки моих грудей будут висеть во всяких там художественных галереях и так далее. Здорово, правда? Ладно. Слушай. Кимми попросила меня, да? Но я не думаю, что мои сиськи для этого достаточно большие. Вот в чем проблема. И я вот что хочу узнать, Пол… в смысле: ты ведь мужчина?

— Надеюсь, да, любовь моя, — подмигнул ей Пол. Нет… мне это не нравится. Ничего хорошего. Хочу пойти поговорить с Бенни и Мэри-Энн, сейчас.

— Ну… — лепетала Фрэнки. — Я что хочу узнать, ну ладно, — ты как смотришь на силиконовые имплантанты, Пол?

— Оооо, Фрэнки, — засмеялся Пол (держусь изо всех сил, держусь изо всех сил). — Да никак я на них не смотрю. Они ведь под кожей? А? Так что их совсем не видно.

— О боже, ты ужасен, — вспылила Фрэнки. — Я серьезно, Пол. Что ты думаешь?

— Ну… по-моему, ты спрашиваешь не того парня. В смысле — спроси лучше у Джона, да? Не будет ли он, ну — типа, против?

Фрэнки на пару секунд задумалась.

— О, думаю, не будет… — сказала она. А потом прижала руки к груди. — В конце концов, это же он заплатил за эти…

— Долли Партон,[90] — встряла Кимми. — Эта телка мне подойдет. Вот что, ребята, — вы щас умрете. Читали, что она построила, типа — тематический парк? Долли П.? В США? Так вот: говорят, она собирается начать «мировую экспансию», сечете? Типа — а мы этого не знали? Да — сладкая пусечка Долли и две ее «умные ракеты»: вот что мне нужно.

Пол начал бочком отходить: ему стало как-то неопределенно, если честно.

— О боже, ну если тебе так кажется, Кимми!.. — горестно воскликнула Фрэнки, — ну тогда я просто обязана их заполучить, да? Новые. Но, может, у меня не хватит времени. Долго их делают? Ты не в курсе, Пол? Нет — наверняка не в курсе. Первые мне сделали очень быстро, но они были совсем маленькие. Когда ты собираешься делать картины, Кимми? Эй, Пол — ты куда пошел?..

Скорее, крошка, куда я ушел. Сечешь? Потому как я уже практически слинял, лапуля: и мне хорошо, как в как его там, врубаетесь? Думаю, самое время принять солидную дозу праздника. А где ее раздобыть, а? Верно — в самую точку, ребята: у детишек. Это же к ним надо идти, да? Всегда. Так что я просто взял и пошел туда. Здорово, Майк, говорю я сейчас (потому что он мне машет, гляньте): все хорошо, сынок? Симпатичный черный костюм на нем — весьма элегантный: не слишком отличается от Армани на мне, если честно, — но спорю на миллион, что он снял его с какого-нибудь гробовщика, который помер еще в каменном веке. У Майка есть чертовски неплохие шмотки: а как по мне, то шмоток много не бывает. А теперь посмотрите на Уну, пока вы здесь. Такое лицо — широкие скулы и все остальное — чертовски хорошо с этим ее перманентом, алой помадой, крошечными висюльками в ушах и так далее; бровей почти нету, но, пожалуй, тут пинцет поработал, если я хоть что смыслю (они изогнуты: из-за этого у нее такой вид, будто ее удивляет все на свете). На ней розовато-лиловое с красным облегающее вроде как вечернее платье, на нем тысячи каких-то блестящих херовин пришиты — не блестки, нет: что же это? Небось, стеклянные бусинки просто. Ну ладно, я сейчас зажигаю канделябры, да? А стеклянные бусы и вполовину бы так ярко не сверкали. Может, это у нас тут взаправдашнее, как говорится, сияние Рождества.

— Ты чудесно сервировал столы, Пол, — сказала Уна, вцепившись в его рукав, когда он проходил мимо. — Просто великолепно. У меня теперь настоящее рождественское настроение. Оно всегда настигает меня в самую последнюю минуту.

— Балдежно выглядишь, детка, — улыбнулся Пол, поглаживая ее руку. — Я просто задумался. Так как, Майк, — что ты положил под елку для своей сердечной зазнобы, а? Цеппелин? Рыбий жир? Или, может, истребитель «Спитфайр»?

— Ну ты и нахал! — засмеялся Майк. — Я не должен тебе говорить. Подарки — это сюрприз. — Он погрузился в раздумья. — Хотя, Иисусе… — прошептал он. — Как бы я хотел иметь «Спитфайр»… до смерти хотел бы…

— Боже мой! — расхохотался Пол, взъерошивая Майку волосы. — Лучше ему не становится, не так ли, Уна, прелесть моя? Как ты с ним уживаешься, а?

— Дух Дюнкерка,[91] — ухмыльнулась Уна. — Шей сама и починяй.[92] Закрой глаза и подумай об Англии.

— Чего это вы вдруг грубите? — широко раскрыв глаза, вопросил Майк.

— Мы шутим, приятель, — уверил его Пол. — Ты и сам знаешь. Послушайте, мне надо свалить и разобраться с остальными канделябрами, хорошо?

— Они прекрасны, — вздохнула Уна. — Просто прелестны.

— Высший сорт, да? Мне этот хрыч сказал — совсем как в Букингемском дворце. И еще, знаете, мне надо с детишками переговорить — и к тому же, по-моему, до начала, типа, игры, осталось совсем немного. Надеюсь, вы двое выучили свои роли — а то Тедди вас убьет. Старине Бочке просто не терпится, скажу вам по секрету.

— Угу, — сказала Уна. — Жду не дождусь. Помираю с голоду.

— Я тоже, — подтвердил Майк. — Попозже поговорим, Пол.

— Договорились, — согласился Пол, пальцами изобразив готовый к бою пистолет и наставив его на каждого из них по очереди.

Да-да, думал он тем временем: эти ребятишки, по-моему, вот-вот лопнут. Трещат со старым Джоном вон там, видите? Мордашки раскраснелись, как на рекламе «Бисто»[93] (не удивлюсь, если Майк им про это раз тысячу говорил). Такое ведь часто бывает, правда? Что мелкие дружат со стариками. Это хорошо, на Рождество: все, типа, поколения и так далее весело болтают… Да — говорю вам: мне сейчас хорошо видна вся сцена, да, и я так прикидываю, что все готово для памятного Рождества, если хотите знать мое мнение. Так: надо поторопиться. Бочка несет свои первые штуки, гляньте, — и да, ему все аплодируют, как всегда, глупому старому сукину сыну. А Элис, она, небось, придет с минуты на минуту — и все мы знаем, что это означает: что будет дальше. (Черт: на меня трясучка напала. В смысле — я знаю, что я знаю свои слова, разве нет? Ничего не боюсь. Я повторял и повторял их с Джейми и Джуди черт знает сколько раз — но вот сейчас я, типа, вряд ли вспомню хоть одно словечко. Это все нервы: нервишки шалят, знаете.)

— Здорово, Джон-Джон, старина. Эти два злодея тебе надоели, а?

— Ха! — засмеялся Джон. — Совсем наоборот, Пол, мой драгоценный друг. Они возвращают мне молодость — разве не так, Мэри-Энн? Что скажешь, Бенни?

Вместо ответа оба радостно фыркнули.

Он клевый мужик, этот Джон-Джон. Хотя знаете что: тут мы сваляли дурака. Наденьте на него старый красный купальный костюм — прицепите большую белую бороду, и я вам говорю: лучше Санты нигде не сыщете. Ух ты: здесь и правда здорово. Просто оглянитесь. Валяйте. Что вы видите? Я скажу вам, что вы видите, ребята, — вы видите целую комнату ужасно счастливых людей — все трещат напропалую и торопят приход Рождества. Ну. Я сказал «все»… Конечно, есть еще Гитлеры… торчат себе в своем углу, гляньте, как, блин, обычно. Пялятся на стол, как будто на нем что-то написано. Они такие странные оба, знаете. Когда в первый раз их видишь, думаешь: о боже мой, нет — эти двое, они же нам все нахер испортят. Но через некоторое время перестаешь их замечать. Они вроде как тени на стене — ничьи, типа, — тени того, что было, как-то так. Не могу объяснить. Да, но: на этот раз я же их заметил, так? Хотя хрен с ними, вот что я скажу. Лучше-ка вернемся к нашим ребятам, а? Посмеемся чуток.

— У нас тут фальстарт приключился, да, детки? — улыбнулся Джон. — Они хотели знать, Пол, какими были шестидесятые — хотели? А?

— А он подумал!.. — перебила Мэри-Энн, одной рукой указывая на Джона, а другой зажимая нос.

— Я подумал… — хихикнул Джон. — Ну — я сказал им, гм, — шестидесятые, да? Ну, сначала приходится немного притормозить. Коленки поскрипывают…

— Но мы-то имели в виду!.. — засмеялся Бенни.

— Да-да, — согласился Джон. — Они имели в виду не мои шестидесятые, боже правый, нет, — но шестидесятые годы, понимаешь? «Битлз» и так далее. Сам я больше любил Пресли, должен признать: он ближе моему поколению. А потом я заговорил… а о чем же я потом заговорил, Мэри-Энн?..

— Ты заговорил о Санта-Клаусе, — заявила Мэри-Энн. А потом распахнула блестящие и настойчивые глаза и сфокусировала их сияние целиком на Поле. — Ух ты, это все так волнующе, правда, Пол? Жду не дождусь. Просто не могу дождаться!..

Пол ухмыльнулся ей:

— Тебе не придется ждать, принцесса. Осталось совсем недолго, милая.

— Ах да, — вспомнил Джон. — О Санте — вот о чем. Я сказал, мол, я надеюсь, они оба верят в Санту, так?

— Я ответил, что не верю… — тихо и весьма пристыженно сознался Бенни.

— Но я ему сказала, что он должен, — заявила Мэри-Энн. — Есть вещи, в которые просто необходимо верить, Бенни, и Санта-Клаус — одна из них. Он почти наверху списка. — А потом она погрузилась в задумчивость: — Вообще-то список не слишком длинный…

Пол не спросил, кто или что находится в самом верху списка; Джон тоже. Даже Бенни, видимо, принял ее слова на веру.

— Хотя забавно, знаете ли, — размышлял Джон. — Насчет шестидесятых. Если честно, я их не догнал, пока не настали семидесятые и я не стал слишком стар, чтобы хоть что-то догонять. Ну — по крайней мере, что-то модное. Знаешь, Пол — из-за этой весьма слабенькой песенки… боже, я вот сейчас думаю — может, это были даже восьмидесятые. Нет, я же говорю — из-за довольно унылой песенки я это сделал — отправился в Сан-Франциско. И, признаюсь, со стыдом, я, ну — вдел цветы. В волосы.[94] Которые редели уже тогда. Ужас.

— Да? — засмеялся Пол. — И что, ты забалдел, Джон-Джон? Словил кайф, старый ты мошенник?

— Забалдел?.. О нет. Никогда в жизни не чувствовал себя таким дураком. Все на меня просто таращились: кошмар, до чего неловко.

— Что за парень! — восхитился Пол. — Слушайте — мне надо отойти на пару слов с Джейми: проверить, точно ли я помню слова и все такое. Я так прикидываю, Элис вот-вот придет. Так что попозже, хорошо, ребята? Взорвем хлопушку.

Пока Пол приближался, Джейми приветственно махал ему салфеткой. На самом деле он, Джейми, наблюдал за ним уже некоторое время — сознавая, что испытывает собственническую (и совершенно не оправданную) гордость: он такой обходительный, наш Пол, знаете ли. Как он скользит от одного человека к другому, всегда, похоже, говоря именно то, что нужно и именно столько, сколько нужно, а затем свободно отправляется дальше, оставляя за собой тепло касания к плечу и улыбки на лицах. Я — ну, я не вполне соответствую этому стандарту — нет, еще нет. Но знаете, мне кажется, что я на правильном пути. Цель уже видна. Потому что мне кажется, что тот поэт, не помню, кто это был, — тот, который распинался, что человек, мол, не остров — знаете такого? Наверняка знаете.[95] Должно быть, метафизик какой-нибудь; видите ли, по правде сказать, я очень давно не читал стихов. Может, снова начну. Раньше мне нравилось — я всегда считал, что они намного лучше романов: правдивее, что ли. Успокаивали меня. И волновали тоже. В общем, делали все, что положено делать стихам. Где-то они лежат, все мои «Фейберы» и «Пингвины»[96] в мягких обложках. В одной из коробок. Надо бы откопать. Ладно — я что хочу сказать: он был совершенно прав, этот поэт, если вдуматься. Разве нет? Удивительно, правда? Потому что если говорить, к примеру, обо мне, то я действительно, ну — не состою из, нет, но люди, которые окружают меня, явно меня определяют. Моя жена, совершенно очевидно, — сидящая рядом со мной в очень красивом колпаке (из золотой и голографической бумаги; Кимми велела кому-то из своих сделать нам всем по такому). Похоже, ей правда нравится быть со мной. Теперь. Что весьма поразительно. Ей хорошо здесь. Конечно, в основном из-за Бенни. Она видит, как ему полюбилось это место. Слава богу. И, конечно, все мои друзья — Джуди, Пол… да все, правда. И постоянно витающие над нами и среди нас искусная поддержка и присутствие Лукаса. Хозяина бала. Все это вселяет уверенность, знаете ли, — и поддерживает ее. По-моему, Донн: тот парень с островом. Ладно — я не дотягиваю до стандарта Пола (а он уже здесь и улыбается своей фирменной улыбкой), но мне правда кажется, что осталось совсем чуть-чуть. Ах да: и пока я в этом праздничном, и веселом, и… да, думаю, весьма самодовольном настроении (что ж — мне есть с чем себя поздравить, разве нет?), можно быстренько ввести вас в курс дела насчет сигарет, да? Последнюю я выкурил — на крыше, когда Элис возилась с крысами и кляла сов, — шестнадцать дней назад. Шестнадцать дней. Господь всемогущий.

— Нормалек, да, Джейми? Привет, Каролина. У тебя все хорошо, милая? Нам всем радостно и весело, да?

— Если выпью еще шампанского — точно будет, — засмеялась Каролина. — И я не хочу больше никаких маслин, и канапе, и всего остального, потому что они здорово насыщают, знаешь ли, а я хочу приберечь место для того особенного, что нам приготовит Бочка. Я помираю с голоду, правда, Пол. Скоро там Элис? Есть хочется…

— Я как раздумал… — задумчиво произнес Джейми.

— Ага, — согласился Пол. — Я прикидываю, она чутка выбилась из расписания. Ну — это же Рождество? Имеет полное право. Я зачем вообще подошел, Джейми, — я забеспокоился из-за своих слов, но уже все вспомнил. Определенно нервы шалят.

— У тебя! — ахнул Джейми. — Нервы? Я не верю. Должен сказать, Пол, — ты сделал совершенно чудесные декорации. Правда, Каролина? Просто чудесные. Вы только посмотрите на них.

И они посмотрели, все трое — Джейми, Пол и Каролина. Они окинули взором расстилавшуюся перед ними картину — свечи мерцают на серебре, блестящие хлопушки, колпаки и очень эффектные цветы и фрукты. Необыкновенные гирлянды. И главное, самое главное — сияние беззаботности и удовольствия на лицах. Тедди говорил Дороти (как раз расслышал конец фразы), что если Бочка не вынесет еду в самом ближайшем времени, придется открыть еще дюжину бутылок, судя по скорости, с которой опустошаются эти. А затем сам Бочка выглянул из-за двери, и в его глазах пряталась тревога — ни с чем не перепутаешь.

— Может, я… — сказал Джейми. — Как по-вашему, мне, может, ну, знаете, гм… пойти и проверить, все ли в порядке, вроде того? В смысле, с Элис?..

— Ну… — замялся Пол. — Они ведь знают порядок? А? Элис и Лукас. Они сами его придумали. Соблюдали каждый вечер. Может, потому что сейчас, типа, Рождество, они вроде как напряжение нагнетают? Кстати — я понимаю, к чему ты клонишь. Уже сильно поздно, да?

Джейми кивнул.

— Так что вы думаете? В смысле, я не хочу показаться, знаете, — грубым или вроде того…

— Ну, вот что я тебе скажу, Джейми, — иди-ка ты, посмотри, что там творится, а я попрошу Тедди, пусть прочитает нам что-нибудь рождественское, или гимн споет, или еще что. Чтобы народ о жратве не думал. Наверняка ты встретишь их по пути. Можешь сказать, что просто в сортир направлялся.

— Мм, — задумался Джейми. — Может быть. Ты не против, Каролина?

— Ну, если хочешь, Джейми. Но я уверена, они вот-вот придут. Они же знают, что делают, правда?

— Наверное, ты права. Но все-таки — хуже не будет, правда? Проверю, и все.

Джейми отодвинул стул и быстро выскользнул из-за стола.

Странно это, думал он, шагая в тишине по бесконечному коридору. Никогда не бродил в это время, по понятным причинам — все мы сидели внизу и ужинали, так? И, боже, — теперь, когда шум в столовой растаял в пустоте, тишина, знаете, она теперь абсолютная. А лифт — лифт грохочет так, что рискуешь оглохнуть. Наверное, он всегда так делает; просто я никогда не замечал.

Что ж, вот и этаж Лукаса, но по-прежнему никого. Я только очень тихо подойду к двери, потому что не хочу ничего прерывать. Знаете — если они разговаривают или… или. На самом деле дверь слегка приоткрыта, я только что заметил, — как будто я собираюсь зайти прямо к ним, а это будет несколько странно. Нет — хуже, чем странно: неловко. Может, мне вернуться. Вернуться? Не знаю. Ох боже мой — я уже просто не знаю. Что делать. Правда. Ну, слушайте, — теперь, раз я здесь, я вполне могу — глянуть одним глазком, так сказать. Как по-вашему? Вот и хорошо. Ладно: так и сделаю.

Гм. Ничего не слышно. Это так неправильно, стоять в комнатах Лукаса, когда его самого нет. Может быть… о боже: может, они спустились по лестнице, а я с ними разминулся, поднимаясь в лифте, и прямо сейчас он, Лукас, говорит свои несколько слов, а может, все уже хлопают и приветствуют старину Бочку, который вкатывает первую из своих тележек, а я — вот он я, стою один-одинешенек в пяти этажах над ними и что-то вынюхиваю у Лукаса совсем как — взломщик какой, и скоро кто-нибудь непременно скажет… Господи, может быть, даже сам Лукас оглянется и спросит: о, а где же наш юный Мил? Куда подевался Мил? И он решит, что я ужасный грубиян, потому что меня нет, когда все остальные есть, и знаете, я правда хотел бы теперь, чтобы я этого не делал. Не заходил сюда. Чего мне со всеми вместе не сиделось? Какого черта я вообще тут делаю? Вынюхиваю… как взломщик пли вроде того…

Ну слушайте. Я прошел через главную комнату (все три печатных пресса гордо блестят — боже, как они мне нравятся) и все еще напряженно ловлю хоть шорох, но чувствую себя при этом ужасно глупо, потому что я просто знаю, что все внизу — все внизу, все до единого, а я стою здесь и пытаюсь услышать тех, кого нет. Теперь передо мной дверь спальни. Ни разу там не был. Наверное, никто не был. Ну — Элис, вероятно. Что ж, я не могу войти. Это будет неправильно. Да и зачем? Там ведь никого нет? Нет, никого — потому что все внизу, так? Да, внизу. Господи — да что со мной такое? Почему я просто не могу вернуться в столовую? Потому что это будет просто кошмар какой-то, знаете ли, если Лукас пошлет кого-нибудь наверх меня, к примеру, искать. Вот что — я просто суну нос за дверь и тут же уйду. Вреда не будет. Я просто чуточку приоткрою дверь, и если никто не ответит (а никто, разумеется, не ответит), я только произнесу его имя, «Лукас»… всего один раз, я скажу «Лукас»… и немедленно уйду.

— Лукас?.. Лукас?.. Эге-ге-гей?..

Черт. Ну вот. Сказал два раза, а не один. Еще и идиотское «эге-ге-гей» добавил для ровного, блин, счета. А сейчас я вхожу в спальню, чего вовсе не собирался делать. Какая славная большая комната. Роскошно обставленная. Огромная кровать с пологом на четырех столбиках, смотрите, что за драпировки. Пурпурный бархат. Здесь темно. И я только что заметил кое-что еще. На окне. Знаете, что? Занавески. Ну-ну. Гм. Думаю, мне пора. Наверняка люди забеспокоятся. Ой, смотрите — там еще одна дверь — и тоже приоткрыта. За ней свет горит. Я только… ну, слушайте, я только суну туда нос, да? Выключу свет, может быть… а может, оставлю, я не знаю. Чем-то пахнет — приятно. Не могу понять, чем. Ладно: одним глазком, хорошо? И потом уйду.

О боже. Иисусе. Какой удар. Потому что Элис — она здесь. Сидит на стуле. О боже мой — она смотрит прямо на меня. Ничуть не весела. Я вляпался — я что-то прервал. О боже, зачем я здесь? О боже, зачем я сюда приперся? Мне заговорить? Уйти? Я же не могу просто так уйти? Надо что-то сказать… Боже: у нее такой вид, будто она по правде… ненавидит меня, что ли. Она так смотрит — это невыносимо.

— Элис?.. Привет. Это всего лишь я. Слушай, извини, если я, гм… Ты, ну?.. Слушай — не злись, Элис, — я просто пришел проверить… Лукас здесь, да? Не заболел, ничего? Могу я, гм, — что-нибудь сделать? Элис?..

Она словно в трансе. Я подхожу чуть ближе. Она не двигается, ничего. Просто смотрит. Я слегка перепугался, если честно. И, господи Иисусе. Я только сейчас заметил, во что она, гм, — одета, боже правый. Что-то вроде туго затянутого корсета… длинные ноги — и не подумаешь ведь, да? и не подумаешь, что у Элис они могут быть длинные, — она вытянула их перед собой, да, длинные темные ноги в прозрачных черных чулках, видите. Боже, о боже мой, только бы она заговорила. Потому что я ведь не могу теперь притвориться, будто ничего не видел? Вот она, сидит передо мной, одетая в самые интимные вещи…

— Элис? Эй? Могу я чем-то, гм?..

А затем я, кажется, вздрогнул очень сильно, потому что внезапно ее рука взлетела, указывая, надо полагать, направление — она изогнула запястье, взмахивала кистью туда-сюда — кажется, куда-то за спину. Она по-прежнему смотрела: смотрела на меня в упор. И только сейчас я понял, что это за запах — запах, который неожиданно сгустился вокруг меня, — это сигара, вот это что. Безошибочно узнаваемый аромат хорошей гаванской сигары. Так. Так-так-так.

— Что, гм, — что, Элис? Тебе что-то нужно?..

Но нет: ни слова. Я проследил траекторию ее запястья, которое дергалось все маниакальнее и настойчивее. Я двинулся вокруг нее. Испугался ли? Конечно. Но, по-моему, я был словно за пределами страха: за стеклом, с другой стороны. Заледенел, совсем как Элис.

Но. Что бы я ни ожидал там увидеть, там оказалось совсем иное. Потому что на кушетке у окна, до сих пор от меня скрытой, жестоко дисгармонируя со всей окружающей обстановкой, в немалом раздрае вытянулся… бродяга. Бездомный. Невероятно, да, я знаю — но передо мной лежал мистер Вонючка Мэри-Энн, и я с трудом мог доверять собственным чувствам. Я попятился — тревожно посмотрел на Элис, но она не обернулась. Рука ее по-прежнему изгибалась назад, и кисть трепетала в воздухе. Я сглотнул и осторожно приблизился к видению. Длинные спутанные волосы закрывали его лицо — и против собственной воли я внезапно схватил их и отбросил с его глаз. После этого случилось сразу несколько вещей. Недокуренная сигара все еще дымилась в его пальцах, а волосы — они слишком далеко соскользнули под моей дрожащей рукой: словно я каким-то образом нечаянно снял с парня скальп. Обнажилась белая восковая кожа — а затем, когда волосы вовсе слетели с него, я увидел — и меня затошнило от волнения, — милые черты Лукаса, застывшие в гримасе удивления — он был застигнут врасплох и бесконечно потрясен смертью.

III

…и конец

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Итак. Что я могу сказать? Даже теперь, по прошествии времени, что полезного могу я вам сказать? Люди изо всех сил стараются — уж я-то стараюсь — выразить, хотя бы чуть-чуть донести (до других, тех, кто снаружи) подлинную меру личной катастрофы. Это, я думаю, так непросто потому, что собственно уход, застылый и окоченелый, всего лишь одного человеческого существа, не бывает (для других, тех, кто снаружи) грандиозным или даже неодолимым. Люди умирают, мягко объясняют они, все время, ежеминутно. Что чистая правда — чистая, на мой взгляд, до полной бесполезности, ибо она совершенно не защищает от жестокости результата. Это бесконечная рябь (сперва, пока еще не веришь, эта рябь, настойчивая, горячая и едкая, беспрестанно набегает на подножие твое, и ты содрогаешься от шипения неутомимой коррозии). За этим следует — и для кого-то сей миг наступает быстро, очень быстро — полное разрушение не только тебя, но и всего, к чему ты прикасаешься: это ужасно — ты на мели, дрожишь, потерял голову, в кольце осады совершенно сатанинской и невозможной парочки: пелены тупости и нерегулярных, но крайне яростных залпов стрел, и каждое острие находит цель, и ты задыхаешься и вопишь от боли, а раны либо затягиваются ненадолго и перестают мучить тебя, либо кошмарно воспаляются, и тогда налетает шквал обволакивающего огня, и ты орешь, и пытаешься сбить пламя, и только жаждешь избавиться от себя самого. И… во время кратких передышек относительного покоя (они размягчают тебя, эти маленькие дьяволы, перед грядущей неотвратимой бойней)… приходит страх. Страх, о да: этот утробный страх. Он схватил меня за горло и больше не отпускал. Но для других действовало… иначе. Разнообразно. Итак. Я попытаюсь провести вас через это. Договорились? Как-нибудь. Я попытаюсь как-то вернуть нас в тот миг. В миг, когда я обнаружил его — когда мы с Лукасом были рядом, оба удивлены донельзя. Меня переполняла тошнота, и все-таки я тут же услышал шквал своих воплей, обрушенных на Элис, — мешанину лихорадочных вопросов, что была еще ужаснее из-за моих потрясенных вскриков.

— Господи! В смысле — Иисусе, Иисусе, Элис! Что… О не-е-е-ет, Лукас, — пожалуйста! Пожалуйста, не!.. Друг, дорогой!.. Элис! Поговори со мной! Иди сюда и… о господи, о боже, я!..

Слезы — брызнули слезы: частые и горячие — выдавились сквозь сморщенные, расплавленные веки. Губы затвердели и поползли куда-то в сторону от зубов, казавшихся такими крепкими и надежными, но тоже повергнутыми в ужас. Затем я ощутил, как чья-то рука вцепилась в мое плечо — Элис подошла и встала у меня за спиной, и я ощутил жар ее дыхания, испорченного привкусом проглоченных слез, скрежетом еще клокочущего в горле едва подавленного горя.

— Помоги мне… — прошептала она. — О господи, пожалуйста, Джейми, — помоги мне. Помоги мне.

Я, наверное, замотал головой. Как, ради всего святого, я могу теперь помочь кому бы то ни было?

— Ты?.. Позвала кого-нибудь? Кто-нибудь?..

Я попытался: попытался вести себя спокойно и практично. Все слова плясали вокруг меня: «скорая помощь», врач, полиция — вроде такие жизненно важные, но совершенно и вопиюще очевидно, что нет. Новая волна судорог, шока и резкой боли: она сотрясла нас обоих — пронзила нас с ног до головы. И молчание ее сказало мне «нет» в ответ на все мои хриплые и запинающиеся вопросы.

— Как он?.. Почему он одет как?.. Как случилось, что он?..

Я повернулся к ней — и она, Элис, уже потихоньку оживала: подобрала что-то и обернула вокруг себя — платье, может быть… да, помнится мне, потому что она была в нем потом. Потом, когда все узнали.

— Помоги мне, Джейми, — переодеть его, хорошо? Снять с него все это — тряпье. Помоги мне.

Я стоял столбом, не веря ни единой мельчайшей детали. Но Элис уже засуетилась — бросилась в гардеробную (по дороге сбросив туфли на шпильках) и быстро выскочила оттуда с очередным чудесным костюмом Лукаса — темно-бордовым он был, этот костюм: темно-бордовым, — а потом она потянула стоячий воротничок заплесневелого пальто, облегавшего его плечи, — дернула узел гнилого старого кашне. Я встал на колени, чтобы ей помочь. Я чувствовал, если я вообще в этот миг что-то чувствовал, что воистину обязан. Она подозрительно умело это делала, Элис. Я отвернулся, когда она взялась за брюки, но потом вынужден был повернуться и обнаружил, что глазею вовсю. Ноги его были странно коричневыми: наблюдение совершенно неуместное, но я никогда этого не забуду.

— Надень на него рубашку, Джейми, — пожалуйста. Прошу тебя.

Руки Лукаса не окостенели. Их мягкая внутренняя сторона — я ощутил, как она отдала мне свое последнее тепло. Должно быть, я совершенно пропустил целые минуты этого поразительного предприятия (вылетели из головы или же стерлись из памяти), потому что вскоре — я по-прежнему вздыхал и вскрикивал, плакал и суетился, — Лукас, мой Лукас, сидел передо мной, одетый словно принц, позволяя Элис причесать ему волосы двумя щетками с серебряными ручками и осторожно взбить пряди над ушами. Затем она наклонилась, собрала разбросанное по полу старое барахло (спутанный парик, раззявленные ботинки без шнурков) и словно заставила их по волшебству мгновенно испариться — пришла, ушла — носилась вокруг. Чувства мои кружились в жестоком вихре, колени мерзли и дрожали. Я сел на стул почти рядом с Лукасом.

Теперь Элис протягивала мне телефон. Она крепко цеплялась за трубку побелевшими, костлявыми пальцами, она одеревенело тянула руки и раз за разом тыкала трубкой мне под нос. Глаза ее, увидел я, в панике подняв голову, были широко раскрытыми (мокрые и настойчивые) — и, о боже, совсем как глаза Лукаса (и мои, я уверен — как и мои), по-прежнему очень удивленными.

— Что?.. мне сказать? — промямлил я. — Гм? Элис? Кому я звоню? Как он?.. Тебе не кажется, что ты сама должна, Элис? Нет? Раз это ты его?.. Так кому я звоню? Врачу? Точно не врачу? В «Скорую помощь»? Да? Ну хорошо. Я звоню в «Скорую помощь». Господи боже.

Именно это я и умудрился как-то сделать. Пройти через это. Пришлось отвернуться (от него, от нее): я больше не мог наблюдать этот кошмар. Мне задали равнодушные и глупые вопросы. Мое имя: я его назвал. И Печатня, сказал я: Печатня, да. Вот где мы находимся (сказал несколько больше: все, что она спросила). А вы совершенно уверены (осведомилась эта женщина), что этот мужчина, он мертв? И я задержал дыхание и изо всех сил постарался ответить, как человек, но вырвалось у меня только хрюканье, а затем жалобный визг зажатого в угол поросенка, осознавшего, что час его пробил. У меня есть (хотела знать эта женщина) какие-нибудь предположения о причине смерти? Я уставился на телефон и вытянул руку. А потом я посмотрел на Элис, и мы оба услышали, как она повторяет (эта женщина, эта женщина, которая хотела знать): «Эй? На проводе? Мистер Мил? Вы слушаете? Я спросила, что вы думаете о причине его смерти?» Я продолжал смотреть на Элис и внезапно часто заморгал, а она слегка прикусила губу и крепко зажмурилась.

— Он просто… — выдохнула она (у нее крутило живот), — перестал существовать!..

Теперь и мне — и мне пришлось закрыть глаза. Я выдохнул, с трудом, стараясь сосредоточиться на беспокойных алых волнах перед моим взором.

— На проводе? Эй? Мистер Мил? Вы слушаете?

И я вроде как очухался. Вроде как.

— Он просто… — выдохнул я (а сердце мое, оно разлетелось вдребезги), — перестал существовать!..

А потом пришел страх — о да, этот утробный страх. Он схватил меня за горло и больше не отпускал.

Пол, надо сказать, был просто кремень. Что меня ничуть не удивило — но, господи, как я был ему благодарен. В смысле, что всего удивительнее, я чувствовал — что? Не знаю — некую ответственность: в ответе, если угодно. Что — вероятно, вам это можно и не говорить, — было для меня совершенно внове. Обычно я неизменно прятался, если что-то происходило — в смысле, что угодно, даже ерунда какая-нибудь обыденная, любая мелочь, которую потом могли мне приписать. В то время как это было… ох, столь душераздирающе огромно, что я оказался на грани обморока (перед глазами все поплыло: да, было такое), но все же я как-то чувствовал, что просто обязан справиться. Понимаете? Понимаете, о чем я? Не думаю, что у меня получалось, — тогда не получалось. Но это отчасти потому, что от Элис уже не было никакого толка. Не ее вина. В смысле, определенно не ее вина в… Иисусе, подобных обстоятельствах. Боже, о боже мой. Но когда бригада «скорой помощи» закончила, гм… уфф! Господи, о господи. Осмотр — и уехала. Увезла его. Приехал врач, не уверен, что знаю, кто вызвал его, не знаю даже, в какой момент это произошло, но как бы то ни было: он ей что-то дал. Нет. Погодите: не так — порядок был не такой: все шло не так. Врач, этот врач — он ведь должен был приехать с ними? Со «скорой помощью»? Теперь, когда я думаю об этом — по-моему, «скорая помощь» уже уехала. Могло так быть? Не знаю. Ну ладно, врач — он некоторое время провел с Лукасом: снова его раздел. Инфаркт, вот что сказал он. Обширный и внезапный (он просто перестал существовать). Потом, может быть, что-то, кто-то — приехали остальные. И Лукас, они забрали его. Почему я с ними не поехал? Не знаю. Куда вообще они его повезли? Так и не понял. Послушайте — все это заняло годы, но пролетело, как один миг: я так запутался… Ладно. Не знаю, что он ей дал, этот врач, но она едва успела лечь, бедняжка Элис, прежде чем отключилась, забылась в беспамятстве. И он предложил это, чем бы оно ни было, и мне тоже. Я отказался. В смысле, я ей завидовал, если честно, — завидовал этому новому спокойствию, снизошедшему на Элис: я с удовольствием бы принял хорошую дозу забвения, прямо сейчас (потому что я ощущал лишь боль и сокрушительное страдание, и даже руки и ноги мои казались какими-то странными отростками), но что она почувствует, поймал я себя на мысли, как она справится одна-одинешенька, когда рано или поздно ресницы ее задрожат, истина просочится между ними и ужалит ее? Так что нет: я отклонил предложенную чашу забвения. Ибо, к тому же, кто, как не я, должен с этим справляться? Гм? Кто еще должен все выдержать? Гм? Если не я. Элис в забытьи. Джуди куда-то подевалась. Кстати, а куда это подевалась Джуди сейчас, когда она так мне нужна? Что происходит? Гм? Почему она не может быть здесь? Гм? Ах да… конечно. Теперь я вспоминаю — конечно, конечно. Пол, вот кто тихо напомнил мне. Она все еще внизу, да? Джуди. С остальными. Конечно, она там. Наверное, до сих пор — хотя сейчас ее, конечно, уже душит тревога — в состоянии, ну — не неведения, конечно (подозрение уже начало плести свою собственную повесть), но нарастающего волнения, это точно. Пол — это Пол заставил меня собраться (меня, как он позже сказал, ужасно трясло), потому что он был, знаете ли, настоящий кремень, но очень заботливо со мной обращался. Я бы не смог, я бы не выдержал, я уверен, если бы он не появился в тот миг.

— Пол. Иисусе. Слава богу, что ты здесь.

Лукас — он еще сидел там, когда я сообразил, что Пол где-то рядом. Я только что — поверить не могу — помог Элис переодеть Лукаса. Узел его галстука казался менее роскошным, менее массивным, чем обычно. Наверное, потому, что я сам его завязал.

— Лукас… — сказал я. Тупо.

Пол положил руку мне на плечо и кивнул:

— Да. Я сообразил. Господь всемогущий. Я уже приходил, Джейми, ага? Услышал, что вы, типа, — разговариваете и все такое, ну и ушел. Не хотел, типа… сам знаешь. В общем, ничего. Это Джуди мне сказала, мол, сходи еще раз, Пол. Что-то случилось. Ну я и пошел. Вот он я. Господь всемогущий. Как это?.. В смысле!.. Как ты, Джейми? Элис, голубушка, — ты как? А? Вы позвонили кому-нибудь? Я могу что-нибудь сделать?

Я только качал и качал головой. Не мог говорить, не мог отвечать. Я качал головой — а глаза мои, я думаю, умоляли его ни о чем не спрашивать. Я думаю, пока мы сидели там втроем — Пол крепко держал меня, пока меня трясло, Элис по-прежнему смотрела в пустоту, уже совершенно дикими глазами, — нас сковали общие узы, нежелание когда-либо пошевелиться вновь. Это состояние неопределенности было так приятно, однако даже тогда я понимал, что оно слишком хрупко, чтобы, ох — продержаться: я знал это, конечно, я знал, даже раньше, чем Пол зашептал настойчиво: назойливо заговорил об этом.

— Джейми… слышь, кореш, да? Внизу. Я должен сказать им. Они должны знать…

На этот раз я кивнул. Он, Пол, попытался оставить меня, но я притянул его обратно. Мне нужно было, чтобы он еще меня подержал — помог мне не развалиться на части. В таком положении мы и оставались — целую вечность или миг, не знаю, как долго, — а потом завывание сирены, приезд «скорой помощи», я полагаю… это, мы знали, положит конец всему.

— Джейми. Я должен идти. Они слышали. Я должен пойти вниз, Джейми. Они должны знать.

И на сей раз он ушел — я собирался кивнуть ему вслед, но он исчез, прежде чем я смог пошевелиться. Я был слаб до тех пор, пока они, ну — не забрали его. Мне еще полегчало, когда Элис провалилась в беспамятство. Мысли мои были о Поле и о том, как он справляется. Я должен был пойти вниз — разделить бремя. Потому что, говорю же, я чувствовал некую ответственность: что я в ответе, если угодно.

Я спустился по лестнице. Шесть пролетов. Позднее, намного, намного позднее, я решил, что сделал это, вероятно, по одной из трех причин. Избегал тесного, одиночного заточения в темном и лязгающем лифте — это одна возможная причина. Или, может, я просто тянул время: отодвигал тот миг, когда предстану перед тем, что меня ожидает, что бы ни ожидало. Третье объяснение намного благороднее: возможно, я брел вниз и одновременно прислушивался на каждом этаже — не несется ли в свое гнездо потерянный или обезумевший беглец, повернутый в ужас той вестью, что Пол, должно быть, уже принес им всем. Но тихо было вокруг: ни души. Лишь когда я уже крался по коридору в цокольном этаже, приглушенный шепот настиг меня: безошибочно узнаваемое жужжание смертельно раненной и потрясенной толпы. (Но сейчас я думаю, что просто спускался по лестнице — вот и все, совершенно бездумно: шесть пролетов.)

Я распластался по стене, считая, что меня никто не видит, старался по кусочкам собрать происходящее (насколько все плохо), прежде чем решусь войти. Но меня увидели — вероятно, я выдал себя, потому что Джуди резко вскрикнула и бросилась ко мне очертя голову — бутылка, помнится мне, полетела вслед за ней и вдребезги разбилась на полу, красные ручейки побежали к моим ногам, а я только и мог стоять, пока Джуди цеплялась за меня крепко, до боли, и шеей чувствовать каждый мучительный спазм ее рыданий — а рот ее был мокрым и полуоткрытым, и она вовсе потеряла контроль над собой. Тупо гладя ее по волосам, я осмелился бросить взгляд ей за плечо, и сцена, представшая моему взору, боюсь, никогда не изгладится из памяти.

Джон, его я увидел первым. Когда я наконец смог сфокусировать на чем-то взгляд, это оказался Джон. И я был благодарен. Я думаю, мне требовалось сузить поле зрения — ибо вся картина, вид моих друзей, всей моей семьи, в таком ужасном состоянии — столь многие лица блестели от слез, сверкали в роскошном охряном свете свечей и мерцании серебра (иней искрящихся блесток на елке, блеск изысканных бумажных колпаков, многие из которых все еще были гротескно сдвинуты набок на столь многих головах)… ну… меня обожгла новая и невероятно жестокая вспышка боли (я чуть не рухнул на месте). Я продолжал ее обнимать — Джуди, да: наверное, чтобы не упасть. Но, как я уже сказал, первым я увидел Джона — он сидел, сгорбившись, в своем кресле, точно огромный поверженный медведь, голова его болталась низко, руки повисли: он выглядел сейчас таким невероятно старым — никогда раньше Джон таким старым не казался. «Боже, о боже, о боже, боже… — тихо повторял он. Фрэнки сидела на полу, обняв Джона за талию и зарывшись в него лицом, защищенная самой его тяжестью. — Боже, о боже, о боже, боже, боже…» — продолжал бормотать он, а тяжелая голова его в смятении болталась из стороны в сторону, сияние свечей подчеркивало глубокие черные впадины на обвисших щеках, а глаза просто потерялись в бесконечных складках усталой плоти.

Мэри-Энн. Маленькая Мэри-Энн. Она сидела на коленях у матери и смотрела ей в глаза почти с упреком (ее же собственные глаза были сухи и не мигали). Дороти смотрела в пространство — но не на Кимми, которая сидела передней, вяло теребя неподвижную руку Дороти. «Дерьмо… — с отвращением выплюнула Кимми (немногие взгляды обратились на нее: немногие). — Дерьмо, вот дерьмо, вот дерьмо!..» Но Дороти не взглянула на нее: в ее лице я увидел лишь расходящиеся круги страха, который, с дрожью признал я, теперь стремительно распространялся и во мне. На лице Уны был написан невыразимый ужас иной природы — она была почти буквально белой, несмотря на мягкое освещение, и источала аромат вины. Невольно, я в этом уверен, она встретила мой взгляд и содрогнулась почти конвульсивно. Пошарила сбоку — пытаясь, быть может, схватить руку Майка — но тот вцепился в край стола в нескольких дюймах от ее пальцев, и дальше искать она не стала. Сам Майк свернулся в комочек — сейчас он крепко тер кулаками глаза, выжимая из них бесконечные слезы, детские слезы, стекавшие на мягкие и мокрые изломы его перекошенного рта. Тедди серьезно смотрел, быть может, и не на меня вовсе, а на Джуди, которая по-прежнему крепко обнимала меня за шею: думаю, он хотел, чтобы она вернулась на свое место подле него: он нуждался в ней, да, и кто его упрекнет? Он, Тедди, сунул палец глубоко в бокал чего-то и тщательно перемешивал содержимое, решительно выписывая круги по часовой стрелке — а потом резко остановился, критически осмотрел результат и принялся крутить палец (круг за кругом) в противоположную сторону. И все это — не отрывая от Джуди тоскливого взгляда.

Бочка по-прежнему был в высоком белом поварском колпаке, хотя сейчас тот осел и сполз ему на глаза. Красное Бочкино лицо ничего не выражало. Одной рукой он теребил грудку золотистого гуся — отрывал от нее полоски и бросал: отрывал и бросал. Тычок, сидевший рядом с ним, натренированной и твердой рукой отправлял в рот бокалы вина один за другим. Он словно выполнял какое-то нездоровое обязательство: каждую очередную порцию опрокидывал залпом и осушал к полному своему удовлетворению, затем морщил губы в молчаливом раздумье и спокойно наполнял бокал до краев — упорно и практически равнодушно продолжал гнуть свою линию. Пол — он один шевелился: тихо скользил от тела к телу — обнимал за плечи, прикасался к рукам. Кошмарная пародия на то, как он обходил всех чуть раньше. Насколько раньше? Час назад? Больше? В общем, раньше. Когда мир был совсем другим.

Я должен был (просто должен) присесть. Мне понадобились обе руки и все мои силы, чтобы сперва отлепить, а затем отстранить от себя Джуди с ее удушающей хваткой. Я сел, где пришлось, а она скорчилась рядом со мной. Лишь тогда (я не пытаюсь объяснить: я просто рассказываю) я вспомнил, что здесь Бенни и Каролина. До сих пор мне казалось, что перекличка закончена: все на месте, кто должен быть. Так что их мне пришлось искать. О. Вот они. У стены, рядом с Джоном и Фрэнки. Почему же я их не заметил? Когда засек Джона в самом начале? Не знаю (я не пытаюсь объяснить: я просто рассказываю). Каролина была, пожалуй, — задумчива? Она выглядела… покорной — наверное, точнее описать не смогу. Словно сидит в приемной перед кабинетом врача, случайно оказавшись среди толпы намного более больных людей, и всем им назначено раньше, чем ей. Или, может, ее рейс, как только что объявили, задерживается на неопределенный срок, и не в ее силах сделать хоть что-нибудь, разве что… если не усмехнуться, то хотя бы смириться. Бенни сидел на полу рядом с ней — возил вверх-вниз по ее ноге красно-желтую машинку, автобус, грузовичок… какую-то штуку с колесиками, которая пронзительно и ритмично щелкала с каждым оборотом колеса (и ниже и чаще — когда он давал задний ход). Вокруг него лежали груды разорванных упаковок: похоже, Бенни единственный, кто открыл свои подарки.

Сейчас я сидел за столом напротив Джуди — все еще около двери и очень особняком от остальных. Она будто собралась заговорить — и мне пришлось отвести взгляд. Сколько у меня еще времени, раздумывал я, прежде чем начнутся вопросы? Если Джуди прорвет плотину, хлынувшей водой меня скоро разорвет на куски. Но она, Джуди, так ничего и не сказала: передумала. Однако вскоре глаза ее и губы снова оживились: она готовилась заговорить. Я собрался с силами (мне пришлось). Потому что это был всего лишь (я знал это — с той самой минуты, как вошел, конечно, я это знал) вопрос времени — разве не так? И, похоже, время пришло. Но того, что она сказала, я никак не ожидал. По правде говоря, я был ошарашен. Она, Джуди, протянула ко мне руку, коснулась моих пальцев и сгребла их.

— Не надо… — прошептала она. — Не надо, Джейми… Погаси.

Я дернул головой и обернулся к ней — в вихре движения я потерял равновесие.

— Что?.. — озадаченно пробормотал я, пытаясь за что-нибудь уцепиться. — Что?..

Ее глаза выразительно смотрели на мои пальцы — и сигарету, дымившуюся между ними. Рядом с моей бледной и дерганой рукой валялись два изогнутых, растертых, с силой вдавленных в столешницу окурка. Я посмотрел на сводчатый потолок и пал под натиском нового, безумного удивления. Слезы — брызнули слезы: частые и горячие — выдавились сквозь сморщенные, расплавленные веки. Я потушил сигарету (одну из трех, значит, бессознательно мною выкуренных), потому что сейчас мне требовались обе руки, чтобы закрыть лицо. И в тот краткий миг, когда я еще не зажмурился, я мельком заметил Гитлеров: ни разу прежде я не видел, чтобы они улыбались.

— Тебе еще не пора?.. — спросила Джуди голосом тихим и отсутствующим. Джейми с трудом ее слышал. Как будто с каждым произнесенным словом она извинялась за то, что вообще говорит, а может, даже за то, что находится здесь. — Не пора наверх?

Джейми поворачивался под пальцами Джуди, которая стояла у него за спиной, и массировала ему виски — машинальнее, чем обычно, казалось Джейми. Он посмотрел на часы, хотя и без того точно знал, сколько времени.

— Пара минут, — сказал он. — Еще пара минут.

Джуди кивнула. Ее руки замерли — а затем она, видимо, вспомнила, чем занимается, и они вяло вернулись к своим обязанностям.

— Не знаю, куда Тедди подевался. Не видела его утром. Не знаю, где он. Он глаз не сомкнул. Как и все мы, я так думаю. Потому что мы все… все наперекосяк, да? Гм? Джейми? Рождественское утро… совсем не таким оно должно быть…

Джейми потянулся назад и погладил ее по руке.

— Знаешь, ты не должна этого делать. Если не хочешь…

— Гм? Делать чего? А — твоя голова. Думаю, пока хватит. Если ты, гм, не… Я все равно неправильно это делаю, если честно.

Джейми встал и обнял ее, когда услышал первый резкий вдох, предвестник последнего приступа сухих и болезненных рыданий.

— О, Джейми. О, Джейми. Я в ужасе от собственной слабости. Я просто не могу… вынести…

Джейми, что уже стало для него привычным, не мог сказать ничего — ни ей, ни кому другому. Он осторожно отстранился, и Джуди посмотрела на него умоляюще. Он щелкнул по циферблату часов и указал на потолок. Джуди кивнула с печальным пониманием.

— Надеюсь, она… передай ей, что я ее люблю, хорошо, Джейми? Бедняжка Элис. Бедняжка Элис. Я должна была поехать с ней. Но я не смогла. Я просто не смогла.

Ну нет, подумал Джейми. Элис бы тебя не пустила. Я предлагал. Поехать с ней. Нет — она и слышать не хотела. Она проснулась, сказала она, в ужасе, где-то на рассвете. Ненавидя себя за то, что вообще уснула. Почему ты им позволил, Джейми? Почему позволил им дать мне эту дрянь? Мое место рядом с Лукасом. Куда они его отвезли? Куда ты ездил?!.. А Джейми коротко кашлянул и посмотрел вниз и в сторону: хорошо бы исчезнуть куда-нибудь. Ну, вообще-то, Элис, я, ну… не ездил. Никуда. С ним. Я знаю, что должен был. Но не поехал. Я просто — не могу объяснить. Но я знаю — я знаю, где он — о господи, Элис, пожалуйста — пожалуйста, не смотри на меня так. Я просто не мог ни о чем думать — ты же понимаешь? Гм? Смотри — смотри: бумаги — они оставили… бумаги. Он там. Мы поедем. Поедем прямо сейчас. Хорошо?

Но нет. Она, Элис, и слышать не хотела. Она поедет. Одна. Но, Джейми, — я хочу поговорить с тобой сразу по возвращении. Хорошо? В полдень. Полдень устраивает? Джейми кивнул. Полдень, хорошо. Потому что вернулась прежняя Элис, и даже более того — оживленная, с неестественно-яркими глазами и очень ответственная — в ответе, если угодно. Что в некотором роде стало облегчением; хотя, с другой стороны, совсем напротив (это, похоже, лишь подстегнуло мой страх).

Итак. Ладно. Сейчас полдень. Рождественский полдень. Господь всемогущий. Шагая по коридору, я заметил, что здесь очень жарко. В Печатне, похоже, слишком сильно натоплено. Может, надо сказать об этом? Тычку. Потому что это Тычок, знаете ли, обычно заботится о… подобных вещах. Впрочем, наверное, это не важно.

И. Я вновь стою в комнатах Лукаса, среди его вещей. Я погладил прессы, каждый по очереди, и прошел в заднюю комнату, где услышал шелест и метания занятой женщины, которой надо за стольким присмотреть. А еще я уловил запах… запах, который не мог толком… о да. Я понял. Я понял это за секунду до того, как увидел Элис и она махнула рукой на кресла. Сигара выглядела такой большой и странной в ее тонких пальчиках; я вдыхал аромат хорошей гаванской сигары, пока сидел и ждал. Дергал шнурок, сидя на краю кресла. Ждал дальше. Элис все время наблюдала за мной, рывками посасывала сигару, каждый раз, похоже, с удивлением обнаруживая дым во рту и быстро выдыхая его с явным отвращением. В конечном счете я заговорил первым:

— Как, гм… он? О боже…

— Лукас? — уточнила Элис. Интересно, что я должен был на это ответить? Кивнуть? Энергично запротестовать, что нет, о нет — я говорил о совсем другом человеке?.. Она выпустила в мою сторону тонкую струйку дыма. — Как Лукас? О — прекрасно. Он мертв. Лукас, знаешь ли… — Она резко повернулась и рухнула в кресло — по-моему, нарочно. — Хочешь выпить или еще чего?

Я покачал головой. Выпить? Нет. Я вполне доволен сигаретой, которую, оказывается, курю.

— Послушай, Джейми, — надо присмотреть за чертовой уймой вещей. Разделаться с ними. Не знаю, смогу ли я. В смысле, я попытаюсь. Итак, я думаю, лучше, если сейчас все пройдет очень быстро, — согласен? Я не хочу — вряд ли я вынесу, да и никто другой, наверное, не сможет, если мы… ну не знаю… силком заставим себя вернуться к какой-то нормальности… Боже — а потом опять страдать — от новых потрясений. Да? Ты согласен? Мы не можем позволить этому затянуться.

Джейми поднял руку и бровь в жесте полного согласия. В этот миг Элис могла бы предложить массовое и немедленное самоубийство, и Джейми был уверен, что охотно одобрил бы эту идею (по крайней мере, теоретически).

— Хорошо, — кивнула Элис. — Итак. Я расскажу. У тебя есть, я так думаю, — несколько, гм — вопросов, Джейми. Не задавай их. Я расскажу. Не перебивай — и выслушай, хорошо? Потому что повторять я не стану.

Джейми наблюдал, как она разглядывает дымящийся кончик своей сигары.

— Почему тебе на самом деле нравится курить, Джейми? По-моему, это ужасно.

— Ну, — сказал Джейми (прикуривая очередную сигарету), — я бы не сказал, что мне это на самом деле, ну — нравится. Это просто овладевает тобой исподволь. Трудно завязать. Хотя я завязал — завязал однажды. Завязал с этим. — Проще, знаете, говорить об этом, чем о том, что надвигается. — И, конечно, гаванские сигары, ну — это совсем другое. Особенно если ты к ним не привык и так далее. Кстати, а зачем ты, на самом деле, э?..

Элис уронила сигару в большую гладкую хрустальную пепельницу.

— Для запаха. Вокруг. А перед этим я приготовила себе джин с оолонгом. Для запаха. Омерзительная гадость. Понятия не имею, как он!..

И Джейми напрягся, когда Элис оборвала фразу и закрыла глаза. Иисусе, если Элис сломается, мне точно конец…

Она шмыгнула носом и пальцем смахнула ресничку с липкого века.

— Прости. Прости, Джейми. Теперь все хорошо. Хорошо. Расскажу. Хорошо. Когда ты… нас нашел… мы были одеты, да? Так, что ты, может, подумал?.. Ну — что до меня, это легко объяснить. Ему это нравилось. Вот и все. Ему нравилось, когда я в определенное время дня — собственно говоря, как раз перед его особыми часами — одевалась подобным образом. Для него. Я думаю, многие мужчины лелеют такие фантазии. Вроде как вариации на тему. Хотя далеко не все решаются их осуществить. Разумеется, для этого нужна исполнительная партнерша. Такая, как я. Итак. Дальше. Ты ведь не знал, да? Что бродяга — это на самом деле Лукас? Нет. Не знал. Никто не знал. Кроме меня. И Гитлеров, конечно. Да, да — я знаю, знаю: у тебя есть вопросы. Я же сказала — не спрашивай. Я все расскажу. Потом про них еще скажу. Они по-прежнему всех озадачивают? Гитлеры? Или их больше не замечают? Как бы то ни было. Он, Лукас, очень гордился, знаешь ли, своей маскировкой. Переодевания возбуждали его. Однажды он говорил, что почерпнул эту идею из каких-то рассказов, как же их там?.. Рассказов о Шерлоке Холмсе. Я не совсем понимаю, о чем речь, — может быть, ты в курсе? Я их не читала. Вряд ли они бы мне понравились. Ты тоже не читал? Ну вот видишь. Ладно. Я спросила его — ну разумеется, я спросила, зачем он это делает, и очень долго он ничего не отвечал. Поэтому… я пыталась догадаться сама. Но не смогла. Такое случается — может, ты это поймешь, Джейми: думаю, ты поймешь. Ты живешь… рядом с кем-то, с человеком, подобным Лукасу, и ты теряешь волю, талант, умение… если они вообще у тебя когда-то были. Думать. Что-то решать. Для себя. Потому что ты ведь знаешь, что за тебя давно все продумали. Все решили. Итак. На этом фронте я ничего не добилась. Поэтому я просто ждала, пока он мне расскажет. Он всегда это делал, рано или поздно. Рассказывал мне. Всякое. Если хотел, чтобы я знала. Только тогда. О боже, знаешь… я снова это сделала, только что. Ты слышал? Ты это уловил, Джейми? Когда я сказала «с человеком, подобным Лукасу»?.. Как будто. Как будто… Ну ладно. Он сказал, что пребывание в шкуре бродяги… освобождает его. Переводит его на другую сторону. И, пожалуйста, не спрашивай меня, на другую сторону чего, потому что я не знаю, а он так и не сказал. Еще ему нравилось смотреть в глаза людей, которые видели перед собой не Лукаса. Это помогало ему, говорил он, получше нас узнать. В основном он видел терпимость. Только у Фрэнки, говорил он, в глазах отвращение — и страх. Почему так, спросила я. И он ответил — о, неужели ты сама не понимаешь, Элис? Нет, ответила я, — нет, Лукас: я правда не знаю. Вот и все: он мне так и не объяснил. А ты не знаешь, Джейми? Просто потому, что она юная и красивая? Как по-твоему, это возможно? Может быть. Я не знаю. Ну ладно. Видишь ли, это Гитлеры помогали все устроить. Они живут в туннеле. Ты об этом знал? Нет? Ну конечно, нет. Может, ты даже не знал, что там вообще есть туннель, а, Джейми? Нет. Видимо, не знал. Ладно. Они живут там — это совсем не так мрачно, как звучит, — и они следили, чтобы он выходил из Печатни и входил незамеченным. Там есть специальный лифт. А туннель, понимаешь, — он более или менее ведет туда, где он обычно сидел. Ну, знаешь: его берлога. Где он, собственно говоря, проводил большую часть, ну — особых часов. А еще Гитлеры занимались стиркой. Что, я знаю, звучит… понимаешь, хотя он всегда выглядел таким кошмарным и грязным во всех этих тряпках… ну, прошлой ночью, ты, может, заметил. А может, и нет. Может, ты об этом не думал. Вполне естественно. Но хоть они и были драными и ветхими, эти тряпки, они всегда оставались безупречно чистыми. Понятное дело. Это же Лукас, в конце-то концов… Боже. Никогда не думала, что буду все это рассказывать. Говорить о нем. Говорить о нем. Ты уверен, Джейми? Что не хочешь выпить? Я не могу решить, хочу ли я. Может, шампанского…

— Я открою бутылку, — предложил Джейми. — Для тебя. Если хочешь?..

Элис быстро покачала головой:

— Нет. Меня замутит. Дай мне закончить. Дай мне досказать. Так много надо сделать. Итак… на чем я остановилась? Ах да. На Гитлерах. Пожалуй, расскажу о них еще. Они первыми сюда приехали, знаешь. Самыми первыми, после меня и Лукаса. Я удивлялась — удивлялась, что он их позвал. Потому что с самого начала, понимаешь, Лукас, он всегда говорил мне, как люди будут нуждаться в этом месте и что я узнаю их, как только увижу. Что ж. Гитлеры, насколько я могла судить, ни в чем не нуждались. Кроме денег, конечно. Он не только позволил им жить в туннеле, но и платил им, представляешь? Дэйв Гитлер, он, судя по всему, работал в старом Ковент-Гардене, а потом как-то возвысился и заделался знатным вышибалой в одном из этих клубов. Ну, знаешь — «Рагу», «Голубой ангел»… вроде того. Жена его, насколько я поняла, приглядывала за менее официальными и куда более грязными делами. Клуб совсем не того сорта, в каком работала я, но все же. И поверь мне — до сих пор я их совсем не знаю. На самом деле, ни разу с ними не говорила. Так почему же, Лукас, спросила я. Почему они? И он сказал то же самое: другая сторона. Другая сторона. Они будут постоянно напоминать мне, всем нам, что находится на другой стороне. Змей в Эдеме. Наше прошлое, а может, и будущее. Тень, сказал он: тень, марево. Я запомнила его слова. Но толком не понимаю, о чем он говорил. Итак. Вот все, что я знаю. Думай, что хочешь. Для меня это всегда было загадкой. А их фамилия, спросила я — их фамилия. Она настоящая? В смысле — они что, немцы? Настоящие родственники?.. Или что? Лукас развеселился. Она заставляет людей, сказал он мне, — обращать внимание. Как и их молчание, она не позволяет ими пренебрегать. Ах да — молчание. Молчание, скажу я тебе, — тут Лукас ни при чем. Они просто такие. Молчаливые. Правда, он им велел быть в стороне — особняком от нас. Вряд ли их специально надо было об этом просить…

— И что она? — пробормотал Джейми. — Что он ответил?

— Гм? Кто? Что? Ты о чем, Джейми?

— Об их фамилии. Настоящая ли она.

— А. Нет. Это Лукас придумал. Он смеялся, когда об этом вспоминал. Настоящая их фамилия — Слингсби. О боже: во бред, да? Послушай, Джейми, — я должна была раньше сказать — в самом начале. Все это строго между нами, хорошо? Понимаешь? Я до сих пор не уверена — не думаю, чтоб Лукас позволил мне рассказать об этом даже тебе, но я не могу… не понимаю, почему я должна нести этот груз в одиночку. Я не могу. Это нечестно. И раз уж я должна кому-то рассказать, я решила… я решила, что он был бы не так уж против, если б это оказался ты. Потому что, знаешь, — он любил тебя, Джейми. По-своему. Он действительно тебя любил.

Джейми уставился в пол. Он знал, что конец сигареты обжигает ему пальцы; знал, что должен — что вынужден ее погасить.

— Я… так рад это слышать. Жаль, он сам не сказал мне. Я любил его — любил, Элис. До сих пор люблю. До сих пор…

Элис кивнула и прикусила губу.

— Да, — сказала она. — Да.

— Жаль… — прошептал Джейми, — что я ему не сказал.

Лицо его сморщилось, он крепко вцепился в подлокотник.

— Пожалуйста!.. — взмолилась Элис. — Пожалуйста, не надо, Джейми. Давай закончим. Еще немного осталось. Пожалуйста, давай закончим.

Джейми закрыл глаза и глубоко вздохнул. Затем посмотрел на Элис и изо всех сил постарался телепатировать ей, каким мужественным он скоро станет. И Элис кивнула.

— Да, — сказала она. — Хорошо. А теперь, Джейми, — я должна рассказать тебе о… я расскажу тебе, что будет дальше, — а ты, да? Ты передашь остальным. Потому что сейчас я должна рассказать о… о прощании. О похоронах. Мы должны поговорить об этом.

— Конечно, — согласился Джейми. — Конечно, конечно. Ты хочешь, чтобы я, гм, — все организовал? Да, Элис? Позвонил куда надо?

Элис энергично помотала головой, взмахом руки словно отмела саму мысль об этом.

— Готово. Организовано. Все организовано. Это сегодня. Сегодня днем. Все организовано.

Джейми уставился на нее. Скорость! О боже — скорость!.. А я еще даже не смирился с!.. (Думаю, я был в полном замешательстве.) Но все же продолжал говорить тоном, который представлялся моему слуху весьма благоразумным:

— Ты, гм, — уверена, Элис? В смысле, я не то чтобы, ну… но ты уверена, что назначила все на сегодня? Может, ты забыла — что это за день?..

— О господи, Джейми! Я же не совсем идиотка! Именно поэтому это должно случиться сегодня — неужели не понимаешь? Может, это ты не помнишь. Да, да — я знаю, сегодня Рождество, конечно, я знаю. Но это еще и!..

— А! — немедленно сообразил Джейми. — Конечно. Конечно. Да. Конечно. Его день рождения. Конечно.

Элис кивнула:

— Его день рождения, да. Официальный. Думаю, он оценил бы… элегантность. А еще он — расстроился бы, знаешь, если бы знал, что сделал с нашим Рождеством. Возможно, его порадовало бы, если бы мы сейчас занялись чем-то другим. Взамен. По-твоему, я несу ахинею, Джейми?

Джейми из последних сил послал ей что-то вроде улыбки. И покачал головой.

— Нет. Нет-нет. Ничуть.

Вообще-то да, если хочешь всю правду, как на духу, Элис. Но ничего. Это совсем не просто: совсем не просто для каждого из нас.

— Так где, гм, — где будут похороны? Я не знал, что они работают, эти люди, в Рождество. Они высылают машины? Что мне всем сказать — к какому времени им, сама понимаешь, — подготовиться и так далее?

— Они работают, работают, да. Если заплатить, сколько надо, они работают. Катафалк прибудет к четырем. Больше машин нам не понадобится, Джейми. Все пройдет здесь. Похороны будут прямо здесь. Здесь он навек упокоится.

И снова Джейми был нещадно ошарашен. Усилием воли он заставил свое лицо сохранить хотя бы остатки самообладания, вытер ладонью рот — с удивлением обнаружил, что окурок еще висит между пальцев и бросил его (но тут же подобрал, услышав шипение и запах горелого).

— Сделай лицо попроще, Джейми. Ты, может, забыл, что мы говорим о Лукасе. Он все подготовил. Все это есть в его завещании. Мы должны обсудить еще кое-что — на самом деле важное. Но не сейчас. Он не ожидал, конечно, что это случится так скоро… но все подготовил. Это доказывает, правда, Джейми? Доказывает. Что на самом деле он не считал себя бессмертным.

— А я считал. Считал его бессмертным. О боже, как бы я хотел, чтобы он был… Иисусе. Итак, гм, — где же тогда, Элис? Где именно? Где мы?..

— В туннеле. Все организовано. Просто передай всем, хорошо? В четыре. Ровно в четыре. Встретимся в столовой, и я отведу всех вниз. — Элис вздохнула. — Пожалуй, если ты не против, Джейми, — пожалуй, я предпочла бы остаться одна, если ты не против?..

Джейми уже вскочил, хлопая себя по карманам пиджака, и направлялся к двери.

— О боже, ничуть, Элис — ничуть. Ты, должно быть, совершенно — о господи: измотана. Положись на меня. Я, гм, — сама знаешь. Со всеми поговорю.

Элис тоже встала и приблизилась к нему.

— Спасибо. Спасибо тебе огромное, Джейми. Не думаю, что смогла бы — сделать все это. Без тебя.

— О. Ты так добра — так добра, Элис, что это говоришь. Но я думаю, ты смогла бы. Я думаю, ты бы смогла.

Элис коснулась его плеча, ладонью нежно провела вверх, пока не коснулась пальцами шеи, и оба они ощутили биение его пульса.

— Знаешь… — тихо-тихо спросила она, — что меня больше всего поражает?

Джейми заглянул в ее глаза, которые внезапно успокоились — и от этого стали прекрасны.

— Что? Что, Элис? Что?

И Элис почти улыбнулась:

— То, что ему… ничего не было подвластно. Вообще не подвластна его собственная жизнь. То, что он просто… перестал существовать!..

Джейми помотал головой; теперь он осмелился взглянуть на нее, ожидая увидеть беспомощность слез. Но нет: она пот прежнему внимательно смотрела на него — губы ее дрогнули, со страхом увидел он, и доверили ему еще одну, еще одну тайну:

— Знаешь, мы ни разу не трахались. Вполне можно сказать. Не считая того, как я — сам знаешь: одевалась и все такое. Мы ни разу. Не трахались. Я привыкла — снимать его напряжение. Я, помимо прочего, для этого и была нужна. Но мы ни разу. Никогда. Не трахались. И кроме этого распутного наряда, он иногда заставлял меня надевать… не знаю, как это звучит, но все же: шляпу. Котелок. Маленький серый котелок с узенькой лентой. Или цилиндр: черный шелковый цилиндр. Он ему нравился, по-моему, больше всего.

Джейми разрывался между желанием отвести взгляд и нежеланием выказывать это желание. Элис поцеловала его — очень крепко, в губы. Быстро отстранилась, пытливо заглянула ему в глаза. А потом снова прижалась губами к его губам. Джейми потянулся к ее плечу — но она, Элис, уже ушла, ускользнула: вывернулась из его рук, а он дрожал и шатался.

— Знаешь?.. — спросила она — казалось, она жаждет (что бы Джейми под этим ни подразумевал). — Знаешь?.. Ну, разумеется, не знаешь — но я скажу тебе, хочешь? Сказать тебе, Джейми, какими были последние слова Лукаса?

И теперь уже Джейми хотел, жаждал: страстно желал узнать это.

— Да. О да, Элис, — да. Какими? Какими — о боже! Что он сказал?

Элис смотрела на него в упор.

— Кейф…

Джейми разинул рот:

— Извини, Элис, — что? Что ты сказала?

— Кейф… — повторила Элис. — Это было последнее его слово. Он только что вошел. После того как побыл — ну, бродягой. Потому что он ходил туда каждый день, видишь ли, и Рождество — не исключение. И я приготовила ему джин с оолонгом, одетая в свое миленькое белье. Оно миленькое, правда, Джейми? И он закурил сигару. Ему это нравилось. Я думаю, не столько сама сигара, сколько нарушать очередное правило, которое он сам и установил. Со шторами то же самое. Ну ладно. Он собирался переодеться для… ну, ты знаешь, для чего. Я приготовила его костюм и все остальное, что нужно. Бордовый, темно-бордовый, в который он одет сейчас… и он рассказал мне, что слышал, когда возвращался по туннелю. Знаешь, там хорошо слышно, что творится в столовой. Он всегда прислушивался. Насколько могу судить, сказал он, все в прекрасном настроении. Он сказал мне: Элис — это будет памятное Рождество. А потом он поставил бокал, затянулся сигарой — а потом, перед тем как, всего за секунду до того, как содрогнуться, содрогнуться так ужасающе сильно, а потом просто перестать существовать… он сказал мне: «Мм, Элис, мм, — сказал он. — Я поистине с нетерпением предвкушаю весь этот… кейф…»

Джейми знал, что Элис пристально смотрит на него. А потом пришел страх — о да, этот утробный страх. (Он схватил Джейми за горло и больше не отпускал.)

— Ну давай, Уна, любовь моя… — нежно настаивал Пол. — Тебе надо что-нибудь съесть, девочка. А? Ты сама знаешь, что надо. Вот Кимми ест бутербродик, да? А? Скажи, Кимми? Давай, Уна, голубушка, — скушай бутербродик: ради меня, хорошо?

Уна подняла голову и посмотрела сквозь него. Протянула руку и взяла бутерброд. Что угодно, лишь бы он замолчал. (До сих пор, подумал Джейми: она до сих пор довольно испуганная; Майк — тот, гм, отдыхает. После того, что случилось, я не слишком удивлен.)

— Тедди… — слабо сказала Джуди (вообще-то я не вижу, где он, ну, знаете, Тедди — но он должен быть где-то здесь, потому что мы все здесь, правда? Где-то рядом. Может, он за вином пошел. А может, просто смылся ненадолго в кухню. Я, видите ли, не знаю планировки: не помню уж, когда в последний раз была здесь, на территории Кимми и Дороти. Здесь полно коробок и целые горы банок; краски, наверное. Может, и краски. Ох. Я так надеюсь, что с Джоном все хорошо. О господи — как это ужасно, то, что случилось: просто ужасно. А Фрэнки — она была просто вне себя, бедняжка. Ох. Как будто всего этого недостаточно… А что с Мэри-Энн? Она так мала — слишком мала для такого: по крайней мере, сейчас она с матерью. Где бы они ни были. Ох. Где же Тедди?.. А — вот он. Вот он. Тогда я сейчас об этом скажу, да? Да, скажу: я сейчас об этом скажу).

— Тедди, милый… может, принести еще?.. Может, самую капельку?..

— Я принес, — ответил Тедди, расставляя бутылки на столе. — Я только что ходил.

— Как бы то ни было… — снова заговорила Элис со своей кафедры — стола у окна. Она отложила бумаги и сняла очки в золотой оправе, которых Джейми вообще никогда прежде на ней не видел. — Такова… суть. Само завещание, ну — составляет целые тома, как вы, вероятно, догадываетесь. Но вот это касается непосредственно вас. — Она указала на кипу толстых конвертов слева от своего нетронутого бокала шардоннэ. — Постарайтесь не забыть — пожалуйста, заберите письма с собой. Когда будете уходить. Все конверты подписаны.

Вновь воцарилась тишина. Бочка скорчился, продолжая нарезать горы бутербродов, которых никто не хотел. Он протягивал полные тарелки Тычку, который передавал их Полу, а тот, в свою очередь, изо всех сил пытался кому-нибудь их скормить.

— Все это… — неожиданно произнесла Джуди, — чересчур… правда? Гм? Все это чересчур…

Джейми, сидевший рядом с ней на диване, кивнул и на мгновение сжал ее скрюченные пальцы. Да, именно, думал он. (Да, и, о боже: вы только посмотрите на Элис, а? Сидит, спокойная такая. Она, Элис, поцеловала меня — поцеловала дважды.) Но что бы Джуди ни имела в виду, она совершенно, абсолютна права — это чрезмерно. То, что еще ранний вечер, по-прежнему Рождество; то, что мы все только вернулись с похорон… боже мой, Лукаса. (И, господь всемогущий: как же это было тяжело.) То, что всего двадцать четыре часа тому назад… О боже. И так далее. И так далее, и тому подобное. Все то, что будет грызть тебя до скончания веков. А теперь еще и это: последняя капля. Лукас завещал нам полные права собственности на наши жилища: мы можем делать с ними, что нам заблагорассудится. И даже сквозь плотную, но истончающуюся дымку, сквозь волны шока и боли, покрытые слоем умопомешательства своего рода — шестеренки в мозгах, могу лишь предположить, будут изо всех сил крутиться, крутиться. Это, как сказала Джуди, просто чересчур. Чересчур, правда: совершенно чересчур. По крайней мере, я рад, что Каролина ушла. Получилось бы, о боже — для Бенни, должен сказать, и без того плохо — что он видел всех нас ночью… по боже, если бы ему пришлось выдержать — вытерпеть еще и это… ну: слишком много. Так что да, Каролина была права, что решила уехать, и немедленно. Хотя что-то — что-то терзает меня, как-то так. Раньше я бы об этом поговорил (раньше!) с Джуди — но вы только взгляните на нее, на бедную мою девочку: она же не в состоянии. Совершенно не в состоянии.

— Ну так что, ты понимаешь, Джейми? — спросила через плечо Каролина, продолжая бросать вещи в сумку. — Почему я это делаю? Так лучше всего, верно? Мы будем у моей матери, так что ты знаешь, где… ну, понимаешь: если захочешь.

Джейми лишь кивнул. Сказал «конечно, конечно» в общей сложности, наверное тысячу раз. Они упаковали все свои подарки, Бенни и Каролина, и еще пару-тройку вещей. И моментально смылись. В некотором роде мне полегчало, если честно, — потому что они, конечно, моя семья, но, положа руку на сердце, они ведь не часть нас? Если мы выпотрошены, они ни при чем.

— Ну пока тогда, Джейми, — уже в дверях произнесла Каролина. — С тобой все будет хорошо? Бенни — попрощайся с папочкой.

И он попрощался. Не его вина (послушайте — он так мал), что он добавил «Веселого Рождества». Вас понял, пробормотал Джейми, махая им вслед: вас понял, выполняю, конец связи. Он тяжело и глубоко дышал — словно пытался выдуть из ноздрей что-то очень упрямое, а может, даже болезнетворное. Хорошо, сейчас (подумал он) — сейчас мне пора идти на похороны. Но сперва (мне как раз хватит времени — если я хорошенько пошевелю мозгами и все сделаю быстро, мне как раз хватит времени, я уверен) я вернусь в комнаты Лукаса и включу маленький, самый маленький пресс. Я напечатаю открытки. Вот что я сделаю. Мемориальные открытки. Их можно будет забрать с собой и хранить вечно (на память обо всем этом). Так я и сделал: набрал текст — отпечатал его, тиснул рамку, обрезал лишнее — всем хватит. Потом я одолжил у Майка черный шелковый галстук (у него их, кажется, дюжины — побуревших, тонких, съежившихся от времени) и отправился на похороны. Похороны, да. И, господь всемогущий, как же это было тяжело.

Понятия не имею, каким я себе представлял этот гитлеровский туннель (может, чем-то вроде бункера?), но когда Элис провела всех нас через дверь, которой я прежде не замечал (Ты когда-нибудь видел эту дверь, Джон? А? Эту дверку? Нет, ответил он мне: должен признаться, Джейми, я вижу ее впервые), а потом вниз по кривой и узкой лестнице с гладкими каменными ступенями, я, помнится, думал — когда на самом дне туннель предстал передо мной (и да, я думал об этом, несмотря ни на что), — что это на самом деле, знаете ли, огромное и роскошное пространство. Перед нами лежало нечто большее, намного большее, чем способно выразить слово «туннель», — оно не слишком отличалось от столовой, которую мы только что молча покинули, шаркая ногами. И, господи боже, как это все дисгармонировало — гирлянды, по-прежнему сверкающая елка, занавес и афиши, по-прежнему сверкающая елка и троны, эти величественные канделябры, испачканные теперь застывшими потеками погасших, догоревших свечей: и по-прежнему сверкающая елка, а под ней все так же лежит подарок Лукаса. Сводчатый и подсвеченный низкий обширный потолок — ряды приземистых и массивных колонн, каменная кладка покрыта решетчатым орнаментом, на капителях густо вырезаны листья винограда — по крайней мере, так мне показалось. Необыкновенно, не правда ли? Мастерство, такое внимание к деталям, потрясающее качество тайного подвала без окон, что лежит глубоко под Печатней. Необыкновенно и то, что я все это заметил. Хотя один раз я поймал взгляд Пола, и увидел, что он тоже: тоже озирается. Думаю, кроме нас, никто этого не делал. Остальные точно ослепли от шока: вид темного и очень простого гроба, без всяких украшений воздвигшегося на таких деревянных подпорках… он был, ох — он просто шокировал; и пришли слезы — заплакал Майк.

— О боже… — простонал он. — Все так быстро… наверное, так и было, Джейми — ну, знаешь, в войну. Все хорошо, а потом — бац! Упали бомбы — или пришла телеграмма — и — и!..

— Майк, — произнесла Уна тихо и неожиданно сурово. — Прекрати. Прекрати немедленно.

И он, Майк, прекратил, надо отдать ему должное: он изо всех сил постарался остановить поток слез — поборол их и теперь всего лишь хныкал.

— Элис… — прошептал я. — Где?.. Гробовщики?.. Они ушли?

Она кивнула. Только сейчас я заметил тонкую черную вуаль, которую она опустила на лицо; в каждом узелке вуали сидела крохотная бархатная точка.

— Ушли, да. Они ушли. Они нам больше не нужны. Я хотела, чтобы это было — только для нас.

— А… Гитлеры?

— Тоже ушли. Я им заплатила. Вот уж кто нам точно больше не нужен — и никогда не понадобится. Они ушли навсегда. Итак, Джейми, — ты готов? Начнем, может быть?

И он вновь охватил меня, страх. Не то чтобы он тебя покидает: он отступает ненадолго — разглядывает тебя со злобной и иронической усмешкой, дает крохотную слабину, позволяет начать справляться; но в подобные минуты он вновь ликующе сплачивает войска — с ревом врывается внутрь, овладевает тобой (и тебя колотит).

— Я — готов? К чему готов, Элис? Чего ты от меня хочешь?

Майк снова захныкал — но Элис продолжала шептать — лишь чуточку громче и настойчивее:

— Кто-то должен нести гроб, Джейми. Шесть человек, я думаю. Вот ремни, но его надо опустить, понимаешь? Опустить. Понимаешь?

И я понял. Широкая и толстая плита была снята и сдвинута в сторону; открылась дыра, огромная зияющая пропасть вниз, в невыразимую темноту. Иисусе. Боже мой. Лукас подготовил себе личный склеп.

Я коротко кивнул и обернулся к остальным. Значит, шесть. Пол, ясное дело — Бочка и Тычок. Еще я — это будет четыре. Джон… нет, слишком стар: это неправильно. Тедди — вот пятый. И Майк — очевидно, он. Господи — я надеюсь, он сможет взять себя в руки хоть чуть-чуть. Господи, я надеюсь, он сможет. Итак. Ладно. Я переговорил с Полом, и он передал мои слова остальным. Смотрите, Тедди идет ко мне: скажи только, где и что делать, вот и все, что он мне сказал. Старина Тедди. Мой дорогой, дорогой друг.

— О не-е-е-еет!.. — выл Майк — и звук этот, боже мой, — он отражался от всех колонн, от потолка, и возвращался с удвоенной силой, чтобы вновь сокрушить нас. — О, извините — извините меня, — но я просто, о — не могу — я — я просто — о, не могу…

— Майк!.. — прошипела Уна. — Прекрати. Прекрати — слышишь?

Джон подошел ко мне.

— Я — я бы хотел, — очень мягко сказал он. — Я считаю, это выдающаяся честь, Джейми. Если ты полагаешь, что я ее достоин…

— О Джонни… — прошептала Фрэнки, вцепившись в его руку. — Ты уверен? Ты уверен?

Я посмотрел на Джона: да, он — уверен, о да, совершенно уверен.

— Ну хорошо, Джон. Это недалеко. Всего пара ярдов. — И, обернувшись к Элис: — Думаю, мы, гм. Теперь готовы.

Кимми обхватила ссутуленные плечи Дороти (Мэри-Энн, хвала господу, — они оставили ее наверху: думаю, с ней все будет нормально), и, они этак качнулись вперед, сбились в кучку с Фрэнки и Джуди — она, Джуди, поманила их, а когда они приблизились, обняла. Уна осталась в стороне, с Майком — ну и ладно, пожалуй. И по-прежнему смотрела прямо перед собой — похоже, ей дела не было до уже безостановочных сухих и задыхающихся Майковых всхлипов. Мы с Полом наклонились у изголовья гроба, чтобы взвалить эту тяжесть на плечи. Бочка и Тычок стояли за нами, а Джона и Тедди я определил в ноги (наверное, я рассудил, что там нагрузка будет гораздо меньше). Теперь все мы — все шестеро — замерли, преклонив колена: головы низко опущены, в ожидании… ну, очевидно, моей команды — напрячься, встать и поднять.

— Хорошо… — тихо сказал я. — Все готовы? Тогда поднимаем…

И мы медленно и синхронно выпрямились — наполовину, колени по-прежнему согнуты, сконцентрированная тяжесть едва не валит нас с ног. А затем!..

— Погодите! — крикнула Элис. — Погодите! Стоп. Опустите. Рано!

Я тревожно глянул на Пола, лицо мое столкнулось с этим самым гробом. Все мы стояли теперь — согнутые, согбенные, замерев на месте, ноги наши и спины безмолвно молили о пощаде — я слышал лишь натужное дыхание и хрип (в основном свои собственные).

— Хорошо… — тихо сказал я. — Все готовы? Тогда опускаем…

И медленно, медленно — теперь уже отчетливо слышалось, как скрипят суставы — мы осторожно опустили на место этого монстра и теперь застыли по бокам. Мы смотрели на Элис. Тедди кашлянул (прозвучало как грохот). Мы ждали.

— Не хочет ли кто-нибудь?.. — запинаясь, спросила она. — Произнести пару слов?..

Джуди шагнула вперед — глаза ее сияли, хотя уголки их были опущены; рот распахнулся — похоже, она готова была выпалить куда больше, чем пару слов… но губы задрожали, а глаза ее, они просто сдались. Она попятилась и уставилась в пол, запястья и пальцы беспрестанно двигались — словно боролись с собственным отчаянием. Я переводил взгляд с одного лица на другое — и то, что я видел в них, вероятно, отражалось в моем. Столь многое, — наверное, думали мы все, — столь многое надо сказать… и вместе с тем нечего, на самом деле: совсем нечего. Мы оказались здесь — и это положило конец словам. В этот миг я вспомнил об открытках в кармане: я сделал их простыми, очень простыми — кремовая бумага, черная рамка и строгие слова. Я торжественно их раздал. Этих слов, прошептал я, быть может, вполне достаточно. Почти все посмотрели на них, на эти открытки. Все молчали. Пол цыкнул зубом, а Элис — мне показалось, она посмотрела на меня довольно дико. А потом сказала: боже, Джейми… Ну хорошо, тогда продолжим.

Я провел ладонью по лицу (с равнодушием отметив при этом, что хорошо бы побриться: как я завидовал Тедди с его густой бородой; и с гораздо меньшим равнодушием, что мне чертовски нужна лошадиная доза никотина: сигарет пять или шесть разом). Блеск в глазах Пола сказал мне, что он готов: мы преклонили колена перед своей задачей.

— Хорошо… — тихо сказал я. — Все готовы? Тогда поднимаем…

И на этот раз плавнее мы подняли его и взвалили на плечи — ноша гораздо легче, когда наконец выпрямишься. Мы сделали пару шагов к краю могилы (а ремни эти, ну, не знаю — наверное, их надо прикрепить к днищу, что ли; а то болтаются как попало, по-моему, это совсем не правильно). Кажется, сейчас мы уже можем благополучно начать, дюйм за дюймом, опускать его — а потом крепко схватимся, каждый за свой ремень, и — оох! Тпру! О! О! Что-то пошло не так — сзади что-то перекосило, и вся эта штука наклонилась и поехала влево — но я справился, я думаю, о боже, я надеюсь, что справился, — и Пол, да, он схватился и второй рукой, а Бочка и Тычок собрались с силами — так что мы спасли его, я думаю, о боже, я надеюсь, что спасли, — но я услышал глухой удар где-то сзади, и падение, и женские ахи, и Майк внезапно заскулил во весь голос, что очень меня встревожило, — и я обернулся, когда удостоверился, что мы надежно держим гроб, и лишь тогда увидел бедолагу Джона, распростертого на полу. Фрэнки верещала, Кимми пыталась заслонить зрелище от Дороти, а Джуди низко наклонилась над Джоном и дрожащими пальцами распутывала ему галстук. На лбу у него зияла рана (текла кровь) — и даже сейчас, готовясь переложить тяжесть на ремни (сигнализируя бровями Полу — а Бочка и Тычок, они собрались с силами), я прикидывал, что могло произойти: он оступился, быть может, споткнулся о ремень, и гроб накренился и сильно ударил его по голове. Он стонал, Джон, пока мы впятером опускали гроб, медленно-медленно, по чуть-чуть, в пустоту, что казалась бездонной. «О-о-о-о!.. — практически визжал Майк, — это я виноват. Я виноват. О боже, это я сделал… я сделал! Я! Это я должен был подставить плечо!.. Это только моя вина!..» А Джон замычал, когда Уна заорала: «Ну все, хватит, Майк! Хватит, нахуй, понял?! Заткнись, блядь, немедленно, ублюдок, ублюдок, а то я, блядь, убью тебя своими руками прямо сейчас, ты понял?!» Я обильно потел, не скрою этого — как и беспомощной благодарности, которая, полагаю, накатила на нас всех, когда гроб наконец-то грянулся о землю, ну — прямо видно было, как она всех нас затопила.

— По-моему… — произнес Джон — и он пытался встать, ноу него ничего не получалось, — по-моему… со мной теперь все нормально…

— А со мной — нет! — заорал Майк. — Со мной все совсем не нормально! Это суд божий! Суд божий! Я такой бесполе-е-езный!

Элис что-то бормотала, совершенно неподвижно стоя у края могилы, но я не мог разобрать ни единого слова.

Потом Джон снова рухнул на землю и, похоже, отключился, а Фрэнки завизжала, а Майк окончательно впал в неистовство и залепетал что-то, как буйный душевнобольной, а Уна пронзительно закричала и принялась его избивать, а Джуди заорала Тедди, чтобы он немедленно все это прекратил, просто прекратил, ради господа всеблагого в райских кущах, — а я, как сумел, ринулся туда, где стояла Элис, и сказал ей: Иисусе, Элис, — о господи Иисусе, Элис, прости меня, ради бога — за все это — а что это было, Элис? Что ты говорила? Прости, я не расслышал?.. И она сказала мне что-то, но шум и драка за нашими спинами достигли почти истерического накала, и ей пришлось почти закричать мне, что это было всего лишь нежное прощание с любимым человеком: а дальше — тишина,[97] вот и все, что она сказала! На этот раз я услышал? Да, Элис, да, — я услышал, услышал. И я перешагнул через поверженного скрюченного Майка, который вопил и закрывал лицо израненными руками — а Уна пинала его и злобно шипела, — чтобы приблизиться к средоточию тревоги, что окружала Джона, потому что теперь мы просто должны, разве нет, оказать ему медицинскую помощь, это совершенно ясно — и стало еще яснее, когда я наклонился и сам увидел, как он побелел. И пока я торопливо отдавал распоряжения Тедди — пойти, немедленно пойти и позвонить в «Скорую помощь» (быстро: нельзя терять времени), я разминал ноющую спину и осторожно растирал горящие от ремней ладони и пальцы, потому что говорю вам: этот гроб, без шуток, — он был смертельно тяжелый.

Итак. Говорю же: это было ужасно тяжело. И мы едва начали приходить в себя после всего этого (интересно, возможно ли это? И вправду прийти в себя после — господи боже — чего-то подобного? Вряд ли Майк сможет; надеюсь, однако, что Джону удастся), когда Элис согнала нас сюда, наверх, и, едва мы, шатаясь, предстали перед ней, крайне сухо сообщила, что с этого дня мы — собственники и собственницы. Толком не знаю, почему мы в итоге очутились в комнатах Кимми и Дороти, — вряд ли это было сознательное решение; просто мы ведь не могли собраться в столовой, как раньше. Ну, там ведь… сами понимаете — там столь откровенно болтаются праздничные атрибуты.

«Скорая помощь», как ни странно, приехала очень быстро. Возможно, праздники предпочтительнее, коль скоро планируешь смерть или коллапс. Я не узнал его… ну конечно, я не узнал его, — но один из фельдшеров дал понять, что был в составе бригады, которая приезжала вчера, чтобы, гм — позаботиться о Лукасе. Хлопнув задней дверцей за Джоном, который все еще пребывал в обмороке, и кое-как собравшейся с силами и твердо решившей вести себя по-взрослому Фрэнки (она настаивала — твердила, что это ее и только ее место — рядом с ним), он, этот водитель «скорой помощи», подмигнул мне и весело сказал: «Ну хорошо — стало быть, до завтра, сэр?» По-моему, шутка ничуть не смешная, и уж точно весьма дурного пошиба (надеюсь, я сумел это ему внушить).

Впрочем, когда стало ясно, что это наше бестолковое собрание, фигурально выражаясь, ходячих больных, более или менее идет своим шатким чередом (отставшие, прихрамывая, бежали к финишной ленте, но не столько рвали ее, сколько спотыкались, теряя равновесие и падая), в воздухе словно повисла головокружительная тревога. Быть может, понимание того, что после ужасных новостей и последовавшей за ними ночи (бессонной от изумления) — вслед за поспешными похоронами и этой раздачей подарков через поверенного, настолько превосходящих все то, что еще могло валяться крикливо под по-прежнему сверкающей елкой (в блестящей праздничной бумаге и мотках разноцветных лент)… что теперь, когда подлинное и бесконечное время коснулось нас и вновь просочилось внутрь, скоро придется, господи Иисусе, — чем-то заняться… ибо это был первый кошмарный намек на то, что жизнь должна продолжаться?

— Джейми, — сказала Уна, когда народ начал вслепую расходиться (Джейми слышал голос Джуди вдалеке — она выглядела такой растерянной, все звала тихо: «Тедди?.. Тедди?.. Ах вот ты где, Тедди… Вот ты где…»). — Могу я — поговорить с тобой?

— Гм? Ах да, конечно, Уна, — конечно. Как поживает старина Майк? Ему нелегко пришлось, верно? Бедняга Майк.

— Бедняга Майк, — ровно произнесла Уна, — ведет себя как законченный кретин. Послушай: я правда хочу с тобой поговорить, Джейми.

— Ну — я же сказал, Уна: выкладывай. Если ты думаешь, что я могу, сама знаешь, — что-нибудь сделать или что?… Выкладывай.

И хотя Джейми был — во всяком случае, он так полагал, — весьма внимателен и открыт к диалогу, он сознавал, что к нему неотвратимо и решительно приближается Элис. Все, что Уна хотела ему сказать, отчего-то казалось ему, придется отложить (нравится ей это или нет).

— Уна, — произнесла Элис крайне властно. — Извини, что забираю у тебя Джейми, но мне очень нужно поговорить с ним. Понимаешь? Это важно.

Элис взяла Джейми за плечо и повела к двери; Уна так и осталась с открытым ртом — может, собиралась ответить, а может, и нет: как бы то ни было, Элис плевать на это хотела.

— Просто иди за мной, Джейми, хорошо? Пошли со мной наверх.

В лифте Джейми услышал свой голос:

— Ты внезапно стала вести себя очень… ответственно, Элис. В ответе, если угодно.

— Мм. Да, наверное. Видимо, потому, что у меня появилась такая возможность. Ты тоже, Джейми, — не знаю, заметил ли ты, но ты теперь… как же это? Ну, по-моему, обрел плотность, которой прежде в тебе не было, знаешь. Даже то, как ты говоришь, — может, мне мерещится, но, по-моему, ты так не говорил. Раньше.

Джейми шел за ней в комнаты, которые, остается лишь предполагать, теперь следует называть комнатами Элис (и только Элис), и думал: пожалуй, не исключено, что в общем и целом она права.

— Сигарету, Джейми? У меня где-то завалялись турецкие… а — ты уже достал.

Джейми уставился на «Житан» в своей руке.

— И правда, — признал он.

— Выпить не хочешь? Садись, пожалуйста.

Джейми присел на подлокотник кресла. И покачал головой.

— Сигареты довольно. Похоже, я бросил пить. И есть. И спать. Вообще-то почти все бросил…

— А секс? Секс ты тоже забросил? Открою, пожалуй, шампанское.

Джейми смотрел, как она шагает через комнату. Она отворила невысокий, до зеркального блеска отполированный шкафчик красного дерева, который оказался небольшим холодильником. Элис вернулась, протягивая бутылку «Болянже».

— Джейми? Ты не мог бы? У меня неважно получается.

Джейми зажал сигарету в углу рта и принялся откручивать проволоку.

— Ты другая, Элис. Ты уже… совершенно другая.

— Но, вероятно, лишь потому, что я могу. Ты не ответил, Джейми. А секс? Его ты тоже забросил?

— Ну… — легко сказал Джейми, вынимая пробку, — вообще-то я бы так не сказал. По крайней мере, теоретически. Скорее секс забросил меня — это ближе к правде. Каролина… ну, знаешь: Каролина. Когда она была здесь… а где бокалы, Элис? У тебя тут есть бокалы?.. Ах да — вот. Хорошо. Может, я все же чуть-чуть выпью. Если ты не против.

— Только немного, Джейми, потому что ты за рулем. И что Каролина? Что она?

— Гм? Ах да — ну, просто она… в смысле, она сюда переехала, как ты прекрасно знаешь, — но она не чувствовала… вероятно, она не чувствовала, что для этого настал момент, гм, — вот, могу только предполагать. В общем — мы сексом не занимались, если ты об этом. Готово, Элис, — быть может, от шампанского тебе станет… ну не знаю. Не лучше. Лучше — это было бы глупо. Ты сказала, что я за рулем? Я правильно тебя расслышал? Ой, извини, — я перелил через край, самую малость.

— Спасибо, Джейми. Мм. Вкусно. Да… Печатня, она, в общем и целом, похоже, не слишком располагала к сексу. Вообще-то странно. Я думаю, кто-нибудь со стороны — ну, знаешь, чужаки, которые про нас слышали… они бы решили, что у нас тут одна нескончаемая оргия, вроде того. Если учесть… все составляющие.

Мм, подумал Джейми: что ж, по-моему, я понимаю, к чему она клонит. В смысле: бог ее знает, если честно. Все мои выводы как минимум нездоровы. Интуиция моя — ну, изуродована до неузнаваемости. Но она явно может иметь в виду только одно? В конце концов, она меня поцеловала: она, Элис, поцеловала меня. Дважды.

— А то, как ты говоришь, — неожиданно продолжила она. — То, как ты теперь говоришь. Знаешь… это почти, ну, почти напоминает мне…

— О нет, — перебил ее Джейми. — Даже не думай. Я этого недостоин. Но послушай, Элис, — что ты говорила о… за рулем, я правильно понял?

— Ты уходишь от темы, Джейми.

— Нет, Элис, нет. Я возвращаюсь к одной из твоих. Это ведь ты сказала? Долить тебе еще? А? Добавить?

Элис вздохнула и отставила бокал. Чего бы она ни добивалась, если вообще чего-то добивалась — Джейми, если честно, верьте ему, вообще ничего больше не понимал, — она, похоже, отказалась от этой мысли. Оно и к лучшему, думал он. Потому что я, наверное, пытался — я некоторым образом стремился рассеять духоту этого тумана и обнаружить себя во власти если не полновесной, с членом наперевес, похоти, то хотя бы необходимости отклонить или остановить эти стрелы потрясения, ухватиться, быть может, за то, что поможет содрать маску с моего лица, ослабить влажные кольца страдания, кои порой не дают дышать. (И она в чем-то права, Элис, — я прежде не говорил и не думал вот так.) Но я смотрю на нее сейчас и понимаю, что это невозможно: думаю, она и сама это знает. Хотя, я уверен, не знает, почему: я только сейчас понял, в чем дело, и ей, Элис, это бы чертовски не понравилось. Когда она сказала мне (вчера? В этой жизни?), что они с Лукасом… никогда. Не трахались. Никогда. Они этого просто не делали. Ну да. Я думаю… если бы они, понимаете, — трахались. То. Я бы очень хотел, несомненно, очень хотел бы стать… ближе. Проникнуть в нее так глубоко, как только может… проникнуть мужчина. Но если Лукас не стал; думаю, и мне не стоит. Я последую за ним.

— Джейми, — сказала Элис — на этот раз живо: она снова оживилась. — Вот. Возьми ключи. Я хочу, чтобы ты съездил за Фрэнки. Не хочу, чтобы она оставалась там на ночь. Она не привыкла к… подобным вещам. Здесь все написано — где она, и все остальное. Сент-Джонз-Вуд, кажется, — несколько миль. Частная клиника. Ну разумеется. Это ведь Джон, да? Итак. Ты съездишь? Хорошо?

Джейми поставил бокал и взял у Элис связку ключей и клочок бумаги, тем временем судорожно пытаясь закурить еще сигарету.

— Ну… да, видимо. Гм — ключи?..

— Запасной набор. Он хранил их у… Он хранил их здесь.

Джейми широко распахнул глаза:

— Они от… «алвиса»?..

Элис позволила себе короткую и очень горькую улыбку.

— Первый, Джейми. Первый. Это первый проблеск оживления, который я увидела в твоих глазах. Да, Джейми, — они от «алвиса». Не путать с Элис… Валяй, иди вниз и выеби эту чертову штуку.

Она разозлилась — вы только посмотрите на нее.

— Ах да, Джейми, — и забери с собой эту дерьмовую шутку, хорошо?

И она сунула Джейми в руку, и без того уже переполненную… что именно, на этот раз? Что это? Ой, да это же… Иисусе. Ну, это чертовски странно. Зачем она мне это дала? И что тут не так? Что ее расстроило? Дерьмовая шутка, сказала она?..

Джейми оставил Элис (ничего больше не сказал: глаза ее сверкали) и, спускаясь в лифте, попытался разгадать загадку. Он разогнул уголки мемориальной открытки, посвященной Лукасу и врученной лично Элис, одной из открыток, которые он в тот самый день с такой любовью напечатал.

Изящная черная рамка. «Лукас, — гласил текст, — Источник всех наших благ». Неплохо сказано, а? А потом, под скромным и благородным картушем: «Дух его вечно будет витать меж нами. Пусть земля ему будет пуком».

Что? Погодите-ка: что?.. о боже, нет — я не мог, правда же?..

Джейми — он похолодел: покрылся холодным потом, точно вам говорю, когда лифт достиг земли и, содрогаясь, остановился — одной рукой Джейми провел по небритой щеке, другой нащупывал в кармане сигарету. Я сгораю — я сгораю, я сгораю, о боже — сгораю от стыда. Я хотел отправить его на небеса — но обнаружил, что лишь изрядно продвинулся по дороге в совсем другое место. Я уложил на нее эту мерзкую и оскорбительную плиту благих намерений.

Ох, ладно. Если из этого и следует какая банальность, то она такова: что сделано, то сделано. Верно? Итак. Где, она сказала, стоит «алвис»? Гм? Потому что, пожалуй, сейчас я пойду и выебу эту чертову штуку.

Жду. Сейчас я жду. Сунул нос за дверь этой самой клиники (нашел ее без особых проблем, к большому своему удивлению) — и, господи боже, я вам говорю, ничего общего с теми больницами, к которым я привык. Скорее похоже на отель. А рождественские украшения в фойе: «Харродс» сгорел бы от зависти, без шуток. И, гм… извините, слегка отвлекся. Просто сидеть в этой машине… вроде как обо всем забываешь, честное слово. В смысле, я знаю, вы скажете: о господи, Джейми, приди в себя, да? В свете, ох — всего, ради Христа, это всего лишь машина, в конце-то концов. Ну да — я понимаю, это совершенно разумное отношение — которое, уверяю вас, если бы мне представилась такая возможность, ну — я бы не раздумывая разделил. Но… некоторые вещи, как все мы понимаем, разные люди воспринимают по-разному, не так ли? Это всем известно. И эта машина… ну, вы меня уже раскусили. Я либо да, либо нет. Мания, знаете ли. И эта машина, эта совершенно роскошная, роскошная машина… ну: давайте просто скажем, что я — да, и оставим этот разговор, хорошо?

Итак… извините, извините, немного отвлекся, говорю же (всякий раз, когда шевелишься, знаете, вас заново обволакивают ароматы кожи…), но ситуация на данный момент такова: я поговорил с девушкой в приемной, и она позвонила в палату, наверное, куда положили Джона (она не сказала мне, как у него дела, ничего такого: вряд ли она в курсе или ей вообще есть до этого дело), и Фрэнки перезвонила ей через минуту или две и сказала, что спускается. Сказала, что от нее тут больше никакой пользы, она валится с ног и скоро будет. Итак. Жду. Сейчас я жду. То включаю, то выключаю зажигание. Машина не просыпается рывком — слышишь только ласковое урчание… а потом обрываешь его… на самом деле нет: оно мягко угасает. Может, я и ожидал, что на поворотах она будет как танк (потому что она элегантна, да, однако большая девочка, ничего не скажешь)… но гидроусилитель руля — он все за тебя делает. Боже, она просто мечта. Она совершенна. Как я понимаю, отчего Джон ее любит. В смысле, просто сидеть в ней — это, в некотором роде, слегка напоминает Печатню в миниатюре: ты в полной безопасности. Ну, по крайней мере, напоминает прежнюю Печатню; теперь — кто его знает. Пожалуй… пожалуй, я вот что сейчас сделаю: быстренько включу зажигание, а потом выключу. Отвлекусь от страха перед страхом (он подкрался слишком близко).

Темно. Уже темно. Она только что навалилась на меня, эта зимняя ночь. Всю дорогу сюда (изо всех сил пытаясь вспомнить, как водить машину) я не ощущал неподвижный и неизменно жуткий сумрак вокруг — он легко сошел бы за предрассветные или закатные сумерки, хотя на самом деле было — что? Вторая половина дня. И на улицах, кажется, ни души. Что ж — сегодня Рождество, напоминал я себе снова и снова. Пара одиноких мужчин в автомобилях, застывшие мрачные гримасы — от чего они бегут, гадал я. Куда едут? Да нет: вряд ли у них была цель. Просто убивали кусочек бесконечного сегодняшнего времени.

И все же, бог мой, — каково, интересно, обладать такой машиной? Для меня непостижимо вообще оказаться в подобном положении. В смысле — такая машина предполагает, что у тебя есть все остальное — имущество, женщины, все, что положено. Но ведь Джон богат, так? Да, богат — совсем как Лукас. Наверное, единственные двое моих знакомых за всю жизнь, кто деньги, трату денег, просто-напросто не замечал. Ну да. У меня были машины, конечно. Изредка маленькие автомобильчики. Хотя довольно давно (одно из многих яблок раздора с Каролиной, как вы, наверное, уже не помните — да и с какой стати вам помнить? Я о ней, знаете ли, ни секунды не думал, с тех пор как она ушла. Что ж: она у своей матери. С ней все будет хорошо. Интересно, Бенни перед уходом успел набрать пригоршню этих совершенно потрясающих с виду крекеров?.. Потому что он, Бенни, любит крекеры: ну, все дети любят, наверное).

Конечно… до меня только что дошло (только теперь, честное слово, во мне и впрямь забрезжило понимание), что отныне я тоже собственник. Эти тысячи квадратных футов, на которых я шебуршал… мои. Интересно, что бы сказала Каролина? Если б узнала. Не то чтобы ей действительно нравился простор. Может, нам перегородить комнаты, часто спрашивала она: как Майк и Уна. И еще: может, снимем эти кошмарные картины, раз уж об этом зашла речь? Прости, Каролина, — извини, я не совсем расслышал? Извини? Что ты сказала? Ты об этих холстах говоришь? Об огромных образцах живописи действия, вот этом и этом, ты о них? Моих немногих попытках проникнуть в мир творчества? Ты о них? Ну да, Джейми: в смысле — я не хотела, знаешь ли, оскорблять тебя в лучших чувствах, вовсе нет, но они правда совершенно ужасно большие и яркие и, ну… это ведь не то чтобы настоящие картины, да? В смысле, они же ничего такого не значат, да? Может, мы снимем их, а потом съездим в город и купим взамен что-нибудь действительно хорошее. Мм, начал я: мм, Каролина — мм. Ну. Не вижу смысла что-то еще говорить. Они кое-что значили для меня, понимает она или нет (явно не понимает), — но на самом деле я думал вот что: эй — притормози, Каролина: поменьше «мы», ладно? Это мое жилище — мое. А ты — ты только что приехала…

Мне его не хватает. Мне его не хватает, понимаете? Нет: не «не хватает» — слишком блеклые, слишком затасканные слова. Я… продырявлен, вот как. Когда сквозь тебя промчался поезд, необходимо время, знаете ли, чтобы хотя бы собрать разбросанные части, не говоря уж о том, чтобы начать подшивать ободранные края столь катастрофического прорыва. А времени прошло мало — да вообще не прошло. Иисусе — в этот час вчера он был жив, понимаете. Господа боже. Все мы были живы.

Я тут… пока сидел и изо всех сил пытался с этим справиться (старался, чтобы меня не скрутило слишком сильно: плохо, сами знаете, в такие моменты быть одному)… я рылся в отделении для перчаток, послушайте… потому что это ужасно интересно, правда? Что люди на самом деле там держат. Ну — я едва не рассмеялся, я правда чуть не рассмеялся: если бы кто-то сидел рядом, я уж точно бы громко и сально фыркнул, для проформы. Потому что там лежало не что иное, как великолепная пара коричневых, мягких, как воск, простроченных кожаных перчаток: ни разу, похоже, не надетых, но на своем законном и предназначенном для них месте. И еще… что же это?.. О, просто замечательно — да, конечно, это же дар богов, вот что это такое. А я и не знал, что она мне нужна, пока она не выкатилась ко мне в руки: полная запечатанная бутылка виски. И не просто какого-нибудь старого виски, нет: это «Макаллан»[98] двадцатипятилетней выдержки. Что ж. Пойдет. И да — пошло: первый глоток, ммм, — просто изумительный. Мягкое, точно сливки, но по башке вмазывает дай боже. (Кстати, о привычном моем наркотике — о сигаретах… что ж, я, по правде говоря, в последнее время их даже не упоминаю. Нет смысла, потому что я зажигаю одну от другой. Это все равно что рассказывать вам, вот, послушайте: я вдыхаю… я выдыхаю; я вдыхаю… я выдыхаю. Понимаете? Вы принимаете это как должное. По умолчанию. Да. И, раз уж об этом заговорили, — мне здорово повезло, что я наткнулся на иностранную лавчонку недалеко от шоссе. Две пачки «Житанз», пожалуйста, сказал я продавцу. Извините — такого не держим. «Кэмел»? Нет? «Голуаз»? Нет? Хорошо, ладно, — а что у вас есть? А. Да. Понимаю. Как обычно. Тогда, наверное, «Ротманз», да: дайте мне четыре пачки «Ротманз». Да что там, пять: какого черта.)

А потом я ужасно испугался — аж примерз к сиденью и разлетелся на куски (по-моему, я даже вскрикнул), — когда дверца автомобиля распахнулась, за ней мелькнула кошмарная ночь, ворвался холодный ветер и благоуханная сказочная Фрэнки, шелестя, заполнила весь салон своими ногами и волосами, своими шарфиками и ногтями, и дверь мягко щелкнула, закрываясь за ней, а потом Фрэнки улыбнулась и сказала: о, Джейми, спасибо огромное, что приехал, и извини, что заставила ждать так долго, и, господи, Джейми, здесь так накурено, я просто задыхаюсь…

— О боже, прости, Фрэнки, — прости. Я, гм, — открою… но, может, ты замерзнешь, если я, гм, — открою?..

— Включи кондиционер, Джейми. Вот — кнопка вот здесь.

— Ой, точно: кондиционер. Разумеется. Балдеж. Замечательно. Как, гм, — он поживает, Фрэнки? Гм? Все в порядке? Он не слишком плох? Боже, знаешь… я сто лет этого не говорил…

Фрэнки вздохнула и посмотрела на мягкий кремовый потолок.

— Я ужасно устала: ты в курсе? Ооо — это виски? О, дай мне глоточек, пожалуйста, Джейми. Чего не говорил? Чего сто лет не говорил?

— Гм? А. Ничего. Балдеж. Ничего. Забудь. Вот — я только вытру, ну, знаешь, — горлышко и вообще. Не знал, что ты пьешь виски.

— Можно и не вытирать. Вообще-то сзади есть стаканы, но я просто не в силах за ними лезть. Много не пью. Но сейчас такое странное время. Что такое балдеж? От слова «обалдеть»? Словечко из шестидесятых, «Битлз» и все такое? Видишь? Я кое-что знаю. Я не дурочка, хотя все, кажется, так считают.

— Я не считаю, Фрэнки, — быстро ответил Джейми. — Я думаю, ты просто… думаю, ты…

— Боже — оно и правда крепкое, правда? Хотя вкусное. Так что ты обо мне думаешь, Джейми?

— О… что ты просто очень — хорошая. И уж конечно, совсем не дурочка. Скажи мне, наконец, Фрэнки, — как, гм?..

— Джонни? А — довольно неплохо, слава богу. Очень-очень-очень небольшое сотрясение, сказал доктор. Он сейчас спит. Бедняжка. Однако, Джейми, — это ж надо такому случиться. Еле объяснила им все, просто кошмар какой-то. То есть — ударился о гроб… а они так смотрят на тебя, типа. И доктор спрашивает, мол, а гроб был полным? А я отвечаю, что да, полный, полный… хочешь еще глоточек, Джейми? Вот, держи. Ладно — да, говорю, был. Он был полным Лукаса.

— Иисусе… — выдохнул Джейми, медленно откручивая крышечку с «Макаллана».

— Да, я понимаю, — энергично согласилась Фрэнки. — Именно. И доктор говорит, ну, тогда неудивительно, что его так контузило, потому что они бывают очень тяжелыми, знаете ли, эти полные гробы.

Джейми опрокинул виски в горло, его широко открытые глаза соглашались с ней целиком и полностью.

— Ну, наверняка он прав, — заметил он. — Не пора ли сниматься с якоря, Фрэнки? Поехали домой? В смысле — вообще-то я никогда, знаешь ли, не ударялся о гроб, ничего подобного. Если честно. Даже о пустой, знаешь… но я уверен, что этот доктор прав. Я бы сказал, они наверняка очень тяжелые твари.

Фрэнки смотрела на него.

— Это все? — просто спросила она.

— Гм? Все? Извини, Фрэнки, — я не совсем, гм… что все, а?

— Все, что ты обо мне думаешь. Хорошая. Просто — хорошая? Это все, что ты думаешь?

Джейми облокотился на руль и упер подбородок в ладони, дыша сквозь пальцы, которые теперь почти закрыли рот.

— Нет… — медленно произнес он. — Это не все, Фрэнки. Далеко не все. Если ты правда хочешь знать…

И он повернулся посмотреть: правда ли она хочет.

Фрэнки заморгала:

— Да? Ну? Да?

— Что ж… — вновь заговорил Джейми — и, пожалуй, голос его, кажется, охрип. — С первого взгляда я подумал, что ты… ну, я собирался сказать «просто божественна»… но этого слишком мало, Фрэнки. По-моему, я за всю свою жизнь не видел человека прекраснее. Вот что я… подумал. И думаю… До сих пор так думаю. Да.

Джейми отвернулся от нее и уставился в окно; но увидел в нем лишь отражение собственных виноватых глаз, а под ними серые круги. В повисшей тишине он решил прикусить губу. Так он и сделал, одновременно сказав Фрэнки: «Ах да — кштати, Флэнки… Лукаш зафефял нам, офтавил нам нафы, ну…» (а потом он подумал, господи, пидор ты тупой, — ты говоришь, как законченный дебил: немедленно прекрати жевать)… гм, квартиры, комнаты, жилища. Как их ни назови. В Печатне.

— О, — сказала Фрэнки. — Джон ее продаст. Он продаст свою.

Резкая ледяная дрожь пробежала по Джейми: пронзила его с головы до пяток, принялась нарезать его на тонкие ломтики.

— Что? Правда? Почему? Почему ты так говоришь? Откуда ты знаешь?

— Он продаст. Я просто знаю. Тебе это — нравится, Джейми? Я тебе не — мешаю, а?

Джейми взглянул на ее руку, неподвижно лежащую на его бедре: вероятно, она сейчас об этом говорила.

— Нет, я — да. Да, хорошо. Совсем не мешает. Ну — в некотором смысле мешает, конечно…

А потом он просто рухнул на нее: боже, о боже — он просто не мог удержаться. Он держал ее — Иисусе, ее прекрасное, прекрасное лицо, он держал его в ладонях и страстно пил сладость ее губ — а когда она вздохнула, совсем чуть-чуть, в его крови загорелся пожар, подобного которому он не мог вспомнить, наполнил его силой и дрожью. Ее прохладные пальцы ласкали его загривок — острые ноготки теребили его волосы, и кожа его горела и пульсировала.

— Фрэнки!.. — выпалил он — и то, как ее сливочные плечи сбежали вниз и превратились в груди, пока его расплавленные руки шли рябью по всему ее телу… — По-моему, ты просто, ох — совершенна — совершенна — совершенна!..

— Осторожнее… — выдохнула Фрэнки — и бульканье застряло где-то в глубине ее горла, а сверкающие глаза ее прыгали и танцевали перед ним. — Ты такой… колючий, Джейми…

— Прости — прости — о боже, дай мне подержать тебя — почувствовать тебя, Фрэнки!..

— Мне нравится, — прошептала она. — Мне нравится, Джейми… щетина…

И теперь она вела его ладонь по гладкому своему колену в темные, разбухшие тайны. Потом замерла — остановилась (он испугался), а потом продолжила путь, до самого конца, где жар был просто нестерпим, и накрыла его ладонь своей, так нежно, и его пальцы усталым и благодарным чудовищем улеглись в мягких и влажных глубинах и складках. А потом. Он ощутил иное тепло — оно распустилось навстречу ему, пальцы его ласкали округлую, растущую, тугую, гладкую как шелк, выпуклость, а сам он искал, томился по свету в ее глазах, и в головокружении не находил их, и тяжело дышал, ибо сердце его яростно трепыхалось и пыталось остановиться, но наконец он нашел ее лицо, и крошечные искорки страха, мерцавшие в ее глазах, легко растаяли от жара, когда Джейми и Фрэнки оба поняли, что это было хорошо, о да, очень хорошо… нет, больше, думал Джейми — это не просто хорошо, только и смог подумать Джейми, прежде чем почти потерять сознание… это… это само совершенство.

Позже они целовали и облизывали пальцы друг друга; потом снова мягко слились губами. Джейми медленно оторвался от нее, тряс головой в радостном недоверии. Разум его словно заново настроили, возродили эти возникшие из потрясающе полного и всецелого откровения иглы (они словно тянутся к каждой моей клетке — и прорастают, да; они прорастают). Иисусе, кто бы мог подумать, что Фрэнки? Ну а я — я бы никогда не полез в такие: для меня это темный лес. Малейший всхлип намека я немедленно отмел бы как бездумную судорогу, которой, умоляю тебя, господи, он наверняка должен быть. Мне надо подумать — немного подумать об этом; но, знаете, не слишком долго.

Джейми осторожно надавил на руль и завел мотор: «алвис» медленно отправился в путь (быть может, он их куда-нибудь вывезет). Джейми выехал за ограждение темной, пустынной парковки, тусклый свет фар превратил вытянувшееся перед ним гудроновое шоссе, скользкое от дождя, в глубокое и бескрайнее море раскрошенного угля и бриллиантов. А потом сердце его замерло в груди, когда дальнее крыло со скрежетом въехало в чертов низкий парапет, приближения которого Джейми даже не заметил, и они оба с Фрэнки вздрогнулии сжали челюсти, стекло зазвенело и что-то, лязгая, покатилось (какая-то деталь погнулась и отлетела).

Уна, она поймала меня, как раз когда я собирался подняться в лифте (я только-только оторвался от Фрэнки). Джейми, сказала Уна, — теперь мы можем поговорить? Да? Нет, ответил я, — извини, Уна, но нет, не сейчас, сейчас я говорить не могу. Я и правда не мог. Мне надо было лечь в постель, опустить голову на полушку и уставиться в потолок. Что я и сделал. И знаете, что я чувствую? Каково мне? Я переполнен — переполнен, да: до краев переполнен стыдом. Я не оправдал доверия. Что случилось? С моей твердостью? Она куда-то испарилась. Почему я стал — насильником?.. Потому что не важно, как она хороша — как идеально подходит мне (каким это кажется правильным)… она ведь не твоя, так? Она Джона — и ты это знаешь, ты знаешь это. О господи, Джейми — тебе нет прощения: тебе должно быть стыдно. Он, Джон, лежит — страдает, да, в милях отсюда, — а ты попросту вторгся на его территорию, так? И безупречная чистота, которую мы все ценили, теперь запятнана. И в результате еще одного бесполезного благого намерения — был нанесен вред, и это ранит Джона, ранит его в самое сердце. Потому что, господи боже. Целое новое крыло и габаритный фонарь: это же целое состояние у такой машины.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Пол, Тычок и Бочка сбились в кучку у глубокой медной кастрюли с широкими краями, стоявшей на громадной стальной плите в дальнем углу кухни (уж и не припомню, печально думал Бочка, когда в последний раз гонял эту штуку в хвост и как ее там: все три духовки, грили и конфорки, ага? Когда они вовсю трудились. Кажись, народ больше не хочет жрать: я думал, дам им неделю, и все, может, наладится? Шиш).

Пол небрежно обнял Тычка и Бочку за плечи.

— Скажу тебе, Тычок, старина, — придет день, и ты встанешь на колени и от всего сердца поблагодаришь старину Поли, чесслово. Если у тебя, конечно, есть сердце. Выше нос, парень! Не смотри так, будто это еще одни похороны, нахер. Это ведь просто бумага. А? Это просто бумага, сынок, вот и все. А? Я прав? Еще бы не прав: я дело говорю, сам знаешь.

Бочка скрестил на груди мясистые руки и ничего не сказал: пусть Пол говорит, а я погляжу. Зато старина Тычок, похоже, вот-вот заревет. Аж задыхается, гляньте.

— Ради Христа, Пол… — стонал Тычок. — Не делай этого, пожалуйста. Я тебя умоляю. Просто отдай их мне, говорю же. А? Я их продам — я знаю, что продам.

— И я знаю. Тычок, — ласково настаивал Пол. — Вот почему это надо сделать. Сколько раз мы такое проворачивали, а? Я даю их тебе, ты тут же вчехляешь их — да, какому-нибудь слепому придурку и, типа, веселишься. Что ж, скажу я тебе, сынок, — посмотрим, как ты будешь смеяться, когда копы дадут тебе пинка под зад, посмотрим. Ты ж отсидел уже — тебе теперь двенадцать лет светит. Да я тебя от тебя самого спасаю, ясно, Тычок? Ты же не думаешь, что я собираюсь полезное барахло сжечь, а? Кто я, по-твоему, Тычок? А? Идиот, что ли?

Уголки Тычкова рта опустились, и он пожал плечами в неизбежном согласии. Потому как да, это правильно, чё Пол говорит, — и да, это все уже, бля, не первый раз. Но я вам говорю — я прям не знаю, смогу ли на это смотреть — не знаю, как выдержу. Но я должен убедиться, что это произошло, сечете? Нет — ничё не могу объяснить, не могу. Давайте просто сделаем это, раз уж собрались.

Пол расстегнул молнию на синей виниловой сумке, и вот они: толстые новехонькие пачки прекрасных (блядь, думал Тычок, — они прекрасны, правда прекрасны) пятидесятифунтовых банкнот — точно бронзовые и медные бумажные кирпичи. Пол бросил их в котел (и не пытайтесь — даже не пытайтесь узнать, сколько у нас тут было: говорю же — это разобьет вам сердце) и попрыскал на них бензином для зажигалок, а потом очень быстро (потому как Полу, честно говоря, — ему все это тоже совсем не нравилось) бросил внутрь спичку, и все трое попятились, услышав приглушенный рев, и языки пламени вырвались наружу, вверх, и прямо-таки слышно было, как они пожирают денежные пачки. Поплыл запах, отвратительный и притягательный разом — все сгорело на удивление быстро. Бочка уже мешал почерневший хрустящий пепел деревянной ложкой, взлетевшая копоть осела на крылья его горячего и потного носа.

— Ну, — сказал он, — вот, бля, и все…

Да, подумал Пол: да. Но это правильно, чё я сделал, — и я скажу вам, почему. Тычок, да, — сколько он ко мне приставал? До, типа… ну, блин, как вы это называете-то? Нечастный случай? Так, что ли? (Ладно — вы, короче, просекли, о чем я, — когда Лукас помер). Раньше я мог, типа, держать это под контролем, да? Управляться с ним. Слышь, говорил я (вы, может, сами слышали, как это было), нам тут хорошо, да? И это нам больше не нужно, так? А? Это старое барахло. И он вроде как заткнулся — но я-то знал, да? Прекрасно знал. Что в черепушке у него по-прежнему кипит. А потом он начал: ну скажи мне, Поли, куда подевалась твоя хорошая жизнь, а? Я скажу тебе, куда, Поли, — утекла в ту дырку в подвале, вместе с Лукасом, вот, бля, куда она подевалась: и никто не хочет занять его место, да? Чудаки вроде Лукаса — такие встречаются один на тысячу. Да. Я не стал напоминать Тычку, что по справедливости ему причитается третья доля всего, что нам досталось (меня это до сих пор, знаете, душит: каким Лукас, говорю я вам, — был сокровищем. Потому что прежде мне никто ничего не давал). Но нет — он, Тычок, хорошо все обдумал. Я, говорит, пас. Я больше не хочу, бля, прибираться и для Бочки фрукты с овощами таскать. Да? Я ему говорю: да? Ну, что-то раньше ты об этом не заикался. А он такой: может быть, но это было раньше. И да, он прав, старина Тычок: теперь все совсем по-другому.

— Так что валяй, Поли, — гони мою треть, и я пошел. В смысле — ничё такого не думай, общаться, конечно, будем. Но, по-мойму, пришла пора мне поработать. Сечешь? Попрактиковаться.

— Ну, это ради бога, Тычок, — но как я тебе отдам треть того, что еще не продал? А?

— Так подели банкноты, бля! Черт побери — мы и так целую вечность уже тянем.

— Нам нужно тянуть. Сам знаешь. Они слишком новые. Опасно.

— Ну, блин, я рискну. Просто отдай их мне, Поли, и я пошел.

И я вам прямо скажу — я об этом думал. Я думал, да, может, он и дело говорит, старина Тычок: может, мы достаточно уже тянули. Пустим их в ход помаленьку, одну за другой… да, может быть. Так что я вытащил их и, типа, хорошенько поглядел, и, господь всемогущий, — говорю вам, ребята, хорошо, что я это сделал. Потому как они были неправильные. Все до одной. Раньше я не замечал — ни разу не замечал до этой самой минуты. Но как-то умудрился (прежде я никогда не портачил по этой части) пропустить серийный номер внизу. А переделывать их нельзя, сами знаете: что сделано, то сделано. Я сказал Тычку и… ну не знаю, сначала он, небось, решил, что я лапшу ему на уши вешаю. А когда своими глазами увидел, едва не рехнулся. А потом сказал: да какая разница — скупщик, сказал он, ни хрена не заметит, пока Тычок благополучно не смоется. Да? говорю я. А потом он что сделает, Тычок? Мозгой-то пошевели, сынок. Или копам настучит, или мальтийцам, или косоглазым — уж кто-нибудь да схватит тебя за руку. А? Подумай хорошенько, сынок. Да. Ну и вот. Мы их жжем. Вот и все. Вот прям сейчас и сожгли. Поэтому я Тычку отдам все, типа, паспорта, удостоверения личности и прочую мелочевку (они-то в порядке — они пойдут в дело), а потом отдам его долю, когда мы продадим этот бордель. Потому как я собираюсь его загнать, и поскорее: Бочка начинает зудеть, и вообще. Говорит мне, он мне говорит: мне больше нечего делать, Поли: мне больше нечего тут делать. Бедолага: и такой грустный при этом. А я? Что ж, я здорово переживаю, скажу вам по правде. Потому что я этот наш дом люблю. Но я должен его продать, нравится мне или нет. Вы и сами все понимаете. Так что не знаю пока, вот и все, что могу вам сказать. И, я прикидываю, я не один такой. Тут что-то странное в воздухе в последние дни. Новый год на носу, понимаете, — и все очень нервничают, если хотите знать мое мнение. Как Майк. Старина Майк. Поболтал с ним недавно (но не говорил ему, что с Уной творится: ясен день, не говорил — за кого вы меня принимаете?), его здорово колбасит, старину Майка. Он мне и говорит, говорит мне:

— я поражен, Пол. Глубоко поражен. Тем… боже, — кем я оказался. В смысле, никогда толком — не знаешь, да? Пока не попадешь в переплет. Идешь себе по жизни со всеми своими маленькими слабостями и хобби, по полочкам разложенными мнениями и любимыми книгами, и прочей ерундой, которая тебе, дураку, нравится или не нравится, и начинаешь, ну не знаю… начинаешь думать, будто эти вещи, они как бы определяют тебя. Что все эти вещи — и есть ты. Ты становишься ограниченным, я вот к чему, Пол. Ограниченным, толстым и ленивым. И таким, блин, до фига самодовольным. Вот что со мной случилось. Меня опутало все это… барахло. Все эти остатки жизней, которые взаправду были прожиты. Людьми, которые достойны так называться…

— Хватит, Майк, — хватит себя мучить, — мягко сказал Пол. — Мы все не идеальны. И не надо наезжать на твои первоклассные вещи. В жизни не видел такой замечательной коллекции.

— Да, но ведь это только барахло, правда, Пол? Гм? В смысле, это всего лишь охрененно большая коллекция барахла. Подержанное старое барахло, которое… ну, все это вне меня, да? Забавно, что я никогда этого не замечал. Ничто из этого ни в малейшей степени не имеет отношения к тому, что я на самом деле есть. В смысле… послушай, Пол, извини, если я немного — ну, знаешь, перебарщиваю, — и пожалуйста, не думай, будто я снова заплачу, нет, потому что, если честно, во мне, по-моему, ни единой слезинки не осталось, честное слово… просто… ну, мне кажется, я могу с тобой поговорить, Пол — что ты поймешь, ну — хоть что-то. И я знаю, ты ценишь — вещи, барахло. Мусор. Это Уна так сказала, знаешь. На днях. Мусор, сказала она. Она столько лет провела среди них — жила ими, если хочешь… и тут вдруг поворачивается ко мне и спрашивает: ну, что ты теперь будешь делать, Майк? Со всем этим мусором?

— Не стоит. Не забивай себе голову Уной, старина. Она все это любит, Уна.

— Что ж. И я так думал. Но ты видел, да? Как она — била и пинала меня. Я весь в синяках, да. Понимаешь, я думаю, может, дело во мне. Пол. Не в вещах. Может… раньше, ну — я был почтенным хранителем этого старого поколения, великого поколения: поколения людей, сражавшихся на войне. Сам же я ни с чем не способен сразиться, Пол. Я просто разваливаюсь на куски. Мне невыносимо то, что происходит здесь и сейчас со всеми нами. Я не знаю, что с нами станет. Иисусе — если б я жил во время войны, ну — я бы недолго протянул. Меня бы пристрелили за трусость. И правильно бы сделали. Совершенно правильно. Я опустошен, Пол: внутри ничего не осталось.

— Итак. Ты поговорил с ней, да? С Уной? О том, что ты чувствуешь?

— Нет. Вообще-то нет. Не поговорил.

Да уж, подумал Пол: я так и думал. Потому как я поговорил. И лучше тебе, Майк, не знать, чё она говорит. О боже, о боже, о боже…

— По-моему, она вообще-то больше не со мной, — несчастно продолжал Майк. — Боже. Я никогда… никогда не думал даже, что услышу, как такое говорю. А в постели, знаешь, — о господи, прости, Пол, — прости. Я не должен говорить тебе — переваливать это на тебя, но… я не буду, понимаешь, вдаваться в детали и так далее, но у нас с Уной, ну — у нас были свои маленькие, знаешь, — ритуалы, скажем так. Своего рода маленькие — игры, в которые нам нравилось играть. Уверен, ты — ну, понимаешь. Ладно. А сейчас, ну — ничего. Ни хрена. Наверное, это потому, что она чувствует — она, Уна, должна чувствовать, что я — опустошен. Сегодня ночью — Иисусе, я спал один на софе — ну, знаешь, на этой нашей софе, — и у меня была моя любимая фантазия… мне так неловко все это говорить, Пол, но… ну, ты знаешь Фрэнки? Да? Фрэнки, которая с Джоном? Ну конечно ты знаешь — конечно. О чем я только думаю. Ну так вот, ладно, короче, я… я типа, представлял, что она — одна из сестер Эндрюс: ну, знаешь, американская форма и все такое. Юбка-карандаш. Китель. Маленькая шляпка. Это всегда меня заводит, честно говоря. И. Ночью. Ничего. Вообще ничего. Ни хрена. Опустошен. Я опустошен, понимаешь. Я абсолютно, абсолютно пуст…

Гм, подумал Пол: да ты не только с Уной не говорил, старина, ты и с Джейми парой слов не перекинулся. Говорят, если снять с нее американскую форму, тебя ждет большой сюрприз, сынок. И, судя по твоему виду, он тебя окончательно добьет, кореш. Да. На случай, если кому интересно, как так получилось, что Джейми, типа, проболтался — ну, думаю, он знал. Что мне будет интересно. Мы с Джейми неплохо друг друга понимаем (мне так кажется). Но возвращаясь к тому, что говорит Майк, ну — я ж говорю, если вспомнить, чего Уна мне понарассказывала, бедняга, я так прикидываю, не сильно ошибается.

Я как раз вернулся от своего приятеля, знаете, — у него своя автомастерская на Майл-Энд-роуд. Сказал мне, мол, да — он починит «алвис» старого Джон-Джона, нет проблем — мигом станет как новенький, вот что он мне сказал. Потому как Джейми, господи боже мой, — он разнервничался будь здоров (аж на месте подскакивал). «Он просто с ума сойдет! — орал он. — Джон вернется, увидит это — он просто рехнется, и будет прав!» Я сказал ему, расслабься, сынок: я знаю пацана одного, ясно? Дело в шляпе, кореш. И не спрашивайте меня, как он вообще, старина Джейми, умудрился повредить тачку, потому как насчет этого он молчит как рыба. Ладно — пофиг. Приятель сказал, ему нужно два дня (максимум три) — а я говорю, вот и прекрасно, потому как с Джон-Джоном вышло так, что он сейчас отдыхает в одном модном месте по дороге в Суррей, вернется в пятницу — это мне Фрэнки сказала. Хотя с ним все хорошо — он выкарабкался, наш Джон-Джон. Говорю вам — он еще нас всех переживет, старый хрен.

Итак. Короче, я только вернулся, да? И думал себе, мм — пойду-ка на кухню, может. Бочка сготовит нам чего-нибудь съедобного — потому как я умирал с голоду, чесслово. Крошки во рту не было после шоколадных хлопьев на завтрак. Да. Ну ладно, я шел себе, да, и внезапно на меня налетела Уна, вся в растрепанных чувствах, мол, поедем, Пол, — пожалуйста, Пол, — мне надо поговорить с кем-нибудь: хватает меня за руки, а глаза огромные, как колпаки колеса (это небось потому, что я как раз видел эти самые колпаки на стенке у кореша в конторе). Да, ну лады тогда, Уна, говорю, — не суетись под клиентом, подруга: твой дядя Поли здесь, верно? А? Давай, завари чайку, крошка, и выкладывай. Хорошо? Вот и славно. Я дело говорю, сама знаешь.

Ну вот, она бренчит посудой на кухоньке, потом тащит чашки и блюдца (Клэрис Клифф, кстати, я подумал, что их бы лучше поберечь, но смолчал). Я как раз протирал чашку носовым платком, когда она вернулась с чайником и всем, что, типа, положено.

— О. Да. Извини, Пол, — извини. Я не — ну, понимаешь. Не стирала пыль в последнее время, ничего. — Она обвела рукой импровизированную гостиную. — Здесь так много всего… всякого мусора.

— От грязи еще никто не умирал. Присядь, любовь моя, и колись, в чем дело. Майка нету? Да?

— Майка? Нет. Не знаю, где он. Я так думаю, должно быть, в подвале — распростерся на могильной плите и выплакивает свое проклятущее сердце. Я просто не выношу, каким он — стал, Пол. Только гляну на него — и он меня бесит. Такой тихий все время и виноватый — вылитая овца. Я думаю, поэтому-то я на него и обрушилась. Он просто напрашивался на побои.

— Ну-ну… — сказал Пол, иронически разглядывая свой несъедобный чай (она его вскипятила, вот что она сделала — и где молоко и сахар, а? О чем она вообще думала?) — Ему пришлось много вынести, а? В смысле, да, — не хватай меня за горло, Уна, любовь моя: нам всем пришлось, всем — да-да, я в курсе. Но Майк, ну — он это принял особенно близко к сердцу, да? Это не его вина.

Уна лишь пожала плечами.

— Надеюсь, молока ты не хочешь… молока нет. И сахар найти не могу. На самом деле, Пол, — я не о Майке вообще-то хотела поговорить. А о… о… ну, о чае вообще-то. О чае.

Так-так, думал Пол: так-так. Я так прикидываю, кто-то у нас тут с катушек едет? Пары вилок в наборе для фондю не хватает, а? Щас разберемся.

— Чай, да? Что — чай, типа, ну — чай, да? В смысле — это не какое-нибудь новое словечко? Которое, типа, означает — что-то совсем другое?

— Нет-нет: чай. Чай. В смысле, чай Лукаса, Пол. Оолонг.

— Ах да — та штука, которую он пьет с джином. Пил. Да. Ну — так и что с ним?

Уна уставилась на свои колени. Осторожно поставила чашку и блюдце на салфетку на приставном столике, рядом с коричневой крапчатой пепельницей с отделением для спичек в центре.

— Я — отравила его, — сказала она.

Теперь Пол смотрел на нее: смотрел очень внимательно.

— Ты — что ты сделала, милая?

— Отравила его. Положила в него яд. У меня такое ужасное чувство. Пол, — что я могла его убить!..

Пол удивленно моргал. Мать честная — вот уж не ожидал, что эта старая психованная ворона такое выдаст. Вот уж чего не ожидал.

— Хотя — вряд ли я и правда его отравила, потому что там было на самом деле совсем не много яда, и я прокралась — боже, как мне было страшно, — и положила его в банку для чая, оох — много, много, много недель назад, а доктор сказал, что он умер от внезапного и обширного сердечного приступа, и не думаю, что это из-за яда, потому что яд должен был только, ну, так аптекарь сказал, — ну, сделать так, чтобы он капельку приболел, понимаешь, — и я только потому хотела, чтобы он приболел, что этот аптекарь, понимаешь, он дал мне еще антидот. Это такая штука, которая помогает выздороветь, если ты принял яд, — и я хотела быть единственной, понимаешь, кто сможет его вылечить, и тогда, я думала, в конце концов он может меня полюбить. Полюбить меня, да… О, Пол, — наверное, тебе кажется, что это бред сумасшедшего. Похожа я на сумасшедшую, Пол?

— Нет — вовсе нет, милая! Конечно нет.

Да, думал он: ты говоришь все громче, подруга, как самый натуральный слюнявый псих, если хочешь знать правду. И ты посмотри на себя: ты словно спишь на ходу. Подъем: просыпайся давай! Да: снова распахнула безумные глазищи — и завела шарманку:

— Понимаешь… я всегда любила его, Лукаса. С первой же встречи в баре. Сейчас кажется, что целая жизнь прошла. Когда он ушел — после того как купил нам выпить, и ласково улыбнулся, и наговорил столько прекрасных слов… просто прекрасных… таких серьезных и добрых… В общем — когда он сделал нам это свое потрясающее предложение, сам знаешь — прийти и поселиться здесь, ну… к этому мигу я уже глубоко и страстно его полюбила. Я даже не пыталась это скрыть. Я просто повернулась к Тедди и говорю ему: Тедди, говорю я, в жизни еще не встречала такого удивительного человека. А потом, когда он…

— Ээ… погоди секундочку, Уна. Извини, что, типа, перебиваю и все такое, но, гм… ты сказала Тедди, да? Это чё, оговорка по как его там? Ты же про Майка говоришь?

Уна посмотрела на него.

— А, ну конечно… — тихо сказала она. — Ты ведь не знаешь, да? Ну, видимо. Никто не знает. Понимаешь, Пол… у меня в то время был роман с Тедди. Сто лет назад. Все разваливалось уже тогда — но я тянула этот воз, потому что, ну… мы оба пили, для начала, а Майк — он меня всегда осуждал. Да и вообще, я люблю актеров — с ними весело. В общем… Лукас, он, видимо, решил, что мы, знаешь — настоящая пара, думаю, так. На самом деле он пригласил Тедди. Это на Тедди он смотрел. Но так или иначе — я была замужем за Майком. Мы с Майком… потеряли ребенка, понимаешь. Много лет назад. У меня больше не могло быть… и я вроде как — в общем, потеряла интерес. Майк, тот просто углубился в войну шестидесятилетней давности и, похоже, был счастлив. В общем… Тедди, он сказал мне, послушай, Уна — если у нас есть хоть капля мозгов, мы должны принять его предложение, если он это всерьез, этот парень, Лукас, кем бы он ни был. Он был без гроша — без единого гроша в те дни, бедняга Тедди. Ни одной роли не мог раздобыть, потому что всегда был вдребезги пьян. Итак — он явился сюда с Джуди, которую я, разумеется, никогда прежде не видела. В смысле, я знала, что у него кто-то есть и так далее, но детали никогда не выспрашивала. А я пришла с Майком и всем этим… мусором. Наверное, Тедди надеялся, что наши пьяные и похотливые свиданки станут еще чаще… на это — и еще на крышу над головой, бедный придурок. А я… я просто хотела быть рядом с Лукасом. Потому что я любила его. А когда я увидела Элис, то подумала: ха! Тоже мне, проблема — от нее я мигом избавлюсь. Но потом… потом… стали происходить престранные вещи. Тедди бросил пить — невероятно само по себе: говорю тебе, Пол, — господи, сколько бухла этот парень мог уговорить!.. Со мной все было получше, но через какое-то время я тоже практически завязала. И — у них, у Тедди и Джуди, все как-то потихоньку наладилось — а мне, мне она правда понравилась. До сих пор нравится, она прелесть: все любят Джуди, правда? А потом… я прониклась этой войной, к своему немалому удивлению. Действительно увлеклась, довольно надолго — впервые поняла, что Майк в этом видит. А Элис… внезапно перестала быть врагом. Я завидовала ей — думаю, все мы завидовали, на самом деле, — но я, наверное, увидела, что она на своем месте — в основном потому, что, ну… ведь это Лукас ей его указал?.. Мы с Тедди, ну — говорю же, это как-то само собой рассосалось. Печатня, видишь ли… начала плести свое волшебство. Но, конечно, дело было не в Печатне, да? Потому что Печатня, ну — вот она. Стоит, как и стояла. Но Лукаса — Лукаса нет. И без него… все просто распадается…

— Да, но послушай… — перебил Пол (и он думал: как это все, бля, странно, а? Да? Как одно за другое цепляется). — Я все понял — но чё за ерунда с чаем?

Уна, похоже, немного растерялась — вполне могла продолжать в том же духе: пережевывать все это снова и снова.

— Гм? Ах да, чай. О боже, сказать не могу, что со мной тогда случилось, Пол, правда… наверное, я просто рехнулась в тот день. Майк, знаешь, — он покупал всякую дрянь в аптеке в Кларкенвелле — нет, вроде бы в Стоквелле, — и я просто разговорилась со стариком-продавцом, вот и все. Внезапно я представила себя ангелом-целителем — как-то так. Бред. Полный бред. Вот, и я прокралась и… безумие, просто безумие. В любом случае эта дрянь была ужасно старой, а я положила всего чайную ложечку. У меня целая банка этой дряни, но вряд ли всем ее содержимым можно убить хотя бы муху. Так что на самом деле я сомневаюсь, что я, знаешь ли — ну, убила Лукаса. Просто я… любила его, вот и все. Это бывает, сам знаешь. В мозгах что-то щелкает и сдвигается. Когда кого-то любишь.

Пол отставил чай; он и раньше-то Полу не нравился, а теперь казался еще отвратительнее.

— Ну, Уна, — мягко сказал он. — И что, по-твоему, будет дальше?

— Гм? В смысле, со мной? Ну — Майк говорит, что собирается продать эту площадь и купить совершенно мерзкий особнячок в каком-нибудь жутком месте на Северной Окружной. Что-нибудь совершенно нетронутое — никаких новых балконов, никаких стеклопакетов, ничего такого. Что ж, удачи ему. Я в некотором роде понимаю… в некотором роде понимаю. Все эти вещи — они теперь стали его жизнью. А здесь мы оставаться больше не можем, да? Почему-то теперь это кажется… глупым.

— Да. Может быть. Ну, а ты? Ты будешь счастлива? В своем особнячке на Северной Окружной?

— Гм? О боже, нет, Пол, — я туда не собираюсь. О нет — я думала, это понятно. Этот этап моей жизни, ну — пора с ним завязывать, да? Все кончено. Финиш. Меня не волнуют ни деньги, ни что-либо другое: Майк может забирать, что хочет.

— Ты сказала ему?

— Нет, я — нет. Еще нет.

— Скоро скажешь?

Уна кивнула:

— Придется. Джо — он заберет меня утром. У меня немного вещей. Все это добро… принадлежит Майку.

— И кто же такой Джо?

Уна лукаво улыбнулась:

— О, ну, — вообще-то это довольно забавно, хотя изврат еще тот. Знаешь, я всегда притворялась, будто у меня есть воображаемый парень из военных времен — мой Солдат Джо. Это у нас была такая игра. Майк не слишком ее жаловал, но все же…

— Только… он не был воображаемым, этот Джо.

— В точку. Реальнее не бывает. Боже — сколько раз… потому, что Майк вечно ныл, мол, ну правда, Уна, — почему ты зовешь его Джо? Это же так банально. Тра-ля-ля… и столько раз мне хотелось объяснить ему, что я зову его Джо, потому что его так зовут, Майк: его так зовут. Он хороший парень, правда. Очень хороший. Конечно, не Лукас, но… У него хорошая работа. Компьютеры. Неплохо зарабатывает. Работа двадцать первого века. Отлично… Секс просто супер. Конечно, я не должна этого говорить, но, ну — Майк, он вообще-то дрочила. В смысле, я ничего не имею против мастурбации как таковой. Нет-нет. Ну просто — пролитие семени… Я к этому отношусь, как большинство людей. Неохота быть той, кто всегда подтирает.

Мм, подумал Пол: поосторожнее, я так прикидываю.

— А этот Джо, он что — янки, что ли?

Уна улыбнулась и счастливо кивнула:

— Вообще-то да. Ага. Очень поэтично, правда? В этаком жутком роде.

И только уйдя от Уны, Пол сообразил, что еще в ней переменилось: волосы стали намного короче и изменили цвет, а оделась она в новехонький и очень модный брючный костюм, который (как она сказала бы ему, если бы он спросил) был куплен этим самым утром на январской распродаже.

— Ну-ну-ну-ну-ну, Джейми! — радостно приветствовал его Тедди. — Должен сказать, ты не мог заглянуть в гости в более подходящее время — если ты в гости пришел. Заходи — заходи. Мы с Джуди как раз собирались провозгласить скромный тост. Садись, Джейми, — садись. Бокал, Джуди, будь добра, для нашего, я так думаю, гостя…

Джуди встала и сделала пару шагов к Джейми — послав ему самую храбрую из своих улыбок. Пока она целовала его в щеку, Джейми прошептал ей — он и сам толком не знал, зачем.

— Ты уверена, что я вовремя? В смысле, я могу вернуться попозже?.. — Она на мгновение прикрыла глаза, словно говоря «Не глупи» (почти как прежняя Джуди, да; очень похоже, да — но, с точки зрения Джейми, совсем, если честно, недостаточно похоже).

Тедди налил красного вина в бокал — больше, чем обычно, — который Джуди поставила перед Джейми. Торжественно, словно в церкви.

— За — новый год, — предложил он. — В котором мы, быть может, найдем в себе силы… начать жизнь заново. По крайней мере, оставить весь этот кошмар в прошлом. Ваше здоровье, друзья… ваше доброе здоровье.

Джейми кивнул на это и поднес бокал к губам. Пожалуй, закурю: вряд ли Джуди примет это слишком близко к сердцу или вроде того. Думаю, она в курсе.

— Ммммм… — произнес он с глубоким удовлетворением (все мысли о сигаретах на секунду вылетели из головы). — Боже мой, Тедди, — ты действительно превзошел себя. Иисусе — это просто!..

Тедди позволил себе тихо и загадочно хихикнуть:

— Ах — увы, Джейми, увы! Если б мог я нащупать кратчайший путь — быстрый и легкий способ приготовить сию амброзию!.. Это был бы ответ на все наши молитвы…

Он взял бутылку и предъявил ее для изучения. Джейми наклонился и покорно прочитал этикетку.

— Иисусе — я понял. «Шато латур» 1961 года. Но оно — оно же легендарно, да? Батюшки. Какая честь для меня.

— Да. Да, конечно. Но мы воздаем дань не только этому благородному вину, но и его дарителю. Нашему общему покровителю. Знаешь, Лукас — он дал мне эту бутылку, оох — сто лет… сто лет тому назад. И фартук, да? Видишь? «Тедди: винодел». Что за день это был… что за день. Что ж — сейчас вполне подходящий момент, чтобы ее распить. Чудесно, правда? Затмевает все мои жалкие попытки — и, я уверен, поделом. И кстати говоря, друзья мои, должен вас оставить. Переправлю вниз последний ящик невыразимо гнусного шардоннэ Тедди. Такой бардак в последнее время, да? Едим нерегулярно и вообще… Ладно — Бочка говорит, накопилась куча пустых бутылок. Можно и прибрать, да? Хотя бы для проформы.

Тедди еще не успел вынести ящик с бутылками за дверь, а Джуди уже уставилась на Джейми своими большими, печальными и теперь довольно старыми (какими-то мутными) глазами. Ну: ничего удивительного. Она настойчиво говорила ему сегодня утром, что очень хочет — жаждет — поговорить с ним (приходи около полудня, убедительно заклинала она: Тедди уже уйдет). Видимо, я пришел чуть раньше. Краем глаза заметил Уну, когда выходил из лифта; и мне захотелось смыться, спрятаться от нее — из чувства вины, наверное, — потому что у меня совсем вылетело из головы, знаете ли, что она тоже давным-давно набивается на разговор (бог его знает, что на них нашло, на этих женщин — не то чтобы я мог им что-нибудь сказать; я отнюдь не источник мудрости. Я вовсе не, о боже — не Лукас). Ну ладно — я начал, типа, заикаясь, извиняться перед Уной за то, что не пришел — а в итоге стоял как дурак, потому что она только и сказала: ах да, Джейми, да — припоминаю: да, я хотела с тобой поговорить об одном деле, доверить его тебе — но это когда было: сто лет прошло. Все в прошлом. Я поговорила с другим человеком, и теперь все хорошо. А, сказал я, — ну вот и прекрасно. Мне вообще-то наплевать, так или иначе, если честно. Потому что и без того навалом, да? Навалом. Поводов подумать. Только забот и печалей Уны мне на себя взваливать не хватало. Что ж — вот Джуди, для начала… и видит бог, я у нее в долгу. Джуди, честное слово, я должен все, чего бы она ни пожелала.

— Что ж, Джейми, — тихо сказала она — она старательно водила пальцем по ободку бокала, взад и вперед — круг за кругом, круг за кругом. — Ты понимаешь, в чем дело.

Джейми только что прикурил. Он сделал первую глубокую затяжку и выдохнул дым длинной, синей, свистящей струйкой, одновременно энергично кивая.

— Да, Джуди, да… — А потом в его глазах вспыхнула неуверенность. — Гм. Ну — вообще-то у нас так много дел, да, Джуди? Так много. В смысле — что именно ты, гм?..

Джуди резко глянула на него, а потом закачала головой.

— Ты не понял, да? Ты не заметил. Вино?..

Джейми заглянул в свой бокал. Пуст, разумеется. Я в последнее время часто так делаю, знаете: опрокидываю залпом. Настоящее преступление, верно? С таким-то вином. Последние пару глотков — я совершенно забыл их распробовать. Но, знаете, с сигаретой во рту даже такие вина отступают на задний план.

— Ну конечно, я заметил, Джуди. Я же сказал. Замечательное вино…

— Нет, нет, нет, нет, нет, Джейми. Не это чертово вино — а то, что Тедди его пил. О боже. О боже, боже.

Джейми изобразил понимание — и тут же устыдился собственной глупости. Он должен был заметить: должен. Конечно, должен. Но не заметил: не заметил.

— О, но послушай, Джуди, — это ведь — ну, Тедди же сказал, да? Гм? Новый год… особая бутылка… всего один бокал, в конце-то концов… своего рода очищение, может быть?..

Джуди запрокинула голову — быть может, не веря, что Джейми только что это произнес. Она разглядывала потолок так пристально, словно поражалась самому его существованию.

— Ты не знаешь, Джейми, — ты просто не представляешь. Всего один бокал?! Один глоток — маленький глоточек — и то слишком много. Слишком много. Он алкоголик, Джейми — ты слышал, как он сам это говорил. Я просто — я просто не знаю, что теперь будет. Мало нам всего — теперь еще и это. Потому что он хочет уехать, понимаешь. Уехать. — И она перевела взгляд с потолка обратно на Джейми: в глазах стояли слезы — Джейми едва выносил это зрелище. — Уехать!.. Он хочет уехать отсюда!..

И ее собственные ужасные слова выпустили в воздух сотни тревог, и те отражались от стен, со звоном возвращались и жестоко били по лицам, повергая обоих в лихорадочную и неестественную панику. Однако это Джуди (конечно) в итоге протянула Джейми соломинку успокоительной руки (и он схватился за нее с благодарностью).

— Самое страшное, — печально продолжала она, — что, по-моему, все теперь говорят о том, чтобы уехать, потому что — ну, просто потому, что абсолютно все говорят о том, чтобы уехать. О боже. Ладно. Он настроен решительно. Совершенно уверен. Знаешь, что он сказал мне, Джейми? Вчера вечером. Почему мне и надо было с тобой поговорить. Так настоятельно. Выпивка, ну — ее я увидела только сейчас. Только сейчас. Я подозревала, о да — он много дней не ел «Фрутгамс». Но я старалась об этом не думать. Совсем как ты. Но сегодня, ну — мне полагалось это увидеть, понимаешь: теперь мне положено знать. Итак… это, это ново. Но вчера вечером он сказал мне, что за последний год отказался от трех ролей в Уэст-Энде. Трех. Отказался. Почему, спросила я: почему, ради всего святого? Из-за этого дома, ответил он. Из-за этого места. Как он мог выступать на сцене каждый вечер, если каждый вечер мы ужинали здесь? Он знал, видишь ли, насколько это важно. Ладно. Он сказал, что теперь не откажется — согласится на любую роль, которую ему предложат. Беда в том, что… если пойдут слухи, что он так же ненадежен, как раньше, ну — ему ничего не достанется, так? Мы вернемся туда, откуда начали. А слухи пойдут, правда? Потому что так всегда бывает. О боже. О боже. А театр, знаешь — он его в последнее время поглотил. Снова заполнил его — овладел им, как прежде. Знаешь, Джейми, — это звучит глупо в контексте, ох — этого ужасного, ужасного Сочельника, но… он так и не свыкся с тем, что его пьеса так и не была поставлена. Ну, помнишь: «Отпечатки». Он вложил в нее душу и сердце, понимаешь, — и она была хороша, правда? Как по-твоему, Джейми? По-моему, хороша. Я правда думала, что она очень хороша. Ну ладно. Он явно решился не мытьем, так катаньем как-то пролезть обратно в театр — говорит, что больше не может жить в изоляции. Изоляции! Господи, Джейми, — ведь смысл всего этого — он был в обратном! Изоляция… Ладно… он говорит, что пора переехать поближе… к настоящим людям. Настоящим людям. Так он говорит. Ну. Я, конечно, отправлюсь, куда он пожелает. Но если он пьет… что ж, тогда нет смысла. Это его просто убьет, знаешь. Очередной отказ. Ему так нужно что-то — знаешь, он даже пошел к Уне — а она дала ему понять, что больше не хочет иметь с ним ничего общего. И, господи боже, — едва ли она могла ему об этом сказать бессердечнее. Она сказала, что не желает — ты только послушай, Джейми: не желает «бередить старые раны». О боже. Ты только представь, каково ему было!.. С такой обидой мне рассказывал…

Джейми растерялся. Ему казалось, что он наблюдает излияние — выслушивает монолог, — но ни капли ни в чем вообще не участвует.

— Прости, Джуди, — а что именно — при чем, гм, — при чем тут Уна?

— Гм? А, Тедди и Уна, между ними кое-что было давным-давно. Не здесь, конечно, — о нет, не здесь. До того. Она была не единственной. Когда он пил, у него таких было много. И мальчиков тоже, кстати: не редкость при его-то профессии. Вот еще кое-что, к чему мне, видимо, придется привыкать. О господи. Не знаю, смогу ли. Все заново…

Джуди впала в глубокую печаль и задумчивость — но тут же очнулась, будто внезапно вспомнила, что хотела рассказать что-то ужасно забавное.

— Ах да, Джейми, — и вот еще: он, Тедди, наконец-то решил переменить фамилию. Ну, точнее — подсократить. Он сказал мне — если ты искренне, если ты правда веришь, Джуди, что однажды увидишь мою фамилию на афишах, — ну, она просто обязана быть получше, чем Лиллихлам, так? Я же говорю, у него бзик… Ладно. Отныне, говорит, он станет Тедди Лилли. Или даже Тедом. Тед Лилли. Он еще не решил…

А затем она расплакалась — так бурно и быстро, что Джейми просто не мог это предвидеть. Он успел лишь отвести в сторону горящий конец сигареты, прежде чем она обрушилась на него, и теперь с удивлением ощущал, как грудь его мощно содрогается в унисон с тяжелыми и глубокими всхлипами Джуди.

— И… — умудрилась выдавить она через некоторое время, по-прежнему зарывшись лицом Джейми в плечо. — У меня опухоль. В груди. Тедди говорит, что я придумываю, но я не придумываю. — Она подняла на него влажные и покрасневшие, опухшие, но все еще напряженные светло-голубые глаза. — Хочешь… потрогать ее, Джейми?.. Мою опухоль? Хочешь ее потрогать, Джейми?

Джейми не двинулся с места. Он продолжал гладить ее туда-сюда по спине и издавать, вероятно, утешительные звуки. Он по-прежнему смотрел на дальнюю часть стены: внимательно разглядывал точку, в которой, смотрите, луч света пересекал подоконник.

— Нет… — вздохнула Джуди. — Не хочешь. Тедди тоже не хочет. Что ж.

Она отстранилась, провела ладонями по дряблому, бледному и мокрому лицу, хлюпая носом и сглатывая.

— Единственная причина, на самом деле… почему я работаю в «Самаритянах». Иногда это… единственный известный мне способ… связаться. Конечно, я прекрасно понимаю, почему они мне звонят, эти мужчины. Спрашивают меня — ну, знаешь, лично меня. Почему Тедди это не нравится. Они говорят о сексе — о своих, знаешь ли, так называемых сексуальных проблемах… не удивлюсь, если это все вранье. А потом ждут, чтобы я им ответила.

Джуди теперь — к немалому ужасу Джейми — казалась почти такой, как всегда: компетентной Джуди — Джуди, которая владеет ситуацией. Прежней Джуди: прежней Джуди, Джуди, в которой я нуждался.

— Хочешь еще этого прекрасного вина, Джейми? Жалко оставлять. Тедди, я не сомневаюсь, сидит сейчас на задах кухни и приканчивает, должно быть, вторую, а то и третью, по моим расчетам, бутылку шардоннэ. Если, конечно, не нашел бренди. Так что… он не оценит «Латур» по достоинству. Давай, Джейми, — пожалуйста. Налей. Налей, нам обоим.

Джейми сделал, как ему было велено. Пригубил свое вино — протянул Джуди ее бокал.

— Они дрочат, — сухо продолжила она. — Конечно, дрочат. Для этого и звонят. Эти мужчины. Намного дешевле, чем секс по телефону. Намного. Но суть в том, Джейми… — И она вновь уставилась на него этим всепоглощающим взглядом, без которого Джейми, если честно, прекрасно мог обойтись. — Суть в том, видишь ли… что я тоже это делаю. Да. Мне это необходимо. Говорю же, это единственный известный мне способ… связаться. Видишь ли.

Джейми уставился на свои руки. Хотелось закурить: почему-то казалось, что сейчас не время. Джуди вздохнула.

— Думаю, — сказала она, — ты хочешь уйти. Поверь, я ничуть тебя не виню.

Джейми ухмыльнулся ей прямо в лицо; ему было страшно неловко. Затем поставил бокал, внезапно вскочил и на негнущихся ногах направился к двери. Джуди догнала его и коснулась рукой.

— Я знаю, Джейми, что у всех нас есть свои… сомнения и секреты. Просто они так долго хранились, а сейчас… выплывают на свет. Они всегда были, разумеется, — просто сейчас мы снова их видим. И, может, нам это не нравится. Как твой брак, Джейми, да? Не расстраивайся из-за него. Я хочу сказать, я ни секунды не думаю, будто он тебя расстраивает. Жить с женщиной… может не всякий мужчина. На самом деле вопрос в том, чем тебе придется пожертвовать, чтобы справиться. Меня больше всего беспокоит, конечно, — вполне могу тебе рассказать, все остальное ведь уже рассказала. Уйти отсюда. Не в смысле, понимаешь, навсегда, нет, не в этом смысле… хотя и это само по себе высасывает из меня силы. Нет… я о том, чтобы сделать хоть шаг наружу. Хотя бы до реки. Потому что я не знаю, в курсе ли ты, Джейми, заметил ли ты — а с какой стати замечать, — но с тех пор как мы сюда переехали, с тех пор как мы с Тедди впервые очутились здесь, не считая «Самаритян» — а Джон, он отвозил меня прямиком к ним, а потом прямиком обратно, — я никогда — никогда, ни на миг — отсюда не выходила. Я просто больше не знаю, каков внешний мир.

Джейми смотрел в пол. Хотел было коснуться ее плеча, но не собрался.

— И… — заключила Джуди. — Мне страшно… страшно, Джейми. Очень. Но. Все это, наверное, из-за того, что я знаю, чем мне придется пожертвовать, чтобы справиться…

Это запах утра, заключил Джейми: это запах утра, а не яркость его, напоминает мне. Мм — резкий аромат новизны и возбуждения в солнечных бликах и искрящихся отражениях. Но как он неуместен сейчас: совершенно неуместен, о да, совершенно. Ибо в то утро, которое я вспоминаю, в день, когда я впервые приехал сюда, я лихорадочно думал совсем о другом: я предвкушал в некотором роде будущее — может быть, даже ничтожный шанс на стабильность. Но то, как я выгружал свои жалкие и немногие, быстро побросанные в сумку пожитки из багажника этого кошмарного таксиста (разглагольствующий идиот, несмотря на всю свою болтовню, понятия не имел, куда меня везти) — это ведь совсем другое, нежели вид крепких и неулыбчивых профессиональных грузчиков, которые перетаскивают настоящие горы барахла в гигантский, похожий на пещеру фургон. Они экономят силы, эти решительные и коренастые мужчины — никаких лишних движений, аккуратно и точно приседают и поднимают груз. Они с легкостью несут вещи, при одной мысли о весе которых у меня дрожат коленки. Как тот филенчатый шкаф с резным узорчатым навершием, смотрите, — Кимми только что сказала мне, что он битком набит банками краски и стопками трехгранных коробок, кажется, она выразилась именно так, которые когда-то должны были стать основой некой инсталляции — в общем, очередная куча дерьма, беззаботно заключила Кимми, — но барахла так много, что проще перевезти все вместе, чем тратить время и нервы на то, чтобы тщательно разобрать и выкинуть ненужное.

— Как ты, Кимми? — осмелился Джейми (она наблюдала за грузчиками, бранила их — и, похоже, наслаждалась этим). — Ты ведь наконец это делаешь. Уезжаешь.

— Послушай, Джейми, о'кей? Все, типа, говорят, что хотят уехать, но так здесь и болтаются. Не в моем стиле, детка. Надо валить — значит, надо, понял? Эй! Эй, ты, в идиотской кепке! Да, ты, — я с тобой говорю. Поосторожнее там, о'кей? Эти крошки — искусство.

Да, думал Джейми: она права. Большинство из нас в основном праздно слоняется — неразумно надеясь, что очень скоро (быть может, завтра?) все внезапно неким чудесным образом вернется на круги своя: все станет по-прежнему.

— И все же. Ты очень решительна. Чем-нибудь, гм, — могу я тебе помочь? А? Чем-нибудь?

— Можешь оттащить свой зад наверх и посмотреть, как у них там дела — у До и Мэри-Энн. Они здорово переживают. Но я должна приглядеть за этими парнями, ага? Я — я могу жить где угодно. Сюда я переехала только из-за До. Ты в курсе? Да наверняка. Она так рвалась переехать сюда с Мэри-Энн и придурком, которого называла своим мужем, — все эдак уютненько. Но потом придурок передумал, а я просто запрыгнула на ходу. К тому же я люблю ее. Она, возможно, не знает…

Джейми уставился на нее:

— Ты хочешь сказать?..

— Да. Да. Конечно, хочу. Я без ума от нее. Но я не — давила на нее, ничего такого, знаешь. Я подумала, если она захочет изучить свою сек-сальность, то, может, ну, знаешь: поймет. Однажды. Послушай — кто знает? Может, когда-нибудь мы выберемся из этого мрачного места, если все пойдет хорошо. Эй, ты! Не ты, мистер, — а ты! Сигарету погаси, ясно? Там холсты! Это искусство, золотко!

Это напомнило Джейми, что пальцы его уже тлеют. Он уронил окурок на землю и крепко растер носком ботинка, а сам тем временем рылся в карманах в поисках следующей.

— Мы собираемся переехать в, как его — Челси?[99] — вернулась к разговору Кимми. — Ты бывал в Челси, Джейми? Там прикольно. Адрес я оставила Элис. Заходи, если хочешь.

Джейми кивнул.

— Может быть, — сказал он.

— Я думаю… знаешь, что я думаю, Джейми? Мы с До прекрасно можем воспитать маленькую Мэри-Энн, как по-твоему? Я могу, ну — обеспечить нас? Кому нужен небритый тупица с членом? Надо просто верить в то, что у тебя есть. А До, когда-нибудь она пустит в свою жизнь Псы Дрожжи, и кто знает, что дальше будет? Джейми — сходи, посмотри, чего они там валандаются? Хорошо? А я буду пинать этих ослов.

Джейми улыбнулся и наклонился легонько ее поцеловать.

— Увидимся, Кимми, — сказал он, хотя думал, что вряд ли, да, вряд ли он когда-нибудь снова ее увидит. (Эрн, его звали, этого гребаного таксиста — он уже двадцать два года в этом деле, исполнилось на Рождество; теперь, значит, будет двадцать три.)

Какой удар — видеть это место пустым, как сейчас (опять напомнило, как я впервые сюда пришел). В смысле, эти комнаты — ну да, мы знаем, что они огромны, конечно, — но когда все вещи и мебель внезапно исчезают… И я даже не замечал никогда, что у Кимми и Дороти так много вещей (да вы только посмотрите на этот фургон: он размером с дом и уже набит почти под завязку). Есть здесь кто-нибудь?.. Ах да — Дороти сидит на гнутом стуле в самом конце под высоким окном и лениво перебирает пальцами густые, рыжевато-коричневые, распущенные волосы Мэри-Энн (а та скорчилась рядом и, похоже, ничто на всем белом свете не интересует ее больше, чем пустая стена).

Джейми направился к ним, проклиная стук каблуков по бескрайнему, безграничному полу.

— Ну, с вами обеими… — тихо сказал он, приблизившись. — С вами все хорошо? Вы готовы, гм?.. Кимми, ну… Да, вы не против, если я?.. — Он быстро зажег сигарету и глубоко затянулся. — Что ж… — сказал он. — Что ж. — Он даже подумывал было хихикнуть, но вскоре, слава богу, оставил эту идею.

— Бенни понравились его подарки?

Джейми на миг застыл. Приятный и холодный солнечный свет свободно струился сквозь множество окон, и когда Джейми вновь упрямо побрел к ним, их лица (по-прежнему такие далекие) упорно расплывались перед его глазами, а потом его на миг ослепила яркая вспышка света — и тут же померкла. И голос Мэри-Энн был тонким и слабым — слова ее, едва вылетев изо рта, целиком растворялись в громадной и гулкой громадной пустоте вокруг.

Но он так и не ответил, потому что, по правде говоря, не знал, что сказать (продолжал сосать сигарету: Иисусе, они поистине божий дар во многих отношениях). Он раза два, быть может, говорил по телефону с Бенни (с тех пор). Его мать говорила мало и быстро передавала трубку сыну (вот, Бенни, вот: поговори с папочкой). Но подарки… о них как-то речи не заходило. Я совершенно забыл, что именно подарил ему, вообще забыл, что это было — а он ничего не сказал ни об одном из них. Да и ни о чем другом, вообще-то; просто бормотал «Привет, па» и предоставлял мне самому выкручиваться. Она решила, заявила Каролина, что им лучше остаться у ее матери, пока, как она выразилась, Джейми не сочтет нужным пошевелить задницей и хоть что-нибудь сделать. Короче говоря, вела себя совсем как прежняя Каролина (недолговечные яркие ленты, струившиеся с воздвигнутого ею самой копья, теперь не просто поистрепались или выцвели, но исчезли, исчезли совсем: были сорваны и унеслись в ад). Она, конечно, слышала о завещании Лукаса; какая-то птичка напела.

— Они ему понравились, — заявил Джейми, который наконец дошел до этих двоих (и теперь стало не так тревожно, если хотите знать). — Он передавал тебе огромный привет и множество поцелуев, Мэри-Энн. Да, вот именно.

Она продолжала смотреть на стену.

— Но, — довольно чопорно уточнила Мэри-Энн, — я думаю, не такими словами.

Джейми глянул на Дороти в надежде, быть может, на поддержку: тщетно.

— Я бы хотела еще раз с ним поговорить, — продолжала Мэри-Энн довольно мечтательно. — Он хороший. Хотя вряд ли я его опять увижу когда-нибудь.

— О, ерунда, — возмутился Джейми. — Конечно, увидишь, Мэри-Энн. Вы будете лучшими друзьями, вы двое…

Мэри-Энн уверенно покачала головой. Но на него не смотрела: продолжала задумчиво разглядывать тот же пустой кусок стены.

— Нет. Так не бывает. Когда люди уходят, они просто уходят, знаешь. Я это видела. Я ему говорила, чтобы он верил во всякие вещи, да. Но только в те вещи, которые здесь. Когда они уходят, они больше ничего не значат. Это как будто они умерли, вроде того. Все хорошее теперь умерло.

По правде говоря, Джейми совершенно не хотел все это выслушивать, и ему немало полегчало, когда Мэри-Энн поднялась с пола и сказала матери, что если она, Мэри-Энн, понадобится, она будет внизу с Кимми. Она так и не посмотрела на Джейми, лишь повернулась, пробежала по гулкой комнате, с трудом открыла и захлопнула за собой дверь. В некотором роде оно и к лучшему, думал Джейми. Не считая того, что теперь придется иметь дело с Дороти. Ну ладно:

— Итак, Дороти… вот, гм — вроде и все, да? Как ты, гм?.. Я, наверное, ничем не могу?..

Она повернулась к нему:

— Как по-твоему, это правда, Джейми? Это правда?

— Ну… что именно, Дороти? Что — правда?

— То, что сказала Мэри-Энн. Что когда люди уходят, они умирают.

— Нет! Нет-нет-нет-нет-нет. Нет, Дороти, нет. Вовсе нет.

Ну да-а-а-а, наверное, да. В смысле — не буквально, может, но в общем и, знаете, как его? Целом, да, они умирают. Да.

— Хотя, знаешь, это забавно, — продолжала Дороти. — Когда Лукас был… ну — сам знаешь. Когда он был — здесь. Я его почти не видела. В смысле — за ужином, да, конечно, как и все мы. Но в другое время, ну — целые дни проходили и… Но теперь я просто знаю, что его здесь вообще нет… ну, знаешь: ушел. И почему-то в этом нет больше смысла. Нет смысла оставаться здесь, никому. Наверное, мы поэтому и уезжаем. Возможно, это лучше всего. По крайней мере, Кимми так считает. Если бы мне пришлось решать, ну… я думаю, я ничего бы не делала. Что, собственно и происходит. Ничего. Совсем ничего. Совершенно бесполезна. Знаешь, я здесь единственная, кто ни разу ничего не положил на место. Пассажирка. Вот кто я такая. Это Кимми: это она все делает. Все, что нужно. Как странно уезжать… хотя, конечно, на самом деле я вообще не должна была жить здесь.

— Ты ей очень — нравишься, — пробормотал Джейми (я хочу уйти, немедленно: хочу уйти). — В смысле, Кимми…

— О, это мягко сказано, — внезапно оживившись, запротестовала Дороти. Она встала и положила руку на спинку гнутого стула. — Наверное, надо бы отнести это вниз… это последнее, что осталось…

— Я возьму, — немедленно отозвался Джейми. — Дай мне, Дороти. Я отнесу.

— Она любит меня, вот в чем дело, — очень серьезно произнесла Дороти — широко раскрыв глаза, глядя прямо в непуганое лицо Джейми. — Я вечно вынуждена притворяться, будто я не знаю, насколько это глубоко… потому что как бы я перед ней ни преклонялась, я не готова к чему-то, знаешь: большему. Меня это просто не интересует. Хотя многих людей интересует, да, Джейми? Такое.

Джейми прикурил сигарету. Последний окурок пришлось, страдая, затушить двумя пальцами и спрятать в карман: не хотел бросать на пол.

— Разве? — спросил он.

— Мне так кажется. Джейми — рассказать тебе одну маленькую историю? Возможно, тебе понравится.

— Кимми, гм, — будет ждать, нет? И Мэри-Энн?..

— Это быстро. Слушай. Однажды… много, много лет назад, как мне теперь кажется, хотя на самом деле совсем не так уж давно. Мой самый лучший друг усадил меня и сказал: послушай, послушай, Дороти, — выслушай меня, хорошо? Да, сказала я: что? Говори — я слушаю: ты мой самый лучший друг. Ты можешь рассказать мне все, что угодно. И наконец я это услышала — наконец, потому, что мне еще пришлось его уговаривать. Оказалось, прошлой ночью, когда я спала, моего самого лучшего друга изнасиловали. Я была в шоке. Ты должен заявить об этом, сказала я: я пойду с тобой в полицию. Но нет: он не хотел. Но почему нет? спрашивала я. Ты должен. Почему нет? И он ответил мне: потому что… я никогда не забуду его слова… потому что мне понравилось: очень, очень понравилось. Я смотрела на него во все глаза. Тебе понравилось? Но как?!.. В смысле, как ты мог?!.. А потом… я поняла. Пришлось. Быть может, просто настало время поумнеть. И я сказала: ну ладно тогда, Энтони… если тебе так понравилось… понравилось это… думаю, это значит, что между нами все кончено. И, разумеется, так и было. Понимаешь ли, Джейми, — Энтони, мой муж, любил ходить по всяким странным кабакам и клубам. Не знаю, должна ли я была об этом знать. Наверное, да. Он повсюду разбрасывал спичечные коробки. Ну ладно. Кстати, там он и встретил Лукаса — в одном из таких мест. И Джона. Ну, Джон — он хозяин их всех, знаешь. «Рагу», «Голубой ангел» — у него их дюжины. Я думаю, оттуда и деньги. Они были близкими друзьями, знаешь ли. Энтони… и Джон, да… они собирались переехать сюда, просто чтобы быть ближе к Лукасу. А мы с Мэри-Энн были просто багажом. Вот я о чем говорила — ну, что вообще не должна была жить здесь. А потом… вскоре Джон встретил Фрэнки — которая, видимо, оказалась воплощением его мечты. Думаю, это легко понять. Если, знаешь, — так думать. Это Лукас их познакомил. Ты знаешь о Фрэнки? Да: думаю, да. И Энтони, ну… мы быстро переехали сюда втроем, а потом он встретил… кого-то еще. И бросил меня. Бросил меня и Мэри-Энн и свил гнездо с, о господи: Нельсоном. Представляешь? Лукас так расстроился, когда он уехал. Думаю, был разговор, чтобы выгнать нас с Мэри-Энн и поселить этого Нельсона на наше место… но ничего из этого не вышло. А я, что уж тут говорить, Джейми, — я была на волосок от психушки. Если бы не Кимми… Но, понимаешь, я знаю, почему она прилепилась ко мне, ох, так — крепко. Я знала это тогда и знаю сейчас. Но — я просто не могу стать такой, какой ей нужно. Понимаешь? Я пыталась: просто не могу.

Дороти подняла голову, а Джейми продолжал разглядывать пол. Она вздохнула и подумала, что стоит попытаться проявить мужество.

— Самое забавное… — продолжала она — весьма неубедительно, однако изо всех сил постаравшись изобразить легкомыслие и быстро сломавшись, — самое глупое во всем этом то, что столько времени прошло, а я все еще люблю его, Энтони, — а он, он любит Нельсона. И Лукаса — я и его люблю, странно, да? Как все мы любили. А теперь он на небесах.

Дороти целеустремленно направилась к выходу, а Джейми засеменил за ней по пятам, держа гнутый стул тремя пальцами и вращая его туда и сюда.

— Ой, Джейми! — вскрикнула она. — Мой жакет не у тебя? Я должна закрыть руки. Не выношу их. Их вида. Странно, правда? Мне твердят, что они ничуть не хуже, чем у других людей, но все же… Наверное, у многих из нас есть части тела, которые нас смущают. О боже, да я просто схожу с ума! Вот же он. Все это время я держала его в руках!..

У двери она обернулась и огляделась.

— Итак, — подвела итог она. — Последний взгляд… Знаешь, это больше не похоже на место, где я жила. Ну, знаешь: на дом. Когда все вещи вынесли, и вообще. Теперь здесь просто — пусто. Ничего не осталось. Пойдем, Джейми?

Джейми закурил сигарету, подхватил стул и последовал за Дороти.

Он щурился на них, как он надеялся, вежливо — на этого мужчину, на эту женщину, — пока они брели по широкому коридору — и она, эта женщина, часто отлеплялась от него, этого мужчины, восхищаясь деталями — окнами, балками, светом, пространством и так далее, — в точности как все они. По правде говоря, его, Джейми, на сей раз застали врасплох; не предупредили, что ожидается новый клиент, — но поток людей, господи, он уже практически не иссякал. Агенты, похоже, посылали к нему очередную компанию, когда только им в голову взбредет: официальные визиты остались в прошлом. Как и многое другое.

— По-моему, это самое трудное, — сказал он Полу, слегка расслабившись теперь, когда чужаки ушли. — Ну, знаешь: незнакомцы. Новые люди. Шляются тут. Сразу становится ясно. Ну, как бы…

Пол кивнул, протягивая Джейми рифленый зеленый бокал, наполненный до краев. (Майк — он подарил мне набор таких стаканов. Считает, что это 1950 год. Боже, о боже, бедный Майк: уж и не знаю, на каком он нынче свете, наш Майк.)

— Да. Я секу. На, опрокинь стаканчик. Моя последняя бутылка шардоннэ Тедди, вот что это, сынок. Потому как сомневаюсь, что он сделает еще, да.

Джейми ухмыльнулся и пригубил вино.

— Иисусе… — тихо сказал он. — Если он и дальше будет напиваться, как ночью… Иисусе. Он едва мог донести бутылку до рта. Бедняжка Джуди. Последнее, что ей нужно. Им понравилось, Пол? Этим людям. Как по-твоему, они заинтересовались? По-моему, да. Похоже, это место всем нравится с первого взгляда. Легко понять…

— Ага. Я прикидываю, нам хорошую деньгу предложат, старина. Мы его быстро загоним, это место. А ты, сынок, — хватит уже ходить вокруг да около, знаешь. Выставляй свою долю на продажу. В смысле — никто тебя не гонит из Печатни, ясен день. А? В смысле — у нас тут все хорошо, да? А? Но нам нужны бабки, Джейми, посмотри правде в лицо. И я бы из-за Джуди особо не переживал, кореш. Другие справляются, значит, и она сможет.

— Да-да — я знаю, знаю, Пол… просто, бедняжка Джуди — она, похоже, только и делает, что справляется. Пора бы ей передохнуть, вот и все. Она так боится отъезда, знаешь, — а тут еще Лиллихлам снова запил, ну… Она, Джуди, по правде мне помогла. С моей жизнью. Браком. Сигаретами и вообще…

— Да?.. — засмеялся Пол, глядя, как Джейми тушит уже седьмую сигарету и лихорадочно роется в поисках пачки.

— Да, ну… — признал Джейми. — Не ее вина, что я снова закурил. Или что Каролина… Но она правда особенная, Джуди. По-моему, у нее есть настоящая целительная сила. Третий глаз. Я правда так думаю.

— Да? — фыркнул Пол. — А по виду ее и не скажешь.

— Ты шутишь?

— Кто — я?! Вовсе нет. В жизни ни разу не шутил! Нет, серьезно, старина — я врубаюсь, о чем ты говоришь насчет старушки Джуди. Небось, она могла бы и мне помочь, да как-то не сложилось. Я однажды был у одного такого, да — у терапевта, целителя или как там им нравится себя называть. Но даже сеанса не протянул. В смысле, когда я к ним пришел, я был не такой уж и буйный, сечешь? А ушел настоящим психом. Это все их «расслабляющая» музыка виновата. Совершенно вывела меня из себя. Птички поют, вода журчит — и куча скрипок. Говорю тебе, я готов был ободрать струны со скрипок и придушить ими птичек — или утопить этих сволочей в звенящем, блин, ручье. Так что нет — на меня эта ерунда не действует. В смысле — что за хрень, а? Но послушай — нет, послушай меня, Джейми, хорошо? Не ржи — нечего тут сидеть и ржать, да? Я про то, что надо продать твою хибару, знаешь. Это надо сделать, сынок. Альфи. Да? Я же дело говорю, сам знаешь.

Джейми кивнул. Пол был прав — конечно, прав. И да, они говорили об этом много раз, и вроде все должно получиться, насколько Джейми мог предвидеть: да, конечно, все сложится как нельзя лучше. Так чего я тяну кота за хвост? О боже — да очевидно же. Обычный мой прискорбный и вялый страх перемен — да еще природная лень. Но, в отличие от большинства из нас, у меня есть реальный выбор — благодаря тому, что я сейчас полагаю «Схемами Тема». Потому что это он все придумал. Не знаю, что бы я иначе делал, если честно. Болтался бы здесь, наверное, до упора, среди строителей, незнакомцев, чужого шума и гнусного вторжения — а Каролина все пилила, и пилила, и пилила бы меня насчет денег… а потом я продал бы все за гроши во время экономического спада и бросил бы все деньги ей в лицо — а дальше что? Ничего. Плыть по течению. Потеряться. Опять. Но это… это и впрямь хорошо. Или может быть хорошо. Как бы то ни было, план таков:

Гм. Во-первых, однако — давайте вычеркнем всех наших иждивенцев: ну, знаете — людей, с которыми жили мы с Полом. У Пола: Тычок уже покинул нас (надеюсь, только и сказал Пол, он будет осторожен — не знаю, что он имел в виду; расспрашивать я не стал). Бочка, ну — он вроде как болтается туда и сюда. Свалит на пару дней — вернется, чтобы поесть и переодеться. Вроде как не определился. Пол, тот считает, что Бочка может найти чертовски неплохую работу в каком-нибудь ресторане (и, боже, будь у меня ресторан, Иисусе, — я назначил бы его шеф-поваром тотчас же), но не факт, что зарплата его устроит (Бочка привык получать все и сразу, только и сказал Пол, — не знаю, что он имел в виду; расспрашивать я не стал). А у меня, ну… Каролина и Бенни, они сейчас где-то снимают квартиру. Каролина, она позвонила мне и сказала, что это где-то в Белсайз-парк и там очень мило. А потом сообщила, сколько платит за аренду, и я сказал; да, да, понимаю — что ж, надеюсь, там очень мило, потому что за такие, блин, бабки, квартира должна быть первый сорт. И тут мне, на самом деле, помогла Элис. Мы с ней вместе изучили план — ну, «Схем Тема», как я уже сказал, и она показалась мне… ну, знаете, я не ожидал, что она будет так ужасно довольна, но так все и было, она вроде и впрямь обрадовалась. Так что Элис, помоги нам господь (и как только это случилось?) сейчас платит за Каролинину аренду: еще хороший довод в пользу того, чтобы выставить мое любимое жилище на торги, как Пол говорит, — потому что я не хочу, блин, чтобы Каролинина арендная плата выжала меня нафиг досуха. К тому же я уверен, что рано или поздно я должен расплатиться с Элис, — и не важно, нуждается она в деньгах или нет. Она, конечно, в них не нуждается, но это не имеет значения. Впрочем, я могу и рассказать: Лукас, знаете ли, — он оставил ей все. Не только весь верхний этаж, это само собой, но и все, что у него было. Ну — а кому еще. На самом деле, именно так она и сказала. Она была очень печальна. Она сказала, что Лукас не столько оставил все ей, сколько не оставил кому-то другому. Что ж, сказал я, — по крайней мере, теперь ты миллионерша, Элис: неплохое все-таки начало, раз уж тебе приходится начинать сначала. Она улыбнулась мне и сказала: миллионерша, да — какое замечательное слово. Я много-много-много раз миллионерша, Джейми: я одна могу учредить целый клуб миллионерш, да; но что до начала, я сомневаюсь, что это возможно, — я думаю, начать можно лишь раз. Я думаю, начало бывает лишь одно. Такова его природа (и она по-прежнему была печальна).

Итак. Ладно. Вернемся к нашему плану. Я здорово дергался, когда впервые заговорил с Полом (мы встречались вечерами; его присутствие очень успокаивало). Итак, Пол, сказал я, — дело обстоит так. Это реальность. Мы должны продать свои комнаты. Должны отсюда уехать. Что мы будем делать? И, к моему вящему удивлению, он сказал мне, что.

— Что ж, слушай сюда, Джейми, — мы вот что должны сделать — объединить усилия. Я — ну, я должен продать нашу долю, чтобы честно, поделиться с Тычком и Бочкой. А ты, приятель, — тебе придется отдать две трети, да?

— Две трети? Ты плохо знаешь Каролину. Она считает, ей положена половина, а ее сыну — так она теперь называет Бенни… ее сыну — в общем, Бенни, она считает, тоже положена половина, на будущее, а с остальным я могу делать все, что мне заблагорассудится. Это не просто. Быть женатым.

— То-то, приятель. Вот потому-то я и не женился. Но нет — она согласится на две трети, конечно, согласится. Потому как, слышь, — она везучая телка, да? А? Без обид.

— Какие уж тут обиды. Ты прав. А ведь она даже ничего в ответ не делала. Боже — ей, Каролине, даже не нравился Лукас. Я вообще удивлялся, знаешь ли, в некотором роде, что он позволил ей остаться. Хотя — запретить он, разумеется, не мог: не в его стиле. Но вряд ли ему так уж нравилась эта идея… Ладно. Ты прав. Она везучая телка.

— Верно, приятель. А теперь слушай. Если мы оба хотим, ну, типа, тут остаться — потому как ты ведь хочешь, да? Или ты хочешь свалить?

Огонек мелькнул в глубине привычно отчаявшихся печальных глаз Джейми.

— О боже, нет — в смысле, да, да — конечно, я хочу остаться, но?..

— Тогда слушай. Твоя треть и моя треть — все равно чутка не хватает, да? До полной цены. Нашей, типа, собственной комнаты. Но знаешь — я тут посекретничал с Элис, да?

— Правда? — переспросил Джейми. Да ну? Ох ты. А я думал, я один секретничаю с Элис.

— Да, правда. Ну так слушай. Подвал, да? И туннель. Плюс старая столовая и кухня, откуда они начинаются. Ну, все это принадлежит Элис, да, — как и чердак и все остальное. Ладно, короче, она с радостью загонит это нам за сколько у нас будет. Я проверил: на самом деле это на целую кучу денег дороже, без базара. Ну так что, кореш, — ты в деле, а? Я дело говорю, сам знаешь.

В общем, костяк плана был таков. С тех пор мы обговорили все это в деталях, разумеется, — как это будет работать, что мы будем делать. А теперь вид этой парочки чужаков, которая шаталась по огромным комнатам Пола и вынюхивала — им тут определенно нравилось, — да еще его постоянные уговоры наконец подвигли меня: прямо с утра я выставлю свое жилище на торги. Иисусе, время более чем подходящее: если мы собираемся это сделать, что ж, надо просто взять и сделать это. Потому что Киллери — ну, знаете, Майк, Унин Майк — он только что принял предложение. Покупает домик в Пиннере, кажется, так он сказал, или еще где — определенно, чтобы хранить в нем свое добро. Он угрожал избавиться от всего, ну, знаете — барахла: сказал, что все ушло, мертво, и ему тоже пора, и какой смысл цепляться за весь этот хлам, если Уна, его Уна ушла. Потому что она, похоже, ушла: бросила его. Пол наверняка знает намного больше о том, как это вышло, но расспрашивать я не стал. Если по правде, мне не так уж интересно, что происходит с другими парами. Хотя этот случай, признаю, меня удивил: я правда думал, что они не разлей вода, эти двое, ну, знаете, душой и телом. А вот. Поди разберись, верно? В любви. По определению, если у тебя есть пара, то ты уже не одинок, так? Не так. И вот результат: ты ничего не смыслишь. Но он, кажется, потихоньку приходит в себя: во всяком случае, ему явно очень нравится дом, который он покупает. Говорит, там сохранились цветные стекла в парадной двери, к канализации не прикасались со времен Второй мировой; проводка просто смертельный номер — короче, он совершенно счастлив. Ну, сказал я, — ты же получил, что хотел: значит, все не так уж и плохо, а? Я только одного хочу, уныло сказал он, — только одного я хочу на всем белом свете.

— О да, — произнес Пол, когда я ему рассказал. — Я знаю — «Спитфайр», да?

— Нет! — запротестовал Джейми. — Нет-нет. Вовсе нет. На самом деле Киллери сказал мне, что единственное, чего он хочет на всем белом свете, — чтобы его Уна к нему вернулась. Печально. Как думаешь, она вернется?

Пол сжал губы, выразительно качая головой:

— Без шансов, судя по ее словам. Но слышь — они не единственные, кто снимается с якоря. Я слыхал, Джуди только что приняла предложение и все такое.

— Правда? — спросил Джейми. Правда? О. А мне она не сказала. А ведь было время, когда мы с Джуди рассказывали друг другу все…

Пол кивнул.

— Я слыхал. Сняла квартиру на Друри-лейн.[100] Сказала мне, что, может, старине Тедди полегчает, если он поселится рядом с театрами. Да, думаю, мечтать не вредно, леди.

Джейми покачал головой:

— Бедняжка Джуди. Она говорила мне — о боже, как это все печально… говорила, что он так решительно настроен добиться успеха на сцене, что наконец-то решился сменить фамилию. Ну — обрезать наполовину, вот что он собирается сделать.

— Да? — спросил Пол. — Что ж, вряд ли «Тед Хлам» поможет ему сделать карьеру, но его право — пусть воротит, что хочет, да? Бог в помощь.

— О господи, Пол, — ну честное слово. Сомневаюсь, что он получит роль или что-нибудь?.. Нет, не получит. Конечно, не получит.

— Не получит — к гадалке не ходи. Смирись, Джейми, — Тед Хлам на сцене на одно способен — свалиться с нее нахер снова, так? А? В таком-то состоянии. И все же надо отдать парню должное: он написал для нас премилую пьеску. А? Жуть как жалко, что мы ее так и не поставили.

— Мм. Он тоже так считает. Итак. Стало быть, они скоро уедут. И, гм, — Джон, знаешь. Ты в курсе? Элис мне рассказала. Джон тоже уже практически продал свою квартиру. Ты знаешь, что он больше сюда не приезжал? Ну вот. Ни разу. Явно поручил своим адвокатам со всем разобраться.

(И да, я гадал, что это значит. В смысле, полно ведь причин, по которым Джон мог быть, гм, — несклонен, как он сам, вероятно, выразился бы, вернуться и противостоять всей этой кошмарной и бурной суматохе там, где прежде мы все сбивались в кучку под одним огромным одеялом гармонии… да-да, я понимаю, что они есть. Но может ли одна из причин состоять в том, что Фрэнки рассказала ему обо мне — то немногое, что можно рассказать?.. И Джон, он подумал, что я, мое присутствие, может быть самую малость опасно?.. Знаете, мне бы это очень понравилось. Потому что в последнее время я чувствую себя таким, ох… таким ручным.)

Пол мельком посмотрел на Джейми, возможно, сознавая, что имеется еще кое-что со свежими и кровоточащими краями, с чем придется столкнуться.

— Он сейчас как? Джон-Джон? Пошел на поправку?

— Насколько я знаю. Да. В смысле, никакого непоправимого, гм, — ну, знаешь, ущерба или типа того. Шок, я думаю. По большей части.

— Охо-хо. А, ну, — Фрэнки?..

Джейми уставился вниз; быстро глянул на Пола, потом уставился вниз снова. Со вздохом выдохнул дым из ноздрей.

— Господи, знаешь… — наконец выдавил он. — Я просто… с первого взгляда на… Фрэнки… я просто, ну — я подумал: совершенна. Она поистине совершенна.

— Мм. И до сих пор? Что — ты так думаешь до сих пор, что ли?

— Если совсем честно, — да, да, думаю. Даже больше, чем раньше. Не так боюсь. Намного меньше. Я, гм… о боже, наверное, я должен тебе рассказать. Никому еще не говорил. На самом деле, ну — я свалял дурака с Фрэнки.

— Да, — коротко ответил Пол. — Ты мне уже говорил. В машине.

— Нет — нет-нет. После машины — после. Я не мог — я просто не мог выбросить все это из головы. Я был не в себе. Не в себе. Немного рехнулся. Я думал и думал о… касании, да, и запахе. О запахе и касании. А потом я вспомнил, как она целует мое колено…

— Да ну? Оно целует твое колено? Что — в машине, типа того?

— Нет — нет-нет. До машины — до. И почему ты сказал это, Пол? Гм? «Оно». Какого черта ты сказал «оно», а? Я терпеть этого не могу.

— Правда? Не знаю. Не заметил. Послушай, раз уж ты катишь на меня как там ее — а какого черта ты говоришь «Лиллихлам», а? И «Киллери». А? Что за наезд, блин, можно подумать, я не знаю.

— Что? Не знаю, что ты!.. Разве я? Я не заметил. Но это не важно, Пол. Ты нарочно!..

— Слышь, прекрати это, Джейми, ради бога. Я ничего нарочно не делал — ясно тебе? Ты втрескался в Фрэнки — и что? А? Ты у нее спросил, да? У нее, слышишь? У нее. Так лучше? Прекрасно. Ну — ты спросил у нее «Как насчет этого», да? Сказал ей — послушай, Фрэнки, вот что я тебе скажу: попрощайся со стариной Джон-Джоном и переезжай ко мне? Да? Я прав? Это ты сделал?

Джейми был поражен, ему совсем не нравился блеск в глазах Пола и напряжение в воздухе. Он никогда не видел Пола таким злым.

— Я бы не стал… — начал Джейми нарочито тихо и медленно, — …говорить об этом такими словами… но да, пожалуй, да. Более или менее. Я это сделал. Да.

— А она сказала «нет», верно?

— Она, гм, — да, сказала.

— Ну конечно, она, блин, сказала. А ты чего ждал? А? Вот если б Лукас помер и оставил тебе все, что он оставил Элис, что ж — тогда у сказочки был бы совсем другой конец.

Что было, устыдившись, признал Джейми, не только истинной правдой, но и почти слово в слово тем, что сказала ему Элис. Потому что я наврал Полу: я уже говорил об этом — я рассказал все это Элис. Я видела, сказала она, как ты смотришь на Фрэнки. Лукас — он тоже на нее смотрел, точно так же. Когда он переодевался… ну, знаешь, когда он превращался в бродягу, да? Ему явно нравилось, когда появлялась Фрэнки. Она больше всех возбуждала его. Я думаю, он говорил ей об этом — но только, разумеется, когда был переодет. Он говорил ей напрямик, что безумно хочет ее — и что бы он с ней сделал. Ну, что обычно говорят мужчины. Оттого-то она так его и боялась, наверное, нашего местного бродягу, бедняжка Фрэнки. Это бесконечно забавляло Лукаса, разумеется, потому что он прекрасно знал: предложи ей это Лукас, что ж — она тут же была бы его. Как, разумеется, любая из нас. Все вы, парни, чувствовали то же самое насчет Фрэнки; ну — кроме, должна отметить, Майка. И это ничуть меня не удивляло. (И даже сейчас, думал Джейми — когда мне так плохо, когда я так унижен — я толком не знаю, что из этого Элис взаправду осознавала: следовательно, это всего лишь предположения; но подозреваю, что она держала руку на пульсе.) Но, заключила она, ты должен понимать, дорогой Джейми: такую штучку, как Фрэнки, ну… вероятно, только Лукас или Джон могут надеяться себе позволить. Ты же понимаешь?

Джейми осознал, что первые слезы выкатились из его глаз и побежали по щекам, лишь когда ощутил сначала жесткую хватку, а затем ритмичное поглаживание по плечу.

— Прости, дружище… — очень мягко произнес Пол, — если я маленько переборщил. Просто… я забочусь о тебе, вот и все. А это — это с Фрэнки, ну — это старая-старая история, да? А? Это не всегда решают двое. Иногда в любовный как его там вмешиваются деньги. Понимаешь? Старая обычная история. Хотя, конечно, тут она вышла слегка с подвывертом. И я тебе говорю, сынок, — послушай своего дядю Поли, хорошо? Все эти краски и платья — тебя бы от них затошнило. Очень скоро. Поверь мне, ага? Я дело говорю, сам знаешь.

Джейми закрыл глаза и капитулировал перед облегчением, которое омыло его изнутри и снаружи. (Я толком не знаю, что из этого Пол взаправду осознает: следовательно, это всего лишь предположения; но подозреваю, что он держит руку на пульсе.)

Джейми распростер руки и распахнул глаза — с точки зрения Элис, сугубо излишний жест. Она прекрасно сознавала — давно уже, с тех пор как начались сборы, — как обширно, а теперь и пусто пространство вокруг них. Не осталось никаких, даже немых или слепых, свидетелей ее союза с Лукасом (времени, что они провели среди них). Прессы, конечно, — они стояли незыблемо, квадратные и вызывающие — но личного в них мало. Самые запахи растворились в пустоте — не осталось даже аромата повседневной доверительности, не говоря уже о плотной завесе непогрешимости, незримо витавшей в воздухе, во все стороны рассыпая семена; не слышно было следов пленительного благоухания этой теплой обособленности — боже, оно пропитывало все, а теперь саму природу его Элис находила столь дразняще неуловимой, ускользающей. Дух места (и это было совершенно очевидно) растаял навсегда. — Куда, ты говоришь, ты собираешься? — бесполезно и слабо спросил Джейми. (И все же, когда момент потребует — снова — отдать должное ритуалам, разумеется, уместны будут скупые слова.)

— Я же сказала, — небрежно отмахнулась Элис. — Разве я не говорила? Чейни-Уок. Там очень красиво. Где Лукас прежде жил. Он этот дом так и не продал. Есть и другие, о которых он ни разу не говорил. Все эти закоулки и изгибы его наследства и так далее, знаешь… настоящий лабиринт, право слово. Мне пришлось умолять, чтобы адвокаты из его старой конторы меня сквозь него провели. Новые адвокаты вообще ни черта не смыслили. Поговорила с человеком по имени Дювин. Он явно ни капли не любил Лукаса. Представляешь? Но люди, сам знаешь — снаружи… часто его не любили. Хотя обожали его отца. Похоже, все любили отца Лукаса. Я и сама его очень любила. Все, мм… кроме самого Лукаса, разумеется. Он убил его, знаешь ли. Своего отца. Ты в курсе? Это так шокирует. Ну — я сказала, убил… не взял и убил, понимаешь… но прятал одни лекарства, увеличивал дозу вторых, добавлял третьи. Ну, сам понимаешь. Рассказал мне все это так хладнокровно. Очень гордился собой. Иначе, сказал он, старый хрыч жил бы вечно, а как бы мы тогда все оказались в Печатне? Считал, что это практичное решение проблемы. Ради высшего блага, видимо. Хочешь чаю, Джейми? Все остальное, боюсь, уже упаковано.

— Интересно… — медленно произнес Джейми, — а я бы смог? Ну, знаешь — если бы у меня был шанс… Чай? Нет-нет — спасибо, не надо. В смысле, убить своего отца. Я столько раз желал ему смерти, это уж точно…

И сильнее всего, быть может, в свой двадцать первый день рождения. Как раз в тот день мне сообщили из Эксетера,[101] что я набрал приличный балл (бог его знает, как мне это удалось), и мать, милая моя старушка, она была так счастлива. Только подумайте, радостно повторяла она, — мой маленький мальчик уже совсем взрослый мужчина и бакалавр искусств в придачу! И отец, он улыбнулся и сказал мне: воистину, воистину… у меня для тебя кое-что есть, Джейми, приятель: я долгие годы ждал этого дня. И моя мать — она просияла, а потом чуть не зарыдала, сперва от облегчения, а потом от искренней радости, когда отец протянул мне довольно большой жесткий конверт. Она ни малейшего понятия не имела, что там внутри, это вскоре стало совершенно очевидно, — а я так и не рассказал, не рассказал ей об этом, потому что, ну… зачем еще добавлять, а? Зачем добавлять? Так вот, он вручил мне безупречно подробный отчет о деньгах, потребовавшихся на мое воспитание, начиная с нескольких недель до родов. На все: одежду, еду, образование, поездки… на все. Вплоть до моей доли расходов на коммунальный налог, электричество и газ (телефон шел отдельным пунктом: похоже, каждый мой звонок как-то записывался). Старые железные зажимы скрепляли кипы пожелтевших квитанций. «Долг, — улыбнулся он, — платежом красен!» И я отдал. Отдал ему. Все, до последнего пенни. Одна из причин, отчего у меня, блин, всегда было пусто в карманах: я должен был развязаться с этим как можно скорее — очиститься, — хотя я никогда, разумеется, и словом не обмолвился об этом Каролине. А когда он умер, он ни гроша не оставил. Я думаю, он предпочел бы уничтожить свои деньги, нежели их отдать. Ладно. Таков был мой отец. Возможно, мне Стоило. Убить его. Как вы считаете?

— Я пыталась, — говорила Элис, наливая чай в малюсенькую чашечку, — полюбить этот оолонг. Или хотя бы научиться его терпеть. Если честно, меня от него просто тошнит. У него очень странный запах, но, думаю, так и задумано. Иногда у меня сердце от него так и бьется. А иногда просто тошнит. И не спрашивай, мол, почему ты тогда его пьешь, — ты знаешь, почему. Ты знаешь, почему.

— Может, тебе лучше пить джин. Но послушай, Элис. Скажи мне. Как по-твоему, почему Лукас это сделал? В смысле — оставил нам всем по кусочку Печатни. Я озадачен. Иногда мне кажется, что я вроде как понимаю, а потом — что не понимаю совсем. В смысле — это было так важно для него, да? Что бы все это — все мы — были вместе. Но он должен был понимать, что если отдать нечто ценное людям, ну…

— Конечно. Конечно, он понимал. Я коротко говорила об этом с этим Дювином — с адвокатом — и мы вроде как сошлись во мнениях. Мы с тобой, Джейми, поймем намного больше, потому что мы любили его. Лукас, видишь ли, разумеется, был здесь властелином: он нуждался в этом и, конечно, мы тоже. Это подразумевалось. Так должно было быть. Но он бы не хотел, чтобы Печатня жила без него. В смысле, она и не могла, само собой — не только с финансовой точки зрения, но… ну… не могла, и все. Ты это понимаешь, Джейми. И, конечно, она не стала. Но единственный способ сделать так, чтобы мы не стали влачить тут жалкое существование — или, что хуже, не нашли себе другого благодетеля или наставника — не меня, он знал, что я вне игры, но, может быть, Джона, к примеру, или еще кого, — это обеспечить распад Печатни после своей смерти. Иногда мне кажется, что он с удовольствием замуровал бы всех нас здесь, как фараоны в своих, знаешь, — да как же их? Слово вылетело из головы. Остроконечные такие штуки. Пирамиды, вот. Чтобы мы все умерли медленной и мучительной смертью у подножия его саркофага. Но даже у Лукаса были свои пределы. Конечно, если бы он жил вечно… ну, тогда мы бы все остались. Конечно, остались. Но в свете того, как все повернулось для каждого из нас, что ж — может, на самом деле оно и к лучшему? Дювин сказал, мол, понятно, совершенно очевидно из слога завещания, что Лукас намеревался прожить еще лет пятьдесят, не меньше. Он не ожидал, что умрет, видишь ли. Он, Лукас, предвидел практически все… но не это. Не то, что он просто — перестанет существовать.

Да, думал Джейми: я понимаю. Теперь, когда Элис все это передо мной разложила, я понимаю, я понимаю. Однако я хотел бы — я так хотел бы быть человеком, способным понять все это без, ох — даже намеков, не говоря уже о таких вот готовых решениях.

— Ничего себе мысль, да? Что если бы он жил вечно — или хотя бы пятьдесят лет… что все мы остались бы. Что все мы тоже обитали бы здесь вечно…

— Мммм… ну, на самом деле это не совсем так. Все мы не остались бы, нет. Для начала, не осталась бы я. И Джуди с Уной тоже. И определенно Дороти и Мэри-Энн. Видишь ли, через некоторое время женщин — их бы аккуратно выжили. Они бы этого не знали, разумеется. Что это происходило. Каждой казалось бы, что она сама пришла к такому решению, но именно что казалось бы. И одна за другой они бы ушли. Лукас никогда не предложил бы ничего подобного — и, разумеется, даже и не думал предотвращать их приход. Как с твоей Каролиной, Джейми. Он был не слишком-то рад, сам знаешь, но ни за что бы не запретил, верно? Это же не в его стиле? Отнюдь не в его стиле. Но в конце концов, со временем, перемены свершались бы своим чередом, я в этом уверена. Сбрасывалась бы кожа. Потому что — быть здесь, как бы нам поначалу ни представлялось, чего бы люди от этого места ни хотели, ну… оно никогда не предназначалось для пар. По крайней мере, знаешь ли, — в традиционном смысле. Отсюда, я думаю, и Гитлеры: всегда что-то должно напоминать нам. И, конечно, у него, у Лукаса, было море времени. Он никуда не спешил. Нужный момент в каждом случае подвернется сам собой. Торопиться некуда. У Лукаса… у него было море времени.

Джейми лишь смотрел на нее, не осмеливаясь пошевелиться. Он удивился, когда она внезапно ухмыльнулась и коротко хохотнула.

— Он сказал мне одну вещь как-то раз. Я это помню. Он сказал мне: знаешь, Элис, — это миф, миф, что женщины живут дольше мужчин, как все говорят. Это не так. Просто, сказал он, они дольше умирают… Да. Тогда я не поняла, о чем он. Теперь понимаю. Ну ладно. Этот чай, знаешь, — он и впрямь ужасно мерзкий.

— Ты будешь продолжать в том же духе?

— С чаем? Ты про оолонг? Или просто — в более широком смысле? С чаем: нет. С другими вещами, ну… Наверное, я стану типичной внезапно освобожденной женщиной — и женщиной с деньгами, к тому же. Коротко обрежу волосы, накуплю одежды, которая, как я всегда считала, намного лучше смотрится на других, и несомненно стану привлекать неподходящих мужчин всех сортов. Что ж — на самом деле все они таковы. Ни один из них — разве есть хоть один? Который мне подойдет. А ты, Джейми? Что будешь делать ты? Ты рад тому, как все уладилось? Я довольна, знаешь ли, что Лукас… ну, что он не будет один. Вы с Полом — вы, так сказать, будете его сторожами. Странно об этом думать. Вообще-то довольно чудно? Ах да, Джейми — так и знала, что забыла что-то. В чемоданы, которые я послала вниз, я положила…

— Ах да — это я забыл, Элис: я должен был тебя поблагодарить. За все это.

— Гм? Ой, не дури. Я только рада, что они кому-то пригодятся. Костюмы просто шикарные, сам знаешь, — а он едва ли надевал каждый по нескольку раз. Любой приличный портной укоротит брюки. Как жаль, что туфли тебе велики. Ладно, послушай: надеюсь, ты не посчитаешь меня нахальной или вроде того, но я положила туда две свои картинки. Ну, знаешь, — с Печатней. Умоляю тебя, выброси их, если они тебе не понравятся, но…

— Нет. Нет-нет — вовсе нет. Они мне понравятся. Они мне уже нравятся. Спасибо тебе.

Элис заулыбалась: лицо просияло нежностью.

— Какой ты милый, Джейми. Совсем как Джуди — она тоже всегда была такой милой насчет моих бесполезных картинок. Когда-то у меня было что-то вроде романа с художником: архитектурным живописцем, собственно говоря. Загородные особняки рисовал и все такое. Он меня кое-чему учил. Однажды попросил меня позировать и усадил в своем прелестном саду. Я позировала. На мне было надето не так уж и много. А когда посмотрела на холст, я была потрясена до глубины души. Он просто нарисовал здание за моей спиной. Меня там вообще не было. И я его бросила. Кстати, вскоре после этого я встретила Лукаса. Оох — и огромное спасибо, Джейми, за то что приглядел за этими чудовищными агентами и вообще. Они забрались на чердак — я тебе говорила? Сказали, что прелестно его перестроят и продадут «как есть». Они так и говорят — совершенно чудовищно. В общем — я ужасно расстроилась, когда они мне сказали: нашли там двух мертвых сов. Они пытались пробиться сквозь крышу, бедняжки. В смысле, совы, а не агенты. Совершенно про них забыла. Лукас мне сказал: о совах, видишь ли, тоже надо заботиться. А я не позаботилась. Ну ладно. Сов больше нет. Еще двое ушли навсегда.

А потом ушла и она — Элис: ушла в прощальном вихре поцелуев и обещаний (не таких поцелуев, какими мы мимолетно обменялись — в тот день, тот день). Она, Элис, была одновременно уверена и решительно настроена, сказала она: впредь нам будет намного проще — да, каждому из нас — хотя бы попытаться стереть из памяти все плохое, а потом — кто знает? Может, даже достичь чего-то великого. Вряд ли она сама в это верила. Наши вершины, если то были они, уже достигнуты посредством инстинкта и Лукаса давным-давно. Теперь надо просто пережить падение, нести эту печать — смириться и работать с тем, что нам осталось. Как сказала мне тогда Джуди: на самом деле вопрос в том, чем тебе придется пожертвовать, чтобы справиться…

Эпилог

Что ж. Пара минут, а может, просто годы прошли с тех пор, и мы с Полом, мы слегка подуспокоились, к добру или к худу. Он пытался подбить меня снова заняться живописью, но, если честно, у меня просто не хватает сил. И он старается возродить «Схемы Тема», хотя временами я вижу, что он тоскует по легким путям, к каким, должно быть, привык раньше (но я на этом внимания не заостряю). Однако скоро что-то придется делать. Не сказать, что у нас имеются деньги. Пол говорит, чтобы я не волновался — он напечатает, сколько надо. Боже — думаю, он шутит, но может и до такого дойти, знаете; я просто физически не могу сейчас даже подумать о том, чтобы искать работу…

Пола неприятно потрясло известие о том, что Тычок, бедняга Тычок… ну — отвечает на вопросы полиции. Пол только горестно покачал головой, когда узнал. «Я предупреждал его — я его что, не предупреждал? — все время спрашивает он у меня (как будто я знаю). — Надо было поосторожнее, вот и все: ему просто надо было быть поосторожнее…» С Бочкой, однако, вроде бы все путем — работает на кухнях большого отеля на Парк-лейн, я практически уверен, что это там: ну, знаете — там громадные такие отели. Пока ему доверяют только овощи — но он крайне решительно настроен, сказал мне Пол, добраться до самой верхушки, чтобы за большие деньги сниматься в рекламе «Сейнзбериз»[102] и заставлять литературных негров писать за него кулинарные бестселлеры. По стопам Кимми идет, прокомментировал Пол. Кстати, о Кимми — она, знаете, прогремела во всех газетах неделю или две назад. Выставка ее картин грудями произвела ожидаемый шум (мы с Полом получили приглашения на открытие — впрочем, не пошли). А потом она, должно быть, решила повысить ставки, устроив представление живьем — голые женщины, густо покрытые краской, прижимались к вертикальным холстам (на это мы с Полом тоже получили приглашения; впрочем, не пошли). Все критики над ней глумились — говорили, что какая-то Ева, а может, Ив, Кляйн[103] (бог его знает, кто это такой) уже делал все это раньше. Можете представить реакцию Кимми: всех журналистов послала на хуй, после чего картины раскупили как горячие пирожки. Вот и славно. Дороти и Мэри-Энн могли оказаться в куда худших руках, знаете ли, чем бы все это ни кончилось.

В прошлые выходные случилось кое-что очень важное для меня — приехала Фрэнки. Не меня повидать, сами понимаете — забрать остатки своих вещей. Джон, судя по всему, припарковал машину за углом: не зашел. Она сказала мне: прости, Джейми, — ну, знаешь: за все (наверное, это все виски и страх виноваты). А потом она сказала: понимаешь, Джейми, — мужчины за мной толпами бегают, с такой-то внешностью: наверное, это потому, что со мной меньше хлопот. Но все равно я урод, Джейми… а тряпки и косметика стоят дорого: понимаешь? Я сказал, что понимаю (а что еще я мог сказать?), пожелал ей всего наилучшего, поцеловал в щеку и чуть в обморок не упал от этого касания и от ее запаха. Должно быть, я весь день витал в облаках, потому что Пол, он жутко на меня злился (но, по-моему, в одном он не прав, знаете, — вряд ли меня стало бы от них тошнить: от этой краски и платьев). Одно из немногих воспоминаний, которые будут преследовать меня вечно, — мы с Фрэнки в кожаных внутренностях темно-синего «алвиса», слились в экстазе.

Что еще вам рассказать? Ах да — я получил письмо от Джуди. Трудно сказать, конечно, что именно она чувствует, — потому что она, естественно, делает хорошую мину при плохой игре. Они с Лиллихламом живут в двух комнатах в Ковент-Гардене — и даже это, пишет она, съело большую часть денег, вырученных от продажи. Она гораздо больше работает в «Самаритянах», пишет она, и проходит курс противоопухолевого лечения; только пусть я об этом никому не говорю. Вообще-то «лечение» она написала в кавычках; не знаю, что она имела в виду, а вникать не хочу. У нее развилась агорафобия, чему она ничуть не удивлена, и, если бы не Тедди, она всерьез задумалась бы о женском монастыре, если, конечно, какой-нибудь монастырь согласится ее принять. И, Джейми, добавила она в скобках, тебе это может показаться смешным, но на самом деле я, знаешь, не шучу. Да, кстати, к разговору о Лиллихламе — он сбрил бороду и отправился на пробы к новому фарсу Рэя Куни,[104] что ли, но упал со сцены (Пол смеялся, когда я читал ему этот кусок). Поначалу народ в оркестровой яме дал ему шанс все исправить — посмеяться над собственной оплошностью, может, — но потом его стошнило, и все было кончено. Бедная Джуди. Она терзается угрызениями совести, потому что во время последнего сеанса в «Самаритянах» узнала в трубке голос Лиллихлама и, не раздумывая, трубку бросила. Тем самым, как написала Джуди, она не только нарушила святое правило «Самаритян», но и теперь никогда не узнает, пытался ли он прискорбно удержать ее от разговоров с другими мужчинами, или же его действительно довела нужда, и он звонил в безысходном отчаянии. О господи. Она пригласила нас с Полом на ужин в выходные. Они оба, пишет она, будут рады нас видеть. Лиллихлам больше не делает вино, вполне естественно, но в качестве компенсации, пишет Джуди, он «дегустирует» за сборную Англии. Я принял приглашение, но в назначенный день никуда не пойду. Не могу объяснить.

Уна? По слухам, она ушла от своего Солдата Джо — он был, очевидно, скорее средством, а не целью. (Джуди написала, что видится с ней время от времени и что очень скоро, в один прекрасный день, мы все встретимся и воссоединимся: этот прекрасный день, скажу я вам, никогда не наступит.) Киллери, между тем, до сих пор переживает бомбежки в своем пригородном особнячке: надеюсь, больше ему ничего нужно, потому что боюсь, ничего другого у него уже не будет. Он явно до сих пор переживает. Склонен бормотать, к примеру: «Нельзя сдаваться, если приходится туго; надо стоять до конца…» Он раздобыл старый армейский револьвер — говорит, что застрелится, вот только раздобудет патроны. Ну да. Бедный старина Киллери.

И наконец, Бенни. Мой сын. Он сказал мне… о боже, знаете, — мы встречаемся, каждую вторую субботу: это так неправильно — я даже не могу объяснить, что имею в виду. Или я должен быть с ним всегда, или вообще никогда. Ладно. Он сказал мне… о боже, знаете — из меня ведь хреновый отец, да? Так что, может, оно и к лучшему. Он сказал мне… что они купили новую квартиру в Белсайз-парк (в конце концов я отдал им все деньги — вообще все. Пол ужасно разозлился. Но Элис, благослови ее боже, просто снизила цену подвала практически до нуля, так что в итоге все вышло как надо). Ладно. Он сказал мне… что она встречается с каким-то Дональдом, Каролина. Его мать. И что он вроде неплохой парень, этот Дональд. Так что… Ладно. Неизбежно, видимо. Некого — ведь тут некого винить? Я просто не подхожу на эту роль, вот и все.

Итак. Дом — наш дом, наш маленький подвал и туннель (не такой уж и маленький, на самом деле), выглядит, должен сказать, очень элегантно и уютно: поразительно, знаете ли, как Пол может создать настоящий дом практически из ничего. Хотя, если честно, я скучаю по своим потрясающим окнам. Иногда здесь забываешь, какое время года на дворе, не говоря уже о том, день сейчас или ночь. Он не хотел, чтобы я вешал картинки Элис (сказал, что они «довольно мерзкие»), но я настоял. А под ними я нашел серебряную модель, ее она тоже оставила мне: я нашел ее в одном из чемоданов. А… вы, вероятно, не знаете. Видите ли, подарок Лукасу — на Рождество, да, и на его официальный день рождения — вещь, которую мы все раздобыли для него, — это маленькая серебряная модель Печатни. Кимми приказала ее сделать одному из своих. Детализация потрясающая. Каменная кладка позолочена, и все — мы все выгравировали свои имена снизу: памятный подарок и семейная драгоценность. Элис нацарапала в записке: ему бы она понравилась — и ты, Джейми, ты единственный, кто тоже ее полюбит. И она была права: я ей принадлежу, понимаете. Принадлежу.

Я перетащил сюда самый маленький пресс. Его пришлось разобрать и собрать заново (Пол говорит, он нам еще пригодится). Остальные ушли с аукциона. Самый большой купил Музей Виктории и Альберта[105] — пожалуй, это своего рода достижение. Обеденный стол — потому что мы с Полом вместе ужинаем каждый вечер; до старины Бочки ему, Полу, конечно, далеко, но он неплохой повар. Так вот, обеденный стол, видите ли, мы поставили над могилой. Это не был, как выяснилось, специальный склеп, который Лукас себе вырыл. Есть еще несколько похожих глубоких полостей — бог знает для чего их некогда использовали (я даже представить не могу). В некотором роде приятно знать, что они есть. Ну ладно — в общем, за ним мы едим каждый вечер. Так что он может разделить с нами ужин. И мы всегда ставим на стол свежие цветы — Пол за этим следит. Покупает их на Колумбия-роуд. Кстати, на днях он вернулся оттуда и говорит мне: слышь, Джейми, ты щас с катушек слетишь, точняк! (Мне нравится, как он говорит, нравится.) Что, говорю я, что? Оказывается, в конце улицы (и, сказал он, прежде он его не замечал) есть цветочный магазин под названием «У Слингсби», а заправляют им — да, вы угадали: Гитлеры. И представляешь, говорит Пол: этот Дэйв Гитлер, он взял да и отрастил маленькие квадратные усики вот здесь, смотри, — нарочно не придумаешь, а? (Самое забавное, что я тоже отрастил усы. Другой формы, разумеется. Довольно жидкие. Пол говорит, они меня старят. Наверное, я их сбрею.)

Еще в чемоданах с одеждой я нашел (и Элис была права, костюмы шикарны: я теперь все время их ношу. Пол подшил мне брючины. Не знаю, кстати, что сталось с обносками бродяги — и да, раз вы спрашиваете: соблазн был бы велик). Да — еще в одном из чемоданов я нашел… и я не уверен, знала ли об этом она, Элис, потому что он лежал на самом дне, спрятанный. В общем — это дневник Лукаса. Да, я знаю. Я и не подозревал, что он вел дневник. Если честно, я пока не собрался с духом, чтобы его прочитать. Однако в начало заглянул. Начинается так: «Отец умер. Нет слов, как я счастлив». Да. Так что я знаю, что он мне понравится; на самом деле, просто надо дождаться подходящего момента.

Ладно. Пожалуй, это все. Вообще-то сегодня чудесный день, так что, наверное, выйду наружу — поброжу вокруг. Может, выкурю сигару. Я время от времени их курю между бесконечными сигаретами (потому что Элис, она отдала мне их тоже: много-много коробок. Они хороши, но ими, видимо, не нужно затягиваться. Хотя какого черта — я заядлый курильщик: на это я запрограммирован. Помру от них — значит, помру. Пол терпеть не может, когда я так говорю). И, знаете, нынче не так-то просто выбраться на улицу, потому что вокруг полно припаркованных автомобилей, да, на всех булыжных дорожках, в темных закоулках (и, о боже — строительного мусора!). Все, кроме еще не переделанного чердака, уже продано, знаете ли, но по-прежнему полно табличек «Продается». Мы с Полом избегаем худшего благодаря нашему особому входу через туннель (тому, которым тайно пользовался Лукас); шума рабочих, неприятного вида людей и так далее. Почти не ходим через большую главную двойную дверь. Старый лев, однако, — он по-прежнему там, смотрит на суету сверху вниз спокойно и с достоинством. И тот знак — его тоже никто не снял, ничего: «Преступившие границу будут преследоваться по закону». Смешно, да: их тут полным-полно. Ну да ладно.

Знаете… я пытался держаться молодцом, но смотреть на все это… очень тяжело. Это очень тяжело. О господи. Похоже, я опять впадаю в одно из этих своих настроений. Когда я стою столбом, заблудившись, — отчаянно цепляясь за всего лишь следы… Воздух неподвижен — другой бы сказал, «спокоен», но это не так. Он просто вяло висит над рваным диссонансом, который, быть может, замечает лишь мое ухо. Это все равно как после многих лет безупречной службы оторвать заднюю крышку со старых добрых часов — и бесцеремонно вторгнуться молотком в механизм. С виду они безмятежны, совсем как прежде, потрошение не оставило ни отпечатка, ни намека на боль. Но жизненная пульсация ушла — а нам потребен размеренный стук, дабы просто знать, что мы еще здесь. Давайте проясним: не то чтобы мы потеряли рай. Он не даровал нам рая. Он лишь усмирял боль, что привела нас к нему: хранил нас от ада. У всех беженцев, полагаю, возникает эта связь в миг утешения. Инструмент, который кому-то казался единственным шансом, кому-то — судьбой. В детстве вы, быть может, думали о Папочке. Многие назвали бы это Богом или любовью. А мы… мы просто называли это Лукасом.

Примечания

1

«Хайн» — марка элитных французских коньяков. — Здесь и далее прим. переводчика.

2

Харроу (осн. в 1571) — одна из девяти старейших престижных мужских привилегированных частных средних школ, находится в пригороде Лондона.

3

Чейни — Уок — небольшая фешенебельная улица в Лондоне, в районе Челси, где сохранились георгианские дома.

4

Коудский камень — крайне долговечный искусственный камень из обожженной глины, песка и огнеупорных добавок, изобретен Джорджем Коудом, широко использовался в конце XVIII — начале XIX вв., в том числе в отделке Букингемского дворца.

5

Уэппинг — лондонский квартал на северном берегу Темзы, в районе доков.

6

Ле Корбюзье (Шарль Эдуар Жаннере, 1887–1965) — швейцарский архитектор, живописец и дизайнер мебели. Созданный им шезлонг из стального хромированного каркаса, обитого черно-белой коровьей шкурой, — икона современного дизайна.

7

Харли-стрит — улица в Лондоне, где расположены кабинеты преуспевающих врачей.

8

Эшби-де-ла-Зух — городок в северо-западном Лестершире.

9

«Коулфакс и Фаулер» (осн. 1934) — ведущая британская художественно-оформительская фирма, представители традиционного английского стиля.

10

«Обед на колесах» — система доставки горячей пищи престарелым и инвалидам.

11

«Фуллерс» — старейшая (осн. в начале XIX в.) британская пивоваренная компания.

12

Эррол Флинн (1909–1959) — голливудский киноактер австралийского происхождения, известный благодаря ролям романтических сорвиголов («Капитан Блад», «Приключения Робин Гуда» и др.).

13

«Бэлли» (осн. 1851) — обувная фирма. Ботинки «Бэлли» были культовыми среди рэпперов восьмидесятых.

14

«Пайнвуд студиос» (осн. 1934) — крупная британская киностудия, расположенная в 20 км от Лондона, где снимались, помимо прочего, некоторые фильмы о Джеймсе Бонде.

15

Мокет — мебельный плюш с шерстяным ворсом на хлопчатобумажной основе. Ледерин — материал на тканевой основе с нитроцеллюлозным покрытием.

16

«Вудбайнс» — марка дешевых сигарет, популярных среди британских солдат.

17

«Антикварные гастроли» — популярная телепрограмма «Би-би-си-2» (с 1982): антиквары-профессионалы разъезжают по стране и оценивают старинные предметы, картины и т. п.

18

Комната ужасов — зал в Музее восковых фигур мадам Тюссо в Лондоне, где выставлены фигуры известных преступников, воссозданы сцены убийств и т. п.

19

Строчка из рекламной песни «Кока-Колы» (1971), слегка перелицованного хита английской группы «Нью Сикерс»: «Хочу купить всему миру дом и обставить его с любовью, // Развести яблоневые деревья, пчел медоносных и белоснежных горлиц. // Хочу научить весь мир петь в совершенной гармонии, // Хочу купить всему миру „Коку“ и составить ему компанию».

20

Бакелит — синтетическая смола производства одноименной фирмы.

21

Стоук — один из шести городов, составляющих Стоук-он-Трент, с XVII в. известный своими гончарными изделиями, художественной керамикой, фарфором и т. д.

22

«Бристоль» — марка эксклюзивных британских автомобилей, выпускающихся с 1945 г.

23

«Алвис» — марка эксклюзивных британских автомобилей, выпускавшихся с 1919-го по 1967 г.

24

«Самаритяне» (осн. 1953) — благотворительное общество помощи людям, попавшим в беду и замышляющим самоубийство.

25

«Фиг Ньютон» (в Европе «Фиг Ролл») — мягкое печенье с инжирным джемом, впервые произведенное в 1891 г. близ городка Ньютон, штат Массачусетс.

26

«Бритарт» — ряд выставок (1990–1991) «Молодых британских художников» (осн. 1988) — группы концептуальных декораторов, художников, скульпторов и т. д.; также собирательное название их творчества.

27

«Бэй Сити Роллерс» («Bay City Rollers», 1967–1978) — шотландская поп-рок-группа. Гэри Глиттер (Пол Фрэнсис Гэдд, р. 1944) — британский поп-рок-певец. Двадцатипятилетний юбилей правления британской королевы Елизаветы II отмечался в 1978 году.

28

«Копай для победы» — широкомасштабная кампания военных лет, призывавшая выращивать овощи в парках, на полях для гольфа, теннисных лужайках и т. п.

29

Портобелло-роуд — уличный рынок в Лондоне, известный своими антикварными лавками.

30

«Джозеф Лайонз и Кo» — британская компания, которая контролировала крупнейшую продуктовую империю в 1930-х гг.

31

Джейн — белокурая героиня комикса «Журнал Джейн, или Дневник хорошенькой юной штучки», печатавшегося с 1932-го по 1959 г. в британской газете «Дейли Миррор».

32

Вера Линн (р. 1917) — британская певица, «любимица войск», популярная в годы Второй мировой войны.

33

Солдат Джо — прозвище американских солдат, появившееся в годы Второй мировой войны.

34

Аэропорт «Нортхолт» был передан для использования в нуждах гражданского населения в 1946 г.

35

«Сестры Эндрюс» («Andrews Sisters») — популярная в годы Второй мировой войны женская музыкальная группа.

36

«Итма» — многосерийная популярная радиокомедия времен Второй мировой войны; была названа по первым буквам слов «It's that man again» — «опять этот тип», первая строка песни, открывавшей передачу. Под «этим типом» подразумевался Гитлер.

37

Герт и Дейзи — творческие псевдонимы сестер Элси и Дорис Уэйтерс, под которыми они вели юмористическую передачу на «Би-би-си».

38

«Боврил» — фирменное название пасты-экстракта из говядины для приготовления бульона или бутербродов.

39

«Шелли» (осн. 1860) — фарфоровая фабрика, в 1930-х гг. выпустила ряд известных сервизов в стиле ар деко.

40

Клэрис Клифф (1899–1972) — британская художница по фарфору начала 1920-х — конца 1930-х. Ее стиль, тяготеющий к ар деко, называют «подлинный эксцентрик».

41

Фугас — творческий псевдоним Сирила Кеннета Берда (1887–1965), карикатуриста, автора многих военных плакатов.

42

Здесь: дружинница, член «Земледельческой армии» — женской организации, члены которой работали на фермах во время Второй мировой войны вместо мужчин, ушедших на фронт.

43

«Руководства Миллера» — популярная серия руководств для коллекционеров, открывшаяся в 1979 г. «Руководством Миллера по ценам на антиквариат».

44

«Раунтриз Фрутгамс» — фруктовая жевательная резинка, впервые выпущенная в 1893 г.

45

«Три балбеса»(1934–1958) — комедийный фарсовый телесериал с участием комиков Гарри Мозеса Говарда (Мо), Сэмюэла Говарда (Шемпа), которого впоследствии сменил Джером Лестер Говард(«Кёрли», Курчавый), а также Ларри Файна (Ларри).

46

Имеется в виду Кейт Бриджес, повариха аристократического семейства Беллами, автор кулинарной книга (1905) и персонаж британского телесериала «Вверх и вниз по лестнице» («Upstairs, Downstairs», 1971–1975).

47

Приятного аппетита, друзья мои! (фр.)

48

Марта Стюарт (р. 1941) — автор множества книг, журналов, теле- и радиопередач, посвященных обустройству семейного очага, уходу за домом и садом; гуру американских домохозяек.

49

Сабайон — крем-мусс из яичных желтков, сахара и вина.

50

Бибендум (впервые представлен в 1898 г.) — символ французской компании «Мишлен», человечек, составленный из пневматических шин разного диаметра.

51

Стилтон — полутвёрдый белый сыр с синими прожилками плесени; повышенной жирности; выдержанный. Первоначально продавался в местечке Стилтон, графство Кембриджшир.

52

«Кэпитал Рейдио» («Столичная радиостанция», с 1973) — лондонская коммерческая радиостанция; круглосуточно передает популярную музыку и развлекательные программы.

53

Аллюзия на песню Джонни Хэтчкока и Ри Уинклера «Заходи в мой мир» («Welcome to My World»), впервые спетую американским кантри-певцом Джимом Ривзом (1923–1964) в 1962 г.

54

Кинеограф — приспособление для создания анимированного изображения, состоящего из отдельных кадров, нанесенных на листы бумаги и сшитых в тетрадь. Зритель, перелистывая тетрадь, наблюдает эффект анимации.

55

Строки из песни «Вот это были дни» («Those Were the Days», 1962), написанной американским фолксингером Джипом Раскином на мотив русской песни «Дорогой длинною». Впервые ее по-английски в 1968 г. исполнила британская певица Мэри Хопкин (р. 1950) — сингл был спродюсирован Полом Маккартни.

56

Корк-стрит — улица в Лондоне, где расположены художественные галереи.

57

Хет-трик — трехкратное разрушение калиток тремя последовательными бросками мяча в крикете; проведение трех мячей или шайб одним игроком в футболе или хоккее.

58

«Монблан» — немецкая фирма, производитель престижных письменных принадлежностей. «Майстерштюк» (искаж. нем. — «шедевр») — элитные перьевые ручки «Монблан».

59

«Коннот» — первоклассная лондонская гостиница в районе Мейфэр.

60

«Баттерсийский дом собак» — лондонский приют для бездомных собак и кошек.

61

Пол Джексон Поллок (1912–1956) — американский абстрактный экспрессионист.

62

Живопись действия — форма абстрактной живописи (разбрызгивание краски по холсту).

63

«Коннолли Лезер» (осн. 1878) — английская фирма, поставщик кожаной продукции для крупнейших британских и мировых заказчиков.

64

«Поло» — марка мятных драже в форме колечка, выпускающихся в Великобритании с 1948 г.

65

Расс Майер (1922–2004) — культовый американский кинорежиссер. Предпочитал снимать пышногрудых актрис.

66

«Овалтин» — порошок для приготовления питательного шоколадно-молочного напитка компании «Уондер лимитед».

67

«Юнайтед дэриз» (осн. 1915) — компания по производству и продаже молока и молочных продуктов; контролируется компанией «Юнигейт».

68

«Тёрнбулл и Ассер» (осн. 1885) — английский производитель элитной одежды, официальный поставщик Принца Уэльского.

69

«Хилдич и Ки»(осн. 1899) — английский производитель элитной одежды.

70

Аллюзия на известную рождественскую песенку «Звените, колокольчики» («Jingle bells», 1857) Джеймса Лорда Пирпонта (1822–1893). Песенка была крайне популярна в 1940-х гг. в исполнении Бинга Кросби и сестер Эндрюс.

71

Независимо от фактической даты рождения английского монарха, официальные торжества проходят во вторую субботу июня. Эта традиция была заложена королем (1901–1910) Эдуардом VII (1841–1910), желавшим отмечать день рождения летом, а не 9 ноября, когда он в действительности родился.

72

До скорого свидания (фр.).

73

Бомбоубежище Андерсона — бомбоубежище семейного типа, разработанное в 1938 г. Уильямом Патерсоном и Оскаром Карлом Керисоном по заказу британского Министерства внутренних дел. Состояло из нескольких листов гофрированного железа. Его полагалось закапывать в саду и присыпать землей. Названо в честь сэра Джона Андерсона, лорда-хранителя печати, а затем министра внутренних дел.

74

Артур Дж. Раффлс — персонаж детективных произведений британского писателя Эрнеста Хорнунга (1866–1921), зятя Артура Конан-Дойла. Раффлс — благородный джентльмен-взломщик, во многом антипод Шерлока Холмса.

75

Кру — городе Великобритании, графство Чешир.

76

Лоуренс Керр Оливье (1907–1989) — британский театральный и киноактер, одна из центральных фигур на британской театральной сцене.

77

«Смитфилд» — лондонский оптовый рынок мяса и птицы.

78

В фильме «Из России — с любовью» («From Russia with Love», 1963), втором фильме о Джеймсе Бонде, в туфлях агента СМЕРШа Розы Клебб прятались отравленные лезвия.

79

«Это оно» («This Is It», 1996) — роман Джозефа Коннолли.

80

Разумное основание, смысл существования (фр.).

81

«Интерфлора» (осн. 1946) — всемирная служба заказа цветов.

82

Согласно поверью, хорошим детям Санта-Клаус в носки, развешанные у камина, кладет подарки, а непослушным — угольки.

83

«Кристаль» (с 1876) — легендарное Шампанское от винного дома «Луи Родерер». «Болянже» (осн. 1829) — французский винный дом, специализирующийся на производстве шампанского, символ качества. «Асти спуманте» (с 1868) — итальянское мускатное игристое вино, содержание сахара выше, чем у шампанских вин.

84

Оксфорд-стрит — одна из главных торговых улиц в центральной части Лондона.

85

«Морфи Ричардз» — производитель бытовых электроприборов.

86

«Дебнемз» — большой лондонский магазин, в основном женской одежды и принадлежностей женского туалета.

87

«Старт-райты» — фирменное название детской обуви производства одноименной компании.

88

Делия Смит (р. 1941) — британская ведущая кулинарных передач, автор кулинарных книг.

89

Сэвил-роу — улица в Лондоне, где расположены ателье дорогих мужских портных.

90

Долли Партон (р. 1946) — американская кантри-певица, актриса и обладательница роскошного силиконового бюста.

91

Дух Дюнкерка — пробуждение национального духа и национальной гордости, появившееся несмотря на поражение английских войск под Дюнкерком в годы Второй мировой войны.

92

«Шей сама и починяй» — лозунг времен Второй мировой войны, призывавший женщин экономить одежду и ткани.

93

«Бисто» — фирменное название кубиков для приготовления мясного соуса.

94

Имеется в виду хит «Сан-Франциско (Не забудь вдеть в волосы цветы)», исполненный американским певцом Скоттом Маккензи в 1967 г.

95

Имеется в виду цитата из «Медитации XVII» английского поэта Джона Донна (1572–1631): «Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе; каждый человек есть часть Материка, часть Суши…»

96

Имеются в виду книги британских издательств «Фейбер энд Фейбер» (осн. 1929) и «Пингвин Букс» (осн. 1936). Романы самого Джозефа Коннолли неизменно издаются в «Фейбер энд Фейбер».

97

Уильям Шекспир. Гамлет, принц датский. Акт V, сцена 2. Пер. М. Лозинского.

98

«Макаллан» — шотландское односолодовое виски.

99

Челси — фешенебельный район в западной части Лондона; известен как район художников.

100

Друри-лейн — улица в Лондоне, куда выходит музыкальный театр «Друри-Лейн» (театр «Ройял»).

101

Эксетер-колледж (осн. 1314) — один из старейших колледжей Оксфордского университета.

102

«Сейнзбериз» — название фирменных гастрономов и продовольственных магазинов самообслуживания.

103

Ив Кляйн (1928–1962) — французский художник-авангардист, писавший телами натурщиц вместо кистей.

104

Рэй Куни (р. 1932) — английский драматург, классик фарса.

105

Музей Виктории и Альберта (осн. 1852) — национальный музей декоративных и прикладных искусств.

Content

Коннолли Джозеф Отпечатки

Об авторе

Пресса о романе «Отпечатки»

Джозеф Коннолли Отпечатки

Пролог

I начало…

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

II середина…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

III …и конец

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Эпилог

Примечания