Оксана Ветловская

ИМПЕРСКИЙ МАГ. ОРУЖИЕ ВОЗМЕЗДИЯ

Тюрингенский лес

Ноябрь 1944 года

— Wiedzia Jem, ze to prawda.

«Я знал, что это правда».

Взъерошенный седой человек спотыкается, тщетно пытаясь ускорить шаг, и едва не падает. Сбившееся дыхание срывается в надсадный кашель. Человек поминутно оглядывается через плечо и всякий раз успевает заметить — или ему только кажется — тень невесомого, неощутимого, стремительного движения у себя за спиной. Но на снегу видны лишь его следы. Две борозды пошире, где снег взрыхлили пришаркивающие, нетвёрдые от усталости ноги, и третья, узкая, пунктиром, — где земли коснулась ноша, которую человек не бросил бы даже под угрозой расстрела.

Снегопад погрузил выстуженный северными ветрами лес в глубокое оцепенение. Графическая чернота и неподвижность мёрзлых ветвей кустарника поперёк морщинистых сосновых стволов. Ледяной покой и тишина. Но ветки чуть покачиваются, стряхивая снег, там, где человек мимоходом, шатаясь от тяжести большого угловатого чемодана, задел их плечом, — или выдают присутствие того, кто крадётся следом?

— Wiedziaiem, — бормочет человек, стараясь успокоить себя звуком собственного хриплого, стёртого голоса, и вздрагивает, когда чёрно-белая мешанина подлеска на самой границе зрения вдруг оживает, складываясь в подобие фигуры — не то зверь, не то охотник — и, стоит только обернуться, рассыпается, как фрагменты мозаики, превращаясь в переплетение ветвей.

Лес внезапно обрывается, словно не смея переступить черту некой запретной зоны. Впереди — белое поле, протянувшееся до чёрной горы, сквозь редкую сеть тихо падающего снега смутно различимы острые пики елей у её подножия. Человек оглядывается: с каждым шагом всё дальше отступают и всё плотнее смыкаются высокие сосны позади, в их кронах под порывом ветра зарождается сдавленный гул, перерастающий в густой басовитый рокот.

Пригибаясь, человек бредёт через мертвенную пустоту белой равнины. Чемодан он волочит по снегу. Последние силы иссякают. Ему кажется, стоит лишь добраться до тесной тьмы ельника, и то незримое, что неотрывно смотрит ему в спину, дышит холодом в затылок, призрачно мелькает то справа, то слева, наконец проявит себя — или оставит его в покое.

Удар по лодыжке — нет, просто нога подворачивается на камне или кочке. Человек падает на колени, судорожно оборачивается. Вокруг — никого. Он один посреди заснеженного поля. Ветер затих, снег повалил гуще, и стеной надвинулась тишина. Собственное дыхание кажется человеку оглушительным — и на мгновение оно прерывается, как от резкого толчка в грудь, когда человек замечает в снежной ряби смутное движение, растущую бледную тень. Мерещится? Да. Вроде бы да… Нет… Нет.

— Wiedzialem, ze tak bedzie. To sie musiaJo zdarzyc, — обречённо шепчет он.

«Я знал, что так будет. Это должно было случиться».

Тень приближается: беззвучные удары сильных лап по снегу. Человек вскакивает, обрывки молитвы безотчётно срываются с его омертвевших губ и тонут в язычески-равнодушной морозной тишине. Угловатая ноша всем весом своего металлически погромыхивающего содержимого толкается в ноги, мешая бежать.

— Dlaczego?.. Za со?.. — Вопрос звучит жалко и бессмысленно — человек знает, почему и за что.

В последний миг он оборачивается. С бредовой отчётливостью горячечного кошмара видит волчий оскал и мягко перекатывающуюся в такт движению встопорщенную светлую шерсть на загривке. Когда его сбивают с ног тяжёлым смертоносным прыжком, он не чувствует дыхания хищника на лице: сознание гаснет, и отчего-то чудится мимолётное скользящее прикосновение длинных, шелковистых женских волос.

1. ПЕРВОСВЯЩЕННИК

Франконский лес, Адлерштайн

14 октября 1944 года

Вечером Хайнц вспомнил о дневнике. Машинально поднимая руку к левому нагрудному карману, где лежала возвращённая книжечка, Хайнц подумал, что последние полторы недели протащились мимо, не потрудившись отметиться в дневнике ни единой строкой. И дело было не только в однообразии казарменного существования. До сих пор Хайнц передёргивался до судороги в пальцах ног при малейшем напоминании об отвратительном происшествии недельной давности. Пережитый стыд горячей кашей стекал по затылку за шиворот, и Хайнц со злостью думал о том, что больше не возьмётся ничего записывать, покуда существует опасность, что вновь засекут за этим делом.

В унылой пустыне ничем не обоснованного безделья (оно угнетало больше всего) каждый подыскивал способ развлечься по мере полномочий. Пока солдаты резались в карты, задирали друг друга или безуспешно пытались споить малолетку Вилли Фрая, унтершарфюрер Людеке ждал солдатских проступков. Людеке, эта фатальная ошибка эволюции, как выражался насчёт него несостоявшийся студент Эрвин Кунц, был здоровенным представителем вида прямоходящих, за всё время своей службы не усвоившим ничего, кроме того, что человек с пустой левой петлицей равнозначен пустому месту. Людеке был выдрессирован в Дахау, где хлыстом гонял по кругу колонны заключённых, и закрепил навыки в Равенсбрюке, где порол девочек-подростков. Существо с таким положительным послужным списком, несомненно, было идеальной кандидатурой на пост заместителя командира отделения, и Людеке ревностно доказывал это каждый день, выполняя свои обязанности с удовольствием почти физиологическим. Помимо того, что здесь называлось поддержанием дисциплины — то есть прочищения солдатских мозгов руганью такого акустического свойства, что от неё трескалась краска на стенах, — Людеке занимался изобретением наказаний для провинившихся. Ради последнего он гнусно шпионил за вверенными ему рядовыми, ища, к чему бы придраться, рылся в их шкафчиках и, кроме прочего, досконально изучал содержимое карманов кителя каждого солдата, до последней соринки, пока отделение выгоняли на утреннюю зарядку.

Именно таким образом он, по-видимому, и узнал о Хайнцовом дневнике. Подсмотрел, как вечерами Хайнц что-то строчит, и решил выведать, что именно. Вообще у Людеке обыкновенно шла изо рта зелёная пена, когда он видел кого-нибудь из подчинённых склонившимся над письмом домой (скупым, со скованным слогом, с тщательно выверенными фразами — ибо потом письмо, беззащитное, незапечатанное, следовало сдать в специальное окошечко рядом с комендатурой, и там его распинали равнодушные руки цензора, оставляя на полях преступные серые отпечатки холодных пальцев). Проходя мимо пишущего, Людеке грохал кулаком в угол стола и бросал что-нибудь вроде: «Если хочешь марать бумагу, катись в сортир». Но всё-таки Людеке не мог отменить священное право солдата писать письма домой. На прочие же виды добровольных писаний неприкосновенность не распространялась. Можно было представить, в какую зверски-радостную ярость впал унтершарфюрер, обнаружив в кармане кителя рядового Рихтера то, чему там, по монолитно-бетонным убеждениям Людеке, вообще не полагалось находиться, — книжечку в поцарапанном кожаном переплёте, на четверть исписанную мелким аккуратным почерком, остро заточенным карандашом. Основание для образцово-показательного издевательства было найдено, оставалось отыскать повод. Для выявления последнего при всеобщем разлагающем безделье даже не требовалось особой внимательности.

После обеда Людеке приметил, как Хайнц с Эрвином слиняли с уборки территории. Двое нарушителей порядка прокрались за хозяйственными постройками к дальней угловой вышке, где в тот момент нёс караул один хороший человек, и провели на ней пятнадцать минут, болтая с часовым. Влезать на сторожевые вышки, разумеется, категорически воспрещалось, но караульные никогда не доносили начальству на рядовых неприкаянного отделения, относясь заговорщически ко всем их выходкам. Отвадить сослуживцев Хайнца от облюбованной вышки не могли никакие угрозы. Людеке, кстати, и сам охотно забирался туда, когда там дежурил его земляк.

На вечерней поверке шарфюрер Отто Фрибель благосклонно выслушал донесение заместителя насчёт злостного нарушения дисциплины рядовым Рихтером (об Эрвине почему-то не прозвучало ни слова — впрочем, Хайнц и не собирался сдавать приятеля) и дал добро на проведение экзекуции. Шарфюрер был уполномочен самолично разбирать незначительные происшествия и наказывать провинившихся, не беспокоя некоего полумифического оберштурмфюрера, которому отделение формально подчинялось, хотя тот, похоже, предпочёл навсегда забыть о совершенно лишней в жизни расположения горстке не понятно кому нужных людей. Традиционные наряды вне очереди командир отчего-то не считал эффективной мерой наказания, да и вообще старался не придерживаться какой-либо строгой определённости в выборе карательных мер, предпочитая вольную импровизацию. Роль карателя и импровизатора он передавал по-обезьяньи изобретательному Людеке, сильно скучавшему по своим обязанностям надсмотрщика в «кацет».

В тот вечер Людеке несколько раз прошёлся вдоль короткого строя, предвкушая дальнейшее. Остановился напротив Хайнца, обдав его скотской вонищей ядовитого пота, и приказал сделать шаг вперёд. Хайнц шагнул, чувствуя, как в желудке тает кубик льда.

— Что ты такое? — очень тихо и почти дружелюбно поинтересовался Людеке.

— Рядовой СС Хайнц Рихтер, унтершарфюрер, — безо всякого выражения произнёс Хайнц, тупо глядя во вторую сверху пуговицу на мундире Людеке.

— Не-е-ет!!! Ты не рядовой!!!

Строй вздрогнул, как под порывом ветра.

— Ты, шкура, не рядовой! Ты ленивая свинья! Недоделок! Засранец! Выпердок собачий, мешок с дерьмом!!! — хрипло ревел Людеке, и с грязного потолка печально облетала штукатурка, светлыми чешуйками ложась на плечи трепещущих солдат.

— Ты падаль, недоносок, говнюк! Вздумал отлынивать от работы!!! — драл глотку Людеке, орошая всё вокруг брызгами зловонной слюны, и Хайнц с облегчением подумал было, что самое страшное уже позади: сейчас вот проорётся и на том успокоится. Но не тут-то было — Людеке намеревался творчески подойти к дисциплинарному взысканию. Перво-наперво он сгрёб Хайнца за шиворот и затряс им, как соломенной куклой, не переставая остервенело орать. Китель затрещал по швам, пуговицы застучали по полу. Стиснув зубы, Хайнц в ужасе смотрел на толстую морду Людеке, расцвеченную жёлтыми гнойниками и синюшными пятнами, моля Бога отменить всё последующее, в чём бы оно ни заключалось. Но Создатель, похоже, не имел привычки вмешиваться в казарменные дела. Людеке с размаху швырнул Хайнца спиной на бетонный пол — удар отозвался во всех внутренностях, а в затылке взорвалась такая боль, будто туда врезался пушечный снаряд. Хайнц с трудом приподнялся на локтях, отыскивая взглядом качающийся и пульсирующий потолок, норовящий переместиться куда-то за стену. Фрибель сказал уже от двери:

— Только не сделай его инвалидом.

— Я щас покажу этому дристуну литературу! — злорадно объявил Людеке, а Хайнц всё ещё не понимал, что его ждёт. Не успел подняться, как его вновь повалили на спину — Гутман с Хафнером, два оперившихся птенчика из «Гитлерюгенда», за прошедшие полмесяца успевших так крепко подмазаться к заместителю командира, что у них с Людеке установилась прямо-таки телепатическая связь, где оба паршивца непременно оказывались стороной принимающей и незамедлительно исполняющей. По одному невразумительному движению волосатой унтершарфюрерской лапы они резво подскочили к Хайнцу, Гутман уселся ему на ноги, припечатав своей задницей его голени к холодному полу, и впился жёсткими пальцами в колени, а Хафнер развёл руки Хайнца крестом, всем весом навалившись и ухмыляясь в лицо. Всё это называлось «товарищеским участием в воспитательной работе». Хайнц, распяленный на бугристом полу, чуть слюной не подавился от ненависти. Далеко вверху вздрагивал пятнистый потолок с кривым жестяным плафоном, в котором, как гнилая картофелина в тюремной миске, желтела загаженная мухами лампочка. Слева в очень непривычном ракурсе уходил в полутьму ряд бледных в прозелень лиц сослуживцев. Потом в эту странную картину — так, наверное, видят мир казарменные мыши — вторгся Людеке. Низ подбородка у него был в тёмных полосах невыбритой щетины. Он наклонился, уперев руки в бока. «Ну что он будет делать? — изнывал Хайнц. — Бить, что ли, будет, по животу, по яйцам? Да не имеет он такого права, избивать солдат…» Реалист в Хайнце вполне отдавал себе отчёт в том, что понятия «право» и «законность» безнадёжно неусвояемы примитивным, как водоросли в доисторическом океане, сознанием Людеке, который под своей койкой хранил длинную толстую плеть, скрученную из старых телефонных проводов в металлической оплётке, — этим инструментом он на днях выдрал за нерасторопность Вилли Фрая, вчерашнего школьника, не умеющего ещё сдерживать слёзы. Хайнц упрямо закусил губу и решил для себя, что эти сволочи не выбьют из него ни звука, пусть хоть какую мерзость затевают.

Людеке склонился ещё ниже.

— Рядовой Рихтер! Назовите главную обязанность солдата войск СС!

Хайнц закашлялся.

— Повиноваться… — остальные слова застряли в глотке.

— Вот именно!!! — взревел Людеке. — Повиноваться! Подчиняться приказам! А не шляться где вздумается!.. Солдат должен быть солдатом!!!

«Какое потрясающее умозаключение», — совсем в скобках отметил Хайнц, как всегда в минуту серьёзных неприятностей от какого-то третьего лица с отстранённым интересом наблюдая за расслоением собственного сознания — одна его часть боится до тошноты, вторая ехидничает, третья… третья гадает, каким способом унтершарфюрер дышит с такими зарослями волос в носу.

— Ты куча говна, а не солдат! — продолжал сотрясать воздух Людеке. На сальных висках масляно блестели дорожки пота. — Сучье отродье, вшивое животное! Ты не выполняешь обязанностей! Ты — вот чем занимаешься! Дрочишь в бумагу! Это называется именно так! Что это за сопли?! Что это за дерьмо?! Ты солдат или целка на выданье?!! — При последних словах Людеке бешено рванул клапан левого кармана на кителе Хайнца. Клапан наполовину оторвался, пуговица, сверкнув, ускакала прочь по коридору. Людеке выпотрошил карман, окончательно разодрав, — Хайнц принялся отчаянно извиваться, пока ещё молча, — и тут Людеке вытащил двумя пальцами и поднял кверху на всеобщее обозрение книжечку в кожаном переплёте. Вот тогда Хайнц заорал. Что-то очень глупое и безнадёжно бессмысленное: «Это моё! Не имеете права!..» — а может, вовсе без слов. Такого паскудства он и вообразить не мог. Он вообще раньше не представлял себе, что такое бывает. Людеке раскрыл дневник на первой попавшейся странице и начал что-то зачитывать, нарочно коверкая слова. Солдаты в строю жевали губы и отводили глаза, а Гутман с Хафнером, отличники и активисты, ухмылялись во всю пасть, гадёныши. На левом кармане чистенького кителя Хафнера болтался спортивный значок Гитлерюгенда. «За мастерство в ГЮ». Хайнц принялся плеваться, пытаясь попасть в низко склонённую морду этого «мастера». Слюна холодной водяной пылью оседала на лице. Тем временем Людеке выдрал из книжечки пачку листов и широким взмахом рассеял по коридору, остальное бросил на пол рядом с Хайнцем.

— Рядовой Рихтер! Встаньте! Подотрите этим хламом вашу грязную жопу!

Краем глаза Хайнц увидел, как вытянувшийся по стойке «смирно» Вилли Фрай изо всех сил зажмурился, сморщив веснушчатый нос.

Хайнц так рванулся, что прижатые к полу руки едва не вылетели из плечевых суставов.

— Ну-ка, помогите этой бабе стянуть штаны, — распорядился Людеке.

Удобно усевшийся на голенях упитанный Гутман потянул розовые лапки к поясному ремню Хайнца.

— Уйди к чёрту, пусти, тварь!!! — хрипло взвыл Хайнц и так дёрнулся в сторону, что Хафнер, пытаясь удержать жертву, склонился ниже, чем следовало, и Хайнц, рванувшись вперёд, лбом ударил его в нос и подбородок — с отвратительнейшим тупым стуком. Хафнер, мыча и хлюпая, зажал обеими руками разбитую физиономию, а Хайнц уже вовсю ссаживал костяшки кулаков о зубы Гутмана, в бесконечном изумлении от такого оборота дел раззявившего хлебало. Увернувшись от чьего-то пинка, Хайнц вскочил на ноги, от души врезал по уху Гутману, отплёвывающемуся кровью, наподдал подвернувшемуся хныкающему Хафнеру и, завывая что-то непотребное, бросился на унтершарфюрера Людеке.

Дальнейшее Хайнц знал по чужим рассказам. Он сразу упал без сознания, получив от Людеке удар по голове, а через несколько секунд в казарму прибежал Фрибель — во время драки ор, по словам товарищей, стоял оглушительный, вопли Хайнца, наверное, слышали даже в штабе.

Фрибелю пришлось-таки срочно извлекать из небытия полумифического оберштурмфюрера, потому как именно в его ведении находились вопросы об одиночном заключении — «строгом аресте» — и штрафных работах. К разочарованию Фрибеля, оберштурмфюрер, нехотя материализовавшись, не проявил должного интереса к малозначительному делу о драке, развязанной неким злосчастным новобранцем, и, с одобрения высших сфер, представленных недосягаемым комендантом, позволил Хайнцу отделаться тремя сутками гауптвахты с выходом на работы в качестве полотёра в главном здании расположения.

Под конвоем, состоявшим из одного дружелюбного солдата штатной охраны, Хайнц три дня ходил мыть офицерские сортиры. Так Хайнц впервые побывал в «штабе», как здесь называли большое, но изящное каменное строение семнадцатого века, бывший дворец какого-то давно загнувшегося от позорной болезни герцога. Что это за штаб и к чему он относится, никто толком не знал, да особо и не спрашивал. Внутри были мраморные лестницы, тёмно-бордовые ковры по всем коридорам и резные дубовые панели на стенах. А ещё там по всем углам тускло блестели рыцарские доспехи в полном комплекте. Хайнцу было интересно, как они так стоят, не падая.

В туалетах (а они имелись на каждом этаже, чтоб господа офицеры далеко не бегали) было безлюдно, свежо и очень тихо. На белом кафеле уютно лежали скошенные прямоугольники солнечного света. Окна оказались просто замечательными: высокими, стрельчатыми, стёкла снизу были матовые, будто в изморози, и с затейливыми готическими завитушками, словно выведенными по инею нагретым на огне металлическим пером. Краны на умывальниках сверкали так, будто участвовали в параде, который принимает сам фюрер. Скруглённые брусочки мыла пахли травами, а в углу скромно присутствовала плетённая из проволоки симпатичная корзинка, в которой Хайнц с радостным интересом обнаружил два белейших листочка, скатанных в аккуратные шарики. На одном листе были записаны столбцами какие-то цифры, а снизу красовалось крупное и старательное сообщение: «Мориц тут был и признаков разумной жизни не нашёл». На другом был изображён в профиль очень брюзгливый носатый типус, и под рисунком было торопливо нацарапано: «Гюнтер, это ты». Кроме того, на подоконнике кто-то забыл прекрасный, совсем ещё длинный кохиноровский карандаш, который Хайнц благодарно присвоил.

По сравнению с казармой, офицерский нужник был настоящим раем на грешной земле. Хайнц, без шуток, запросто согласился бы жить в таком чудесном месте.

Беззаботно насвистывая, он водил полусухой тряпкой по ослепительно-белой стене и за дверью, там, где не очень хорошо видно, открыл для себя примечательный апокриф. Некий обладатель элегантного хвостастого почерка и отточенного тёмно-синего карандаша отчётливо вывел на стене следующее: «Господа, внимание: всё, что вы тут делаете, тоже должно служить великой победе германского народа!» Хайнц очень порадовался такому патриотичному сортирному восклицанию и несильно тёр надпись. Так, чтобы хоть совсем бледная, но осталась. Надо же, оказывается, и среди офицеров люди есть. Интересно, насколько рискованно для офицера оставлять на стенах подобные автографы?

Чины, время от времени посещавшие кафельные покои, относились к старательно скребущему пол солдатику по-разному. Одни приветливо шутили с ним и угощали дорогими сигаретами, а другие требовали, чтоб он сию секунду освободил помещение от своего присутствия на всё время их пребывания в этом самом помещении. Хайнц послушно выходил за дверь. В конце концов, мало ли, может, они там над унитазами секретные шифровки сжигают (правда, Хайнц как-то слышал, что для этой цели в каждом кабинете будто бы имеется специальная жаровня).

Во второй половине дня в белые покои заглядывал конвойный и, ухмыляясь до ушей, объявлял: «Ну что, король унитазов, бал окончен! Пожалуйте на квартиру!» Под присмотром конвоира Хайнц направлялся в приземистую бетонную постройку за гаражами, в свою камеру-одиночку с узкими голыми нарами в торчащих занозах и зловонной дырой в углу. Кормили его два раза в день, просовывая малоаппетитную жратву через отверстие в двери. Утром был кусок чёрствого хлеба и большая кружка с холоднющей колодезной водой. На ужин полагался ещё один кусок хлеба, и ещё одна кружка воды, и в придачу миска слизеобразной каши из крупы не подлежащего установлению сорта. Вечером Хайнц сидел на краю нар, смотрел, как в маленьком забранном сеткой квадратном окошке лиловеет, а затем темнеет небо, и наслаждался тишиной и одиночеством.

На второй день его заключения, как раз после ужина, загрохали тяжёлые задвижки на двери и в камеру ввалился запыхавшийся Эрвин. Хайнц молча посмотрел на него с тревожным недоумением Эрвин торопливо выгрузил из-за пазухи плоскую флягу и ком обёрточной бумаги, торжественно объявив:

— Хайни, ты герой. Это тебе вместо Железного креста.

Хайнц развернул жёсткие клочья обёрточной бумаги и с умилением обнаружил внутри кусок копчёной колбасы и слипшийся брюквенный мармелад. В отрадно увесистой фляжке что-то булькало. Когда он отвинтил крышечку, запахло вином.

— Слушай, Хайни, ну и зануды эти парни из твоей охраны, я, пока уламывал их, едва не поседел, — возбуждённо разглагольствовал Эрвин, а Хайнц без лишних слов радостно вгрызался в колбасу, с любовью глядя на огненно-рыжие лохмы Эрвина, — не верилось, что такие жизнелюбивые патлы смогут когда-нибудь поседеть. У самого Хайнца волосы были хорошо приспособлены под седину — светлые, пепельно-русые. Да и весь облик Хайнца, не слишком крепкого для своих семнадцати лет, ещё по-мальчишески тонкого, был сработан словно бы с дальним расчётом: мягкие меланхоличные черты приятного лица обещали в будущем обрести интеллигентскую сухую остроту, просторный лоб — стать ещё более высоким за счёт небольших залысин, а чуть близорукие, всегда затенённые серые глаза — скрыться за стёклами очков, которые, несомненно, очень бы ему пошли.

Колбаса оказалась чертовски твёрдой, мармелад и вовсе напоминал доисторическую окаменелость, а вино было препаршивым и сильно разбавленным, но всё-таки это была пища богов. Хайнц жевал с таким усердием, что в ушах стоял хруст, а Эрвин тем временем рассказывал. История с Хайнцем стала почётным примером, способным при случае воодушевить прочих рядовых отделения, и теперь Людеке хоть и горланит по-прежнему, но не рукоприкладствует, поскольку солдаты глядят на него уже волками, а не побитыми собаками. Красавчик и аккуратист Хафнер ходит с разбитым опухшим носом и, судя по отдельным случайно обронённым им фразам, готовит Хайнцу индивидуальный апокалипсис. Гутман непонятно зачем попёрся в санчасть и продемонстрировал там дежурному фельдшеру два выбитых зуба в ладони и две дырки в дёснах, на что фельдшер, сполна подивившись такому кретинизму, резонно заметил, что существует лишь один-единственный доступный ему способ восполнить утрату: посадить зубы на сверхпрочный клей. «Вообще, этих двух поганцев теперь едва над полом видать», — заключил Эрвин. Фрибель был вызван на Ковёр оберштурмфюрером, очевидно решившим ради разнообразия на время перейти из области мифов в разряд вещественных явлений, и получил грандиозный разнос за работу с личным составом. Всё отделение собралось под окнами штаба послушать отзвуки бури библейского размаха, обрушившейся на голову подловатого и туповатого Фрибеля. Оберштурмфюрер, как и положено всякому мифическому существу, оказался истинным громовержцем. Хайнц давился вином от разбиравшего его хохота, покуда Эрвин приводил зубодробильные эпитеты, которыми начальство сполна наградило незадачливого командира отделения.

— А знаешь, Хайни, что самое интересное? Оберштурмфюрер вопил: «Не сметь калечить этих солдат!» Кричал, что наше отделение представляет большую ценность. Вообрази, Хайни: мы — ценность!

— Да ладно тебе, — не поверил Хайнц.

— Слушай, он так орал. Грозился, что ещё одна такая драка, и Фрибель отправится на фронт. Вместе с Людеке. Вот ещё что, — Эрвин поднялся с нар, — я, конечно, не ангел, чтобы вывести тебя, как святого Петра, из темницы, но кое-какие чудеса в моих силах, — он достал из-за пазухи плоский предмет, в котором Хайнц не сразу узнал свой дневник, и положил на серые доски. Рядом поставил баночку с канцелярским клеем.

— Собрать я всё собрал, а склеивать ты уж сам будешь. Всё равно тут делать нечего.

Хайнц улыбнулся:

— Эрвин, ты и впрямь просто ангел.

— Давай, ремонтируй свои записи. А после войны пиши книгу, как ты офицерские толчки драил во славу фатерлянда.

— Между прочим, офицерский нужник — курорт, — сказал Хайнц. — Я будто неделю в отпуске провёл.

— Ещё бы. Да всё что угодно лучше, чем наш цербер из «кацет».

— Людеке я, в конце концов, убью, — мрачно пообещал Хайнц.

— Ну это ты зря. Он же уникум. Эта обезьяна, оказывается, даже читать умеет. Представь, сколько сил в него какой-то дрессировщик вложил, как же надо постараться, чтобы такое животное грамоте обучить, — попытался пошутить Эрвин. Хайнц только вздохнул. Тогда Эрвин бодро добавил:

— Я вот ещё слышал, на днях наш новый командир приезжает. Ну наконец-то! Офицер, причём какой-то особенный.

— Да мы скорее второго пришествия тут дождёмся, чем командира этого, — уныло ответил Хайнц, бережно взяв на колени растерзанный дневник и заодно словив занозу с колючих досок. — И кстати, от кого ты это слышал, насчёт приезда? Случайно не от Пфайфера?

— Да ну его, — отмахнулся Эрвин, будто отгоняя муху, — кто ж ему верит! В комендатуре говорят.

— А какими ветрами тебя туда занесло?

— Да так. Сегодня с утра опять ящики привозили, только какие-то странные…

— Офицерскую туалетную бумагу, именную, — фыркнул Хайнц. — Наградную.

— Да тише ты, — одёрнул его Эрвин. — Ещё услышит кто. Ну бывай… И выше нос, ты же герой.

Хайнц действительно стал героем. В отделении, состоявшем сплошь из необстрелянных новобранцев, он занял почётное место сорвиголовы, бешеного парня, запросто способного броситься с кулаками на начальство за попрание своего достоинства и потом легко выкрутиться из неприятностей. Было чему радоваться. Но единственное, что испытывал Хайнц в связи со всей этой историей, был стыд. Мерзкий, липкий и холодный стыд за то, что с ним пытались сделать, распяв в коридоре казармы.

Так или иначе, общественный вес Хайнца в отделении резко изменился, и нельзя было сказать, что Хайнцу новое положение дел не нравилось. Людеке, когда отчитывал его за что-нибудь, больше не лупил и не хватал за шиворот и не вспоминал о дневниковых записках. Гутман от него беззастенчиво шарахался. Хафнер хотел было провести акцию возмездия, для чего долго подкарауливал Хайнца в тёмном тупике коридора, у солдатского нужника, но Хайнц удачно увернулся от пинка в пах и врезал Хафнеру по поджившему носу, а затем пообещал утопить его в сортире. Хафнер больше не лез, а сослуживцам наврал, что поскользнулся в душевой.

Фриц Дикфельд, весёлый человек, никогда не расстававшийся с губной гармошкой, нарисовал на обороте какой-то листовки большой, раза в два больше настоящего, Железный крест, написал внизу: «Именем Фюрера СС-шютце Хайнц Рихтер награждается Железным крестом первого класса» и прилепил всё это безобразие на стену рядом с койкой Хайнца. Там оно висело пару дней, пока не было содрано Людеке.

* * *

Перебрав в памяти события последней недели, Хайнц оценил их как вполне достойные того, чтобы поведать о них дневнику. Он огляделся по сторонам, достал из левого кармана подклеенную книжечку в кожаном переплёте и остро заточенный карандаш, тот самый, что ему оставил в пользование неизвестный офицер, и оглянулся ещё раз.

Углы промозглого, с низким потолком помещения тонули в темноте. Помещение называлось «комнатой досуга», но больше походило на третьеразрядный склад, из которого вынесли мешки с капустой, а взамен затащили обшарпанные канцелярские столы и контуженые табуреты, припадавшие на одну из конечностей, — к тому же стоило на таком табурете хоть чуть повернуться, раздавался подагрический скрип, от которого сводило челюсти, и ножки табурета закручивались винтом. На самой облупленной из четырёх стен мрачновато, совсем по-зимнему синело два квадратных окна. В центре комнаты в круге пыльно-жёлтого света, около стола, расположился примерно десяток солдат, играющих, конечно же, в карты, — других дел по вечерам у них обычно не находилось. Лампа на длинном перекрученном проводе висела над самым столом. К утлому плафону был дополнительно приделан бумажный козырёк, он янтарно просвечивал, темнея по краю зеркально перевёрнутым готическим заголовком. Солдаты хлопали засаленными картами о стол и глухо переговаривались. Иногда под кем-нибудь из них истерически взвизгивал табурет, и сидящий на мгновение замирал с комичным выражением на лице, а остальные похохатывали. Отдельно от прочих, на узкой скамье у входа пристроились Хафнер с Гутманом. Их шепотки холодной струйкой просачивались сквозь приглушённый гомон игроков. Ну прямо как девчонки, подумал Хайнц с отвращением.

У окна, там, где сильнее всего дуло из щелей в рассохшейся раме, за столом одиноко сидел, сгорбившись, Вилли Фрай. Он вдумчиво листал номера «Германии» за прошлые годы. Хайнц не уставал поражаться, какому кретину вздумалось снабдить ублюдочный интерьер солдатской комнаты досуга слежавшимися кучами журналов конца тридцатых и самого начала сороковых годов, причём журналов серьёзных, научных: «Германия», «Биология», «Слова и вещи», «Родовые гербы»… «Слова и вещи» были целиком посвящены науке под названием «ономастика» — Хайнц даже не знал, что это такое, а копаться в макулатуре у него не было никакого желания. Единственным из всего отделения, кто охотно рылся в этой свалке, был Вилли Фрай. Ну и ещё иногда Эрвин — по настроению. Фрай листал журналы так бережно, словно сидел не в казарме, а в публичной библиотеке. В стандартных солдатских развлечениях Вилли никогда не участвовал. Не умел курить, на дух не переносил шнапс, а игру в карты находил смертельно скучным занятием. Среди семнадцати-восемнадцатилетних Вилли Фрай считался малолеткой — ему было шестнадцать. Солдаты его всячески унижали, а он держался отчуждённо. Не дичился только Хайнца, Эрвина да ещё Фрица Дикфельда — потому что они над ним никогда не издевались, в отличие от прочих. С того самого дня, как было сформировано их странное, никому не нужное, никчёмное отделение, Хайнц часто задавался вопросом, на кой чёрт кому-то взбрело в голову выдернуть Вилли из-за школьной парты и отправить на службу в Ваффен-СС.

Однажды Вилли рассказал Хайнцу с Эрвином, как это произошло.

Весной по городку, где жила семья Фрая, поползли слухи, будто эсэсовцы приезжают в трудовые лагеря (обязательные для каждого молодого немца), там собирают юношей в каком-нибудь помещении побольше, якобы для того, чтобы зачитать важное сообщение или устроить лекцию, а затем шантажом и угрозами вынуждают парней подписывать заблаговременно подготовленные бланки заявлений о вступлении в войска СС. Именно таким образом в «элиту» чуть было не загремел старший брат Вилли — он, едва завидев из окна пару автомобилей, из которых деловито вылезали люди в серой униформе, всё сразу понял и побежал прятаться на чердак. Там, в пыли, между часто натыканными стойками и подкосами, подпирающими пологие стропила, он просидел до самого вечера, помня об отцовском наказе не сметь связываться с СС. Получил нагоняй от руководителей, но зато лишился сомнительной чести носить на воротнике эсэсовский символ — сдвоенные руны-молнии. А через два месяца его по призыву загрёб вермахт.

Сам Вилли в то время только начал учёбу в профессиональной школе и наивно полагал, что в учебные заведения эсэсовцы не сунутся. «Как бы не так», — хмуро повторял он, щелчком сбрасывая соринки с рукава серого кителя. Как-то утром на доске с расписанием нарисовалось огромное объявление, полуметровыми буквами вопиющее о том, что после обеда состоится лекция — «чего-то там про укрепление национал-социалистического мировоззрения» — и что явка на неё для всех обязательна. Перед входом в аудиторию торчал замурзанный тип в штатском, он быстро, но остро — будто ножом резал — оглядывал каждого входящего и в соответствии с одному ему ведомыми критериями отбирал слушателей: кому-то позволял входить, а кого-то отправлял прочь. Оглядев Вилли Фрая — весьма и весьма высокого для своих лет, светловолосого и голубоглазого, — потасканный чмырь спросил про возраст; получив ответ, досадливо поморщился, но велел входить. Аудитория была уже битком набита. Вилли зажали в самый угол. Хмырь в штатском вкатился внутрь, за ним вошли трое подтянутых господ в эсэсовской форме (один нёс кипу бумаг), а вслед за офицерами впёрлись двое полицейских и один преподаватель. Полицейские заперли дверь на ключ, да ещё встали по сторонам от неё. Главный эсэсовец — Вилли тогда не умел толком различать их звания — взобрался на возвышение за преподавательской кафедрой и после краткой и неуклюжей речи о роли каждого немца в деле достижения победы, о величии службы в войсках СС и о воинском долге немецкого мужчины приказал всем становиться в очередь на заполнение заявлений. Аудитория забурлила, ропот покатился с задних рядов к кафедре. Срывая голос, офицер закричал, что это якобы «личный приказ самого фюрера» — «призывать в элитные войска образованную молодёжь, которая так нужна на фронте». Младший офицер тем временем раскладывал на столе бумаги, а его помощник бестолково махал на толпу руками, пытаясь призвать учащихся к порядку и тишине. Преподаватель стоял как манекен. Замызганный хмырь тщился отвоевать у молодых людей стулья для того, чтобы предоставить подпорки под эсэсовские седалища. Главный эсэсовец, надсаживаясь, вторично приказал становиться в очередь — «иначе всех вас арестуют и отправят в концлагеря за невыполнение приказа фюрера». Парни нерешительно переглядывались, повторяя друг другу: «Приказ фюрера!» Задние ряды вдруг ломанули к двери, отбросив чмыря в штатском и снеся стол с бланками. Полицейские достали пистолеты. Тогда взвизгнули створки дальнего окна. Главный эсэсовец, трупно пожелтев от бешенства, выхватил пистолет и пальнул в потолок. На мгновение все замерли, пригнувшись под весом звенящей тишины. Потом двое учеников медленно подняли опрокинутый стол. «Что за трусливое стадо! — возопил эсэсовец. — Скопище слюнтяев! Сейчас, в эти самые минуты, наши солдаты героически сражаются за будущее великой Германии! А что делаете вы? Вы позорите немецкий народ! Вы предаёте нашего фюрера! Можете ли вы после этого называться немцами?!» Несколько рук потянулись за рассыпанными по полу бумагами. В длинной очереди подписывающих заявления Вилли оказался одним из первых. «Я не хочу быть трусом», — сказал он дома разгневанному отцу.

Эта история в целом оказалась похожа на «принудительно-добровольное» вступление в войска СС Хайнца и Эрвина. Эрвину по окончании школы незамедлительно пришла повестка из призывного пункта, и, когда он явился по указанному адресу, там объявили, что никаких университетов ему не будет, пока он не послужит отечеству в войсках СС. Что же касается Хайнца, то у его родителей были связи в нужных кругах, и человек, занимавший в эсэсовской иерархии далеко не последнее место, обещал устроить всё так, чтобы единственный сын Рихтеров не попал на фронт. Пока неизвестный Хайнцу эсэсовец вроде держал своё обещание.

Рассказ Вилли Фрая был подробно записан в Хайнцовом дневнике. Прежде Хайнц на несколько страниц расписал, как было сформировано их странное отделение, — солдат привозили из разных мест и в самом различном качестве — Хайнц, например, прибыл в должности писаря при одном хауптштурмфюрере, редкостном миляге, обожавшем животных, весельчаке, любившем потешить подчинённых сочными рассказами о том, как он, будучи командиром взвода в составе айнзатцкоманды, вешал польских партизан, а перешёл на более спокойную работу из-за того, что однажды метко брошенная польской девочкой граната снесла ему почти полкрупа.

В окончательном виде отделение насчитывало тринадцать человек, не считая командира, шарфюрера Фрибеля, и его усердного зама, унтершарфюрера Людеке. Это число — тринадцать — суеверного Хайнца угнетало. Их привезли в Адлерштайн — крохотный городок посреди елового леса. Адлерштайн можно было бы даже назвать деревней, если б не его солидные каменные здания, замшелые остатки крепостных стен и внушительных размеров готическая церковь. Всё это Хайнц успел разглядеть, пока они ехали по узким городским улицам.

Расположение находилось на краю города, занимая бывший дворец какого-то аристократа (по россказням новых хозяев, содержавшего целый гарем и околевшего от сифилиса). В плане дворец напоминал широкую букву «Н». Перед парадным подъездом была площадь с недействующим фонтаном, которая использовалась для развода караулов, а ещё предназначалась для автомобилей эсэсовских чинов — машины медленно огибали фонтан по изящной дуге и торжественно причаливали прямиком к основанию высокой лестницы. От площади до глухих железных ворот с витой колючей проволокой поверху распластались в грязи остатки некогда пышного сада. Весь кустарник и все крупные деревья были вырублены; широкие, как столы, пни кругло, слепо смотрели в небо. Хайнц запомнил, как пуст был парк в сумрачный день, когда прибыло их отделение, и никого не было на площади, только тепло желтели окна дворца, да темнели у его дверей неподвижные фигуры часовых. А ещё на огромном пне у дороги, по которой, далеко объезжая штаб, проползла колонна грузовиков, сидел в скорбной позе человек в форме и делал выговор большой овчарке, поводя у неё перед носом свёрнутой в трубку газетой. Овчарка в ответ насмешливо улыбалась и колотила хвостом по редкой пожухлой траве. Человек проследил за неспешным движением грузовиков так, как обычно следят за ходом облаков — всем своим видом выражая невозмутимое философское безделье. Овчарка улыбнулась проезжающим и задорно махнула хвостом. Уже тогда Хайнц подумал, что «сверхсекретный объект», очевидно, насквозь провонял духом хронического ничегонеделания — жалкая кучка офицеров, разочаровавшихся во всём на свете и тихо спивающихся в запертых кабинетах, и рота охранников, вконец опустившихся в тиши провинциального городка. Дальнейшее пребывание в расположении показало Хайнцу, что он был прав, но лишь отчасти — всё-таки в недрах штаба велась какая-то таинственная деятельность, и притом порой весьма активная — кто-то там заседал до полуночи, приезжали какие-то чины, привозился груз неясного назначения.

По обеим сторонам от дворца и позади него находились гаражи, хозяйственные постройки, а также тюрьма, устрашающего вида бетонный бункер на случай авианалётов (казалось, это сооружение однажды ночью вылезло из самых глубин земли) и кирпичные коробки казарм. Как-то раз Хайнц набросал в дневнике примерный план всего расположения, хоть и понимал, что ему сильно не поздоровится, если эта черкатня попадётся на глаза какому-нибудь офицеру.

Хайнц обстоятельно записал события последней недели, включая своё столкновение с Людеке и пребывание под «строгим арестом». Хотел было закрыть дневник, но передумал и ещё раз вывел дату, аккуратно её подчеркнув.

14. X.44.

«Всё по-прежнему. Вопрос: кто мы тут и в каком качестве здесь находимся? Кому нужны? Ведь нужны же кому-то. Солдаты из охраны могут получить увольнение в город. А мы — нет. Мы тут как будто на карантине в изоляторе. Почему? Позавчера Майер с Книттелем канючили, что здесь ни работы, ни развлечений. Что лучше бы нас на фронт отправили. И ещё: «Каждый солдат имеет право на бордель», — совсем охренели от скуки, раньше от них такого не было слышно. А бордель в городе есть, охранники получают на него к увольнительной специальные талончики. Майер пытался один выменять, Фрибель ему вломил за это. Фрибель — на все «разрешите спросить» отвечает: «Приказ». Не подступишься. «Ждите приезда командира». Ну и где, наконец, этот командир? Видать, сдох по дороге. Уже полмесяца ждём. Состаримся тут.

Сегодня разговаривали о днях рождения, и вот какая интересная штука выяснилась: все мы родились в июле месяце, разброс в датах — с 7 по 12. Будто нарочно так отделение подобрали. Как это понимать? Случайность? Пытался спрашивать что-нибудь ещё — про родителей, братьев-сестёр и т. д. — пока не послали. Вроде больше ничего общего.

По-прежнему опрашиваю охранников. Насчёт нашего отделения: «Самим интересно, зачем вы тут». Про обещанного командира: «Говорят, какой-то чокнутый». Ничего не скажешь, воодушевляет.

Сегодня опять возили на стрельбище. Фрибель в своём репертуаре — очередной перл: «Ствол карабина должен быть как основной, я бы даже сказал главный, жизненный орган солдата». Всё отделение едва ли не аплодировало.

А кстати, к бордельным талончикам выдают в придачу по три штуки презеров и средства личной гигиены. Говорят, на город приходится всего десяток шлюх, старых и жирных. А Майер ещё к ним хочет. А Райф выцыганил у кого-то из охраны набор порнооткрыток, сейчас они ходят по рукам. Получая их назад, он всегда краснеет как дурак. Из-за этого Курт его всё подкалывает, да только Райф отмалчивается и краснеет ещё больше. Он вообще странный, от него целыми днями ни слова не услышишь».

Хайнц задумчиво почесал висок тупым концом офицерского карандаша — ничего сколько-нибудь значимого больше в голову не приходило. Он засунул карандаш в карман. Заметив краем глаза движение за спиной, судорожно дёрнулся, локтем прикрывая дневник, оборачиваясь, — и виновато-облегчённо улыбнулся, увидев Эрвина с облезлой коробкой шахмат под мышкой.

— Да у вас нервы шалят, сударь, — сказал Эрвин, пинком подогнав к столу табурет и усаживаясь напротив. — Как насчёт турнира?

— Ты же вроде составил неплохую компанию нашим картёжникам.

— Да пошли они в задницу. Сказать, на что они сейчас играют?

— Ну и?.. — без особой охоты спросил Хайнц.

Эрвин, перегнувшись через стол, хотел было что-то прошептать, но уставился куда-то вбок. Хайнц посмотрел туда же и увидел злобно ощерившегося Майера, поводящего указательным пальцем из стороны в сторону.

— Ну их к чёрту, — пробормотал Эрвин. — Потом скажу.

— Не больно-то интересно, — Хайнц лениво расставлял фигуры по облупленной доске. — В прошлый раз я был за белых, — напомнил он, — сегодня ты за белых, да?

Эрвин рассеянно посмотрел в тот угол, где сидел Вилли Фрай.

— Слышь, Вилли, иди-ка сюда. Хватит там плесенью покрываться. Будешь у нас арбитром. А то этот великий стратег опять начнёт у меня ходы назад требовать, когда жареным запахнет.

Вилли Фрай застенчиво улыбнулся и мотнул головой — нет, мол, спасибо, но не хочу.

— Чего ты там такое читаешь, прямо оторваться не можешь? — не отставал Эрвин.

— Про трон Кримхильды, — улыбнулся Вилли Фрай.

— А-а…

— А что это вообще такое? — встрял Хайнц. — Чего в нём интересного?

— Это археологический памятник под Майнцем, — снисходительно пояснил Эрвин. — Стыдно не знать. А ещё сын историка.

— Да я археологией никогда не интересовался, — пренебрежительно скривился Хайнц. — В черепках копаться, вот ещё…

— Это не черепки, — Фрай укоризненно посмотрел на Хайнца. — Это культовое место древних германцев. Там наши предки поклонялись солнцу.

— Херня, — фыркнул Эрвин. — Чушь полная. Обыкновенный древнеримский карьер. Римляне там камень добывали для своих дорог, когда германцы ещё в звериных шкурах ходили. А наши учёные готовы объявить это место всем чем угодно, потому как там, видите ли, пара свастик на стенах нацарапана.

— Вот тут один тоже опровержение пишет, — Фрай перевернул страницу. — Студент Мюнхенского университета, представляете? Можно сказать, наш ровесник — и в таком журнале напечатался…

— Серьёзно? Ну-ка, покажи! — потребовал Эрвин, соскочил с табурета и в ту же секунду оказался за спиной Вилли Фрая. На студенчество Эрвин готов был молиться. Во сне он часто видел себя не в казарме — в огромной светлой аудитории, а шарфюрер Фрибель сказочно преображался, прямо поверх униформы обрастая штатским костюмом, обзаводясь очочками, сообщающими его физиономии порядочность и учёность необыкновенную, получал в руки папку с лекциями, отчего вдруг начинал говорить полноценным литературным языком, и, скрипя мелом, размашисто записывал на доске латинские термины. Армию Эрвин ненавидел — за муштру и самодовольную унтерскую тупость. Из школы он перенёс в казарму свою репутацию всезнайки, и в отделении им даже немного гордились, как обычно гордятся силачом или острословом.

Эрвин протянул руку над плечом Фрая и приподнял тяжёлый отсыревший журнал.

— А ведь и правда студент. Слышь, Хайнц?

Хайнц за компанию подошёл посмотреть. Статья занимала страницу и являлась репликой на вялую многостраничную писанину какого-то профессора. Пробежавшись взглядом по первому столбцу, Хайнц с удивлением отметил, что по сути, статья была ядовитейшим разносом, беззастенчиво распотрошившим в клочья слащаво-народнический бред сановитого учёного. Обаятельный колючий сарказм пришёлся Хайнцу по душе, и он с любопытством посмотрел на блёклую фотографию в левом верхнем углу страницы. Парню на снимке наверняка должно было быть за двадцать, но выглядел он сущим школьником: светловолосый и лохматый, с мягкими чертами тонкого лица, с неказистыми, чересчур большими круглыми очками на носу — а ещё он жизнерадостно улыбался во весь рот — Хайнц поймал себя на том, что глупо лыбится в ответ.

Эрвин тоже улыбался — радовался, видать, за этого студента.

— Скорее всего, сынок какого-нибудь ректора, — решил проявить скепсис Хайнц. — Сидит сейчас где-нибудь в министерстве образования и статейки пописывает, а мы тут отправки на фронт ждём.

— Да ну тебя, — обиделся Эрвин. — Он, может, давно где-нибудь в брянских болотах гниёт, а ты тут на него…

Хайнц ещё раз взглянул на снимок и вдруг увидел вместо улыбки жуткий мертвецкий оскал коричневых дёсен в клочьях сгнившей кожи, разбитые очки, склизкое копошение в заплесневелой униформе, осколки снаряда, застрявшие под рёбрами… Хайнца перетряхнуло. А у какой-нибудь за одну ночь поседевшей женщины такая фотография до сих пор стоит на каминной полке. Хайнц вспомнил, что уже больше месяца не писал родителям, — завтра же напишу, поклялся он про себя. И с внезапной горечью подумал: «Господи, ну пусть этот симпатичный парень останется жив!»

* * *

После отбоя Хайнц взбил кулаком плоскую, как выброшенная на берег рыба, подушку, чтоб была повыше, и с головой укрылся колючим провонявшим мышами одеялом, чтобы поскорее согреться. В небольшом помещении — для сна отделению была отчего-то выделена особая комната — стояла пронзительная тишина. Возле окна по полу через равные промежутки времени проходил веер стерильно-белого света, прорезая сине-серый сумрак, — это прожектор с вышки обшаривал двор. Далеко залаяла собака. Хайнц моргал, чувствуя песок в глазах. Спать почему-то расхотелось. Он повернулся на бок, чтобы лучше видеть окно. На соседней койке свернулся Пфайфер. Прожектор, заглядывая в комнату, серебрил мелкие ворсинки на его одеяле. Всё чудилось, что в дверном проёме кто-то стоит, хотя дверь была плотно закрыта. Хайнц с минуту пристально глядел на неё и, успокоившись, повернулся на другой бок.

— Хайнц, приём, — отчётливо прошептали с соседней койки. — Ты что, спишь?

— Уже нет, — Хайнц раздражённо отбросил одеяло. — Ну чего тебе, Пауль?

— А ты почему не спишь?

— А ты почему?

— А я охренительную новость узнал, вечером рассказать не успел. — Пфайфер приподнялся на локте и шумно поскрёб пятернёй недавно обритый затылок. На фоне окна его голова выглядела чёрным ушастым силуэтом с лунной каёмкой, лица совсем не было видно, но Хайнц чувствовал, как Пауль вкусно улыбается, до поры пережёвывая рвущиеся с языка слова. У Пфайфера всегда были новости, и они всегда были «охренительными». Из любой ерунды, яйца выеденного не стоящей, он умел создать аппетитную сенсацию, и, как всякого самозабвенного художника, его нимало не беспокоил тот факт, что сведения, расписанные его без устали работающим воображением в самые экзотические цвета, напрочь теряли после такой высокохудожественной обработки свою главную ценность — достоверность. Он щедро делился самодельными сокровищами со всеми окружающими — высшей наградой для него были изумлённые восклицания собеседника — и по-настоящему страдал, если его не терпящая простоя фабрика скандальных новостей и невероятных историй не имела возможности сбыть свой яркий, броский, но совершенно никчёмный и в придачу скоропортящийся товар. Сослуживцы раскусили Пфайфера ещё в первые дни, так что его россказни давно уже не воспринимал всерьёз никто, кроме Вилли Фрая, который верил любой небылице, как ребёнок.

— Ты, наверное, слышал, что к нам на днях наш новый командир приезжает, — выдал Пфайфер своё коронное вступление. Его бесчисленные сообщения частенько начинались именно с этих слов: «Вы, наверное, слыхали, что…» — и дальше обычно шёл какой-нибудь приевшийся слух, давно уже муссирующийся и оттого выцветший и почти развеявшийся, но вдруг получающий новую жизнь в медовых устах божьего соловья Пфайфера.

— Ну слышал — и что? — со злой скукой спросил Хайнц. Спать совершенно расхотелось — а это означало, что, заснув-таки под утро, завтра на зарядке он будет чувствовать себя трупом, а на поверке будет стоять как бревно, то и дело заваливаясь на бок, и все силы прикладывать к тому, чтобы держать глаза открытыми и не прослушать свою фамилию. — Ну и когда, наконец, он прикатит?

— Дня через три. И, между прочим, он не простой офицер — а работник оч-чень секретной организации. — Пфайфер аж облизнулся. — Угадай, какой?

— «Лебенсборн», — брякнул Хайнц самое нелепое, что только пришло в голову, и решил выхватить у Пфайфера эстафету заливистого вранья, чтоб тот поскорее заткнулся: — Приедет спец из «Лебенсборна» и будет нас учить, как делать арийским матерям арийских детишек. Десять здоровых детей — Железный крест первой степени. Можешь завтра всем рассказать. А сейчас спи.

— Какой тебе «Лебенсборн», бери выше — «Аненэрбе»!

— Пфайфер, — строго произнёс Хайнц.

— А? — несколько обескуражено отозвался тот. — Ну чего, говори.

— Тебя хорошо засылать в тыл к врагам, вот чего. В качестве новейшего оружия с гигантским радиусом поражения. Называется дезинформационная бомба. Кому угодно вынесет мозги. Надо будет предложить учёным из твоего «Аненэрбе».

— Ну почему оно моё? Я насчёт «Аненэрбе» серьёзно говорю!

— Пфайфер, заткни шипелку, пока всех тут не перебудил!

— Ну, раз тебе неинтересно…

— Да, неинтересно, я спать хочу! — Хайнц демонстративно сунул голову под подушку и так рванул на себя одеяло, что оголившиеся пятки окунулись в холод. Он подобрал ноги и прислушался к внезапному скрипу на верхнем ярусе. Через секунду оттуда раздался шёпот Эрвина:

— Слышь, Пфайфер, по-моему, ты чего-то здорово напутал. «Аненэрбе» — это общие СС, а мы — войска СС. С каких это пор штафирки будут нами командовать? Представь себе, какой-нибудь доцент. И вот он приезжает командовать пехтурой. Чепуха ведь! Да ему одного взгляда на Людеке хватит, чтоб от безнадёги на собственных подтяжках повеситься!

— Мало ли, может, «Аненэрбе» зачем-то понадобилось вооружённое отделение, — предположил Пфайфер.

— Ага, отделение… Маловато, тебе не кажется? Кому нужна дюжина новобранцев?

— Ну всё, воодушевился Хайнц, сейчас Эрвин уничтожит этого свистуна. Хайнц приготовился слушать и поддакивать, но тут в дискуссию вступил ещё один собеседник: Курт Радемахер, несчастливый обитатель верхнего этажа Пфайферовой койки, он мог засыпать только в полной тишине, отчего возымел привычку регулярно хулить болтливого соседа снизу самыми чёрными словами. Вообще, по убеждению Радемахера, почти каждый человек на свете заслуживал того, чтоб его если не вздули хорошенько, то хотя бы как следует выругали.

— «Аненэрбе»… — растягивая каждый слог, задумчиво прошептал Курт и вынес вердикт: — Дерьмо.

Вердикт, надо сказать, не отличался оригинальностью. Множество вещей куда менее значительных, чем эсэсовское исследовательское общество «Наследие предков», ежедневно заслуживали со стороны Курта в точности такой же приговор. На сей раз Радемахер решил обосновать своё категорическое высказывание:

— Гробокопатели. Могилы разрывают. В костях ковыряются…

— Почему, не только, — вставил предпочитающий объективность Эрвин. — Они разными науками занимаются. Биологией, медициной…

— …в «кацет», — закончил Радемахер. — Над заключёнными. Мне дядя рассказывал.

— Ну так там же преступники сидят, — сказал Пфайфер.

— Всё равно свинство собачье. Вот если бы фюрер знал об этом! Он бы всех этих учёных… Вырожденцев…

— Думаешь, он не знает? — как-то отрешённо, очень по-взрослому спросил Эрвин.

— Ребята, давайте спать, а? — взмолился Хайнц, чувствуя мерзкий холодок внутри, — а ну как их подслушивают, те же стукачи Гутман с Хафнером, проснулись, гниды, и запоминают сейчас каждое слово. Сам Хайнц однажды попался, при всём отделении неудачно пошутив по поводу эсэсовской символики, а именно насчёт черепа с костями, и после имел пренеприятнейшую беседу с Фрибелем о чести и долге в убогом понимании шарфюрера — к счастью, дальше него дело не пошло.

— Куда спать, я ещё не договорил, — взвился Пфайфер. — Этот человек из «Аненэрбе» — представляете? — в чине — не поверите! — обергруппенфюрера!

Радемахер проиграл губами целую симфонию, очень неблагозвучную (Хайнц на него зашикал), а Эрвин жалостливо прошептал:

— Пауль, поди остуди голову. А потом подумай: ну с какого большого бодуна он будет обергруппенфюрером?

— А вы случайно не знаете, к чему могут крысы сниться? — сменил тему Радемахер.

— Вот уж чем никогда не интересовался, так это сонниками, — сказал Эрвин.

— А что тебе приснилось? — полюбопытствовал Пфайфер.

— Дрянь паршивая… — Курт надолго замолчал и, когда уже все решили, что он ничего не будет рассказывать, всё-таки продолжил: — Снилось мне, что приезжаю домой — ну, война закончилась, или вроде того. Как в город приехал, не помню, а помню только, что подхожу к родительскому дому возле нашей пекарни, дверь почему-то нараспашку, захожу внутрь — и никого. Ни единой живой души. Тишина. И солнце как будто во все окна сразу. И пыль, знаете, вертится — махнёшь так рукой, и она кружится в солнечных лучах. Я по всем комнатам побежал, думаю, уехали они, что ли, без меня? Дёргаю ящик отцовского стола — а там шевелится всё, копошится — крысы! Чёртова уйма крыс! Прямо так и попёрли оттуда. Шкаф открываю — на меня лавина крыс рушится, ну и дерьмо, и ведь живые, нюхают чего-то, лезут куда-то, хвосты их эти мерзкие… А потом отовсюду хлынули, изо всех щелей уже высираются, полная дьявольщина! Совершенно дерьмовый сон.

Все молчали. Хайнц думал о своих родителях и о том, что завтра — непременно! — напишет им самое что ни на есть обстоятельное письмо, не просто пару жалких строчек. Пфайфер совсем тихо спросил:

— Курт, а у тебя где семья живёт?

— В Вендельштайне. У нас лучшая пекарня в городе.

— Это где?

— Под Нюрнбергом.

— Бомбят?

— Пишут, что нет…

Все по очереди вздохнули. Эрвин заскрипел койкой, устраиваясь поудобнее, и громко прошептал:

— Да ладно вам, сны. Я вот как сюда, в Адлерштайн этот чёртов, попал, так почти каждую ночь такую пакость вижу, что впору от нервов лечиться. Сейчас вот только, пока вы меня не разбудили, видел какую-то бабу без головы. Причём ходячую.

— А я, — фыркнул Хайнц, — наоборот, башку без всего остального. Летающую.

— А Пфайфер видел во сне обергруппенфюрера, — заключил Радемахер.

— Обезглавленного. Фуражка над пустым местом висела.

— А башка вокруг летала!

— И крысы по нему ползали, из карманов вылезали…

Под утро Хайнцу приснился обергруппенфюрер СС. Он прошёлся перед строем — его серое кожаное пальто блестело под мелким дождём — и остановился напротив Хайнца. Обергруппенфюрер вытащил из бездонного кармана десяток живых крыс, связанных хвостами, и торжественно сообщил, что руководство «Аненэрбе» поручает рядовому Рихтеру исследовать этих крыс на предмет проверки расовой чистоты.

Адлерштайн

17 октября 1944 года

Колонна Муравьёв совершала марш-бросок с полной выкладкой. Несколько солдат тащили тонкие прутики, один — какую-то мелочь с зеркальными крылышками, и ещё один волок многоногую каракатицу втрое больше себя самого. Муравей-офицер — во всяком случае, Хайнц решил, что это именно офицер, потому что он был самым большим и самым чёрным среди прочих, — шествовал в середине колонны налегке и нервно поводил усами: наверное, подозревал, что впереди его отряд ждёт засада. Это была дерзкая вылазка — пересечь обширную местность, напрочь лишённую укрытий, да ещё почему-то на такой высоте, да ещё в середине октября — правда, последние три дня были по-летнему тёплыми, вчера Хайнц даже видел бабочку, — но нельзя было сказать наверняка, что будет с погодой уже вечером — муравьи это, очевидно, знали и очень торопились. Может быть, они спешили присоединиться к своей армии. А возможно, их муравейник, подготовившийся к зиме, разбомбил сапожищами кто-нибудь из охраны расположения, и группа уцелевших защитников искала убежище. Колонна муравьёв отважно преодолевала бескрайнюю пустыню, которая для Хайнца была лишь широкими деревянными перилами. «Интересно, что они обо мне думают? — рассуждал Хайнц, почти уткнувшись носом в перила. — На что я, по их мнению, похож? Или они меня просто не замечают?» Хайнц отошёл подальше, чтобы ненароком не подавить полвзвода, и уселся на дощатый настил сторожевой вышки, свесив ноги вниз, в голубую просвеченную солнцем пустоту.

С дозорной вышки был виден целый мир. Поднявшись на неё, всегда можно было убедиться, что вселенная за пределами расположения ещё существует, несмотря ни на что. Даже несмотря на чудовищные слухи из штаба о том, что два фронта с двух сторон накатываются со скоростью горной лавины.

Этим утром солнце рассеивало над миром остатки тумана. Столбы света торжественно стояли в бледной дымке среди древней еловой черноты и тёмной паутины влажных ветвей старых лип. Пятеро солдат, рассевшихся возле перил, молчали, словно в церкви. Молчал и караульный, которому, единственному из всех, действительно полагалось в этот час находиться на вышке и гонять от неё самовольщиков из отделения Фрибеля, с утра вздумавшего занять солдат полезным делом — уборкой казармы. «И чтоб под койками тоже мыли! Я ведь потом обязательно пройдусь под вашими кроватями, посмотрю! Ну чего вы ржёте как свиньи? Я что, непонятно объясняю?» — распорядившись таким образом, Фрибель убыл в штаб, где, по некоторым заслуживающим доверия данным, застрял всерьёз и надолго, получая от начальства таинственную инструкцию. Людеке же ещё с вечера траванулся каким-то спиртосодержащим пойлом и, к жеребячьей радости всего отделения, временно избавил рядовых от своего обременительного присутствия. Утро было чудесным. Разлив воду по полу казармы, солдаты разбрелись кто куда.

При влезании на благословенную дальнюю угловую вышку, несмотря на удобство её расположения — кругом были глухие стены складов, — следовало соблюдать известные меры предосторожности. Нужно было, во-первых, идти к ней по одному, во-вторых, сворачивать за хозяйственные постройки ещё до складов, и к тому же очень желательно было придать лицу выражение крайней сосредоточенности, а походке — максимальную степень солидной поспешности, будто ты направлен каким-нибудь офицером с важным поручением и изо всех сил стараешься не расплескать из головы пункты этого поручения на долгом пути.

Таким образом, нарушая самые устои дисциплины, на вышке компанию караульному составили пять бездельников.

Деревянная, выбеленная дождями и ветрами площадка с хилым подобием навеса словно плыла куда-то в солнечной тишине. Вот так взять бы и улететь, подумал Хайнц. Куда-нибудь бесконечно далеко. Дощатый настил вместо ковра-самолёта, съестные припасы — огрызки сухарей в кармане, и станковый пулемёт — чтобы защититься от врагов. Ствол пулемёта в отливающем синевой дырчатом кожухе тупо пялился на город раструбом пламегасителя. А крутые черепичные крыши города свежо блестели, между ними виднелись туманно-серые группы деревьев с ещё не осыпавшимся кое-где золотом листьев, и небо над всем этим было такое пронзительно-синее, какое бывает только осенью. Справа невдалеке высилась тёмная, будто обугленная, церковь с узкой и острой, как вершины обступивших её елей, готической колокольней. От церкви до самого расположения тянулось обширное кладбище с печальными бледными берёзами и траурной чернотой почти оголившихся лип. С вышки хорошо были видны древние каменные кресты с тяжёлыми толстыми основаниями и покрытые мхом плиты, среди них попадались нищие захоронения последних лет. Обычно на кладбище старались не смотреть, глядели на город, на редких прохожих, и иногда лениво переговаривались ни о чём. Но в этот раз разговор зашёл именно о кладбище.

— Как-то раз я наткнулся на любопытную статью, — неторопливо рассказывал начитанный Эрвин. — Знаете, эти старые издания всяких спиритических клубов и тому подобное. У нас дома на чердаке полно этого хлама. В общем, в той статье было написано, что над свежими захоронениями будто бы остаются на несколько недель сгустки какой-то там энергии. Вроде прослойки между телом и духом. Тело в земле, душа на небесах или где ей там положено быть, а сгусток энергии летает около могилы, покуда не рассеется. И находиться среди таких штук не очень-то полезно. Недаром кладбища считаются мрачными местами. Может, всё это и чепуха, но применительно к нам кое-что объясняет. Например, постоянные ночные кошмары.

— Нагнал зауми, — равнодушно бросил Радемахер, получивший наконец-то долгожданное письмо из дома и на радостях в продолжение целого утра стойко воздерживавшийся от обычной своей ругани.

— Мракобесие, — прокомментировал доклад караульный.

Фриц Дикфельд тихо подбирал на губной гармошке недавно услышанную где-то мелодию.

А Хайнц, самый впечатлительный из всех, поёжился от внезапного озноба:

— Так что, по-твоему, получается, прямо на территории расположения какие-то остатки покойников летают?

— Вроде того, — довольно ответил Эрвин и решил припугнуть нервного приятеля: — А может, и души умерших, не нашедшие покоя… Хайни, не бледней так, ты меня пугаешь.

Караульный, насмешливо косясь на Хайнца, принялся рассказывать что-то про сторожевых собак, которые, по его словам, порой вели себя как-то странно и беспокоились без видимых причин.

— Да заткнитесь вы все, — лениво посоветовал Радемахер. — Лучше уж Майера слушать, как он про баб болтает.

— Давайте-ка я расскажу, — радостно встрял Пфайфер. — Весёленькая история на тему, и аб-со-лютно правдивая. И про баб там тоже есть, — добавил он специально для Курта.

Никто не возражал, хотя все заранее скептически ухмылялись. Не обращая внимания на ухмылки, Пфайфер, потирая руки от удовольствия, приступил к рассказу. История была такая.

Несколько лет назад, ещё до войны, еженедельное эсэсовское издание «Чёрный корпус», снабжавшее читателей не только политическими новостями, но и кое-какой духовно-интеллектуальной пищей, опубликовало на своих страницах статью про старинные немецкие кладбища. Некий щелкопёр живо расписал якобы существовавший у древних германцев полный важного мистического значения обычай, согласно которому юные девушки на выданье должны были пройти инициацию, совокупившись с юношами на могилах предков. Таким образом духи почитаемых героев будто бы могли получить новое земное воплощение, придя в мир зачатыми на кладбищах младенцами. Эта замечательная идея не то была высказана самим рейхсфюрером Гиммлером, не то просто получила у него поддержку. Так или иначе, но Гиммлер рассудил: почему бы эсэсовцам, наследникам великих германцев, и их жёнам не возродить древний обряд? Гиммлер посчитал, что это — безотказный приём, способствующий реинкарнации величайших арийских героев. Чтобы подтвердить полную серьёзность высказанной рейхсфюрером эпохальной мысли, газета напечатала под статьёй внушительный список старинных кладбищ, рекомендованных эсэсовскими исследователями для столь ответственной деятельности. И продолжала затем время от времени публиковать адреса «героических» захоронений. И всё бы ничего, если б номер газеты с этой статьёй не попался на глаза одному молоденькому унтерштурмфюреру. Молодой человек был свято ограничен, свято фанатичен, всякий приказ начальства воспринимал как предначертание свыше, а всякое пожелание того же начальства — как приказ и готов был, не задумываясь, хоть на голову встать и ногами подрыгать ровно в полдень перед Бранденбургскими воротами, если б какой-нибудь чин ему брякнул, что тем самым он послужит возвеличиванию нации в целом и СС в частности. А ещё молодой человек недавно сочетался браком с милой девушкой в полном соответствии с новомодным языческим ритуалом — перед алтарём, укрытым полотнищем со свастикой, украшенным портретом фюрера, убранным зелёными ветвями, обставленным штандартами и поддерживающими их младшими эсэсовцами, с велеречивым начальником в роли патера. Ожениться-то офицерик оженился, всё честь по чести, да вот, оказывается, для зачатия детей теперь тоже вполне определённый обряд существует. Ну что ж, пикантно. Ладно хоть начальник для этого дела не требуется. Долго не думая, летним вечером, в поздний час, молодой человек запаковался в парадную эсэсовскую униформу, нацепил партийный значок, чтоб духи предков видели, что он не так, разгильдяй какой-нибудь, а преданный сын партии и народа, жена его тоже приоделась, — и, дождавшись полуночи, счастливая парочка направилась к одному из рекомендованных газетой некрополей — выполнять священный долг перед рейхом. Ночь была чудесная, и вековые имперские дубы что-то тихо шептали, словно пытающийся ухватить зловредную рифму поэт-романтик, вымучивающий стихотворение про залитое лунным светом кладбище. Кладбище, кстати, было большим — парочка притомилась, выискивая самое внушительное захоронение. Наконец, наиболее помпезное и приемлемое древнее надгробие было найдено, и молодожёны, расстелив благоразумно прихваченный плед, принялись целоваться — необычность обстановки способствовала особенному накалу чувств.

В это самое время в лунную ночь выполз из маленького домика кладбищенский сторож, порядком подзаправившийся и оттого мерно раскачивающийся в такт неверным шагам. Сторожу несвоевременно взбрело в голову проверить, не появилась ли вновь на стене церкви на краю кладбища богохульная надпись «Христос — жид». Старик знал, что надпись поздними вечерами аккуратно подновляют поганцы из Гитлерюгенда, и клялся, что когда-нибудь непременно поймает паршивцев и назидательно выдерет их веником из ядрёной кладбищенской крапивы. И вот сторож направился к церкви, пьяный, как змий, так что ноги понесли его не туда, куда нужно, а в сторону вовсе даже противоположенную. Сторож, седой как лунь, длинновласый, с апостольской бородой, в выпростанной белой рубахе, нёс в руке кольцо с единственным, но очень внушительным ключом от своего дома, и глаза старика от благотворного принятия на грудь горели неугасимым светом. Проплыв мимо замшелых крестов и обогнув мраморного ангела, старик встал как вкопанный: открывшееся зрелище только спьяну и могло примерещиться.

Старательный унтерштурмфюрер, кстати, получивший воспитание в строгой католической семье, едва нашёл в себе силы приподняться повыше на руках, чтобы взглянуть на возникшую невесть откуда странную белую фигуру. Ничего толком не соображая, он глянул и обомлел: перед ним стоял, несомненно, святой Пётр, Ключник, с лунным нимбом вокруг главы, с гневно горящими глазами, указующий перстом в небеса и нараспев произносящий что-то на языке ангелов.

У несчастного молодого человека весь огонь в крови мигом обратился в лёд — он разом вспомнил суровые родительские наставления, гласившие, что святые и весь сонм херувимов следят за каждым его шагом. Напрочь забыв про напуганную жену, а уж тем более про намерение осчастливить рейх новорождённым героем, офицерик подхватил штаны и ринулся сквозь кусты очертя голову, в ужасе вовсе не разбирая дороги. Очень скоро он свалился в свежевырытую под могилу яму, да так неудачно, что сломал ногу в двух местах. Бедняга настолько ошалел, что представил, будто земля под ним разверзлась, не вынеся его позора, и закричал предсмертным криком, а потом увидел ровные стены могилы в торчащих обрубках корней, звёздное небо и болтающуюся на ветке фуражку с серебристым черепом. Молодой человек сидел голой задницей на холодной кладбищенской земле, держался за сломанную ногу и рыдал в голос, вымаливая у Боженьки прощение за непотребство.

Больше полугода офицерик ходил на костылях, а затем ещё года два хромал, как имперский министр пропаганды доктор Геббельс. Остаётся добавить, что в ту злосчастную ночь молодая жена эсэсовца всё ж таки понесла, и в должный срок у неё благополучно родился здоровый ребёночек, но, когда ребёночек стал подрастать, выяснилось, что одна ножка у него короче другой, и он будет хроменьким, как его незадачливый папаша, только на всю жизнь.

А офицерик с той поры каждое воскресенье ходит с семьёй в церковь.

— Такой вот гимн служебному рвению, — закончил Пфайфер свою историю. — Кто хочет повторить подвиг?

Солдаты ответили дружным гоготом. Караульный с опаской наблюдал за двором — боялся, как бы громкое ржание полудесятка здоровых глоток не привлекло чьего-нибудь очень нежелательного внимания.

— Я уже слышал эту байку, — заметил Фриц Дикфельд, оторвавшись от губной гармошки. — А ещё у меня двоюродный брат по эсэсовскому обряду венчался.

— А медовый месяц у него тоже на кладбище был? — вставил Радемахер, и все снова заржали.

Караульный постучал прикладом винтовки о настил:

— Катапультируйтесь отсюда, живо. Догоготались. Кажется, к нам целая делегация идёт.

Самовольщики один за другим, отработанным приёмом соскользнули по металлической лестнице вниз и бросились врассыпную, скрываясь между тесно поставленными складскими блоками. Хайнц как раз забежал в тёмную щель между стенами складов, оступаясь на битом кирпиче, когда услышал панические вопли:

— Да свои же идут, олухи! Куда вы драпанули? Фрибель вернулся! Злой как пёс!

Через несколько минут вся чёртова дюжина солдат отделения стояла навытяжку перед крыльцом казармы, а шарфюрер Фрибель — прокуренный, серолицый, носатый, мосластый (всё на нём висело и перекручивалось, как на пугале), в жёваной фуражке — ходил перед строем взад и вперёд, как волк по клетке, и сипло выкрикивал:

— Солдаты! Вы опустились ниже некуда! Ниже канализации! На что вы похожи, я вас спрашиваю! Вместо казармы — хлев! Сральня! Свиней разводить можно! Как в болоте!

Последние слова, очевидно, относились к разлитой по полу воде, создававшей весьма условную видимость уборки. Кто-то в строю не выдержал — фыркнул. Парадоксальные высказывания Фрибеля невозможно было слушать, сохраняя на лице дубовое уставное выражение.

— Так! Балаган в строю! Отставить! Рядовой Кунц, вы чему лыбитесь? Чего вам смешного? Хотите посмеяться — посмотритесь в зеркало! Вот это и впрямь смешно! Обросли весь, целиком, хуже всякой бабы! Не солдат, а свинья! Я лично отведу вас к парикмахеру, чтоб он вам голову обрил, как задницу! Рихтер, Книттель! Вас тоже к парикмахеру отвести? Смир-рна!

Фрибель остановился, сложив руки за спиной, чуть склонившись вперёд, и вперился холодным взглядом бесцветных глаз в мальчишеские лица солдат.

— Так! Насчёт уборки я потом с вами отдельно поговорю! Раздолбаи, сукины дети! Языком пол выскребать будете! А сейчас слушать меня внимательно! Имею сообщить вам следующее. Завтра утром приезжает наш командир — оберштурмбанфюрер фон Штернберг! Все запомнили?

По короткому строю прошла лёгкая рябь — все, усмехаясь, оглядывались на хронического враля Пфайфера, уже всему отделению растрезвонившего о том, что звание командира будет не ниже группенфюрера. Радемахер спросил шёпотом:

— Пауль, это и есть твой генерал?

— А-атставить разговоры! — гаркнул на него Фрибель. — Вам тут не рождественский базар! Распустились! Стадо макак на вольном выпасе! Всем заткнуться и слушать сюда! Оберштурмбанфюрер фон Штернберг — особоуполномоченный рейхсфюрера! Все запомнили? Вы, тухлые головы, бочковые селёдки! От вас требуется железная дисциплина! Никакого раздолбайства! Никакого самовольства! С этого дня всякий нарушитель дисциплины немедля отправляется на фронт! Если какой-нибудь говнюк опозорится перед уполномоченным, то будет гнить в окопах и подставлять задницу под русские пули!

Солдаты переглядывались. Пфайфер имел вид торжествующий — всё-таки впервые он со своей болтовнёй оказался как никогда близок к истине.

— Смир-рна! — засипел Фрибель и шумно прочистил горло. — Внимание! Перед оберштурмбанфюрером — не трепаться в строю! Стоять руки по швам! И не шляться перед ним вразвалку, как у вас тут заведено! Прямо беременные индюки! Едва копыта переставляете! — Фрибель продолжал пополнять анналы унтер-офицерского красноречия. Солдаты проглатывали смешки, воображая копытных индюков. — Строевой шаг! — хрипел Фрибель. — Какого чёрта я должен вам про это напоминать? Вы плетётесь, как супоросые свиньи! Всем внимание! Слушай мою команду! Нале-е — во! Шаго-ом — марш! А-атставить! Это что за сортирная походочка? — Фрибель очень натурально изобразил вялую пробежечку пьяного, спешащего в нужник. — Вы способны ноги от земли отодрать? Внимание! Слушай сюда! Одной ногой — раз! Второй ногой — два! — самозабвенно печатал шаг шарфюрер. — Третьей ногой — три!

— Четвёртой ногой — четыре, — в полной тишине радостно закончил Эрвин, и все солдаты повалились друг на друга, изнемогая от хохота.

Адлерштайн

18 октября 1944 года

Утром обещанный особоуполномоченный рейхсфюрера так и не приехал. Отделение получило наряд на уже ставшую привычной разгрузку автомашин — почти каждый день в расположение прибывали грузовики с ящиками, чаще деревянными, иногда металлическими. Эти ящики нужно было перетаскивать в складские блоки, а изредка — и тогда рядом непременно дежурила пара-тройка офицеров из штаба — в подвал дворца. Что находилось в ящиках, солдатам, разумеется, знать было не положено. Пфайфер божился, что якобы подсмотрел однажды, как офицеры вскрыли один ящик, и внутри оказались переложенные ватой человеческие кости с прицепленными к ним бирками, а в другой раз будто бы приметил, что из металлических контейнеров извлекали стеклянные пузыри с прозрачной жидкостью, в ней что-то плавало («Человеческие зародыши!» — делал страшные глаза Пфайфер) — солдаты над всем этим от души потешались. Пфайфер с такой же убеждённостью как-то рассказывал, будто в подвалах штаба водятся крысы размером с собаку и что у коменданта расположения (в нижних карманах кителя нескромно носившего по фляжке со шнапсом и оттого получившего среди солдат прозвище «Бомбовоз») под чёрной повязкой (он воевал всю Великую войну) скрыт механический глаз, которым он прекрасно видит в полнейшей темноте.

В жёлтом электрическом сумраке склада солдаты резво укладывали ящики штабелями и шутливо переругивались. По углам в клочьях пыли и в обрывках старых газет шуршали мыши. Хайнц болтал и смеялся вместе со всеми, но на душе у него было муторно. Он полночи не спал, ворочался на продавленной койке и думал о том, что всё неожиданно само собой уложилось в схему, логичную донельзя. В целом она выглядела так: уполномоченный рейхсфюрера — «особенный» офицер — «Аненэрбе» — отделение новобранцев, содержащееся отдельно от прочих солдат, будто на карантине, и пока никак не оправдавшее своего существования. В пользу «Аненэрбе», про которое ещё никто официально не объявлял, недвусмысленно говорили стопки старых журналов в казарме — все издания так или иначе имели отношение к обществу «Наследие предков» — Хайнца удивляло, почему ему раньше не приходило в голову задуматься над этим вполне очевидным фактом. Зачем оберштурмбанфюреру — подполковнику! — десяток новобранцев? Уж наверняка они нужны ему не в качестве вояк. А в качестве чего?..

Хайнц так взвинтил себя всеми этими мыслями, что до дурноты не выспался и сейчас маялся от свинцовой тяжести в голове, заранее ненавидя треклятого особоуполномоченного, даже не удосужившегося приехать вовремя.

Остальным, видать, тоже было не по себе — специально для наблюдения за парадным подъездом штаба отрядили Вилли Фрая — он периодически выходил из складского помещения, пробегал до проезда, откуда была видна площадь с фонтаном, и возвращался назад, чтобы сообщить: как не было, так и нет никого. У Хайнца всё валилось из рук. Он натыкался на товарищей, всем мешал и к тому же уронил ящик прямо на ногу Радемахеру — тот обложил Хайнца такой отборной руганью, что все складские мыши в панике заметались по углам. В конце концов, Хайнца отправили в дозор вместо Вилли Фрая. Дождавшись, пока Фрибель выйдет на перекур (курить в складских помещениях, как и в гаражах, строжайше запрещалось), Хайнц выскользнул вслед за ним в полуотворённые ворота, прошёл за грузовиками, а затем побежал вдоль бетонных, в грязных потёках, стен. Склады и гаражи кончились, осталась только дорога, остатки парка с хилыми редкими деревцами, с обнажённой землёй, испещрённой следами шин, и серая громада дворца, и совсем вдалеке — полоса забора, ворота, вышки. Хайнц забрёл в выкошенный парк, бросил взгляд на площадь — пустую, конечно, — и решил, что надо, пожалуй, поворачивать назад, пока его тут не поймали: среди многочисленных запретов (частенько нарушаемых) был один, грозящий взысканием за праздношатание на территории расположения, в особенности поблизости штаба. Но в этот момент что-то в пейзаже переменилось. Далёкие ворота раскололись надвое, пропуская целое стадо разномастных машин: броневик, армейский «кюбельваген», гражданский «Мерседес» — и всё это в окружении мотоциклов — а затем породистый лощёный зверь, длинный, чёрный, изящный и презрительный («Хорьх?» — гадал Хайнц, щурясь), потом грузовик, ещё один «кюбельваген», ещё один броневик — Хайнц уже повернулся, чтобы бежать к складам, но решил досмотреть представление до конца. Чёрный зверь мягко остановился у подножия лестницы, пренебрежительно глядя фарами прямо на Хайнца, а на лестнице тем временем появлялось всё больше и больше встречающих. Открылась передняя дверь, выпуская шофёра, в свою очередь с многозначительной неспешностью подошедшего к задней двери, чтобы выпустить из машины некоего типа, невыносимо длинного, худого, чёрного — чёрная шинель, чёрная фуражка, — а с другой стороны резво выпрыгнул низенький и крепенький малый, тоже в чёрном и с большим чемоданом, — дальше Хайнц смотреть не стал, опрометью бросился к складам. У самых складских ворот его изловил Фрибель — будто нарочно за грузовиком подкарауливал, выскочил, вцепился Хайнцу в плечо и обдал шершавым душком старой, давно не вытряхиваемой пепельницы: «Ты где шляешься, скотина безрогая?! А ну марш на построение!»

* * *

Наверное, со стороны это выглядело, по меньшей мере, странно: на плацу перед казармами выстроилось всего тринадцать солдат, а подле столпилось начальство в полном составе, включая командира роты штабной охраны, к которой формально было приписано отделение, и ещё там был комендант со своей знаменитой чёрной повязкой через глаз, а ещё некий штурмбанфюрер, который здесь явно за всё отвечал, — этого человека Хайнц уже видел однажды, за пару дней до того, как услышал о своём предстоящем переводе в Адлерштайн. Фрибель, обалдевший от такого наплыва разнокалиберных начальников, старательно доложился, срывая голос, а когда к собравшимся присоединился какой-то генерал, Фрибель окончательно ошалел, только деревянно выбросил вперёд и вверх правую руку, надсадно проорав: «Хайль Гитлер!»

На плацу солдаты проторчали около получаса. Некоторые офицеры уходили, затем возвращались. Кое-кто из них ожесточённо спорил. До Хайнца донеслись обрывки разговора командира роты охраны с ответственным за всё штурмбанфюрером: «Я своих парней не отдам, у меня и так некомплект». Штурмбанфюрер раздражённо отвечал в том смысле, что требовался, вообще-то, взвод, а наскребли только жалкое отделение. Ещё добавил: «Лишь для проформы. Ваши всё равно не подойдут по всем параметрам…»

Сопровождаемые офицером из здешних — ну наконец-то — появились двое. Те самые, в чёрном. Хайнц напряжённо разглядывал их, пока они ленивым прогулочным шагом шли по плацу. Парочка была, надо сказать, весьма примечательная. Один, низенький, в унтер-офицерской фуражке с кожаным ремешком, круглолицый и коренастый — эсэсовская форма, чёрная, устаревшего образца, смотрелась на нём как фрак на фермере — пёр с собой огромный угловатый чемоданище. Другой был очень высок ростом. Исключительно высок, худощав и широкоплеч — последнее при столь выдающемся росте и породистой худобе придавало его фигуре рыцарское величие. Ему очень подошёл бы меч-фламберг, подумал Хайнц. У этого офицера — несомненно, пресловутого особоуполномоченного — было длинное узкое лицо и нелепые круглые очки на носу, отражающие блёклое небо. Из-под криво надетой чёрной фуражки с высокой тульёй и плетёным серебристым ремешком во все стороны выбивались соломенно-светлые волосы. Они падали прямо на очки, почти ложились на воротник — странному офицеру явно не помешало бы хорошенько подстричься. Уполномоченный рейхсфюрера был облачён в чёрную шинель, несколько перекосившуюся из-за того, что правую руку он засунул в карман — а в левой нёс нечто вроде трости с позолоченной рукоятью, совершенно непонятную штуку — правда, Хайнца сейчас гораздо больше интересовала очкастая физиономия офицера, отчего-то удивительно знакомая. Дежавю какое-то. И тут Хайнц вспомнил. Ну конечно! Вилли Фрай за столом. Журнал. «Германия». Студенческая публикация, фотография рядом с язвительной статьёй. Узколицый парень в больших круглых очках. Это же он и есть.

Эрвин не выдержал, шепнул Хайнцу через соседа: «Да ты только глянь, кто к нам идёт!» — «Вижу», — одними губами ответил Хайнц. Ему отчего-то стало до жути обидно: ещё переживал за этого парня, как бы его, понимаете ли, на фронте не убили. Вот, пожалуйста. Цел и невредим. В вызывающей чёрной униформе тыловой крысы — да что там, к осени сорок четвёртого даже самые замшелые тыловики позаботились обзавестись благородной полевой, серой, униформой, хотя бы для того, чтобы не стать объектом насмешек со стороны сослуживцев. Оберштурмбанфюрер. Подполковник, если перевести на общевойсковой. «Студент». Однако… Интересно, сколько ему лет? Юное, свежее, чистое лицо, удивительно ровной матовой бледности кожа. Он мало отличался от своего фотопортрета трёх- или четырёхлетней давности. Разве что черты лица твёрже. На вид ему было ну от силы двадцать пять, никак не больше. Прокуренный Фрибель, про которого доподлинно было известно, что ему от роду двадцать шесть лет, казался рядом с этим офицером сущим стариком.

Долговязый оберштурмбанфюрер в сопровождении своего — кого? ординарца, персонального грузчика-носильщика, телохранителя? — в общем, холуя — неспешной журавлиной походкой прошествовал мимо группы офицеров, те вытянулись в партийном приветствии, он же только молча приподнял полусогнутую руку. Мнит себя важной птицей, с возрастающей неприязнью отметил Хайнц. Как бы ему не лопнуть от гордости, этому уполномоченному. Радемахер, замерший слева, прошептал на самой грани слышимости: «Первосортное говно, видать». Хайнц под испепеляющим взглядом Фрибеля с трудом зажевал улыбку. И вздрогнул, когда — а может, ему просто померещилось? — длинный оберштурмбанфюрер зыркнул на него с быстрой ухмылкой, Хайнц ещё успел заметить, что у приезжего офицера явно что-то не в порядке с глазами, — но тот уже отвернулся, обратившись к командиру взвода, в котором номинально числилось злосчастное отделение. Выслушав некое продолжительное донесение, он что-то резко сказал подошедшему штурмбанфюреру, тому самому, который непонятным, но отчётливо ощутимым образом являлся организатором всего мероприятия. Тот стал оправдываться. Хайнц ясно расслышал слова «сжатые сроки» и «строгий отбор по заданным характеристикам». Уполномоченный громко произнёс: «В вашем распоряжении было полтора месяца. Полтора месяца! За это время можно было подобрать целый батальон, а ещё в придачу выучить основные японские иероглифы и написать исследование по рунологии. Чем вы тут тогда вообще занимались?» Голос у долговязого офицера был без армейской задеревенелости, бархатистый, густо окрашенный; выговор — идеальный берлинский.

Круглолицый малый встал рядом с начальником и принялся разглядывать солдат отделения, внимательно так, каждого по отдельности. Он был в чине хауптшарфюрера. Лет двадцати, то есть совсем ненамного младше своего странного командира. Гробоподобный чемодан он так и держал в левой руке, даже не захотел на землю поставить. Хайнц не совсем был уверен в том, что мельком увидел, но, кажется, чемодан был прикован к коренастому малому посредством стальной цепочки и браслета на запястье — прямо как портфель с важными бумагами к иностранному курьеру. Офицер, стоя спиной к строю, так и сяк вертел в руках трость, и наконец-то Хайнц сумел разглядеть её как следует. Эта штука была из светлого дерева, с золотым подобием рукояти в виде каких-то растопыренных крыльев — вообще, она здорово напоминала те причиндалы вроде жезлов, какие Хайнц видел в одной книге про Древний Египет, на изображениях барельефов, в руках не то фараонов, не то жрецов и всяких экзотических божеств с собачьими и птичьими головами. На поясном ремне офицера справа была обыкновенная кожаная кобура, а слева висел эсэсовский кинжал очень странного вида: длиннее, чем положено, на целую ладонь, и рукоять у него была больше обычного. «Боже правый, ну и фрукт», — подумал Хайнц, разглядывая особоуполномоченного, как диковинное тропическое растение. По высокой шее офицера от заросшего затылка спускалась дорожка светлых волос, волосы лежали и на оттопыренных ушах, топорщась в стороны, — Фрибель, ревнитель солдатских причёсок, всё это время так же, как и его подчинённые, неотрывно пялившийся на оберштурмбанфюрера, заметил это вопиющее безобразие и совсем увял, помрачнев лицом и медленно переходя от землистой серости к нездоровой зелени.

К группе офицеров подошёл командир роты штабной охраны и что-то сказал уполномоченному, указав на шеренгу солдат. Тот обернулся. Штурмбанфюрер, организатор непонятного смотра, воспользовавшись случаем, откатился далеко в сторону, глубоко вздохнул и почесал погон.

Особоуполномоченный в сопровождении ротного и ординарца направился к строю. Фрибель встрепенулся. Как заведённый, выбросил вверх правую руку и уже отвалил челюсть, чтобы проорать приветствие, но чёрный офицер дирижёрским жестом остановил его — и Фрибель засох. Ротный выступил несколько вперёд и, почтительно указывая на долговязого офицера, как на некое ценное произведение искусства, объявил:

— Имею честь представить — ваш новый командир. Оберштурмбанфюрер Альрих фон Штернберг. Один из ведущих специалистов «Аненэрбе». Особоуполномоченный рейхсфюрера. Надеюсь, вы понимаете, какая ответственность на вас ложится, — добавил он под конец менее приподнятым и более угрожающим тоном.

Солдаты старательно моргали, взирая на столь сановного начальника со всей требуемой почтительностью.

Высокий офицер оглядел строй. Хайнц вздрогнул, увидев его глаза за очками. На той журнальной фотографии — с очень выгодным ракурсом, с глубокими тенями и наверняка подретушированной — это было незаметно. А сейчас этого не могла скрыть даже длинная чёлка, падающая на стёкла очков. И как ему удалось пройти комиссию при вступлении в СС?.. Офицер был уродом. Левый его глаз, небесно-голубой, смотрел прямо на солдат, а правый, зелёный с прожелтью, очень заметно косил к переносице. И это уродство сразу поломало всю внушительность его статной фигуры и необратимо испортило приятное впечатление от тонкого молодого лица.

Всё разом обратилось в фарс. Это было нелепо долговязое лохматое чучело в криво напяленной фуражке — убийственная карикатура на эсэсовца.

Офицер шагнул вперёд, обеими руками сжимая свой древнеегипетский жезл.

— Здравствуйте, солдаты! — объявил он и отчего-то ухмыльнулся, широко, до ушей, став от этого ещё нелепее и гаже.

Ответом ему послужила мертвейшая тишина. Фрибель, отвернувшись от него, гримасничал, делая какие-то знаки отделению, но солдаты угнетённо молчали.

— Вижу, вы от меня не в восторге, — ухмылялся офицер, — но это дело поправимое. На сегодня могу сообщить вам лишь следующее. Из вашего подразделения лично мною будут отобраны семь человек. Семеро. За судьбу остальных ручаться не берусь. Вероятно, они останутся в этой части. Но может случиться и так, что они будут отправлены на фронт.

Хайнцу стало холодно, хотя день был тёплый.

Командир роты подал Штернбергу папку со списком личного состава. Вряд ли там были только имена и фамилии — иначе отчего белобрысый офицер так сосредоточенно что-то вычитывал? Указательным пальцем он лихо впечатал в переносицу сползшие очки и, облизнувшись, перевернул страницу. Из-за поредевших облаков выглянуло солнце и бросило искрящиеся блики на многочисленные перстни, украшавшие сухощавые длиннопалые руки офицера, — чего на них только не было, помимо эсэсовского кольца с «мёртвой головой» на безымянном пальце левой руки. В солнечных лучах светлые волосы Штернберга приобрели тот же золотистый блеск, что и рукоять трости-жезла, которую он неудобно держал вместе с папкой. А ещё яркие лучи выявили одну презабавную особенность: оттопыренные уши особоуполномоченного розово просвечивали против солнца.

Офицер начал проводить перекличку — причём, на взгляд Хайнца, весьма неразумным и утомительным способом: после каждого «Я!» подходил к откликнувшемуся рядовому и пристально смотрел ему в лицо. И так шлялся вдоль шеренги от солдата к солдату, держа перед собой папку и древнеегипетскую трость, перехватывая всё это время от времени, чтобы не выпало, да ещё успевая поправлять очки.

Когда офицер подошёл к Фраю, тот повёл себя совершенно неестественным для солдата образом — впрочем, для него, напротив, это был самый естественный стиль поведения. Подросток Вилли, чью непосредственность ещё не вытравили унтер-офицерские окрики, мальчишка, никак не способный внести в свою жизнь армейское правило номер один — никогда не раскрывать рта перед вышестоящим без позволения — малолетка, олух Вилли Фрай радостно улыбнулся уполномоченному рейхсфюрера и заявил:

— А я вашу статью в журнале читал, оберштурмбанфюрер!

Фрибель оскалился, пронзая недоумка Фрая бешеным взглядом.

Он бы Вилли, пожалуй, в землю вколотил по самую макушку, если б офицеры на пару секунд куда-нибудь испарились. Что же касается оберштурмбанфюрера, то он лишь ухмыльнулся в своей характерной манере — клоунская улыбочка до ушей на длинном лице, совершенно идиотическая при его уродском косоглазии — и прокомментировал:

— Замечательно, поздравляю.

И всё. Офицер отошёл, а Фрибель исподтишка погрозил счастливому Фраю кулаком.

Через некоторое время очередь дошла до Хайнца.

— Рихтер.

— Я!

Высокая фигура заслонила солнце. Хайнц хмуро уставился в шею офицера. Чистая высокая шея, точёный подбородок, красивый крупный рот — и чего этому бедняге так не повезло с глазами? Верхние пуговицы шинели расстёгнуты, виден крахмальный ворот белой сорочки, чёрный галстук и примечательный орден поверх галстука на чёрно-бело-красной ленте — Рыцарский крест за военные заслуги, с мечами. Награда редкая и уважаемая. Насколько Хайнцу было известно, её получали лишь из рук фюрера. Отчего-то смутившись, Хайнц опустил взгляд ещё ниже, на руки нового начальника. Зачем ему столько перстней? Целая ювелирная лавка.

Над обшлагом левого рукава шинели имелась нашивка — чёрный ромб, в нём белая руна — «Альгиц». Или «Лебен». Руна Жизни. Символ принадлежности к обществу «Наследие предков». Руна походила на христианский крест, только с загнутыми кверху концами поперечины. Она напоминала фигуру человека, в исступлённой мольбе протягивающего руки к небесам. Или фигуру сдающегося в плен.

От офицера пахло дорогим одеколоном, а ещё какими-то горькими травами, будто от деревенского знахаря. «Форсун, — неприязненно подумал Хайнц, глядя на золотое навершие его трости-жезла. — Ишь, вырядился, как рождественская ёлка. И где только Рыцарский крест умудрился получить? Шут гороховый».

Очкастый офицер вдруг издал тихий смешок и, наклонившись к Хайнцу, вполголоса произнёс:

— Заблуждаетесь.

Хайнц так и подпрыгнул. Его мгновенно прошиб холодный пот. Неужто он настолько рехнулся, что проговаривает вслух все свои мысли, да ещё прямо перед лицом высокого начальства?.. Хайнц чуть не сел на брусчатку, разом ослабевшие ноги отказывались держать его. Он в ужасе смотрел на оскорблённого им офицера, готовый хоть целовать чиновничьи хромовые сапоги, вымаливая прощение, так стало страшно, — но герр фон Штернберг лишь усмехнулся и направился к следующему по списку солдату.

Хайнца подташнивало от животного ужаса, колени подкашивались, и в единый миг припомнились все слышанные когда-либо истории про то, как рядовых, оскорбивших больших начальников, отправляли под трибунал. Всё происходящее вокруг слышалось будто сквозь вату.

Офицер в чёрном тем временем отдал папку услужливо подскочившему ротному и объявил солдатам:

— Завтра с каждым из вас я проведу индивидуальное собеседование. Запомните: вы можете говорить что угодно и как угодно — но не смейте мне лгать. Лжецов буду наказывать самым строжайшим образом. А теперь — все свободны до завтрашнего утра.

Никто из солдат не сдвинулся с места. Белобрысый офицер, не обращая на них более никакого внимания, поманил пальцем Фрибеля:

— Подойдите-ка сюда, шарфюрер.

Фрибель подошёл, глаза у него совсем потухли. Особоуполномоченный что-то спросил, и Фрибель, мучительно запинаясь, долго говорил в ответ. Офицер покосился на шеренгу, махнул Фрибелю рукой — мол, свободен — и поманил к себе прохлаждавшегося в сторонке штурмбанфюрера. Тот сразу скис и приплёлся с таким видом, будто ожидал побоев. Долговязый офицер, склонившись, навис над ним, сложив руки за спиной:

— Милостивый мой государь, вы хоть сами-то знаете, что вы мне подсунули?..

Дальнейшего Хайнц не слышал. Фрибель по приказу ротного в спешном порядке увёл своих солдат. Уже у казармы, обогнав колонну, к нему привязался Хафнер:

— Шарфюрер, разрешите обратиться?..

Фрибель тяжело шевельнул челюстью. Хафнер понизил голос:

— А рядовой Радемахер назвал оберштурмбанфюрера говном…

И Фрибель, всегда благосклонно принимавший подобные секретные донесения, ни за что не упустивший бы возможности устроить несдержанному на язык Радемахеру большую нахлобучку, Фрибель, считавший стукачей своей второй парой ушей, неожиданно рявкнул:

— А ну пошёл вон!!!

Адлерштайн

19 октября 1944 года

Прижавшись затылком к тёплому дереву, Хайнц посмотрел вверх, на перекрещивающиеся под потолком резные балки. Балки были украшены изображениями роз и крестов. Хайнц принялся считать кресты, но скоро сбился, да и шея затекла — и потому уставился в противоположную стену. Панели на ней были из морёного дуба, и волокна тёмной древесины слегка серебрились под сумеречным светом из окна. Окно занимало всю стену в конце коридора. Высокое, как и все окна в штабе, стрельчатое, в частом переплёте, с выложенным цветными стёклами гербом вверху. На гербе было что-то вроде лилии, и ещё щит, и какой-то зверь. Хайнц не разбирался в геральдике. За окном жемчужно светлело небо.

Хайнц зевнул, едва не раздирая рот. Нестерпимо хотелось спать. Голова была как чугунная чушка — будто с перепою. Ещё в первую неделю после приезда в Адлерштайн, когда уже выяснилось, что от отделения не требуется ровным счётом ничего, кроме как единственно наличия, Хайнц в порядке эксперимента набрался до потери пульса — впервые в жизни. На следующий день после проведения опыта он чувствовал себя так же, как сейчас. Даже хуже. Ощущения ему не понравились, поэтому больше он не пил.

А сегодня просто-напросто клонило в сон — но со страшной силой. Сидеть было мучением. Хоть на пол ложись, как собака.

Ещё с вечера в казарме разгорелся спор — яростный, но совершенно бессмысленный. Поначалу все единодушно пришли к выводу, что новый командир — законченный пижон и редкостная мразь. Только Вилли Фрай смотрел на всех телячьими глазами и удивлённо спрашивал: «Да что он вам сделал, ребята?» — «Ничего! — оборвал его Радемахер. — И ничего хорошего не сделает. Ты только глянь на него! Типичный вырожденец!» Курт считал, что все командиры должны походить на суровых каменнолицых парней с пропагандистских плакатов и служить вдохновляющим примером для солдат. Пьяницу Фрибеля он открыто презирал. Курт был из тех, кто по собственной инициативе является в ближайший призывной пункт и гордо именует военную службу «делом настоящих мужчин».

Стали выдвигать предположения, зачем оберштурмбанфюреру нужны семеро солдат. Отличился, разумеется, Пфайфер. Первым делом он объявил, что офицер из «Аненэрбе» умеет читать чужие мысли, и что это доказано — на его, Пфайфера, опыте. Сочинителя Пфайфера подняли на смех, и Хайнц хохотал вместе со всеми — старательно делая вид, что ему действительно смешно. У Хайнца тоже был кое-какой опыт общения с уполномоченным, которым он, в отличие от Пфайфера, решил ни с кем не делиться. Затем Эрвин отметил, что у приезжего офицера настоящий жреческий жезл — и вот тогда Пфайфера понесло. Пфайфер рассказал, что у эсэсовских чинов есть особые эсэсовские алтари, перед которыми они справляют тайные древнегерманские обряды. А где алтари — там, понятное дело, и священники. Точнее, жрецы. И долговязый офицер — явно один из них. Зачем эсэсовскому жрецу отделение молоденьких новобранцев? Странный вопрос. Для жертвоприношения, естественно. Человеческого. Жертва древнегерманским богам, во имя скорейшей победы рейха. Всё очень просто. Офицер выбирает среди новобранцев самых молоденьких и свеженьких, а затем каждому на алтаре вырезает сердце своим таким большим ножичком, который у него на поясе висит… Пфайфера с его тошнотворной бредятиной тумаками заставили заткнуться. А затем долго спорили: так на кой всё-таки чёрт офицеру из «Аненэрбе» сдались семеро рядовых? Хайнца же беспокоил не столько этот вопрос, сколько отчаянная боязнь того, что высокопоставленный чиновник ещё припомнит ему случайно сорвавшиеся с языка (или не сорвавшиеся, но, тем не менее, каким-то образом услышанные) слова. Он опять не выспался — и теперь едва способен был что-либо соображать.

Рано утром отделение пригнали в штаб на собеседование с уполномоченным рейхсфюрера. Фрибель вместе со взводным (тем самым оберштурмфюрером, который некогда относился лишь к области мифов) завели осовелых солдат в тупик длинного тёмного коридора и там рассадили на скамье в алфавитном порядке рядом с запертой дверью. Через некоторое время заявилась какая-то откормленная офицерская морда и известила всех о том, что господин фон Штернберг, видите ли, ещё не проснулся. Хоть Хайнц с трудом воспринимал окружающий мир, всё ж таки ощутил укол ядовитой злобы. Ещё не проснулся. Многие солдаты подрёмывали, откинувшись на неудобную низкую спинку скамьи и опёршись затылком о стену. Фрибель, сам клевавший носом, иногда по-лошадиному вздёргивал головой и неубедительно рыкал на рядовых, чтоб они не позорились.

Спустя час приплыл всё тот же раскормленный до неприличия чиновник и порадовал отделение замечательной новостью, заключавшейся в том, что герр фон Штернберг наконец-то продрал глаза и изволит завтракать. Хайнцу захотелось как следует пнуть жердяя-чиновника. А герра фон Штернберга — отравить мышьяком.

Ещё спустя час — отделение уже почти вымерло, кто-то из солдат спал, запрокинув голову, кто-то, не мигая, остановившимся взглядом упёрся в стену, а Фрибель, задремав, согнулся в дугу, так, что с него свалилась фуражка, — перед всей этой пустыней безнадёжного ожидания возникла небольшая процессия во главе с его святейшеством Штернбергом. Солдаты оторопело глядели на него оловянными глазами. Круглолицый малый отпер своему хозяину дверь, и Штернберг, предупредив, что его помощник будет вызывать рядовых по одному, зашёл в кабинет. По сторонам от двери встали здоровенные лбы в чёрном.

Солдаты в алфавитном порядке исчезали в недрах кабинета. Обратно не возвращались: скорее всего, их выводили из здания каким-то другим путём, чтобы они не сумели рассказать находившимся в неведении товарищам о сути таинственного собеседования. Некоторые заходили с жалкими, испуганными лицами, другие делано храбрились. Всё это напоминало Хайнцу приём у врача с какой-то очень редкой и крайне неприятной специальностью. Когда настала очередь Вилли Фрая, он вдруг сделался белым, как простыня. Эрвин, когда его вызвали, нахально улыбнулся помощнику уполномоченного, взглянул на Хайнца, прошептал: «Ну, сейчас мы посмотрим, кто это такой» — и отправился в кабинет с высоко поднятой головой, как на диспут. Радемахер пошёл, наоборот, низко склонив голову и сжав кулаки, будто собирался драться с оберштурмбанфюрером. Следующим после Курта был Харальд Райф. За секунду до того, как дверь в очередной раз отворилась, молчун Харальд, всё это время сосредоточенно смотревший прямо перед собой, вдруг наклонился к Хайнцу и прошептал:

— А я знаю, для чего мы нужны уполномоченному рейхсфюрера. Он отберёт тех, кто способен совершить подвиг.

— Какой ещё подвиг? — нахмурился Хайнц. — С чего ты взял?

— Догадался, — таинственно ответил Харальд и тут же вскочил, услышав свою фамилию.

На одного человека особоуполномоченный затрачивал около получаса, если не больше. Время близилось к обеду. Хайнц вытянул в проход затёкшие ноги. Всё тело одеревенело, кости ныли, а желудок сводило от голода. Каждый предмет, на котором взгляд задерживался дольше пяти секунд, покрывался мелкой противной рябью. Хайнц в тоске огляделся по сторонам — кроме него в коридоре оставалась лишь пара человек, а ещё Фрибель. Шарфюрер сидел у стены, словно средневековое изваяние. Любопытно, заботит ли его хоть в малейшей степени, что незнакомый жутковатый офицер будет делать с его подчинёнными?.. Серая физиономия Фрибеля выражала лишь безграничную скуку, как и всегда, впрочем. Похоже, ему было всё равно. Плевать он хотел на своё отделение с высокой колокольни. Ему лишь бы сигарету в зубы вставить да к бутылке приложиться.

— Рядовой Рихтер!

Хайнц на напрягшихся, будто перед прыжком, ногах двинулся к распахнутой двери.

Просторная хорошо освещённая электричеством приёмная. Ярко желтеет паркет, стены тоже в золотистом дереве снизу, а сверху — белые. Ещё две двери — одна прямо и одна направо. Интересно, какая из них — второй выход? Круглолицый парень в чёрном (Хайнц окрестил его про себя Послушником) указал на стул рядом с большим пустым столом. Хайнц покорно сел, недоумевая. Перед ним положили лист с какими-то пустыми графами и напечатанными мелким шрифтом словами над ними, а ещё самопишущую ручку.

— Заполните анкету, пожалуйста. Если что будет непонятно — спрашивайте у меня, — тоном вежливого консультанта в адвокатской конторе произнёс Послушник.

Хайнц отвинтил колпачок и тупо уставился на золочёное перо.

— Время у вас есть, не торопитесь, читайте внимательно. И помните, от вас требуется абсолютная честность в ответах. Но всё-таки сильно не медлите, отвечайте по возможности кратко, — наставительно изрёк круглолицый малый. Фуражки на нём не было, взъерошенные жёсткие волосы отливали рыжиной.

Хайнц обратился к анкете. Вопросы там были очень странные.

«К какой конфессии Вы принадлежите?» «Верите ли Вы в Бога?» «…в дьявола?» «Девственник ли Вы?» «Легко ли Вы засыпаете?» «Часто ли Вам снятся кошмары?» «Хорошо ли Вы помните свои сны?» «Чего (кого) Вы боялись в детстве?» «Назовите самый страшный момент в Вашей жизни». «Можете ли Вы назвать себя мечтателем? Почему?» «Какая музыка Вам нравится?» «Какие предметы Вам легко давались в школе?» «Любите ли Вы подшутить над другими?» «Злопамятны ли Вы?» «Часто ли Вы задумываетесь о будущем?» «Верите ли Вы в то, что человек сам управляет своей судьбой?» «Назовите самые, на Ваш взгляд, отвратительные человеческие пороки». «Были ли в Вашей жизни мистические переживания? Если да — приведите пример». «Хотели бы Вы жить вечно? Почему?»

Хайнц поднял взгляд на помощника особоуполномоченного. Тот приятно улыбнулся. Симпатичный, оказалось, такой унтер. Наверняка по-деревенски хозяйственный.

— Вас что-то смущает, рядовой?

— Э-э… — Хайнц, как последний недоумок, широко открыл рот и, спохватившись, со стуком зубов его захлопнул. И вновь уставился в анкету. Вопросы показались Хайнцу просто дурацкими. Да и вообще всё это было какой-то невероятной глупостью. Кому и на кой чёрт может быть нужна такая чушь?.. Хайнц почесал затылок и занёс над анкетой золотое перо. Неожиданно его увлекла непривычная игра: вопрос — ответ, вопрос — ответ. Никто из вышестоящих никогда раньше не задавал ему вопросов, все только приказывали.

Хайнцу казалось, что на анкету потрачено безобразно много времени, и очень удивляло, что никто его не торопил (Послушник в какой-то момент скрылся за одной из дверей и больше не появлялся), но, когда он взглянул на большие часы, висевшие на стене приёмной, оказалось, что прошло меньше десяти минут. Хайнц завинтил колпачок ручки. Интересно, эти господа не боятся, что какой-нибудь предприимчивый солдатик умыкнёт их золотое перо?

Голова, гудевшая с утра, разболелась нестерпимо. Хайнцу страшно захотелось уронить голову на скрещенные руки и отключиться хотя бы на час.

Приоткрылась дверь, та, что напротив входной. Круглолицый малый поинтересовался:

— Вы закончили? Или вам ещё пару минут? Не забудьте, пожалуйста, указать вашу фамилию.

От постоянной предупредительности и вежливости этого унтера у Хайнца аж лопатки чесались. Ну и выражается он. Правильно Эрвин говорил, что «Аненэрбе» — та же гражданка.

Хайнц встал и чужим каким-то голосом ответил:

— Так точно, хауптшарфюрер, закончил.

Послушник забрал анкету и перо, исчез за дверью, а через несколько секунд появился вместе с бледным и дрожащим Харальдом Райфом. У Хайнца всё внутри осыпалось, когда он увидел лицо сослуживца — белое до голубизны, болезненно перекошенное, с пустыми невидящими глазами. А Послушник, пропуская в кабинет Хайнца, радушно произнёс, сопроводив слова пригласительным жестом заправского дворецкого:

— Прошу.

Хайнц на ватных ногах зашёл. Он ничего не видел вокруг, только огромный стол прямо впереди и оберштурмбанфюрера, сидящего за ним. Штернберг крест-накрест сложил свои руки визиря в сверкающих перстнях и, чуть склонив голову к плечу, исподлобья глядел на Хайнца. Свет из окна, расположенного за высокой спинкой готического, с остроконечными навершиями вроде пинаклей, стула, бледно золотил взлохмаченные необыкновенно густые волосы офицера. На узком лице застыла полуухмылка. В зловещей черноте мундира было что-то иезуитское. А всё-таки до чего внушительно выглядит эта устаревшая чёрная униформа, не в пример серой…

Хайнц вытянул вперёд и вверх правую руку, совершенно не чувствуя ни её, ни ног под собой, и словно со стороны услышал собственный хриплый возглас:

— Хайль Гитлер!

— Присаживайтесь, — не потрудившись ответить на приветствие, Штернберг улыбнулся в своеобычной отвратительной манере, от уха до уха, и указал на барочное кресло с гнутыми ножками прямо напротив стола. Тьфу, и чего он лыбится постоянно… с такой-то мордой… и очки эти идиотские…

Хайнц сел на краешек кресла, сложил руки на коленях, нервно переплетя пальцы, и, как на недавнем смотре, уставился на серебряный орден у белого ворота офицера.

Где-то сбоку громко стучали часы. Прошло полминуты. Молчание. Минута. Хайнцу отчаянно захотелось провалиться куда-нибудь к чертям подальше, хоть в подвал, к тем крысам, про которых Пфайфер рассказывал. Наконец он, не выдержав, взглянул офицеру в лицо.

Штернберг состроил гримасу тоскливейшей обречённости. Причём вышло это у него настолько натурально — прямо сейчас разрыдается от жалости к себе, драгоценному, — что Хайнц, закусив губы, едва сумел замять улыбку. А ведь это же он меня изображает, дошло до Хайнца. Это я тут сижу с такой рожей, будто меня на части распиливать собираются… Хайнц только сейчас понял, как судорожно у него свелись брови к переносице, и вздохнул, пытаясь придать лицу нейтральное выражение.

— Вы не выспались. У вас голова болит, — изрёк офицер. Это был не вопрос, а констатация факта.

Хайнц снова напрягся. Ну вот они, чудеса, начинаются… «Девственник ли вы?» Да какая ему, на хрен, разница, выродку, косоглазому извращенцу?!

— Р-разрешите спросить… как вы узнали, оберштурмбанфюрер? — вслух произнёс Хайнц. Он едва не сказал «господин оберштурмбанфюрер»: при виде этого чёрного мундира, широких плеч, длинного породистого лица язык как-то сам собой поворачивался произнести «господин».

— Это же очевидно, — благодушно ответствовал Штернберг, и физиономия у него стала такая развесёлая, будто он услышал не только прозвучавший вопрос, но и мысленный Хайнцов возмущённый вопль.

— И, кроме того, дорогой мой воин, я не извращенец, — добавил Штернберг, ухмыляясь во всю пасть. — Вопросы я подобрал не из праздного любопытства.

Сюрреализм всего происходящего постепенно обретал-таки внутреннюю логику — пугающую сюжетность некоторых ночных кошмаров. «Ну точно, мысли читает», — мрачно подумал Хайнц. Его удивлял даже не сам факт, что человеческие мысли, оказывается, действительно можно читать, и кто-то умеет это делать; гораздо больше изумляло то, что он принял новую данность так спокойно, нисколько не поражаясь ей, чувствуя лишь печаль, — всё, отнимают последнее, что было своего, — сокровенные размышления. А офицер этот — чего он так веселится? Нравится, что ли, направленную в свой адрес мысленную ругань слушать?

Штернберг со знакомым тихим смешком — услышав его раз, невозможно было забыть — сказал Хайнцу:

— Ничего, скоро вы будете чувствовать себя гораздо лучше. Давайте-ка посмотрим, что вы тут написали.

Привстав и вытянув длинную руку — на скрипаческих пальцах сверкнули перстни, — офицер взял с угла стола листок-анкету. Там этих анкет набралась уже тонкая стопка.

— Та-ак… Ну что ж… Обтекаемо выражаетесь, сударь. Впрочем, всё с вами понятно.

«Чего тебе понятно, пугало косоглазое», — набычился Хайнц, но тут же внутренне встряхнулся: не думать, не думать, лучше вообще ни о чём сейчас не думать.

— Да ладно вам. — Штернберг поднял взгляд от анкеты. В его неистребимой шизофренической ухмылке Хайнцу чудилось что-то чрезмерное и неестественное. — Только давайте всё-таки без прямых характеристик, я имею в виду мой облик. Отвлекает.

Хайнц пристыжено уставился в пол. А ведь это ж, наверное, запросто рехнуться можно, когда постоянно слышишь, что о тебе думают окружающие. В особенности если имел несчастье с такой рожей уродиться…

Офицер откинулся на спинку готического кресла, вытянув руки на столе.

— Вам не хочется воевать, — это был полувопрос-полуутверждение.

— Никак нет, оберштурмбанфюрер! Это мой долг перед родиной и перед фюрером, и я всегда готов его исполнить, — само вырвалось, автоматически, Хайнц даже подумать не успел.

— Разумеется, это ваш долг — то есть обязанность. Я вас не про обязанности спрашиваю. — Штернберг ждал.

— Я… я действительно готов идти на фронт, раз так нужно моей стране…

В комнате снова надолго воцарилась тишина. Офицер молчал, и это его молчание словно вытягивало что-то из Хайнца.

— Виноват, оберштурмбанфюрер… н-но я…

— В самом деле, да разве можно о таких вещах с начальством разговаривать?!

— Я считаю… что… в-виноват… ну не должны люди убивать друг друга. Да, я знаю, жизнь любого не немца ничего не должна для нас значить… это просто слабость, то, что я говорю, а мы не должны быть слабыми, но… — Слова находились с трудом, словно медленно всплывали из чёрной глубины стоячего водоёма, но и остановиться, свернуть на проторённую дорожку «солдатского долга» Хайнц уже не мог. Сказал «а» — скажи и «цет». Хайнцу стало страшно. В открытую высказывать антивоенные, пораженческие мысли прямо перед посланцем рейхсфюрера…

Штернберг вздохнул, картинно запрокинув голову и закатив глаза.

— О Санкта Мария и все великомученики. Вот она, наша молодёжь. «Резкая, требовательная и жёсткая». «Похожая на диких зверей». Милый мой, неужто вы всерьёз полагаете, что я ехал в такое захолустье лишь ради того, чтобы пару-тройку парней отправить в концлагерь или в штрафбат? А? Вы думаете, это разумно?

Скучающий наигранно усталый тон, пренебрежительная усмешечка — всё это было просто оскорбительно. И Хайнца внезапно прорвало:

— Я знаю, долг каждого немца — пожертвовать собой ради Германии. Но вот живёшь на свете всего семнадцать лет, и всё, пуля в голову или осколком в живот. Да, это честь, умереть для победы… Но мы ведь всё отступаем и отступаем! Русские у границ Восточной Пруссии! Ну когда она будет, наша победа?..

Хайнц в ужасе прикусил язык. Любой погон его бы уже убил за эту неслыханную ахинею. По стене бы размазал. А Штернберг молча смотрел. Хорошо хоть перестал улыбаться.

— Да, я понимаю, — жалко пролепетал Хайнц, — мы обязаны были вернуть нашей стране могущество. Ну а теперь-то как? Эти англичане с их бомберами, и ещё эти дикие азиатские орды, про которые столько рассказывают… В общем, я не хочу на фронт, но если прикажут…

«Боже милостивый, ну и вляпался я, — добавил он про себя. — Что же теперь со мной будет?»

— Ладно, довольно, — мягко произнёс Штернберг. — Благодарю вас. За честность.

«А чего, — вяло подумал Хайнц, — если он мысли читает, разве он не мог просто-напросто покопаться в моей голове и выудить, что ему нужно?» Хотя, похоже, офицер слышал только самые чёткие мысли. Ладно, уже легче.

— Вы считаете себя трусом?.. — опять полувопрос-полуутверждение.

— Немецкий солдат не может быть трусом, — пробормотал Хайнц, отводя глаза и стараясь ни о чём больше не думать. — Нордическая твёрдость и вера в нашего фюрера…

— А вот этого не надо, — перебил Штернберг тихо, но очень строго. — Говорите своими словами и о себе. Иначе я рассержусь.

— В-виноват. Да… — Хайнц с трудом удержался от уже въевшегося в язык армейского «так точно». — Да, оберштурмбанфюрер. Я боюсь слишком многого. Мои… — Хайнц заставил себя умолкнуть. Пристальное молчание сидящего напротив человека обладало какой-то особой тональностью, настойчиво вызывающей на откровенность.

— Ваши одноклассники рвались на фронт, — продолжил за него Штернберг, — записывались добровольцами, а вы подумали — и побоялись. Попробовали только представить, как ваши родители получают похоронную.

Хайнц съёжился от стыда: ну вот, этого не хватало. Сейчас ещё и про родительские знакомства всё прочтёт…

Штернберг едва слышно усмехнулся.

— Я пытаюсь бороться с собой, — принялся оправдываться Хайнц, — я знаю, солдат не должен быть трусом, но я никак не могу…

— А чего именно вы боитесь? И боитесь больше за себя или?..

Хайнц помолчал, подумал.

— За себя я боюсь, только если какой-нибудь страшный позор. Или какая-нибудь невероятная боль и мерзкая, мучительная смерть. А так-то я смерти, пожалуй, не боюсь, только вот умирать слишком рано не хочется. А ещё я боюсь за родных…

— А что это значит — «мерзкая»?

— Это когда ужасная грязь, тоска и безнадёжность.

— Кем бы вы хотели стать, когда война закончится?

Хайнц замялся.

— Вообще-то… я бы хотел писать книги… — Хайнц поднял глаза на офицера — не смеётся ли? Тот даже не улыбался. — И не какую-нибудь халтуру, а настоящие, хорошие книги.

— Что ж, отлично. — Штернберг снова улыбнулся, но теперь его улыбка не показалась Хайнцу такой неестественной и гадкой. Как-то разом ослабев, оттаяв, Хайнц сел в кресле посвободнее. Он даже начинал различать предметы обстановки. Вот, например, стол. Просторная полированная столешница, почти пустая, в ней туманным светлым столбом отражается высокое окно. Гибкие пальцы Штернберга в продолжение всего разговора бесшумно пробегались по тёмно-зеркальной поверхности, словно упражняясь в гаммах на невидимых клавишах (Хайнц живо представил себе белобрысого очкастого мальчика, заморенного уроками музыки). На столе были лишь матово-чёрный телефон, стопочка анкет, пара самопишущих ручек и кожаная папка. А ещё рядом стояла тарелка с большим зелёным яблоком, надгрызенным с одной стороны. Яблоко почему-то Хайнца рассмешило. Хотя вроде чего такого: офицеры ведь тоже люди, и яблоки они тоже любят кушать… Хайнц внезапно вновь почувствовал, до чего ему есть охота, прямо-таки желудок перекручивается от голода. И ещё вдруг понял, что голова у него не болит совершенно, будто и не было вовсе бессонной ночи и мучительного утра.

— Вот вы говорите о настоящих книгах, а что вы, как будущий писатель, скажете по поводу современного отечественного искусства? Хотя бы кинематограф вам наверняка доводилось посещать.

Хайнц беспомощно огляделся по сторонам. Комната, кстати, тоже была почти пустой. Лишь два шкафа со стеклянными дверцами. Никаких полотнищ со свастиками, портретов или бюстов фюрера. То ли просто не успели ещё занести, то ли — вдруг подумалось Хайнцу — господин Штернберг демонстративно всем этим пренебрегает… Каких-нибудь там алтарей, идолов, статуй одноглазого Вотана или изображений Мирового Древа Ирминсул тоже не было видно. Лишь слева на пустой стене зачем-то висел большой, в человеческий рост, отрезок чёрного бархата.

— Только не говорите мне, что вы не видели такие шедевры, как, скажем, «Вечный жид» или «Еврей Зюсс».

Хайнц вздохнул.

— И каковы ваши впечатления? — продолжал пытать Хайнца косоглазый инквизитор. Да что же такое, снова испугался Хайнц, ну в самом-то деле, чего он, издевается?

— Э-э… Разрешите, оберштурмбанфюрер… я не буду отвечать на этот вопрос… видите ли, я… вообще не люблю кино. Как вид искусства. Я его не понимаю.

Штернберг хмыкнул.

— Ладно, как вам угодно. Похоже, я вас уже замучил. Как, кстати, ваша голова, уже не болит? Я так и думал. Отлично, отлично, — промурлыкал он, — что ж…

Штернберг отложил Хайнцову анкету на край стола, ко всем прочим. Рядом со стопкой анкет лежал какой-то чистый лист. Он и раньше там лежал, но Штернберг, по-видимому, только сейчас обратил на него внимание. Офицер поднёс лист к глазам, перевернул — на обратной стороне было что-то написано, Хайнц успел разглядеть заваливающиеся книзу строчки. Штернберг озадаченно приподнял густую золотистую бровь. У него это очень хорошо вышло, так изящно, по-аристократически, только косоглазие всё портило. Пока Хайнц, морща лоб, безуспешно пытался проделать со своими бровями тот же фокус, Штернберг прочёл:

— Заявление.

Поглядел куда-то поверх Хайнца:

— Франц, что это такое?

К столу приблизился Послушник (оказывается, он давно уже стоял в комнате у дверей).

— Что — а, это? Так это один солдат написал, тот самый, который чуть в обморок не свалился. Он, когда анкету заполнял, сказал, что ему непременно нужно написать заявление на ваше имя. Ну, я ему и дал листок, даже не читал ещё, что там такое…

Штернберг нахмурился, разбирая корявый мальчишечий почерк. И вдруг громко-громко расхохотался. Он оглушительно хохотал, запрокинув лохматую голову, сверкая ярко-белыми зубами. Хайнц сердито глядел на него. В жизни он ещё не видел такого сумасшедшего эсэсовца. Сначала задавал дичайшие какие-то вопросы, теперь вот ржёт как ненормальный…

Штернберг, не переставая хохотать, попытался прочесть написанное вслух:

— Оберштурмбанфюреру… лично в руки… заявление. Уважаемый господин фон Штернберг! Я с большим пониманием отношусь к вашему стремлению возродить древнюю религию великих германцев. Но я не могу во всём этом участвовать. Ха-ха… Как христианин, я… ха-ха-ха!.. отказываюсь принимать участие в… в… ха-ха… жертвоприношениях германским языческим богам, которых всё равно не существует… Считаю своим долгом предупредить вас, что человеческое жертвоприношение — большой грех, и вы можете погубить вашу бессмертную душу… О Санкта Мария… ха-ха-ха!.. Согласно учению Господа нашего Иисуса Христа… так… Должен сообщить, что буду вынужден оказать сопротивление, если вы попытаетесь меня принудить… Хайль Гитлер. О, боже!.. Ха-ха-ха-ха!!!

Штернберг склонился над столом и дрожащей рукой протянул заявление своему помощнику, тоже гогочущему во всё горло. Хайнц мрачно переводил взгляд с одного на другого. Ну и дела, форменный сумасшедший дом. Хайнц, конечно, сразу понял, кто является автором «заявления». Олух царя небесного Вилли Фрай, до полусмерти напуганный болтовнёй Пфайфера.

Смех прекратился так резко, словно оборвалась киноплёнка.

— Драгоценный мой легионер, что ваш славный декурион вам про меня наплёл? Что я главный жрец какого-нибудь Монтесумы и только и жду того, чтобы выдрать сердце из чьей-нибудь груди?.. А? Что ж вы так убито молчите?

Хайнц не знал, что и ответить. Не повторять же перед офицером Пфайферову бредятину — впрочем, тот и сам обо всём догадался.

— Ладно, ближе к делу. — Штернберг поднялся со своего готического трона. Хайнц дёрнулся, порываясь встать тоже, но был остановлен плавным дирижёрским жестом.

— Нет, вы-то как раз сидите. Только не скукоживайтесь так, вас никто тут не собирается резать.

Штернберг с неподражаемой, одному ему свойственной журавлиной грацией — а ведь обычно долговязые кажутся такими неуклюжими — прошествовал мимо Хайнца куда-то за спинку кресла и там остановился.

— Смотрите в окно. Постарайтесь ни о чём не думать.

Хайнц покосился на отражение в стёклах ближайшего шкафа: офицер встал прямо за креслом и теперь водил раскрытой ладонью сантиметрах в двадцати от его, Хайнца, макушки.

— Я же сказал — смотрите в окно.

Хайнц покорно уставился в жемчужное марево за частым переплётом. По темени словно прошло лёгкое тёплое дуновение, что-то очень слабое, щекотное — не то мерещится с перепугу, не то этот косоглазый касается рукой его волос на макушке. Хайнц повёл лопатками и немного отстранился.

— А теперь встаньте вон там, перед чёрным экраном.

Хайнц отошёл к стене, к висевшему на ней отрезку чёрного бархата.

Офицер небрежно присел в освободившееся кресло.

— Стойте спокойно, не тряситесь.

Штернберг, чуть откинувшись — точь-в-точь ценитель живописи перед новым полотном, — слегка прищурился и с минуту смотрел будто сквозь Хайнца, насколько вообще можно было судить по его ненормальным глазам — и, кстати, Хайнц против воли стал понемногу привыкать к этому уродству.

Насмотревшись же, офицер приказал:

— Подойдите сюда. Встаньте-ка вот здесь, передо мной.

Хайнц медленно подошёл.

— Руки протяните… нет-нет, ладонями вверх. Вот так.

Хайнц протянул руки.

— Глаза закройте, пожалуйста. Да закройте же, что вы за пугливое создание, не собираюсь я вам живот вспарывать.

Опустилась глухая тьма. Поначалу ничего не происходило. А затем руки залило приятное тепло, проходившее по ладоням, словно луч прожектора по плацу. В самых кончиках пальцев нарастал зуд, тело становилось будто невесомым, настолько невесомым, что, казалось, уже паришь, не касаясь пола, — Хайнц, не выдержав, открыл глаза и увидел протянутые руки Штернберга на некотором расстоянии от своих, странно сосредоточенное лицо офицера — и тут взбесившийся пол с силой ударил по ногам, Хайнц повалился назад, с треском ударился затылком о край стола, а затем локтями, копчиком, спиной — об пол. Сдавленно взвыв, Хайнц схватился за голову.

— Эх, вы, преторианец…

Офицер подобрал пилотку Хайнца, валявшуюся рядом с креслом (Хайнц даже не помнил, когда успел её снять). Встал, выпрямившись во весь свой величественный рост. Хайнц, морщась, тоже кое-как поднялся. Штернберг одним махом напялил на него пилотку, сдвинув набекрень и одновременно дотронулся горячими пальцами до его лба — Хайнц вздрогнуть не успел, как вся боль от удара мгновенно исчезла.

— Всё, вы свободны. Благодарю за то, что нашли в себе мужество говорить со мной откровенно.

Хайнц в растерянности поглядел на офицера. Штернберг отошёл к окну: там, за спинкой готического трона, на подоконнике стояла целая тарелка с яблоками. Он взял одно.

— Ловите!

Хайнц дёрнулся вперёд, поймал в пригоршню.

— Думается, вы мне подходите. Окончательный список я зачитаю завтра. Идите.

Хайнц вопросительно оглянулся на замершего у дверей Послушника.

— Да, и ещё — вы хотите жить долго? — внезапно спросил от окна Штернберг.

— Да, конечно, — недоуменно ответил Хайнц.

— Тогда немедленно бросайте курить.

— Да я… я же так, иногда только… — пролепетал Хайнц, заикаясь. Уже не было сил удивляться.

— Всё равно бросайте, — сурово оборвал его Штернберг. — У вас лёгкие слабоваты. Но это вам нисколько не повредит, если будете вести здоровый образ жизни.

Послушник вывел Хайнца из кабинета, слегка подтолкнув его, непрестанно оборачивавшегося, в спину. В приёмной Хайнц наткнулся на панический взгляд Хорста Зайглера, сидевшего за столом над анкетой. Хайнц через силу улыбнулся товарищу — как ему самому показалось, ободряюще — на самом же деле дрожащей улыбкой полупомешанного.

Послушник быстро повёл Хайнца в третью дверь, затем по короткому коридору и по винтовой лестнице, скупо освещённой узкими окнами. Хайнц почти ничего не замечал вокруг. Всей душой он был ещё там, в кабинете, стоял, задрав голову, и ошалело глядел на ухмыляющегося офицера. Хайнц запоздало разозлился на себя за тупость: и чего торчал там, как пень, хоть бы раз улыбнулся в ответ, и нечего было трястись и заикаться — ведь ясно же, что никакие земные законы в покоях Штернберга не действуют, и можно было б говорить с ним сколь угодно откровенно, он бы всё понял, он же людей насквозь видит…

Холодный уличный воздух, плеснувший в лицо, несколько отрезвил Хайнца. Он взглянул под ноги — как раз вовремя, чтобы не оступиться на неровных сколотых ступенях крыльца.

— До казармы, думаю, сами дойдёте, — улыбнулся Послушник.

Хайнц обернулся — тяжёлая дубовая дверь уже закрылась. Он остался один. Посмотрел на серую скалу дворца, уходящую в бледное стремительно плывущее на запад небо, и вдруг почувствовал, что держит в руках некий предмет: большое глянцевое яблоко.

Адлерштайн

20 октября 1944 года

Швырнув суконку в угол, Хайнц плюхнулся на ближайшую койку. Оказалось — на койку Гутмана. Тот подскочил, залопотал что-то. Назло ему Хайнц вытянул ноги в ботинках прямо поверх одеяла и буркнул:

— Цыц, гнида. Уши поотрываю и псам скормлю. Дристун вонючий.

Накануне Гутман с Хафнером отличились. Ближе к вечеру, сговорившись, побежали стучать самому коменданту, и на кого — на оберштурмбанфюрера Штернберга! Неизвестным осталось, чего именно офицер наговорил этим шептунам, но повод капнуть был, по их мнению, важности поистине вселенской. Комендант спокойно выслушал доносчиков, после чего лично заявился в ту отгороженную часть казармы, где обособленно обитало отделение Фрибеля, и сделал солдатам строжайшее внушение. Суть внушения заключалась в том, что господин Штернберг, особоуполномоченный рейхсфюрера, является птицей столь заоблачного полёта, что сам прекрасно знает, о чём ему можно говорить и о чём нет, а вот некоторые самонадеянные рядовые, пыль под штернберговскими сапогами, как раз запросто смогут загреметь за колючку, если будут раскрывать свои слюнявые рты для огульной критики уполномоченного. В продолжение суровой тирады коменданта Гутман с Хафнером последовательно краснели, бледнели, зеленели, тряслись как припадочные, а под конец стали переминаться с ноги на ногу, будто проверяли, не мокро ли у них в штанах. За этими метаморфозами Хайнц наблюдал с нескрываемым злорадством.

Вообще же, вечером все были на удивление молчаливы. Никто ни о чём даже и не пытался спрашивать. Казалось, будто отделение вернулось с исповеди: все избегали смотреть друг другу в глаза.

Разговорились лишь на следующий день, утром. Фрибель, с вечера надравшийся как сапожник, решил до обеда устроить своим солдатам второй раунд уборки, но по причине явственной неспособности держать себя в вертикальном положении, а уж тем более надзирать за чёртовой дюжиной халявщиков, махнул на всё рукой и противоуставно пошёл досыпать, ориентируясь на указания взводного относительно того, что отделение понадобится оберштурмбанфюреру не раньше полудня. Солдаты лениво побродили с тряпками в руках, а затем расселись по койкам и табуретам.

Первым заговорил Эрвин — возжелал блеснуть эрудицией:

— Вы обратили внимание на его жезл? Эта штука сверху, золотой круг с крыльями, — вообще-то совсем не германская. Похожа на древнеегипетский символ Солнца. А в зороастризме это — символ бессмертной души человека.

— В зоро — чего? — не понял Радемахер.

— В зороастризме, говорю.

— Вот ещё дерьмо какое-то. А этот косой просто двинутый, вот и всё.

— Неправда, — улыбнулся Эрвин. — Умнейший, между прочим, человек. Беседа с ним доставила мне огромное удовольствие.

— Беседа? — поперхнулся Радемахер.

— Да, именно, — Эрвин сиял от гордости. — Я не удержался, задал несколько вопросов, и господин Штернберг любезно на них ответил.

Все так и уставились на храбреца. Эрвин сделал попытку изобразить на лице эдакую прохладненькую небрежность — мол, ничего особенного, со дня призыва только и делаю, что рассуждаю с офицерами о высших материях, — но получалось у него плохо. Он прямо-таки светился ликованием. Хайнц тоже вытаращился на приятеля, чувствуя спиной колючий холодок — первое прикосновение убийственной зависти.

— Например, я спросил, отчего на стене висит чёрный экран, и зачем мне требуется перед ним встать. Герр Штернберг рассказал, что вокруг каждого из нас существует такой энергетический кокон, аура. Она защищает от внешних энергетических воздействий. Герр Штернберг может эту ауру видеть и по ней судить о здоровье и о духовном облике человека. Лучше всего аура видна на тёмном фоне.

— И чего он у тебя увидел? — спросил Пфайфер.

— Он сказал, что у меня завидное здоровье. А ещё — что в моей ауре много ультрамарина — ну, аура, она может быть разных цветов — так что в будущем меня ждёт блестящая научная карьера. Много синего — признак интеллекта.

— Ну надо же…

— Герр профессор! — засмеялся Дикфельд.

Все остальные завистливо вздохнули. Хайнц отвернулся. У него даже в глазах защипало от мучительной злости на себя, тупицу, кретина такого, стоял там как баран, трясся только и отвечал кое-как, а ведь можно было говорить свободно, можно было спрашивать!

— Всё равно он чокнутый выродок, — упрямо гнул своё Радемахер. — И вопросы в анкете у него какие-то дерьмовые. Вырожденческие! Лучше уж с русскими танками дело иметь, чем с этим полоумным.

— Точно, — подхватил Харальд Райф, и на него посмотрели с любопытством: от Харальда редко когда можно было хоть что-то услышать. — Я ему говорю: я готов умереть за фюрера и отечество. Он спрашивает: а ты думал, что такое смерть? Я отвечаю: для каждого немца смерть во имя нашего фюрера — высочайший подвиг, к нему надо стремиться. Он на меня смотрит-смотрит, а потом давай ржать… псих какой-то.

— Да ты у нас, оказывается, герой, — тут же подцепил Харальда Радемахер. — А он наверняка о порнухе узнал. По этой твоей, как её там, ауре.

Райф, разумеется, густо покраснел, но пробурчал:

— Ещё он вечно опаздывает. Ну разве это по-немецки?

— Он вообще не достоин называться немцем, — тонко выкрикнул Хафнер. — Он измывается над ценностями германского народа, он предатель, таких просто вешать надо, он глумится над идеей национал-социализма, он даже насмехается над самим фюрером!

После этого риторического приступа Хафнер, задрав острый подбородок, высокомерно оглядел присутствующих и вышел из комнаты. Радемахер подпёр закрывшуюся за Хафнером дверь табуретом и с заговорщическим видом уселся на него.

— Слышь, Вилли, — Эрвин посмотрел на Фрая, тихо сидевшего в углу со своей Библией, — а ты что думаешь по поводу нового начальника?

Фрай поднял от книги ясные глаза:

— Я б за такого командира, не задумываясь, жизнь отдал.

— Ну ты скажешь, — Дикфельд неуверенно хохотнул.

— А с тобой он о чём говорил? — хмуро поинтересовался Хайнц у Фрая.

— О вере.

Радемахер покосился на Вилли и ухмыльнулся:

— Вы только представьте: как этакий дылда на свою шалаву умещается? Трудно, поди, работать, когда баба тебе в пуп носом тычется.

Все заржали.

— А он её на табуретку ставит и нагибает, — предположил Майер, всегда готовый порассуждать на подобные темы. — Ну и дубина, наверное, у этой жерди.

— А тебе завидно?

Вновь раздался гогот. Фрай захлопнул книгу и молча отошёл к окну. Он был единственным в отделении, кто никогда не забывал о вечерней молитве и держал в шкафчике Библию, ежедневно извлекаемую на свет божий, что служило дополнительным поводом для издёвок: видя такое проявление благочестия, прочие нарочно заводили при Вилли неприличные разговоры или принимались изощряться в грязных шутках.

Радемахер тем временем, приложив ухо к двери, прислушивался, не возвращается ли Хафнер.

— А вот и наш засранец, — объявил он.

Дверь толкнули. Курт покачнулся на табурете, хулигански ухмыляясь.

— Занято! — заорал он нарочито противным голосом.

Дверь распахнулась с такой силой, что Радемахер кубарем покатился по полу вместе с табуретом. В проёме, почти касаясь чёрной фуражкой притолоки, стоял Штернберг, затянутый в свой безукоризненно элегантный мундир, презрительно спокойный, с неизменной иронической полуухмылкой на устах.

— Доброе утро, воины.

— Ой… — Радемахер медленно поднимался с четверенек. — Оберштурмбанфюрер… виноват… не знал, что это вы…

— Хорошо службу несёте, боец, — Штернберг холодно усмехнулся. — Весьма оригинально. Вашему десятнику отдельная благодарность. Где, кстати, этот несравненный декурион?

— Шарфюрер? Он это… того… — Пфайфер сделал некое замысловатое движение рукой.

— Исчерпывающее объяснение. Ладно, всё ясно. — Штернберг шагнул в комнату, скрипнув начищенными сапогами, внося в убогое солдатское обиталище лёгкий аромат хорошего одеколона, кофе, какого-то травяного настоя — запах нездешнего благополучия. Всё отделение уже стояло навытяжку вдоль стены. Хайнц с ревностью покосился на сослуживцев. Оберштурмбанфюреру требуются семеро. А в отделении — тринадцать человек. Округляя, получается два человека на место. Хорошо, что Штернбергу предоставили лишь отделение вместо обещанного взвода — меньше конкурентов. Хайнц, не мигая, в отчаянной надежде уставился на офицера.

Штернберг прошёлся от двери к окну, с нескрываемым любопытством озираясь по сторонам. У одной из коек склонился, что-то рассматривая, и усмехнулся. До Хайнца не сразу дошло, что стоит-то офицер рядом с койкой Райфа, а там поверх одеяла разложена вся богатая коллекция порнооткрыток, которые Райф любовно рассортировывал по одному ему известным признакам.

— Весело живёте, викинги. Сущая Вальхалла. Хоть бы потрудились спрятать всё это куда-нибудь, бесстыдники.

Райф со страдальческой физиономией дёрнулся из строя, желая, видать, немедленно исправить оплошность. Штернберг бархатно рассмеялся — похоже, всё происходящее его здорово развлекало.

— Куда же вы, герой? Смирно. Раньше следовало обеспокоиться. Не переживайте, вовсе не нужны мне ваши сокровища. Хочу лишь напомнить, что официально порнография по-прежнему под запретом, достославные мои витязи.

Солдаты стояли потупившись. За спиной Штернберга в строй прошмыгнул Хафнер.

— Что ж, отлично, — сказал офицер. — Вот теперь я могу объявить имена тех, кто поступает под моё командование.

У оберштурмбанфюрера не было при себе списка — он произносил имена и фамилии по памяти, одновременно указывая на называемого рядового — и ни разу не ошибся.

— Фридрих Дикфельд… Вильхельм Фрай… Эрвин Кунц… Пауль Пфайфер… Конрад Радемахер…

Курт нахмурился, всем своим видом выражая свирепое недовольство.

— Харальд Райф…

Пристыженный Райф встрепенулся.

— Хайнц Рихтер.

Хайнц не сумел сдержать счастливой улыбки.

— Это всё. Те, кого я назвал, — соберите вещи, вас переводят из этого барака в другое помещение. Мой помощник вас проводит. Остальным — желаю удачи.

Одарив отделение на прощание своей сумасшедшей улыбкой, Штернберг плавно развернулся и, сложив руки за спиной, прогулочным шагом направился к двери. Солдаты заворожённо смотрели, как он уходит. Хайнц на какую-то долю секунды глянул на строй и оттого первый понял, что же именно произошло в следующий миг, — а увидел он Хафнера, подавшегося вперёд с перекошенным от злобы лицом. Хафнер с бешеной ненавистью уставился в спину офицеру, и губы его неслышно шевелились, сгоняя в углы рта ядовитую слюну. Штернберг мгновенно обернулся. На его скулах, обтянутых золотисто-белой кожей, и на кромках ушей быстро проступили, разрастаясь, алые пятна — словно влажную бумагу тронули кистью с красной акварелью. Офицер медленно двинулся обратно к шеренге. Строй рассыпался — страх так и швырнул солдат в стороны, как гонимые ветром листья, хотя никто ещё не осознал, в чём, собственно, было дело, кроме Хайнца — и кроме Хафнера, естественно, в полном одиночестве оставшегося у стены. Штернберг склонился над ним, присевшим и посеревшим от ужаса. Лицо у офицера было такое, будто он сейчас плюнет.

Хафнер прижался к стене, отвернулся, запрокинув голову, блуждая ошалелым взглядом по потолку. Штернберг схватил его длинными пальцами за слабый подбородок и резко развернул к себе. Хафнер, хныкнув, зажмурился. Презрительно скривившись, Штернберг отдёрнул руку. Голова Хафнера безвольно мотнулась. На узком подбородке быстро проступали пунцовые следы от стальных пальцев офицера.

Штернберг не торопясь вышел из комнаты, заложив руки за спину — дубль номер два. На сей раз он миновал дверной проём, и его шаги постепенно затихли в гулком коридоре. Хафнер, всхлипывая и дрожа, сполз по стене на пол. На него старались не смотреть.

Хайнц встал у окна, под яркие солнечные лучи, разглядывая свои руки — худые, со смутно зеленеющими венами, такие слабые — руки узника, а не солдата. Он думал о том, что его новый командир — самый странный командир на свете.

2. ПО ТУ СТОРОНУ ЗЕРКАЛА

Больше двух лет тому назад, в начале осени сорок второго, Штернберг собирался посетить рейхскомиссариат Остланд. Эта поездка — если б она состоялась — не имела бы никакого отношения к служебным делам. Целью её стал бы каменистый остров к северу от той земли, которая прежде называлась Эстляндией, — остров, ныне носящий труднопроизносимое эстонское наименование, германцами же когда-то названный Даго.

На этот остров восемью столетиями раньше прибыл немецкий рыцарь Халза Унгерн фон Штернберг и велел построить здесь замок. Отсюда его потомки, рыцари Тевтонского ордена, отправлялись в походы, неся христианскую веру на острие меча эстам, ливам, леттам и славянам. Другие пиратствовали; во времена Ральфа и Петера Унгернов замок превратился в разбойничье гнездо. Иные преданно служили сначала шведским королям, потом российским императорам. Некоторые, сочтя такую службу недостойной своей крови, оставляли родовые владения, чтобы встать под знамёна прусского короля. Хартфрид Унгерн-Штернберг слыл чёрным магом, а его младший сын, принявший постриг, творил чудеса с Божьей помощью. Алхимика Вильхельма Унгерна, жившего в восемнадцатом веке, прозвали «Брат Сатаны». Один из прадедов стал епископом. В тысяча восемьсот семьдесят пятом году дед — барон фон Штернберг — покинул Даго, чтобы служить объединённой Германии. Он поселился в Мюнхене, где приобрёл большой особняк. В жилах барона древняя германская кровь смешалась с венгерской и скандинавской, и баварцев изумлял его исполинский рост, грива цвета восходящего зимнего солнца и волчья улыбка. Жену он выбирал долго, холодно и тщательно, не по знатности и достатку, а по красоте и, главное, здоровью.

Тем не менее, с той поры густо разветвлённое древо рода Унгерн-Штернбергов редело с каждым годом. Многие погибли на прошлой войне — в том числе трое братьев отца. Дальние родственники сгинули в Советской России. Среди них — полубезумный белогвардеец барон Унгерн, властвовавший в Монголии, прославившийся мистицизмом и кровавыми зверствами, расстрелянный в конце концов большевиками.

Штернберг никогда не видел острова Даго, лишь по книгам знал, что земля там сурова и неплодна, камень да песок, множество глядящих в затянутое тучами небо озёр, а вокруг сосновые леса, суровые в своей бедности, сдерживающие натиск яростных морских ветров. Но ему была знакома каждая пядь острова — по детским фантазиям, таким ярким, что до сих пор он словно наяву видел неприступные прибрежные скалы, укромную бухту для пиратских кораблей, молчаливых светлоглазых жителей средневекового городка, которым достаточно одного громкого клича, чтобы снять со стен арбалеты. И, конечно, горделивый замок на высокой горе.

В сорок втором году он вспомнил об острове Даго, когда гулял по развалинам замка под Мюнхеном. Из щелей между истрескавшимися плитами выбивалась буйная трава, на вершине полуразрушенной башни, среди рыхлой от ветхости кладки, проросло упрямое дерево. Тогда Штернберг размышлял о том, что от его рода на всём свете осталось, быть может, лишь одно небольшое семейство: давно и тяжело болеющий отец, преданная отцу мать, сестра с дочерью — его, Штернберга, племянницей. Те, кто отрёкся от него в тот день, когда, одетый в необмятый чёрный мундир, скрипя сапогами и портупеей, он переступил порог дома. Дом вскоре опустел. Они отводили глаза, когда принимали деньги на отъезд в Швейцарию. Они хотели бы его забыть. Все, кроме Эммы, Эммочки — восьмилетней племянницы.

Штернбергу хотелось ступить на ту землю, которая долгое время служила пристанищем его предкам, почувствовать порывы штормового ветра, увидеть бьющие в берег волны, ощутить под пальцами древность камня замковой стены. Но в последние часы перед отъездом ему пришло в голову, что настоящий остров Даго вполне может не иметь ничего общего с романтикой детских фантазий. А вдруг это голое, плоское, глупое место, с ленивым тростником на нескончаемых болотах, с сонными деревеньками, худосочными стадами на блёклых пастбищах, с провинциальным городишком, наивно гордящимся своим церковным хором да пивной, с пошлейшей суконной фабричкой, разросшейся как раз на месте замковых развалин? Бор вырублен, озёра загажены. На побережье — липкий серый песок, развешенные рыбацкие сети и удушающая вонь тухлой рыбы.

Поездка так и не состоялась, и намерение вскоре было забыто.

Но теперь, спустя пару лет, остров Даго вновь поднялся из глубин памяти, чтобы стать тем местом, куда Штернберг изредка наведывался во снах. Это был именно его, тот самый, остров: с пенными волнами, штурмующими крутые скалы, с войском корабельных сосен, выстроенным из камня городом и замком на горе. Однако Штернберг никогда не думал, что его остров окажется совершенно безлюден.

Теперь Штернбергу порою приходилось брести сквозь один и тот же изматывающе-длинный сон: он идёт от заброшенной пристани к пустому городу, где слепоглухонемые дома стоят с плотно закрытыми ставнями и запертыми дверьми, поднимается к замку, почему-то уверенный, что должен кого-то непременно, во что бы то ни стало там найти. Лестницы в замке железные, гулкие, забранные стальными сетками, а длинные прямые коридоры перекрыты раздвижными решётками, легко и беззвучно отходящими в сторону. Не замок, а тюрьма. Издевательски смотрятся дорогие гобелены на стенах просторных распахнутых камер, избыточно освещённых истошно-белым электричеством. В некоторых камерах попадается изысканная мебель, расставленная разрозненно и безо всякой цели. Лишь в последней камере в углу обнаруживается вполне тюремного вида койка: узкая, железная, обшарпанная. И от вида этой койки — пустой — Штернбергу становится безнадёжно и жутко, и он с усилием просыпается.

Когда-то раньше ему уже доводилось видеть эту тюремную койку: фотографически-отчётливо помнилось, что прутья в изголовье погнуты, а засаленный, косо лежащий матрас — в пёструю клетку с малозаметными тёмными пятнами, словно рубашка краплёной карты. Штернберг старался не думать о том, где всё это видел.

Адлерштайн

21 октября 1944 года

В каменных чашах по обе стороны лестницы стыла чёрная стоячая вода. Холодная зеркальная гладь зябко вздрагивала, когда её касались рыжевато-жёлтые дубовые листья, разбивавшие осколок голубого неба в глубине и тихо причаливавшие к истрескавшемуся гранитному краю. Льдистый холод сковывал руку, проникал в самые кости. Платок, намокнув, из белого превратился в синеватый, яркие пятна крови расплылись и стали блёкло-коричневыми. Штернберг торопливо выжал платок и сунул в карман, пока Зельман не увидел. Дотронулся до носа, посмотрел на руку — нет, вроде ничего. Утром его угораздило полезть под стол за соскользнувшей картой, и, едва он нагнулся, из носа хлынула кровь — пришлось прижать к лицу смятый лист бумаги и бежать в ванную за полотенцем: очень не хотелось изгваздать свежую сорочку. За десять минут терпеливого сидения с запрокинутой головой (как в гимназии после драки) кровь унялась, но потом всё утро то и дело набухала тёплыми каплями по краю ноздрей. Всё это порядком раздражало, но после того памятного сентябрьского вечера вообще появилось много неприятных вещей в таком роде — и самым лучшим способом избавиться от них, было просто не придавать им значения.

Медленно спустившись по широким ступеням, Зельман оглянулся, повернувшись всем своим тяжеловесным корпусом. Бригаденфюрер Зельман всегда ходил с тростью, он припадал на правую ногу — следствие тяжёлого ранения в той бесславной войне, которая закончилась ещё до того, как Штернберг появился на свет. Кажется, сейчас Зельман опирался на трость гораздо явственнее, чем раньше; ходить ему было уже определённо нелегко. В последнее время у него появилась мрачная присказка: мол, если нога снова болит, значит, ещё один немецкий город разбомбили. По состоянию Зельмана можно было судить о том, что Германию бомбят беспрерывно, — впрочем, это суждение полностью соответствовало истине.

Штернберг легко сбежал вниз по лестнице. Он встал перед генералом — руки в карманах, фуражка на затылке. Штернберг был выше Зельмана более чем на голову. Зельман, с тяжёлым квадратным лицом, был приземист, плотен и казался ещё шире в своей светло-серой шинели с белыми генеральскими отворотами. Длинный, сухощавый Штернберг был особенно высок в устаревшем траурно-чёрном одеянии. Зельману было почти шестьдесят пять. Штернбергу летом исполнилось двадцать четыре. Трудно было представить себе людей более несхожих.

Зельман растянул обвислые губы в прямую черту — те, кто его знал, легко распознавали в этой гримасе улыбку.

— Альрих, я чертовски, чертовски рад вас видеть, — повторил он, наверное, в третий, если не в четвёртый раз. Он давно называл Штернберга только по имени, а с недавних пор в его речи ещё и стало проскальзывать отеческое «ты» — Штернберг не имел бы ничего против этого, если б не знал наверняка, какое намерение, вполне уже определённое, скрывалось за таким тёплым семейным обращением.

— Чёрт возьми, когда я узнал о покушении в Вайшенфельде… Давно меня так ничто не пугало. А вы, Альрих, у вас просто совести нет. Седьмого сентября я узнаю от вашего любезного Франца, что всё у вас прекрасно, как никогда, а на следующий день мне докладывают, что вы уже три дня как в госпитале, и врачи просто не знают, что с вами делать.

— Да ничего подобного. — Штернберг досадливо дёрнул плечом. — Смотрю, ваши информаторы все как один прирождённые трагики и талантливые сочинители. Но никакой трагедии не было, уверяю вас. Небольшой шок и пара царапин.

— Пара царапин? То же самое вы говорили, когда пластом лежали после того ада в Вевельсбурге. То же самое я слышал, когда заключённый в школе «Цет» ранил вас стамеской… или это всё-таки был столовый нож? Вы мне можете наконец объяснить, Альрих, на кой дьявол заключённым столовые ножи? Чтобы они всю охрану перерезали?

— Ножом режут не охрану, а пищу, — пояснил Штернберг, покачиваясь с пятки на носок, глядя поверх светло-серой фуражки генерала. — У всех цивилизованных людей принято пользоваться за столом ножами.

— И заключённый тот — тоже, по-вашему, цивилизованный человек?

— Вполне. Во-первых, он хорошо владеет ножом, правда, не совсем по назначению, во-вторых, твёрдо знает, где у человека расположено сердце. Чем не представитель цивилизации? Он оставил мне на память очень симпатичный шрам…

— Прекратите юродствовать, Альрих, это совсем не смешно. А по поводу заключённых…

— …Мы уже столько раз спорили, что не следует начинать всё сначала, — закончил Штернберг. — Тем более если заранее известно, что каждый останется при своём мнении. — Он поглядел вниз, в блёкло-голубые глаза Зельмана, всегда полуприкрытые тяжёлыми, в тонких прожилках, веками, и уже отвернулся, но Зельман вдруг крепко сжал ему локоть широкой рукой в лайковой перчатке и рывком развернул к себе. Штернберг знал, что сейчас будет очередное строгое внушение, — с некоторых пор Зельман возвёл такие выговоры в ранг своих священных обязанностей.

— Сколько раз я вам повторял — мне надоело ваше чёртово ухарство! Альрих, человеку многое свойственно, но только не бессмертие. Мне, конечно, импонирует — и всегда импонировал — ваш пуленепробиваемый оптимизм, но иногда он начинает граничить с помешательством. Вы прекрасно знаете, чем закончил Лигниц. Альрих, я не хочу видеть вас в деревянном ящике. Кого угодно из СС, мне наплевать, но только не вас.

Штернберг комкал в кармане влажный платок. Руке его было больно, пальцы Зельмана впились в самое чувствительное место на сгибе локтя, и он отступил назад, высвобождаясь.

— Не беспокойтесь, загнать меня в ящик не так-то просто. Если даже самому Мёльдерсу не удалось это сделать…

— Однако на больничную койку Мёльдерс вас всё-таки загнал, — сухо заметил Зельман.

— Но самому ему пришлось гораздо хуже…

— Не сомневаюсь, — растянув губы в подобии улыбки, Зельман посмотрел на Штернберга с гордостью почти отеческой.

Синие утренние тени стелились им под ноги, ломаясь на стыках неровных плит.

— Скажите, Альрих, зачем вам понадобилось ещё и с Зиверсом ссориться?

— Ссориться? — переспросил Штернберг с обычным своим тихим смешком. — Мы лишь немного поспорили о значении предстоящей операции. К слову, о сути её Зиверсу почти ничего не известно, впрочем, ему и не положено знать. Посему его аргументы были просто смешны и совершенно не по адресу. Да и разговора у нас, собственно, не получилось: он меня плохо знает и оттого слишком боится.

— А вы, конечно же, не упустили случая поиздеваться над ним, — вздохнул Зельман. — Будьте осторожны, Альрих. Возможно, вам не составляет труда даже его довести до икоты, но не забывайте, Зиверс постоянно обедает с Гиммлером. Так что Зиверсу в свою очередь не составит труда основательно подпортить ваше далеко не безупречное досье.

— Не так давно шеф великодушно продемонстрировал мне эту комедию в десяти актах. Мы вместе от души повеселились. Сборник первосортных анекдотов толщиной с Ветхий Завет. Одни только Мёльдерсовы кляузы чего стоят. Шеф был настолько добр, что подарил мне это несравненное писание, чтобы я почитал его на досуге.

— И чтобы вы обстоятельно сделали все соответствующие выводы, — прибавил Зельман. — Надеюсь, вы не станете наивно думать, будто Гиммлер не оставил у себя копии этой, как вы выражаетесь, комедии.

Штернберг пожал плечами.

— Альрих. — Зельман вновь взял Штернберга за локоть, за то место, которое тихо ныло после грубой хватки жёстких генеральских пальцев. — Послушайте меня. Вы ещё идеалист, хотя, не отрицаю, видите суть людей отчётливо, как никто. Я сам в вашем возрасте был идеалистом. Люди свински неблагодарны, Альрих. Это самое обычное дело. Не питайте иллюзий относительно значительности вашего положения. Будьте осторожнее. Как бы Гиммлеру однажды не взбрело в голову обменять вас на что-нибудь. Да-да. На то, что в какой-то момент покажется ему более важным, чем присутствие рядом такого человека, как вы.

— Этого не произойдёт, Зельман. Он мне ничего не сделает, пока будет убеждён в моей преданности. А он будет убеждён вопреки всем этим вонючим доносам. Вы же сами много раз слышали — я уникален.

— Вайстор тоже так о себе думал. И все те, кто возглавлял ваш отдел прежде. Лигниц, Эзау. Вайстору, как мне кажется, всё-таки позволят умереть в собственной постели. Эзау — не знаю. Хотя он всё равно уже ни на что не годен. А Лигница этого удовольствия уже лишили.

Штернберг поглубже засунул руки в карманы, приподняв плечи.

— Вайстор — просто старый маразматик. Кроме того, он не имел к нашей службе никакого отношения. Эзау — впрочем, что говорить об Эзау, он сам виноват. А Лигниц — пусть ему вечно светит Первосолнце — он, бедолага, так и не понял, как следует вести себя с этой публикой. Чего он боялся? Гестапо? Да при его исключительном даре он запросто мог бы самому Мюллеру в фуражку объедки сплёвывать, ничего бы Лигницу за это не было. Ни одна тварь не посмела бы вякнуть. У него же была идиотская привычка красться вдоль стен и изо всех сил стараться угодить в любой мелочи. И это глава оккультного отдела! Ему не хватало элементарной наглости. Нахальство бы его спасло, Зельман. А так его, в конце концов, посчитали никчёмным слабаком, который слишком много знает. Мёльдерс тоже, конечно, немало гвоздей в его гроб вколотил… Сволочь.

Зельман сухо и зло рассмеялся:

— Да Мёльдерса следовало бы сразу расстрелять безо всяких судебных церемоний. Я лично с превеликим удовольствием застрелил бы его как бешеную собаку.

Штернберг с мрачной усмешкой отвернулся. К нему после ареста Мёльдерса попали все документы, которые бывший глава оккультного отдела успел вывезти из мюнхенского института и спрятать в тайнике возле заброшенной усадьбы посреди лесов Гарца. Фотокопии отдельных бумаг из архива Мёльдерса Штернберг уже видел раньше — когда собирал на стервятника компромат, — но только теперь ему представился случай заглянуть в самые недра таинственных разработок, проводившихся под руководством прежнего верховного оккультиста «Аненэрбе». В бумагах обнаружились отчёты об испытаниях первых образцов оружия под кодовым названием «Чёрный вихрь». Это был главный проект Мёльдерса. Именно этим оружием продажная тварь намеревалась расплатиться с американцами за соответствующее гражданство.

Устройство испытывали в подземных лабораториях в Нижней Силезии. Специально для этого комплекса наверху была построена большая электростанция — «Чёрный вихрь» потреблял столько энергии, что едва ли в ближайшем будущем проект мог всерьёз заинтересовать кого-то, кроме учёных. Фотографии испытательного стенда — громоздкая бетонная конструкция посреди огромного помещения, сплошь облицованного керамической плиткой. Фотографии самого устройства — цилиндрический аппарат из тёмного металла; при включении он начинал бледно светиться. Излучение, порождаемое «Чёрным вихрем», разрушало органические соединения. Последние образцы оружия за несколько секунд уничтожали всё живое, находившееся в пределах досягаемости, а первые, из-за недостаточной мощности, лишь запускали процесс разложения, который затем длился несколько дней. Фотографии «опытных образцов»: растения, животные. Люди. Узники различных национальностей и — пациенты располагавшейся неподалёку клиники для душевнобольных. Ко времени экспериментов Мёльдерса программа эвтаназии давно была свёрнута, однако врачам психиатрических лечебниц по-прежнему рекомендовалось любыми способами «уменьшать количество пациентов», чем Мёльдерс охотно пользовался. Он желал знать, влияют ли расовые и психические различия подопытных на скорость «распада живой ткани». Фотоснимки трёх стадий разложения: студенистая масса, густая слизь, тёмная пыль. На первой стадии люди ещё живы и находятся в сознании. Эти снимки Штернберг видел тоже. Карточки подобного рода вообще не следовало бы брать в руки экстрасенсу, способному определять самочувствие человека по фотографии. Запечатлённая на них боль — за гранью всего, что разум способен представить, — ещё долго потом эхом отдавалась в теле, и мерещились протяжные крики, часами не смолкавшие в кафельном подземелье.

Из этих отчётов Штернберг узнал ещё кое-что, о чём прежде ему было неизвестно. Чудовищное устройство являлось лишь побочным продуктом, созданным в рамках более широкой программы по изучению связи между гравитацией и временем. Мёльдерс, оказывается, тоже — как и Штернберг — изучал загадки Времени. По-своему.

Невысокий склон, на вершине которого располагался дворец, полого уходил к каким-то унылым постройкам, отчётливо видным за несколькими хрупкими деревцами, оставленными будто в насмешку. Изуродованный парк до отвращения напоминал город после многочасовой бомбёжки. Так же много ничем не оправданной, безнадёжной пустоты.

В последние дни Штернберг то и дело ловил себя на том, что повсюду выискивает какие-то намёки, предзнаменования. Прежде за ним такого не водилось. Вот, например, кладбище по соседству — скверный знак; однако же сущая мелочь по сравнению с тем, что ему было явлено вчера. Вот только что именно — благословение или предостережение? Штернбергу очень хотелось думать, что первое.

Это была машинисточка, что подала ему кофе, пока он обстоятельно распекал штурмбанфюрера Шлихтинга, полтора месяца назад получившего ответственнейшее задание и всё это время чёрт знает чем здесь занимавшегося. У машинистки оказались зелёные, изысканно приподнятые к вискам, удивительные глаза. Девчонка давно привыкла к мужскому вниманию и, отвечая на вопрос Штернберга, кокетливо назвала себя (Хайма Петерс) и свой возраст (двадцать лет). А той в сентябре исполнилось двадцать два, отстранённо отметил Штернберг. У девицы была небольшая, тонкая, но ладная, с округлыми бёдрами фигурка — на таких девушках Штернберг и прежде задерживал взгляд, а с некоторых пор стал невольно к ним присматриваться, чтобы, впрочем, тут же потерять всякий интерес. Так и с этой Хаймой — чьи мысли, как мысли большинства людей, он слышал, чувствовал, видел насквозь, и это походило на то, как если бы он видел насквозь её внутренности. Ничего любопытного, а тем более привлекательного там не было. Лишь её мнимо-загадочные и мнимо-глубокие глаза настойчиво напоминали о других, действительно бездонных и загадочных, но наполнившихся страшной пустотой в тот всё решивший день.

Впрочем, какой смысл теперь вспоминать об этом, одёрнул себя Штернберг. По сути, тогда был поставлен эксперимент. Эксперимент прошёл удачно. И всё. Точка.

— Вас что-то сильно беспокоит, — обратился он к Зельману. — Вы явно думаете над тем, как бы поудачнее мне это преподнести.

— Вовсе нет. Я только хочу знать: что вы думаете об этом месте, Альрих?

— Курорт, ничего не скажешь. Хоть санаторий открывай. Особенно кстати это кладбище прямо под боком, с полгорода величиной…

Штернберг остановился на обочине мощёной дороги, вдоль которой тянулась редкая череда хилых молодых дубков.

— Неудивительно, что от здешних служащих за десять шагов так и шибает скверным шнапсом. Вообще, если хотите знать моё мнение, нельзя было подыскать ничего более отвратного. Здесь вся земля с костями. Меня мутит от этого места. Собственно, уже послезавтра я намерен выехать в Рабенхорст, там и проведу последние приготовления. И вам, Зельман, советую не оставаться здесь надолго.

Жёлтый дубовый лист, вращаясь, мелькая, спорхнул вниз и осторожно улёгся на правое плечо Штернберга, ровно накрыв серебристый погон. Зельман усмехнулся:

— Если ваша операция завершится успешно — в чём я нисколько не сомневаюсь, Альрих, — такие листья украсят ваши петлицы. Когда я в последний раз видел Гиммлера, он уже называл вас штандартенфюрером.

Порыв ветра небрежно сбросил вниз целую пригоршню дубовых листьев. Зельман проследил за их прихотливым полётом, припечатал один наконечником трости и молча посмотрел на Штернберга. Тот нахмурился.

— Вас действительно что-то беспокоит. Что-то, связанное с фюрером. И некий человек, который должен приехать. Может быть, вы наконец расскажете, в чём дело?

— Боюсь, в большей степени это будет беспокоить именно вас, Альрих, — вздохнул генерал. — Я вынужден вас серьёзно огорчить. Приезжает представитель фюрера. Наверное, вы кое-что уже об этом знаете. Я, откровенно говоря, до последнего надеялся, что нам удастся этого избежать. И я хотел вас попросить…

— Представитель фюрера? — Штернберг состроил зверскую гримасу. — Санкта Мария и всё небесное воинство! Ну и подарочек, чёрт бы его подрал. Проклятие… Что за манера — принимать самые вредительские решения задним числом! Я же лично просил шефа, чтобы никаких чёртовых надзирателей и начальников! Я провожу эту операцию. Следовательно, я здесь и фюрер, и Господь Бог, и всё что угодно!.. Кто он? И в каком качестве намерен присутствовать?

— Группенфюрер фон Илефельд. Вроде бы лишь в качестве независимого наблюдателя…

— Независимого! — фыркнул Штернберг. На его бледных скулах вырисовывались розоватые треугольные пятна, становившиеся всё ярче.

— …Но мне известно, что этот человек послан по личному приказу фюрера. Он будет представлять здесь самого Гитлера. Да, и, кроме того, Гиммлер решил, что вас необходимо продублировать. На всякий случай, и не рычите, в этом я с ним полностью согласен. С Илефельдом приедет специалист, кто именно, я не знаю…

— Всё вы знаете, Зельман, — Штернберг хмуро вгляделся в лицо генерала. — Знаете, оказывается, куда больше меня. Только я не понимаю, при чём тут Польша?

— Хорошо. Он поляк. Бывший заключённый. Единственный человек, который, помимо вас, когда-то проводил исследования Зонненштайна. Вроде бы весьма успешно.

— Этого мне ещё не хватало. Отбиваться от назойливых указаний чиновника и ещё в придачу контролировать какого-то кацетника, то есть ментально отравленного, который знаком с истинной природой Зонненштайна. О, чёрт… Поздравляю нашего Генриха Великого с очередной величайшей глупостью. Смотрю, это у него прямо-таки талант: топить в дерьме все самые лучшие проекты!

— Не пытайтесь противоречить. Это приказ фюрера. Вы ничего не добьётесь, только неоправданно усложните себе жизнь.

Штернберг резко отвернулся.

— Я запрещаю вам спорить с уполномоченным Гитлера, Альрих. Делайте своё дело. Это сейчас важнее.

— Да вы не имеете ровно никакого права мне приказывать, — сказал Штернберг, не оборачиваясь. Зельман глядел на его неподвижную широкую спину, пересечённую по диагонали матово поблёскивавшим ремнём портупеи.

— Откровенно говоря, меня очень удивляет, что вас до сих пор не поставили в известность.

— Я сегодня же свяжусь с Гиммлером, — невнятно проговорил Штернберг. Зельман обошёл его, посмотрел: Штернберг прижимал к лицу измятый платок. Генерал отвёл его руку — платок был весь в крови, а из-под носа среди кровавых разводов сползала вниз и ширилась яркая алая струйка.

— Это ещё что за дьявольщина?

— Всего лишь кровь, Зельман. Что вы на меня так смотрите? — спросил Штернберг очень спокойно, будто творившееся с ним следовало расценивать как обыкновенный насморк. — Это всего лишь кровь.

— Может, вы всё-таки соизволите рассказать, что случилось в Вайшенфельде, — сухо произнёс Зельман чуть погодя, когда они сидели на чугунной скамье с видом на оставшийся от парка пустырь, на далёкий забор и одинокую вышку, и Штернберг запрокинул голову на холодную жёсткую спинку, фуражку он вертел на пальце, в конце концов она упала на землю.

— Сидите, — непререкаемым тоном приказал Зельман, но Штернберг всё равно нагнулся за фуражкой.

— Слушайте, мозги из меня не вытекут.

— Не юродствуйте, Альрих. Так что произошло в Вайшенфельде? Я слушаю.

— Я же сказал, ничего особенного. Дал несколько раз кому-то по морде, сам пару раз получил. У одного кретина был пистолетик, с которым он даже не умел толком обращаться. В общем, покушение. И притом весьма бездарное.

— Покушение, возглавленное чёрным магом Мёльдерсом, — мрачно добавил Зельман. — Вы уверены, что вам и впрямь нечего мне рассказать?

— Абсолютно. Во всём этом нет ничего достойного обсуждения. Я вас уверяю.

— Честно говоря, не больно-то я вам верю…

Штернберг промолчал. О некоторых вещах генералу лучше было не знать.

Чуть левее солнечного сплетения и чуть ниже сердца в теле сидел кусок льда. Иногда он просто холодил. Иногда причинял боль. Его нельзя было увидеть. Но в этом месте немела кожа, и было ещё много отвратительных вещей, с этим связанных: ни с того ни с сего прошибал холодный пот, шла кровь носом. Лёд постепенно, правда, очень медленно, таял, и становилось лучше. Такие, астральные, раны тоже в конце концов заживают. Но если бы удар пришёлся чуть правее или чуть выше, всё могло бы закончиться очень скверно.

Вайшенфельд

5 сентября 1944 года

Из окна рабочего кабинета открывался прекрасный вид на туманные лесистые горы, живо напоминавший романтические пейзажи Фридриха. Штернберг часто отвлекался от финальной перепроверки расчётов и, подперев голову, подолгу смотрел, как клубится молочный туман в далёких ущельях, но безжалостный стук часов напоминал о времени, и он вновь склонялся над разложенными по столу чертежами капища Зонненштайн. Горный пейзаж казался символом некоего утопического немецкого совершенства, быть может, из-за того, что ему сопутствовала чета идиллических фахверковых домиков на переднем плане — с крутыми черепичными крышами, в окружении пышных фруктовых деревьев.

На первом этаже жил шумный сосед, взбалмошный полковник, имевший привычку до упора выкручивать ручку радиоприёмника, а по вечерам в основательном подпитии выходить на маленькую террасу внизу, прямо под балконом кабинета, чтобы на свежем воздухе хрипло проорать «Хорст Вессель» под аккомпанемент далёкого собачьего лая. Штернберг регулярно поливал полковника с балкона холодной водой из хрустального графина, а взамен открыл для себя много нового в области цветистых армейских ругательств. В те вечера, когда полковник со своим радио молчал, Штернберг играл этюды Шопена лучам закатного солнца.

Это случилось вечером. Он сидел за роялем, лицом к окну, к открытой балконной двери. Его пальцы замерли посреди стремительного разбега: странное щекочущее прикосновение прошло по лицу. Что-то невидимое, подобное кончику колючего пера, скользнуло по щеке, по губам, с подбородка на шею, исследовало выем распахнутой на груди рубашки, наткнулось на круглый золотой амулет и плавно пошло обратно, выше. Прикосновение завораживало, убеждало покорно сидеть и ждать… чего? Горячего куска металла в плоть. Это был взгляд прицеливающегося снайпера. Едва догадка мельком зацепила сознание, Штернберг бросился на пол, и спустя долю мгновения зазвенело разбитое стекло часов — как раз на уровне головы сидящего человека. Он на четвереньках подполз к балконной двери, запер на задвижку, стал дёргать тяжёлую портьеру. Стрелок находился в одном из опрятных домиков напротив — больше было негде.

Штернберг сидел на полу и напряжённо вслушивался, склонив голову к плечу. Внизу неугомонный полковник настраивал радио, терпеливо минуя все скрипы, взвизгивания, дождевые шорохи и призрачное бормотание. Штернберг казался сам себе таким же радиоприёмником, ловящим далёкие сигналы на сверхвысоких частотах. Полковник ближе всех, и услышать его легко: он с завидным упорством думает о выпивке. Охранников слышно гораздо хуже. Больше вроде не слышно никого — значит, вероятно, речь может идти только об одиночке-снайпере, о нём и следует немедленно сообщить охране. Штернберг выбежал в коридор — и вот тогда засёк нечто зловещее, вроде гула начинающегося землетрясения или грохота далёкой канонады. Он помчался к лестнице, по пути запнулся о злодейский приступок, про который вечно забывал, с разгона рухнул на колени — и внезапно его пронзило чудовищное предчувствие. Он заорал, стремясь опередить кошмар, предупредить четверых солдат-охранников, но ответом на его крик стали захлёбывающиеся автоматные очереди внизу. Штернберг рывком поднялся с колен и бросился обратно.

Дверь он запер — хотя не существовало на свете преграды смехотворнее, чем эти тонкие деревяшки, обрамлявшие матовое стекло почти в человеческий рост высотой. Трясущимися руками затолкал бумаги в сейф. Пистолет был в ящике стола. В глупой надежде Штернберг метнулся к балконной двери — быть может, дом ещё не успели окружить, — но едва шевельнул портьеру, в окно со двора ударил шквальный пулемётный огонь, яростно расплескавший по паркету брызги битого стекла, выбивший из потолка крошащиеся обломки штукатурки. Под автоматными очередями с рассыпчатым дребезгом лопнуло матовое стекло двери, ведущей в коридор. Штернберг тихо взвыл. Он был в ловушке.

Неизмеримо долгое мгновение он стоял, прижимаясь совершенно мокрой спиной к стене, рукояти «парабеллума» было скользко в руке. За разбитой дверью грохотали шаги.

Метнувшись из-за косяка, сквозь торчащие зубья млечного стекла ловя на мушку первого противника, Штернберг успел зацепить взглядом двух других, и, ещё до того, как восемь граммов свинца впились в бегущего впереди, двое следовавших за ним повалились на пол, сдирая с себя воспламенившуюся одежду. Штернберг швырнул себя обратно за стену, и автоматные очереди снесли остатки стекла и высекли щепы из косяка там, где он стоял полсекунды назад. Упав на одно колено, вновь вынырнул из укрытия — ещё один выстрел, ещё один упавший, и ещё один покатившийся по полу, с визгом сбивающий с себя пламя. Чужая боль вырвалась в эфир взрывной волной, от которой потемнело в глазах, — нет, довольно, надо просто бежать, и хватит пиротических фокусов, они отнимают слишком много сил. В коридоре кипела паника. В этом хаосе Штернберг уже не способен был слышать ничьих намерений. Пересиливая себя, он выглянул: двое уцелевших засели с автоматами на лестнице и, стоило ему показаться, открыли бешеный огонь. Ещё один успел скрыться в соседней комнате, в спальне, прежде чем Штернберг нажал на спусковой крючок. А когда попробовал подпалить тех, на лестнице, кто-то из них ответил на его намерение таким мощным ментальным ударом, что его зашатало, и во рту появился кровавый привкус. Вместе с тем он ясно услышал чью-то мысль о гранате, ринулся за сейф — как раз вовремя: что-то ударило в пол, потом ещё раз — и взрыв разнёс вселенную в клочья. Совершенно оглохший, и физически, и ментально, Штернберг сидел на обломках стекла за сейфом и беззвучно стенал от отчаяния. Нападавших было много, слишком много.

Стиснув зубы, он выглянул из-за сейфа: солдат, кинувший гранату, показался в дверях, за ним маячил ещё один. В довершение всего, кто-то из этих двоих явно не понаслышке был знаком с техникой пирокинеза: обрывки настенной карты рядом с укрытием Штернберга вспыхнули, будто облитые бензином, клочья обоев затлели и стали судорожно извиваться под расползающимися по стене языками пламени.

Это была преисподняя. Чем дольше он оставался в комнате, тем меньше было шансов спастись. Уткнувшись лицом в колени, Штернберг сломал в пальцах осколок стекла и, внезапно решившись, не думая больше ни о чём, выбросил себя из-за сейфа, под градом пуль перекатился за передвижной металлический стол с макетом Зонненштайна и толкнул его к двери. Массивный стол на визжащих колёсиках вынес остатки хлипких дверных створок, а Штернберг, пригибаясь за ним, немилосердно обдирая колени об осколки стекла, отстреливался из-за нового укрытия, пока не кончились патроны. Кто-то упал прямо на стол, с хрустом разломав модели мегалитов. Преодолев, таким образом, треть коридора, Штернберг бросился в спальню и сразу за порогом сцепился с солдатом. Тот был на голову ниже, но не менее широк в плечах и довольно крепок. Пока они с рычанием выламывали из рук друг друга автомат, на пороге показался ещё один убийца, и Штернберг толкнул солдата, успевшего смахнуть с него очки, прямо на вошедшего, захлопнул дверь и рванул вбок широкую задвижку. Затем придвинул к двери стоявший поблизости комод.

Всё окружающее обволокло густым жемчужным туманом. В этой потусторонней зыбкости Штернберг двинулся к серебристому прямоугольнику окна, беспомощно вытягивая вперёд руки. Он своротил торшер, запнулся обо что-то, звякнувшее замочками, — должно быть чемодан, — наткнулся на кровать, обошёл — и вот, наконец, окно. На ощупь открыл створки, спеша, насколько было возможно (в дверь ломились), прислушался: внизу было тихо. Прыгать отсюда определённо не стоило — то, что сейчас представлялось мутным тёмным ущельем, на самом деле было очень крутой затенённой лестницей, зажатой между стенами домов. Но немного ниже окна тянулся уступ почти в полметра шириной, и по нему без особого труда можно было добраться до окон другой части здания.

В дверь ударили оглушительной очередью, разбивая дерево возле задвижки.

Штернберг перелез через подоконник. Пальцы вцепились в край подоконника, а ноги искали уступ. Осязание оставалось единственным, чему можно было доверять. Он двинулся куда-то влево, прижимаясь спиной к стене, ведя впереди вытянутую руку, ощупывая грубую кладку исцарапанными пальцами. Обогнул угол. Зябкий вечерний ветер полоскал рваную рубашку и ерошил волосы. Крутые крыши соседних домов стояли вокруг туманными холмами, а под ногами была наполненная свинцовой дымкой пропасть с неразличимым дном. Пальцы вдруг ушли в пустоту. Штернберг осторожно шагнул чуть дальше. Ниша окна. Он двинулся к проёму, ощупал холодное стекло, без толку вгляделся, мучительно щурясь, во мрак незнакомой комнаты. Толкнул створку — заперто. Сосредоточившись, нежно и вкрадчиво провёл ладонью по рассохшейся раме, с той стороны едва слышно щёлкнула задвижка, и створка бесшумно приотворилась. Он пробрался в комнату, прислушиваясь к приглушённым выстрелам где-то в стороне (видать, наконец-то проснулась внешняя охрана).

Дверь пришлось омерзительно долго отыскивать на ощупь в вязком сумраке. В её поисках Штернберг оббил себе ноги о какую-то назойливую низкую мебель, состоявшую из одних углов, лихо вошёл в стенной шкаф, собрав на вытянутые руки чьи-то галстуки, и чуть не ткнулся носом в зеркало. Наконец дверь обнаружилась. Чахоточное жёлтое электричество стекало по стенам узкого коридора, разжижаясь и темнея книзу, не добираясь до пола, плававшего в полумраке. Касаясь пальцами пузырящихся ветхих обоев, ведя себя вдоль стены, Штернберг медленно пошёл вперёд, щурясь до рези в бесполезных глазах. Поворот, ещё поворот. Участок тьмы — перегорела лампочка. Из-за очередного поворота вылетела смутная долгополая фигура. Штернберг, отложив на потом все возможные объяснения и извинения, вцепился призраку в правую руку, выкручивая её, и не ошибся: в деревянный пол тяжело и глухо ударился пистолет, вращаясь, улетел во тьму и стукнулся о стену. Молотом обрушилась нечеловеческая злоба. Не удержав, Штернберг выпустил вырывающуюся руку призрака, шагнул назад, хватая ртом воздух, и вдруг узнал его — отнюдь не по внешности, нет, лицо было сейчас расплывчатым жёлтым пятном с тёмными провалами глаз, — а по манере вдыхать с лёгким шипением сквозь зубы, по душку какой-то сладковатой дряни, которую тот курил, по ломаным движениям. Земля не носила человека, которого Штернберг ненавидел бы сильнее. Слишком многое Мёльдерс отнял и слишком много знал про него: знал даже то, в чём Штернберг отказывался себе признаться. Когда Мёльдерса сместили с должности, Штернберг, возглавивший оккультный отдел «Аненэрбе», открыл на бывшего начальника настоящую охоту — но Мёльдерс ускользнул и вот теперь сам его нашёл.

— Ах-ха… Господин имперский маг. Я уже и не надеялся на такой подарок. Хайль Гитлер, сучёныш. Тебя-то я как раз и ищу, — сказал Мёльдерс и, коротко замахнувшись, резко и страшно ударил Штернберга по лицу. Штернберг повалился на стену, обдирая отставшие обои. Мёльдерс вдохнул с влажным присвистом, будто втягивая в себя слюну, и вновь ударил — но сначала не рукой, а всей глыбой своей злобы. Потом добавил ногами. Он был клиническим садистом, этот предатель, чьей карьере удалось положить конец благодаря расследованию Штернберга. Этого он Штернбергу не простил.

— Что, худо без окуляров? Слепой уродец. Эталон арийца… — Мёльдерс смаковал каждый удар. Его лицо виделось сейчас Штернбергу словно сквозь запотевшее стекло и казалось жёлтым черепом — а на самом деле Мёльдерс имел редкостное сходство с Гейдрихом, шефом гестапо, погибшим в сорок втором году от рук чешских партизан. Мёльдерс был очень рослым, почти вровень со Штернбергом. А ещё он был ровно в два раза старше Штернберга, что придавало его ненависти оттенок извращённой отеческой нежности.

— Ну ничего, мой мальчик. Там тебе очки не понадобятся. — Мёльдерс пинком под рёбра повалил порывавшегося подняться Штернберга, распростёр над ним руку, выбрасывая заряд тугой ненависти — Штернберг успел заслониться, и тяжёлое, иглистое впилось не в грудь, а в предплечье, растекаясь по немеющей руке. Мёльдерс пнул снова, целясь в живот, но не попал. Штернберг рванул на себя полу его пальто, Мёльдерс с проклятиями ударился о стену и, окончательно потеряв равновесие, упал назад.

Штернберг вскочил, не помня себя, находясь где-то по ту сторону всего человеческого, и бешеными ударами принялся ломать, крушить призрак, с каждым ударом вколачивая в шипящую желтомордую нечисть жгучую ярость. Его воля наконец взломала чужую ненависть, сцепилась с чужой волей, терзая и раздирая её в клочья. В затхлом коридоре пахло озоном. Лохмотья обоев на стенах тлели по краю. Одна из ламп лопнула и погасла. Мёльдерс отплёвывался тёмной кровью, но, кажется, ухмылялся чему-то; на высоком лбу мерцал тусклый блик. Он снова упал после очередного удара и, поднимаясь, успел достать что-то из-за пазухи. Какую-то небольшую железку. Вроде даже не нож. Впрочем, Штернбергу плохо было видно. Но зато отчётливо он увидел другое, тем зрением, для которого очки не требовались: железка эта в руке Мёльдерса проросла пепельным полупрозрачным клинком. Узкий лепесток, так похожий на меч, был очень страшен, поистине смертоносен. Много сил и времени надо было положить на то, чтобы присвоить какому-нибудь грубоматериальному предмету свойства астрального клинка, поселить в нём это тонкоматериальное жало, способное выдвинуться в любой нужный момент. От астрального клинка не защищало ничто. Он вспарывал ауру, кромсал эфирное тело, а иногда и разрезал тело физическое. Штернберг, холодея, трезвея, отшатнулся.

Мёльдерс выплюнул шипящий смешок.

— Ах-ха… Храбрый мальчик.

Он взмахнул клинком. Штернберг отпрыгнул.

Мёльдерс, прихрамывая, медленно двинулся вперёд. А Штернбергу не оставалось ничего иного, кроме как отступать.

Поскрипывали половицы. Мёльдерс ронял в душную тишину слова:

— Выскочка… Думаешь, ты самый ловкий? Сучёныш…

Блёклый пепельный клинок бесшумно выписывал петли.

Дверей не было. Вокруг сжимались слепые стены. Коридор внезапно закончился сумрачным тупиком.

— Ну вот и всё. Что скажешь, сучёныш?

Штернберг в диком отчаянии рванулся, подныривая под клинок, пригибаясь, всё сознание направив на единственный верный удар, но ответная мысль чернокнижника, тяжёлая и тупая, как топорище, выбила его намерение долой, словно окровавленный зуб; он лишь самую малость помедлил, борясь с мутью, застлавшей глаза, — и под рёбра вошло узкое, бесплотное, смертельно холодное. Это было не больно. Это было просто усыпляюще холодно. Тело словно обращалось в лёд. Дыхание давалось мелкими глотками, реже и реже. Потолок ушёл на недосягаемую высоту и померк. Взвизгнули половицы: он упал на колени, но не ощутил этого. Перед глазами замельтешила какая-то серая пыль, сливаясь в непроницаемую мглу. Казалось даже удобным сидеть на уплывающем куда-то полу, привалившись спиной к стене. Тускло-жёлтая шахта коридора вытягивалась и двоилась. И было уже совершенно не страшно. Самое страшное уже случилось.

Мёльдерс опустился рядом, подвинулся поближе и со слякотным шипением втянул слюну, сладострастно улыбаясь. Он вдумчиво доставлял себе долгожданное удовольствие: медленно поворачивал пепельный клинок в невидимой ране и при этом с острым вниманием вглядывался в бледное лицо жертвы.

— Какие мы стали спокойные… покладистые… — тихо сказал он.

Штернберг пристально смотрел в жёлтое пятно его лица, мелко вздрагивая. Знобило. Главное сейчас — сосредоточиться.

Мёльдерс склонился вперёд, вытянул руку, осторожно, почти ласково пригладил взлохмаченную чёлку Штернберга, продолжая поворачивать и раскачивать клинок.

— И ведь ничуть не страшно, правда? — спросил он.

— Правда, — прошептал Штернберг. — Какая же ты мразь.

Обеими руками он рванул ледяной клинок на себя, погрузившимися в холод пальцами вращая, выкручивая призрачный меч (по бледно-серому туманному клинку быстро побежали светящиеся голубоватые струйки). Наклонившийся вперёд чернокнижник повалился прямо на свою жертву, металлическое подобие рукояти — какой-то штырь — выскользнул из его потной ладони. Мёльдерс взвыл: он и представить себе не мог, что кто-то способен схватить и удержать астральное лезвие руками. Штернберг вцепился сведёнными болезненной судорогой пальцами в жёсткую рукоять бесплотного меча и с хриплым воем рванул его из себя, вперёд и вбок, и молниеносно полоснул им наискось не успевшего отшатнуться противника, пока астральный клинок, лишившийся хозяина, ещё не растаял. Чернокнижник рухнул лицом в пыльный дощатый пол. Штернберг, бешено крича, ударил ещё раз, и ещё — стремительно бледнеющий, совсем уже прозрачный клинок бесшумно погружался в серые доски и в распростёртое тело — и, наконец, обеими руками занеся направленный вниз призрачный меч, всадил его Мёльдерсу в основание шеи. Это должно было убить. Но, как выяснилось позже, не убило.

Дрожа и спотыкаясь, хватаясь за стены, Штернберг пошёл прочь. Он прижимал ладони к невидимой ране и беззвучно рыдал от запоздалого ужаса. Таким его и нашли солдаты внешней охраны оккультного сектора Вайшенфельда — трясущимся, оборванным, бессмысленно бредущим куда-то вдоль стен. Правда, на вопрос лейтенанта: «Что с вами, рейхсмагиер, вы ранены?» — Штернберг, через силу выпрямившись, широко, дико улыбнулся и отчётливо произнёс спокойным голосом: «Я, собственно, ищу свои очки. Было бы неплохо, если б вы помогли мне их отыскать. А если вам нужен Мёльдерс — он вон там. Отдыхает». С этими словами Штернберг схватил лейтенанта за плечо и повалился без чувств, едва не сбив его с ног.

Адлерштайн

23 октября 1944 года

Из комнаты рядом с библиотекой доносилась фортепианная музыка. Играли «Лунную сонату» Бетховена. Величественная мелодия, торжественная и печальная, тихо плыла сквозь сумрак к пасмурно-серым высоким окнам, за которыми шуршал дождь.

Илефельд прислушивался к музыке с болезненной гримасой на благообразном породистом лице.

— Ну и как вам сей белокурый рыцарь рейха? — спросил Зельман с прохладной усмешкой посла богатого государства, объявившего нейтралитет.

Илефельд нервно зажевал сигару.

— Совершенно балаганная фигура, — констатировал он, выдохнув сквозь зубы дым, такой же серебристый, как его короткостриженные волосы. — Это не офицер СС. Это вообще не офицер. Меня поражает, как ему до сих пор не нашили красный винкель на грудь. Хотя если все приписываемые ему достижения — правда… Всё равно никогда не понимал этого попустительства по отношению ко всяким выскочкам от науки. Я далее не знаю, как с ним, чёрт побери, разговаривать. Он то мелет какую-то чепуху, то обращает на меня внимания не больше, чем на грязную стену. Создаётся впечатление, что у него нет ни малейшего представления о субординации.

Зельман благодушно заметил:

— Его можно понять. Он считает, с ним обошлись несправедливо, не обсудив в его присутствии все условия проведения операции. Ведь, в конечном счёте, он, и только он ответствен за её успех.

Илефельд сердито покосился на Зельмана.

— Да вам, я вижу, в радость глядеть на этот вертеп. Вместо того чтобы призвать к порядку зарвавшегося юнца… — Илефельд вздохнул, только сейчас, вероятно, начиная в полной мере ощущать всю тяжесть возложенного на него поручения, лишь с виду такого простого. Он был достоин искренней жалости: от штернберговского нахальства, пожалуй, осатанел бы сам архангел Михаил.

При первой встрече с группенфюрером Штернберг повёл себя, как Зельман и опасался, самым что ни на есть чудовищным образом. Чудовищным без преувеличения. Обескуражить кого-нибудь, выбить из колеи, выбросить из седла — в таких вещах Штернберг был непревзойдённым мастером. Перво-наперво Штернберг продемонстрировал свою фирменную улыбку и светским тоном сообщил, что у группенфюрера очень выразительные шрамы. Что они свидетельствуют о его несомненной доблести. Что врач, который эти шрамы создавал, знал своё дело (и это, увы, было чистой правдой: в молодости Илефельду очень хотелось заполучить шрамы дуэлянта — символ отчаянной храбрости, — но самих дуэлей он страшился и оттого попросил одного доктора оказать ему любезность, щедро заплатив за молчание). Постыдная тайна была извлечена на свет в присутствии всех без исключения сопровождающих группенфюрера. Илефельд побелел. Штернберг полюбопытствовал, как течёт жизнь в Берлине, и обмолвился как бы между прочим, что в древности германская столица была маленькой славянской деревенькой. Илефельд едва не сел мимо кресла.

— Да вы не отчаивайтесь, — сказал Зельман, усмехаясь. С подобной встречи когда-то началось сотрудничество его отдела (гестаповского отдела IV Н, выслеживающего противников режима, наделённых сверхъестественными способностями) и оккультистов «Аненэрбе». — Если первая доза не оказалась роковой, значит, всё последующее будет оказывать только терапевтическое воздействие.

Илефельд молча посмотрел на гестаповца, явно заподозрив его в особо изощрённом издевательстве, и вышел из библиотеки. Отворилась дверь, звуки музыки стали громче, отчётливей. Оставшись в одиночестве, Зельман прошёл вдоль ряда тусклых окон и остановился напротив портрета фюрера, висевшего в самом тёмном углу, но освещённого специальной маленькой лампочкой. Вождь нации, воинственно насупившись, сурово таращил с портрета тёмно-синие глаза. Ко лбу прилипла косая чёлка.

Как-то раз, ещё задолго до злополучного июльского предприятия полковника Штауффенберга, Зельман за бутылкой коньяка спросил у Штернберга: а смог бы тот — чисто теоретически — организовать со своими коллегами покушение на самого фюрера? Штернберг, которому хватало нескольких глотков коньяка на то, чтобы на полвечера обзавестись стойким лихорадочным румянцем во всю щёку, при этом вопросе резко побледнел — и, помолчав немного, сухо рассказал, как полгода тому назад с его ведома один подчинённый решился прощупать Гитлера энвольтированием, протыкая иглами восковую фигурку фюрера, и едва не распрощался с жизнью — Штернберг сам приводил его в чувство и видел, что ауру оккультиста словно разнесло взрывом. Зельману было известно, что все многочисленные покушения на Гитлера оказались безрезультатны, словно его оберегала таинственная сила: фюрер был неестественно, немыслимо, дьявольски удачлив. Сам Гитлер не раз говорил, что ему не суждено пасть от чужой руки. «Вы можете всё это как-то объяснить?» — спросил тогда Зельман у Штернберга. «Фюреру угодно называть это Провидением, — непонятно усмехнулся тот. Помолчав, добавил: — Такие люди, вовремя придя, должны вовремя уйти. Беда в том, что необходимость последнего они понимают совсем иначе, чем мы». «Под Провидением вы подразумеваете судьбу? — попытался уточнить Зельман. — Вы в неё верите?» «Я, в отличие от фюрера, предпочитаю верить в силу человеческого могущества», — произнёс Штернберг таким тоном, будто само существование Гитлера ставило под сомнение его кредо, и больше о Гитлере в тот вечер они не сказали ни слова.

Ещё с минуту Зельман мерился взглядом с фюрером на портрете, припоминая этот давнишний разговор, а затем вышел из библиотеки навстречу сумрачной мелодии «Лунной сонаты».

Штернберг играл сонату уже по второму кругу — играл, впрочем, с изысканным совершенством. Нот перед ним не было. Он играл и смотрел в окно. Казалось, он может играть так вечно — одно и то же, и сто, и тысячу раз, пока сидящие по тёмным углам люди не превратятся в пыльные статуи, покрытые паутиной, сотканной из бледного света. Чёрное глянцевое тело рояля, приподнятое чёрное крыло крышки, чёрный человек. Все молчали. Илефельд, стоя посреди комнаты, глухо прокашлялся, и это послужило неким сигналом для его подчинённого, штандартенфюрера Верница, который, по плану Илефельда, должен был руководить охраной грядущего мероприятия. Верниц был раздражён даже больше своего начальника и, в отличие от него, не пытался этого скрыть. Он шумно поднялся, со скрежетом протащил по паркету стул и громко сказал:

— Ну что ж, если оберштурмбанфюрер изволит прекратить бренчать, то, возможно, мы возобновим прерванный разговор.

Верниц был старше Штернберга на двадцать лет и на одну иерархическую ступень и оттого полагал, что имеет полное право разговаривать с молодым человеком в подобных выражениях.

Штернберг повернулся, молча поглядел на штандартенфюрера исподлобья сквозь длинную чёлку. Пальцы его не прекращали движения — и вдруг, хищно растопырившись, оборвав мелодию, с размаху ударили по клавишам. Все присутствующие так и подскочили. Это было, как если бы пьяный фельдфебель прикладом винтовки шарахнул по коллекции хрусталя. Штернберг, продолжая сверлить взглядом Верница, обеими пятернями лупил по клавишам, и взбесившийся рояль изрыгал дикие, безобразные звуки, от которых, казалось, перекручивались внутренности. Верниц пытался что-то сказать, но за извержением дьявольских ломаных аккордов его не было слышно. Наконец Штернберг перестал истязать инструмент и тихо произнёс:

— Теперь, рискну предположить, вы твёрдо знаете, что значит бренчать, штандартенфюрер.

После этой акустической пытки он невозмутимо доиграл до конца «Лунную сонату». Никто больше не осмелился встревать.

Штернберг опустил крышку над клавиатурой и, выжидательно приподняв левую бровь, обернулся к тёмной глубине комнаты.

— Я много слышал о вас, рейхсмагиер, — тонко улыбнулся Илефельд. — И, признаюсь, я нахожу для себя крайне нежелательным ссориться с вами. У нас мало времени. Завтра следует утвердить план операции, а не заниматься выяснением прав и обязанностей. Я уже понял, что самым лучшим решением для вас было бы просто-напросто отправить меня обратно в Берлин, не так ли?

— Вы прямо-таки ясновидящий, группенфюрер, — широко улыбнулся Штернберг. Илефельд, пересиливая себя, посмотрел ему в лицо.

— Моё присутствие на мероприятии не обсуждается, рейхсмагиер. Фюрер ждёт моего доклада о ходе и результатах операции. Собственно, я уже не раз об этом говорил, не буду повторяться. Вы не располагаете полномочиями выдворить меня отсюда, как бы вам того ни хотелось. Я представляю здесь фюрера. Я обязан доложить ему обо всём, — на последнем слове Илефельд сделал особое ударение. Штернберг только усмехнулся. — И мне представляется странным, что вы упорствуете в нежелании сотрудничать. Я буду вынужден доложить фюреру… — Илефельд, нащупавший было почву под ногами, недоуменно замолчал: Штернберг как-то очень неприятно переглотнул, демонстративно отстранившись, когда чиновник подошёл ближе.

— Не затруднит ли вас, группенфюрер, сделать небольшое одолжение? Будьте так добры, доставьте себе удовольствие выкурить сигару не во время, а после нашей с вами беседы. Эта комната уже стала похожа на газваген. Вы же не хотите, чтобы меня прямо сейчас вырвало? Предупреждаю, это будет весьма неэстетичное зрелище, — сквозь зубы выговорил Штернберг, побледнев самым отвратительным образом. Илефельд в полном замешательстве затушил сигару и зачем-то задвинул пепельницу за статуэтку, изображавшую спортивную арийскую девушку в греческой тунике.

— Благодарю вас, — осклабился Штернберг. — Будем надеяться, эта отрава выветрится до того, как мне окончательно поплохеет.

Верниц, хмуро косясь на опешившего начальника, молча опустившегося в устало вздохнувшее кресло, достал из кармана серебряный портсигар. Все на него смотрели. Верниц, безбоязненно встретив бесовский ломаный взгляд Штернберга, отчётливо клацнул в тишине зажигалкой, затянулся, вызывающе ухмыльнулся. Все молчали. Штернберг оскалился в ответ и, словно фокусник, сухо щёлкнул пальцами. Сигарета Верница вспыхнула как спичка и упала на паркет, за несколько секунд сгорев дотла. Верниц потёр указательным пальцем обожжённые губы.

— Рейхсмагиер, вы напрашиваетесь на конфликт, — утомлённо произнёс Илефельд. — Так мы никогда не найдём общего языка.

— Зачем же делать столь поспешные выводы, группенфюрер? Просто некоторые ваши люди совершенно не умеют себя вести. У меня, между прочим, возникло отличное предложение, которое вполне может устроить нас обоих.

— Рад это наконец услышать. И в чём оно заключается?

— Ментальный контроль, группенфюрер. Полная ментальная проверка лично вас, а также тех ваших подчинённых, кто будет присутствовать на операции.

Илефельд откинулся в кресле, сцепив побелевшие пальцы.

— Я вынужден отклонить ваше предложение, рейхсмагиер. Группа наблюдателей не должна подвергаться никакому ментальному воздействию.

— Боюсь, вы неправильно меня поняли. Речь не идёт о ментальном воздействии. Я говорю лишь о ментальном досмотре. Я обязан убедиться в отсутствии у вас враждебных намерений. Враждебные помыслы кого-либо из присутствующих могут повредить астральную конструкцию обряда. Если желаете подтвердить правоту моих слов, проконсультируйтесь у вашего специалиста. — Штернберг широким жестом указал на притаившегося за спинкой генеральского кресла поляка-учёного. — Он вам скажет то же самое…

— Я не понимаю, о каких враждебных помыслах вообще может идти речь, — возмущённо оборвал Штернберга Илефельд. — Каждый из собравшихся в этой комнате всецело предан фюреру, рейху и великому делу национал-социализма. В противном случае его здесь просто не было бы. Каждый из нас в полной мере осознаёт исключительную важность предстоящей операции и готов всеми силами содействовать её успешному исходу…

— В том числе и этот достопочтенный шляхтич? — насмешливо вставил Штернберг, приподнимаясь, чтобы получше разглядеть поляка, сгорбившегося на стуле за креслом Илефельда.

— Я очень прошу прощения, господин оберштурмбанфюрер, — донёсся вялый голос бывшего узника (некогда, должно быть, это был дребезжащий козлиный тенор недотёпы-доцента, но несколько лет лагерей вытерли из голоса всякую индивидуальность, оставив лишь въевшуюся заискивающую интонацию в редких гласных, проскальзывавших в шелесте, готовом в любую секунду оборваться от пинка и резкого окрика «Швайн!»). — Я очень прошу прощения, — чуть громче повторил поляк, — но я — верный подданный рейха, господин оберштурмбанфюрер. Я готов жизнью пожертвовать во имя фюрера и моей истинной родины, Германии, которая дала мне новую жизнь и веру в будущее…

Тонкие ноздри Штернберга брезгливо дрогнули; это не ускользнуло от пристального внимания бывшего заключённого. Он с головой спрятался за креслом.

— Не смешите меня, пан Габровски, — холодно произнёс Штернберг. — Я знаю не хуже вас, что многие на вашем месте готовы без особых раздумий стать верноподданными хоть самого дьявола за лишнюю миску лагерной баланды.

Поляк блеснул тёмными запавшими глазами, но его заслонил поднявшийся Илефельд.

— Довольно. Герр Габровски зарекомендовал себя как отличный специалист, всей душой преданный делу рейха.

— Он обыкновенный предатель, — жёстко возразил Штернберг. — Я бы не стал ему доверять. На вашем месте, группенфюрер, я не допустил бы его присутствия даже на совещании, не говоря уж о самой операции. Тем более что он, по-моему, обладает незаурядными экстрасенсорными способностями… Дроги пане, что вы там забились, как крыса в щель? Прошэ тутай, — Штернберг, неприятно улыбнувшись, указал прямо перед собой.

Поляк поднялся, медленно раскладываясь во всю длину, как штатив. Он был довольно высок, широк в кости, но очень тощ — колючей, нездоровой худобой — плешив и сед. Возраст его определить было невозможно: ему могло быть и едва за тридцать, и далеко за пятьдесят. Лагерь всех уравнивал в летах, ставя за шаг до смерти.

— Прошэ ближэй. — Штернберг поманил его пальцем.

— Простите, герр оберштурмбанфюрер… я хорошо знаю немецкий.

— Догадываюсь. Возможно, уже гораздо лучше, чем польский.

Поляк никак не отреагировал на унизительную колкость.

— А ведь я в некотором роде заочно знаком с вами, пан Габровски. Ваши публикации по Зонненштайну — они произвели на меня впечатление, хотя уже тогда мне казалось, что вы как исследователь страдаете излишним романтизмом. Впрочем, сейчас романтизм вам уже вряд ли свойствен, не так ли, пан Габровски? — Штернберг тщетно ждал какого-нибудь эмоционального всплеска. — Ещё я хорошо знаком с вашим, так сказать, другом, который сдал вас. С профессором Кауфманом. Его до сих пор мучает совесть. Если ещё мучает. Он был очень плох, когда я виделся с ним в последний раз…

Штернберг готов был ввести стальной щуп своего сознания в сознание стоящего напротив человека, едва оно приоткроется. Однако поляка будто бы ничто не трогало. Серое его лицо с задубевшей морщинистой кожей, плохо выбритое, выражало лишь невытравимую тоску бесконечных «аппеллей» да готовность делать что угодно, хоть грязь дорожную поедать, лишь бы герр офицер не отходил нагайкой. Внешне это был сломленный, уничтоженный человек, которому было уже решительно всё равно, как и на кого работать. Удивляло безмерно, как эта человеческая оболочка добилась каких-то там невиданных результатов, позволявших отрекомендовать полумёртвого поляка как «отличного специалиста». Такое вопиющие несоответствие характеристики и наружности Штернбергу очень не понравилось. А худшим из всего явилось то, что бывший узник оказался сильным экстрасенсом и потому был наглухо запечатан для других ясновидящих. Штернберг, например, для этого поляка тоже был закрытой книгой. Но последнее не могло послужить утешением Штернбергу, с яростной досадой обнаружившему, что он не способен засечь ни единого намерения подозрительного поляка. Ментальная скорлупа пана Габровски, вопреки его внешности доходяги, оказалась на зависть прочной. Безрезультатно поколупав её и рассмотрев нездоровую коричневатую ауру, ничего особенного, впрочем, не выражавшую, Штернберг раздражённо сказал:

— Я ему не доверяю, группенфюрер. Я настаиваю на его полной ментальной проверке.

— Я присоединяюсь к требованию рейхсмагиера, — заявил Зельман. — Он имеет полное право контролировать всякого, кто покажется ему неблагонадёжным.

— Повторяю, это недопустимо. — Илефельд скрестил руки на груди и поглядел в окно.

— Вероятно, несведущему человеку непросто понять, — с нехорошей ленцой в голосе заговорил Штернберг, демонстративно разглядывая поляка, нелепого и неуместного среди офицеров, как кочерга среди рапир, — но ментальный досмотр не предполагает никакого воздействия со стороны проверяющего. Процедура, в сущности, очень проста. Я бегло просматриваю сознание, как картотеку. Заметьте: просматриваю, не вдаваясь в подробности, — я не хочу быть бестактным. Но, полагаю, присутствующим нечего скрывать, если все здесь преданы рейху именно так, как вы говорите, группенфюрер. Процедура абсолютно безвредна и занимает полминуты. Гипноз необязателен. Я верно говорю, пан Габровски?

— Верно, господин оберштурмбанфюрер, — безо всякого выражения ответил поляк.

— А вы согласны пройти ментальный досмотр?

— Как прикажете, господин оберштурмбанфюрер… — покорно пробормотал бывший узник, но при этом быстро глянул в сторону, словно прося у кого-то защиты, и с дальнего кресла взметнулся молодой офицер, по-видимому приставленный к поляку не то в качестве куратора, не то в качестве надзирателя.

— Я протестую, рейхсмагиер. Ваш так называемый досмотр означает полную власть над человеческим сознанием. Вы не вправе заставлять участников независимой комиссии проходить подобную процедуру…

— Вам я настоятельно советую не вмешиваться, штурмбанфюрер, — резко оборвал его Зельман.

— Потому как вы наряду с вашим подопечным — первые в очереди на проверку, — вкрадчиво добавил Штернберг. — Я вам обоим не доверяю.

Офицер — Штернберг запомнил, его фамилия была Эдельман — сел обратно в тёмный угол. Он по-прежнему был спокоен — он был очень спокоен, его неестественное отрешённое самообладание с самого начала представлялось Штернбергу ледяной глыбой в каскаде чужих мыслей и эмоций, — но его на долю мгновения резануло беспокойство. Это Штернберг отчётливо ощутил. Эдельман, интеллигентный красавец штабной породы, выделялся странной способностью постоянно думать о чём-то несущественном. Его пресные обезличенные мысли наводили на подозрение, что этот человек зачем-то сурово контролирует своё сознание, памятуя о том, что его размышления в любую секунду могут быть перехвачены. Следить за собственными мыслями — поистине каторжная работа, и в любое другое время Эдельман заслужил бы безусловное уважение Штернберга, но сейчас он со своей загадочной особенностью представлялся фигурой в высшей степени подозрительной.

— Ваше недоверие лишено оснований, рейхсмагиер, — устало возразил Илефельд. — Герр Габровски приказом рейхсфюрера назначен вашим дублёром и помощником, так что вы обязаны ввести его в курс дела, а что касается штурмбанфюрера Эдельмана, то его кандидатура одобрена самим фюрером. Вы что же — смеете предположить, что фюрер способен ошибаться?

Некоторое время Штернберг всерьёз раздумывал над тем, чтобы, собравшись с силами, попытаться впечатать в дубовое сознание Илефельда мысль об обязательном разрешении на досмотр, но это уже было бы прямой ментальной атакой, и ясновидящий поляк тут же доложил бы об этом — недаром всё-таки они притащили его с собой…

— Кстати, вы прочли указ рейхсфюрера? — оживился Илефельд. — Нет? — Заметив нераспечатанный пакет, так и лежавший на низком столике у рояля, он раздражённо повысил голос: — Так о чём мы вообще тогда разговаривали?

Штернберг лениво поднялся, взял пакет и расхлябанной походкой двинулся от рояля к Илефельду, чувствуя скользящие опасливые и любопытные взгляды. Верниц со своим тевтонским упрямством, за которым среди неповоротливых мыслей пряталась бюргерская трусость. Штурмбанфюрер Шлихтинг, клятвенно обещавший предоставить целый взвод, но отделавшийся дюжиной едва годных мальчишек и оттого боящийся теперь лишний раз попасться начальству на глаза и, возможно, уже не только проглотивший, но и переваривающий свой лживый язык. Адъютант группенфюрера Фляйг, утлое существо с хрупкими девичьими плечиками и огромными красными лапищами кочегара, за узким лобиком смакующее размышления о том, в какой позе герр рейхсмагиер вынужден вступать в интимные сношения с женщинами, чтобы тех не разобрал хохот в самый неподходящий момент (этого самого Фляйга Штернбергу нестерпимо хотелось зубодробильным ударом кулака отшвырнуть за спинку жирного кожаного дивана). Собранный, равнодушный, отсутствующий Эдельман, очень подозрительный, с лицом интеллектуала и с обманчиво чистой пустыней на поверхности сознания, предполагающей таинственную важную работу в глубине. Наконец, ещё более подозрительный наглухо закрытый экстрасенс-поляк.

Штернберг почти вплотную подошёл к Илефельду, чуть склонился для пущей убедительности — очень высокий, худой, зловещий в своём иезуитски-чёрном мундире.

— Для того чтобы прочесть письмо, мне необязательно вскрывать конверт, группенфюрер… Для нас обоих было бы лучше действовать вопреки этому бездарному указику. — Штернберг фамильярно затолкал пакет за борт генеральского мундира и вполголоса продолжил, краем глаза злорадно следя за тем, как все в комнате напряглись, пытаясь разобрать его слова:

— Я отнюдь не собираюсь играть тут в контрразведчика, группенфюрер. У меня совершенно нет на это времени. Но вашим людям я не доверяю. Я вас предупредил. Если по вине ваших подчинённых что-нибудь нарушит ход операции — тогда ваша голова полетит с плеч, не моя. Я всё сказал. Подумайте.

В это самое время резные створки двери бесшумно разошлись, и на пороге возник Франц в чёрной послушнической униформе. Он щёлкнул каблуками и, не обращая внимания ни на кого вокруг, кроме своего командира, сообщил:

— Оберштурмбанфюрер, вас к телефону. Рейхсфюрер.

Штернберг склонился ещё ближе к Илефельду, словно хотел впиться зубами в шею генерала, и прошептал прямо ему в ухо:

— Так обдумайте то, что я вам сказал. Хорошенько обдумайте. Хайль Гитлер.

С тихим смешком Штернберг отстранился, щелчком сбросил с погона генерала невидимую соринку и торжественно покинул комнату. Илефельд медленно выдохнул и отделил воротник сорочки от вспотевшей шеи. Вытащил из-за борта кителя нераспечатанный пакет и в раздражении швырнул его на пол.

Мюнхен

9 августа 1944 года

Позже этот доклад не упоминался в отчётах, а немногочисленные приглашённые на него слушатели неофициально прибыли в мюнхенский институт оккультных наук. По оцепленной боковой лестнице они поднимались в зал на третьем этаже. За окнами обе стрелки на циферблате старой ратуши скоро должны были достигнуть вершины.

Доклад Штернберга о возможностях военно-стратегического использования феномена Зонненштайна начался ровно в полдень и занял несколько часов. Присутствовали Гиммлер, управляющий делами «Аненэрбе» Зиверс, куратор исследовательского общества Вюст, Каммлер и ещё пара чиновников из хозяйственного управления СС, а также генерал Зельман и, кроме того, пара личных гиммлеровских гадателей, о которых Штернберг отзывался крайне пренебрежительно, настаивая на том, что его разработки научны и не имеют ничего общего с вульгарным шаманизмом. По чести сказать, далеко не всех из собравшихся Штернберг желал бы сейчас видеть. То, о чём он собирался говорить, — предназначалось ли это для Зиверса, с кем он никогда не мог найти общего языка? Или для несгибаемо несущего все свои многочисленные должности бездушного Каммлера — более машины, чем человека, — в ком Штернберг видел опасного соперника? Или для рейхсфюрера, за которым тянулся незримый шлейф из десятка недавних смертей? Накануне в Берлине завершился суд над несколькими участниками генеральского заговора, и вечером осуждённые были казнены — «повешены как скот», согласно приказу Гитлера. Фюрер пожелал собственными глазами увидеть смерть заговорщиков и уже ближе к ночи вместе со своим окружением проглядывал фотографии и смотрел наспех смонтированный фильм, где офицеры в арестантской одежде, с петлёй на шее, бились в агонии под светом прожекторов. Видел это и Гиммлер: его невыразительное лицо было заметно бледнее обычного.

Взволнованный и сосредоточенный, Штернберг старался не прислушиваться к мыслям чиновников — отнюдь не самому подходящему вступлению к тому, о чём он сегодня собирался поведать.

— Что есть время? — спросил Штернберг, театрально раскинув руки; театральность жеста усиливалась тем, что в правой руке он держал свежесрезанную белую розу на длинном стебле (для чего предназначался столь экстравагантный атрибут, разъяснилось несколько позже), и потому его чёрный мундир уподоблялся фраку фокусника. За его спиной тем временем двое эсэсовцев под руководством вымерявшего что-то длинной линейкой Франца устанавливали полукругом в строгом порядке вогнутые и выпуклые металлические листы на деревянных каркасах, различной высоты, и вся эта таинственная бесшумная деятельность напоминала закулисную суету подручных знаменитого иллюзиониста на гастролях. В стороне в ожидании замер оператор с кинокамерой наготове.

— Так что же есть время? Отвлечённое понятие, философская категория? Сегодня вы увидите: время — не что иное, как неизвестный современной науке вид энергии, пронизывающей Вселенную. Как и всякую энергию, время можно контролировать. Причём методы воздействия на течение времени далеко выходят за рамки привычного для нас управления физическими процессами. В большей степени они относятся к области психических умений…

Вскоре установка странных металлических конструкций была завершена, и теперь присутствующие могли видеть, что расположенные радиально в несколько рядов, вроде амфитеатра, блестящие экраны все вместе в плане составляют полное подобие изображениям на представленных рядом аэрофотоснимках — а проглядывались там очертания некоего циклопического каменного сооружения.

Штернберг продолжал говорить о неоднородности времени и о возможности изменять плотность временного потока путём направленного психического воздействия.

— Вы хотите сказать, силой мысли? — уточнил кто-то, и Штернберг подхватил:

— Вот именно. Но сама по себе сила человеческой мысли слаба и рассеянна. Обычно она не в состоянии хоть сколько-нибудь повлиять на энергию, действие которой является основополагающим для физических законов нашего мира. Человек не в силах остановить ладонью широкую полноводную реку. Но человек может построить плотину. То, что обладает способностью концентрировать и направлять тонкие виды энергий, в частности энергию времени и энергию мысли, было известно в глубокой древности, но позже, увы или к счастью, незаслуженно забыто. Это средство просто, как всё гениальное…

Штернберг отошёл к ближайшему стенду и длинным стеблем розы указал на фотографию.

— Многим из вас известно, что здесь изображено. Мегалитический комплекс Зонненштайн, недавнее открытие германских археологов. Впечатляющее сооружение, по древности сравнимое со Стоунхенджем и Экстернштайном, построенное, как предполагают, для культовых целей. Согласно результатам моих исследований, это примечательное творение есть не что иное, как — если позволительно таким образом выразиться — мощная техническая база магов далёкой древности…

Штернберг медленно проходил мимо стендов с фотоснимками, чертежами, расчётами, с картами той местности, где расположен Зонненштайн — граница Франконии и Тюрингии, глухая и гористая местность, — и восторженно рассказывал о том, что сооружения явно сходного назначения обнаружила на Тибете экспедиция эсэсовца Шефера, причём экранами тонких энергий там служат полуторакилометровой высоты скалы, превращённые в сложнейшие изогнутые конструкции некими титаническими силами много тысячелетий тому назад.

— По легендам, в районе священной тибетской горы Кайлас до сих пор существуют ущелья и долины, где молодые люди могут состариться всего за несколько часов. В отчётах Шефера вы обнаружите данные о темпоральных аномалиях, с которыми не раз приходилось сталкиваться участникам экспедиции. Взять хотя бы случаи, когда для отделившихся от группы путешественников проходило всего несколько минут, в то время как остальные были вынуждены ждать их часами — впрочем, перечисление полного списка всех этих крайне любопытных подробностей уведёт нас далеко в сторону от основной темы… В чём же заключается истинная цель создания капища Зонненштайн? По сути, Зонненштайн — настоящая машина времени, господа. Машина времени, управляемая силой человеческой воли. Это система особым образом расположенных каменных плоскостей, которые я в дальнейшем предлагаю именовать Зеркалами Времени. Хочу особо подчеркнуть: сами по себе Зеркала Зонненштайна — всего лишь большие гладко обтёсанные камни, их свойства проявляются только через людей, причём воля человека, уровень его психического развития, его умение сосредоточиться играют решающую роль. Тем не менее все люди, посещавшие Зонненштайн, каким-то образом вступали во взаимодействие с Зеркалами. До сих пор не было практически ни единого человека, побывавшего на капище и не указавшего на аномалии. Но вы только представьте себе, чего способен достигнуть тот, кто придёт к Зонненштайну с чёткими намерениями и с полным пониманием того, как именно будет работать могучая машина древних, которую он собирается запустить…

Штернберг выдержал паузу, склонив светло-золотистую голову, держа длинную розу перед собой, словно рапиру.

— Теперь же, во избежание голословности, я продемонстрирую вам принцип работы Зеркал Времени. Представляю вашему вниманию несколько упрощённую, но успешно действующую модель Зонненштайна. Я вижу, вы хотите спросить меня, могут ли жесть и фанера заменить цельнокаменные столпы и стены — уверяю вас, материал в данном случае совершенно не важен.

Далее Штернберг, водя венчиком розы по чертежу на стенде, подробно объяснил, в фокусе какого именно из гигантских каменных зеркал требуется встать человеку, чтобы заставить всю систему воздействовать на окружающую действительность. Затем Штернберг слегка поклонился слушателям и вдруг, широко размахнувшись, далеко отшвырнул белую розу, служившую ему указкой. Роза упала у стены, в тот угол, откуда все кресла были заблаговременно отодвинуты. Штернберг встал среди металлических зеркал, напротив самой высокой из вогнутых плоскостей, и словно бы задумался о чём-то. Простояв так с полминуты и совершенно ничего сверх того не сделав, он под прицелом кинооператора поднял с паркета розу и с поклоном преподнёс её Зиверсу.

— И что всё это должно означать? — строго спросил тот.

Штернберг с нарочито-скучающим видом посмотрел в окно.

Оператор навёл объектив камеры на руки Зиверса. Спустя мгновение по аудитории прокатился возглас изумления: за считаные секунды роза поникла, увяла, засохла и почернела — свернулись и пожелтели белые лепестки, съёжились и потемнели, словно под жаром пламени, свежие зелёные листья, а затем венчик на глазах рассыпался в труху, и от цветка остался лишь мёртвый, будто обугленный стебель в истончившихся шипах. Зиверс испуганно отбросил его от себя и поспешно обтёр платком пальцы.

— Это время. Всего лишь время, штандартенфюрер, — Штернберг усмехнулся. — Оно, как видите, страшнее всех ядов, когда-либо изобретённых людьми. А теперь, господа, самое интересное, — продолжил он, не обращая никакого внимания на возражения Зиверса. — Не столь уж сложна задача обратить розу в пепел — но попробуйте воссоздать из пепла розу! Только старику Парацельсу было такое под силу — но, быть может, нам сейчас удастся повторить это чудо, и притом безо всякой Каббалы? Кстати, у меня есть подозрение, что старый хитрец пользовался не пресловутым Словом, а всего лишь определённой системой зеркал…

Штернберг подобрал с пола сухой стебель и, сопровождаемый кинооператором, отнёс его в пустую часть зала. Затем вновь встал среди металлических макетов и после полуминуты сосредоточенного созерцательного молчания вернул скептически хмурившемуся Зиверсу то, что оставалось от розы, — а вернее, уже то, что на глазах становилось ею. Все привстали из-за столов, оператор подался вперёд: поразительное зрелище было сравнимо разве что с той картинкой, какая возникает на экране, когда киноплёнку проматывают задом наперёд. Высохший стебель наливался соком, чёрные скатыши стремительно расправлялись в глянцевые зубчатые листья, из ниоткуда возникли увядшие лепестки, которые за считаные секунды посветлели и свернулись в тугой полураспустившийся бутон.

Возрождённую розу стали передавать из рук в руки, все её нюхали и теребили.

Тускло поблёскивавший глаз кинокамеры неотрывно следил за Штернбергом: теперь он по просьбе присутствующих помещал в зону действия своей чудо-конструкции различные вещи собравшихся — наручные часы, портсигары, записные книжки — и предъявлял старый хлам, а после воссоздавал из рассыпающейся трухи исходные предметы, причём иногда они становились новее прежнего. Из-за привычки Штернберга отвечать на все, в том числе на ещё невысказанные вопросы очень непросто было уследить за крутыми виражами его рассуждений: то он принимался рассказывать о механизме взаимодействия Зеркал Времени и человеческого сознания, а то вдруг начинал говорить о сложности обучения обращению с Зеркалами — по его словам, далеко не всякий был способен подчинить их своей воле.

— Уточните, какими качествами должен обладать человек, чтобы управлять этой конструкцией? — поинтересовался Зиверс.

— Во-первых, желательно, чтобы он был экстрасенсом… — начал Штернберг.

— Желательно — но необязательно?

— Прежде всего, он должен представлять элиту арийской расы, — торжественно выдал Гиммлер.

— А что будет с тем, кто не соответствует требованиям, но всё-таки попытается управлять Зеркалами?

— Я видел, что бывает с такими людьми, — холодно произнёс Каммлер. — Между прочим, доктор Штернберг, ваше изобретение — антинародно. Помнится, тогда, в Бёддекене, оно на месте изжарило кавалера Рыцарского креста, а днём позже не причинило ни малейшего вреда какому-то жидёнку с каменоломни. Вы до сих пор так и не изволили всё это объяснить.

— Вероятно, даже у того жидёнка имелся куда больший процент арийской крови, чем у кавалера Рыцарского креста, — с убийственной серьёзностью изрёк Штернберг. — И, кроме того, это изобретение вовсе не моё, а древних германцев. Я лишь произвёл его реконструкцию.

Каммлер презрительно промолчал. Его острые и безжизненные, будто из голубого стекла, глаза следили за Штернбергом подобно паре дополнительных кинокамер. Штернберг знал, что Каммлер, ещё недавно сотрудничавший с Мёльдерсом, теперь отвечает за восстановление проекта «Чёрный вихрь» — чернокнижник выкрал все документы по дьявольскому оружию, и бывший соратник взялся возродить его разработки под каким-то новым названием. Кроме того, буквально накануне Каммлер получил назначение, которое наделило его исключительными полномочиями в отношении производства ракетного оружия. Штернберг отчётливо ощущал, что Каммлер был бы весьма не прочь получить в своё распоряжение ещё и Зонненштайн.

Сидевший по правую сторону от Каммлера Гиммлер — одутловатое лицо, очочки в тонкой оправе, массивные кольца на вялых пальцах — сменил обычную свою непроницаемую маску на горделиво-благосклонную улыбку:

— Скажите, Альрих, может ли эта конструкция возвращать к жизни погибших?

— Увы, рейхсфюрер, — Штернберг развёл руками, — воскрешение мёртвых неподвластно даже машине времени. Собственно, я ничего и не стал бы утверждать, если бы сам не попытался это проделать. Перевод материи из неодухотворённого состояния в одухотворённое требует огромных, немыслимых затрат энергии.

— Но та роза…

— Роза, как вы видите, была уже срезана.

— А омолодить человека? Способно это устройство вернуть молодость?

— Я ещё не проводил подобных экспериментов… Но я не договорил об управлении Зеркалами: самое главное, к ним нужно относиться с глубочайшим почтением. Искреннее благоговение совершенно необходимо. Зонненштайн вовсе не случайно был капищем.

— Всё это очень занимательно, — встрял Зиверс, — и фокусы впечатляют, для эстрады они хороши, но какое отношение имеют к фронту?

— Самое прямое, штандартенфюрер. — Штернберг имел вид чрезвычайно довольный. — Как вы думаете, сколько времени прошло с начала моего доклада? Немало, верно? Сколько на ваших часах? Без четверти три? Хорошо, позвольте, я вам дам небольшое задание: выйдите сейчас из зала и спросите у караульных, как давно началось наше совещание. Кровью клянусь, они вам скажут, что прошло не более двадцати минут. Затем выйдите на балкон, посмотрите на часы на ратуше, обратите особое внимание на высоту солнца…

— Послушайте, это уже смахивает на шарлатанство.

— Идите-идите. Потом поговорим.

— Идите, Вольфрам, — кивнул Гиммлер.

Зиверс пожал плечами и неторопливо вышел. Все смотрели на мягко затворившуюся за ним дверь. Через пару минут дверь резко распахнулась и управляющий делами «Аненэрбе» перескочил порог с такой поспешностью, будто за ним по пятам катил советский танковый батальон, а по лицу его читалось, что он намерен сообщить по меньшей мере о государственном перевороте.

— Как… как… как?! Сейчас полдень! Как?.. Ваш доклад только начался в полдень!

Все присутствующие разом бросились к окнам, чтобы разглядеть циферблат на башне ратуши, один лишь Штернберг остался невозмутимо стоять среди металлических зеркал.

Когда чиновники вновь расселись по местам, Штернберг, торжествующе улыбаясь, театрально воздел свои сверкающие перстнями руки фокусника:

— Вы видите, что можно совершить с помощью уменьшенной и значительно упрощённой модели Зонненштайна. А теперь представьте себе, господа, на что способен человек, оснащённый аналогичной системой гигантских каменных Зеркал. Их действие, согласно моим расчётам, возможно распространить на все земли, принадлежащие рейху! От Норвегии до Греции и Северной Италии! От Венгрии и генерал-губернаторства до французского побережья! Неоднородность физического времени на границах наших территорий создаст барьер из Тонких энергий — и по линии фронтов пройдёт невидимая стена, которую не преодолеют ни сухопутные войска противника, ни вражеские корабли, ни бомбардировщики! — Мальчишеский задор в голосе Штернберга перерос в звенящий лихорадочный восторг. — За те несколько лет, которые для всех людей за границами рейха будут лишь несколькими днями, мы воплотим все наши научные проекты в жизнь и создадим такое оружие, которое не оставит нашим противникам ни малейшего шанса!

— Несколько лет за несколько дней? Это абсурд, — отчеканил Каммлер. — Это противоречит всем физическим законам.

— Вы сами только что видели: это вполне возможно. Чудо, другой пласт реальности, называйте как угодно. Для нас всех сейчас важно лишь одно: это работает.

— Хорошо, что насчёт импорта, доктор Штернберг? — не унимался Каммлер. — Вы сказали, граница будет непроницаема. Вы намереваетесь на несколько лет отрезать Германию от всего мира?

— Именно так. Мне потребуется ваше содействие, господа. Мы должны организовать масштабную операцию, чтобы обеспечить германскую экономику всем необходимым…

— И что же — вы предполагаете, что сумеете изменить ход времени для всей Германии? — громко спросил Зиверс. — Только для Германии?

— Я не предполагаю. Я уверен в этом, — торжественно объявил Штернберг, ловя по-отечески гордый взгляд Зельмана.

В какой-то миг всё происходящее, преломлённое исполинской линзой новой реальности, приоткрывшейся перед изумлённой публикой — реальности сверхчеловеческого всесилия, — предстало на долю секунды в совершенно неожиданном виде, словно на негативе, и в этой непривычной гамме иного мироощущения одно лишь присутствие суконномордых чиновников казалось кощунственной насмешкой над величием древней тайны, над восторженностью и молодостью её обладателя. Но стоило только моргнуть, и угол восприятия вновь сместился — и в зале всё было по-прежнему: эсэсовский учёный, новаторский проект, ничего особенного. Арийская наука, как известно, призвана творить чудеса…

* * *

Велосипед подрагивает и позванивает на стыках плит. Отсветы фонарей тусклым шероховатым сиянием на мокрых камнях отмечают узкую мощёную дорожку, ведущую через глухую темень океана высокой травы. Ветер то и дело тяжёлой волной накатывается на кроны деревьев, сопротивляющихся с паническим многоголосым шорохом, и тогда, стремительно падая из чёрной вышины, по дождевику лупят пули крупных капель.

Следует торопиться. Штернберг выезжает за резную чугунную ограду с высокими каменными столбами, взятую напрокат из какого-то безымянного городка, где он недавно был проездом, и оказывается на узкой улочке с довольно условными, слишком уж одинаковыми, но, тем не менее, вполне уютно сидящими по обе стороны мостовой домами. Свет фонарей плавится и растекается на округлых камнях брусчатки. Шелестит дождь, иногда позванивая металлом. Штернберг летит по ночной улице, словно дух почтальона. При нём даже есть какая-то сумка, но, что в ней находится, он не имеет ни малейшего представления. Не помнит он также — или вовсе не знает — смысл и содержание предстоящего собрания, на которое уже — отчего-то он твёрдо уверен — сильно опаздывает.

Безликая поначалу улица постепенно обретает внешность и характер и вдруг превращается в одну из мюнхенских улочек, но в конце концов удивляет, когда вдруг взбирается на пригорок и заканчивается таинственными чугунными воротами с полуотворённой калиткой. Штернберг бросает велосипед у ворот, чтобы ринуться через туманный двор и взбежать по ступеням высокого крыльца. Дёргает на себя дверь. Широкий коридор тускло-жёлтый сверху и тёмный снизу. Через каждые несколько метров стоит по паре эсэсовцев, при чудовищном освещении плохо видно, но, кажется, на петлицах у них изображены черепа: это означает, что они служат в частях СС «Мёртвая голова», задача которых — охрана концлагерей.

Прежде чем Штернберг успевает сообразить, куда его занесло, его вытряхивают из дождевика, и чей-то голос хрипло шепчет на ухо: «Вас давно ждут, оберштурмбанфюрер». Люди с белыми черепами на петлицах обступают его плотным кольцом. На их глаза падают чёрные тени от козырьков. От всего этого почему-то веет холодным ужасом, и Штернберг замирает в муторном ожидании, но тут его подхватывают под локти и всей толпой влекут куда-то в темноту. «Пустите, чёрт вас побери, куда вы меня тащите?» Ему не отвечают. Он упирается ногами, но каблуки скользят, будто по льду. Он рвётся назад, но масса твёрдых тел несёт его дальше, как горная лавина. «Я так никуда не пойду! Отпустите меня немедленно!» — «Мы все идём, — шипят ему в оба уха. — Мы идём вперёд — так приказал фюрер». Он подгибает колени и падает на пол — его хватают за руки, за ноги, несут. Он яростно отбивается, его крик тонет в многоголосом хоре, грянувшем «СС марширт». Мелькают факелы, взвиваются знамёна, луч прожектора ударяет в потолок, пробивает его навылет и уходит в чёрное беззвёздное небо. «СС идёт! Освободить дорогу! Готовы штурмовые колонны!» — распевают идущие церковными голосами. Вдалеке звучит орган. С визгом раскрываются высокие двери, и Штернберга швыряют за порог.

Всё мгновенно смолкает. Тихо шипит старый граммофон; стучат часы. Комната небольшая и скверно освещённая единственной лампой в углу. За квадратным окном густо валит снег. Горят свечи, сгущая черноту теней. Оберштурмфюрер Ланге поднимается из-за стола, неторопливо объясняет: «Видите ли, я отвечаю только за первоначальную сортировку заключённых. А что происходит в бараках, это уже надо спрашивать у капо… Хотите выпить, оберштурмбанфюрер?» Штернберг смотрит на угреватую физиономию Ланге, лоснящуюся в жёлтом свете, знакомую до рвоты, — именно эту рожу он на протяжении нескольких месяцев представлял себе в качестве мишени, когда ходил в тир. Ужас наваливается на плечи тяжёлым жарким одеялом. «В вашем деле я вам помочь вряд ли смогу», — Ланге разводит руками. Китель на нём застёгнут на все пуговицы, зато ширинка — расстёгнута. Позади Ланге на диване телесно желтеет что-то неестественно короткое. «Но вот если вы ко мне по поводу девочек — рад буду помочь. Выбор у нас, сами понимаете, богатейший, — Ланге ухмыляется, показывая кривые зубы. — И никаких низших рас. Для начала вы можете осмотреть мою коллекцию…»

Штернберг пятится к стене на месте двери.

В полумраке повсюду блестят женские глаза. Тусклый бессмысленный блеск. Ланге с бульканьем присасывается к бутылке, двигая щетинистым кадыком, и, допив, поясняет: «Вылущивание суставов. Наша арийская медицина творит чудеса…» Полутьма начинает густо шевелиться: прятавшиеся до сих пор существа, помогая друг другу, выползают из углов. «Не надо…» — беззвучно умоляет Штернберг. Существа тупо глядят на него подведёнными глазами, пялятся чёрными сосками огромных грудей. У кого-то из существ нет рук, совсем, вместо них округло отливают желтизной изгибы плеч, плавно переходящих в туловище. У кого-то нет ног, вовсе — ничего нет ниже тёмного лохматого треугольника, и они кое-как переваливаются на руках. Некоторые вообще лишены всякого намёка на конечности, и это страшнее всего, они просто лежат, как туго набитые мешки, и, приподняв голову, смотрят. Ланге остервенело ввинчивает штопор в пробку длинногорлой бутылки. «Кстати, ваша сумка, оберштурмбанфюрер». — «Что?..» — «Ваша сумка…» Штернберг почти против воли открывает сумку. Пальцы нащупывают внутри тонкое запястье с выпирающей косточкой. Он извлекает из сумки то, что там лежит. Отрубленную по локоть детскую — нет, женскую — девичью руку с вытатуированным номером у запястья. Совсем тёплую, чуть влажную руку. Эта рука вдруг осторожно берётся за его большой палец, и он отшвыривает её прочь с брезгливым ужасом. А калеки сползаются со всех сторон, лезут под ноги, тянутся конечностями. «Пустите… Отстаньте!.. Уйдите! Выпустите меня отсюда!!!» — дико выкрикивает Штернберг, отбиваясь. И тут дюжина жёлтых женских рук вцепляется в портупею, в ремень, в галифе, и Штернберг вопит, падая, барахтаясь в тошной студенистой мерзости изуродованных голых тел, отбивается и вопит, нечеловечески вопит, и надрывный его крик вдребезги раскалывает кошмар, вонзившись в чёрные небеса сновидения, прокатившись скрежещущим эхом и рассыпавшись кровавыми перьями в полуобморок пробуждения.

Адлериггайн

24 октября 1944 года (ночь)

Крик заглох в ватной темноте уснувшей комнаты. Штернберг отнял ладони от мокрого лица, прислушиваясь к чьему-то слабому постаныванию, и не сразу сообразил, что этот хриплый скулёж вырывается из его собственного пересохшего горла. Он в изнеможении забросил руки за голову, глубоко, с наслаждением дыша. Что за мерзость, Господи… Как же надоело.

Дверь деликатно приотворилась, по полу через всю комнату протянулась тропа тусклого света.

— Шеф, — вполголоса позвал Франц, — с вами всё в порядке?

— Иди, — Штернберг вяло махнул рукой. — Иди спи.

— Может быть, надо чего? Коньяку принести?

— Уйди, бога ради.

— Точно ничего не надо? — терпеливо допытывался Франц. — Может, приказать чаю подать? Или книгу какую найти? У них тут роскошная библиотека, я видел.

— Да нет же, ступай… — Штернберг прикрыл рукой саднившие глаза.

Франц помялся на пороге.

— Только вы, шеф, снотворного много не пейте, а то ведь вас утром не добудишься.

Полоса света на полу сузилась и исчезла.

— Нет, погоди. — Штернберг приподнялся на локтях. Голова слегка кружилась. — У Кёрнера там свет горит, нет — ты не видел?

Франц снова сунулся в комнату.

— Горит, а как же. По-моему, он вообще не спит как нормальные люди. Только вы к нему лучше не ходите. Опять ведь с ним ругаться начнёте и перебудите весь дом.

— Я постараюсь не ругаться.

Франц тихо притворил дверь. Так кричат те, кого убивают, думал он, идя по коридору. Или сумасшедшие. До поступления на службу к Штернбергу Франц и вообразить себе не мог, что существуют на свете такие люди, для которых отхождение ко сну — не что иное, как тяжёлая обязанность, ежесуточная пытка. Штернберг принадлежал именно к такой несчастной породе. У него вечно заканчивалось снотворное. Накануне каких-нибудь ответственных дел часто ему не помогали даже таблетки. И уже больше полугода прошло, как ко всему этому прибавились постоянные ночные кошмары. Собственный неизменно здоровый сон без сновидений порой казался Францу святотатством.

Когда часы в соседней комнате пробили три часа, стало окончательно ясно, что сознание, изнасилованное кошмаром, объявило сну бессрочную забастовку. Штернберг нашарил на тумбочке очки и включил свет. Вся мебель в комнате боязливо поджалась. За чёрным окном влажно шелестело. Где-то чуть слышно поскрипывали половицы. Озноб бессонницы дыбом приподнимал прозрачный волос на запястьях. Штернберг со вздохом оглядел комнату, потом посмотрел на свои босые алебастрово-бледные ноги. Узкие ступни, а пальцы зачем-то такие же музыкальные, как и на руках. «Где-то я читал, что архитектура свода человеческой ступни совершеннее всех когда-либо построенных арок и куполов. А сколько этих уникальных, кем-то идеально просчитанных творений я как-то видел сложенными поленницей в грузовике — поленница из человеческих ног, из мёртвых тел — ну вот, опять. Опять всё вот это. Пошло оно к чёрту».

Те цифры из сна, номер, вытатуированный на тонком девичьем запястье. Этот номер Штернберг вспомнил бы и на смертном одре. Одиннадцать. Ноль восемь. Семьдесят семь. Цифры уродливые, кривые, последняя семёрка заваливается набок. Ножом делаются надрезы на коже, и вводится краска: это очень больно, и рука потом опухает. Так она рассказывала — а ему было больно слушать.

Доброму коменданту. Доброму коменданту доктору Штернбергу. Ведь, если вдуматься, чем стала для него эта «экспериментальная школа «Цет»»? Не столько базой для подготовки экстрасенсов, завербованных среди заключённых, не столько фабрикой кадров — сколько личным маленьким концлагерем. Его «идеальным» концлагерем с «гуманными» законами, где люди не мрут от голода и непосильной работы, а учатся полезному делу. А ещё, как и во всяком концлагере, там проводились эксперименты. В данном случае, эксперименты над сознанием. Образец первый: русская девушка Дана Заленская, в начале курса обучения бросилась с ножом на эсэсовца, в конце курса — едва не отдалась тому же самому эсэсовцу.

И ведь ничто поначалу не предвещало столь удачный исход его первого опыта ментальной корректировки. Преподаватели считали эту курсантку безнадёжной. Дана была в шаге от того, чтобы вернуться за колючую проволоку. Бывшие лагерники очень дорожили своими местами в школе «Цет», где уставом запрещались издевательства и побои, — все, кроме этого угрюмого существа. Она не прикладывала ни малейших усилий к тому, чтобы её заметили и выделили. Казалось, наоборот, она хотела исчезнуть, стать невидимой: всегда в самой гуще толпы, словно зверь в чаще (негласное правило концлагеря — никогда не держаться с краю), всегда на предпоследних рядах в комнате для занятий (не на самых последних, чтобы избежать внимания рыскающего взглядом по курсантским головам преподавателя или инструктора). Любые обращённые к ней слова тонули в злом, напряжённом, опасливом молчании. Её узкие, почти ребячьи плечи непроизвольно сжимались, едва к ней подходил человек в эсэсовском мундире. Голова опущена, порою — глухой, непроницаемый взгляд из-под розоватых век; в глазах застыла холодная ненависть. Какие ещё чувства и мысли таились в недоступной для телепатии глубине её сознания, Штернберг не сумел прочесть даже тогда, когда попытался взломать этот тайник. Тем удивительнее, что опыт в конце концов удался. Но до чего же долго Дана сопротивлялась внесённым установкам — быть может, то, что в конце концов случилось холодным мартовским вечером, было последним отчаянным рывком на свободу из тех тенёт, что с каждым днём всё больше опутывали её сознание? И не потому ли она решилась на побег из школы, почти неосуществимый и совершенно безнадёжный?

Штернберг не слышал её намерения и не заметил ножа — черенок был зажат в маленьком кулаке, лезвие спрятано за складкой свободного курсантского пальтеца. Если б он привык со всем вниманием всматриваться в лица людей, а не вслушиваться в их мысли, то, наверное, заметил бы в её глазах дико пляшущие огоньки светлой ярости — взгляд загнанного хищного зверька. Теперь Штернберг словно наяву видел этот зелёный взгляд, жадная память оказалась куда зорче, чем сам он тогдашний, слепо уверенный в своей власти над строптивой девчонкой — до тех пор, пока неумелый, но меткий удар ножом под рёбра не застлал всё вокруг нестерпимой болью. Если бы такой удар нанесла мужская рука, то лезвие дошло бы до сердца.

Позже Дана, пойманная охраной, две недели отсидевшая в камере в подвалах школы, уже окончательно сломленная, просила прощения, и влага искреннего раскаяния дрожала в её покорных глазах. Штернберг собирался избавиться от проклятой курсантки — но с изумлением понял, что одержал полную победу. Скорее всего, именно в тот день ментальные установки, которые он двумя месяцам раньше вогнал в сознание девушки, окончательно взяли над ней верх. И с тех пор всё было по-другому. Совсем по-другому.

Успешный эксперимент, не более того.

* * *

Как и следовало ожидать, свет у Кёрнера горел до сих пор. Зажжённая ночью лампа в его комнате обыкновенно означала, что он вышел на задание и его нельзя беспокоить, но в последнее время задания ему давал только Штернберг — а на эту ночь Штернберг поручил ему лишь одно: отдыхать. Значит, Кёрнер предавался одному из двух возможных для него видов деятельности: либо болтался по астралу по собственному почину, либо сидел за столом и ваял свой эпохальный труд на тему ни много ни мало принципов устройства Вселенной. В этом весьма нелёгком деле у Кёрнера имелся ориентир — «Тайная Доктрина» Елены Блаватской — очень увесистая библия эзотериков двадцатого столетия. Изначально Кёрнер вменил себе в задачу переработать это маловразумительное писание с расчётом на то, чтобы его мог читать средний эсэсовец, а также для пущей доходчивости снабдить повествование примерами из собственного мистического опыта — но к поставленной цели за два с половиной года не приблизился ни на шаг, поскольку его собственные бессвязные рассуждения напрочь оттеснили все идеи фрау Блаватски, а фундаментальный труд, почти ежедневно (или еженощно) пополняемый, разросся до объёма в несколько тысяч листов (причём половина по ходу дела растерялась Бог знает где). В довершение всего Кёрнер пришёл к твёрдому убеждению, что его сочинение не будет опубликовано в мало-мальски обозримом будущем, что, однако, не мешало ему продолжать переводить чернила и бумагу со сладостным осознанием безнадёжности всей затеи.

Таков был Кёрнер. В СС он очутился лишь потому, что «Аненэрбе» готово было платить ему за врождённое умение путешествовать по Тонкому миру. Вполне вероятно, он согласился бы работать и бесплатно, если б поступило такое предложение, — единственно важным для него было то, что должность старшего астролётчика при отделе оккультных наук давала ему уважительную причину для бесконечных скитаний по туманным сновидческим мирам духов, пока его одеревеневшее тело лежало на продавленной тахте. Он был способен странствовать лишь по нижним астральным мирам (унылым обиталищам элементалей, мелких демонов и заблудших душ) и ещё по инфраастралу — астральной плоскости материального мира, — однако это давало ему повод с гордостью считать, что он знает всю подноготную мироздания как свои пять пальцев. Кроме того, в Тонком мире, лишённом условностей обязательного добывания пищи и необходимости искать кров, он был одинок и свободен. За это избавление от земных забот он готов был платить добыванием информации любого рода — зачем и кому нужна эта информация, его нисколько не беспокоило. По сути, он служил в «Аненэрбе» шпионом (что, впрочем, не всегда было просто — астральная плоскость могла исказить реальность грубоматериального мира). Других обязанностей в «Аненэрбе» у него не имелось, да и вряд ли он был годен на что-либо ещё. Про него было известно, что почти всё своё немалое жалованье он тратит на оплату уроков некоего гуру из тибетцев, составлявших астральную охрану фюрера. Гуру преподавал мастерство многосуточного пребывания в астрале без возвращения к бренному телу (и весьма неплохо на этом зарабатывал — видимо, о собственном теле тибетцу всё-таки не лень было заботиться).

Штернберг тихо постучал в дверь. Затем ещё раз — гораздо громче. Открыли ему лишь через две минуты. Любое вторжение в своё уединение Кёрнер воспринимал с брюзгливой досадой и всячески старался продемонстрировать раздражение, в том числе перед начальниками. За это его наверняка давным-давно выкинули бы из СС, если бы не патронат Штернберга, взявшего на себя труд немного понаблюдать за Кёрнером и сделавшего верный вывод, что тот хоть и не выказывает энтузиазма при получении заданий, но зато выполняет их куда лучше общительных коллег и к тому же своей мрачной деловитостью задаёт тон подчинённым.

Кёрнер приоткрыл дверь, воззрился на начальство тухлым взглядом и буркнул «Хайль Гитлер» с такой интонацией, что не требовалось умения читать мысли, чтобы расслышать в его приветствии подразумеваемое: «Ну и какого чёрта тебя сюда принесло?» Кёрнер совершенно не отдавал себе отчёта в том, что до сих пор продолжает получать эсэсовское жалованье лишь постольку, поскольку этого хочет Штернберг, и не скрывал недовольства молодостью и неопытностью начальника. Последнее уже не раз служило поводом для конфликтов.

Позади Кёрнера рыжим светом горела настольная лампа в абажуре, расписанном какими-то ядовитыми красками. Кёрнер был, как всегда, небрит и нечёсан, белки глаз отливали красным, а на рубашке не хватало пуговиц.

— Раз вы не спите, полагаю, вас не затруднит уделить мне несколько минут, — сказал Штернберг. — Мне нужно с вами поговорить.

Кёрнер отступил на середину комнаты и сбросил с ближайшего кресла что-то скомканное, звякнувшее пуговицами. Кёрнер обладал своего рода талантом: располагая минимальным количеством вещей, он умудрялся менее чем за час непролазно захламить любое помещение, отданное ему в пользование. Штернберг же терпеть не мог бардака.

— Как у вас обстоят дела с Эдельманом, Рудольф?

— Да как… — Кёрнер почесал взъерошенную голову. — Сплошная потеря времени…

— Я вас не про ваше время спрашиваю.

— Виноват, оберштурмбанфюрер, — буркнул Кёрнер. — Доложить всё по порядку?

— Разумеется.

Кёрнер заговорил монотонным канцелярским голосом:

— В десять часов вечера я вышел в инфраастрал с целью пассивного наблюдения за штурмбанфюрером Эдельманом. Объект не обладает сверхчувственным восприятием, но постоянно контактирует с ясновидящим, из-за чего осведомлён о возможности слежки. Общее время астрального сеанса — два часа. Час двадцать — перемещение по инфраастралу с целью непосредственного наблюдения, сорок минут — пребывание на втором уровне астрала с целью перехвата мыслеобразов. Порядок физических действий объекта: разговаривал с ясновидящим Габровски об истории Адлерштайна…

— Поляк вас не заметил?

— Вроде нет.

— Дальше.

— Сначала они разговаривали о местной церкви. О том, что она была построена какими-то еретиками, и что в конце пятнадцатого века инквизиция спалила на кострах почти всех жителей Адлерштайна, и потому город пришёл в упадок. Оберштурмбанфюрер, у меня сложилось впечатление, что этот поляк имеет свободный доступ к Хроникам Акаши. Он выдавал такие подробности…

— А может, у него просто хорошо развито воображение. Хотя умение читать информацию с Акаши очень даже неплохо объясняет его исключительные знания о назначении Зонненштайна. О чём ещё они говорили?

— Потом, — Кёрнер прочистил горло, — потом они обсуждали вас, оберштурмбанфюрер. Доложить подробно?

— Не надо. Ничего нового, думаю, им сказать не удалось. Что дальше?

— Затем поляк ушёл, а объект читал Библию. Всё внешнее сознание сосредоточил на чтении. Это я понял, когда на десять минут погрузился во второй уровень астрала для перехвата мыслеобразов. «Первое послание к коринфянам», начиная с первой главы и далее. Объект размышлял только над содержанием текста. А до того думал только о предмете разговора.

— Очень интересно…

— Затем объект пил ромашковый настой. Затем пошёл в ванную… Доложить подробно?

— Увольте, Рудольф. Собственно, меня не интересуют его действия. Разве что только и впрямь заслуживающие внимания. Мне нужно содержание его мыслеобразов.

— Я трижды выходил на второй уровень. Объект постоянно размышлял над содержанием «Послания к коринфянам». Это всё. Больше ничего перехватить не удалось.

— В высшей степени любопытно. Ему явно есть что скрывать. Что-нибудь ещё?

— Затем он улёгся спать. Перед этим выпил снотворное.

— Значит, на сновидения, вероятнее всего, рассчитывать не приходилось.

— Так точно, оберштурмбанфюрер. Всё мёртво. С половины двенадцатого я наблюдал за поляком. Его мыслеобразы имеют сильный энергетический заряд и высокий уровень обособленности и потому не подлежат прочтению. Ровно в полночь я вышел из инфраастрала путём возвращения в физическое тело…

— Вы приставили наблюдателей к этим двум господам?

— Так точно. Фенглер, как самый опытный, в данный момент находится на посту возле этого Эдельмана. Цуфаль следит за поляком, и поляк, вероятно, знает, что за ним следят…

— Наплевать.

— Фогель следит за группенфюрером. Вильке и Редлих совершают общее патрулирование территории… Оберштурмбанфюрер, у меня не хватает людей для контроля всех подозрительных лиц, не говоря уж об охране территории. Кроме того, уровень подготовки моей нынешней группы никуда не годен. Позвольте вам напомнить, я просил выделить мне группу оберастральфлигера Ройтера, а не этих желторотых, или хотя бы увеличить мою группу до десяти человек…

— Да сколько вам можно твердить одно и то же, Рудольф? Вы что, хотите обескровить мне весь отдел? С вашими непомерными запросами… И не забывайте о нашей договорённости с СД. Что вы им-то прикажете делать — гадать на рыбьей требухе да кофейной гуще? Или обращаться ко всяким звездочётам вроде Вульфа? — чтобы в итоге у них всё с треском провалилось, как в случае этих позорных поисков Муссолини. Подобного рода фиаско бросают тень и на наш отдел, Рудольф. А группа Ройтера сейчас работает именно с СД.

— Мне не хватает специалистов, — упрямо повторил Кёрнер. — Я не могу следить за всеми людьми группенфюрера.

— А вам за всеми следить и не требуется. Кто там ещё остался? Шушера. Набитый дурак Верниц и это ничтожество… как его там…

— Фляйг, — подсказал Кёрнер.

— Просто посматривайте время от времени, чем занимаются эти олухи. Эти двое прозрачнее стекла. Не они меня беспокоят.

— Слушаюсь, оберштурмбанфюрер, — мрачно сказал Кёрнер. Помолчал немного, со скрежетом почесал щетинистый подбородок и добавил: — Я передал своим людям ваше распоряжение раздобыть что-нибудь из личных вещей Эдельмана. Пока ничего информационно ценного достать не удалось, Эдельман предельно внимателен. Правда, вечером Редлих стащил из бара бокал, которым Эдельман неосмотрительно воспользовался, — Кёрнер позволил себе хмуро усмехнуться. — Не мог не воспользоваться, хе, ведь Редлих провозгласил тост за здоровье фюрера…

— И ведь самое поразительное, что этот дремучий трюк всё ещё работает, — прокомментировал Штернберг.

— Но ментальный след оказался слишком слаб, никто из моих так и не сумел ничего прочесть. Быть может, вы сумеете?..

Штернберг подался вперёд.

— Рудольф, так чего ради вы, скажите мне на милость, тянете? Ради того, чтобы след окончательно размылся? Редлиха надо было сразу ко мне посылать.

— Так он к вам и пошёл. — Кёрнер свёл плешивые брови, собирая на переносице глубокие складки. — А там хауптшарфюрер Вайсдорф. Он передал Редлиху ваш приказ. Ни в коем случае вас не беспокоить. Так и сказал: «Хоть Армагеддон, хоть Рагнарёк, хоть и то и другое вместе взятое». Мол, ваши слова буквально. Вот и всё…

— Тьфу ты, Франц, что за вредитель, — пробормотал Штернберг. — Ладно, давайте сюда этот бокал.

Кёрнер поплёлся к столу и принялся задирать наваленные поверх чего-то бумаги. Штернберг смотрел ему в спину сквозь привычную дымку лёгкой брезгливости, которую всё старался изжить из своего отношения к этому подчинённому — что у него до сих пор так и не получалось.

Из приоткрытого окна веяло дождевым холодом. В дальнем углу горели пять толстых длинных свечей — по числу вышедших в Тонкий мир патрульных (возвращаясь из дозора, каждый должен был загасить свечу, чтобы уведомить Кёрнера о благополучном возвращении). Покуда Кёрнер рылся в своём барахле, Штернберг нервно разглаживал на коленях полы халата и вспоминал последний телефонный разговор с Гиммлером. Давно Гиммлер не разговаривал с ним так жёстко и так сухо. Это был скверный знак. Вдвойне скверно было то, что глава СС всячески открещивался от своего недавнего обещания не ставить в известность никого лишнего — а в особенности фюрера — о сроках реализации проекта «Зонненштайн» и тем самым просто не мешать Штернбергу. Теперь Гиммлер не уставал твердить, что «фюрер должен знать всё». Это было очень скверно. Вообще, после двадцатого июля многое в Гиммлере изменилось к худшему. Гиммлер, ещё недавно обдумывавший возможность устранения Гитлера ради заключения мира и спасения Германии от полного разрушения, на следующий день после покушения с диким кличем «Провидение сохранило нам фюрера!» запустил на полную мощь гигантскую мясорубку гестапо, перемоловшую почти всех заговорщиков и бесчисленных случайно подвернувшихся людей — хотя за несколько месяцев до того Гиммлер отдал секретное распоряжение подотделу оккультной прогностики просчитать все возможные варианты развития будущего Германии после убийства фюрера, — а через два дня после покушения он же, угрожая расстрелом, приказал уничтожить все материалы крамольного исследования.

«Вольфсшанце» (Восточная Пруссия)

29 августа 1944 года (утро)

Всю дорогу Штернберг удивлялся своему безразличию. В самолёте ему думалось о чём попало, но только не о предстоящем событии. Даже когда он вместе с лейтенантом из комендатуры ставки, встретившим гостя на лётном поле, направился к автомобилю, то по-прежнему в глубине души не слишком верил в происходящее. Казалось, они едут в загородное поместье — просёлок, нескончаемые луга, мелькающие по обочинам тонкие, прозрачные от солнечного света берёзы, небольшие круглые озёра с детски-изумлённым выражением небесно-голубой воды. Мысли Штернберга разбредались по отрывочным воспоминаниям: чужая большая семья, пикник на природе. Он чёрт знает с какого гимназического года не бывал на пикниках.

Открытый «Опель» свернул на асфальтовую дорогу. Следом ехал фургон, в который солдаты погрузили модель Зеркал (Гиммлер от имени фюрера приказал, чтобы Штернберг привёз устройство в ставку). Вокруг сгустился сосновый лес, процеживая жаркие солнечные лучи сквозь просмолённую сеть ветвей до слабой теплоты. С обочин потянуло сыростью. Автомобиль остановился перед шлагбаумом. Лейтенант предъявил караульному пропуск, смахнул со скулы комара и сообщил Штернбергу, что впереди будут ещё два поста. Три зоны безопасности, автоматически отметил Штернберг и вдруг понял, что всё это ему знакомо. Острый бредоватый привкус псевдовоспоминания. Те сеансы ясновидения, что он затевал месяца полтора назад, — далеко не всё из них он тогда докладывал рейхсфюреру, и не все картины из тех странствий сознания потом помнились отчётливо, хотя скрупулёзно откладывались где-то в тайниках памяти. Тогда Штернберг следил за полковником Штауффенбергом, несколько раз провозившим в ставку фюрера взрывчатку в портфеле. Состоявшееся в конце концов покушение не удалось, и полковник был казнён. «Он мог бы умереть и раньше, стоило лишь своевременно произнести перед рейхсфюрером пару слов, — в очередной раз напомнил себе Штернберг. — Интересно, каким орденом в таком случае сегодня меня награждали бы?»

Каждую из трёх зон разделяет проволочное заграждение, а по проволоке пущен электроток, — Штернберг отчасти обратился к призрачным воспоминаниям о сеансах ясновидения, отчасти к памяти сидящего рядом ничего не подозревающего лейтенанта. Внешняя зона — сплошь болотистые леса, непрестанно прочёсываемые патрулями и окружённые поясом минных полей.

Строго охраняемый концлагерь.

Штернберг натолкнулся на эту мысль, как в темноте натыкаются на острый угол тяжёлой мебели. К дьяволу. Подумать тут следует о другом — например, о том, почему фюрер утвердил кандидатуру оккультиста на награждение Рыцарским крестом за военные заслуги. Возможно, это было сделано всего-навсего на волне особого благоволения к шефу. Ещё в самый день покушения фюрер утвердил Гиммлера на новых должностях, чтобы стальная рука СС выжала все мыслимые резервы для войны, так почему бы ему не подмахнуть заодно подсунутый под руку приказ о награждении кого-то из людей Гиммлера?

«В признание Вашей самоотверженной работы во имя будущего нашего народа, я награждаю Вас Рыцарским крестом за военные заслуги…»

Слишком расплывчатой была формулировка в телеграмме.

«Однако фюрер несомненно знает, кому и за что будет сегодня вручать орден, — хмуро размышлял Штернберг, — вопрос в том, чего же такого ему наговорил обо мне Гиммлер, чтобы добиться моего награждения». Какие особые заслуги мог признать за исследователем древнегерманских капищ человек, не раз говаривавший: «В Греции был построен Акрополь, покуда наши предки выдалбливали каменные корыта», человек, любивший повторять, что «римляне возводили гигантские сооружения, когда германцы обитали в глиняных хижинах»? Каким образом к обществу «Наследие предков» привлекли внимание фюрера, считавшего, что немцы должны помалкивать насчёт своего прошлого? И неужели важностью оккультных практик проникся тот, кто называл эсэсовских учёных «мракобесами, которые носятся с доисторическими верованиями»? Или награда причитается за те изматывающие многочасовые операции над своенравной приморской погодой, что не раз отводили от военных заводов в Киле вражеские бомбардировщики? Да полно, знает ли фюрер, интересующийся лишь традиционным вооружением, какого рода производство разворачивается на тех заводах?

О высказываниях фюрера Штернберг знал от Гиммлера. Шеф не раз сетовал на то, что фюрер с сарказмом отзывается об исследовании дольменов («замшелое германское язычество», очевидно, представлялось фюреру ничуть не привлекательнее «тусклых христианских небес»). Гитлер восхищался лишь античной архитектурой, считая её высшим достижением арийского духа — плодом «вмешательства нордического компонента». «Германцы были дикарями, — разглагольствовал он. — Когда нас спрашивают, кто наши предки, мы должны называть греков». Гиммлера, бредившего романтикой германских саг, это явно коробило, хотя он не уставал твердить подобно заклинанию, что фюрер никогда не ошибается.

Человек, стоящий во главе «спаянного клятвой народа», как не уставала надрываться пропаганда. Штернберг никогда не видел его вблизи, никогда не говорил с ним. Тот самый человек, который своими речами доводил толпу до столь бешеного исступления, что продолжительное пребывание в этой толпе грозило телепату нервным срывом. У Гитлера яркая багряная аура прирождённого вождя — вот всё, что Штернберг узнал о нём, побывав года три тому назад на одном из митингов, и едва не захлебнулся в чужих эмоциях, наглотавшись их, как горячей водки, до полнейшего ошаления. С недавних пор эти скудные знания пополнились одним жутковатым наблюдением: фюрер держит многих своих подданных на прочной ментальной привязи. Человек, развязавший нескончаемую войну. Тот, чьему убийству Штернберг совсем недавно не хотел мешать.

На подъезде ко второму посту сонное безразличие наконец рассеялось, и неприятное знобящее волнение тихо дотронулось до спины ледяными пальцами. Так кто же он, вождь Германии? Обычно разум обходил этот вопрос стороной. «Народ», «Германия», «фюрер» — всё это были аксиомы, даже притом, что последний из этих трёх монолитов уже давно покрылся глубокими трещинами.

В оккультном отделе поговаривали, будто Гитлер владеет какой-то своей, особой разновидностью магии. Прежде Штернберг не слишком прислушивался к подобным разговорам — его отдел всегда был рассадником всевозможных слухов — но в то же время вполне допускал, что фюрер, сам того не зная, вполне может пользоваться базовыми оккультными приёмами вроде концентрации силы воли вкупе с эмоциональным напряжением или многократного представления тех картин, которые хотел бы воплотить в жизнь (не оттого ли Гитлер стал затворником в последние годы, что так ему легче создавать мыслеформы грядущих побед?). Многие люди пользуются этими приёмами для достижения своих целей, сами о том не подозревая.

Однако здесь было что-то иное.

«Как угодно. Но только не подпускать. Не подпускать его к Зеркалам». Эта мысль всё время — даже когда Штернберг старался не прислушиваться к ней — тихо тикала в углу сознания, будто счётчик бомбы. Только бы главе государства не вздумалось зайти в пространство установки (как прежде фюрер, должно быть, не раз взбирался по приставным лесенкам на новые образцы боевых машин).

Из леса сквозило болотной прохладой. Позади остался пост второго крута оцепления. Слева протянулась колючая проволока, за которой были разбросаны какие-то унылые серые бараки. Маскировочные сети, распяленные над дорожками, и вездесущая охрана. Проволочное заграждение всё длилось и длилось, как зябкий сон больного заключённого, и тень концлагеря, густея, расползалась по земле, выплеснувшись из тех нескончаемых кошмаров, о которых днём Штернберг старался забыть.

Во внутреннюю зону — «запретную зону номер один» — запрещалось проносить оружие. Штернберг продемонстрировал широкий оскал офицеру службы безопасности, цепко следившему за ним подёрнутыми мелким тиком глазами неврастеника, и сказал, демонстративно-неспешно снимая портупею с кобурой:

— Будьте так любезны, передайте фюреру: я, разумеется, могу сдать пистолет, но главное моё оружие всегда остаётся при мне.

Тем не менее требование он выполнил. Хотя ещё год-полтора назад наверняка упёрся бы — из чистого куража. Тот спесивый юнец просто звенел от наглости, режуще-острой, но прозрачной, как стекло: ничего, кроме заносчивости и мальчишеского упрямства, не скрывалось бы за нежеланием отдавать оружие. Однако события прошедшего года научили Штернберга слишком многое утаивать в тёмных глубинах рассудка, и этот незримый груз сделал его осмотрительнее и осторожнее.

В сопровождении привёзшего его в ставку лейтенанта Штернберг прошёл по гравийной дорожке среди затянутых в маскировочную сеть бутафорских деревьев, предназначенных обеспечить невидимость с воздуха, — условная мёртвая зелень мешалась с настоящей, полузаслоняя бетонные, крашеные кирпичные и деревянные постройки, состоящие лишь из серых поверхностей да прямых углов. Грубая утилитарность соседствовала с примитивной театральностью, и ставка казалась то санаторием для военных, то опять — и снова — концлагерем, где силами заключённых ставится спектакль про жизнь немецких генералов. Болотный холодок растекался в груди. Штернбергу подумалось, что шеф допустил серьёзную ошибку, решив предъявить фюреру, ратовавшему за чистоту нации, вполне себе чистокровного, но — увы — неизлечимо косоглазого арийца. Такую карикатуру на белокурую бестию не следовало бы выставлять на передний план. «Что же заставило Гиммлера вытащить меня из-за кулис?» — вновь и вновь спрашивал себя Штернберг.

Ответ явился вместе с шефом, вынырнувшим в сопровождении адъютанта и ещё пары стёртых личностей из прямоугольного провала, ведущего в недра бункера. Все концлагеря, в том числе их почти еженощные сновидческие производные, которыми заведовал кошмарный двойник ничем не примечательного, кроме целого букета извращений, равенсбрюкского эсэсовца Ланге, находились в подчинении у этого серого человека с внешностью сельского учителя. Когда-то Штернберг, ещё будучи нищим студентом, присягнул на верность магистру Ордена СС, и с той поры, пока дипломированный агроном и вечно начинающий оккультист Гиммлер мечтал вывести в закрытых лабораториях «Аненэрбе» целый полк беззаветно преданных ему Штернбергов, Штернберг реально существующий, единственный в своём роде, быстро поднимался по карьерной лестнице и получал в качестве оклада и ещё отдельно на научные изыскания такую астрономическую сумму, что рядовые сотрудники «Аненэрбе» попросту перевешались бы от смертоубийственной зависти, если б кто-нибудь довёл до их сведения эту цифру. Шеф. Хозяин концлагерей, кто угодно, но прежде всего — просто шеф; подобным образом Штернберг всё чаще ограничивал сузившуюся до ширины лезвия тропу своих мыслей, чтобы не проваливаться в трясину по обе стороны.

Что касается мыслей Гиммлера, читать их было легко. И очень скоро всё стало ясно. В припадке преданности, накатившем на него после событий двадцатого июля, Гиммлер вздумал предъявить фюреру один из главных козырей в деле достижения победы. Подобные приступы верноподданичества в последнее время приобрели у Гиммлера почти зловещий характер. Впрочем, Гиммлер и прежде при любом подходящем случае старался представить фюреру своего молодого оккультиста в наилучшем свете; недавно он продемонстрировал Гитлеру фильм, где были запечатлены эксперименты с Зеркалами.

Штернберг с подспудно нарастающей насторожённостью выслушал начальничье напутствие:

— Воздержитесь от вашей обычной словоохотливости, Альрих. Не говорите о положении на фронтах, о бомбёжках. Не касайтесь темы вооружений. Мы должны беречь здоровье нашего фюрера. Отвечайте только на те вопросы, которые вам задаст фюрер. Он очень высоко оценил ваши достижения. Ваши опыты его заинтересовали. Он решил посмотреть на ваши Зеркала в действии. Расскажите ему о них подоходчивей. Ну, вы понимаете.

Под это монотонное бормотание Штернберг миновал часовых и вошёл в узкую приёмную, где с полдюжины офицеров вермахта перекидывались приглушёнными репликами в клубах сигаретного дыма. Разговоры с его появлением стихли. Застоявшийся воздух, как цементом схваченный табачными выхлопами и густо приправленный запахами армейского сукна, сапог и назойливо тянущим откуда-то кухонным душком, колом застревал поперёк горла. Взгляды присутствующих скрестились на Штернберге, словно лучи прожекторов на вражеском самолёте. Температура их эмоций, до того накалённых сдавленным спором, мгновенно упала до ледяного недоумения — мол, это ещё что за птица? Штернберг разнузданно ухмыльнулся всей компании, с удовольствием ощущая, как всколыхнулось чужое раздражение. Впрочем, улыбка тут же примёрзла к его губам: перед ним распахнулись двери, ведущие в довольно просторное, но с низким потолком, сумрачное помещение. Там ощущалось лишь узколобо-сосредоточенное присутствие нескольких эсэсовцев.

Сначала, из-за медленно таявших солнечных пятен перед глазами, Штернбергу показалось, что в комнате и впрямь никого, кроме охраны, нет. Простая деревянная мебель, голые стены. Призрак лагерного барака для особой категории узников — «ценных» заключённых — развернулся в полный рост. Воздух здесь был относительно свеж: фюрер не одобрял пристрастия к табаку, и в этом вопросе Штернберг был с ним абсолютно солидарен. У противоположной двери проявилась согбенная вылинявшая фигура, и не сразу Штернберг сумел разглядеть вокруг неё землистую ауру. Точнее, аура была тёмно-бордовая, тусклая, клочковатая и размытая. Такой ауры Штернбергу ещё ни у кого не доводилось видеть.

Штернберг высоко вскинул руку, приветствуя главного заключённого этого странного, стылого, неживого места.

От того человека, что Штернберг видел когда-то на митинге, осталась лишь тень — сутулый старик с безжизненным одутловатым лицом, на котором заметней, чем пятно знаменитых усиков, выделялся широкий и мясистый, совершенно безобразный нос. Фюрер передвигался медленно и неуклюже, правая его рука висела как мёртвая, а левая подёргивалась, будто вела отдельное, самостоятельное существование. Штернберг, привыкший невозмутимо возвышаться над окружающими, пожалуй, впервые болезненно ощутил всю непозволительную длину своего сильного, молодого, безупречного тела. И далеко не в первый раз — гнусность издевательского изъяна, искалечившего глаза. Штернберг с величайшим трудом заставил себя спокойно и открыто встретить тусклый взгляд фюрера. Мельком удивился слабости рукопожатия. В следующий миг почти испугался: он не слышал мыслей этого человека. Но и силы особой за ним не почувствовал. Штернберг подозревал, что сознание фюрера окажется неприступным для телепатии, и ожидал увидеть фанатика с пылающими глазами, чья энергетика высекала бы искры, а воля к победе двигала бы горы. Возможно, когда-то так оно и было. Но теперь этот человек был пуст, как хитиновый панцирь мёртвого насекомого, — однако в этой пустоте было что-то необъяснимо притягательное, как в далёкой дымке на дне глубокого промозглого ущелья, куда и страшно, и так нестерпимо-желанно заглянуть. Штернберг почти против воли вслушивался в эту пустоту — отчаянно и тщетно.

«Не подпускать. Не подпускать к Зеркалам».

Пустота будто втягивала его в себя, выпивая без остатка. Вдруг у него резко закружилась голова, и он, кажется, даже пошатнулся, поймав на себе колючий взгляд стоявшего в стороне Гиммлера.

Впрочем, в остальном всё было вполне пристойно. Приняв синий футляр с наградой от одного из эсэсовцев, фюрер вручил Штернбергу орден, и, пока Штернберг пытался проникнуться важностью момента, человек напротив, казавшийся дурной копией со своих парадных портретов, уже вовсю говорил, словно бы просыпаясь от звуков собственной речи:

— Такие люди, как вы, — свидетельство возрождения расы, свидетельство её духовной силы. Нам нужно как можно больше подобных вам, тех, кто покажет всему миру превосходство немецкого духа. Мы все страдаем пороком перемешанной, испорченной крови. — (Штернберг вновь едва удержался, чтобы не опустить глаза.) — Прежде чем немецкая кровь возродится, должны пройти десятилетия. Но дух должен воспрянуть уже сейчас, потому что, если немецкий народ когда-нибудь будет недостаточно сильным, ему придётся исчезнуть с лица земли. Эту войну мы должны выиграть прежде всего усилием воли, психически. Я наслышан о ваших достижениях. — (Гиммлер на заднем плане довольно прищурился.) — Да, я когда-то начинал так же, как и вы, без денег, без влияния, без сторонников, — продолжал тем временем фюрер, и с его глаз словно спала мутная пелена: до того остро его взгляд вдруг впился в Штернберга, — но, как ни слаб отдельный человек, сколь сильным становится он, когда действует под сенью Провидения. Люди вроде вас, способные видеть идеальный мир, разумеется, знают это. Должно быть, вас не раз направлял указующий перст Провидения?

— В противном случае я бы не стоял сейчас перед вами, мой фюрер, — осторожно ответил Штернберг. Сбоку от них уже пристраивался тип с фотоаппаратом, держа вспышку в приподнятой руке; Штернберг, опасавшийся в последнее время оставлять свои фотографии кому попало, отворачивал, насколько это было возможно, лицо.

— Сила Провидения безгранична. Провидению было угодно сохранить мне жизнь, чтобы я привёл немецкий народ к победе, и теперь никакой преступник не помешает завершить мою миссию. В конце концов, эта война — лишь гигантское повторение того, что нам пришлось пережить в годы борьбы: внутренний фронт сменился внешним, но мы победим, как победили тогда… Вот какую цель вы должны ставить перед собой в вашей работе: приблизить, ускорить нашу победу.

Штернберг на мгновение смешался, и камера прицелившегося наконец в его профиль — и, разумеется, в профиль фюрера — фотографа под мучнисто-белый взрыв вспышки издала короткое механическое чириканье.

— Я готов дать вам время, мой фюрер… время на победу.

— Время и так работает на нас. В истории ещё не было коалиции из столь несовместимых элементов, подобной коалиции наших противников. Их противоречия обостряются с каждым днём. Если нанести здесь и там ещё пару тяжёлых ударов, то их общий фронт с грохотом рухнет. Надо лишь сражаться, не щадя себя, не теряя времени, и верить! — Фюрер расходился всё больше. Его согбенные, по-стариковски опавшие плечи развернулись, и он стал будто выше ростом. Из сверкнувших ледяной синевой глаз на Штернберга глядела пронзительная, алчущая пустота. — В этой борьбе Германия не должна проявить и минутной слабости, не говоря уж о том, чтобы — я ознакомился с вашим проектом — чтобы тянуть время… Если война не будет выиграна, значит, Германия не выдержала пробу сил и должна погибнуть — и тогда она погибнет неминуемо! Народ должен показать, что он достоин победы, должен пролить за неё кровь! А ваша задача — придвинуть к нам победу ближе, приблизить наше будущее.

Даже Гиммлер (судя по всему, основательно проболтавшийся насчёт того, о чём сам Штернберг пока едва смел говорить) — и тот был озадачен услышанным.

— Мой фюрер, — произнёс Штернберг твёрдо, — мои исследования касаются лишь выигрыша во времени. Либо его будет больше у нас, либо — у наших противников.

— Просто вы осторожничаете! Сразу видно, что вы учёный, — даже самый трусливый и никчёмный офицер моего Генерального Штаба будет порешительней вас!

Штернберг почувствовал себя припёртым к бетонной стене.

— Да, возможно, я излишне осторожен, мой фюрер. Я могу дать отечеству время на то, чтобы собраться с силами и затем вновь, с удвоенной мощью, обрушиться на врагов. Решение за вами.

— Народ должен уметь идти на жертвы!

— Прежде народ должен получить новое оружие, на производство которого требуется время.

Говоря так, Штернберг ощущал лишь мутный тёмный провал где-то внутри вместо положенного трепета. Зато Гиммлер трусливо поджался. Жаль, придворный фотоман встал к нему спиной — вот перепуганную рожу шефа сейчас бы и снять на плёнку, скакнула мысль. Болтун… Штернберг ожидал взрыва, бури, горного обвала. Но яростное зияние пустоты в глазах человека напротив вдруг померкло.

— Оружие… Да, на это нужно время. Все эти учёные и конструктора так долго возятся, они, прямо как мои генералы, никогда не бывают ни к чему вполне готовы, и им вечно требуется время! — Видимо, последнее фюрер счёл удачной шуткой. — А вы прямо сейчас поедете со мной. Мне не терпится взглянуть на это ваше устройство.

«Не подпускать его к Зеркалам. Ни в коем случае не подпускать». Штернберг, как в ледяную воду, с головой окунулся в воспоминания о том кошмаре, что разразился в прошлом году в Бёддекене. Если тогда установка начала кромсать на куски время и пространство только оттого, что пара эсэсовских генералов внесла в фокус Зеркал фотопортрет Гитлера — бледный биоэнергетический отпечаток оригинала, — то что же произойдёт, если в установку зайдёт сам фюрер? Что будет, если Зеркала многократно отразят мертвенную пустоту его иссушенной — или от рождения безжизненной — души? Клинок мертвящего ужаса кольнул в солнечное сплетение, прежде чем войти по самую рукоять.

Адлерштайн

24 октября 1944 года (ночь)

Ну и экземпляр. Мерзкая тварь.

Стекло долго хранит муть отпечатков человеческих пальцев и тепловатое медленно клубящееся марево человеческих мыслей и чувств. Бесстрастное стекло много лучше дерева, живо помнящего шелест листвы в солнечной вышине и игру теней на умудрённом десятками долгих зим морщинистом стволе.

Чёртов иллюзионист. Это будет сложнее, чем я ожидал. Отвратная тварь, опасная тварь.

При сеансе психометрии сознание напоминает запруду с кристально чистой водой. Все мысли оседают на дно, сливаясь с мглой неосознанного, и в холодной прозрачной пустоте проплывают отражения чужих размышлений, запёчатлённые на предмете, лежащем в левой руке.

Гораздо сложнее, чем я думал. Что же делать? Сидеть тихо и не дёргаться. Господи, как всё это некстати. На что эти идиоты надеются? Такое впечатление, будто каждый подданный стремится превзойти своего фюрера в безумии… Как же мне теперь?

Скорее отчаяние одиночки, нежели решимость пешки. Всегда странно смотреть на себя со стороны. Особенно — через подставленный чужим воображением прицел.

— Рудольф, закройте окно. Здесь чертовски холодно.

Скрипнули петли. Рассохшиеся рамы столкнулись с глухим пыльным стуком. Шелест дождя стал тише и словно бы на октаву ниже.

— Вот наш герой и попался. Самоотверженный дурак. Кретин, кого он пытается обмануть? Ведь всей же шкурой чувствовал, что здесь нечисто. Передайте Редлиху мою благодарность — или нет, лучше я с ним сам завтра поговорю.

Штернберг пружинисто встал и прошёлся по комнате, теребя в пальцах захватанный бокал. После трясины ночного кошмара и бредовой пустоты бессонницы особенно уютной казалась теплота обыкновенного человеческого удовольствия поймать за руку изворотливого пакостника. А ведь как виртуозно этот Эдельман имитировал плоскость и благонамеренность своих мыслей — тем самым прежде всего и выделяясь. «Любопытно, — с хладнокровием хозяина положения думал Штернберг, — кто же за Эдельманом стоит? Не Шелленберг ли?» Вокруг шефа внешней разведки давно скучились сторонники заключения сепаратного мира с Западом, и кое-кто из них неоднократно высказывался о том, что некоторые амбициозные околовоенные проекты рейха могут стать значительным препятствием на пути к мирному договору. Но Шелленберг наверняка изобрёл бы что-нибудь гораздо более надёжное, со страховкой. Всё это куда больше походило на инициативу одиночки, из тех, что в день праздничного парада ложатся со снайперской винтовкой на подоконник в сортире, чтобы метким выстрелом снять с трибуны какого-нибудь, по их мнению, мерзавца…

— Не спускайте с этого Эдельмана глаз. Пусть ваши люди ни на секунду не оставляют его без присмотра. Только пока не трогайте, для начала я хочу с ним побеседовать.

— Слушаюсь…

Штернберг направился к двери, но остановился и обернулся ещё до того, как Кёрнер произнёс:

— Разрешите вопрос, оберштурмбанфюрер.

— Валяйте. Только ваш вопрос неоригинален.

— Вы правы, кхе… подобный вопрос был как-то задан рейхсфюреру. Есть ли у вас альтернатива исходу операции?

— А вы знаете, что на это ответил рейхсфюрер? — Штернберг усмехнулся. — Нет? Цитирую: вы не с ума ли сошли, или у вас нервы сдают?.. Исход может быть только один, Рудольф. Самый что ни на есть благополучный.

— Так точно. Но разрешите высказать кое-какие соображения.

Какие бы соображения ни собирался высказать Кёрнер, суть их была Штернбергу давно знакома. Выслушав первую реплику, Штернберг рисковал быть втянутым в один из тех изматывающих споров, все извилистые тропы которых были не раз им пройдены — но он замешкался, не в ту сторону толкнув дверь, а Кёрнер тем временем уже говорил:

— Видите ли, успешный итог операции был бы уже сам по себе слишком хорош. И уж тем более был бы неправдоподобно хорош для нас. Именно поэтому, я считаю, нам следует приготовиться к большим трудностям.

— Знаете, Рудольф, — раздражённо отозвался Штернберг, — есть такое элементарное правило: чего от жизни ждёшь, то она тебе и преподносит.

— Вы хотите сказать, что восемьдесят миллионов наших соотечественников ждали поражения в этой войне?

— А вы не ищите одни и те же причины для бури на море и несварения желудка.

— Причина одна: дальше может быть только хуже. За десять лет Германия наработала себе такую карму, что расплачиваться теперь будет очень долго…

— Тьфу, да что вы несёте, Рудольф? Коллективная карма — что за бред? Что это за коммунистическая сансара?

— Это не бред, оберштурмбанфюрер. Карма отдельных лиц складывает карму сообщества, в рамках государства или в рамках целого мира.

— Вот пока такие нытики, как вы, Рудольф, будут трендеть о том, что у нас ничего не выйдет, у нас и впрямь ни черта не будет получаться, — зло сказал Штернберг и рванул на себя дверь. — Я вам приказываю верить в благополучный исход операции.

Кёрнер умолк, но физиономия его выражала упорное несогласие и готовность препираться хоть до утра. За время своего пребывания в «Аненэрбе» Кёрнер разработал собственную мистическую философскую систему, к постулатам которой с удовольствием прибегал в любой беседе. Человеческий мир являл собой, по его мнению, вселенский концлагерь, причём не в переносном, а в самом первоначальном смысле этого слова — закрытое место, куда помещаются вредоносные элементы с целью их изоляции и перевоспитания. Человеческое существо, изначально несовершенное и неразвитое, по кёрнеровским убеждениям, проходило череду земных воплощений в точности так, как заключённый обыкновенно переводится надзирателем с одной надрывающе-тяжёлой работы на другую. Для человечества, толкущегося на одном месте за космической колючей проволокой (можно изобразить её в виде Млечного Пути), по определению, не существовало никакого светлого будущего — ибо в концлагерях свет идёт лишь из топки печи. Но отдельный субъект всё же мог достичь просветления и «спастись» — до костей ободрав шкуру, возвыситься над толпой посредством полного осознания и принятия своего жалкого положения узника — и тогда неведомый космический лагерфюрер назначал его капо, а затем представлял некоему демиургу, невообразимому коменданту самой тёмной части Вселенной, и комендант выпускал счастливчика на свободу, в нирвану, — переводил на постоянное местожительство в лучшие миры — после чего продолжал хладнокровно наблюдать за скопищем заключённых, изводящих себя бессмысленной работой под строжайшим присмотром ангелов в фуражках и с нагайками. Всю эту чернейшую картину мироздания Кёрнер рисовал с мазохистским наслаждением. Штернберг порой сухо веселился над едким цинизмом кёрнеровской мифологии и забавлял себя предположением, что в каком-нибудь демократическом государстве вроде Соединённых Штатов Кёрнер вполне мог бы обзавестись массой поклонников и создать востребованную секту: адепты во всём полосатом ходили бы строем и проводили религиозные службы в бараках за колючкой…

Лёжа без сна в темноте своей комнаты, Штернберг пытался представить, какая именно из умозрительных справедливостей могла служить руководством для штурмбанфюрера Эдельмана. Эдельман — до чего издевательская, однако, фамилия. Сорвать операцию по спасению собственного отечества — eine edle Tat von einem edlen Mann, благородный поступок благородного человека, ничего не скажешь. Любопытно, что он теперь предпримет? Почему решился на это? Полный список сознательно культивируемых чувств различного долга Штернберг знал наперечёт, поскольку, твёрдо придерживаясь одного, позволял себе иногда вообразить, как бы повернулась его жизнь, если б он выбрал что-нибудь другое.

* * *

В последнее время раздвоенность преследовала его с упорством тени в иссушающе-солнечный день. Его воображение километрами пустой киноплёнки проматывало всё то многочисленное, что могло бы, но никогда не было содеяно. То и дело он отбрасывал от себя мысль о том, что где-то течёт другая жизнь — без ночного концлагеря бесконечных кошмаров, без одуряющих приступов невротической головной боли, без острой, как голод, пустоты, особенно навязчивой в часы бессонницы, — не эта ли пустота смотрела на него глазами фюрера в день награждения? Он был слишком горд и слишком брезглив, чтобы топить её в помоях буйного пьянства или разврата. Он предпочитал, хлестать вместо шнапса потоки слов, запивая их рюмкой-другой коньяка. Проще говоря, с некоторых пор Штернберг начал вести записки — хотя, как и прежде, с презрением относился к графоманским слабостям подобного рода. В часы бессонницы, когда шею начинало ломить от твёрдости слежавшейся подушки, он иногда доставал из чемодана — того самого, с ключами, — чёрную тетрадь, о существовании которой не знал даже Франц, и укладывал строчку за строчкой своим каллиграфическим почерком, завершая каждый абзац глотком коньяка. Это была тетрадь оправданий. Оправдывая поступок за поступком, скрупулёзно нанизывая на строки все обстоятельства и необходимости, он сам себе давал на короткое время отпущение грехов. Но даже здесь не позволял себе быть искренним до конца. Он много писал о своих экспериментах, но никогда — об эксперименте под названием «Дана».

Ведь стоило только этому имени ненароком прозвучать в памяти, как сбивалось дыхание, и если не получалось сразу изгнать из мыслей упорно отзывавшееся эхо, то непрошеная горячая волна накрывала сердце: подобно тому, как маленькая девичья ладонь однажды бережно накрыла свежий шрам, прежде чем скользнуть дальше под рубашку.

Зато всё чаще и неизбежнее в записках всплывало имя Мёльдерса — словно утопленник из мутной воды. Штернберг суеверно тщился избегать его, но уже через пару абзацев бросался упоённо препарировать какую-нибудь памятную Мёльдерсову подлость. В чужой душе стервятник всегда умел находить самые тонкие струны потаённых страхов или сердечных привязанностей, чтобы звонко обрывать их одну за другой, наблюдая, как корчится от боли жертва, — или перерубить одним махом, чтобы сразу уничтожить врага. Бывший верховный оккультист прочно воцарился в этих записях и ядовито ухмылялся Штернбергу из-за частокола слов. И Штернберг, с гудящей от бессонницы головой, с коньячной горечью на губах, уходил в запой очередного самооправдания, твердя самому себе, что пишет не о собственной персоне и не о чернокнижнике Мёльдерсе, а о Зеркалах.

В тот день, когда проект «Зонненштайн» в одночасье превратился из невинной научной разработки с туманным назначением в разработку строго военную, Штернберг с содроганием пытался представить себе, как примут новую данность Зеркала. Он с трепетом входил в лабораторию. Но круг Зеркал встретил его покорной тишиной.

Безропотное молчание Зеркал было ответом и на его оледеневшую, обросшую стальной чешуёй, какую-то механическую ненависть к Мёльдерсу.

Именно с той поры Штернберг осмеливался иногда с усмешкой вспоминать о своих прошлых страхах — о том, как, тяжело больной впечатлениями от поездки в Равенсбрюк, боялся приближаться к Зеркалам, словно те могли опознать в нём опасно инфицированного. «На самом деле Зеркалам безразлично, что вызывает у тебя отвращение, — говорил он себе теперь. — Зеркалам безразлично, любишь ты кого-то или ненавидишь. Зеркалам безразличны твои цели. Зеркалам требуется от тебя лишь сила устремления. Остальное неважно. Совершенно неважно».

«Вольфсшанце» (Восточная Пруссия)

29 августа 1944 года (после полудня)

Несколько сотен метров до полигона Гитлер, по своему обыкновению, предпочёл преодолеть на служебном автомобиле, а Штернбергу велел садиться на заднее сиденье. На поле их ждали техники из оккультного отдела, вместе со Штернбергом прибывшие в ставку и уже установившие систему экранов. Поодаль стоял эсэсовец с кинокамерой. Вопреки опасениям Штернберга, никто из чиновников (бесстрастная свита Гиммлера и пара скептиков-генералов) не пытался входить в полукруг Зеркал. Фюрер — тот и вовсе держался на значительном расстоянии, будто чувствовал что-то. Но страх всё равно не отступал: приблизившись к Зеркалам, Штернберг понял, что не знает, как быть дальше. После церемонии награждения он был утомлён и опустошён. Ни искры того пронзительного, на пределе душевных сил порыва, от которого, казалось, за спиной расправлялись крылья, — единственного, что могло привести в действие Зеркала. Лишь тёмная, глухая пустота, предвещающая непоправимый провал. Страх взял за горло. Штернберг взглянул на генералов — у тех была одна мысль на двоих: «Чего только люди не выдумают, чтоб не попасть на Восточный фронт». Взглянул на фюрера. Будто холодная ладонь провела по затылку: Гитлер смотрел ему в глаза. Ничто на свете не было способно заполнить эту ненасытную, мертвенную пустоту, жадно вперившуюся в самую душу. Штернберг не отвёл взгляда, хотя от усилия над собой сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Именно теперь он в полной мере осознал, почему многие люди, представ перед главой государства, напрочь теряли присутствие духа. Казалось, время остановилось безо всяких Зеркал. У Штернберга было ощущение, будто он силится приподнять каменную плиту — а та опускается всё ниже и ниже. Снова закружилась голова. Ниже и ниже. Что с ним пытаются сделать — подчинить, сломить волю? «Какого чёрта», — мысленно сказал себе Штернберг — и представил острый древесный росток, пробивающийся сквозь трещину в камне. Гитлер мгновенно опустил веки, отвернулся и обратился к генералам. И тогда, наконец, у Штернберга хватило сил отрешиться от всего вокруг и произнести неслышный приказ.

Больше никто на него не смотрел. Взгляды обратились сначала вверх, к серому свечению в низких облаках, скоро подёрнувшихся розоватым сумраком, а затем на восток, где небо разошлось под ярким лезвием рассвета. Воздух быстро остывал, насыщался колючей сыростью. Холодный рассвет двадцать девятого августа был роскошным, золотисто-кровавым. Многие из тех, кто стоял на поле перед Зеркалами, увидели его во второй раз.

Было три часа пополудни.

Пару минут Штернберг наслаждался первобытным ужасом на лицах генералов, наперебой требовавших «вернуть всё как было»: их бравурный скептицизм раскрошился в пыль. Гитлер вновь устремил на него взгляд — глаза лихорадочно сверкали. Но больше этот взгляд Штернберга не беспокоил. Штернберг отвернулся и мысленно обратился к Зеркалам.

Мир повернулся вокруг своей оси и возвратился в исходную точку.

Горизонт затягивало тучами: багряный свет едва родившегося утра тонул в ровном свете дня. Небо над полем подёрнулось бледной дымкой, но не было уже в ней того жемчужного свечения, зловещие просверки которого, подобные мимолётным хищным усмешкам, так нервировали то и дело хватавшуюся за оружие охрану фюрера. Ожесточённый блеск металлических экранов сменился безучастной тусклой темнотой. Штернбергу казалось, что он сам внутри так же тёмен и тускл, — на сей раз Зеркала забрали у него гораздо больше сил, чем обычно.

Кто-то вспомнил, что охрана докладывала о неких людях, виденных рано утром на полигоне. Приглушённый голос Гиммлера: «Вы превзошли сами себя, Альрих». И тут Штернберг услышал:

— Вас послало само Провидение!

Эти слова произнёс фюрер, и в них звучала подкупающая искренность.

* * *

В чрезмерно аскетической обстановке столовой, как и повсюду в расположении ставки, чувствовался едкий лагерный привкус. Здесь Штернберг намеревался рассказать о планах, покуда фюрер поглощал бы свой диетический обед, но вместо того вынужден был больше часа внимать пространному монологу фюрера, вяло ковырявшегося в картофельном пюре с поджаренным сыром. Фюреру было недосуг слушать, когда все вокруг вполне могли послушать его.

— Ваши знания открывают преддверие нового тысячелетия. Это будет тысячелетие новой науки, основанной на гениальном озарении, с одной стороны, и на немецкой твёрдости характера, упорстве и настойчивости, с другой. Потому как гениальность без фанатичного упорства подобна блуждающему огню…

Покуда Штернберг пытался выловить в этом словесном бульоне хоть что-то, относящееся к поводу своего награждения, фюрера унесло в совсем иные области:

— Мы отбросим американцев и тогда вновь обратимся на Восток. Только рассудок заставляет нас идти туда. Россия — это ужасная страна, сущий край света; я говорил и буду говорить о том, что её дутый потенциал исчерпал себя. Когда мы очистим эту свалку от всякого отребья, восточные земли станут местом жизни новых поколений немцев на тысячу лет… Единственное, чему можно поучиться у этих русских, — отказу от прекраснодушной гуманности: если кто-то мёртв, то сопротивляться уже не может! Вот тут они правы. Когда эта куча отбросов, называющих себя германскими офицерами, учинила мятеж, я приказал повесить их, всех до одного. Теперь я знаю, почему мне не удалось претворить в жизнь планы покорения России. Повсюду засели предатели! Я всегда был убеждён, что мои враги — те, кто носит приставку «фон» и называет себя аристократами…

Штернберг, чьи предки носили до него приставку «фон» более десяти веков, смотрел в свою тарелку и отмалчивался.

— Я живу единственной задачей: вести эту борьбу. Время торопит. Моей жизни не хватит на решение гигантских задач, стоящих перед нашим народом. Я должен хотя бы заложить фундамент…

«В сущности, хам и пустобрёх», — мрачно подумал Штернберг, попивая фюрерский «Фахингер» вместо выставленного для гостя вина (он опасался, что ему, вконец обессиленному Зеркалами, выпивка может слишком развязать язык; хватит тут и одного болтуна).

— Только истинный немец может обладать значительными талантами. — Фюреру ничего не стоило мгновенно и без всякой причины сменить направление словоизлияний. — Все достижения человечества были плодом свершений нордической расы. Ваши идеи служат тому подтверждением, — он наконец вспомнил о Штернберге. — Вы мне напоминаете фон Брауна. Увидев его, я был удивлён, что такой молодой человек совершил открытие, способное изменить будущее. А вы ещё моложе, поразительно. Ваше открытие решит исход войны в нашу пользу. Я всегда знал, что судьба в конце концов окажется на моей стороне. Я в очередной раз убедился, что для нас не существует слова «невозможно». Теперь мы можем готовить новое наступление столько, сколько это будет нужно, а можем вернуться назад и начать всё заново! У нас будут новые ракеты, удары которых сровняют Лондон с землёй, новые танки, которые пройдут по улицам Москвы, и самолёты, которые будут бомбить Нью-Йорк! С сегодняшнего дня ваш проект имеет первостепенное значение. Тем более что он не требует значительных затрат. Но владеть такими знаниями должны только немцы…

— Мой фюрер, — Штернберг наконец осмелился прервать этот неиссякаемый поток слов, — прежде всего необходимо решить некоторые технические и экономические проблемы. Я бы хотел обсудить…

— Обсудите со Шпеером, — отмахнулся Гитлер. — Он с вами встретится. Он всё организует. Я подпишу все его приказы, которые будут относиться к вашей операции.

Штернбергу следовало бы возликовать, услышав последние слова, но в душе по-прежнему царила пустота.

— Хотел бы я взглянуть на то, что вы ещё умеете, — с аппетитом заявил вдруг Гитлер, выжидательно на него уставившись.

Штернберг понятия не имел, как фюрер отнесётся к тем «фокусам», которыми так восторгался Гиммлер. Тем не менее от Штернберга чего-то настойчиво ждали, и он под одобрительным взглядом сидевшего сбоку шефа отложил столовые приборы и плавным жестом поднёс к лицу сначала одну пустую ладонь, затем другую, мысленно приободряя разворачивающиеся на них зародыши прирученного, необжигающего пламени. В присутствии фюрера всё давалось с запредельным вязким усилием. Языки огня взметнулись вверх, Штернберг покачал их на ладонях, затем свёл ладони вместе, держа пламя в корзинке сплетённых пальцев, как готовую вспорхнуть птицу. Огонь отражался в холодных глазах фюрера, вызывая в самой их глубине странное выражение, похожее на зависть, — впрочем, Штернберг, привыкший считывать эмоции напрямую, а не опосредованно, не сумел толком понять. Слуга в эсэсовском мундире, завидев, как приезжий с вкрадчивой улыбкой протягивает фюреру пригоршню огня, от изумления с грохотом опрокинул поднос. Фюрер судорожно подскочил, но, разобрав, в чём дело, разразился визгливым смехом. Гиммлер скромно улыбнулся. Фюрер квохчуще похохатывал, показывая в улыбке мелкие зубы, посильно отреставрированные стараниями дантиста. В сущности, компания оказалась очень душевной.

А Штернберг вдруг понял, что же ему так навязчиво напоминает тёмно-бордовая аура вождя. В школе «Цет» одна из бывших заключённых — не Дана, нет, к тому времени такого Дана ему уже не рассказывала, — одна узница говорила другой, а он, телепат, подслушал, — о большом концлагере, где, за нехваткой крематориев, трупы зарывали по весне в неглубоких могилах, летом же растрескавшаяся, взбесившаяся земля вокруг лагеря принялась изрыгать красно-чёрную массу, отравлявшую окрестности апокалиптическим зловонием. И он тогда внутренним взором отчётливо увидел эти багровые потёки на истерзанной лагерной земле. Так вот на что похожа тёмная, комковатая аура Гитлера.

Тяжёлой волной поднялась тошнота. Штернберг аккуратно залил её минеральной водой. «Хотя, — мысленно сказал он себе, — если б тебя сейчас выворотило на обеденный стол фюреру, то это был бы, пожалуй, едва ли не единственный по-настоящему честный поступок за всю твою жизнь».

3. МИССИЯ

Адлерштайн

26 октября 1944 года

Их теперь называли не иначе как «материал Штернберга». Материал, собственность, ресурс. Нечто, существующее только лишь в связи с определённой целью и не имеющее никакой самостоятельной ценности.

Эти слова Хайнц услышал ещё в тот день, когда его отделение, уменьшившееся со злосчастных тринадцати голов до вполне благополучного количества в семь человек, перевели из унылой кирпичной казармы в пристройку дворца. Так сказал один крутившийся поблизости офицер. «Материал Штернберга».

Никто не спешил объяснять рядовым, зачем они понадобились уполномоченному рейхсфюрера. Тем не менее каждый из них украдкой ждал перемен — в лучшую, разумеется, сторону — и перемены и впрямь не заставили себя ждать. Отделение было избавлено от всех своих, и без того немногочисленных, обязанностей по роте и от присутствия на занятиях по мировоззренческой подготовке. Новое место обитания, под самым боком у штаба, отличалось высокими и узкими, словно в старом замке, окнами и опрятными разделёнными тумбочками кроватями вместо продавленных двухъярусных коек и расшатанных табуретов. Как по волшебству, откуда-то стали появляться небольшие ящики с так называемой «гуманитарной помощью» — тушёнкой, сухофруктами и настоящим шоколадом — раньше ни о чём подобном и слышать не приходилось. Каждый солдат получил новый комплект обмундирования — от прежнего оно выгодно отличалось качеством ткани, содержавшей не в пример большую долю шерсти, а ещё тем, что на левом рукаве кителя и шинели имелась ромбическая нашивка с руной «Альгиц», символом «Аненэрбе», словно бы возводившая неприкаянное отделение в какое-то новое, совершенно особое качество. Отчасти так оно и было. Нашивка с древним символом порой казалась чудодейственным амулетом, способным исправно оберегать от всяческих нападок, придирок и поползновений первого встречного использовать солдата в качестве бесплатной рабочей силы. На самом же деле это был всего лишь знак частной собственности.

Командовал основательно урезанным отделением уже не пьяница Фрибель, а Франц Вайсдорф, тот молоденький унтер, что служил ординарцем у Штернберга. Самого Штернберга можно было увидеть нечасто. Поначалу Хайнц надеялся, что необыкновенный чиновник будет уделять присвоенной группе солдат особое внимание, будет воспитывать кого-то вроде трансцендентно восприимчивых бойцов специального назначения (подобные фантазии были, Хайнц понимал, просто глупыми, но от них никак нельзя было отделаться). Однако превращать группу новобранцев в расчёт экстрасенсов для немыслимого «оружия возмездия», похоже, никто не собирался.

Перемывание штернберговских костей быстро сделалось любимейшим занятием отделения. С удовольствием смаковались многочисленные слухи, просачивавшиеся из штаба подобно аппетитным запахам с офицерской кухни. Ярым добытчиком и коллекционером этих слухов стал, разумеется, Пауль Пфайфер. Оставалось только догадываться, какие из приносимых болтуном Пфайфером сведений были хотя бы частичной правдой, а какие — плодом его шального воображения. Каждый вечер сослуживцы просили Пфайфера рассказать что-нибудь новенькое про командира — чтобы потом обсуждать услышанное, покуда на зубах не навязнет, — а Пфайфер и рад был стараться.

Говорили, что офицеры штаба все как один боятся Штернберга и стараются пореже попадаться ему на глаза (что Хайнц отнюдь не находил удивительным). Поговаривали, что Штернберг прилюдно унизил нескольких высокопоставленных берлинских чиновников и сорвал важное совещание. Утверждали, что он умеет как лечить, так и насылать болезни одним прикосновением пальцев. Рассказывали, что в прошлом он руководил раскопками каких-то мегалитических памятников. Предполагали, что Штернбергу выделили необъятные покои в подземельях штаба для занятий чёрной магией — все стены там сейчас якобы в рунических символах, а на полу горит зелёное пламя. Опасались, что Штернбергу служат какие-то невидимые соглядатаи. Шептались, что у него есть чёрный чемодан в форме гроба, где хранится огромный ключ от ворот ада. Сообщали, что наказывает Штернберг редко — но зато очень жестоко.

Большую часть этих слухов Хайнц считал чистейшим вздором. Однако вскоре случилось нечто такое, о чём ему не доводилось слышать даже в самых бредовых россказнях.

Это произошло на стрельбище. Хайнц поднялся с затоптанной травы, закинул за спину винтовку — и вдруг ему на плечо легла тяжёлая ладонь. Он подскочил от неожиданности и услышал тихий бархатистый смешок:

— Вас слишком легко напугать, легионер.

Штернберг исхитрился подойти совершенно незаметно. Хайнц в полнейшем замешательстве уставился на носки ботинок.

— Я на десять минут отвлеку вас от вашего увлекательного занятия, — в своей усмешливо-вкрадчивой манере добавил Штернберг. — Вы не против?

Придавившая плечи рука мягко, но с силой развернула ничего не понимающего Хайнца и повлекла куда-то. Хайнц покорно заковылял рядом с офицером, чувствуя холодок радостной жути, шевелящейся где-то в желудке. Едва ощутимо пахло одеколоном и полынью. Сколько раз на досуге Хайнц представлял себе неправдоподобную, казалось, картину: эсэсовский маг уводит его, только его и никого больше, прочь от солдатских казарменных будней в тишину осенних лесов, чтобы там, под огромным пустынным небом, среди каких-нибудь древних камней, посвятить в невообразимые тайны и ответить на любые вопросы, — и вот теперь, когда повеяло несбыточным, никак нельзя было собраться с мыслями. Хайнц покосился на большую ладонь, по-хозяйски лежавшую на его плече. Длинные-длинные бледные пальцы и узкие, и крепкие, а холёные ногти такой вытянутой формы, что сразу видно: предки этого парня со дня сотворения мира не притрагивались к сохе. И перстни. Первый с большим бриллиантом, второй с массивным, как гробовая плита, чёрным камнем, третий — эсэсовский с мёртво глядящим серебряным черепом, четвёртый — с тёмным рубином. Хайнц припомнил, как Пфайфер рассказывал, что без перстней Штернберг будто бы не способен слышать ничьих мыслей, драгоценные камни, мол, действуют как радары.

Над ухом раздался иронический смех.

— Какая милая дребедень. Что вы ещё успели про меня навыдумывать?

Хайнц сконфуженно промолчал. Вдвоём они шли через сухо шуршавшее под ветром поле с ровной невысокой травой, и Хайнц никак не мог подстроиться под неспешную, но размашистую походку офицера: в один штернберговский шаг укладывалось два человеческих, и Хайнцу приходилось унизительно семенить, чувствуя рядом самоуверенную, спокойную силу. Эта сила подавляла своей близостью, своим снисходительным вниманием и в то же время льстила столь близким присутствием. Однако чем дальше они уходили, тем непонятнее и страшнее всё это становилось.

— Разре… разрешите обратиться, оберштурмбанфюрер, — пролепетал наконец Хайнц, осторожно взглянув вверх.

— Да ради бога, — благодушно ответствовал Штернберг. Он широко ухмылялся Хайнцу, будто вместе с ним проследил все стадии его недоумения и испуга, разрешившегося тем, что Хайнц, пересилив робость, осмелился нарушить молчание.

«Ради бога». Как у него всё просто. «Перво-наперво очень хотелось бы знать, куда мы направились», — подумал Хайнц.

— Никуда… Я думаю, — рассеянно произнёс Штернберг, и до Хайнца не сразу дошло, что эта фраза была ответом на его невысказанную мысль. В смятении Хайнц попытался сдержать отчаянную муравьиную суету в своём сознании — ведь идущий рядом всё слышит, нельзя забывать — и даже зубами заскрипел от усилия, но мысли не желали повиноваться. В голове металось совершенно неуместное: «О чём же вы думаете?..»

— О вас, — порадовал Хайнца Штернберг.

«Ну, спасибо. Зачем это обо мне думать, да и вообще, на кой чёрт могут сгодиться такие, как я? Мы же новобранцы, ни хрена не умеем, даже стрелять как следует. Я-то думал, вы нас учить будете…»

— Чему? — со смешком спросил Штернберг. — Чародейству?

«Не знаю, — сконфузился Хайнц. — Мало ли… Чему там вообще экстрасенсы обычно учатся… Хотя, наверное, этому не учатся, с этим надо родиться».

— Вы правы, но лишь отчасти.

«Так зачем мы вам всё-таки нужны? — недоумевал Хайнц. — И почему именно наше никчёмное отделение, а не какие-нибудь атлеты из элитной дивизии?»

— У вас слишком низкая самооценка, мой друг, это плохо… Почему именно вы? Окажись у меня сейчас под рукой рояль, я бы вам продемонстрировал, почему. Вы знакомы с нотной грамотой? Отлично. Какая нота вам больше по душе?

«Идиотский какой-то вопрос, при чём тут ноты… Пожалуй, нота «ля» — в детстве мне казалось, что у неё цвет солнца».

— А вот это уже интересно, — радостно заявил Штернберг, — ну-ка, вообразите всю гамму… Очень интересно. Знаете, я бы сказал, что в «до» больше пурпура, чем лилового, а «ми» — скорее аквамарин, нежели такая слабенькая лазурь. А в остальном с вами соглашусь. Вам повезло видеть звуки в цвете, и после этого вы ещё считаете, будто ни на что не годны, — как вам, в самом деле, не стыдно.

Хайнц лишь обалдело хлопал глазами. Почти незнакомый человек запросто подтвердил то, что он, Хайнц, некогда безуспешно пытался растолковать преподавателю музыки.

— Значит, ваш преподаватель был бездарь. Но вернёмся к вашему вопросу. Представьте себе ноту «ля». А теперь октавой ниже. А теперь двумя октавами ниже. А теперь всё вместе. Неплохо звучит, верно? Консонанс. Характеристика созвучий применима и к людям, вы меня понимаете?

«Пожалуй, да. Но люди в качестве нот, как-то… странно. Хотя, может, в этом и впрямь что-то есть…» У Хайнца уже голова кругом шла от услышанного. А ещё он внезапно осознал, что за время беседы не произнёс ни единого слова.

— И вы всё ещё удивляетесь, почему я не тороплюсь что-либо объяснять, — с удовлетворённой усмешкой изрёк Штернберг.

Хайнц криво улыбнулся в ответ. Они успели уйти так далеко, что привычный звук учебной стрельбы казался назойливой трескотнёй из чужого мира. Ветер волнами прокатывался по сухой траве и ерошил не по-армейски длинные волосы Штернберга — волосы того же цвета, что и простиравшееся вокруг поле, только более светлого, более чистого оттенка. Хайнц отчаянно желал, чтобы они никогда не повернули назад. Пусть полигон обернётся диким лугом, а на горизонте нарисуется замок мага.

Тем временем рука Штернберга, расслабленно лежавшая у него на плече, скользнула к шее — и, прежде чем Хайнц успел опомниться, офицер ловко сдёрнул с него винтовку и отступил на шаг.

— Расстёгивайте китель.

— Чего?.. — опешил Хайнц.

— Китель расстёгивайте. И сорочку, — спокойно повторил Штернберг и медленно, с тихим, но непередаваемо зловещим скрежетом извлёк из ножен кинжал — широкий, длинный, длиннее обычного эсэсовского почти вдвое, постоянно носимый вместе с пистолетом, — тот самый устрашающего вида несуразный палаш, насчёт которого частенько прохаживались рядовые.

— Что?! — пискнул Хайнц, отступая на немеющих ногах. Только что рядом был пусть и жутковатый, но такой проницательный, тонкий собеседник — и вдруг сумасшедший со здоровенным ножом. И с Хайнцовой винтовкой. Вот тебе и «ноты»…

Штернберг закинул винтовку за плечо и нетерпеливо прищёлкнул пальцами свободной руки.

— Мне долго ждать, сударь? Вас до сих пор не научили выполнять приказы?

Хайнц отступил ещё на шаг, не спуская глаз с длинного светлого клинка, отражавшего розоватое небо. У него внезапно так застучали зубы, что он до крови прикусил язык.

— Послушайте, мой друг, у вас обе руки левые? — изгалялся Штернберг. — Может, вам помочь? О Санкта Мария и все праведники, да на вас опять трясучка напала. Это очень быстро, совсем не страшно и почти не больно. Ну-ка, подойдите сюда.

— Ч-чего… не больно?.. — тихо взблеял Хайнц, шагнул ещё, каблуком провалился в рытвину и едва не упал.

— Ну, вы скоро сообразите, что от вас требуется? Я жду.

Хайнц принялся проталкивать пуговицы в петли. Медленно подошёл, часто переглатывая.

— Ну вот, так-то лучше. — Офицер вдруг опустился перед Хайнцем на одно колено. Левой рукой он распахнул на Хайнце китель и мышино-серую сорочку и аккуратно расправил отвороты, а правая его рука, с кинжалом, уже словно примерялась, куда всадить ужасающий кусок полированной стали — должно быть, ледяной на ощупь — кончик клинка покачивался прямо у обнажённой груди, чуть подрагивавшей от ударов сердца. Хайнц не чуял под собой ног, в ушах гулко стучала кровь. По кинжалу растекались отсветы палевых облаков, мешаясь с бледно-серым блеском, резко темневшим в готических буквах эсэсовского девиза: «Моя честь — верность». Хайнц сосредоточенно смотрел на клинок, не смея открыто взглянуть в такое жуткое лицо офицера.

— А сейчас не дёргайтесь и не пищите, — строго велел Штернберг. — И не вздумайте мне мешать.

Одной рукой он крепко сжал вместе оба запястья Хайнца, поднёс кинжал к губам и принялся что-то тихо нашёптывать — Хайнц не понимал ни слова, а от едва слышного шелеста шипящих слов у него волосы на макушке поднялись дыбом. Штернберг повернул клинок другой стороной и ещё что-то пробормотал. На серой стали истончалась матовая влага его дыхания. А в следующее мгновение лезвие коснулось груди Хайнца немного ниже ключицы и выскребло в коже длинную и глубокую алую дорожку. Потом ещё одну, пересёкшуюся с первой, — так что вышло нечто вроде буквы «икс». Боль пришла не сразу.

— Руна «Гебо», — тихо сказал Штернберг. — Одна из самых совершенных рун, потому что у неё нет перевёрнутой позиции, а значит, нет тёмного двойника. «Гебо» означает дар, примирение, объединение, милость, свободу. Это ваш знак. Alaf Sig Runa, — добавил он полушёпотом и подался вперёд — Хайнц, совершенно ошалев, увидел перед собой круглое чёрное поле фуражки, почувствовал, как её жёсткий край ткнулся в щёку, как на ключицу упали шелковистые волосы, и ощутил быстрое лёгкое прикосновение прохладного кончика носа и тёплых губ к горящим болью царапинам — в следующее мгновение офицер выпрямился, поднялся, ослабив хватку сильных пальцев, и накрыл макушку Хайнца горячей ладонью. Хайнц дёрнулся назад: нахлынувшее ощущение было внезапным, как удар электротоком, резким, как вспышка молнии, ослепляющим, оглушающим и совершенно ни на что не похожим — никогда раньше Хайнцу не доводилось испытывать ничего подобного. От темени вдоль позвоночника до самых последних копчиковых позвонков мгновенно прошла будто раскалённая сияющая игла, рассыпавшая яркие искры по всему телу, и это было не больно, нет, это было… до жути приятно. Настолько приятно, что в неописуемом ощущении Хайнцу почудилось что-то очень интимное, у него даже уши запылали от неуместного стыда. Звёздная пыль с кровью растекалась по жилам, в каждой косточке словно оседал золотой песок, радужный отсвет внутри, подобный тонкому столпу, яркий, горячий, но, увы, постепенно блёкнущий, выпрямил напряжённую спину, и каким чётким и красочным виделось всё вокруг!..

Хайнц отпрыгнул подальше, запахивая китель, и со всех ног бросился от полоумного офицера — но споткнулся, услышав возглас: «Эй, герой, а своё оружие вы мне оставляете?» Хайнц, мысленно чертыхнувшись, пошёл обратно, глядя в землю. Почти неприличным ему казалось, как ни в чём не бывало пялиться на человека, который запросто может проделывать с другими людьми такое… Взял за ремень винтовку с протянутой длинной руки и, не поднимая глаз, буркнул:

— Разрешите идти, оберштурмбанфюрер.

— Ну и чего вы набычились? — весело поинтересовался Штернберг. — Я же вас не съел. Неужели так страшно?

«Урод», — сердито подумал Хайнц. И повторил:

— Разрешите идти.

Штернберг стащил с носа очки и принялся полировать стёкла скомканным белым платком.

«Пидор, — неуверенно подумал Хайнц. Правильно Курт говорил: выродок. Клинья подбивает…»

— Чего? — брезгливо фыркнул Штернберг. — До чего ещё додумаетесь? Свободны, рядовой Рихтер. Идите проветритесь.

Хайнц повернулся и пошёл прочь. Скоро наткнулся на командира взвода и вытянулся перед ним, ожидая хлёсткой ругани за отлучку, но взводный лишь велел ему идти к своим, прибавив:

— И приведите себя в порядок! Что за расхлюстанность, вы не в борделе!

Весь день Хайнца донимало подозрение, что он опять вёл себя как последний идиот. А ведь клялся самому себе, что впредь будет делать всё, дабы выслужиться перед новым командиром, восхитить того своей смекалистостью и расторопностью. Выслужился. Кр-ретин… Мнительный полудурок. Царапины на груди горели так, словно за пазуху ссыпали пригоршню тлеющих углей.

Тем же вечером, незадолго до отбоя, Хайнц почувствовал себя плохо. Он ни на чём не мог сосредоточиться, навалилась вялость, в голове стоял туман. Это было похоже на опьянение. Едва вернувшись в пристройку дворца, Хайнц прилёг на кровать. Мутило, иногда закладывало уши. Всклоченные мысли рвались и комкались. Тем не менее Хайнц достал из нагрудного кармана подклеенный дневник и, приподнявшись на локте, попытался записать хоть пару-другую строк.

«26. X.44.

Всё-таки он что-то с нами делает.

Вчера Харальд опоздал на обед, а в столовой потерял сознание. Очнулся, правда, быстро. Спрашивали, что с ним. Отвечает: «Ничего». Харальд вообще очень скрытный. Весь день ходил потом мрачный и ничего не говорил. Но, кажется, я знаю, в чём дело. Наверное, с Харальдом вчера случилось то же, что сегодня со мной.

Теперь у меня на всю жизнь останется автограф мага. Какая-то руна. Как её там? «Гебо». Он ставит на нас тавро, как на скотине. Про эту утреннюю чертовщину я писать лучше не буду. Было позорно. А вообще, похоже на обряд какой-то. Вроде посвящения. Всё-таки он псих.

Мне трудно подбирать слова. Тяжело писать. Наверняка из-за его сегодняшнего фортеля.

Что ему вообще от нас нужно?..»

В голове, казалось, сыпались и сыпались мелкие металлические стружки, позванивая в ушах и мерзким кислым привкусом оседая на языке. Хайнц перевернулся на спину, расстегнул верхние пуговицы кителя и сорочки и потрогал ноющие царапины. Ранки покрылись корочкой, кожа вокруг слегка вспухла и на малейшее прикосновение отзывалась несильной, но едкой болью. Воспалённая кожа глубоко впитала то легчайше-непристойное, что теперь лежало на теле тёплой печатью, отметившей собственность странного офицера. Хозяина… Хайнцу почему-то даже нравилось чувствовать себя собственностью этого страшноватого человека. Интересно, чем он может заниматься на досуге? Да и есть ли для таких, как он, досуг? Вот сейчас, например, что он делает? Говорят, в покои Штернберга не пускают никого, кроме людей из его свиты. Любопытно, что же там? Воображение услужливо подставило инфернальные чёрно-красные декорации, огонь в широкой чаше, каких-то обнажённых женщин — да ну, что за чушь. Чёрт, как бы хотелось думать о нём лишь в восторженном ключе, безо всякой грязи… Вон, скажем, как Вилли Фрай.

Затюканный солдатскими буднями малолетка Фрай раньше всегда ходил с тоскливым, уныло-беспомощным выражением на ребяческой веснушчатой физиономии, а теперь постоянно улыбался, будто из войск СС прямиком в сказку попал. Он со дня «собеседования» глаз не мог отвести от эсэсовского оккультиста, пялился на него как загипнотизированный — а ещё однажды Фрая угораздило на тренировке сильно повредить руку, и оказавшийся поблизости Штернберг, вместо того чтобы отправить Вилли в санчасть, деловито закатал ему рукав, крепко дёрнул за кисть, а после принялся поглаживать ладонью по запястью, словно втирая что-то, — так после этого случая чудесного исцеления малолетка Вилли вообще стал липнуть к диковинному офицеру, всё ходил за ним, как щенок, и подыскивал любой повод, даже самый идиотский, лишь бы обратиться к нему с какой-нибудь ерундой. Фрай быстро перенял неподражаемое штернберговское «О Санкта Мария» и мечтал заполучить чёрную униформу вместо серой. При Фрае о Штернберге можно было говорить только хорошее и только в благоговейном тоне — никаких насмешечек, никакой пошлятины. Как-то раз Курт Радемахер, услышав о том, что Штернберг часто выходит за пределы расположения, с гоготом заявил, что командир шляется не куда-нибудь там по магическим делам, как дружно решило всё отделение, а всего-навсего в бордель и тратит кучу денег на то, чтобы уломать какую-нибудь шлюху дать-таки ему, уроду эдакому (все вокруг глупо, но с большим удовольствием захихикали), — и внезапно тихоня Фрай в полный голос выдал Курту настоятельный совет заткнуть поганую глотку. А когда Радемахер, не послушавшись, принялся развивать тему, Фрай не спеша подошёл и молча ударил его кулаком в ухо.

Впрочем, даже в ребяческом восхищении Вилли крылась изрядная доля страха: в умении Штернберга читать чужие мысли Фраю мерещилось что-то грозно-библейское. Курт бравировал своими грубыми шуточками, хотя ему совсем не хотелось шутить с того дня, как на его глазах в кабинете Штернберга пылью рассыпался простой и понятный миропорядок, в котором всё решали сила кулака да калибр орудия. Каждый в отделении боялся нового командира по-своему. У Пфайфера в присутствии Штернберга язык к нёбу приклеивался, потому что за малейшую попытку присочинить офицер устраивал разнос или, в исключительных случаях, в качестве наказания принимался задавать унизительные вопросы, на которые требовал правдивых ответов, что для Пауля, не могущего не врать, было двойной пыткой. Эрудиту Эрвину Штернберг казался божеством всеведения. Фриц Дикфельд больше всего на свете боялся, что новый командир уличит его в трусости и при всём отделении назовёт «молокососом» и «маменькиным сынком». В армию Дикфельд попал прямиком из летнего лагеря, куда школьники старших классов уезжали, чтобы путешествовать по горам, купаться в озере, а в ночь летнего солнцестояния, взявшись за руки, прыгать через костёр; прямиком от сборников солдатской прозы, вслух читавшихся вожатым на еженедельных «домашних вечерах»; прямиком из механизированной секции Гитлерюгенда, где мальчишки вдоволь катались на мотоциклах. Жизнь казалась весёлым приключением, и, когда Дикфельд за компанию с друзьями добровольцем отправился в призывной пункт, то ожидал, что армия будет продолжением секций Гитлерюгенда, только ещё интереснее. Уже первые две недели муштры вытрясли из Фрица всю романтику. Теперь он вечерами наигрывал на губной гармошке разученные за время походов песни, за беззаботной улыбкой прятал тоску и очень хотел домой — но ни за что бы никому в этом не признался.

Мрачноватый и неразговорчивый Харальд Райф почти на уровне осязания чувствовал, как командир мельком пробегается длинными брезгливыми пальцами по тому вороху всякой дребедени, что валяется в его голове, и стыдливо ёжился. Харальд вообще часто стыдился себя. Он испытывал удушливый стыд, когда думал о своей шестнадцатилетней кузине, у которой такие яркие губы и такие округлые формы под лёгкой белой блузкой, тяготился стыдом, когда менял сигареты на очередную неприличную открытку. Стыдился он и своих фантазий о том, как совершит на фронте какой-нибудь потрясающий подвиг, о котором напишут все газеты, и многочисленная родня будет сладостно рыдать, услышав по радио, что по приказу самого фюрера Харальду присуждена высочайшая награда — посмертно. Суть воображаемого героического свершения Харальд представлял очень расплывчато, а смерть — ещё более смутно. Иногда смерть виделась Харальду торжественной, как токката Баха, чёрной бездной, куда он падает в лейтенантском мундире, с вражеской пулей в сердце и горькой улыбкой на бледном лице, и тогда в горле у него завязывался тугой колючий комок: так ему становилось себя жалко. Если б Штернберг хоть единым словом дал Харальду понять, что знает обо всех его фантазиях, Харальд, должно быть, тут же помер бы на месте от стыда.

Что же касается Хайнца, то ему были знакомы все эти разновидности страха, вместе взятые.

Хайнц повернулся к двери, подпёр тяжелеющую голову рукой и стал думать о Штернберге. И не только о Штернберге, а так, обо всём.

Когда Хайнц учился в средних классах школы, он однажды поразил родителей заявлением о том, что хотел бы родиться евреем. Это было время, когда на выкрашенных жёлтой краской парковых скамьях вешались таблички «для евреев», а на дверях баров и ресторанов — «евреям запрещено», когда по ночам жгли синагоги и громили еврейские магазины, а поутру можно было увидеть на мостовой пугающие своей неподвижностью тела среди хрустально сверкавших осколков битых витрин. А в школу Хайнца каждое утро невозмутимо приходил Йозеф Мерц — щегольской костюм, орлиный профиль и тёмные кудри, доброжелательный голос, безграничная эрудиция и неисчерпаемые запасы остроумия. Йозеф Мерц был учителем математики. Прежде он преподавал в университете. Говорили, что он и дальше мог бы там работать — у него было какое-то совершенно исключительное положение — но Мерц сам ушёл из университета после того, как уволили других преподавателей — евреев. Девчонки писали ему письма в стихах, мальчишки безбожно ему подражали. Все знали, что он был бельмом на глазу у школьного руководства, и в то же время он, казалось, не боялся никого и ничего на свете — пародировал выступления Геббельса, мероприятия Юнгфолька называл «инъекциями человеконенавистничества». Его слушали, раскрыв рты, к нему бегали жаловаться, перед ним выпендривались что было сил, лишь бы обратил внимание — каким наслаждением было сидеть в душном конце класса, ломать о колено хлипкую деревянную линейку в такт словам учителя и с полуулыбкой ожидать, когда его взор обратится к обитателям задних парт и он произнесёт: «Насколько мне помнится, аккомпанемента я не просил», — а затем велит озорнику встать. Благодаря сверхъестественному обаянию Йозефа Мерца Хайнц долго не верил в распропагандированную злокозненность евреев. Никакие другие уроки Хайнц не готовил дома так рьяно, как математику, — и ни по какому другому предмету у него не было оценок хуже. В устройстве его сознания, увы, напрочь отсутствовал тот таинственный инструмент, что отвечает за операции с абстрактными величинами. Многозначные числа после нескольких прибавлений-вычитаний в исполнении Хайнца всегда либо недобирали десятки и сотни (словно кто-то подло обворовал государственную казну), либо перевешивали требуемое во много раз (и совершенно неясно было, каким образом в ответ проехал такой большой объём контрабанды). Составляющие уравнения сбивались в безобразную кучу, из-за которой вовсе уже не видать было пути решения. Возведение в степень представлялось фокусом чуть ли не более сложным, чем левитация, а рога параболы символизировали адовы муки. Ответ у доски превращался в жесточайшую пытку. Хайнц готов был душу продать, лишь бы стать лучшим учеником класса. Он был безнадёжно беспомощен в математике — и тем более заслуживающим восхищения ему представлялся человек, преподающий эту непостижимую, сродни магии, науку.

Мерца убили во время очередного погрома. Хайнц хорошо запомнил тот невыносимо солнечный день, когда директор с плохо скрываемым удовлетворением сообщил всей школе это известие, не преминув добавить, что математик был натуральнейшим жидом, так что и жалеть его особо нечего, — и вдруг в задних рядах громко заплакал кто-то из учеников. Хайнцу — который, как любой немецкий мальчишка, благоговел перед фюрером, — тогда и в голову не пришло записать убийство Мерца на счёт человеку, чей хриплый голос, вырывавшийся изо всех динамиков, громил каких-то абстрактных врагов. О причастности вождя нации к уничтожению учителя Хайнц начал догадываться гораздо позже. А в тот злополучный день он просто высадил камнем окно директорского кабинета из непреодолимой ненависти к директорской сытой, равнодушной улыбке.

Потом была эпоха Эриха Витта, вожатого отряда Гитлерюгенда, гибкого, ловкого и очень жестокого существа с льняной шевелюрой и злыми светлыми глазами. Он изощрённо наказывал своих подопечных за малейший проступок, и Хайнц поначалу ненавидел его до тошноты и боялся до дрожи в коленях. Белобрысый вождёнок увлечённо цитировал «Майн Кампф», и горе было тому подростку, который не умел правильно закончить оборванную на полуслове цитату, — а вечерами у костра вожатый делался задумчивым, рассказывал бесконечные увлекательнейшие истории из древнегерманского эпоса — у него даже голос становился другим — и далеко не сразу выяснилось, что большинство этих замечательных историй было чистейшей выдумкой, не имевшей никакого отношения к настоящим германским легендам. Однажды вожатый вздумал загнать свой отряд в холодную весеннюю реку — очередное упражнение на воспитание стойкости и силы духа — и сам с демонстративной невозмутимостью зашёл по пояс в чёрную воду. Хайнца, копавшегося на берегу, поразили свежие рубцы, крест-накрест лежавшие на узкой мускулистой спине юноши. Хайнц не представлял себе способа, повода, возможности подступиться к суровому вожатому и издали поклонялся его трагическому превосходству.

А ещё позже Хайнц узнал, что и сам вполне может служить объектом подобного бессмысленного поклонения. Заодно он наконец почуял, чем всё это пованивает. В самые первые дни своего пребывания в Адлерштайне он то и дело ёжился, ощущая чей-то пристальный взгляд, а когда оборачивался, рядовой Хафнер торопливо отводил глаза. Поначалу Хайнц не придавал этому значения: мало ли, может, парень просто хочет подружиться — Хайнцу было хорошо знакомо необъяснимое чувство, уверенно ведущее сквозь толпу незнакомых людей к тому единственному человеку, с которым почему-то так хочется заговорить и который потом становится лучшим другом. Но кое-что было неприятно. Хафнер был красив как девушка, и в его манере томно улыбаться и посматривать исподлобья было что-то неправильное, настораживающее. Хайнц начал по возможности сторониться сослуживца, а тот стал приставать с вопросами, нескончаемыми разговорами и однажды под каким-то предлогом завёл Хайнца в тёмный тупик коридора казармы и вполне конкретно объяснил, что ему нужно, — а наивный Хайнц ещё и не сразу понял, что за новое развлечение предлагает «брат по оружию». После краткого экскурса в теорию Хафнер незамедлительно приступил к практике: полез хлипенькими своими пальчиками туда, куда парню совать руки вовсе не положено. Напуганный Хайнц двинул Хафнеру кулаком в грудь:

— Да ты что, совсем рехнулся?

Хафнер картинно надул розовые губки:

— Я к тебе по-хорошему, а ты…

— А что я? Я тебе мозги вышибу, урод! Ещё раз полезешь…

— Дурак, — спокойно сказал Хафнер. — Не знаешь, от чего отказываешься.

— Да пошёл ты, дерьмо вонючее!

— Ну оскорбляй, оскорбляй, пожалуйста, — Хафнер улыбнулся, с ямочками на девичьих щеках.

— Я… я коменданту скажу! — заикаясь, выдал Хайнц самое нелепое из всего, что возможно было сказануть.

— Только попробуй, — холодно возразил Хафнер. — Сам же и отправишься по сто семьдесят пятой прямиком в гестапо, ты понял? Только попробуй вякни.

Это говнецо ещё и статью знает! У Хайнца ноги подкосились: теперь его наверняка ждал самый настоящий шантаж.

Пидор чёртов…

Шантажа Хайнц благополучно избежал, но страх остался. Мало-помалу Хайнц начал понимать: тот параграф уголовного кодекса, о котором Хафнер имел самое чёткое представление, не очень-то способствовал искоренению некоторых замалчиваемых особенностей армейского быта. В бордельных талонах отделению Штернберга было отказано, о чём Хайнц нисколько не печалился, но, тем не менее, не упускал случая заодно с некоторыми сослуживцами бурно выразить сожаление по этому поводу.

За всеми этими размышлениями Хайнц скоро задремал, и ему приснилось, будто он в бытовке отстирывает сорочку от крови — по розоватой воде бегают металлические отблески — и вдруг ему на влажное плечо опускается горячая ладонь и знакомый голос бархатно произносит в ухо: «Мой друг, я не вижу вашей руны» — и что-то больно колет в солнечное сплетение. Хайнц вздрогнул и проснулся. В узком чёрном окне, ровно в центре, щурилась яркая белая звезда. Хайнцу припомнилось, что днём точно под тем местом, где сейчас мерцает звезда, над низкими крышами далеко возвышается туманная лесистая гора. Всё это вместе неожиданно представилось нехитрой шифровкой. Звезда. Гора. Штернберг. Ещё Хайнц вдруг вспомнил, что на деревянной спинке его кровати, в изголовье, кто-то в незапамятные времена вырезал готическое «SB» (в занозистые литеры въелась пыль) — Хайнц придерживался нехитрой догадки, что таинственные буквы являются инициалами чьей-нибудь возлюбленной, но тут его осенило: Stern, Berg, ну конечно же. Затем в памяти всплыло, что на днях Эрвин раздобыл потрёпанный сборник стихов под названием «Утренняя звезда», а на стене в каптёрке висит выдранная из журнала картинка с изображением замка на неприступной скалистой горе, в окружении чёрных разлохмаченных туч, сквозь прорехи в которых тянутся к земле колючими дюреровскими лучами правильные геометрические звёзды. Ни с того ни с сего Хайнцу стало очень страшно. Он резко сел на кровати. Что-то покалывало чуть ниже грудины. Он принялся грубо растирать грудь, сорвал коросты, и по коже заструилось тёплое. Хайнц бросился к двери, но остановился на пороге. Помедлив, вышел в коридор и прислушался. В соседней комнате было на удивление тихо: ни смеха, ни болтовни, ни Пфайферова вранья, ни пошлых шуточек Радемахера — ни единого слова. Хайнцу снова сделалось не по себе.

Из комнаты вышел Вилли Фрай, уставился на Хайнца:

— Ты чего?

— Да так… — Хайнц хмуро покосился на Фрая, ощущая смутную зависть к его беззаботному взгляду по-детски лучистых глаз, казалось наделённых замечательной способностью в упор не видеть того, на что смотреть не стоило, чистых и ясных, невзирая на всё вокруг — на ругань и издевательства, скабрёзные анекдоты и сальные разговорчики, глупость и однообразие. И ещё эта его появившаяся в последнее время постоянная готовность улыбнуться…

Хайнц делано небрежно спросил:

— Чего это там, уснули все? Тихо, как на кладбище.

Фрай смешно сморщил веснушчатый нос, будто собирался чихнуть.

— Нет. Просто сидят, молчат. Не знаю… Может, боятся.

— Чего… боятся?

— Говорить… Понимаешь, мне вот почему-то постоянно кажется, что командир все наши разговоры слышит, — тихо сказал Фрай.

— Ну, это ты уже малость того, — Хайнц нервно хохотнул. — Этак, знаешь ли, и рехнуться недолго. Ему плевать на наш трёп, я тебе серьёзно говорю. Про него ж, наверное, чего только не думают. Он ведь чужие мысли читает, давно привык уже.

Вилли смотрел доверчиво. Он мало на кого так смотрел, он игнорировал тех, кто обычно смеялся над ним, изводил дурацкими вопросами на тему, есть ли у него закурить или знает ли он хоть что-нибудь о том, откуда берутся дети. Хайнц никогда не принимал участия в подобных развлечениях. Поэтому Фрай, помявшись, совсем тихо сказал ему:

— А знаешь, мне иногда ещё кажется, будто он прямо за спиной стоит и в ухо что-то шепчет.

Хайнц внимательно поглядел на Фрая.

— И давно тебе это кажется?

— Дня два, наверное…

— А он к тебе ножичек не применял?

— Что?

— Ну, своей ковырялкой тебе ничего не выскребал на груди?

— Он сказал, что это такой особый знак для тех, кто будет с ним, символ избранности, — гордо заявил Фрай.

— Чего-чего? — фыркнул Хайнц. — Так прямо и сказал? «Избранности»… Специально для тебя небось сочинил. А ты и уши развесил. Ты смотри, поосторожней с ним. У него явно с головой не всё в порядке.

— Неправда. Он самый лучший командир на свете.

— Если уж на то пошло, мы ещё и не видели толком, какой из него командир. Может, и не увидим никогда… Слушай, ему ведь, похоже, не солдаты нужны. Ему просто живое мясо нужно. Вот гляди, выпьет из нас все соки, и всё, капут. Он ведь вполне может. Рядом с ним стоишь — аж ноги подкашиваются…

— Ну и пусть, — сказал Фрай.

— Что — пусть? — не понял Хайнц.

— Пусть выпьет. Мне не жалко… — Это было произнесено с такой искренностью и таким спокойствием, что Хайнца холодный пот пробрал. — Я хочу быть ему действительно полезным. Что прикажет, то и сделаю. Не задумываясь.

В словах Фрая звучала такая ярая истовость, какую Хайнц слышал когда-то лишь на церемонии приёма в Юнгфольк, от сверстников, клянущихся в верности фюреру, — и он не выдержал:

— А если этот псих прикажет тебе битого стекла наглотаться? Или застрелиться? Тоже выполнишь не задумываясь?

— Да ну тебя к чёрту, — обиделся Фрай. Не столько даже за себя обиделся, сколько за Штернберга этого, понял Хайнц. А Фрай тем временем добавил: — Он научил меня, как стирать взглядом с неба облака…

— Чего? — оторопел Хайнц. — Стирать… облака? Это как?

— На самом деле это очень просто, я тебе завтра покажу. Надо пристально посмотреть на облако и усилием воли заставить его рассеяться. Правда, это получается только с небольшими облаками. На крупные не хватит сил.

— А чему он тебя ещё научил? — тихо спросил Хайнц.

— Больше ничему. Но зато он мне показывал сильфов. Это духи воздуха. Они очень красивые… — Фрай улыбался, широко и счастливо, глаза у него сияли восторгом. — Я-то всегда думал, что волшебства не бывает. А оно, оказывается, есть…

— И тебе нисколько не страшно?

— А чего бояться? — изумился Фрай. — Здорово же.

Чего бояться… Многого, подумал Хайнц. Например, того, что мне очень хочется как следует врезать ни в чём не повинному сопляку — за что? — да просто из зависти: ему, видите ли, Штернберг показывал какие-то свои фокусы, а мне нет. Или того, что раньше мне было тесно дышать от будничной безнадёжности, а теперь передо мной распахнулось что-то огромное и непознанное — то ли ВВЫСЬ, то ли вниз — и от этого кружится голова. Или того, что прежде я и в Бога-то, если честно, не верил, а вот сейчас, поди ж ты, верю в существование каких-то там сильфов, духов воздуха, хотя вроде — бред бредом, а ведь — поверил, сразу и крепко. Я ни разу ещё не встречал человека, которому готов повиноваться не иначе как — не просто с радостью — с наслаждением…

— А вот мне очень страшно. Очень, — сказал Хайнц. И это было абсолютной правдой.

Берлин

16 сентября 1944 года

Среди густого роя солнечных бликов по глади озера лениво скользили яхты. Здесь, в пригороде, ничто, казалось, не напоминало о войне, и по-летнему жаркое солнце играло листвой, брызгая лучами в глаза. Говорили, Берлин сильно разрушен. Штернбергу не хотелось проверять правдивость слухов, и он малодушно довольствовался тем, что, подъехав с юго-западной стороны к Ванзее, убедился: по крайней мере, тут всё спокойно. На берегу озера располагалась гостиница, где у него была назначена встреча с Альбертом Шпеером, министром вооружений.

Фотографию этого чиновника (лицо потомственного интеллектуала, слабые пряди тёмных волос зачёсаны высоко над просторным лбом) Штернберг несколько дней носил с собой в бумажнике и при случае пристально смотрел на неё, твердя про себя нехитрую установку: «Ты должен мне верить. Ты должен мне верить». В крайнем случае, можно было рассчитывать на грубое ментальное вмешательство — Шпеер не сумел бы оказать серьёзного сопротивления. Тем не менее на встречу Штернберг ехал с тяжёлым предчувствием.

— Клянусь, я буду молчать, — таков был ответ министра на многословное предупреждение Штернберга, спрятавшего в ножнах вежливости стальную угрозу. — Если понадобится, до гробовой доски.

И Штернберг, машинально читая мысли собеседника, понял — ему можно доверять.

Собственно говоря, Шпеер был архитектором. Только в государстве, которое возглавил недоучившийся художник, где военный лётчик взялся за переустройство экономики, а виноторговца назначили министром иностранных дел, архитектор мог стать министром вооружений. Однако, в отличие от многих партийных дилетантов, Шпеер со своими обязанностями справлялся. «Резвый халтурщик», — бросил как-то в его адрес Гиммлер (сам дилетант во всём, кроме земледелия и птицеводства). Так или иначе, именно Шпееру удалось добиться рекордных показателей в производстве оружия — несмотря на ужасающие воздушные налёты. Он трезво оценивал обстановку, быстро и хватко принимал нужные решения и притом игнорировал предвзятые мнения. Именно в таком соратнике Штернберг сейчас и нуждался.

Шпеер — спокойный, весьма располагающей наружности человек — был чужд фанфаронства партийных бонз и демонстративной элитарности СС. Своих постов он добился не лестью и подхалимством — исключительно благодаря редкостной работоспособности. Штернбергу пришлись по душе его сдержанные манеры, усталые глаза и истинно архитектурная чёткость и собранность мыслей. Гораздо меньше понравился тусклый огонёк одной маленькой, но упорно тлеющей страсти: Шпеер бредил Гитлером, больше всего на свете он хотел бы стать лучшим другом человеку, который вряд ли вообще был способен на дружеские чувства. Всё прочее было рационально и холодновато, как анфилада мраморных залов, выстроенных в стиле имперского неоклассицизма, без глубоких подвалов и тёмных углов: Шпеер явно был из тех, кто не обременяет себя грузом неприятных впечатлений — добропорядочный гражданин, он никогда не отправился бы добровольно смотреть на казнь, но невозмутимо прошёл бы мимо штабелей трупов.

Впрочем, Штернберг смутно ощущал, что от него самого веет не меньшим холодом. Он приехал в гостиницу для технических специалистов на Ванзее, только поднявшись с больничной койки, через десять дней после покушения Мёльдерса. Лишь две вещи на свете его сейчас по-настоящему волновали: воплощение проекта «Зонненштайн» и тихое убийство. И о том, и о другом он думал с ледяным ожесточением. План убийства он вынашивал с того дня, как узнал, что после стычки в Вайшенфельде Мёльдерс остался жив; трибунал СС приговорил чернокнижника к бессрочному заключению в секретный подземный концлагерь в Ванслебене-на-Зее. Того, что заклятый враг по-прежнему топчет землю и строит планы побега, Штернберг не собирался просто так оставлять. Мёльдерс на его месте этого точно не оставил бы.

Шпееру, определённо не страдавшему излишней впечатлительностью, было, тем не менее, не по себе от нового знания, с которым едва справлялось его воображение — обширное воображение, с лёгкостью выстраивавшее невиданного размаха проспекты, гигантские здания и сюрреалистические световые соборы для ночных шествий.

— Вы видели тот фильм, который рейхсфюрер привёз в ставку, — утвердительно произнёс Штернберг. — И тот, что был снят уже в «Волчьем логове».

— Да, — Шпеер скрестил руки на груди, с трудом удержавшись от того, чтобы (Штернберг почувствовал) нервно пригладить прореженные широкими залысинами волосы. — Признаться, я едва поверил в увиденное. Я и сейчас с трудом верю… но верю. Мне хочется верить. Теперь я понимаю, о каком чудо-оружии твердит пропаганда…

— Значит, «чудо-оружие», — с оттенком сарказма повторил Штернберг и достал из портфеля сложенный в несколько раз газетный листок. Это была передовица из «Фёлькишер беобахтер» от седьмого сентября. Номер вышел в свет тогда, когда Штернберг плутал в дебрях бреда на границах Тонкого мира под бессмысленной опекой не способных разглядеть астральные раны и потому ничего не понимавших врачей.

«Ни один выросший на немецкой земле колос не должен давать пищу врагу», — с пародийной патетикой принялся зачитывать Штернберг. — «Пусть все мосты будут разрушены и все дороги перегорожены — пусть враг везде и всюду ощущает на себе испепеляющую ненависть…» Как эти вдохновляющие строки соотносятся с тем, что в самом скором времени мы должны будем все силы бросить на технологический прорыв? Как можно создавать оружие победы при разрушенных коммуникациях? Разве не фюрер твердил, что мы вернём все захваченные врагом территории?..

Разговор происходил в саду за гостиницей — в номерах могли быть установлены микрофоны. Ухоженный луг полого уходил из-под сени дубов к кустарникам в багряных подпалинах и высоким ивам, полоскавшим в воде серебристо-зелёные пряди. Ослепительные треугольники парусов плыли над бледно-голубой озёрной гладью. Далёкий берег мрел в молочной дымке жаркого дня. Воскресная беззаботность. Будто и нет войны. Внезапно Штернберг оглянулся вокруг, провёл ладонью по нескольким шезлонгам, выставленным на лужайке, наклонился, коснулся травы. Обрывки недавней — с час тому назад — беседы двоих человек таяли под свежим ветром с озера.

— Вы уже говорили здесь, — Штернберг обернулся к опешившему Шпееру. — Вы обсуждали с кем-то указ Гитлера. Взорвать промышленные предприятия, электростанции и газовые заводы, сжечь документацию, уничтожить запасы продовольствия, забить скот, спалить дома! Разрушить все памятники архитектуры! «Немцы не должны жить на оккупированных врагом территориях!» Санкта Мария и все блаженные! Объясните мне, дьявол всё побери, что тут вообще происходит? Что за разнузданное безумие? В наших руках оружие, которое даёт нам власть над самой историей! Какие, к чёрту, «оккупированные врагом территории»? Зачем этот сатанинский вандализм?!

Штернберг почувствовал мелкую дрожь в пальцах. Мысленно он видел перед собой глаза Гитлера, и в них сверкала ледяная пустота. Штернберг скрутил газетный лист, разодрал пополам и швырнул занявшиеся пламенем обрывки себе под ноги. Шпеер попятился.

— Доктор Штернберг, я пытался пробудить в фюрере сочувствие к немцам. И я постоянно подчёркиваю, что выводить предприятия из строя следует только в самый последний момент. Но фюрер постановил — всё, что может попасть в руки врагов до того, как вы замкнёте стену времени вокруг рейха, должно быть уничтожено. Фюрер редко меняет однажды принятые решения. Однако я очень надеюсь, эта его привычка поможет вам — нам — провести эту операцию, потому что… — Шпеер замешкался.

— Выкладывайте уж полностью, — мрачно сказал Штернберг. — Я знал, что у вас есть плохая новость.

— Здоровье фюрера в последнее время резко ухудшилось. Он постоянно жалуется на изнеможение. Стареет буквально на глазах. Борман считает, что причиной тому послужили ваши эксперименты, и теперь постоянно нашёптывает об этом фюреру. Борман — холоп, мужлан. Ему не под силу понять научное значение вашего открытия, зато он прекрасно понимает, какую неслыханную власть ваше устройство даёт Гиммлеру. Об этом он тоже наверняка говорит фюреру. Якобы Гиммлер может прокрутить историю назад, чтобы повторить покушение двадцатого июля, или получить с помощью ваших Зеркал вечную молодость, да что угодно может… Фюрер очень мнителен, когда речь заходит о его здоровье. Бормана нельзя недооценивать. Он не потерпит, чтобы кто-то при фюрере обладал большей властью…

Бормана, личного секретаря фюрера, Штернберг видел мельком, когда приезжал в «Вольфсшанце». И даже не сразу сумел вспомнить, где именно видел. Был ли Борман на полигоне, когда Гитлер наблюдал за действием Зеркал? На церемонии награждения он точно не присутствовал. Не было его и в автомобиле Гитлера. Тем не менее на поле он как-то очутился: стоял за плечом фюрера и медленно поворачивал круглой головой на бычьей шее, будто принюхивался. Среднего роста, плотно сбитый, Борман крепко стоял на широко расставленных ногах и даже там, среди перемещающихся пластов времени, чувствовал себя хозяином положения. Он явно не понимал сути происходящего, но, подобно животному, всей своей грубой шкурой и всей глубиной инстинктов ощущал, что творится нечто совершенно необычайное. Не обременённый ни образованием, ни верой, ни принципами, он был, тем не менее, по-своему последователен и умён, или, скорее, обладал первобытной хитростью. Штернберг не раз слышал, насколько опасен этот раскормленный ротвейлер, по жестокости превосходивший многих лощёных хищников тщеславного Гиммлера. Пока Гиммлер строил свою империю СС, Борман не отходил от Гитлера ни на шаг и каждый его намёк воспринимал как приказ. Незаметный, всегда, казалось бы, на вторых ролях, Борман так опутал фюрера своими бесчисленными услугами, что тот уже не мыслил ни повседневной работы, ни устройства личных дел без его ненавязчивой помощи. Так Борман стал сущей тенью Гитлера. С главой СС секретарь фюрера был на «ты» и водил с ним, в некотором роде, дружбу, оборотной стороной которой служило яростное соперничество.

— Сомневаюсь, что Борману удастся пробудить у фюрера сомнения относительно Гиммлера, — заключил Шпеер. — Но вам и вашему проекту, я не преувеличиваю, грозит серьёзная опасность.

— Благодарю за предупреждение, герр Шпеер. — Штернберг, глядя вдаль, на озеро, до краёв полное солнечным блеском, и на казавшиеся игрушечными яхты, слегка прищурился и дёрнул уголком рта. Внутри поднималось что-то огромное, тяжёлое, чёрное, как первая волна всемирного потопа. Убить к чёрту Бормана, подумалось вдруг. Страшнейшим из проклятий. Энвольтацией раскалёнными спицами. Убить!

— Я хочу вам помочь. — За словами Шпеера слышалась очередная попытка самоубеждения, ему действительно хотелось верить в то, что он говорил, и он словно оправдывался, потому что не мог поверить до конца. — Ваши Зеркала — настоящее чудо, Божий промысел. Длань Провидения, как любит говорить фюрер. То, что спасёт всех нас…

Внезапно лицо его стремительно побледнело, на лбу выступила испарина.

— Сегодня слишком жарко… Осень, а так жарко… Вам не кажется? — Он вдруг пошатнулся.

Штернберг подхватил его под руку и помог опуститься на шезлонг, мысленно обругав себя последним идиотом. «С каких это пор, кретин, ты разучился себя контролировать?» Только что взрыв его ненависти по отношению к Борману задел собеседника, пробив брешь в отнюдь не слабой ауре, и хорошо, если назавтра господин Шпеер не почувствует какого-нибудь недомогания. Помнится, некоторым людям становилось худо в присутствии Мёльдерса…

— Простите, — одними губами произнёс Штернберг.

Шпеер не расслышал.

— За вами стоит нечто очень большое, — вполголоса продолжал он, откинувшись на шезлонге и прикрыв глаза. — Как за фон Брауном. Нет, гораздо больше. За фон Брауном — будущее. А за вами… за вами — вечность.

Штернберг фыркнул:

— Всего лишь новое знание. И нам надо работать быстро, чтобы оно послужило немецкому народу прежде, чем кто-то сумеет переубедить фюрера.

— Я сделаю всё, что в моих силах.

Шпеер выпрямился, потирая виски. Метрдотель из обслуги гостиницы принёс бутылку воды и стаканы и тут же поспешил исчезнуть, только поймав тяжёлый, бьющий навылет взгляд Штернберга, не преминувшего вцепиться в чужое сознание — отчего это метрдотель так резво выскочил, не подслушивал ли?

— Мне уже лучше, — сказал Шпеер.

— Вот и отлично. — Штернберг достал из портфеля карту и разложил её на столике между шезлонгами. Ветер с озера упрямо пытался завернуть край карты, словно желая отсечь изрядный кусок того, что было изображено на ней. — Смотрите: граница времени пройдёт по фронтам. Все земли, которыми мы будем владеть на момент моего обращения к Зеркалам Зонненштайна, будут в нашем распоряжении. Остальной мир будет отрезан от Германии — на несколько лет для нас и на несколько дней для наших противников.

— По фронтам? Как вы можете гарантировать такую точность?

— Здесь всё решает мысль, герр Шпеер. Эта карта — у меня в голове.

— Что будет на границе?

— Граница непроницаема. Любая техника там выходит из строя, а люди теряют сознание. Иногда гибнут. Все последствия ещё до конца не изучены. Главное, границу невозможно преодолеть.

— Крыша над Германией? — Шпеер смотрел на большие ладони Штернберга, шатром прикрывшие центр карты.

— Верно. И для того, чтобы сохранять её на протяжении нескольких лет, нам не нужно будет удерживать фронты, не потребуется авиация. Нам ровным счётом ничего не потребуется.

— Никаких бомбёжек?

— Именно.

— Это же кардинально решит многие проблемы промышленности! — В глазах сдержанного до сего мгновения министра мелькнули диковатые огоньки. — Когда в мае начали бомбить заводы по производству синтетического бензина, я думал, нам приходит конец. Химическая промышленность в руинах, скоро придётся подмешивать в порох соль. Сегодня экономику и производство можно восстановить, только полностью изменив обстановку в воздухе. Но… несколько лет — это бессмысленно. Запасов легирующих металлов хватит лишь на несколько месяцев, а потом все заводы встанут. Нас уже отрезали от никелевых рудников в Финляндии. Если прекратятся поставки хромовой руды из Турции, выпуск военной продукции полностью закончится к середине следующего года.

— Финляндию можно вновь прибрать к рукам, — перебил Штернберг и почувствовал на губах яд циничной усмешки. — Я добавлю её на свою мысленную карту. Специально для вас, герр Шпеер. Если Финляндия будет отрезана от Советского Союза, думаю, нам не составит особого труда навести там порядок.

— Балканский полуостров значится на вашей мысленной карте?

— Да. И ещё один важный момент: в моём отделе есть группа людей, открывших немало новых месторождений на территории рейха. Что же касается импорта — нам придётся создать необходимые запасы.

— Потребуется слишком много времени.

— Которого у нас нет? Оно будет, герр Шпеер. Ваша задача — добиться того, чтобы в море вышли все суда, способные прорвать блокаду и любой ценой доставить необходимое сырьё. Их снабдят специальными устройствами на основе системы Зеркал. Эти корабли отправятся в прошлое. Они сделают столько рейсов, сколько потребуется, и вернутся к назначенному сроку.

Руки Штернберга по-прежнему куполом переплетённых пальцев прикрывали самое сердце изображённой на карте Германии.

— Мы натворили столько ошибок, доктор Штернберг, — помолчав, сказал Шпеер. — Нам следовало бросить все силы на создание реактивных истребителей и зенитных ракет, вместо того чтобы увеличивать выпуск зенитных орудий и баловаться «Фау». Это не оружие возмездия, а самая обыкновенная бомба, к тому же никогда нельзя предсказать заранее, куда она упадёт.

— Теперь у нас будет время, чтобы исправить все ошибки. А что касается оружия возмездия… Как обстоят дела с проектом урановой бомбы, герр Шпеер?

Министр несколько смешался. Штернберг почувствовал, почему: одно только это словосочетание будто бы срывало покровы времени, открывая врата в неведомое будущее.

— Оптимисты дают срок в два года. Но, вероятнее всего, следует рассчитывать на три даже при максимальной концентрации всех сил. Когда в прошлом году прекратились поставки вольфрама из Португалии, пришлось заменить его ураном и передать на заводы большую часть наших урановых запасов…

— Но урановая руда есть в Судетах.

Шпеер странно взглянул на него, и Штернберг ясно услышал мысль о Каммлере. Значит, теперь этим занимаются Каммлер и СС. Что ж, тем лучше.

— Бомба будет через два года, доктор Штернберг. — Однако Шпеер сразу в этом усомнился. — А вообще… вообще, всё это чистой воды безумие.

— Судьба протянула нам руку. — Штернберг картинно простёр над картой ладонь. — Нам остаётся лишь взяться и держаться крепко. С фронтов вернутся квалифицированные рабочие. Ни один немецкий завод, ни одна верфь больше не подвергнется бомбардировке. Разве не об этом вы мечтаете каждый день, герр Шпеер? Я знаю, именно об этом. Ваша мечта станет реальностью. Вы будете тем человеком, под предводительством которого немецкая промышленность достигнет невиданных высот. А после победы вернётесь к вашим архитектурным проектам. Думаю, фюрер ждёт именно этого… — Последние слова Штернберг произнёс особенно вкрадчивым и многообещающим тоном.

Несомненно, Гитлер обладал огромной властью над людьми, и Шпеер у него был на коротком поводке. Эта власть — вера, и Штернберг как никогда отчётливо ощутил её терпкий вкус. Он упивался остротой мгновения: с помощью магии или нет, но ему тоже удалось зажечь в чужой душе ослепительный огонь безоглядной веры.

Штернберг не убирал протянутой ладони, ожидая рукопожатия, и Шпеер схватил его за руку, словно утопающий.

Адлерштайн

24 октября 1944 года

Эдельман попался навстречу на центральной лестнице, очень удачно, ещё до полудня. Штернберг спускался вприпрыжку, вращая трость в ловких пальцах, а Эдельман медленно поднимался, чеканя шаг. Они столкнулись на лестничной площадке нос к носу — что, впрочем, в прямом смысле едва ли было возможно, поскольку Эдельман, весьма высокий, был более чем на полголовы ниже Штернберга. Младший по званию, он отпустил нейтральное «Хайль Гитлер», на что Штернберг с подкупающим благодушием ответил:

— Доброго вам утра, милостивый государь. Вы позволите отнять полминуты вашего драгоценного времени?

Офицер воззрился на Штернберга совершенно пустым взглядом. Бессодержательны и бесстрастны были и его мысли. Он был идеальным притворщиком. Почти идеальным.

Штернберг слегка склонился к нему и тихо сказал:

— Слушайте меня внимательно. Сегодня ровно в два часа я жду вас у дверей церкви Святого Петра — если не знаете, это та церковь по соседству с кладбищем. Советую вам прийти одному. Ровно в два, вы запомнили? Если не придёте, я сочту вас самым распоследним трусом.

Следовало отдать должное Эдельману, самообладание у него было превосходное. Он даже не мигнул. Лишь коротко кивнул и произнёс без малейшего оттенка какой-либо интонации:

— Два часа пополудни. Я приду, оберштурмбанфюрер.

И он действительно пришёл. Когда Штернберг подходил к паперти, Эдельман уже стоял у резных дверей и смотрел на часы. Высоко над дверьми нависала обильная кипучая скульптура глубокого портала, по обеим сторонам от створок выстроилось по шеренге святых, прямых и подтянутых, словно солдаты элитной дивизии на смотре. Пока Штернберг поднимался по лестнице, на истёртые ступени упали первые капли дождя. Эдельман молча ждал, он был, как всегда, неестественно спокоен, но на сей раз за спокойствием чувствовалось глухое, тщательно подавляемое шевеление тяжёлой тревоги. С полминуты Штернберг также молчал, глядя на Эдельмана, пытаясь уловить отголоски страха — пожалуй, страх этого лощёного хладнокровного штабиста, отчего-то решившегося на безумный поступок, доставил бы ему немалое удовольствие, — но офицер либо и впрямь не боялся, либо очень хорошо скрывал свои чувства. Эдельман с достоинством выдержал изломанный взгляд Штернберга — мало кто был способен на такое.

— Вам нисколько не интересно, зачем я пригласил вас сюда? — спросил Штернберг со своей непременной ни к чему не относящейся дикой ухмылкой, почти вплотную подступив к офицеру. Очень уж ему хотелось припугнуть бравого красавца.

— Надеюсь, оберштурмбанфюрер, в самом скором времени услышать это, — невозмутимо ответил Эдельман.

— Не желаете зайти? — Штернберг взялся за массивное ржавое кольцо на двери.

— Там заперто, я проверял.

— Ну, это вам так кажется… — Штернберг, чуть помедлив, мягко потянул дверь на себя. В утробе замка что-то пару раз натужно щёлкнуло, и створка отошла с тюремным скрежетом. На лице Эдельмана написалось изумление. Штернберг удовлетворённо усмехнулся. Хотя бы что-то. Правда, едва ли маленький фокус стоил затраченных на него сил. У Штернберга не было особых способностей к телекинезу, и то немногое, что ему удалось развить путём упорных тренировок, давалось с большим трудом. Он даже почувствовал слабость в ногах — и всё из-за пустого куража. Но зато Эдельман теперь смотрел на него несколько по-иному, с явной долей опасливого почтения.

Изнутри церковь казалась гораздо больше, чем снаружи. Серые колонны центрального нефа, составленные из каменных ростков разной толщины, тянулись к стрельчатым аркам и, истончаясь, взмывали выше, к бледным витражам и ребристым сводам. Пол был испещрён чёрно-белой геометрической мозаикой. Изредка под ногами льдисто похрустывали осколки цветных стёкол. Темнота дышала из боковых нефов запахом пыли и холодного камня.

— Пахнет склепом, — заметил Эдельман. — Здесь даже холоднее, чем на улице. Это не здание, а труп.

— Напротив, — не согласился Штернберг. — Пахнет вечностью. Это здание не мертво, оно спит. И оно нас слышит.

Они медленно пошли вперёд, оставляя в пыли отчётливые следы. Скрип офицерских сапог казался в тишине церкви кощунственным. Штернберг стащил с головы криво сидевшую фуражку, и Эдельман машинально сделал то же самое.

— У этого здания, — тихо заговорил Штернберг, — есть память, и такая, что человеку даже не вообразить. И у него есть душа. Чувствуете?

— Это всего лишь пыль. Я даже запаха ладана не слышу… — Эдельман осёкся и умолк, посмотрев на спутника. Штернберг шёл с закрытыми глазами, подставив лицо словно бы свету невидимого солнца. Он улыбался, и эта его улыбка не имела ничего общего с обычным уродливым оскалом.

— Какая здесь чистота. Нигде в городе не дышится так легко, как в храмах. И ни в каких других постройках не бывает так светло.

— Но здесь же мрак. — Эдельман с недоумением наблюдал за Штернбергом. А тот остановился, будто прислушиваясь к чему-то, и заметил:

— Здесь некогда был прекрасный хор.

— Зачем вы привели меня сюда, рейхсмагиер?

Штернберг не ответил. Они направились дальше. Вскоре остановились точно в средокрестии: впереди был алтарь, по бокам в обе стороны уходил в полумрак трансепт (почти все его окна уцелели, но были очень темны от пыли или копоти), а вверху светлел фонарь восьмиугольного купола. Штернберг задрал голову, разглядывая звездообразные рёбра, поддерживающие купол, Эдельман же посмотрел под ноги — по полу змеился вписанный в восьмиугольник лабиринт, выложенный чёрными и белыми плитами. В центре его, как заветная цель, лежала белая восьмиконечная звезда, составленная из двух крестов.

— Смотрите, настоящий лабиринт, — вырвалось у Эдельмана.

Штернберг поглядел вниз.

— Точно… Мне это напоминает мозаику собора в Амьене. Следуя на коленях по ходам подобного лабиринта, амьенские грешники приносили покаяние. Лабиринт там настолько сложен, что каялись они больше суток, к тому же на каждом повороте обязаны были прочесть «Отче наш».

Штернберг опустился на одно колено, снял перчатки и ладонью стёр пыль с середины изображённой на полу звезды.

— Быть может, вы тоже хотите покаяться? — тихо спросил Эдельман, глядя на его склонённую широкую спину и узкий высокий затылок.

— В чём? — рассеянно откликнулся Штернберг.

— Вы полагаете, не в чем? — Эдельман не сводил глаз с затылка: в золотистой путанице непозволительно отросших волос угадывался тёплый желобок на мальчишеской шее — до чего ладно в него уткнулся бы ствол пистолета… Эдельман облизнул губы и потянулся к кобуре.

— Вы отважитесь на убийство в храме? — не оборачиваясь, спросил Штернберг будничным тоном.

Эдельман вздрогнул и резко побледнел; рука его остановилась.

— Вот вы себя и выдали, — спокойно продолжал Штернберг, по-прежнему не оборачиваясь. — Невозможно убить человека, не подумав перед этим хотя бы мгновение, верно? Вот в чём ваш главный просчёт.

Эдельман с руганью рванул пистолет, но в тот миг, когда он вскидывал отяжелённую оружием руку, Штернберг успел обернуться, и нечто невидимое, но очень плотное с невероятной силой ударило Эдельмана снизу по запястью — грянул бесполезный уже выстрел — и только офицер успел осознать, что дуло «парабеллума» смотрит ему в глаза своим бездонным тёмным зрачком, как тишину навылет пробил второй выстрел, и «вальтер» с окровавленной рукояткой упал на пол, а Эдельман, сдавленно взвыв, склонился, прижимая к груди раненую руку. Эхо выстрелов панически заметалось между колоннами и разбилось о рёбра сводов. За спиною Штернберга, где-то в алтарной апсиде, стеклянной капелью осыпались обломки витража.

— Да чтоб вам, чёрт… Да будьте вы пр-рокляты… — сквозь зубы выдавил Эдельман. Полы его светло-серой шинели запятнали яркие капли крови.

Штернберг, держа Эдельмана под прицелом, поднялся с колен, нахлобучил фуражку и подобрал с пола «вальтер», после чего, отойдя подальше, неспешно разрядил его и бросил к ногам раненого.

— Забирайте.

Эдельман ответил невнятным проклятием.

— Не вам со мной тягаться, сударь, — ровно добавил Штернберг. Чуть погодя подошёл ближе и, глядя, как Эдельман неловко пытается намотать платок на запястье, с усмешкой сказал: — Дайте-ка посмотреть, что с рукой.

Эдельман отшатнулся:

— Убирайтесь к дьяволу.

— Давайте же, — повторил Штернберг и коснулся окровавленного запястья офицера. Эдельман, с искажённым лицом, занёс левую руку для удара — но Штернберг перехватил её, и Эдельман поразился, сколько силы было в унизанных перстнями жёстких пальцах, горячим прикосновением обжёгших кожу.

— Не дёргайтесь. Сами виноваты.

— Отпустите, чёрт вас возьми! — с ненавистью прошипел Эдельман.

Штернберг невозмутимо осмотрел его правую руку:

— Ерунда, едва кость зацепило. Откровенно говоря, я намеревался раздробить вам запястье. Тем не менее, пускай это будет уроком. На кого работаете?

— Раз вы всё равно читаете мои мысли, то какого же чёрта вам ещё от меня надо? Прочтите! Попробуйте!..

Эдельман был обморочно бледен, на горбинке тонкого носа блестели бисерины пота, в затенённых глазах посверкивали истеричные искры.

— На кого — вы — работаете? — размеренно повторил Штернберг.

Эдельман склонил голову и сделал отчаянную попытку изгнать прочь из сознания все мысли до последней, но ничего не вышло: после того как он один раз сорвался, самообладание покинуло его.

— Всё-таки на Шелленберга, — задумчиво произнёс Штернберг. — Но Шелленберг не отдавал такого приказа — убить меня. Тогда почему вы решились на убийство?

Эдельман почти физически ощущал, как ледяная броня равнодушия, которой он столько времени успешно защищал свою суть от телепатов Гиммлера, дала трещину, и в эту всё ширящуюся щель сейчас проникают тонкие холодные щупальца — всё глубже и глубже. Внезапно на него напала необоримая дрожь. Он лихорадочно трясся и задыхался под пристальным взглядом оккультиста и уже совершенно не мог совладать с собой.

— Вы сами поставили перед собой цель убить меня, — сказал Штернберг.

Холодные щупальца скользнули в самую глубину; одно лишь ощущение присутствия чего-то чужеродного в собственном сознании, казалось, способно было свести с ума.

— Прекратите! — в панике задёргался Эдельман. — Перестаньте, хватит!..

— Почему вы хотели меня убить?

— Прекратите, ради бога, я всё скажу и так!.. — сипло взмолился Эдельман. Тут же холодные жгуты отпустили его сознание.

— Говорите, я слушаю.

— Рейх не должен… получить…

— Новое оружие, — закончил Штернберг.

Стоявший перед ним человек внезапно оказался настолько обессиленным, что все его намерения, страхи и надежды предстали во всей наготе, словно с них сдёрнули тяжёлое тёмное покрывало. И с тенью мимолётного изумления, зябкого узнавания Штернберг понял, что этому незадачливому убийце знакомы и тяжесть раздвоения, и сомнения в том, что он возомнил своим безусловным долгом. Однако, несмотря на всё это, он — как и Штернберг — был готов идти до конца.

— Моя миссия, по-вашему, должна быть пресечена любым способом. Поэтому вы решили при любом удобном случае пристрелить меня, невзирая на последствия. До чего благородно, герр Эдельман…

Офицер отшатнулся, глянул со злостью.

— Послушайте, вы. Я знаю, вы заработали целое состояние вашими преступными фокусами, но сейчас…

— Почему же преступными? — издевательски ухмыльнулся Штернберг. — Согласитесь, это довольно необычно — слышать из ваших, партайгеноссе, уст, такое, х-хе… конкретное определение.

— Потому что я кое-что знаю о целях вашей так называемой миссии. Немного, надо признать, но вполне достаточно… То, что мне счёл нужным сообщить Шелленберг. Он настроен очень скептически по отношению к вашей операции, тем не менее…

— Он поручил вам следить за моими действиями. И, разумеется, доложить о результатах.

— Да. Но дело не в этом. Я знаю, — Эдельман открыто и твёрдо посмотрел Штернбергу в глаза, — знаю, у вас есть некое устройство, которое вполне заслуживает названия «машина времени». И вы собираетесь запустить это устройство, чтобы рейх получил достаточно времени на доработку и производство оружия совершенно нового типа… оружия, которое произведёт невиданный переворот в методах ведения войны… Я имею в виду вовсе не те пороховые бочонки, которые валятся на Лондон, вы знаете…

— Знаю. И вы считаете…

— Рейх не должен получить это оружие. Никогда.

— Вот оно что. Впрочем, следовало ожидать. — Штернберг, задумчиво склонив голову, странно, медленно улыбнулся. Густая сеть взъерошенных волос скрыла его безобразные глаза. Чёлка казалась седой. Падавший сверху, из проёмов звездообразного купола, сумеречный свет словно выпивал все цвета, оставляя лишь чёрное и белое. Эдельман с содроганием заметил, что его собственные руки были белее мрамора.

— Не знаю, что вы за человек, — сказал он, — но я ожидал встретить здесь нечто вроде Мёльдерса. Мои опасения не сбылись — понятия не имею, что вы за человек, но вы не производите впечатления зашоренного наци. Так послушайте, что я вам скажу. Вернее, сначала ответьте на один вопрос. Ради чего вы взялись за всё это? Ради денег? Почестей? Карьеры? Или по убеждению?

— Последнее, — ответил Штернберг.

— Но почему?

— По меньшей мере странно слышать от офицера такой вопрос.

— Ради так называемой победы?

— Так называемой… — неопределённо-задумчиво повторил Штернберг.

Эдельман поднял с полу фуражку, отряхнул от пыли и через плечо оглянулся на оккультиста — тот смотрел на него уже без усмешки.

— О чём я сейчас думаю, рейхсмагиер? — спросил Эдельман.

— Вы думаете о том, что у нас с вами различные представления об офицерской чести.

— Совершенно верно. Хотелось бы знать, что вы в нынешней ситуации подразумеваете под словом «победа»?

— Скорый конец войны. Сильную Германию, за которой остаётся Европа. Я имею в виду Европу, объединённую — нет, даже необязательно под эгидой Германии — просто объединённую Европу. Содружество европейских народов, этакие, если угодно, Соединённые Штаты Европы, сверхдержаву, стоящую в одном ряду с США и Советами, но, в отличие от них, построенную на уникальности каждой нации… — При этих словах правый, зелёный, глаз Штернберга мечтательно сощурился, высматривая в темноте трансепта, очевидно, светлое будущее объединённой Европы, а левый, голубой, уставился на Эдельмана, просияв диковатым огоньком самой настоящей идеи фикс.

Эдельман отшатнулся.

— Да вы, оказывается, ещё более сумасшедший, чем я предполагал.

— Отнюдь. Если бы ваш шеф был более откровенен с вами, вы бы знали, что в омуте нашего достославного ордена наряду с одиозными прожектами водятся весьма дельные идеи. И идея Европейской Конфедерации — самая ценная из них. Ради неё мы обязаны выстоять.

— Послушайте, вы вообще отдаёте себе отчёт в том, что фюрер…

— Да к чёрту фюрера! Скоро те силы, которые не дают окончательно развалиться этой смердящей куче падали, наконец приберут его гнилую душонку, и тогда наша страна сможет начать новую жизнь. Но до того момента нам необходимо продержаться…

Эдельман воззрился на Штернберга как на помешанного.

— Что вы, в самом деле, несёте?

— Такая вероятность есть, так сказали руны. Мои руны никогда не лгут.

— Вы ненормальный. Единственное, что сейчас может принести мир Германии…

— Скорейшая капитуляция? — ядовито-насмешливо воскликнул Штернберг. — В таком случае заранее готовьте себе пеньковый галстук, сударь! И исправляйте ваши карты. Потому что на новых картах Германии не будет! Вам этого надо?!

— Союзники не пойдут на такую крайность…

— Вы сначала полюбуйтесь на то, что они сделали с нашими городами!

— А что вы собираетесь сделать с целым миром? В той войне, которую вы нынче готовите…

— Победителей не будет? То же самое говорили, когда в воздух поднялись первые бомбардировщики.

— Но Соединённые Штаты…

— Верно, ведут аналогичные разработки в области вооружений. Именно поэтому наша задача — успеть раньше них.

— Европа…

— Напротив, вся Европа сама пойдёт за нами, когда в наших руках окажется оружие нового типа.

— А…

— И здесь вы заблуждаетесь. Нам будет значительно проще заключить мирный договор с западными державами, поскольку им нужна сильная Германия, способная противостоять Советскому Союзу.

— Чёрт возьми, прекратите! Прекратите читать мои мысли, вы мне слова сказать не даёте!

От колонн слабо отозвалось эхо, его тихий возглас утонул в холодной тишине. На минуту в церкви воцарилось тяжёлое молчание.

— Так что ж вы ничего не говорите? — спросил Штернберг. — Нечего?.. Зато у меня есть ещё пара вопросов.

— Я кое-что понял, — вдруг произнёс Эдельман. — Вы даже не столько карьерист — и уж конечно не безмозглый фанатик — вы именно вот это: агрессивный идеалист. Самая скверная разновидность.

— Это диагноз? — ухмыльнулся Штернберг.

— Нет. Это приговор. Пуля ещё найдёт вас. Пуля из вашего собственного пистолета, в тот самый день, когда вы осознаете, насколько глубоко заблуждались. Чего я вам искренне и желаю.

— Благодарю. Но пророк из вас ни к чёрту. Что же касается моего следующего вопроса, то он таков: пан Габровски заодно с вами?

Не дождавшись ответа, Штернберг подытожил:

— Ладно, всё ясно. Значит, может быть, и ничего. Но поляка я всё равно проверю. Теперь имею на это полное право. Что ж… — Он не спеша, обошёл Эдельмана по широкому кругу. — Только не надо, не надо источать такую ненависть, сударь. Мне ведь это может надоесть. Я ведь могу сделать и так, что вы ради меня жизнью будете готовы пожертвовать… Что, страшно? Не бойтесь, это довольно трудоёмкий процесс, а у меня мало времени, — Штернберг едва слышно усмехнулся.

Эдельман был землисто-бледен.

— А вы, оказывается, редкостная сволочь, рейхсмагиер.

— Не спорю. Вполне вероятно.

— Если у меня только появится возможность…

— У вас её нет и не будет. С этого момента я объявляю вас арестованным. За покушение на жизнь лица, находящегося при исполнении дела государственной важности.

— Но…

— Не беспокойтесь, это в рамках моих полномочий. А если группенфюреру будет угодно узнать подробности, и без меня найдётся достаточно людей, способных допросить вас — если понадобится, под гипнозом. Пойдёмте.

— Может, ещё руки за голову заложить? — зло спросил Эдельман.

— Если хотите — пожалуйста. Лично мне вполне достаточно того, что сейчас вы уже явно не расположены делать глупости.

Вайшенфельд

17 сентября 1944 года

Осенняя ночь затопила комнату, хлынув в настежь распахнутое окно. Всё дышало тонким тленом едва лёгшей на землю листвы и сыростью недавнего дождя. В черноте дрожали далёкие звёзды, словно там, наверху, бушевал ураган. Здесь же, внизу, было мертвенно-тихо: огонёк единственной свечи на низком столике у окна — свечи чёрной, как сажа, — был прямой и острый, словно наконечник стрелы. Пламя вздрогнуло, лишь когда в глубине комнаты отворилась дверь, — а затем, едва щёлкнул замок, снова вытянулось вверх.

Штернберг внёс в комнату медную чашу — в ней на углях тлела полынь — и поставил рядом со свечой. Зажёг тусклую лампу в углу, принявшуюся точить темноту ржавым светом. Несмотря на поздний час, он был при полном обмундировании, только всегдашнюю белую сорочку заменил чёрной. Низкий стол у окна покрывало грубое чёрное полотно. Вскоре стол оказался внутри чёрной фигуры: углём, против часовой стрелки, Штернберг начертил на полу равносторонний треугольник, начиная с вершины прямо под окном (оно выходило ровно на север). Обратившись лицом к окну, Штернберг тихо подул на чашу, вдохнув одуряющую горечь полынного дыма, и произнёс слова, которых прежде ему произносить никогда не доводилось.

Чёрное дело. Грязное. Для любого мага опасное по определению. А для работника «Аненэрбе» — к тому же крайне рискованное. Стоит ли?..

Проговорив ритуальные слова и развеяв дым на четыре стороны света, Штернберг опустился на колени перед столом и поставил перед собой лежавшую до того плашмя фотографию, в рамке, но без стекла. Теперь — сосредоточиться. Для пущей верности следовало бы вылепить вольт — куклу из глины или воска, но для её изготовления нужны волосы, ногти или кусок одежды жертвы; что-либо из перечисленного достать у Штернберга не было ни малейшей возможности. Так что приходилось довольствоваться фотографией.

Сомнения ходили вокруг да около, подбрасывая вопрос за вопросом. Скажем, астральная охрана фюрера (впрочем, фюрер, судя по всему, нисколько в ней и не нуждался — даже самое мощное проклятие сгинуло бы в этой пропасти пустоты). Входит ли в её обязанности защищать от вредоносной магии ближайших соратников вождя? Засекут ли атаку? Будут ли исследовать тело? Хорошо, если эту процедуру поручат Штернбергу — главному имперскому оккультисту. Можно будет полюбоваться на дело своих рук и подмахнуть заключение о естественной смерти. А если поручат кому-нибудь другому? Тем же тибетцам из астральной охраны?

До чего же гнусно. И чертовски рискованно.

С фотографии на Штернберга смотрел личный секретарь фюрера. Круглое, мясистое, топорно сработанное лицо, широкие обезьяньи ноздри, маленькие глазки, застылое выражение тупой жестокости. Такого легко ненавидеть: грубое, похабное животное. Не требовалось быть заглядывающим в глубь кристалла ясновидцем, чтобы до смешного точно обозначить тропу, пробитую в дебрях жизни этим плотоядным: убийство и финансовые махинации в прошлом, лизоблюдство и постоянно возбуждающая аппетит власть в настоящем, ночные попойки, секретарши и актриски, дома — площадная брань в адрес вечно беременной жены и пинки детям. Грошовая, слепая, как червь, душонка, лисья хитрость и бульдожья хватка. Толстокожая, твердолобая, матёрая человеческая особь — из тех, что всегда вызывали у Штернберга глубочайшее отвращение. Концентрация не составила никакого труда: очень скоро от ненависти и гнева ледяным холодом обметало кривящиеся губы. «Мой фюрер, в СС могут преследовать собственные цели… Откуда мы знаем, что это действительно сработает… Если они ускорят ход времени, то в первую очередь подвергнут вашу жизнь смертельной опасности». И так — каждый день. Каждый день, с которым уменьшается территория рейха. Эта тварь всерьёз боится, что её вместе с фюрером вышвырнут на свалку дорвавшиеся до всемогущества эсэсовцы.

Убить ко всем чертям!

Штернберг поднял фотографию, показывая её чёрному небу.

— Имя этого обречённого — Мартин Борман!

На столе лежали несколько длинных железных спиц и эсэсовский кинжал, который у Штернберга служил ещё и ритуальным. Для начала Штернберг взял кинжал.

— Силы Тьмы, духи проклятия, те, кому подвластны смерть и мучения, те, чьи возможности безграничны, я взываю к вам, молю о помощи!..

Кольнул палец, уронил несколько капель крови на лист бумаги и поджёг бумагу на свече.

— Правьте рукой моей, дабы причинила она вред врагу моему! На то моя воля! Да будет так!

Видел бы его сейчас Мёльдерс. «Ваш идеализм скоро облезет как позолота, попомните эти слова, мой дорогой юноша». У бывшего главы оккультного отдела «Аненэрбе» оказался достойный преемник…

Штернберг сунул остриё спицы в огонь. Всё проще простого: у мужчины возраста и комплекции Бормана, придерживающегося скверных бормановских привычек, вполне может случиться апоплексический удар. Секретарь фюрера просто не проснётся утром после очередной пьянки. Что тут подозрительного?

Пламя обнимало заострённый кусок железа.

Хотелось верить, что Мёльдерс не может сейчас видеть его действий, не может о них знать. Ведь Мёльдерс — в подземном концлагере-заводе, под строжайшей охраной. У него нет кристалла. Ему запрещено разговаривать, а охранникам строго запрещено смотреть ему в глаза. За ним постоянно следят, а ночью то и дело будят, не давая выходить в Тонкий мир. Правда, двенадцатичасовая рабочая смена и жидкая свекольная похлёбка весьма способствуют астральным путешествиям: приходя к себе в камеру (одиночку, разумеется), он наверняка падает на нары как убитый, и истощённое тело мгновенно отпускает на свободу его бесовскую душу. Разве в таких условиях Мёльдерс не сумеет в конце концов найти какую-нибудь лазейку?

«А ты сам не нашёл бы?»

Штернбергу показалось, что он услышал за плечом знакомый свистящий смешок.

Чернокнижника Мёльдерса, в отличие от этой свиньи Бормана, не возьмёт никакое энвольтирование…

Рука, сжимающая нагретую на огне, почти обжигающую пальцы спицу, опустилась. Борман смотрел с фотографии тупо и властно. Не случится ли так, что после отбытия Бормана в мир иной фюрер лишь укрепится во мнении, исподволь навязанном ему безвременно почившим секретарём? Гитлер ценит своего ротвейлера, приносящего ему в зубах доклады и за его спиной смыкающего челюсти на загривках своих соперников. Не углядит ли фюрер во внезапной кончине секретаря прямое доказательство всем бормановским сомнениям?

Однажды возникшая — или высказанная кем-то — идея поселяется в сознании, чтобы либо разрастись, либо исчезнуть под натиском других идей. Если фюрер заразился подозрительностью, то поздно убивать Бормана. А если нет — бессмысленно.

«Всё на самом деле элементарно, — ядовито сказал себе Штернберг. — Не лукавь. Ты просто не хочешь быть таким, как Мёльдерс, вот в чём фокус».

Он отложил спицы. Едва ли на монолитно-твёрдое, как булыжник, сознание Бормана удастся воздействовать через фотографию — это не многоэтажное, с анфиладами, переходами и флигелями, сознание интеллектуала Шпеера. Но попробовать стоит.

«Ты чистоплюй. Как бы тебе не поплатиться когда-нибудь за это. Ведь в конечном счёте ты просто-напросто трус».

Адлерштайн

28 октября 1944 года

Штернберг торжествовал.

Никто более не сомневался в его исключительной проницательности, никто уже не решался с ним спорить, и никто не отваживался отдавать ему приказы, даже группенфюрер Илефельд — что касается собственно Илефельда, то после показательного разбора дела Эдельмана эсэсовский генерал вообще предпочёл самоустраниться и покорно давал вялую отмашку любой инициативе Штернберга. Первым делом Штернберг вытребовал у него разрешение на ментальный досмотр всех участников комиссии и только после проведения этой процедуры наконец согласился посвятить их в детали предстоящей операции.

Длинный стол был накрыт зелёным сукном, словно на заседании инквизиционного суда. Тяжёлые портьеры позади кресел тоже были зелёного цвета, и, вероятно, поэтому лица рассевшихся за столом офицеров имели нездоровый болотно-зеленоватый оттенок. Впрочем, последнее скорее следовало приписать к последствиям пресловутого ментального досмотра — ибо, вопреки заверениям Штернберга, процедура оказалась на редкость гадостной: то, как оккультист копался в предоставленной в полнейшее его распоряжение человеческой памяти, по грубости и унизительности больше всего напоминало смесь грабежа и изнасилования. Выпотрошив сознание последнего из командированных фюрером наблюдателей, Штернберг удовлетворённо осклабился и объявил, что отныне не опасается за благополучное завершение своей судьбоносной миссии.

И вот теперь он важно расхаживал перед большой картой центральной части рейха — как всегда, в чёрном мундире, лохматый больше обыкновенного — и витиевато говорил, размашисто жестикулируя. Подкупающе-приятный тембр его сильного чистого голоса вместе с особой звенящей приподнятостью тона сообщал нечто незыблемо-истинное каждому слову, и он как никогда походил на молодого жреца некоего древнего и могущественного божества.

— Мы будем говорить о возможности победы. Господа реалисты мне возразят, что с учётом сегодняшней обстановки — увы, не внушающей надежд — речь скорее следует вести о её невозможности. Господа догматики подумают, что слушать меня им совершенно ни к чему — их вера в грядущую победу Германии и без того подобна вере во второе пришествие Христа. И для тех, и для других я скажу: нам дана блистательная возможность, и лишь от нас зависит, сумеем ли мы ей воспользоваться. Мы сможем выиграть войну, если у нас будет оружие, применение которого даст совершенно неожиданный эффект. Преимущество перед противником, тщательность планирования наступательных операций, массовый выпуск вооружений, новаторство технических решений, качественное обучение новобранцев — но что имеет решающее значение для всего перечисленного?.. Время. Время — единственный фактор, над которым люди не имеют ровно никакой власти. Проблема нехватки ресурсов решаема, но неотвратима та катастрофа, которой грозит отсутствие времени, — ведь оно с равной скоростью течёт как для быстро наступающего противника, так и для терпящей поражение армии, даже не успевающей собрать воедино остатки разбитых частей…

Штернберг произносил всё то, что прежде повторял уже с десяток раз, и мысли его занимали отнюдь не вопросы о сущности Времени. Утром у него был телефонный разговор со Шпеером. Голос министра был глухим и вялым: Шпеер только что вернулся из поездки на фронт и говорил о молодых лётчиках, гибнущих в первый же боевой вылет, потому что курсанту теперь отводится меньше часа в неделю на тренировочные полёты; об аэродромах, заполненных истребителями без капли горючего в бензобаках; о бесконечных колоннах грузовиков, запряжённых быками; о заводах в прифронтовой зоне, которые восстанавливают неделями, чтобы запустить всего на несколько дней до очередной разрушительной бомбёжки. Упомянул он и о слухах о невиданном «чудо-оружии», ходивших среди солдат. Операция «Зонненштайн» шла полным ходом, но Гитлер не проявил никакого интереса к тому, что первая волна прорывателей блокады вернулась с задания. Фюрер на глазах превращался в развалину. Он уже никому и ничему не желал верить, а со Шпеером обходился крайне пренебрежительно (похоже, именно это удручало министра больше всего). И по любому поводу твердил: «Все кругом только и делают, что обманывают!..»

Этот разговор оставил тяжёлое впечатление. Штернберг и прежде не особенно надеялся, что Шпееру или Гиммлеру, имевшим постоянный доступ в ставку, при наихудшем варианте развития событий удастся отговорить Гитлера от каких-либо непредвиденных скоропалительных решений. Теперь стало окончательно ясно — и тот и другой лишь щёлкнут каблуками: «Яволь, мой фюрер!» — даже если стремительно дряхлеющему (действительно, не из-за Зеркал ли?) Гитлеру взбредёт в голову взорвать Зонненштайн.

Штернберг едва находил силы сдерживать приступы лихорадочной спешки. Чем скорее он предстанет перед Зеркалами, тем лучше.

* * *

В комнате не было демонстрационных моделей, лишь несколько карт и схем на стенах, но долгая речь произвела должное впечатление на членов комиссии. Штернберг чувствовал, что они опасаются его ровно настолько, чтобы не позволять себе сомневаться в возможности осуществления фантастического проекта, — а это было главное. Раз они ему верят, значит, не помешают.

— А сейчас, господа, если у вас нет вопросов по теоретической части, то перейдём к практической… Пан Габровски, спрашивайте, не стесняйтесь — вы так смотрите на меня, словно хотите что-то сказать.

Поляк заметно смешался (после процедуры ментального досмотра он вообще шарахался от Штернберга), но, откашлявшись, всё же неуверенно произнёс:

— Позвольте, господин оберштурмбанфюрер, я кое-что добавлю. Дело в том… Когда вы говорили о людях, чьей воле подчиняются Зеркала Зонненштайна, вы сказали почти всё… но не совсем всё. Вы разрешите?..

Штернберг снисходительно улыбнулся. Вдоволь покопавшись в сознании несчастного перебежчика, он больше не считал нужным уделять ему какое-то особое внимание.

— Разумеется. Мы вас слушаем.

— Вероятно, вам всё это уже известно, господин оберштурмбанфюрер… Простите, если это будет не к месту. Есть такая старинная легенда о том, что в древние времена жрецы приводили на Зонненштайн подозреваемых в человекоубийстве. Если подозреваемые и вправду были виновны, Зеркала тут же лишали их жизни. Это, конечно, всего лишь легенда. Но она очень близка к истине. Люди, чья совесть нечиста, не должны даже пытаться вступать в контакт с Зеркалами. Это очень опасно. А в нынешние времена все люди настолько грязны энергетически, что любая попытка привести в действие машину древних может закончиться очень плачевно. Кроме того, Зеркала забирают энергию. Они способны обессилить любого человека и таким образом, в конце концов, убить его. А все современные люди энергетически сильно ослаблены…

Штернберг вдруг захлопал в ладоши, и поляк испуганно умолк.

— Браво, пан Габровски. Браво. Да вы, как я погляжу, действительно настоящий специалист по Зонненштайну. Вы произнесли всё то, что я счёл нужным опустить.

— Я только хотел предупредить…

В три длинных шага Штернберг приблизился к столу, склонился, с размаху упёршись в зелёное сукно ладонями, и в упор поглядел на вжавшегося в спинку кресла поляка.

— О чём вы хотели предупредить меня, пан Габровски?

— Господин оберштурмбанфюрер… — Поляк елозил, силясь отстраниться. — Речь идёт о вашей безопасности… Зеркала представляют большую угрозу, они энергетически обесточивают человека. Это всё, что я хотел сказать.

— За мою энергетику не беспокойтесь. О резерве я позаботился. Уверяю вас, мне с лихвой хватит.

— Но вы же…

— Что? Что я? — вкрадчиво, со студёной, снежной мягкостью в голосе спросил Штернберг. — Вы уж договаривайте до конца, пан Габровски. Мне ведь чрезвычайно интересно, а мыслей ваших я, как ни досадно, прочесть не могу. Так что говорите. Можете сказать совсем тихо, так, чтобы слышал только я…

В тёмных запавших глазах бывшего узника поблёскивали отсветы бесконечно далёкого, но горячего огня — Штернберг впервые заметил в этих припорошённых пеплом глазах такое живое и осмысленное выражение.

— Вы — эсэсовец, — почти шёпотом произнёс поляк.

— Да, я это, знаете ли, давно заметил. И что?

— Вы — эсэсовец, — повторил бывший заключённый. И, запинаясь, добавил: — Зеркала вас не примут. Зеркала не принимают… не принимают…

Штернберг перегнулся через стол и тихо усмехнулся прямо в ухо поляку:

— Преступников?

— Г-господин оберштурмбанфюрер, да я совсем, вовсе не это имел в виду, — испуганно залепетал Габровски. — Никто из ныне живущих, абсолютно никто не достоин говорить с Зеркалами. По преданиям, только чистые, праведные люди могут безбоязненно прийти к Зонненштайну с намерением изменить мир. Но очевидно, что в наше смутное время на всём свете не сыскать столь совершенных людей. А жрецы Зонненштайна были аскетами, и они свято чтили жизнь во всех её проявлениях…

— Довольно, — оборвал поляка Илефельд. — Ваша пустопорожняя болтовня меня утомила. Высказывайтесь по сути, все эти куцые мифы оставьте для детей.

— Да пусть говорит, — бросил Штернберг. — Мне любопытно, что он ещё скажет.

— У меня всё, — окончательно струхнул поляк.

— Довожу до вашего сведения, герр Габровски: рейхсмагиер уже полтора года успешно работает с Зеркалами, — с холодным пренебрежением произнёс Зельман. — Ваши глупые сказки и впрямь совершенно не к месту.

Штернберг, навалившись на скрипящий стол, уставился в лицо потупившемуся поляку.

— Демонстрационной модели у меня при себе нет, так что придётся вам пока поверить мне на слово, Габровски. Проблем с практикой у меня никогда не возникало. Из сего следует, что либо Зеркала не столь уж разборчивы, либо я не такой уж преступник… Как вы считаете? Вполне вероятно и то, что я просто-напросто показался Зеркалам необыкновенно симпатичным, и ради меня они сделали исключение. — Штернберг разнузданно осклабился, и с его косящими глазами за криво надетыми очками ухмылка вышла на редкость мерзкой. — Что вы всё отворачиваетесь? Вас смущает моё истинно арийское величие первого имперского жреца Зонненштайна?

Штернберг вернулся к картам, через плечо покосился на офицеров и отчётливо усмехнулся в полной тишине. Члены комиссии наблюдали за ним мрачно и с некоторой опаской. Поляк же смотрел на Штернберга, не мигая, с выражением столь пустого и беспомощного удивления, будто только что весь мир на его глазах перевернулся вверх тормашками и при этом продолжал существовать как ни в чём не бывало.

— Что вы на меня уставились, пан Габровски, так, словно я вам с позапрошлого года сотню марок задолжал? — злорадно поинтересовался Штернберг. — Хотите, скажу, какая ваша надежда только что издохла? Для этого мне даже необязательно копаться в вашем замусоренном сознании. Пусть, думали вы, пусть потыкаются, колбасники, всё равно у них, у мясников, ничего не получится, потому как рылом не вышли, не для их грязных лап священные древние знания… Ох, как вы ошибаетесь, пан Габровски. Знания эти исключительно для тех, кто проявил желание и волю ими воспользоваться, запомните, пан Габровски, вот вам единственная истина. И разница между вами и мной лишь в том, что вы пассивно храните ваши драгоценные знания, а я их использую — заметьте, на благо моему народу. Суть, сила, жар намерения — только это для Зеркал имеет значение.

— Я вам не верю, — прошелестел поляк.

— Да пожалуйста, — запальчиво воскликнул Штернберг. — Чёрт с вами, сами всё увидите. Но вмешиваться в мои действия не советую, если вы хоть сколько-нибудь заинтересованы в длительности своего существования.

— Я так понял, в качестве энергетического резерва вы намерены использовать специально отобранных солдат? — спросил Илефельд.

— Именно, — кивнул Штернберг.

— Но их всего семеро — не маловато?

— Вполне достаточно. Здесь главную роль играет не количество, а качество. Или, если выражаться точнее, совместимость.

— Но они же совсем ещё дети… — пробормотал себе под нос поляк.

— Что? — резко переспросил Штернберг. — Что вы там мямлите?

Поляк промолчал, но все глядели на него, и он вынужден был продолжить:

— Я только хочу предупредить, господин оберштурмбанфюрер. Вы рискуете просто-напросто убить своих солдат. Зеркала очень опасны. Они выдавят из ваших парней жизнь по капле — а впрочем, что там… — Он вяло махнул рукой и тут же подскочил, посерев от испуга, когда Штернберг, в три шага вновь очутившись у стола, шарахнул кулаком по столешнице и произнёс зловеще-тихо:

— А вот это уже не ваше собачье дело, Габровски. Не ваше дерьмовое собачье дело. Кто здесь командир — я или, быть может, вы? Позвольте мне самому отвечать за жизнь моих солдат.

— Да. Да. Конечно… Простите, господин оберштурмбанфюрер… — Поляка мелко колотило от страха.

— Если ваша система и впрямь окажется так эффективна, как вы говорите, то фюрер предоставит вам столько людей, сколько потребуется, — веско произнёс Илефельд. — Не стоит считать каждого солдата, когда речь идёт о победе рейха.

— Разумеется, — холодно ответил Штернберг. — Но пока мне нужны семеро. Ни больше, ни меньше.

* * *

То ли раннее утро, то ли поздний вечер. Небо в редких тонких облаках бледно и прозрачно, а к земле приник сумрак, сизой дымкой затуманивший пологие лесистые холмы. Между холмами, у излучины сонной реки, лежит низина. Если спуститься туда по старой, в далёкой древности вымощенной, разрушенной временем дороге, огромная скала, что высится на противоположном берегу реки, закроет полнеба. Дорога выходит к круглой площади; её гранитные плиты — от небольших, прямоугольных, до огромных, самой причудливой формы, — расходятся от центра со строгой, бесстрастной геометричностью. Однако их выверенные грани — ничто по сравнению с гладкостью ребром вросших в землю монолитов, каменных пластин, в несколько рядов окружающих площадь.

Штернберг очень хорошо знает это место, скрупулёзно воспроизведённое на чертежах, воссозданное в виде многочисленных моделей, перевоплотившееся в его сознании, чтобы стать различными устройствами — сложными системами искривлённых зеркал.

Капище Зонненштайн.

Босые ступни ощущают шероховатость и леденящий холод гранита. Свободное одеяние из грубой белёсой ткани широкими складками ниспадает от плеч до пят, и пальцы ног с каждым шагом едва показываются из-под отороченного тёмной каймой края: это придаёт походке почти античную торжественность. Очков нет — глаза видят как никогда остро и без них.

Штернберг идёт через капище, обходя широкий жертвенник, минует три ряда расступающихся у западного края площади камней. Спускается к реке, удивляясь тому, что вода, всегда такая прозрачная, теперь помутнела и потемнела до кромешной черноты.

На берегу его ждут. Человек стоит к нему спиной, лицом к раскрытой в небо скале: невысокая фигура, покатые узкие плечи. Длинный белый плащ-накидка скрадывает очертания тела, широкий бесформенный капюшон покрывает голову. Приподнимается бледная рука, бросает в грязную воду мелкие поникшие полевые цветы. Зловещая вода тут же глотает подношение, ничто не держится на её чернильной глади. Штернберг стоит уже достаточно близко, чтобы разглядеть возле узкого, с выступающей косточкой, девичьего запястья кривые цифры вытатуированного номера.

Дана…

Узкая напряжённая спина, худые руки прижаты к едва намеченной груди, край низко опущенного капюшона не даёт заглянуть в лицо. Сделать ещё шаг вперёд — но отчего-то страшно окунать ноги в вяло ползущую по речному ложу жидкую черноту.

— Зачем?.. Зачем ты вернулась?.. — Каждое слово даётся мучительно, но ещё больше мучает безучастное молчание в ответ. — Ведь ты свободна. Ты можешь идти куда захочешь. Тебе… тебе нельзя приходить сюда.

Всего несколько слов, и уже бездна лжи. Нет у неё свободы, как и нет никакого желания куда-то идти: ведь в её изуродованном ментальной корректировкой сознании есть только его образ — учителя и господина — мерило, цель и смысл всему на свете.

— Я не хочу, чтобы ты находилась рядом со мной. Это опасно.

Глупое и неуклюжее враньё. Штернбергу чертовски хочется, чтобы она была рядом, — оазис загадочного безмолвия посреди пустыни всеведения. Её мыслей он никогда не мог прочесть. Не эта ли невозможность абсолютного познания бросала такой нестерпимый, сводящий с ума отсвет на её беззащитную красоту? Столько пренебрежения ко всем дозволенным, «расово полноценным» женщинам — чтобы под пристрастным оком бессонницы вспоминать, как горяча под его губами была шелковистая кожа тонкой шеи, там, где слабые воздушные волоски переходят в густые русые локоны.

— Скажи хоть что-нибудь. Прошу тебя.

Молчание становится уже нестерпимым.

— Я так виноват перед тобой, знаю… Такое не прощается…

Сделать ещё шаг, положить руки ей на плечи. Их детскую хрупкость так хорошо помнят его ладони. По телу прокатывается лёгкий озноб от ощущения собственной наготы под тяжёлыми складками свободного одеяния.

— Дана…

Она оборачивается. Плащ распахнут, и это страшнее разверстой раны: под плащом — смертельно исхудавшее, землисто-бледное тело узницы концлагеря, обтянутый пергаментом скелет. Даже в самые скверные времена Дана не была настолько истощена. Прутья рук и ног, острота едва не проходящих сквозь кожу тазовых костей, клин грубо выбритого лобка, запавший живот. На груди обильно кровоточащие порезы: руна «Хагалац». Именно эту руну Штернберг вырезал на груди строптивой заключённой, когда совершал преступный обряд.

Она откидывает капюшон: наголо бритая, в струпьях, голова, угловатое, застывшее, похожее на маску лицо — совершенно чужое, однако смутно знакомое. Мгновенная слабость облегчения: это не Дана. Длинный нос и жестокие, бессмысленные водянисто-белые глаза, взгляд липкий, как паутина. Внезапно мерзкое создание суёт ему костлявую руку, которую он с невольным отвращением отталкивает.

— Кто ты? — Штернберг пятится, узница упорно идёт за ним. — Чего тебе от меня надо? Поди прочь!..

Истинное воплощение духа концлагерей, ходячая смерть. Существо всё порывается схватить его за руки, он нелепо отмахивается, желая оттолкнуть, но брезгуя прикасаться. Внезапно узница просто падает вперёд, повисая у него на предплечье. Содрогнувшись от гадливости, Штернберг понимает, что вот сейчас, сию секунду эта дрянь вопьётся ему в запястье нечеловечески острыми зубами. Отчаянно пытается стряхнуть её, оступается и падает в чёрную воду.

Адлерштайн

29 октября 1944 года (ночь)

Сердце всё ещё гулко колотилось, словно после быстрого бега. Штернберг сел на кровати, машинально потирая запястье. Бесконечные ночные кошмары — плата за то показное безразличие (малодушие недостойно эсэсовца!), каким он щеголял в концлагере Равенсбрюк, когда приехал вербовать экстрасенсов среди заключённых. Именно там он и нашёл Дану — жертву своего первого ментального опыта и свою самую талантливую ученицу.

Боже, как она поначалу его ненавидела! Она весь мир ненавидела. Ненависть — смертоносное оружие; заключённую № 110877 Штернберг занёс в список будущих курсантов школы «Цет» именно потому, что она умела убивать одной только ненавистью — ей не нужны были вольты, фотографии и спицы. Дана. Девушка с редким и страшным даром. Но он сам ненароком потушил в ней тёмное пламя этого дара, взломав её сознание и разрушив волю: хотел, чтобы она преданно служила ему. И — «Доктор Штернберг, у меня больше не получается настолько ненавидеть, чтобы вот так…».

А позже было уже совсем другое.

«Доктор Штернберг, вы обещаете не сердиться, если я вам скажу?.. Я не знаю, что делать… я люблю вас».

Лишь после этих слов он осознал, что натворил и как далеко простирается его власть над людьми. По-звериному недоверчивая, всем до единого немцам желавшая смерти, Дана никогда бы не сказала ему такого в здравом уме — он был абсолютно в этом убеждён.

Когда он понял, что эта русская девушка стала для него чем-то гораздо большим, нежели лучшей ученицей? Пожалуй, в тот день, когда возил её из школы в город, выбирать кристалл для ясновидения — настоящий, из чистейшего горного хрусталя, тончайшей настройки инструмент, — не те стеклянные безделушки, на которых тренировались прочие курсанты. Королевский подарок. Этот большой хрустальный шар был среди тех немногих вещей, что она забрала с собой. Заглядывала ли она в кристалл с тех пор, как уехала? Наверняка. Штернберг не знал ни одного человека, который отказался бы от открывшихся ему сверхъестественных способностей. Что или кого она пыталась там увидеть? «Не догадываешься?» — тихо спрашивал ядовитый голос внутри. Однако Штернберг не чувствовал за собой ментальной слежки — или его талантливейшая ученица настолько тонко работала? В конце концов он вообще запретил себе думать об этом. Гораздо проще было считать, что, отпустив Дану на волю, он отрёкся от незаконной власти над ней.

Штернберг оцепенело смотрел в темноту, сидя на краю уже остывшей постели.

«Всё-таки больше всего ты боялся ответственности».

И дело было не только в том, что Мёльдерс, проведавший о его сокровенной тайне, был тогда ещё на свободе и знал, как отомстить ему.

Штахельберг — Мюнхен

24–25 июля 1944 года

Штернберг ненадолго вернулся в школу «Цет», чтобы руководить распределением курсантов, и заодно привёз чемодан с комплектом женской летней одежды, а ещё — большую бутыль с раствором перекиси водорода. Всё это он отнёс в ту комнату в нежилой части здания с офицерскими квартирами, куда как-то весной уже приводил свою ученицу перед поездкой в город и где до сих пор хранился её шерстяной костюмчик в чёрно-белую полоску. Сюда же он привёл её на следующее утро. Всё необходимое для предстоящей процедуры было заготовлено ещё с вечера.

Первым делом Штернберг снял портупею и китель, повесил на спинку кресла, затем снял перстни и запонки, закатал рукава и натянул тугие хирургические перчатки. Дана наблюдала за его действиями с доверчивым любопытством.

— Что вы собираетесь делать, доктор Штернберг?

— Садись сюда. — Он указал на высокий табурет посреди комнаты, напротив большого старинного зеркала на медных лапах. — Будем превращать тебя в образцовую блондинку, как на плакатах Союза немецких девушек. Никакой магии, одна химия. Потом сменишь эту униформу на что-нибудь более симпатичное, и Франц тебя сфотографирует.

— Доктор Штернберг, а зачем всё это нужно?

Дана явно была не в восторге от перспективы стать блондинкой. По правде сказать, Штернбергу и самому было страшно жаль её мягких, душистых, ласкающих взгляд тёмно-русых локонов, которым грозила пошлая участь быть изведёнными едкой отравой до неживой сухости и вульгарной желтоватой белизны.

— Дана, я всё объясню, только немного позже. А пока — пожалуйста, делай так, как я говорю, это очень важно. Садись и накрой плечи вон тем полотенцем.

Используя аптечную мензурку, Штернберг смешал раствор перекиси с водой, добавил пены для бритья и нашатырного спирта. В готовый состав он обмакивал кисточку из бритвенного прибора и быстрыми движениями наносил снадобье на волосы притихшей девушки, перед этим не забыв смазать ей кожу у кромки волос вазелином.

— Откуда вы вообще знаете, как всё это делается? — спросила Дана, несколько растерянная от его решительных действий.

— Подслушал как-то раз мысли одного парикмахера из женского отделения, покуда мне в мужском настоятельно предлагали сделать приличную стрижку, — пошутил Штернберг. — Я знаю всё на свете, — легко добавил он. Отражавшаяся в зеркале нежная девичья улыбка действовала на него хлёстче самой крепкой выпивки. Следующие полчаса он дурачился, развлекая тихо сидевшую перед зеркалом Дану, выглядевшую особенно беззащитной с зачёсанными наверх слипшимися волосами.

Позже Франц принёс два ведра тёплой воды, и Штернберг тщательно промыл Дане волосы, склоняя её голову над большой лоханью, сначала с мылом, затем просто водой и, наконец, водой с уксусом. Он долго вытирал её волосы полотенцем, наслаждаясь тем, что она расслабленно-покорно стоит в его объятиях и смотрит с загадочным ожиданием — вот так же и вчера, стоило ему объявиться в школе, она всё ходила за ним как привязанная и пыталась поймать его взгляд, и при любом удобном случае трогательно липла к нему, пока он не отправил её прочь, на что она, похоже, обиделась, но ненадолго. То, как она откровенно к нему ластилась, ещё недавно могло бы напрочь лишить его рассудка, но теперь, в тени нависшей угрозы, не столько будоражило чувственность, сколько вызывало щемящую жалость и острое раскаяние.

— Доктор Штернберг, не уезжайте больше никуда, — попросила Дана, в то время как он бережно расчёсывал её влажные волосы. — Или, если вам так уж надо уехать, берите меня с собой. Мне без вас очень-очень плохо…

Он ничего не ответил. Он знал, что за время его отсутствия курсантки объявили Дане бойкот, знал, что её называют «фашистской подстилкой» и что сегодня утром одна бельгийка, мечтавшая после выпуска попасть в западную часть рейха или хотя бы остаться при Штернберге, но вместо того записанная на одну из восточных баз «Аненэрбе», в столовой попыталась окатить Дану кипятком. И тем не менее Дана ходила за своим учителем почти в открытую, будто во всей школе были только два человека — она и он.

По мере того как волнистые пряди, высыхая, преображались, становилось всё более очевидно, что Штернберг не ошибся в своём предположении. Новый цвет волос — даже после ударной дозы перекиси сохранивших природную шелковистость — изменил Дану до неузнаваемости. В этой солнечноволосой блондинке, горожаночке, возможно — начинающей актрисе, едва угадывалась прежняя Дана со своей пронзительной, дикарской, сумеречной лесной красотой.

Глядясь в зеркало, девушка потрогала тугой локон у виска, сменивший тёмный соболиный перелив на образцовую арийскую желтизну.

— И почему я раньше не догадалась покраситься… Признайтесь, вы ведь давно мечтали, чтобы я оказалась блондинкой, правда? — весело спросила она у Штернберга, всё ещё ради собственного удовольствия водившего частым гребнем по её волосам и не способного сдержать гримасу обожания, которую равнодушно отразило тусклое зеркало.

— Боже, да что ты такое говоришь. К чему мне ещё о чём-то мечтать? Ведь Создатель, должно быть, был влюблён, когда решил сотворить тебя. Просто теперь у твоей красоты другая тональность. Новый образ. Какое-то время побудешь светловолосой немочкой. «Звалась она Кримхильдою, и так была мила, что многих красота её на гибель обрекла…» — Он вздохнул и отложил расчёску. — Ну вот, собственно, и всё. Переоденься во что-нибудь, вещи в чемодане. На фотографии не должно быть видно курсантской формы.

Вскоре он отвёл девушку в соседнюю комнату, где Франц колдовал над маленькой серебристо-чёрной «Лейкой» о трёх длинных телескопических ногах. Уходя, Штернберг строго наказал Дане после фотосъёмки убрать волосы под платок и нигде с непокрытой головой не показываться.

Пока Франц занимался проявкой плёнки и печатал снимки, Штернберг слонялся по квартире и перепроверял в уме сто раз уже обдуманный план. Должно было сработать. Это самое разумное, что он в сложившейся ситуации мог сделать. Самое лучшее. Для неё.

* * *

Как только карточки были готовы, Штернберг без промедления выехал в Мюнхен. Тем же вечером он встретился с Зельманом.

— Что-то вы совсем скверно выглядите, Альрих, — хмуро заметил генерал, разливая по бокалам тёмно-янтарный коньяк. — Скажу откровенно, я б на месте Гиммлера повременил с вашим назначением на пост начальника оккультного отдела. Особенно теперь… Кстати, что там с этим психопатом Мёльдерсом? Ваши хвалёные провидцы так до сих пор и не нашли его убежище?

Штернберг, всё это время безучастно молчавший, так же молча достал из левого нагрудного кармана маленькую фотокарточку и положил на стол перед Зельманом. Генерал взял её, откинулся назад, вглядываясь в изображение дальнозоркими глазами, и вынес нехитрое суждение:

— Красивая девочка, надо сказать.

Дана на снимке и впрямь была прелестна, чуть удивлённая, незнакомая, совершенно естественно белокурая.

— Одна из моих курсанток, — сообщил Штернберг, отвечая на невысказанный вопрос. — Мёльдерс хочет её убить. Он намеревался забрать её, но она отказалась на него работать.

— И что?

— Он поклялся убить её.

— Эту девочку? Чепуха какая-то. Вообще, всё это совершенно несерьёзно…

— В высшей степени серьёзно, Зельман. Мёльдерс — сумасшедшая злобная тварь. Я хочу, чтобы эта девушка жила, и он это знает. Поэтому он поклялся убить её.

— И вы вообразили, что я брошусь защищать какую-то вашу курсантку? Понимаю, для вас это дело принципа, но с чего вам взбрело в голову, будто я…

— Послушайте меня, Зельман, — убеждающим тоном заговорил Штернберг, — я буду вам до гроба обязан, если вы мне сейчас поможете. Я прекрасно знаю, изделия ваших умельцев качественнее, чем продукция конторы Шелленберга. Эта девушка должна получить швейцарский паспорт, Зельман. Разумеется, с визой, со всеми печатями, которые свидетельствовали бы, что она пересекла границу рейха. И она должна получить его как можно скорее.

— Да вы просто умом тронулись, — брюзгливо заявил генерал, с размаху опустив на стол жалобно звякнувший бокал. — Вы соображаете, что вы мне предлагаете? Нет, нет и ещё раз нет! Я не собираюсь участвовать в ваших афёрах, более того, я и вам запрещаю, слышите, категорически запрещаю влезать в подобные предприятия, вам ясно? Даже не думайте!..

— Любопытно, на каком основании вы можете что-то мне запретить? — с бесконечной усталостью в голосе спросил Штернберг, стаскивая очки и потирая переносицу.

Генерал на мгновение возмущённо умолк, а затем веско произнёс:

— Да хотя бы на таком, что я старше вас на сорок лет, Альрих.

— Ну, давайте дальше. Этой пластинки я уже наслушался. Скажите ещё, что вы мне в отцы годитесь…

— Вот именно.

Штернберг принялся тщательно полировать очки скомканным белым платком.

— Зельман. Я вас прошу. Я вас умоляю. — Его тихий голос был ровен, как гладь заледеневшего озера. — Вы — единственный, к кому я могу обратиться за помощью. Я вас умоляю. Помогите.

Генерал долго и очень пристально смотрел на него.

— И всё-таки вы явно чего-то не договариваете. Кто эта девушка?

— Никто. Просто девушка… В ваших силах спасти красоту от мерзкой гадины. Разве вам этого недостаточно?

— Нет. Мне не двадцать четыре года, Альрих.

— Но ведь когда-то было.

— Я же сказал: нет.

— А хотите, я вам заплачу? — резко изменившимся голосом спросил Штернберг. Его бесовский зелёный правый глаз сверкнул дикой золотой искрой. — Сколько хотите? Сколько вам нужно? Называйте любую цену, не стесняйтесь…

Генерал, подскочив, оглушительно шарахнул плотным кулаком по столу. Бокалы со звоном опрокинулись, бутылка упала на бок, и из неё выплеснулась тёмная душистая жидкость. Штернберг даже не вздрогнул, только убрал фотографию, возле которой растекалась коньячная лужа.

— Чтоб больше я от вас такого не слышал, — хрипло произнёс Зельман, отдуваясь, будто после подъёма по крутой лестнице. — Никогда. Запомни, Альрих: чтоб больше ни разу…

Штернберг насадил на нос очки и указательным пальцем впечатал их в переносицу. Фотокарточка уютно лежала в его раскрытой ладони. На Зельмана он не смотрел.

— Давайте это сюда, — угрюмо сказал генерал, протягивая руку за карточкой. — Изделие получите через неделю.

— Мне нужно завтра.

— Хорошо, через три дня.

— Нет, завтра.

— Послезавтра утром, в десять часов, всё, точка.

Штернберг отдал фотографию.

— Совсем спятишь тут с вами, — ворчал гестаповец, засовывая карточку в бумажник. — Ерунда какая! Просто свиньям на смех. Тьфу, это ж надо…

— Спасибо.

— Благодарить потом будете. Лучше скажите наконец, кто ж такая эта девчонка, над которой вы так трясётесь.

Подозрения генерала — давно лелеющего планы женить Штернберга на своей младшей дочери — были вполне однозначны. Штернберг поднялся.

— Ваша догадка ошибочна, Зельман, — холодно сказал он.

— А что я, интересно, должен был подумать?

Штернберг криво усмехнулся:

— Она из бывших заключённых. Ну о чём тут говорить? Я, может, и безрассуден, но не настолько же.

Адлерштайн

30 октября 1944 года (вечер)

— Альрих, я уверен, ваш, не побоюсь этого слова, научный подвиг непременно станет национальной легендой, — пышно объявил Зельман.

Штернберг оглянулся на генерала с зябкой полуулыбкой.

В последний день перед отъездом в Рабенхорст (откуда было менее получаса езды до Зонненштайна) молодой офицер явно нервничал: то был непривычно задумчив, то вдруг затевал разговоры на пустячные темы, но чаще молча ходил из угла в угол и, с сухим шорохом потирая ладони, странно улыбался.

Зельман прошествовал к креслу в углу, сдавленно заскрипевшему под его тяжестью, и, сложив руки на набалдашнике трости, принялся наблюдать, как Штернберг по диагонали меряет длинными шагами большую комнату.

— Волнуетесь, — добродушно заметил генерал. — Ишь, как вы забегали.

— Да, вот ведь какая штука, — начал Штернберг, не сбавляя скорого размашистого шага, — моя уверенность в том, что всё пойдёт как надо, никуда не делась, пожалуй, даже ещё больше окрепла, а всё равно — пробирает… Своего рода подведение итогов. Невзирая на то, что всё уже с десяток раз опробовано, отрепетировано, всё возможное предусмотрено — и, тем не менее, будто момент истины. Хотя если кому там и откроется истина, так только лишь Габровски. Тоже мне, светоч древней мудрости! — последние слова были произнесены с брезгливым раздражением.

— Мало ли что болтает этот полячишка. Я, знаете ли, тоже не сторонник необдуманного набора кадров с лагерных нар. Интеллектуальные ресурсы, скажите пожалуйста. Будто у нас своих не хватает.

— В том-то и дело, что уже не хватает. Не всем повезло получить бронь от армии, не всем посчастливилось вовремя смыться из города перед авианалётом…

— Ладно, расскажите-ка лучше, чем вы так напугали этого горе-учёного. Он ведь теперь отказывается ехать с комиссией к Зонненштайну. Разумеется, его никто спрашивать не собирается, хочет он чего-то или нет. Однако же любопытно.

— Чем напугал? Да, пожалуй, ничем. Просто расколотил ему вдребезги парочку иллюзий.

— Но Зеркала, кажется, действительно способны испепелять.

— Да, но идеология и мировоззрение здесь совершенно ни при чём…

— А кто такие стражи Зеркал?

— Кто? — Штернберг, всё это время погружённый в свои мысли, вдруг с неожиданным вниманием поглядел на генерала. — Стражи Зеркал? Где вы про них слышали?

— Габровски сказал, уже после того, как вы покинули совещание. Он, видите ли, считает, что вам удалось уничтожить каких-то стражей Зеркал. Которые, мол, иначе не пустили бы вас к капищу. Вообще, я так понял, он сейчас держит вас за натурального дьявола во плоти.

Штернберг осклабился:

— Ну, стражи Зеркал… Никаких стражей я там никогда не видел. Скорее всего, просто досужие домыслы. К слову, меня когда-то занимал этот вопрос. Дело в том, что в отчётах по тибетской экспедиции Шефер пишет о гигантском каменном зеркале, которое находится неподалёку от горы Кайлас. Так называемое Зеркало Смерти. Оно, по сказаниям тибетцев, служит входом в потусторонний мир и будто бы охраняется двумя огромными четырёхглазыми псами с шерстью красного цвета. В общем, вроде врат в Аид, только Церберов целых два. Эти псы якобы пожирают жизнь человека, недостойного войти в царство мёртвых живым и, соответственно, выйти обратно. Шефер писал, ему довелось обозревать это таинственное место издали, увидеть само Зеркало и даже разглядеть в бинокль два рыжеватых валуна, по форме очень напоминающих сидящих собак. Вот вам и отправной пункт для красивой легенды. Я бы не слишком заострял на ней внимание, если б в мифах о Зонненштайне не обнаружил нечто подобное. Считается, что капище охраняют два больших чёрных волка с огненными глазами… Сходство преданий налицо, и притом поразительное сходство. В чём же причина, стал размышлять я тогда. Вероятно, в том, что и грандиозное тибетское Зеркало Смерти, и германский Зонненштайн, конечно, куда более скромный по размерам, создавались по единому плану. План предусматривал обязательное символическое выражение опасности, исходящей от Зеркал для людей недостойных, — именно таким символом и служили эти рыжие камни, обтёсанные в виде сидящих псов. Следовательно, на Зонненштайне должны находиться монолиты из тёмной породы, изображающие волков. Но, к сожалению, археологам не удалось найти ничего подобного. Хотя это вовсе не означает, что волков-статуй никогда не существовало. Я даже приблизительно вычислил место, где они могли находиться… Вот вам вся правда о стражах.

— Да, надо признать, всё гораздо проще, чем казалось, — подвёл итог Зельман. — Завтра утром я непременно пожелаю вам удачи, Альрих. А сейчас лишь скажу, что абсолютно уверен в вашем успехе.

Незадолго до этого разговора Штернберг проводил инструктаж своих солдат, и несколько офицеров комиссии, а заодно и Зельман, решили взглянуть на пресловутый «энергетический резерв» эсэсовского мага. Зрелище было очень обыденное — и по-настоящему жуткое. Семеро мальчишек-новобранцев, ничем не примечательных, самых что ни на есть обыкновенных, — но что-то их всех, при различной внешности, неуловимо объединяло, делало странно похожими друг на друга — возможно, прозрачная бледность светящихся непонятной решимостью почти детских лиц, одинаково тёмные тени у лихорадочно поблёскивающих глаз, мрачная молчаливость, тугая, как натянутый лук, напряжённость (кажется, тронь — зазвенят), и все они неотрывно и, кажется, даже не мигая, глядели на Штернберга, словно на самого фюрера, словно на единственное существо во вселенной, словно на Бога. Они даже не удостоили взглядом вошедших офицеров, хоть и идеально синхронно, как на параде, выбросили руки в приветствии. Чувствовалось, они запросто способны растащить тех же офицеров по клочкам голыми руками — стоит только Штернбергу изречь соответствующий приказ. Зельману доводилось видеть великое множество фанатиков, но этих загипнотизированных парней, пожалуй, нельзя было сравнить ни с чем. Эта стая волчат внушала страх — особенно отчётливо оформившийся после того, как Штернберг, любитель наглядных примеров, специально для комиссии провёл своеобразный маленький эксперимент. В комнату внезапно вошёл унтерштурмфюрер, один из подчинённых Штернберга, и с криком «А ну, руки вверх!» наставил на оккультиста автомат. Всё дальнейшее произошло мгновенно. Заговорённые солдаты не накинулись на злосчастного лейтенанта всей толпой, как того можно было ожидать, — нет, они действовали слаженно и чётко, словно цельный механизм, так отточено, как никогда не смогли бы действовать на их месте иные новобранцы, не прошедшие таинственной подготовки. В единый миг за спиной у лейтенанта очутился широкий крепкий парень, обхватил его, заломив ему голову назад, а второй солдат, худенький сероволосый мальчишка с особенно бешеным выражением глаз (впрочем, и у всех остальных зверёнышей Штернберга оно было в тот момент непередаваемо бешеным), уже выкорчевал из рук жертвы эксперимента оружие и приготовился нанести сокрушительный удар прикладом — оккультист со снисходительной улыбкой поймал его за руку: «Хватит-хватит, Рихтер, без увечий». Лейтенанта отпустили. Тот, ошалело вытаращив глаза, хватал ртом воздух. Штернберг похлопал его по плечу: «Благодарю за службу».

«Альрих, да вы же очень страшный человек», — с восхищением сказал тогда Зельман.

Штернберг, по своему обыкновению, лишь тихо усмехнулся. Что же он успел сотворить с этими желторотыми новобранцами, в результате какого чёрного колдовства они всего за несколько дней превратились в таких вот ассасинов, идеальных рабов, готовых на всё ради своего господина? Незабываемо было лицо того пепельноволосого парнишки, которого Штернберг придержал за руку, — несколько долгих секунд солдатик взирал на оккультиста с фанатическим, самоотречённым, сверхъестественным обожанием, и было очевидно, что ничего-то на всём белом свете солдатику больше не нужно, только чтобы командир стоял рядом и держал его за руку…

— Однако же страшный вы человек, Альрих, — благодушно повторил сейчас Зельман с оттенком откровенно отеческого любования. — Я говорю о вашем умении внушать людям покорность. Пользуетесь наработками Хаусхофера, признайтесь-ка, так? Или у вас есть собственные секреты?

Штернберг не ответил. Усевшись в кресло напротив Зельмана и, очевидно, неожиданно вспомнив что-то, проверил все карманы и в конце концов достал небольшой золотисто посверкивающий предмет, вроде медальона. Вещица была на длинной цепочке — Штернберг покачал её из стороны в сторону, показывая Зельману. Это был талисман из двух сложных рун.

— Вам предстоит поездка в Берлин, так что возьмите вот это. — Штернберг протянул амулет. — Этот оберег сочетает в себе «Солнечный щит» с «Карой богов», так что он обезопасит вас не только от недоброжелателей, но и от бомбардировок. Последнее проверено.

— А как же вы?

— Да я и сам по себе неплохой талисман…

Амулет на ощупь был очень тёплым. По полированной поверхности плыло и скользило расплавленное золото бликов. Зельман подержал его в ладони, словно взвешивая, а затем строго поглядел на Штернберга.

— Альрих, я очень надеюсь на ваше благоразумие. Делайте лишь то, что в ваших силах, и не более того. А то знаю я вас…

Штернберг торопливо вскинул руки жестом преувеличенного отказа:

— Вот только не надо, прошу вас, беспокоиться тут совершенно не о чем.

— Я не беспокоюсь, я предупреждаю. А после того, как вся эта суета уляжется, на девятое ноября я — мы все, и Гела в том числе — ждём вас в Кройцбурге. Считайте, что это приказ. Вам ясно?

— Так точно, — усмехнулся Штернберг.

В Кройцбурге находился семейный особняк Зельмана (ранее принадлежавший какому-то еврею из промышленников и подвергшийся «ариизации»).

— Я знаю, вы давно не были дома, — продолжил Зельман. — Похоже, вас там не очень-то жалуют, а вам явно требуется отдых. Причём вовсе не тот, что подразумевает под собой шумную компанию и выпивку, — что бы там ни говорил ваш Валленштайн, а я всё прекрасно вижу.

Штернберг как-то колюче взглянул на гестаповца.

— Да, от нашей славной полиции и впрямь ничего не скроешь.

— При чём тут полиция? — очень натурально удивился Зельман. — Вы же сами мне на днях говорили, что хотели бы получать длинные письма из дома. Длинные и обстоятельные. Да вот только никто вам таких писем не пишет.

— Я не так сказал.

— Неважно, смысл-то был именно такой.

— Да ладно, — Штернберг безразлично махнул рукой. — Я давным-давно понял, что привирать людям так же необходимо, как дышать.

— Обижаете, Альрих. — Зельман растянул губы в подобии улыбки. — Ну хорошо, положим, для мюнхенской полиции действительно было далеко не секретом, в каких выражениях почтенный барон предавал всяческой анафеме своего сына, вступившего в СС. А ведь вы, по сути, спасли его от ареста… Ну и глупец же он, наиглупейший из глупцов. Мне вот Бог не дал сыновей, а для меня было бы величайшей честью быть отцом такого сына, как вы.

— Спасибо, — тихо сказал Штернберг, не глядя на генерала. — Наверное, что-то в этом роде мне и надо было услышать… И, чтобы вы знали, я ни о чём не жалею. Да, — решительно повторил он, — я абсолютно ни о чём не жалею.

4. MECCA

Рабенхорст (Тюрингенский лес)

3 ноября 1944 года

Вечером Хайнц вспомнил о своём дневнике. Последние несколько дней стремительно пролетели, не отметившись в дневнике ни единой строкой. Хайнц поднялся из-за стола, за которым шестеро его товарищей молча и сосредоточенно поедали разогретую на спиртовой плитке тушёнку, отошёл в другую комнату и сел на крайнюю из кроватей. Он достал из нагрудного кармана кителя подклеенную книжечку в поцарапанном кожаном переплёте и карандаш, пристроил дневник на коленях и первым делом вывел дату, подчеркнув её прямой линией.

3. XI.44.

«Четыре дня назад мы приехали в Рабенхорст. Это совсем небольшая деревня, на дюжину домов. Больше половины домов пустует, наша группа заняла некоторые из них. Командир говорит, жители ушли из-за «паранормальной активности» одного места неподалёку, но я думаю, это скорее из-за того, что здесь постоянно шныряют военные, и всю деревню обнесли колючкой. Вообще, жить здесь, наверное, страшно. Почему-то в деревне совсем нет собак.

От Адлерштайна до Рабенхорста мы ехали больше двух часов. Дороги не видел: нас везли в закрытом грузовике и запретили высовываться из машины. Ясно только, что ехали в сторону Тюрингенского леса. Один раз ненадолго остановились, и я услышал название «Зоннеберг».

В деревне наш Командир занял самый лучший дом. Даже генералу, который ехал с нашей спецгруппой, дом достался не такой просторный. Генерал, кстати, очень боится Командира. Разговаривают они между собой так, как будто это наш Командир здесь самый главный, и в звании не ниже обергруппенфюрера.

Наше отделение разместилось в доме Командира. Теперь у нас много работы — мыть комнаты, таскать воду из колодца и подогревать её на огне, потому что в деревне нет водопровода, а Командир, оказывается, просто помешан на чистоте. Он принимает ванну каждый день и едва ли не каждый час моет руки.

Очень часто нами командует помощник Командира, Франц. Вроде обыкновенный ординарец, а держит себя как адъютант. Он всё старается говорить чисто, как Командир, да только швабский говор из него так и прёт. Курт, разумеется, сразу взял манеру втихушку его передразнивать. Этот Франц сначала к нам вроде нормально относился, а теперь, по-моему, он нас не то презирает, не то жалеет, не то всё это вместе. Ещё мне кажется, он хотел бы держаться от нас подальше.

Совсем другое дело Командир. Как мы приехали в эту деревню, он стал проводить с нами очень много времени. Вечером первого дня приказал нам сесть вокруг стола в самой большой комнате, сам сел тоже и рассказал, что наша задача — помочь ему заставить работать самое настоящее Чудо-оружие, только вовсе не то, насчёт которого всё распинается пропаганда. Благодаря этому Чудо-оружию Германия получит время на производство вооружений нового типа и выиграет войну. Командир говорил, что некоторые виды таких вооружений уже существуют как экспериментальные образцы. Это какие-то особые бомбы и ракеты, каждая из которых способна уничтожить большой город, и дискообразные самолёты, которые взлетают вертикально и перемещаются со скоростью, намного превышающей скорость обычных самолётов. Командир говорил, что в Соединённых Штатах полным ходом идёт разработка чего-то подобного и что Германия должна успеть раньше них. Нашу страну сейчас спасут только две вещи: время и новый тип оружия. Командир рассказывал, что на самом деле время, хоть это и незаметно, течёт по-разному для разных государств и даже для отдельных людей, и его можно заставить течь медленнее или быстрее. Командир владеет устройством, с помощью которого можно управлять временем Германии, и мы должны помочь ему привести это устройство в действие.

Вообще, Командир нам настолько доверяет, что мне даже страшно делается. А Эрвин считает такое доверие очень плохим знаком. Но он говорит, лучше один раз послужить великому человеку в великом деле, чем всю жизнь прозябать без всякого толка. По правде сказать, я с Эрвином не согласен, но всё равно сделаю всё, что прикажет Командир. Я счастлив, что оказался полезен такому человеку. Мне просто хочется быть с ним рядом. Другого такого нет на всём белом свете…»

Хайнц в смущении поднял взгляд от мелкоисписанной страницы, даже бумаге стесняясь поведать о тех странных чувствах, что вызывал у него страшноватый долговязый офицер. Перед этим человеком хотелось падать на колени, за него хотелось умереть. Нечто подобное Хайнц испытывал только в детстве, по отношению к тем людям, вокруг которых ему мерещился ореол некоего трагического героизма, а самым главным среди таких людей был, конечно же, фюрер. Однажды, когда родители повезли Хайнца в столицу, на один из партийных праздников, ему даже стало плохо от приступа исступлённого восторга, потому что фюрер проехал совсем близко, стоя в своём огромном автомобиле, и посмотрел в его сторону, после чего у Хайнца перед глазами всё потемнело, и он упал ничком, прямо на руки эсэсовцев из сдерживавшего беснующуюся толпу оцепления.

Что-то похожее творилось и сейчас. У Хайнца шумело в ушах от бешеного сердцебиения, когда офицер-оккультист обращался к нему или даже просто проходил мимо, обдавая запахом горьких трав и хорошего одеколона. Поначалу Хайнц пугался, видя во всём этом какое-то порочное отклонение собственной натуры, но потом несколько успокоился, заметив, что его сослуживцы ведут себя в точности так же, как он: тоже внимают командиру в полуобмороке восторга и ревностно выполняют любое его приказание. Всё, что относилось к Штернбергу, было неприкосновенно и обладало силой божественной правоты. Все его приказы, пожелания и предпочтения были священны. Едва только выяснилось, что Штернберг не переносит запаха табака, как все курящие стали стойко воздерживаться от курения и только перед сном позволяли себе несколько затяжек у открытого окна с той стороны дома, на которую не выходили окна комнат командира. Однажды утром к дому пришёл адъютант генерала Фляйг, посланный с каким-то поручением; он не только нахально дымил сигаретой, но ещё и имел наглость пренебрежительно бросить солдатам, наспех умывающимся у колодца ледяной водой: «Ну, как там ваш косоглазый? Он вообще знает, что вас семеро, а не четырнадцать?» Когда Штернберг вышел во двор, Фляйг уже даже не мог кричать, потому что Радемахер возил его лицом по каменным плитам, вымазанным кровавыми соплями, а все остальные, включая Хайнца, стояли вокруг и молча смотрели. По словам очевидцев, генерал Илефельд, узнав о происшествии, в истерике требовал расстрелять дьявольскую семёрку — слыханное ли дело, солдаты до полусмерти избили офицера, — а Штернберг только злорадно улыбался. Преступление осталось безнаказанным, правда, вечером Штернберг строго повелел своим «головорезам» больше ничего такого не вытворять «без специального разрешения».

«…А ещё я не зря надеялся, что Командир всё-таки будет чему-то нас учить. Все последние дни, по два раза в день, он устраивает нам какие-то странные тренировки. На первой тренировке он объяснил, что в нашем деле не будет требоваться никаких особенных навыков, кроме сосредоточенности на общей цели. Для того чтобы настроить нашу сосредоточенность, нужны упражнения. Командир сказал так: «Ваша воля должна звучать в одной тональности». В первый день он спросил нас, как мы представляем себе стихию абсолютной силы. Кто-то назвал шторм, кто-то — горную лавину, но сошлись на буре. Мы с Командиром сели вокруг стола, и нужно было положить обе руки на стол, так, чтобы правая рука лежала поверх руки соседа справа, а левая — под рукой соседа слева. Поначалу было немного смешно, напоминало спиритический сеанс или какую-то подобную ерунду, но Командир приказал нам быть серьёзными. Он добавил, что сила мысли обладает большой мощью, и что скоро мы сами это увидим. Потом он начал говорить. Голос у него такой, что хочется слушать и слушать. Он говорил тихо и самыми обыкновенными словами, что-то про чёрные тучи на горизонте, про порывы ветра и сеть белых молний. И вдруг я представил всё то, о чём он говорил. Настолько отчётливо, что померещился порыв ветра, ударивший в лицо. Потом мне показалось, что я теряю сознание, и тут Командир сказал: стоп, на сегодня хватит, хорошо поработали. Вид у него был очень довольный: улыбка до ушей, румянец, глаза блестят, будто вина напился. Эрвин так и сказал: он из нас что-то пьёт, а мы радуемся, как придурки. Это я и сам вижу. Всё равно.

Я знаю, что по ночам он вообще не спит. Ходит по двору вокруг дома и смотрит на небо. Это я и сам видел в окно, когда не спалось, и другие говорили.

А вчера утром мы — я, Эрвин и Фриц — едва не натолкнулись на него, когда он выходил из дома. Виду него был какой-то нездоровый. Он смотрит на нас и говорит что-то вроде: знаете, мне ДЕЙСТВИТЕЛЬНО нужна ваша помощь, смотрите не подведите, не то всем будет плохо, вам ясно? Разумеется, мы тут же с восторгом: «Так точно, не подведём, оберштурмбанфюрер!» Он говорит: «Не орите, у меня и без вас голова раскалывается». Мы притихли и целый день ходили по дому на цыпочках.

Да, я хотел написать про тренировки.

Наша четвёртая по счёту тренировка не удалась, и всё из-за меня. Так получилось, что я сел рядом с Командиром. Он накрыл мою руку ладонью. И вот я сидел и думал: наверное, здорово быть таким, как Командир. Ещё здорово, наверное, иметь такого старшего брата. А ещё я думал про эту женщину. Тут по деревне ходит одна такая рыжая женщина, с которой, говорят, переспала уже половина офицеров спецгруппы. По этому поводу Командир по секрету рассказал нам, что женщина больна дурной болезнью, спит со всеми подряд не потому, что шлюха, а потому, что мстит эсэсовцам за своего мужа, которого убили в гестапо. Командир знает всё и про всех. Я очень долго про всё это думал, даже на тренировке, из-за чего Командир просто рассвирепел, сказал, что со мной невозможно работать, что у меня башка совсем не тем забита и вообще похожа на Авгиевы конюшни, дерьма в ней столько же. Персонально мне он дал упражнение на очищение сознания и сказал, что не пустит меня ни обедать, ни в сортир, пока я не научусь выбрасывать из сознания всякий хлам.

Ещё Командир запретил нам всякое общение с женщинами. Говорит, запрет будет снят только после того, как мы выполним свою задачу. Эрвин считает, что никаких «после» уже не будет. Странно, никого из нас это почти не пугает.

Последняя наша тренировка была очень успешной, так сказал Командир. Ещё он сказал, что всё, чем мы занимались, на самом деле называется «медитация». Мы опять сидели вокруг стола и думали про грозу и бурю. Мне снова показалось, что я начинаю терять сознание, и вдруг я услышал самый настоящий удар грома. Это в ноябре! К тому же, ещё когда мы садились за стол, в окно вовсю светило солнце, а тут стало почти темно. Мы все бросились к окну, а там настоящие грозовые тучи, над деревней ливень, но на горизонте светло. И тут я почувствовал, что едва на ногах стою. Такое ощущение, будто из меня что-то вынули. А Командир сидит такой довольный, улыбается и говорит нам: ну вот, ведь можете, когда захотите. И добавляет: теперь я уверен, что вы как следует, выполните свою задачу».

Грифель совсем затупился. Хайнц с досадой повертел карандаш в руках и внезапно понял, что прошло, вообще-то, уже очень много времени. Он отложил дневник, поднялся и выглянул в соседнюю комнату. Солдаты всё так же сидели за столом, заставленным пустыми мисками и банками из-под консервов. Хайнц поразился их неестественному молчанию. Каждый из шести парней в серой униформе войск СС сосредоточенно смотрел прямо перед собой, словно пытался сдвинуть взглядом пустую миску. Тусклый свет от засевшего над столом тёмно-зелёного абажура изукрасил их лица жутковатыми тенями у подглазий. Вдруг все шестеро солдат разом, как по команде, положили руки на стол — левая рука под рукой соседа слева, правая рука на руке соседа справа. Свет мигнул, погас. Через полминуты зажёгся снова.

Хайнц тихо вернулся в комнату, где стояли кровати, раскрыл дневник, послюнил грифель и записал:

«Командир обещал отвести нас завтра на то самое место, что-то вроде древнего храма, и устроить нам, как он выразился, «генеральную репетицию». А ещё через пару дней, он говорит, мы приступим к выполнению нашей задачи».

Поставив точку, Хайнц спрятал дневник, очинил карандаш и, не зная, чем ещё заняться до отбоя, вышел во двор, где в сгущавшейся тьме гулял промозглый ветер и скрипели деревья. Хайнц обошёл дом — с этой стороны было тише; тусклый свет падал на переплетение ветвей из окон на втором этаже. Там были комнаты Штернберга.

* * *

«От 31.X.44 1.XI.44 (уже четыре часа утра, чёрт побери).

Под вечер наконец оказались в Рабенхорсте. Операция назначена на седьмое. Коньяк, должно быть, скоро прожжёт мне нутро насквозь. Бедняга Франц сильно переживает, что я теперь каждую ночь провожу наедине с бутылкой.

Далеко не самая подходящая пора, дабы признать, что в последнее время по окраинам рассудка бродит нечто, слишком напоминающее — я не подберу другого слова — ужас.

Мне взбрело в голову, будто следует побывать на капище одному прежде, чем всё это начнётся, — испросить благословения, что ли. Подъехал туда уже затемно и долго не выдержал: запредельная тишина этого места будто смычком водит по нервам. Последний раз я был на Зонненштайне более полумесяца назад. Стоит ли дальше обманываться, говоря себе, что ничего не изменилось?

С тех пор как я выложил перед Гиммлером первый набросок операции, Зеркала безмолвствуют. Лишь изредка — какие-то странные зловещие сны, значения которых я понять не могу. Скорее всего, просто бред воспалённого рассудка. Молчание Зеркал то обнадёживает меня, то пугает. Я не чувствую больше того таинственного пронзительного взгляда, что ощущал прежде, когда приходил на капище; не чувствую тех незримых рук, что покровительственно ложились мне на плечи. Всё это время, всякий раз приходя на капище (или в лабораторию), я всматривался в Зеркала и видел глухой безжизненный камень — или смутную тень в глубине тусклой стальной поверхности — высокую, длинноголовую тень, которая, быть может, принадлежит и не мне вовсе, а Мёльдерсу. Я уже не знаю, кому именно. Но определённо тому, с кем я боюсь встретиться взглядом.

Тому, кто первый шагнёт в мир, где будет править Великая Германия.

Вот где кроется истинный ужас.

Но я всё равно должен довести это дело до конца. Должен. Да поможет мне Бог».

Это была последняя запись в чёрной тетради. Штернберг ещё раз перечитал, мрачно усмехнулся. Шелуха, всё шелуха. Кому адресовано, зачем писал? Будто письма несуществующему адресату. Только одному человеку на свете он дал бы их прочесть.

Но это уже неважно.

Штернберг задумчиво посмотрел на тетрадь, медленно поворачивая её в руке. По верхнему обрезу растёкся огонь. Когда пламя немного окрепло, Штернберг бросил тетрадь в камин и отошёл к окну. К чёрту эти записки. В новом времени никому в них не будет надобности. Уж ему-то точно. Он знал, что в назначенный срок суждено навсегда переродиться не только его родине, но и ему самому.

Вечерние сумерки набрякли холодным осенним дождём. Штернберг смотрел в низкое небо и чувствовал бесконечное равнодушие ко всему на свете. Все стремления, все желания остались в прошлом. Впереди была каменная стена долга. Хотя нет, одно желание у него ещё имелось — совершенно неосуществимое. Как жаль, что он когда-то уничтожил все лишние экземпляры той фотографии Даны, что предназначалась для паспорта. Надо было оставить одну, вложить её в эту чёрную тетрадь, никто бы не узнал. Глядеть иногда на маленькую карточку в самый глубокий и глухой час бессонницы: быть может, становилось бы немного легче. Можно было бы сейчас посмотреть своей ученице в глаза — напоследок, прежде чем отпустить её от себя окончательно.

* * *

Крепкие белые листы чёрной тетради горели плохо, огонь неспешно перелистывал их, обгрызал по краям, пробуя на зуб то одну, то другую страницу. Франц, зашедший в комнату сообщить шефу, что ванна готова, разглядывал ровные шеренги элегантных чёрных строчек (Штернберг всегда писал чёрными чернилами) на золотисто подсвеченных листах. Штернберг не обращал на Франца никакого внимания, будто вовсе его не слышал. И тогда, спустя целую минуту сомнений, в порыве жалости к упорно не сдающимся огню письменам, Франц схватил кочергу и выгреб из углей обгоревшую по обрезу тетрадь. Нехотя глодавший её огонь вконец обессилел, съёжился и потух. Франц ожидал гневного окрика: Штернберг, всегда без труда читавший его мысли, обычно мгновенно узнавал о всех его намерениях, но на сей раз офицера будто вовсе не было в комнате, хотя он стоял всего в нескольких шагах. Отрешённое молчание Франц воспринял как полное равнодушие к судьбе злополучной тетради и взял находку в руки: каллиграфическая стройность и чёткость, аскетическая поджарость строчных букв и неприступная роскошь заглавных — эти записи в глазах преданного ординарца были словно некой частью Штернберга, от которой тот вздумал по одному ему ведомой причине избавиться. Франц помедлил, глядя в спину офицеру и нарочно думая про тетрадь. Не дождавшись от безучастно смотревшего в окно Штернберга ни слова, Франц вышел из комнаты. Он решил носить эту небольшую тетрадь при себе до тех пор, пока Штернберг не вспомнит о ней — наверняка ведь когда-нибудь вспомнит и пожалеет, что бросил в огонь. Характер своего шефа Франц считал абсолютно непостижимым, тем не менее, некоторые его стороны изучил довольно хорошо.

Штахельберг

27–28 июля 1944 года

Двор перед общежитием школы «Цет» — мрачноватым строением, служившим в прежние времена жилищем монахам Штахельбергского монастыря, — встретил его пустотой и тишиной. Почти все курсанты уже разъехались по местам назначения — от Берлина до засекреченных альпийских баз «Аненэрбе». Помимо часовых Штернбергу на глаза попался лишь один человек, и тот — парень из обслуги, пересекавший двор слоняющейся походкой и бросивший на всевластного эсэсовца откровенно ненавидящий взгляд. Когда-то этот юнец, помнится, пытался ухаживать за его драгоценной ученицей…

Дана сидела за столом в своей комнате, спиной к распахнутой двери, и даже не обернулась на звук шагов. Её волосы были аккуратно спрятаны под тёмную косынку. Она неотрывно смотрела в чистый лист бумаги перед собой. Приблизившись, Штернберг склонился и тихо провёл тоскующими пальцами по её бархатистой щеке и горячей шее.

— Здравствуй. Какие подвиги мне нужно совершить, чтобы развеять твою хмурость? По пути в твою обитель мне встретилось одно существо, которое отзывается на имя Николай и пахнет кухней. Оно тебя не обижает?

Дана долго не отвечала, но по лихорадочному блеску её глаз под вздрагивающими ресницами было видно, что она всем существом внимает каждому его не то что слову — жесту, движению.

— Не беспокойтесь, ваш Франц и не дал бы, — едва слышно произнесла она наконец. — Он за мной в последнее время как тень ходит. Это вы ведь ему приказали?

Помолчав, добавила:

— Вы опять уехали, даже не предупредив меня.

— Прости. Зато я раздобыл для тебя роскошный подарок. — Штернберг выложил на стол тоненькую книжечку.

— Что это?

— Твой швейцарский паспорт. Тебе придётся крепко-накрепко запомнить твоё новое имя, дату и место рождения. И ещё кое-какие подробности, о которых я расскажу немного позже. — Штернберг раскрыл документ и показал девушке её фотографию, словно пригвождённую к бумаге двумя затейливыми печатями. — Зиннер, Фелицитас Зиннер. Привыкайте, фройляйн Зиннер. Кстати, по-латыни «фелицитас» означает — знаешь, что? «Счастье».

Дана медленно улыбнулась.

— А ваше имя… Альрих… оно что значит?

— Это сокращённая форма очень древнего немецкого имени Адальрих. А означает… — Штернберг смущённо рассмеялся. — «Могущественный и благородный». Ну, первому я всегда старался соответствовать, а вот второму… Впрочем, мы отвлеклись. Сегодня твоя задача — назубок выучить легенду, на пограничных пунктах принято задавать дурацкие вопросы. В общих чертах картина такая: ты, Фелицитас Зиннер, возвращаешься на родину, в Швейцарию, от немецких родственников, у которых гостила месяц, а твой жених-немец, который будет тебя сопровождать…

Штернберг осёкся. Он никогда ещё не видел такой ослепительной вспышки радости на чьём-либо лице.

— Мы уедем в Швейцарию?.. — прошептала Дана, стиснув его запястья горячими руками. В уголках её глаз дрожали светлые слёзы. — Мы вдвоём уедем отсюда прямиком в Швейцарию? Навсегда-навсегда?

Он лишился голоса. Было мгновение, когда оберштурмбанфюрер СС стоял на самом краю бездонной пропасти, и кто-то, никогда не носивший униформы, целился в него из ружья, заряженного патронами с серебряными пулями, чтобы, без сожаления отправив эсэсовца в небытие, повторить: «Навсегда-навсегда», подхватить на руки свою ученицу, отнести её к автомобилю и стуком захлопнувшейся двери обрубить прошлое, чтобы укатить в сияющее будущее, где его ждут счета в швейцарских банках и целый свободный мир, преподнесённый в дар одной девушке, не видевшей пока в жизни ничего, кроме тюрьмы. В этом мире не будет беснующихся в одурелом эфире надсадных речей, зарева крематориев, выстрелов, вминающих в землю безоружные толпы, полосатых роб и колючей проволоки. И, вероятнее всего, на политических картах этого мира скоро станет ровно одним государством меньше…

— Нет, — тихо сказал Штернберг. — Я, к сожалению, с тобой поехать не смогу. У меня слишком приметная внешность. Тебя будет сопровождать Франц, его документы уже подготовлены. Вы вместе пересечёте границу, и он довезёт тебя до отеля… Да, тех денег, что я тебе дам, при экономных расходах должно хватить надолго…

— А вы приедете в этот отель позже? — со звонкой настойчивостью спросила Дана. Глядя в полные дрожащего сияния зелёные моря её умоляющих глаз, невозможно было произнести «нет». Но всё же Штернберг осмелился это произнести. Прозрачные моря мгновенно покрылись тусклым льдом.

— Почему? Почему вы со мной не поедете? — глухо спросила она и резко отвернулась. На последнем слове её голос переломился, как обугленный стебель.

— Дана… Моя страна находится в состоянии тяжелейшей войны. Что бы там ни трещали пропагандисты, положение критическое, почти безвыходное. Так вот, если я сейчас уеду, оно станет совсем безвыходным.

— Ну и пусть! — яростно выкрикнула девушка. — Для кого вы собираетесь искать выход? Для вашего фюрера, что ли, который и затеял эту чёртову войну? Для коменданта Равенсбрюка? И его кодлы? Да пускай они все тут сдохнут под бомбёжками, туда им и дорога, вам-то что?

— Дана, я прекрасно понимаю, что ты и полмира в придачу хотели бы сейчас видеть Германию не иначе как раскатанной в пустыню русскими танками. Наверное, это даже было бы справедливо. Хотя бы из-за Равенсбрюка. Но это моя страна, какой бы она ни была. Если я сейчас покину её, я буду никто. Просто никто. Совсем никто. Тень без имени, без прошлого… Кто это вон тот длинный тип? А, так… Беглый нацист. Подрапал, когда понял, что его шайке ничего не светит. Как крыса с тонущего корабля… Это до тошноты банально звучит, но человек без родины — всё равно что дерево без корней.

— Значит, я и есть дерево без корней, — вставила Дана.

— Ты так выросла. Есть такое пустынное растение, перекати-поле. Наступает момент, когда ему приходится отрываться от корня.

— А у вас, значит, так называемый долг. Перед вашим фатерляндом.

— Да, многие называют это именно так.

— Но вы же сами говорили… — Дана кусала губы, чтобы не расплакаться, — вы же говорили, что подчиняться нужно только рассудком, только тогда, когда это выгодно… А вам же теперь совсем невыгодно, разве не так?.. Так что ж получается, вы врали?

— Нет, я не врал, — горько сказал Штернберг. — Я очень сильно заблуждался.

— Тогда я никуда не поеду, — с мрачной решимостью заявила девушка. — Я вот сейчас возьму этот дурацкий паспорт и порву его на куски. — Она и впрямь хищно вцепилась в документ, но, едва взглянув в лицо Штернбергу, аккуратно положила книжечку на место. И тут из её глаз брызнули слёзы, яркие, словно звёзды утренней росы в лучах солнца. Она плакала, как жестоко наказанный маленький ребёнок, взахлёб и навзрыд, широко раскрывая истерзанный рот, но, господи, даже сейчас она никак не могла стать некрасивой. Штернберг, насквозь пронзённый этой вспышкой, будто раскалённой иглой, упал перед девушкой на колени и гладил её мокрое лицо, бормоча какую-то бессмыслицу, валом идущую мимо сознания.

— Да-а, ну конечно, прямо так всё и будет хорошо… — тянула Дана в ответ на его бессодержательные утешения, давясь плачем. — Я ведь спрашивала у кристалла про ваше будущее, если хотите знать… Всё боялась вам рассказывать, всё надеялась, кристалл врёт… Я уже целый месяц смотрю в него с одним и тем же вопросом. И знаете, что я вижу? Там сплошной снег, и холод, и каменюки какие-то уродские. И вы там лежите на снегу, и никого вокруг нет, а возле вашей головы кровь, понимаете, кровь! Огромнейшая лужа крови, она пропитала весь снег кругом… И я каждый раз только это и вижу… Только это…

Её колотило от рыданий. Штернберг держал её пылающее лицо в своих холодных ладонях и просто погибал от ужаса перед тем, что из-за него она так мучается.

— Ну ты что… Ну не надо… Ну хорошая моя… Да ерунду тебе эта стекляшка показала, ну кто мне что сделает… Да я ж всё заранее узнаю, кто бы что ни задумал… Чепуха какая… ведь полная же чепуха… Меня как-то раз в Мюнхене под Рождество один снайпер попытался вот так же на снег уложить. Я знаешь что сделал? Пришёл в ту квартиру, где он сидел — подкарауливал, значит, когда я по площади пройдусь, а в квартире даже обоев не было, только газеты наклеены, на них везде напечатан лик фюрера, и по этому лику, представляешь, вот такие тараканы ползают, я не вру, вот такие… Шороху из-за них было, он даже не услышал, как я вошёл. Сидит себе с винтовочкой у открытого окна. А я подхожу к этому продрогшему бедолаге и предлагаю ему вместе в кофейню спуститься, что внизу, в цокольном этаже. Вот так…

— И он пошёл? — спросила Дана, улыбаясь сквозь слёзы.

— Нет. Обидно, правда? Испугался, болван. Винтовку свою в окошко выронил. И до сих пор, наверное, заикается…

Они смотрели друг другу в глаза, почти соприкасаясь носами. Штернберг чувствовал, что словно целиком окунается в распахнутый навстречу светлый изумрудный взгляд, казалось исцеляющий его от уродства.

— Послушай… Тебе нельзя сейчас находиться рядом со мной, это слишком опасно. Знаешь, я ведь невероятный эгоист, на самом-то деле. Спасая тебя, я спасаю себя. Пока ты будешь в безопасности, со мной тоже всё будет в порядке. Что бы ни случилось. Обещаю.

— Я не смогу без вас, — пробормотала Дана, по-детски шмыгая носом.

— Это же не навсегда, — попытался заверить её Штернберг.

Всего остального он, наверное, не должен был говорить, чтобы не подвергать возможной опасности тех других, кто тоже был для него бесценен, — и чтобы не лишать свою ученицу свободы, — но, не удержавшись, произнёс:

— Сначала тебе придётся почаще менять отели, на той карте, которую ты возьмёшь с собой, я отмечу самые безопасные места. Потом, разумеется, ты будешь вправе поехать куда угодно. Но… если хотя бы месяц за тобой не будет никакой слежки, включая астральную и ментальную — помнишь, как их определять и как от них оторваться? — вот тогда ты можешь смело направляться в то место, куда я всегда возвращаюсь. Через месяц или через полгода, не знаю когда, но я обязательно туда приеду. Хотя бы ненадолго. Что бы здесь, в рейхе, ни происходило. Вот адрес: Вальденбург, Розенштрассе, семь. Вальденбург, это в Базель-Ланде. Легко запомнить. Улица роз, счастливое число. Люди, которые проживают по этому адресу, всегда с большой охотой помогают бывшим узникам концлагерей. Они, кстати, подскажут тебе, где можно удалить татуировку на руке, а до того следи за тем, чтобы она никому не попадалась на глаза. Возможно, с первого взгляда эти люди покажутся тебе слишком строгими, даже суровыми, но ты не пугайся, это просто некоторый излишек порядочности. И девочка у них просто прелесть, она тебе обязательно понравится… Только ни в коем случае не говори им, что это я тебя направил. Ну хотя бы на первых порах не говори… Запомнила? Базель-Ланд, Вальденбург, Розенштрассе, семь.

Дана эхом повторила за ним последние четыре слова и вновь и вновь шептала их, будто молитву. «Должно быть, я поступил скверно, раз сказал ей, — думал Штернберг. — Я снова ограничил её свободу. Но зато теперь она сможет уехать отсюда».

Затем они до вечера бродили вдвоём по пустым коридорам и лестницам учебного корпуса, по тихим монастырским дворикам, по яблоневому саду, и Штернберг на разные лады задавал Дане одни и те же вопросы, изображая Дотошного Пограничника, Въедливого Портье, Подозрительного Полицейского, Случайного Попутчика и Просто Парня, который хочет познакомиться. Поужинали они вместе в пустой столовой для курсантов. Штернберг проводил девушку до её комнаты, и, пока мучительно соображал, что же ей сказать перед этой тоскливой ночью и завтрашним полным хлопот утром, целиком посвящённым сборам и последним наставлениям, Дана шагнула к нему, взяла за руку и таинственно произнесла:

— Давайте мы сейчас лучше к вам пойдём, доктор Штернберг.

— Зачем? — смешался он.

— Вы мне сыграете что-нибудь… А потом… Разве вы не хотите провести эту ночь со мной? Я же знаю, что хотите. И я уже совсем не боюсь. Ну, почти…

Штернберг ощутил, как по спине от крестца волнами прокатываются ледяные мурашки.

— Дана, — он едва не подавился слюной, — у меня ведь тогда, наверное, вообще уже никаких сил не хватит тебя куда-то отпустить, понимаешь?.. Нет, так не годится. Нет, нет. И тебе надо выспаться. День у тебя завтра нелёгкий, так что…

— Понимаю, — сухо сказала она, зашла в комнату и тихо притворила за собой дверь. С минуту он стоял перед этой дверью, чувствуя себя последним болваном, а затем, с какой-то первобытной немотой сознания, толкнул зыбкую преграду и переступил порог.

Дана лежала на узкой койке, застеленной серым солдатским одеялом, — лежала лицом к стене, тесно поджав руки и ноги. Штернберг осторожно присел на угол, глядя на неё и в очередной раз поражаясь, какая же она всё-таки маленькая — туго свёрнутый узелок сладкой, прозрачной, пугливой плоти. Её миниатюрность просто звенела рядом с его громадностью. Для него всегда было проблемой поделикатнее сложить себя в этой тесной комнатке, а теперь в придачу явилась зябкая мысль: не будет ли такое различие в размерах известным — а то и опасным для неё — препятствием (не будет, снисходительно ответили ему из бездны накопленного памятью телепата чужого опыта; ей просто нужно совсем расслабиться, и тогда всё у них получится прекрасно, и даже гораздо лучше, чем у многих).

Все эти дурацкие мысли щекотали его до тех пор, пока он не вспомнил, что вот точно так же она лежала, скорчившись, в камере штрафблока в Равенсбрюке. Внезапно он услышал её глухой голос:

— Я для вас просто обуза, да?

Не дожидаясь ответа, она продолжала:

— У вас из-за меня уйма проблем, вот и всё. Я вам совсем некстати… Вам проще одному. А убить меня жалко. И отдавать этому… который падалью воняет сквозь одеколон… тоже жалко. Потому что я для вас вроде вашей белобрысой племянницы. Вам попросту нравится кого-то опекать, господин учитель. Это у вас такая слабость. Кто-то из ваших любит в свободное время выпить, кто-то — в весёлый дом сходить, а вам нужно опекать. Только чтоб это было не слишком обременительно. Так, для удовольствия, время от времени, — в её голосе сгущалась холодная тьма. — Чтоб не мешало карьере. Завели бы тогда себе собаку, что ли.

Штернберг молчал. Скажи. Скажи ей. Скажи же ей, идиот. Всего лишь три слова. Душу ты, что ли, продашь, если скажешь? В том-то и дело, что — да, именно. Тут душу требуется продавать. А продавать-то уже нечего. Уже продано. За безразмерные банковские счета, за «Хорьхи» твои с «Майбахами», за возможность научных исследований, за могущество родной страны… трещащее, между прочим, по всем швам…

— Ну вот, опять я наговорила вам какой-то гадости, — изменившимся, осипшим голосом произнесла Дана. — Простите меня, доктор Штернберг…

— Не надо извиняться.

Его вдруг остро царапнул один давно удерживаемый вопрос.

— Послушай… Когда ты проводила психометрическое исследование моих вещей… наверняка же неоднократно проводила… ты что там прочитала?

— Ничего, — прошептала Дана.

— Как — совсем ничего?

— Совсем.

— Как же ты тогда… Помнишь нашу первую проверочную работу? Как ты узнала, что значок принадлежит именно мне?

— А вот так. По молчанию…

Вздохнув, Дана легла на другой бок, подвинулась к стене и выпрямилась, с очаровательно безразличным бесстыдством щедро показывая из-под скомканной юбки точёные ноги в белых носочках.

— Ложитесь сюда. — Она положила поверх холмистой колючей пустыни согнутую тонкую руку. — Да не волнуйтесь, это просто так, на пять минут. Просто хочется, чтобы вы немного побыли рядом. Ну пожалуйста…

Ничего не соображая, Штернберг послушно лёг, прежде положив на угол стола очки и немало повозившись, чтобы разместиться на этой узкой, как выставленная за борт пиратского корабля доска, да ещё в придачу слишком короткой для него койке, стараясь не задеть тихо лежавшую рядом девушку, и оттого пару раз едва не брякнувшись с края на пол, но даже после всех его стараний они оказались почти вплотную — иначе и невозможно было находиться вдвоём на этом убогом лежаке, рассчитанном строго на одного. Едва Штернберг принял горизонтальное положение, как всё в нём окончательно опрокинулось и поплыло, и осталось только лицо напротив, подёрнутое вуалью сумрака и лёгкой дымкой, происходившей от его никуда не годного зрения, но всё же бывшее настолько близко, что он мог им любоваться даже без очков.

— Здесь нет места, чтобы положить меч, — чуть слышно засмеялся он.

— Какой меч? — Её дыхание имело вкус незрелых терпких яблок, которые они попробовали в монастырском саду.

— Это такой обычай в средневековых легендах: если девушка и рыцарь собираются лечь вместе, но при этом намерены сохранить целомудрие, то рыцарь кладёт между собой и девушкой обнажённый клинок. Чтобы был на страже непорочности.

— А вы думаете, это порочно? — прошептала Дана.

— В тебе нет ничего порочного. В тебе всё чудесно и священно… как в волшебной роще… как на заре мира…

— А я всегда думала, что это грязно и мерзко — пока не увидела ваши руки и как вы ими играете музыку. А вам, между прочим, здорово пошёл бы рыцарский меч.

— Ага, к очкам особенно…

Штернберг видел, как его ученица улыбается в полутьме. У него было сумасшедшее чувство одновременности расслабленного пребывания в полной неподвижности и стремительного полёта в темноту. Грудь и живот словно сдавило ударившим навстречу тугим и тёплым бездонным пространством, а ниже происходило такое исступлённое столпотворение, что он уже не ощущал границ собственного тела.

— Я никогда ещё не лежала вместе с мужчиной, — укромным шёпотом сообщила Дана. — Совершенно ни на что не похоже. У нас в бараках спали вповалку, и я это ненавидела. А вот с вами я бы согласилась хоть целую вечность в такой тесноте пролежать.

Не надо про концлагерь, вяло подумал Штернберг, уже почти потеряв себя в жгучем чёрном омуте.

— У меня такое чувство, будто я пытаюсь соблазнить священника, — сказала Дана уже в почти полной темноте. — Такого жутко строгого католического священника. А помните, вы говорили, что вы в вашем СС тоже вроде священника? Вы случайно никаких обетов не давали?

Сквозь темноту вдруг прорезался белёсый свет, словно в небе за окном пробили дыру для полновесной луны.

— Прожектор, — пояснила Дана. — Он тут как раз напротив…

Её лицо матово светилось призрачной, зачарованной красотой, и Штернберг глядел на неё в трансе немого восторга. Дана же в этом снежно-холодном свете увидела перед собой совершенно иное, почти незнакомое лицо, полускрытое непроницаемой тенью так, что правый глаз словно бы исчез, оставив пустую чёрную глазницу, а левый, льдисто-голубой, жадно взирал на девушку зверски-обожающим и нечеловечески алчущим взглядом. Это узкое, с большим ртом хищника, неожиданно безжалостно-красивое лицо под копной инисто-светлых волос могло принадлежать только представителю племени гораздо более древнего и страшного, нежели людской род. Но она уже не боялась.

— Альрих, — тихо сказала Дана. — Альрих, — повторила она, осторожно трогая языком это имя, гладкое в начале, взъерошенное в конце, примеряя его к простёртому рядом превосходству — к которому, оказывается, вполне можно было обратиться не задирая голову, без всякого звания; и имя ему удивительно шло.

— Альрих.

Это была изнанка мира, где уже ничто не имело значения, кроме желания присвоить и обладать, так, чтобы больше не досталось никому и никогда. Приподнявшись на локте, Штернберг взял девушку под лопатки, переместил под себя и впился в её рот так, словно хотел выпить без остатка неуловимое облачко её души вместе со всей сладкой кровью в придачу, словно хотел пожрать её неразгаданную суть, чтобы навеки заключить в себе. Дана выгнулась под ним, пальцы судорожно заскребли по его груди, чувствуя вместо уязвимого человеческого тела плотную шкуру доисторического хищника с какими-то шипами, костяными гребнями — гладкое сукно, острые края орденов, жёсткие холодные пуговицы. Казалось, он уже вовсе желает проглотить её целиком, только не знает, с какой стороны подступиться и что счесть наиболее лакомым, и потому беспорядочно принимается то за мочки ушей, то за шею, то за ключицы, а затем нетерпеливо рвёт пуговицы рубашки, чтобы всюду жадно хватать губами нежную кожу. Отчаянно дрожа, девушка выгибалась под ним, как натянутый лук, вцепляясь пальцами в его волосы, и её прыгающие губы едва выговорили:

— Лю… любимый мой…

Штернберг вздрогнул от этих слов. Ему вдруг подумалось, что он непозволительно груб со своим сокровищем, но его неумолимо влекла дальше чёрная волна чистейшего безумия. Он содрал с девушки юбку, стянул до колен её белые трусики и поцеловал шелковистые влажные завитки и прятавшийся под ними узкий алый уголёк, и одуряющий цветочный аромат добил его здравомыслие контрольным выстрелом в голову. Этот поцелуй вырвал у его восхитительной жертвы беспомощный вскрик, звонкий и чистый, эхом разнёсшийся среди каменных монастырских стен. Крик наверняка могли засечь часовые, а всему последующему уж точно суждено было стать услышанным, но для Штернберга действительность давно была отменена. Встопорщенный, мокрый и едва сдерживающийся, он нависал над добычей, кое-как опираясь на одну руку, а другой пытался одновременно обласкать распростёртое внизу упоительное создание, словно сотканное из млечного света (шалея при виде легчайших живых теней, ходящих в такт дыханию под нежно выпирающими хрупкими рёбрышками), стащить с девушки стреножившее её бельецо и расстегнуть пряжку поясного ремня. Он дёргал и дёргал эту чёртову пряжку — хлипкую офицерскую пряжку, сделанную якобы по эскизам самого фюрера, нередко расстёгивающуюся в самый неподходящий момент, — но именно теперь её, проклятую, отчего-то заклинило намертво. И пока он теребил предательский ремень, всё больше свирепея, маленькие руки протянулись к пряжке и разомкнули её так легко, словно это было делом давней привычки, и принялись расстёгивать тугие пуговицы кителя. Пристыженный этой спокойной ласковой помощью, Штернберг уткнулся пылающим лицом в разбросанные по жёсткой подушке обелокуренные девичьи локоны. Внезапно он вообразил, как сейчас выглядит со стороны — взъерошенный, хрипло дышащий суконно-мундирный гад, торопящийся расстегнуть ширинку, чтобы скорее потушить свой горящий фитиль. Вылитый оберштурмфюрер Ланге, только пивного брюха не хватает. Нет, вовсе не так он себе всё это представлял. Где столько раз мысленно обещанные нежность и внимание? Почему вместо посвящения в тайную науку, роскошной спальни и шёлковых простыней — вульгарная возня на солдатской койке, в свете прожектора, под звук шагов в любую минуту могущих заглянуть сюда часовых? Штернберг сел, пряча в ладонях саднящее от стыда лицо, отворачиваясь от ясного, внимательного, любящего взгляда, не в силах примириться с очевидным — с тем, что ей он дорог уже какой угодно, хоть учёный доктор, хоть озверевшая тварь.

— Прости меня, — пробормотал он.

Дана села рядом. Он чувствовал её руку на плече.

— Я теперь понимаю, — тихо сказала она. — Ведь это же получается как прощание. Как будто напоследок… Словно мы никогда больше не увидимся.

Штернберг кивнул, отнимая от лица ладони. Всё верно. И впрямь как прощание. Самый красивый аккорд звучит всегда в финале.

— А я знаю, что нужно сделать, чтобы вы… чтобы ты обязательно вернулся, — прошептала Дана ему в самое ухо. — Мы запомним, на чём сейчас остановились. Я лягу спать, а вы… а ты пойдёшь к себе. Завтра я уеду. А когда ты сможешь приехать ко мне, мы начнём с того самого, что сегодня не закончили. Такое дело ведь нельзя оставлять незаконченным, правда?

Штернберг растерянно усмехнулся:

— Никогда мне не доводилось слышать более оригинального способа заговаривать судьбу…

— Зато теперь я буду точно знать, что ты в конце концов обязательно приедешь, — убеждённо сказала Дана, быстро поцеловала его, вывернулась из объятий и нырнула под одеяло. — А теперь уходи.

Она отстранилась от руки, скользнувшей по её волосам.

— Мы же договорились…

Штернберг нашарил на столе очки, поднялся и медленно отошёл к двери, при каждом шаге оборачиваясь.

Дана натянула до носа одеяло.

— Не надо на меня сейчас смотреть, как на икону. Когда приедешь, тогда и будешь смотреть сколько захочешь. И не только смотреть… Иди.

Её голос звучал беззаботно, но меж ресниц серебрился яркий блеск.

Штернберг вышел, притворил дверь. Он мог бы — он мог всё что угодно. Мог отвести Дану на квартиру, отослать куда-нибудь Франца и, отвергнув трогательные суеверия своей ученицы, хотя бы напоследок сполна удовлетворить неуёмную страсть, не боясь, что их услышат. Мог сделать всё то же самое, но наутро поехать с девушкой к швейцарской границе, чтобы никогда больше не вернуться в рейх. Мог и рискнуть — оставить Дану при себе, дать ей какую-нибудь работу в своём отделе и постараться уничтожить Мёльдерса раньше, чем тот до неё доберётся.

Но мог ничего этого не делать, а просто-напросто посадить завтра виновницу всех своих бед в автомобиль и спокойно остаться наедине с долгом.

Штернберг поднялся на площадку на вершине башни и долго смотрел на гряды крутых чёрных холмов под звёздным небом, словно переворачивавшим вверх дном весь мир, опрокидывая его в мерцающую бездну. Злой ветер трепал волосы и хлопал широким знаменем на гудящем флагштоке. Можно было задрать голову, посмотреть на свастику в центре белёсого круга на тёмном полотнище и задать себе вопрос: достойно ли знамя, пропитанное гарью из труб концлагерных крематориев, построенных во имя государства, того, чтобы развеваться над этими холмами, пережившими множество государств? Можно было спросить себя, что более обманчиво: призрак счастья или призрак чести? Можно было снять с безымянного пальца левой руки эсэсовский серебряный перстень с «мёртвой головой» и бросить в сонную тьму у далёкого подножия башни — так, как в детстве швыряли гальку в тинистую речную заводь…

Ничего этого Штернберг не сделал.

* * *

Утром он в последний раз проэкзаменовал свою ученицу. Тему «переезд через границу» и «проживание в чужой стране под вымышленным именем» она усвоила на отлично — в теории. Оставалось надеяться, что практика не подведёт. На Дане было лёгкое платье в золотистых тонах, того фасона, который был слабостью подбиравшего ей гардероб Штернберга: с широкой юбкой, узкое в талии, с тесным лифом. Ничто не выдавало в этой нарядной белокурой красавице бывшую узницу концлагеря — вот только глаза в прозрачной тени полей шляпки были заплаканными. По особенной млечной бледности, тронувшей даже губы девушки, было ясно, что она всю ночь не спала. Штернбергу на мгновение стало страшно за неё — было совершенно очевидно, что его образ врезался в её душу так же глубоко, как грубые цифры концлагерного клейма, сейчас скрытого перчаткой, — в её плоть.

Штернберг достал из нагрудного кармана длинную серебряную цепочку с подвеской из небольшого глянцево-чёрного камня и надел на шею девушке.

— Этот оберег защитит тебя от различных видов оккультной слежки. Это морион, чёрный хрусталь. Носи его не снимая — тогда он будет поглощать чужие вибрации и сделает тебя невидимой в Тонком мире. Только будь внимательна, этот камень не должен попадаться на глаза чужим людям.

Штернберг опустил амулет девушке за воротник, задержав пальцы в едва намеченной тёплой ложбинке между маленькими грудками. Дана, склонив голову к плечу, улыбалась с кокетливым бесстыдством — он, и только он разбудил в ней эту с ума сводящую улыбку, — но взгляд её тосковал и заклинал. Казалось, Штернберг слышал её мысли: она страстно ждала какого-нибудь чуда, которое заставило бы его шагнуть к автомобилю. «А ведь я ещё могу с ней уехать», — отстранённо подумал Штернберг. Сесть за руль — и вперёд. И какое ослепительное счастье в этих чудесных глазах будет наградой…

Франц, искоса наблюдавший за ними, неодобрительно хмурился: такого отношения шефа к бывшей заключённой он не одобрял, но командирскую тайну ревниво берёг.

Штернберг не знал, что ещё сказать. Догадывался, как сильно Дана боится любых слов, связанных с прощанием.

Он отступил на шаг.

— Счастливого пути.

Дана слегка пожала его протянутую руку.

— Я буду тебя ждать, — тихо сказала она и ломко улыбнулась. — Базель-Ланд, Вальденбург, Розенштрассе, семь. Приезжай скорее, Альрих. Я буду тебя ждать.

Она быстро пошла к машине. Франц захлопнул за ней дверь. Вот её подёрнутый тенью профиль появился в обрамлении рябящего бликами автомобильного окна: такая кинематографически-красивая, чужая, грустно-сосредоточенная. Она оглянулась на него, отвела взгляд, снова поглядела. Сложив губы розовым колечком, дохнула на стекло и начала выводить пальцем какие-то буквы, но поспешно стёрла. Автомобиль тронулся с места, но она успела снова написать на запотевшем от дыхания стекле те же три буквы, но в обратном порядке, зеркально перевёрнутые: ILD. И ещё успела умоляюще улыбнуться, оставляя ему на прощание этот простейший ребус. То самое, что она уже не раз сказала ему, и что он оставил без ответа.

Вайшенфельд — Ванслебен-на-Зее

23–29 сентября 1944 года

Пыль просёлочной дороги оседала на лобовом стекле автомобиля. В последние дни весь мир казался Штернбергу грубой картиной за пыльным стеклом. Или, скорее, дешёвым кукольным театром: вылинявшие декорации, люди-марионетки; из головы каждой марионетки можно было вытряхнуть опилки и затолкать взамен хоть рваные клочья пропагандистских листовок, хоть скомканные страницы из сборника любовной лирики.

Недавно в оккультном отделе завершилась серия экспериментов по подавлению и изменению человеческого сознания. Штернберг лично проводил опыты над — нет, не заключёнными, о которых и думать не мог, — над группой юношей и девушек из трудовых лагерей, которых эсэсовцы заманили в Вайшенфельд специальными продовольственными карточками и громкими лозунгами. Особенно Штернберга интересовали результаты ментальной корректировки девушек. В глубине души он всеми силами надеялся, что эксперимент провалится. Но испытания прошли успешно — ужасающе успешно: Штернберг получил отряд фанатиков, готовых сражаться за него до последней капли крови, и стайку барышень, каждая из которых была влюблена как кошка в косоглазого урода, неприязненно за ней наблюдающего и с холодной деловитостью задающего самые бесстыдные вопросы. Угодливые, преданные рабы и всегда готовые к услугам наложницы. Ни тех, ни других проверять в деле он не собирался. По окончании эксперимента Штернберг в одиночестве напился, мешая дешёвый шнапс и дорогой коньяк, после его рвало с желчью, а на следующее утро он отправил «отработанный материал» из Вайшенфельда с глаз долой, запретив себе думать о дальнейших судьбах этих несчастных.

Штернберг ещё не отдавал себе отчёта в том, насколько был этими опытами отравлен. Что-то в нём свернулось, подобно почерневшей от стужи листве. Он не сдержал данного племяннице обещания приехать в сентябре, потому что хозяева дома в Вальденбурге вполне могли приютить жертву его первого дьявольского опыта. Его уже мало трогало — или он считал, что его должно мало трогать, — то, что его фокус с исчезновением курсантки удался и никто не стал выискивать подвох, когда вскоре после отъезда Даны в Швейцарию её имя появилось в списках сотрудников «Аненэрбе», погибших при бомбардировке мюнхенского института оккультных наук.

Свою власть над людьми Штернберг теперь ощущал почти физически — как рукоять ритуального кинжала, предназначенного, чтобы распластать душу первого встречного. Он научился пользоваться ею хладнокровно и практично. Эта власть бросила отблеск сардонической усмешки на его черты и добавила его обычной вкрадчиво-благодушной манере оттенок ледяного веселья, от которого любому собеседнику холодом тянуло в затылок. Штернберг замечал, что многое теперь совершает автоматически — словно из его существования уходили какие-то жизнетворные соки, оставляя сухие ветви выверенных логикой намерений, а все чувства мало-помалу осыпались, будто кора с мёртвого дерева.

Окончательное решение избавиться от давнего врага, как и многое в последнее время, тоже пришло механически. Мёльдерс не должен выйти на свободу. Следовательно, он должен умереть.

Пыль клубилась над дорогой — впереди ехала колонна грузовиков. Как и в прошлый раз, Штернберг взял служебный «Мерседес» вместо какого-нибудь из своих очень дорогих, роскошных, слишком приметных автомобилей и сам вёл машину: даже его шофёр не должен был знать об этой поездке.

Глухая провинция гау Халле-Мерзебург, скучнейшее, Богом забытое место. Ванслебен-на-Зее — шахтёрский посёлок на несколько домов с прогорклой лавчонкой и пивной, выстроенной по соседству с кладбищем. В этой самой пивной Штернберг без труда отыскал нужного человека, когда приехал сюда неделю тому назад. «Начальник особого отдела штаба оперативного руководства СС — А6», как значилась его должность в документах, оказался молодым капитаном с очень бледным круглым лицом. «Считает себя хроническим неудачником», — мгновенно прочёл Штернберг и уже знал, как действовать дальше. Он предложил лунолицему капитану не только некоторую сумму в качестве аванса, но в придачу должность в Мюнхене и своё покровительство в обмен на определённую услугу. Капитан отвечал за охрану особой категории заключённых секретного концлагеря, расположенного близ посёлка.

Когда-то Мёльдерс предсказал рейхсфюреру, что тот умрёт через восемь месяцев после его, чернокнижника, насильственной смерти, и суеверный Гиммлер не торопился подписывать приказ о расстреле предателя. Штернберг предоставил капитану самому решать, каким образом он отправит бывшего верховного оккультиста на тот свет, но потребовал, чтобы в графе «причина смерти» значилось, скажем, воспаление лёгких — или любое другое словосочетание, которое успокоит мнительного шефа СС.

В первую очередь Штернберг намеревался проверить бумаги. Ещё хотел убедиться, что стервятник действительно мёртв. Штернберг должен был собственными глазами увидеть тело.

Дорога вела от юго-восточной окраины посёлка к соляным шахтам, заброшенным ещё во времена Веймарской республики. Около полугода тому назад эти шахты оказались во владении СС: просторные выработки идеально подходили для того, чтобы стать цехами военного завода, надёжно защищёнными толщей земли от бомбардировок. Так появился Ванслебен; один из внешних концлагерей Бухенвальда. Заключённые вырубили огромные залы, углубили и расширили лабиринт многокилометровых штолен, установили оборудование и вскоре в едва освещённых подземных цехах начали изготовлять оружие, переплавляя на детали для пулемётов решётки, канделябры и распятия из разграбленных немецкими солдатами церквей. Ходили слухи, что в тайных переходах подземного завода эсэсовцы складировали тысячи бесценных манускриптов, раритетных книг и живописных полотен. Впрочем, ярому поклоннику и коллекционеру живописи эпохи Возрождения Мёльдерсу, стоявшему у станка по двенадцать часов в сутки, осознание этого примечательного факта вряд ли могло принести хоть какое-то утешение.

Посты охраны, патрули, вездесущая колючая проволока — даже экстрасенсу едва ли возможно было бежать отсюда. Как и в первый свой визит в Ванслебен, Штернберг поймал себя на том, что невольно пытается представить себя на месте Мёльдерса и обдумывает план побега; как и в прошлый раз, дохнуло глинистым холодом безнадёжности. Обычные заключённые (все эти подробности Штернберг узнал от капитана) спускались под землю работать, а остальное время проводили в большом четырёхэтажном здании красного кирпича, бывшей солеварне, перестроенной в подобие тюрьмы. Немногие узники вроде Мёльдерса, считавшиеся особо опасными, находились под землёй круглые сутки, носили тяжёлые кандалы, несколько десятков метров от камеры до цеха и обратно проходили под надзором конвоиров. Погребённые заживо.

Мощёная улица, по которой водили к шахтам заключённых, в этот час была пуста. Вокруг солеварни-тюрьмы громоздилось ещё несколько безликих строений, дальше среди строительного мусора таращились пустыми окнами кирпичные стены, за ними железнодорожная ветка тянулась к неприступным воротам, что перекрывали жерло тускло освещённого тоннеля, уходящего в каменные недра горы. Ветер гонял пыль и бурые листья.

— Ваше поручение я выполнил. Но при этом потерял двух солдат. — Капитан уже жалел, что связался со зловещим офицером из «Аненэрбе». Штернберг услышал его суетливые размышления о том, как ему теперь соскочить с крючка, и скривил рот в пренебрежительной усмешке:

— Прикончить заключённого — невероятно трудная работа, не так ли? Вы хотите получить дополнительное вознаграждение, хауптштурмфюрер?

Взгляд капитана заметался. В сущности, этот капитанишка был трусоватым и жадным типом.

— Вообще-то, да, я бы…

— А не подавитесь?

Круглое лицо капитана взмокло. Штернберг, не снимая перчаток, достал из кожаной папки приказ о переводе.

— Читайте: новое назначение — Мюнхен. Я всегда выполняю свои обещания. Выполню и в том случае, если вы где бы то ни было, оброните хоть единое слово о нашем уговоре. Вы помните, что я вам за это обещал?

— Так точно. — Капитан рывками продирался через мельтешащие слова приказа, едва вникая в их смысл. Не дав ему опомниться, Штернберг выдернул бумагу.

— Убедились? Скоро этот приказ окажется на столе вашего начальства.

— Я потерял двух солдат. Их убил… убил этот заключённый. Они умерли не сразу. Весь вечер лежали, бредили. У них лица стали чёрными, просто не узнать. Третий в лазарете. Комендант думает, там, под землёй, началась какая-то эпидемия.

Штернберг словно наяву увидел, как солдаты завели Мёльдерса в пустой коридор: низкий потолок, стерильное электричество, горячий сухой сквозняк из раскалённых глубин — дорога в преисподнюю. «Вас переводят в другой цех», — концлагерные убийцы всегда лгут с такой идиотической щепетильностью, будто эта обязанность прописана в уставе («Вы сейчас примете горячий душ», — говорят они людям, раздевающимся перед дверью в газовую камеру). Скорее всего, Мёльдерс ещё раньше прочёл их нехитрые мысли. Скорее всего, ему горло свело от бешенства и безнадёжности. И когда конвоиры, приотстав на несколько шагов, дружно вскинули винтовки, Мёльдерс внезапно обернулся. Двое сразу упали, но третий успел выстрелить, и чернокнижник, цепляясь за стену, осел на каменный пол с язвительной улыбкой, перекосившей его безгубый рот. Второго выстрела, сделанного перепуганным солдатом уже было не нужно.

Сначала Штернберг в сопровождении капитана спускался по ужасающе широкому, глубокому как дьявольская глотка тоннелю, ведущему во тьму, где что-то ревело и глухо клацало, затем был поворот налево и какие-то старые штольни с целым лесом заросших серым кристаллическим налётом подпорок и накренившимися, местами надломленными балками, под которые Штернбергу приходилось подныривать, придерживая фуражку. Потом в обе стороны раскрылся просторный зал с многочисленными фонарями на ступенчатых стенах, вдоль которых куда-то вниз вела гремящая, охающая на поворотах железная лестница, и начались запутанные коридоры, перегороженные мелкоячеистыми визгливо раздвигающимися решётками. Потолок и стены здесь были сплошь из каменной соли, то белой, то розоватой с жёлтыми прожилками и, изредка, с шершаво-красными, будто пятна засохшей крови, вкраплениями.

Среди белоснежных, в кровавом крапе, стен, под светом бьющего в глаза фонаря Штернбергу пришлось подождать, пока под присмотром капитана двое в полосатых робах вынесут третьего. Штернберг едва признал своего недруга в худом долговязом пятидесятилетнем мужчине с седой щетиной, который очень прямо, с каким-то жутким и, чудилось даже, вполне осознанным достоинством лежал на каменном полу, прикрыв костлявыми ладонями запёкшиеся пулевые отверстия на груди. Однако Штернберг узнал презрительную ухмылку мертвеца, адресованную именно ему, только ему, никому другому. И ничего не почувствовал, глядя на труп врага, — ни ненависти, ни злорадства, ни облегчения. Внутри была лишь пустота поставленных друг против друга и бесконечно умножающихся друг в друге зеркал, каменно-холодная гладь.

Капитан с оторопью заметил, как похожи эти двое, живой и мёртвый, разворотом плеч и прямой сильной худобой почти нечеловечески удлинённых тел. Штернберг же обратил внимание, что и без того слабая аура капитана изъедена предсмертным проклятием мага, витавшим среди посверкивающих соляными кристаллами стен. Весьма вероятно, мюнхенской карьере новоиспечённого штернберговского протеже не суждено было состояться. Штернберг уже нисколько не боялся признаться себе в том, что его это вполне устраивает.

* * *

Спустя несколько дней Штернберг завершил работу над своим проектом по включению Зонненштайна. Теперь он был готов дать Германии столько времени, сколько ей потребуется для победы.

Однако с его собственным временем начали происходить странности. Штернберг удивлялся тому, что прежде всякий день вмещал бездну неисчерпаемых возможностей, а теперь времени не хватало даже на самое необходимое. Он заметил, что сутки стали словно бы вдвое короче, и готов был поклясться, что секундная стрелка на часах движется в два раза быстрее, чем раньше.

Посланницы Даны всё реже навещали его сны. Вскоре ему вовсе перестало сниться что-либо, кроме концлагерей — заснеженные пустыни, километры колючей проволоки, деревянные бараки, пулемётные вышки, дымящие кирпичные трубы и оберштурмфюрер Ланге в качестве бессменного проводника. Ещё, изредка, повторялся совсем другой сон: в нём Штернберг, таясь и робея, следовал за конвойными, провожающими в нижние миры человека, который с ироничной усмешкой обернулся навстречу своей, уже давно известной ему, судьбе, спрятавшейся за спинами подкупленной охраны.

Штернберг понимал, что ничего лучше этих снов не заслужил.

Рабенхорст

4 ноября 1944 года

Обещанная «генеральная репетиция» не состоялась. С раннего утра зарядил нескончаемый серый дождь, и Франц невозмутимо впряг солдат в хозяйственную работу. Хайнца он послал мыть полы на втором этаже, в комнатах Штернберга. Хайнц был порядком раздосадован: ему представлялось, что командиру с его невероятными способностями было вполне по силам исправить неподходящую для прогулок погоду. К тому же Хайнцу казалось, что мыть в доме полы чуть ли не каждый день — сущий идиотизм, и ничего больше.

Хайнц, однако, постыдился своих мыслей, когда сунулся с тряпкой в небольшую комнату, которая, видимо, служила офицеру кабинетом. Штернберг сидел в глубоком кресле, склонив голову на грудь, взлохмаченный и растерзанный, без кителя и без галстука, в расстёгнутой рубашке, далеко вытянув закинутые на табурет длинные ноги в хромовых сапогах, и, судя по всему, дремал. Большой золотой амулет в виде солнца с лучами-молниями блестел на его поджарой безволосой груди. На столе рядом стоял стакан, до половины наполненный каким-то мутным дымящимся отваром, и миска с водой. Хайнц топтался на пороге, не решаясь нарушить покой командира, но и не смея оставить невыполненной часть работы, а Штернберг приподнял лохматую голову, уставился на него ярко-голубым глазом, обведённым сизой тенью (косящий зелёный был скрыт длинной чёлкой), и тихо сказал:

— Правильно, правильно. Давайте, мойте тут, и получше. А то всё дерьмом провоняло…

Хайнц принюхался: ничем таким в комнате не пахло — только горьким отваром из трав, начищенной кожей, мылом и одеколоном. Едва уловимые запахи жилища маниакально чистоплотного человека. Видать, командир был сегодня крепко не в настроении. Хайнц смущённо принялся за работу, стараясь не пялиться на офицера.

В комнату вошёл Франц.

— Шеф, с вами желает поговорить Кёрнер.

— Пошли его к чёрту… — вяло произнёс Штернберг. — Скажи ему, что я сдох и что меня закопали.

— Шеф, вся его бригада отобедала у местных и здорово траванулась, они сейчас все, кроме Кёрнера, животами маются и не могут вести необходимое наблюдение.

— Да знаю я… — Штернберг стащил очки и принялся яростно тереть лицо ладонями. — С-санкта Мария и двадцать тысяч девственниц, откуда Господь берёт на мою голову столько отборных, круглых, стопроцентных идиотов? Вот скажи мне на милость, я им кто — сиделка в приюте для умственно отсталых? Моя обязанность — следить, какую дрянь они в рот тащат? Астролётчики… Цирк с обезьянами. Дизентерийная палата. Уволю всех к дьяволу… на Восточный фронт отправлю… тем более что недалеко уже… Ох, башка трещит…

— Я же вам говорил, нельзя принимать снотворное такими дозами. Вот теперь случилось то, что должно было случиться: оно не действует, — констатировал Франц. — Сколько вы уже не спали?..

— Четвёртые сутки, — тихо простонал из кресла Штернберг. — Четвёртые сутки идут. Если мне не удастся поспать, я сдохну. Чёрт возьми, у меня на носу ответственнейшая операция… Слушай, Франц, будь так добр… В углу чемодан, ну, тот самый… Открой его, там сбоку большая плоская бутылка лежит…

— И не подумаю, — строго возразил Франц. — От коньяка, между прочим, ещё больше голова разболится.

— Франц, будь милосерден.

— Даже не надейтесь, шеф.

— Прошу как друга.

— Вот как друг и говорю: нет. Сами же мне потом спасибо скажете.

— Ты бессердечный человек. Стакан воды не подашь.

— Стакан воды подам. А коньяк — нет.

— Изверг. Мучитель…

Ординарец, посмеиваясь, вышел из комнаты.

— Фра-анц, — безнадёжно воззвал Штернберг. Затем нацепил очки и сделал попытку подняться, но быстро оставил это нелёгкое предприятие, сжав ладонями виски и вновь обессилено проваливаясь в недра огромного кресла. Чуть погодя из темноты кресла протянулась золотисто-бледная рука в закатанном белом рукаве, нашарила на столе миску с водой и выудила из неё белую тряпицу. На запястье болталась нелепая штуковина, вроде самодельного браслета, составленная из маленьких деревянных пластинок. Хайнц разглядел, что на каждой пластинке вырезано по угловатому значку.

Штернберг приложил мокрый платок ко лбу и неожиданно посмотрел прямо на Хайнца. Взгляд офицера не имел ничего общего с недавним представлением и был льдисто-холоден, трезв и внимателен. Хайнц испуганно съёжился и, чтобы хоть как-то оправдать неуместный интерес к чужим делам, робко предложил:

— Разрешите, оберштурмбанфюрер, я принесу вам этот чемодан.

Штернберг шелестяще усмехнулся:

— Не утруждайте себя, у вас и так много работы… — Он помолчал, склонив голову к плечу с самым настороженным видом, словно прислушиваясь к чему-то, хотя по всему дому была разлита полнейшая тишина, оттенённая глухим шорохом дождя за окнами. Затем вновь обратился к Хайнцу: — Вы ведь давали клятву верности фюреру, не так ли?

— Так точно. Когда меня принимали в Гитлерюгенд и ещё когда я вступал в войска СС, — ответил Хайнц. Зачем вообще о таком спрашивать, подумалось ему.

Штернберг странно улыбнулся, нанизывая Хайнца на иглу своего пристального взгляда.

— А вы смогли бы нарушить эту клятву?

— Никак нет, оберштурмбанфюрер, — отчеканил Хайнц, уже чувствуя какой-то пренеприятнейший подвох.

— А если я вам прикажу?.. — прозвучал вкрадчивый, тёмным шёлком скользнувший в тишину вопрос.

Хайнц обмер. Что ответить? Ну как в такой ситуации следует отвечать? «Провокатор…» Он стоял навытяжку, уронив мокрую тряпку к ногам. Прямо перед ним был огромный чёрный трон, и с трона на него взирало одноглазое божество с золотым солнцем на груди.

— Я задаю этот вопрос не из праздного любопытства. Мне действительно нужно знать.

Хайнц не смел раскрыть рта. Фюрер далеко, а командир — вот он… Ну и что? Фюреру до Хайнца нет никакого дела. Хайнцем больше, Хайнцем меньше, какая разница. А для командира разница определённо есть… Нет, всё равно, подлое это дело — клятвы нарушать…

— Виноват… Вы и так знаете ответ, оберштурмбанфюрер, — едва слышно сказал Хайнц.

— Вы боитесь это произнести?

Хайнц немного помолчал, набираясь решимости.

— Никак нет. Я готов выполнить любой ваш приказ, оберштурмбанфюрер.

— Ну так что, — офицер осклабился, — значит, «Хайль Штернберг»?

«Да он чего, совсем ошалел? — в панике подумал Хайнц. — Или это у него юмор такой? Хотя, если быть до конца честным, разве не под таким девизом я сейчас живу?..» Помедлив, Хайнц вскинул правую руку и от всей души заявил:

— Хайль Штернберг!

— До чего буквально вы всё понимаете…

Хайнц смутился до дрожи в коленях. К его величайшему облегчению, от продолжения злосчастного диалога его спас Франц, вновь явившийся в кабинет.

— Шеф, вас хочет видеть группенфюрер Илефельд. Говорит, это очень срочно. Он ждёт внизу.

— Ещё и этот дурень, — пробормотал Штернберг. И без того мрачный, он ещё больше помрачнел. — Припёрся всё-таки. Сивый мерин. Карп маринованный. Колода дубовая, чурбан с погонами, — ругался он себе под нос, вяло приподнимая руки и мотая всклокоченной головой, словно силясь собрать себя по кускам. — Скажи ему, чтоб сюда поднимался. Я сейчас.

Штернберг с трудом поднял себя из недр кресла и немного постоял на месте, покачиваясь, как дерево на ветру.

Вернулся Франц.

— Шеф, ну вы хоть в порядок себя приведите, — забеспокоился он. — Хоть рубаху застегните-то…

— И так сойдёт, — зло ответил Штернберг. — Каков гость, такова и честь. Бездельник чёртов, навязался на мою голову. Пусть скажет спасибо за то, что я хотя бы в штанах, ради такого барана я и штаны бы надевать не стал. Группенфюрер. Ему бы в колбасной лавке командовать…

— А ещё Кёрнера ругаете, — огорчился Франц. — На себя бы посмотрели.

— Полное дерьмо, знаю. Тут и смотреть нечего.

Штернберг впечатал в переносицу очки, засунул руки в карманы галифе и так, с приподнятыми плечами, тяжеловесной походкой вышел из комнаты. Ординарец вышел следом, и Хайнц, про которого все благополучно забыли, не удержался, разумеется, от того, чтобы не подойти к приоткрытой двери и не послушать немного начальничьи разговоры.

Из соседнего помещения доносилось повизгивание половиц под тяжёлыми шагами Штернберга, слоняющегося из угла в угол. Вскоре со стороны лестницы в комнату проследовали другие шаги, сначала степенные и властные, затем всё менее и менее уверенные. Прозвучал насмешливый голос Штернберга:

— Не желаю вам доброго утра, группенфюрер, поскольку оно далеко не доброе. Присаживайтесь, если вам угодно. Я знаю, с чем вы пришли.

— Вам уже сообщили? — осторожно осведомился другой голос. Этот голос Хайнцу уже приходилось слышать раньше, он принадлежал генералу Илефельду, холёному седовласому чиновнику с неопределёнными обязанностями.

— Нет. Но в общих чертах я знаю, — неприязненно ответил Штернберг.

— Хорошо, в таком случае вам известно, что сегодня утром я получил директиву от фюрера, — к последнему слову не слишком твёрдый голос Илефельда набрал силу. — Срочное распоряжение. Фюрер приказывает немедленно прекратить проведение операции «Зонненштайн» в связи с изменившимся стратегическим планом.

— Стратегическим — чего? — Штернберг подавился злым смешком. — И в каком же направлении, разрешите узнать, он изменился? В направлении сознательного самоуничтожения?

— Не позволяйте себе подобных выводов, рейхсмагиер, если не желаете, чтобы вас обвинили в пораженчестве. Под предводительством фюрера немецкий народ одержит победу…

От разразившегося вслед за этими словами дичайшего громогласного хохота вздрогнули оконные стёкла.

— «Победу»! — орал Штернберг так, что Хайнц в соседней комнате аж присел. — Американцы в Ахене! Русские в Восточной Пруссии! Дерьмовая, однако, выходит у нас победа, драгоценный вы мой! Если это всё и впрямь называется победой, в таком случае я — не кто иной, как Святой Бонифаций! Слейте, наконец, куда-нибудь цистерны ваших благоглупостей, потому как, если вы и дальше будете меня ими пичкать, я просто захлебнусь блевотиной… «Победа»! Из какого места, спрашивается, наш прославленный стратег собирается доставать ресурсы для победоносной войны?! У него так много танков? Орудий? В карманах завалялась лишняя тысяча самолётов? И пара-другая десятков свежих дивизий? И у него так много времени, да?! Русские уже держат нас за самые яйца! А наш непобедимый полководец, видите ли, меняет стратегический план!..

В этом стальном грохоте тонули все попытки собеседника что-либо возразить. Франц старался утихомирить разбушевавшуюся стихию:

— Шеф, прошу вас, успокойтесь! Ради бога! Вам надо беречь нервы!

— Не имеете права… здесь старший по званию… — доносились обрывки захлёбывающихся реплик Илефельда.

Наконец всё смолкло. Вновь послышались тяжёлые шаги.

— Место здесь глухое, гористое и малонаселённое, связь наладить непросто, — тихо сказал Штернберг. — Для вас было бы лучше вовсе не получать этого приказа.

— Я не понимаю.

— Всё вы прекрасно понимаете, группенфюрер. В том числе и то, что с оставшимся в нашем распоряжении временем нам никогда не выиграть эту войну… Уберите, к чёрту, вашу сигару, не устраивайте здесь газовую камеру.

— Э, руки!.. Да как вы смеете! Как вы смеете фамильярничать, вы…

Некоторое время было тихо. Затем раздался генеральский голос, в котором звенело смертельно оскорблённое достоинство:

— Фюрер уверен в том, что время и так работает на него. Фюрер убеждён, что коалиция союзников скоро развалится. Фюрер не позволит себя обманывать. Фюрер считает, что при запуске Зонненштайна Германия может лишиться вождя — и подозревает, что вы с самого начала это знали. Вам ещё крупно повезло, раз некоторые люди за вас заступились! Иначе вы прямо сейчас были бы арестованы!..

— Что? — поперхнулся Штернберг.

— …Фюрер знает, у немецкого народа достаточно силы воли для достижения скорой победы. Зонненштайн лишь отложит час расплаты для врагов рейха, тогда как в январе будущего года германские войска должны вновь оказаться на побережье Атлантики. В начале зимы фюрер планирует начать наступление на Западе. Все ресурсы необходимо бросить на подготовку стремительного наступления, а не на бессмысленное откладывание часа возмездия и производство не испытанного в боях оружия.

— Значит, вот как, — с бешенством сказал Штернберг.

— Фюрер отказался от прежнего намерения — это его слова, рейхсмагиер, — связываться с сомнительными услугами мистиков, потому что окончательно убедился в губительном воздействии ваших опытов со временем на его здоровье. Эти ваши Зеркала, сказал он, просто предназначены для того, чтобы свести его в могилу. Ваш Зонненштайн представляет угрозу для всех немцев, ведь в такой трудный час Германия не должна оставаться без фюрера…

Генерал не договорил. Повисла настораживающая тишина. Хайнц всерьёз испугался, не сотворил ли разъярённый оккультист чего-нибудь жуткого с этим злосчастным чиновником.

Вновь раздались шаги, тяжеловесные и неровные, словно расхаживающий по комнате человек был пьян.

— Он, видать, совсем с ума сошёл, — прозвучал едва узнаваемый голос Штернберга. — Он просто напрочь свихнулся ко всем чертям.

— Не смейте так говорить о фюрере…

— Смею, группенфюрер! И ещё как смею! «Отказался связываться с сомнительными услугами»… Скажите, пожалуйста! Весьма любопытно, что он запоёт, когда русские войдут в Берлин…

— Вы ответите за эти слова, — сурово пообещал Илефельд.

— Наступление на Западе, ха! Можно подумать, на Востоке у нас мир и благодать, как на седьмой день Творения…

— Вот погодите, я ещё позабочусь донести о том, что здесь слышал.

— Да ради бога! — с ядовитейшей душевностью воскликнул Штернберг. — А я в свою очередь с удовольствием поделюсь тем, что слышал от вас пару дней назад, когда вы называли фюрера бездарным воякой, обосравшимся Наполеоном, сифилитиком и импотентом. Валяйте, если вам погоны так сильно жмут…

— Я такого никогда не говорил, — испугался Илефельд.

— Говорили-говорили. Вон, Франц свидетель.

Продолжительная пауза означала, видимо, молчаливое подтверждение Францем того, что он действительно слышал эти высказывания, и взвешивание Илефельдом всех «за» и «против» относительно исполнения своей угрозы.

— Итак, Зонненштайн фюреру не нужен, — мрачно подвёл итог Штернберг. — У фюрера и без того столько времени в запасе, что он может преспокойно отправить подлечиться на курорты все немецкие армии, вместе взятые, перед победоносным, прости господи, наступлением на Западе, в то время как американцы отплясывают в Ахене. О Санкта Мария и все апостолы, действительно, при таких потрясающих успехах, на кой дьявол фюреру сдались «сомнительные услуги мистиков»? А о том, что творится на Востоке, что силы русских во много раз превосходят наши, мы, значит, предпочли вовсе забыть, чтобы не обделаться, да?! — вновь заорал он.

Хайнц, напрочь забывший о своих обязанностях уборщика, окончательно утвердился во мнении, что понятия «субординация» для Штернберга просто не существует.

— Русские были остановлены ещё в октябре. Фюрер уверен, они не смогут продолжить наступательные действия. Все данные об их подготовке к наступлению — блеф. С нашей стороны, правильное использование резервов в людях и оружии способно сотворить чудо…

— Именно чудо нам сейчас и нужно, — яростно подхватил Штернберг. — Именно чудо я и собираюсь призвать нам всем на помощь. Я сделаю всё, чтобы спасти нашу страну от уничтожения. И мне глубоко плевать на тот бред, который вы называете «приказом фюрера». Этот клинический случай должен касаться только медиков, а уж никак не меня, не вас и не судьбы всей Германии.

— Вы не посмеете проигнорировать приказ фюрера, — отчаянно запротестовал Илефельд. — Приказы фюрера не оспариваются и не обсуждаются! Вы и так позволили себе слишком многое!

— Дорогой мой группенфюрер. — В голосе Штернберга зазвенела особая золотая струна, от звучания которой по спине Хайнца прошёл ледяной озноб. — Мы с вами ведь хотим расстаться добрыми друзьями, правда? Так вот, слушайте: вам не удалось передать мне приказ фюрера о прекращении операции. По той причине, что к моменту получения вами исторической директивы я уже успел отбыть к Зонненштайну, оставив вас в Рабенхорсте, основательно приболевшего — чем? — ну, придумайте что-нибудь поблагообразнее дизентерии. Вам ясно?

— Я вас не понимаю, — едва слышно сказал Илефельд.

— Вы всё прекрасно понимаете. Сделайте так, как я сказал, и мы с вами братья навеки. Дружба со мной, знаете ли, полезная штука. Особенно если у вас вдруг забарахлит здоровье либо приключатся крупные финансовые или служебные неприятности.

— Ваше предложение неприемлемо, — прошелестел Илефельд.

— В таком случае, сожалею, я вынужден вас убить, — произнёс Штернберг с ужасающим ледяным дружелюбием. — Что предпочитаете: телесные неполадки или несчастный случай?.. Мне действительно жаль. Я не люблю пользоваться подобными методами, но придётся.

На сей раз тишина, обрушившаяся за последними словами, была воистину страшной. Хайнц почувствовал, что у него начинают мелко стучать зубы. Ему было по-настоящему жаль незадачливого чиновника. Во вляпался человек…

— Я… я согласен, — хрипло произнёс Илефельд спустя минуту. — Я согласен, рейхсмагиер, на ваше предложение.

— Прекрасно. Я знал, что вы сделаете правильный выбор. На всякий случай предупреждаю: не пытайтесь нарушить наш уговор. Последствия будут для вас весьма плачевны. Но, думаю, до этого дело не дойдёт. Я уверен, на ваше благоразумие можно положиться.

Небольшая пауза предназначалась, вероятно, для того, чтобы господа офицеры скрепили договор пожатием рук.

— Вы шантажист, — угрюмо сообщил Илефельд.

— Тонко подмечено, — усмехнулся Штернберг.

— Идите, делайте ваше чёртово дело. И чтобы завтра к вечеру вас здесь не было.

— Слушаюсь, группенфюрер. — Штернберг издевательски щёлкнул каблуками.

Беседа, судя по всему, была закончена. Хайнц бросился домывать пол в кабинете, сообразив, что за истёкшее время вполне можно было вымыть три таких комнаты. Очень скоро услышал шаги у порога и почти против воли обернулся. Штернберг стоял в дверях, едва не подпирая головой притолоку, и смотрел на него.

— Всё слышали? — холодно поинтересовался офицер. По его тону нельзя было понять, сердится он на Хайнца за подслушивание или ему всё равно.

Хайнц замялся.

— У вас была прекрасная возможность убедиться, что я никогда не задаю вопросов просто так, — сухо сказал ему Штернберг и с металлом в голосе обратился к вошедшему следом Францу: — Передай Герману — пусть сворачивают связь. В ближайшие сутки меня ничто не должно беспокоить. Операцию проведём завтра на рассвете. Выезжаем в три часа утра. Всем подготовиться. Кёрнера — ко мне немедленно.

— Шеф, с вами же наверняка захочет связаться рейхсфюрер по поводу отмены операции…

— О да, знаю. Жду, не дождусь. Но увы-увы, телефонный кабель был оборван, ах, какая жалость. А радиостанция полностью вышла из строя… Я что, непонятно объясняю? Нужен наглядный пример? — С этими словами Штернберг схватил со стола телефонный аппарат, с треском выдрал из него провод и, широко размахнувшись, с оглушительным грохотом и лязгом шарахнул телефоном об стену.

Тюрингенский лес

5 ноября 1944 года

Утро выдалось ясным и поразительно холодным. Промёрзшие до дна лужи на окаменевшей дороге лопались под колёсами автомобилей со стеклянистым дребезгом, поникшую траву у обочины густо покрывал крупчатый синий иней. В овраги стекал слепой туман. Недосягаемое ошеломляюще-пустое небо медленно бледнело, осыпая на тёмную землю тусклую розоватую пыль приближающейся зари.

Один за другим гасли прожекторы, смолкало деловитое тарахтение генераторов. Со стороны чёрной реки, подёрнутой у берегов тонкой плёнкой льда, из дымки тумана наползала чешуйчатая тишина, намертво опутывающая шумную суету, последние полтора часа бесцеремонно нарушавшую покой древних камней. Вокруг капища выставили двойное оцепление, из грузовиков вытащили большие, в человеческий рост, металлические пластины на раскладных подпорках. Хайнц с товарищами был занят тем, что в компании угрюмых людей с незапоминающимися лицами тоже переносил и устанавливал вертикально эти странные конструкции, напоминавшие декорации для какой-то авангардистской театральной постановки. Оружие и всё снаряжение отделению приказали оставить в фургоне.

Среди прибывших были только люди Штернберга. Ни генерал Илефельд, ни его подчинённые при подготовке к операции не присутствовали, и, припомнив подслушанный вчера разговор, Хайнц подумал, что, скорее всего, они уже не появятся. Особая суета поднялась после того, как — Хайнц был этому свидетелем — к Штернбергу, следившему за подготовительными работами, подошёл какой-то замурзанный тип, смахивавший на запойного пьяницу, и сообщил явно что-то важное, что именно — Хайнц, разумеется, не услышал. До него долетело только одно имя — Эдельман. Выслушав донесение, оккультист заметно занервничал, на его бледном лице быстро проступили угловатые алые пятна, становившиеся всё ярче, пока он расхаживал между носившимися туда-сюда подчинёнными и хлёсткими металлическими окриками напоминал им о том, что у них у всех совершенно нет времени.

Пока было темно и резкий свет прожекторов и автомобильных фар выхватывал из туманного мрака отдельные куски действительности, подвергая их мгновенной проявке — заледеневшие ветви, ровное мощение какой-то вроде бы площади, гладкие бока каменных глыб, — Хайнц, занятый работой, не слишком интересовался тем, чтобы как следует оглядеться по сторонам. Но когда суета улеглась, а тусклое зеркало неба бросило на землю отсвет подступающей зари, в рассеивающемся сумраке и тумане проступили очертания картины, подобной которой Хайнцу ещё никогда не доводилось видеть.

Он стоял посреди небольшой круглой площади. В центре площади находилось нечто вроде низкого, но широкого постамента, а окружали её — Хайнцу сначала показалось, что это остатки крепостных стен, — приглядевшись, он с изумлением понял, что вокруг в несколько рядов возвышаются гигантские монолиты по четыре, шесть, восемь метров высотой и более трёх метров в ширину: каменные чудовища доисторического зодчества, огромные гладко обтёсанные плиты, поставленные на ребро. Между камней затаилась темнота, они словно стояли на страже ночи, нехотя пропуская на площадь утренний свет. От них тянуло пронзительным холодом, ледяными иглами впивающимся в самую сердцевину костей. Эти камни были самой вечностью, воплощённой, сконцентрированной и спрессованной до плотности гранита.

Хайнц невольно подобрался: какой-то ранее не востребованный инстинкт явственно подсказал ему, что он находится в храме. Да, именно, — и не в разорённом и мёртвом, а в действующем, живом, и Хайнц даже отдалённо не мог представить себе, церемонии какого невообразимого культа проводят в таком месте.

Металлические пластины на подпорках, нелепые шаткие поделки, зачем-то очутившиеся в древнем святилище, резали глаза вульгарной новизной.

Хайнц, оглядываясь, медленно повернулся — и обомлел. С той стороны укрытой туманом реки надвигалась серая стена, настолько огромная, что при взгляде на неё колени плавились от слабости. Это была почти отвесно вздымающаяся от самой воды скала, которую Хайнц вначале принял за гигантскую дамбу — настолько ровными были её склоны, — но более внимательный взгляд всё же различил природную слоистость песчаника, а не рукотворную гладкость бетона. В точности как монолиты капища, смутно подумал Хайнц, зачарованный и подавленный величием открывшегося зрелища. То же самое, только в десятки раз больше. Да ведь это же всё — единый комплекс, озарило его. И капище, и скала — всё это вместе и есть храм. «А я-то ещё презирал археологию, — раскаялся Хайнц. — Ничего себе «черепки»…»

Хайнц потерянно смотрел по сторонам. Если это храм, огромный, невообразимо древний, величественный — но всё-таки храм, архитектурное сооружение, — то где же устройство, про которое говорил командир? Устройство, позволяющее управлять временем? Хайнц переглянулся с Эрвином, стоявшим неподалёку и тоже недоуменно озиравшимся вокруг. Хайнцу показалось, что он слышит мысли товарища. Они оба на секунду усомнились во вменяемости командира, собиравшегося проводить, не иначе, какие-то шаманские пляски на древнем капище, но мгновенно отвергли это соображение, укоряя друг друга и раскаиваясь в кощунстве своих глупых догадок. Эрвин указал на слегка изогнутые полированные металлические экраны, установленные вокруг низкого постамента (алтаря? жертвенника?) в центре площади. Быть может, это и есть то самое устройство, предположил эрудированный Эрвин, — работающее, скажем, на принципе отражений. Да, наверное, благоговейно согласился Хайнц. В конце концов, почему нет. Они потрясённо уставились друг на друга, осознав, что каким-то образом сумели обменяться мнениями не произнеся ни единого слова.

Помощник Штернберга подошёл к алтарю и бухнул на него огромный чёрный чемодан, тот самый, что почти постоянно таскал с собой прикованным толстой цепочкой к браслету на запястье. Затем подошёл сам Штернберг, отпер чемодан и заодно освободил от металлического браслета своего оруженосца. Вдвоём они принялись доставать из чемодана тонкие раздвижные трубки и устанавливать их в углубления в мощении возле металлических конструкций. Некоторые трубки были совсем короткими, другие, раздвижные, — до полутора метров в высоту.

Чего это они делают, удивился Хайнц. Наверное, это ключ, догадался Эрвин. Они будут ориентироваться по положению теней от этих штуковин. Камни-то здесь, гляди, стоят так, что в любой день года утреннее солнце освещает площадь. Ну и где же тут обещанная машина времени, сердито полюбопытствовал только что подошедший Радемахер. Похоже, вот это она и есть, они её настраивают, решил Фриц Дикфельд. Да ну, как-то глупо она выглядит, не поверил Радемахер. И к тому же слишком уж просто. А тебе чего надо, шестерёнки, рычаги и кнопочки, съехидничал Харальд Райф. Наверное, это будет настоящее колдовство, размечтался Пфайфер, во будет потом о чём порассказать… Да ну тебя с твоим колдовством, рассердился на него Вилли Фрай. И вообще, вы все ничего не понимаете. Это же храм, храм Времени.

Никто из них не произнёс ни единого слова. Они изумлённо разглядывали друг друга, поражаясь невероятной реальности мгновенного безмолвного общения, когда всякая мысль становится одновременно и звуком, и эмоцией, и яркой картиной. Это оказалось восхитительно — но вместе с тем это было невероятно страшно. Потому что ничего больше нельзя было утаить.

От алтаря к ним направился Штернберг. Уже совсем светлое, залитое зарёй небо бросало розоватые отблески на его нелепые очки, на выбивавшуюся из-под фуражки длинную чёлку, на позолоченное навершие трости, которую он держал перед собой обеими руками, словно некий символ власти, жреческий жезл. Он странно, бессмысленно улыбался, и эта его улыбка больше походила на судорогу, изломавшую и без того исковерканное косоглазием лицо. Его правый глаз золотисто посверкивал предвкушением и ликованием, а в левом была мертвенная отрешённость ледяной пустыни. Казалось, он ничего уже не видел перед собой. Сосредоточенность его воли оглушала и ослепляла. Невольно Хайнц низко склонил голову — не заметив, что все его товарищи одновременно сделали то же самое.

Приказ, который они получили, был беззвучным, мгновенным и кристально-чётким, лишённым всякой словесной шелухи. Они сразу поняли, что и как им надлежит делать и что именно от них требуется. От них требовалось только одно: сила воли.

Они, все семеро, встали широким полукругом за алтарём, лицом к реке и к громаде скалы. Хайнц оказался с краю. Со своего места он хорошо мог видеть, как Штернберг, отдав трость, оружие, перчатки и фуражку бесшумно появившемуся и так же бесшумно исчезнувшему Францу, остановился у алтаря, постоял немного, заложив руки за спину, затем стащил очки и принялся тщательно протирать их скомканным белым платком. Пальцы у него дрожали.

Свет восходящего солнца уже окунул в расплавленное золото кромку скалы, охватывающей с запада низину с рекой и капищем. Между камней таяли остатки тумана. Древняя тишина развернулась подобно свитку с выцветшими письменами. Хайнц слышал лишь поскрипывание смёрзшейся травы под ногами солдат из оцепления. Полоса света на скале медленно-медленно ширилась и опускалась ниже. Штернберг стоял перед каменным возвышением, опустив голову, теребя и сжимая в пальцах белый комок платка. Хайнц вдруг со смущением заметил, что высоченный офицер дрожит как ребёнок. Хайнц чувствовал, как к отчаянной решимости командира всё больше примешивается неуправляемый страх. И испугался: в этом новом, насквозь прозрачном мире, мире мыслей, к нему внезапно пришло понимание, что командир не всё рассказал им про их общую миссию. Командир ни словом не упомянул о том, что кто-то из них может не уйти отсюда живым.

Первые лучи солнца коснулись самых высоких камней святилища. Штернберг перестал терзать платок, засунул скомканную тряпицу в карман, поправил на носу очки, принялся немилосердно в кровь обкусывать губы, затем сжал их в прямую черту. Солнце добралось до металлических пластин, и те разом вспыхнули нестерпимо-ярким блеском, выбивая слёзы из глаз. Внезапно свет залил всю площадь, живым, кровеносным, розово-золотым сиянием уравнивая древность камней с новизной металлических зеркал и торжественной громадой скалы за рекой. Штернберг резко выпрямился, вскинул лохматую голову, пригладил волосы, а потом как-то сгорбился и очень будничной походкой пошёл по кругу мимо металлических экранов, что-то подкручивая здесь, что-то пододвигая и поправляя там, выравнивая по положению тонких теней от железных стержней. После он ещё раз быстро прошёл по кругу, собрал все стержни и сложил сбоку от алтаря. Немного помедлив, поднялся прямо на алтарь и повернулся лицом к скале, простиравшейся в обе стороны ровной золотой стеной. Опустился на колени и низко, смиренно поклонился.

Именно теперь, при свете восходящего солнца, стало совершенно очевидно, что всё вокруг — и блестящие металлические экраны, и гладкие каменные плиты, и огромная скала за рекой — всё подчинено единому замыслу и служит единой цели. Каждая из деталей этой грандиозной системы в своём масштабе копировала другую, с её плавным изгибом вогнутого зеркала, и даже свод неба, казалось, повторял дугообразный изгиб скалы, охватывающей излучину реки. Зеркальные металлические пластины, зеркальная гладь речной воды, гладкие каменные плоскости, опрокинутое зеркало неба — это был целый мир изогнутых зеркал.

Штернберг поднялся с колен и начал говорить, протягивая вперёд пустые ладони, словно предлагая кому-то что-то невидимое. Он говорил громко и отчётливо, отзвуки его глубокого сильного голоса металлическим эхом метались среди высоких камней. Хайнц ни слова не понимал в шелестящих, звенящих и лязгающих звуках древнего мёртвого языка, но в то же время ясно чувствовал безжалостный смысл произносимого: говорящий просил о Времени, обещая взамен то, что некто неизвестный сочтёт нужным взять. Никогда прежде, ни в чьём голосе Хайнц не слышал столько благоговения, сколько было в этих странных словах, обращённых неведомо к кому. Штернберг говорил всё громче, умоляюще простирая руки, — но очень скоро умолк, оцепенев, опустив голову, будто ожидая решения своей участи. Хайнц во все глаза смотрел в ту сторону, куда обращался командир. Ничего не происходило. Совсем ничего. Лишь на мгновение почудилось, будто воздух перед скалой слегка дрогнул, чуть сместился, словно гигантская линза. Хайнц моргнул: нет, померещилось. Но Штернберг выпрямился с ликующей улыбкой, словно и впрямь только что получил важный знак, позволение и благословение на что-то запретное. Из смиренного просителя он превратился во всевластного хозяина. Беззвучным аккордом прозвучал его неслышный приказ, многократно отразившись от каменные глыб. Он воздел руки — вверх и в стороны, как ветви дерева, — торжествующе выкрикивая в холодное зияние солнечного неба какую-то сакральную бессмыслицу, вколачивая своё повеление в миропорядок ритуальными словами.

— Sal und Sig!.. Allfather Odhinn herjafather… Sig tiw herjafather… Sig Frija… Sig Thorr… Heil Donar!..

Внезапно его ликующее заклинание задушено оборвалось. Он странно дёрнулся, не опуская рук и не сдвинувшись с места, словно что-то крепко держало его за щиколотки и запястья. Дёрнулся снова, сильнее, с острым болезненным вскриком. Напуганный всем этим Хайнц бросился было ему на помощь, желая защитить неведомо от чего, но с паническим страхом почувствовал, что не способен сделать и шага. Вся сила и всё тепло стремительно вытекали из его непослушного тела, подобно крови из перерубленных артерий. Расползающаяся от ног слабость холодила спину и давила на плечи, пригибая к земле. Хайнц видел, как офицер, дёрнувшись в последний раз, затих, уронив голову на грудь, — и, тем не менее, обморочно обмякнув, продолжал стоять, или, скорее, висеть, его бессильные руки были неестественно вздёрнуты, словно он оказался прикован цепями к невидимой стене. Ещё Хайнц увидел, как упал один из товарищей, кажется Курт. Небо выцвело до нестерпимо-яркой белизны. В лицо упруго толкнула волна морозного воздуха. Больше не было теней — со всех сторон тёк ровный, разъедающий глаза белый свет. Хайнц поднёс дрожащие ладони к лицу, успев заметить, что воздух вокруг струится, словно вода, и перемещается глыбами, искажая очертания предметов.

«Такого ведь не бывает. Мне мерещится».

Но что бы всё творившееся ни значило, оно происходило на самом деле, перемалывая всякие представления о реальности. Это было настолько страшно, что Хайнц готов был бежать прочь без оглядки, и, верно, убежал бы, если б шинель вдруг не оказалась тяжелее слабого, будто бумажного тела: оно бесчувственным комком ударилось об устремившуюся вверх землю в каменном панцире. Уже лёжа, Хайнц увидел, как Эрвин и Фриц тоже упали, словно скошенные пулемётной очередью. Глаза заливало лилово-белым сиянием взбесившегося неба, исторгавшего воспалённый свет. «Наверное, это всё, — с тупой обречённостью подумал Хайнц, отстранённо изумляясь своему спокойствию. — Так вот зачем мы были нужны командиру. Вот и послужили. Прав был Эрвин…»

Что-то происходило с сознанием. Казалось, вдох длится долгие-долгие минуты и выдох — столько же, а каждый удар сердца отзывается в ушах протяжным гулом. Скорее бы это закончилось, ну хоть как-нибудь, вяло подумал Хайнц, наполовину скатившись в серый туман обморока. До предела натянутая мембрана тишины слегка дрожала от едва уловимого, на самой грани слышимости, глухого и низкого, будто бы подземного гудения. Постепенно этот загадочный шум был заглушён другим, более понятным: приближающимся гулом моторов. Внезапно остатки тишины лопнули от вполне обыкновенных, но представлявшихся совершенно невозможными здесь и сейчас звуков — отдалённых криков и стрельбы. Скоро стрельба послышалась ближе, вместе с густым надсадным рёвом двигателей и скрежетом гусениц по мёрзлой земле. За пределами капища творилось что-то явно не входившее в план и к тому же крайне скверное. Совсем близко раздались вопли, беспорядочный треск автоматов и тарахтение пулемётов, сквозь которые то и дело прорезался короткий звук, подобный шуму работающей цепной пилы. С таким звуком выплёскивал из себя свинцовую струю пулемёт MG 42, адская машина с бешеной скорострельностью. Хайнц знал, что у охраны Штернберга были другие пулемёты, старого образца, два стояли на бронетранспортёре — и ещё два солдаты установили в кустах на подъезде к капищу. Именно эти пулемёты сейчас огрызались в ответ. Грянул удар, от которого заложило уши, и ближайший пулемёт смолк. Незваные гости, судя по производимому ими шуму, вооружились куда более основательно.

Хайнц, едва живой от слабости, тщетно пытался подняться, но получалось лишь ползти, кое-как отталкиваясь локтями и коленями. В брезентовом фургоне за внешним рядом мегалитов остались винтовки. Только бы суметь добраться до оружия. «Защитить командира», — звенело в опустошённом сознании. Защитить командира! Ослепительно-яркий свет поубавился, но всё небо было затянуто неестественно-белой, с жемчужными проблесками, пеленой. Хайнц услышал, как кто-то подбежал к нему, перепрыгнул через него, как через мешок с песком, — и тут увидел, что это Франц. Ординарец заскочил на возвышение и бесцеремонно затряс Штернберга, который своей безвольной, изломанной чёрной вертикалью походил уже не столько на живое существо, сколько на букву людоедского шрифта, созданную из человеческого тела, на пароль из одного символа — не то классический «ипсилон», не то древняя «Альгиц». Хайнцу почудилось, что ноги офицера не касаются земли.

— Шеф, ради бога, — тормошил его Франц. — Шеф, у нас большие проблемы. Вы меня слышите? Господи, шеф…

Казалось, оборвались удерживавшие офицера невидимые путы: вздёрнутые длинные руки рухнули книзу подломленными ветвями, ноги подкосились, и он упал бы, если б его не подхватил Франц, сразу согнувшийся в три погибели под его тяжестью. Хайнц видел запрокинутое белое лицо Штернберга, с тусклым блеском белков закатившихся глаз, с глянцевыми струйками крови, тянущимися от носа и уголков рта.

— Шеф… Ну, шеф… — жалобно звал Франц, шаря по шее командира в поисках пульса. — Ну, вы чего, шеф…

Слезай оттуда, хотел крикнуть ему Хайнц, слезай немедленно, там тебе стоять нельзя, там опасно, и ты всё испортишь, — но сил не оставалось даже на то, чтобы разлепить губы. У самой головы вдруг с пронзительным визгом чиркнула о камень пуля. Мама родная, дёрнулся Хайнц. Этого ещё не хватало. Нас же тут, посреди площади, разделают в два счёта, как мишени в тире… Особенно командира… Командира! Хайнц с величайшим трудом приподнял голову. Франц тем временем спрыгнул с возвышения и стянул за собой Штернберга. Было что-то жуткое и мучительное в том, как волочились по камням крупные руки кудесника в сверкающих перстнях, долгие полы чёрной шинели, длинные сильные ноги в высоких офицерских сапогах. Хайнц отчаянно рванулся в сторону жертвенника — помочь унести, любой ценой защитить, но сил не оставалось даже на то, чтобы доползти до алтарного камня. Не успел Франц сделать и нескольких шагов, как на площадь обрушился свинцовый ливень. Франц упал на землю, подполз обратно к жертвеннику, таща с собой офицера, забился за алтарь и закрыл командира своим телом. Вокруг верещали пули, выбивая каменную крошку. «Господи, они ведь убьют его, убьют!» — уже одна эта мысль, казалось, раздирала сознание в кровавые лохмотья. Сейчас Хайнц желал только одного — оказаться на месте ординарца.

Где-то неподалёку раздался петушиный вопль:

— Стойте! Прекратите стрельбу!!! — Голос сорвался в фистулу и ржаво продребезжал: — Не стреляйте в Зеркала! В Зеркала не стреляйте, идиоты!

На подмогу вконец осипшему фальцету поспешил звучный баритон:

— Прекратить огонь!

Всё мгновенно стихло.

Хайнц боялся пошевелиться и потому не видел, чьи шаги приближаются к алтарю от восточного края площади.

Кто-то прошёл совсем близко. Хайнц медленно, едва дыша, повернул голову и скосил глаза. У алтаря стоял серый скособоченный человек в штатском и опасливо озирался по сторонам. «Где-то я его уже видел», — подумал Хайнц. Истёрханный тип, говорящий с акцентом. Он из свиты генерала Илефельда, вот что. Какой-то там иностранный учёный. Археолог или вроде того.

Тип в штатском побродил кругами, подобрал раскрытый чемодан и принялся собирать в него разбросанные у алтаря стержни-ключи. Скоро остановился, хмуро разглядывая что-то. Хайнц ещё немного повернул голову и помертвел: из-за угла алтаря виднелась простёртая рука в чёрном суконном рукаве с нашивкой в виде руны «Альгиц» и в крахмальной манжете. Под рукавом расползалась тёмная лужа крови.

Штатский слегка поддел носком нечищеного ботинка эту аристократическую, жреческую руку.

— Поглядите-ка, — негромко сказал он. — Ну мерзавец…

Штатский достал из кармана пальто видавший виды складной нож и срезал с офицерского запястья нелепый браслет из тонких деревяшек. Каждую из составлявших браслет пластинок с рунами он разломал на куски, надавливая ею на лезвие ножа. Завершив это загадочное дело, вновь склонился к беспомощной руке и попытался снять перстень с рубином.

— Ах ты, гад, — зашипел Хайнц, приподнимаясь на локтях. — Не трогай, паскуда! Шакал драный! Крыса помойная! Отойди от него, ты! Убью, мразь!

— Этот жив, — невозмутимо констатировал сверху уже слышанный ранее благозвучный баритон. — А вы утверждали, он мёртв.

— Простите, герр Эдельман, — стушевался штатский, оставив свои мародёрские намерения. — От его ауры мало что осталось, легко и ошибиться…

Чьи-то жёсткие руки подняли Хайнца за плечи и поставили на ноги. Локти заломили за спину. Прямо перед ним стоял офицер в светло-серой шинели с петлицами штурмбанфюрера СС. Он пристально посмотрел на Хайнца. В умных и строгих глазах читалось презрение напополам с жалостью.

— Пр-редатель, — выдохнул Хайнц, с ненавистью глядя в эти красивые серо-голубые глаза под ровной линией лакового козырька, в это мужественное и благородное лицо. — Ш-шкура поганая, — добавил он шёпотом, не опуская глаз под спокойным взглядом офицера. — В безоружных стрелять… — Тут в нём всё разом сорвалось в раскалённую пропасть, и он завизжал, обдирая горло: — Ты убил командира!!! Сука вонючая, ты убил командира!!! Ты понимаешь, дерьмо ты такое, что ты наделал, ты убил его!!!

— Уведите этого истерика, — брезгливо велел офицер.

На краю площади несколько автоматчиков стерегли жалкую горстку оставшихся в живых из отряда Штернберга. Хайнц увидел, как к машинам несли на шинели раненого с безобразным кровавым пятном сбоку на животе. Издали трудно было разглядеть лицо, но Хайнцу показалось, он узнал Фрица Дикфельда. На площади остались лежать четыре тела: два в серой форме и два в чёрной.

— Пауль. Харальд, — тихо сказал стоявший рядом Эрвин. Голова у него была обмотана бинтами, быстро пропитывающимися кровью, буйные рыжие волосы превратились в тёмные сосульки. Глаза друга были пустые и совершенно безумные.

— Мы с Куртом пытались добраться до винтовок, — глухо прибавил Эрвин. — Но не успели… Не успели…

Хайнц тупо уставился в землю. Сознание никак не переваривало произошедшее. Всё больше и больше тошнило, кружилась голова. Бессмысленность и ужас, ужас и бессмысленность. Это что же — Пауля нет? Харальда?.. Командира… И командира… И как же теперь?.. Всё перевернулось вверх дном и поплыло в пустоту. Хайнц почувствовал, как его подхватили и усадили на камни. Эрвин сел рядом.

— Что тут вообще произошло? — немного придя в себя, шёпотом спросил Хайнц.

— Мы задержаны, потому что нарушили приказ фюрера, — с незнакомой мертвяще-ядовитой интонацией усмехнулся Эрвин.

— Это называется «задержаны»?..

— Мы оказали вооружённое сопротивление. Так они говорят. Хотя они первые открыли огонь.

От сидевшего рядом Эрвина пахло кровью. Боже, неужели нельзя было обойтись без всего этого? Неужели командир не предвидел?.. Предвидел, более того, знал, но пренебрёг, понял Хайнц. Потому что никакой он не бог. Всего лишь самонадеянный и безрассудный авантюрист.

— Нас теперь что, расстреляют? — безнадёжно спросил Хайнц.

— Откуда мне знать, — бесцветно произнёс Эрвин.

— Ну, вы заткнётесь там или нет? — прикрикнул на них упитанный конвойный в чине ротенфюрера.

— Сам заткнись, окорок, — огрызнулся Хайнц.

— Ты, умник, захлопни брехало или пеняй на себя, — пригрозил конвойный.

Эрвин успокаивающе похлопал Хайнца по плечу:

— Хайни, ну всё. Не надо. Всё уже…

Действительно, всё, с горечью подумал Хайнц. Была невероятная надежда, было ожидание чуда, да что там, было самое настоящее чудо, начавшееся ещё там, на плацу в Адлерштайне, — и нет. Ничего теперь нет.

Хайнц посмотрел поверх голов конвойных. Бросил короткий взгляд — и надолго замер, глядя в жемчужную вышину. Всё пугающе-непознаваемое и невероятное никуда не исчезло. Оно холодно наблюдало за копошащимися на площади людьми. Потемневшее небо по-прежнему было до горизонта укрыто неестественной жемчужно-лиловой дымкой, в которой теперь мелькали какие-то слабые, но тревожные красноватые вспышки. Громада скалы отражала идущий неведомо откуда серебряный свет, многократно преломлявшийся в отвердевшем воздухе. Над капищем медленно-медленно летели две птицы, едва взмахивая крыльями, и вдруг растаяли, на мгновение, оставив после себя белёсые тени.

Офицер тоже смотрел вверх.

— Действительно, очень загадочное место, — сказал он штатскому, сосредоточенно собиравшему и складывавшему последние стержни. — Но, откровенно говоря, я представлял себе машину времени совсем иначе.

Его негромкие слова были прекрасно слышны даже на краю площади. Очевидно, мегалитический комплекс, помимо всего прочего, создавал какие-то необычные акустические эффекты.

— Значит, вы утверждаете, что происходящее здесь может повлиять на ход времени во всей стране? — продолжал офицер.

— К счастью, ритуал не завершён, — штатский приблизился к офицеру и протянул костлявую руку. — Герр Эдельман, я от всей души благодарю вас за помощь. Теперь у нас есть надежда, что скоро наступит долгожданный мир…

— B первую очередь, ваши благодарности должны быть адресованы фюреру, — усмехнулся Эдельман. — Если бы не его так вовремя подоспевшее распоряжение, Шелленбергу не удалось бы так скоро меня вытащить и прислать мне на помощь достаточно людей… Да, я всегда верил в то, что на свете всё-таки существует справедливость.

Хайнц, слушал их, дрожа от ненависти. Ишь, «справедливость».

— Вы знаете, как теперь всё это остановить, герр Габровски? Где у этого доисторического устройства находится рубильник? — Офицер опасливо поглядывал на болезненно-алые беззвучные вспышки в недрах наливающегося темнотой неба. Со стороны реки то и дело накатывался странный ветер, ощущавшийся скорее как удар воздуха. Временами слышался далёкий басовитый звук, напоминавший гул землетрясения.

— К нашему счастью, ритуал не завершён, — повторил штатский, — но… да… Разумнее будет, конечно, привести устройство в состояние равновесия. Иначе в окрестностях могут возникнуть некоторые, гм… пространственно-временные аномалии. В теории мне известно, как управлять Зонненштайном. Но для ритуала требуется жертва.

— Жертва? — неодобрительно переспросил офицер. — Это как понимать?

— В самом прямом значении слова. Человеческая жертва Зеркалам Зонненштайна. Или, как говаривали в прежние времена, жертва духу этого места… Таковы условия работы комплекса, — извиняющимся тоном пояснил Габровски. — Принесение жертвы далеко не всегда заканчивается её гибелью. Человек представляет себя на суд Зеркал, и Зеркала решают, забрать его жизнь или сохранить. Также Зеркала могут вообще отвергнуть жертву. Именно это чаще всего и происходит.

Эдельман слушал весь этот бред с вытянувшимся лицом.

— Честно говоря, смахивает на полнейшую чепуху…

— Тем не менее, это правда. Вы же видите, что происходит вокруг.

Аргумент был неопровержимым.

— В таком случае привлеките к делу тех парней, обученных Штернбергом, — предложил офицер. — Им ведь удалось привести эту систему в действие.

— Боюсь, ничего не выйдет. Энергетически они уже сильно истощены. Кроме того, они фанатики, даже не просто фанатики, а рабы Штернберга. Подчиняются только ему и никому больше. Вы знаете, этот Штернберг — большой специалист в области парапсихологии и рунической магии. Он буквально приковал их к себе. Забрал часть их разума, часть души. Они уже не могут существовать сами по себе. Если их хозяин умрёт, они тоже погибнут или сойдут с ума. Кстати, раз этого не произошло, значит, маг всё ещё жив.

— Это следует исправить, — заявил Эдельман, направляясь к жертвеннику.

Хайнц помертвел.

— Нет! Не смейте!!! — заорал он и бросился вперёд, но тут же упал, получив по лицу прикладом автомата. Он зажал ладонью разбитые губы, чувствуя, что рот наполняется солёным, а передние зубы ощутимо шатки.

Кинувшиеся было вслед за Хайнцем Эрвин и Курт попятились под прицелами автоматов.

Солдаты Эдельмана в спешном порядке стали уводить арестованных подальше от капища. Радемахера и Эрвина, которые пытались сопротивляться, подгоняли пинками, ударами прикладов и угрозами пристрелить на месте, звучавшими отнюдь не просто присказкой. К силившемуся подняться Хайнцу подошёл упитанный ротенфюрер и двинул под рёбра так, что Хайнц, задохнувшись от боли, вновь повалился на землю.

— Это тебе за «окорок», вошь тифозная.

— …А как же распоряжение рейхсфюрера доставить Штернберга живым? — спросил штатский.

— Убит при попытке к сопротивлению, — пояснил Эдельман, доставая оружие. Пистолет он держал в левой руке. — Мой начальник вовсе не будет огорчён таким исходом дел. Он сумеет убедить Гиммлера, что всё сделанное нами — к лучшему. Помогите-ка мне убрать этого бедолагу, — попросил он штатского. Вместе они приподняли мёртвое тело.

— Какая поразительная средневековая преданность, — изумился Габровски. — Погибнуть, грудью прикрывая хозяина. В этом есть что-то азиатское…

— А ведь вы правы, он действительно остался жив, — заметил Эдельман. — И, кажется, приходит в себя.

— Я бы не стал ждать, покуда он очнётся, — опасливо произнёс Габровски.

— Я хочу, чтобы он знал, от чьей руки погибнет.

Хайнц снова сделал попытку подняться. На руку ему наступила тяжеленная, как танк, нога в перемазанном глиной ботинке. Хайнц сдавленно вскрикнул.

— Ну что, глиста, проси прощения, — с ленивым благодушием приказал ротенфюрер. — И заодно вылижи мою обувку.

Хайнц порывался выдернуть кисть руки из-под подошвы, но ротенфюрер навалился всем весом, и перед глазами всё поплыло от боли.

— Ты, жирное дерьмо, — отчётливо выговорил Хайнц. — Возьми поссы на свои сраные башмаки, станут чистыми. Или, думаешь, не попадёшь?

Солдат убрал ногу с руки Хайнца и принялся, громко сопя, методично обрабатывать его сокрушительными пинками. Притомившись, мучитель напомнил:

— Проси прощения, недоносок! Не то из тебя отбивную сделаю. Ну и чего тебе смешно, кретину?

Хайнц, лёжа на холодных камнях, смотрел в невозможное, неземное густо-фиолетовое небо с алыми вспышками и улыбался разбитым ртом.

— Слушай, а это правда, что свиньи никогда не смотрят вверх? Ты, боров, должен знать.

Он извернулся, защищая живот от нового удара.

На алтарь легла крупная длиннопалая рука в драгоценных перстнях. Штернберг сел, опираясь на низкий стол жертвенника. Его покачивало из стороны в сторону, из носа текла кровь.

Эдельман навёл на него пистолет:

— Надеюсь, вы меня узнали, рейхсмагиер. Надеюсь, вы уже поняли, что ваша преступная затея провалилась. Я бы предпочёл, чтобы вы и все вам подобные предстали перед судом будущей свободной Германии. Хотя, конечно, было бы наивно надеяться, что вы станете дожидаться суда. Но всё же на этом свете существует справедливость…

Грянул гулкий винтовочный выстрел. Эдельман пошатнулся, упал на подломившиеся колени и опрокинулся навзничь. На его светло-серой шинели, на груди, быстро расплывалось ярко-алое пятно. На мгновение настала пронзительная, ошарашенная тишина. Приподнявшись, Хайнц увидел на противоположной стороне площади укрывшегося в тени огромных камней Вилли Фрая. Подросток Вилли, спокойный и собранный, как на стрельбище, передёрнул затвор и снова вскинул винтовку (как, когда успел её раздобыть?), ловя на мушку штатского. Тот успел распластаться по земле, спрятавшись за жертвенником. Тогда Вилли вторым выстрелом уложил стоявшего ближе прочих к Штернбергу солдата. В него самого уже палили со всех сторон. Он скрылся среди камней, несколько человек бросились за ним. Между мегалитов забились вспышки и трескучее эхо коротких очередей. Очень скоро всё стихло.

Штернберг, шатаясь, поднялся на ноги. Высоченный и широкоплечий, он, возвышаясь посреди пустой площади, был идеальной мишенью. Десятка два автоматчиков целились в него, но никто не посмел выстрелить. Он постоял, неустойчиво переступая с ноги на ногу, и рухнул на колени. Осторожно, словно отказываясь принять очевидное, потрогал неподвижное тело Франца, приподнял, привлёк к себе. За его склонённой спиной штатский, пригибаясь, тащил чемодан.

А Штернберг смотрел куда-то вдаль, тихо поглаживая мёртвое лицо оруженосца. Сейчас, перемазанный своей и чужой кровью, страшный как упырь, он выглядел сущим чудовищем в чёрной шкуре, с драконьим гребнем приподнятых порывами ветра светлых волос, с совершенно незнакомым, неживым лицом, на котором провалившиеся в кромешный мрак глаза были скрыты надтреснутыми очками. Он встал, поднял тело ординарца — так легко, словно крепко сложённый юноша весил не больше ребёнка, — и бережно уложил на алтарный камень. Сам опустился рядом на землю, что-то бормоча и мотая головой, точно полоумный. Потом поглядел вперёд и вверх, на равнодушную громаду скалы. Тишина разбилась вдребезги под его протяжным хриплым воем, полным горчайшего бессилия и непримиримого чёрного бешенства.

За криком лавиной обвалилось многократное эхо. Набирающий силу ветер принёс редкие хлопья снега и — удивительное тепло, дохнувшее со стороны реки, словно там стояла гигантская печь. По площади вместе с позёмкой пробежала волна рыже-жёлтых листьев, взявшихся неведомо откуда, — ведь все деревья в округе стояли голые, оцепеневшие от холода, а опавшая листва давно почернела от дождей и смёрзлась под покровом густого инея. Следующий порыв ветра, горячий и свежий, был наполнен — немыслимое дело — явственно ощутимым ароматом цветов; вперемешку со снегом по площади мело белые яблоневые лепестки, и следом за ними летели жёлтые листья. Солдаты забеспокоились, заозирались кругом, не зная, что предпринять. Роща по правую сторону от капища на глазах затуманивалась зелёной дымкой стремительно проклёвывающейся листвы, а по левую сторону деревья стояли потемневшие, мёртвые, и под порывами ветра с них осыпалась кора. Холодный яркий свет был рассеян в воздухе, словно пыль. Небо было фиолетово-чёрным.

Штатский первый понял, что пришла пора сматываться. Он, мелко семеня, пересёк площадь, запетлял между камнями и припустил во весь дух, натужно клонясь набок под весом украденного чемодана, — но побежал не к машинам, а совсем в другую сторону, к лесу. Никто, кроме Хайнца, не обратил на него ни малейшего внимания. Все зачарованно смотрели, как в чёрном небе ветвятся беззвучные молнии, а пологий берег реки густо покрывается весенними цветами. Между тем роща уже сменила глянцевую зелень на осеннее золото, и тихо летел невесомый редкий снег, вкрадчиво трогая нежные цветы. Загипнотизированная природа была переполнена нереальной, отравляющей красотой горячечного сновидения.

Первый вопль нечеловеческого ужаса раздался прямо над ухом у Хайнца. Хайнц стремительно обернулся. Его мучитель, ротенфюрер из отряда Эдельмана, отшвырнул автомат, как ядовитую змею, и, не переставая вопить, вытаращился на свои руки в расползающихся вязаных перчатках. Лицо ротенфюрера странно переменилось — щёки обвисли, под глазами набрякли мешки, нос огрубел и потяжелел, да и вся его плотная фигура, казалось, с каждым мгновением всё больше раздавалась вширь, пригибалась к земле. Солдат бросился бежать. Хайнц так и не понял, что произошло. Он поглядел на брошенный автомат. Оружие покрывали шелушащиеся язвы ржавчины, растущие прямо на глазах. Хайнц оторопело наблюдал за этим зловеще-стремительным процессом, чувствуя, как по спине течёт холодный пот.

Среди камней забились срывающиеся крики и отчаянная пальба. Солдаты стреляли куда попало, швыряли оружие, бестолково носились туда-сюда, кто-то побежал к машинам, кто-то упал и больше не поднимался. Два грузовика, один с арестованными, другой порожний, с рёвом рванулись с места. За ними последовали ещё один автомобиль и два мотоцикла. Прочие машины уже не заводились. Люди убегали по дороге без оглядки, точно их преследовала вся преисподняя. Некоторые остались лежать у мёртвых машин.

Снег сменился редким, не по-осеннему тёплым дождём.

Хайнц осторожно поднялся, морщась, хватаясь за помятые бока. Ему хотелось только одного: скорее уйти прочь с этого трижды проклятого места и никогда, никогда больше сюда не возвращаться. Но он не мог оставить здесь командира. Прихрамывая, Хайнц двинулся куда-то вперёд, обходя неподвижные тела, распростёртые на блестящих от влаги тёмных гранитных плитах. На погибших старался не смотреть. Однако случайный взгляд выхватил чью-то скрюченную руку, сморщенную, высохшую, точно прокопчённую, всю покрытую похожими на крупу коричневыми пятнами, с безобразными жёлтыми ногтями. Хайнц смотрел и смотрел, не понимая, вглядывался, хотя и не желал глядеть, и невольно подходил всё ближе, и даже наклонился, чтобы лучше было видно — совсем как в ночном кошмаре, когда тошное любопытство оказывается сильнее самого дикого страха. Шинель мёртвого солдата расползалась от ветхости, а под заросшим ржавчиной шлемом было ссохшееся, как сушёный плод, с провалившимися глазницами, лицо древнего старика. Хайнц отшатнулся, тихо взвыв от ужаса.

Наверное, с ним случилось что-то вроде обморока. Обнаружил он себя идущим по площади дёрганой, шаткой походкой. Он чувствовал себя последним живым существом на всей земле. Он размахивал руками, расталкивая вязкий воздух, и задушено звал: «Командир! Командир!..» — не отводя взгляда от сидящего на земле человека в чёрном, уронившего голову на алтарный камень. Он не смел думать о том, что будет делать, если сейчас окажется, что на месте командира — тоже такой вот жуткий стариковский труп в сгнившей одежде, — будто считаные минуты обернулись столетием… Ошарашенный этой внезапной мыслью, Хайнц посмотрел на собственные руки, на миг кромешного ужаса приняв пятна грязи и засохшую кровь за отметины времени. Помедлив, положил дрожащую ладонь на плечо офицера. Тот сразу обернулся, да так резко, что Хайнц отскочил.

Лицо Штернберга было по-прежнему молодым, но совершенно безжизненным и, как никогда, до гротеска, уродливым: с кровавыми потёками, правый глаз почти закатился за веко, а тусклый левый казался незрячим. Штернберг долго смотрел на Хайнца, будто не узнавая.

— А, это вы… — холодно произнёс он наконец. Помолчав, бездушным стальным тоном добавил: — Я должен во что бы то ни стало завершить операцию. Вы мне в этом поможете. Вам ясно?

В его голосе, холодном, как арктическая пустыня, не оставалось ни тени эмоций.

— Т-та-так точно, оберштурмбанфюрер… — Хайнц не мог пересилить дрожь кривящихся и прыгающих губ. — Ра-разрешите д-доложить, оберштурмбанфюрер… Тут один штатский украл ваш чемодан. Покидал в него все эти стержни и смылся. Я видел, куда он побежал… И ещё… — Хайнц хотел рассказать про мертвецов со старческими лицами, но только, заикаясь, тыкал рукой куда-то в сторону, а другой рукой размазывал по лицу мокрую грязь, невнятно приговаривая:

— В-виноват… в-виноват, оберштурмбанфюрер…

Он изо всех сил старался держать себя в руках, чтобы не позориться перед командиром (жив! жив ведь!), но получалось плохо.

Ледяное ожесточение на лице офицера сменилось неопределённым пустым выражением, словно он тяжело приходил в себя после глубокого наркоза. Он посмотрел на Хайнца почти растерянно. Обвёл шальным взглядом площадь, на которой больше не осталось ни единой живой души. А потом сделал то, что вмиг смыло весь кошмар последних часов, то, из-за чего Хайнц сразу простил ему всё. Штернберг взял Хайнца за плечи, грубо встряхнул, примял к себе и тихо произнёс:

— Ты молодец… Не сбежал, не сдрейфил… как все эти шавки. Ты же просто молодец. Один я тут сейчас свихнулся бы.

Хайнца поразило неожиданное «ты» вместо привычного холодно-насмешливого и высокомерно-снисходительного «вы». Ему хотелось сознаться, что остался он здесь, в общем, случайно, что его должны были угнать с площади вместе с остальными, и угнали бы, если б он держал язык за зубами, — но для этого требовалось произнести слишком много слов, да и нужно ли было, если стоявший рядом и так прекрасно всё слышал. Хайнц явственно ощутил, что именно в этот момент его произвели в какое-то совершенно новое качество, что он преодолел важный рубеж, шагнул сразу на десяток ступеней вверх.

— Мы догоним этого чёртова предателя, — сказал Штернберг. Странно было слышать в такой близости его глубокий, объёмный, будто бы материальный голос, текстура которого словно передавалась воздуху, слегка щекотавшему в ушах. — Мы быстро его найдём, он не мог далеко уйти с таким грузом. А затем вернёмся сюда и завершим операцию.

«Мы», — мысленно с упоением повторил Хайнц.

Штернберг отодвинул его от себя, ещё на мгновение задержав на его плечах большие горячие ладони. Ещё никогда Хайнц не ощущал такой своей значительности — не один среди многих подобных, а единственный из всех — в этом пьянящем чувстве было что-то от родственных, братских уз, что-то от избранничества.

— Подыщите себе оружие, — велел Штернберг, отворачиваясь. — И поторопитесь, у нас нет времени.

— Слушаюсь, оберштурмбанфюрер! — истово выкрикнул Хайнц, не сразу сообразив, что оружие придётся позаимствовать у покойников.

У тех самых, погибших непонятной и чудовищной смертью, с наружностью древних стариков. Да и автоматы-то им под стать, сплошь ржавый хлам, убедился Хайнц, пересилив отвращение и подойдя поближе к трупам, выглядевшим так, будто они пролежали на площади уже не меньше недели. Время, за считаные минуты убившее этих людей, теперь стремительно пожирало их ветхую плоть. Хайнца затошнило. Он оглянулся на офицера, вновь склонившегося к погибшему ординарцу. Штернберг, как мог, оттёр своим платком кровь с лица Франца, снял с шеи серебряный орден на трёхцветной ленте, Рыцарский крест за военные заслуги с мечами, и надел на шею оруженосцу. Наклонился ещё ниже, коснулся щекой пепельно-бледной, в проступивших веснушках, щеки юноши и пошёл прочь. Проходя мимо Хайнца, подобрал валявшуюся под ногами изъеденную ржавчиной железяку и протянул ему. Груда ржавчины, словно в сновидении, на глазах обращалась в новенький, пахнущий ружейным маслом автомат. Хайнц онемел. Это так обыденно сотворённое чудо возрождения уничтоженной вещи потрясло его даже больше, чем все увиденные ужасы. Но если вещи можно вернуть жизнь, то почему же…

— Зеркала не воскрешают мёртвых, — сухо ответил Штернберг на невысказанный вопрос и направился к машинам — некоторые из них стояли как пустые панцири доисторических животных, рассыпаясь от ветхости ржавой чешуёй, а другие выглядели новее прежнего — и скоро вернулся в фуражке, вооружённый пистолетом и своим длинным кинжалом, неся с собой карабин, стальной шлем и пару брезентовых подсумков с магазинами для автомата. Каску он вручил Хайнцу, хотел поменять карабин на автомат, но, поколебавшись, оставил карабин себе и отдал Хайнцу подсумки.

Ничего больше не сказав, быстро пошёл в ту сторону, где на пологом травянистом пригорке с приотставшими от леса тонкими деревцами виднелась на ковре инея одинокая цепочка вихляющих следов с пунктирной бороздой по правую сторону. Вору, видать немалых усилий стоило уволочь полный чемодан, ценность которого Хайнц сейчас видел единственно в том, что он принадлежал командиру, — ведь все экраны, или, как называл их Штернберг, Зеркала, по счастливой случайности не задетые пулями, торжественно стояли на месте, ожидая достойного завершения обряда.

— Там ключи, там документация, всё это не должно попасть в руки врагов, — бросил через плечо Штернберг, ушедший уже далеко вперёд. — Прибавьте шагу.

Но Хайнц ещё немного помедлил, озираясь. От капища в ноябрьскую стужу веером расходились клинья смещённого, вырванного из всеобщего порядка времени, и куст шиповника стоял неподалёку, словно располосованный надвое: пунцовые цветы соседствовали с заиндевевшими колючками. Хайнц пустился догонять офицера, чьи размашистые шаги оставляли отчётливые следы, в каком-то нечеловеческом масштабе накладывавшиеся на суетливые смазанные следы беглеца.

* * *

Чтобы не отстать от Штернберга, шествовавшего размеренной и, казалось, даже ленивой походкой, Хайнцу приходилось то и дело срываться на бег. Под ноги подворачивались узловатые сосновые корни, и Хайнц, оступаясь, клял про себя поляка, зачем-то кинувшегося в лес, вместо того чтобы избрать в качестве пути для своего бестолкового бегства дорогу. Штернберг, сосредоточенно смотревший вперёд и вроде бы не обращавший больше на Хайнца никакого внимания, выглядел опасно отравленным утратой и неудачей — и одновременно казался напоенным ими же до состояния абсолютной неуязвимости. Чудилось, он своим целеустремлённым громоздким и чеканным шагом пройдёт сквозь любую преграду, перед ним в страхе расступятся воды, а топи превратятся в каменистую твердь. Хайнц не мог себе представить, что ждёт злосчастного поляка.

Чем дальше они уходили от Зонненштайна, тем более бледным и будничным становилось небо, там, на капище, ужасавшее инфернальной лиловой чернотой. Сквозь плывущие в вышине ветви сосен крался сумеречный свет. Штернберг ещё ускорил шаг.

Автомат тяжело бился в грудь. Хайнц думал о польском археологе. Представлял, как этот тощий серый человек в жиденьком пальтишке куда-то тащит через морозный лес неподъёмный чемодан, возможно догадываясь, что его преследуют. Что он говорил об этом капище? «Возникнут пространственно-временные аномалии». «Для ритуала требуется жертва». Археолог был единственным, кто не повёл себя как идиот, когда началась вся эта чертовщина. Он явно очень многое понимает… А ведь у него даже нет оружия, вспомнил Хайнц. Хайнцу вовсе не хотелось убивать безоружного штатского. Забрать у него чемодан да отпустить на все четыре стороны. Но командир наверняка не позволит. Будет мстить за своего Франца… Хайнц покосился на угрюмого Штернберга. «Вот если бы я один ловил беглеца, я б его, пожалуй, прежде чем отпустить, как следует расспросил про этот Зонненштайн, вот что. И ещё про командира, обязательно…»

«Вот мерзавец», — всплыло в памяти гневное восклицание, что вырвалось у поляка, когда тот торопливо стащил с руки лежавшего без сознания офицера вполне безобидного и нелепого вида браслет с руническими значками. Хайнц никогда не обращал особого внимания на этот браслет: мало ли какие побрякушки носит странный эсэсовец. А поляк уничтожил браслет тщательно, будто ампулу с опасным ядом.

«Они сильно истощены энергетически. Это было сказано про нас. Верно сказано. До сих пор слабость такая, что ноги едва несут».

«Они… они фанатики. Они рабы Штернберга. Разве я — раб? Я же не чувствую себя рабом».

«Штернберг — специалист в области парапсихологии и рунической магии. Он буквально приковал их к себе. Забрал у каждого часть личности. Они повинуются только ему и никому больше.

Они уже не способны существовать сами по себе. Они не смогут без него жить… Это что — правда? А разве нет?..»

Хайнц вздрогнул, вспомнив, что его спутник слышит каждую его мысль, и с опаской посмотрел на офицера. Но тот даже не обернулся. Похоже, ничего не слышал, думая о чём-то своём, чёрном и пронзительном, без устали гнавшем его вперёд.

«Хайль Штернберг. Это я сам сказал. Я ведь ни о чём и не думаю, кроме него».

Вилли Фрай любил повторять: «Он самый лучший командир на свете…»

«Да ничего подобного. Штернберг — никуда не годный командир. По его вине погибли почти все его подчинённые…» Хайнца потрясло кощунство собственных мыслей, но он уже не мог остановиться.

«Большой специалист в области парапсихологии. И магии. Буквально приковал их к себе… Забрал их души…»

Хайнцу припомнился жутковатый ритуал, который офицер учинил над ним посреди высохшего поля, на стрельбище. Совершенно непонятный ритуал, оставивший лёгкий сладко-стыдный привкус чего-то непристойного. И ещё — тонкий шрам на груди, шрам в виде какой-то руны. В точности такую же руну Хайнц потом видел на одной из деревянных пластинок эсэсовского браслета. Всего этих пластинок было семь…

«Нас тоже было семеро. Было».

Хайнц замедлил шаг. Долговязый человек быстро уходил прочь в инистую дымку оцепеневшего леса. Полы шинели распахивались, точно чёрные крылья. Высокая фуражка напоминала митру. Помесь военного и священника. Офицера и епископа — нет, кардинала. За плечом у него был карабин, на боку — пистолет и ещё этот его длинный кинжал в придачу. Зачем ему всё это? Он сам — ходячее оружие невероятной силы. Он вызывает огонь, он управляет временем. Управляет людьми. Управляет любовью людей. Он питается ею — иначе откуда же вся его сверхчеловеческая мощь?

Хайнц сделал попытку возненавидеть этого человека, своей блажью погубившего его товарищей. Не получалось. Хайнц попробовал ещё раз. Никакой этот Штернберг не командир. Собственник, вздумавший распоряжаться их жизнями. Выкупить ценой их жизней возможность победы.

Похоже, последние мысли Штернберг всё-таки услышал или попросту заметил, что сопение Хайнца больше не раздаётся за его спиной. Офицер остановился и обернулся. Он был довольно далеко. Хайнц, уже отдышавшись, с независимым видом поправил ремень автомата и поглядел в сторону, чувствуя под рёбрами холод мрачного азарта и какой-то непонятной вины.

— Что у вас там случилось? — недовольно спросил Штернберг. — Ногу стёрли?

Хайнц не ответил. Он обмирал от собственной дерзости. Сделать что-то наперекор этому всемогущему человеку. «Наверное, я начинаю освобождаться из-под его власти, — подумал он, — ведь амулет-то с нашими рунами уничтожен…»

Штернберг тут же схватился за левое запястье. Вот так-то, отметил про себя Хайнц, значит, этот дурацкий браслетик и впрямь имел большое значение.

Офицер вопросительно поглядел на Хайнца и сразу как-то сник. Видать, прочёл, что творится в голове у его последнего подчинённого.

— Что, так и будете теперь стоять? — холодно поинтересовался Штернберг.

Хайнц не ответил.

— Ну и стойте. — Оккультист повернулся и пошёл дальше, прежней стремительной и одновременно размеренной походкой. Хайнц почувствовал себя крайне глупо. «Что и кому я пытаюсь доказать? Командир как-никак. Я ему действительно нужен».

Хайнц подождал ещё немного и пошёл следом за офицером, поторапливаясь ровно настолько, чтобы не потерять высокую чёрную фигуру среди тёмных сосновых стволов. «Я не раб, — твердил про себя Хайнц. — Я никому не раб».

С неба медленно падали редкие, огромные ветвистые хлопья. Скоро снег стал мельче и повалил гуще. Хайнцу пришлось сократить расстояние между собой и Штернбергом, чтобы не потерять того из виду. Снег быстро скрыл все следы, и, Хайнц заметил, офицер теперь часто наклонялся к земле, трогал её рукой и словно бы спрашивал что-то. Шёл он по-прежнему очень уверенно: то, что следы беглеца исчезли под снегом, его нимало не смущало.

Хайнц горстями брал снег и сыпал в рот, пытаясь утолить давно мучившую его жажду. Воды получалось чуть, от оседавшей во рту снежной ваты холодом заломило зубы и нёбо, и вновь разболелись разбитые губы. Шедший впереди Штернберг снегом умыл перемазанное кровью лицо, на отлёте держа за дужку очки. На Хайнца он ни разу не оглянулся.

Шли долго. По расчётам Хайнца, они уже давным-давно должны были выйти к деревне. Очень удивляло то, что им ни разу не попалось по пути ни одной дороги, ни одной тропы, вообще ни намёка на человеческое присутствие. «Никогда бы не подумал, что в Тюрингенском лесу есть такая глушь», — изумлялся Хайнц.

Штернберг остановился, нагнулся и принялся что-то рассматривать. Хайнц подошёл ближе. Следы конских копыт, совсем свежие, едва присыпанные снегом. Чем-то эта находка Штернберга сильно озадачила.

— Не хочу ещё больше огорчать вас, дорогой мой изобличитель, но, кажется, нам грозят серьёзные неприятности.

На «изобличителя» Хайнц обиделся, а в следах конских копыт не увидел ничего особенного, а тем более опасного. Пьяный от собственной наглости, он швырнул в офицера вопрос:

— Зачем вы это сделали, оберштурмбанфюрер?

Хайнц не умел толком объяснить, что имеет в виду, но говорил об операции, произведённой над его душой тонким скальпелем, виртуозной рукой, мастерски, холодно и равнодушно.

— Зачем? — Штернберг смотрел спокойно и твёрдо, и, кажется, даже печально. — Мне от вас требовалась гарантированная абсолютная преданность, — сухо объяснил он. Такая невозмутимая откровенность показалась Хайнцу оскорбительнее любых попыток извернуться.

Хайнц почувствовал, что даже теперь не способен как следует на него разозлиться. Стоящий перед ним человек был настолько уникален, так явственно читалась на нём печать особенности, неповторимости, штучности этого странного создания, сотворённого по иным, нечеловеческим меркам, что казалось немыслимым и далее преступным судить его по каким-то общим законам. В его нежелании отпираться, спокойном признании — напомнившем то, как он выпрямился во весь рост под дулами автоматов, — сквозило диковатое обаяние сумасшедшего.

Неужели ему нельзя было добиться от подчинённых почитания и преданности естественным путём, поразился Хайнц. Он ведь запросто сумел бы это сделать. Зачем ему ещё понадобились какие-то оккультные обряды — насилие и чрезмерность?

— Можно было, разумеется, попробовать обойтись и так. Но в человеческих чувствах не существует гарантии. Что одному приятно, то другому отвратительно, и наоборот. Что нравилось вчера, начинает раздражать сегодня. А некоторым так и вовсе всё подозрительно — или всё безразлично. Кому это знать, как не мне… Зонненштайн требует слаженную волю, общий искренний порыв. Мне была нужна гарантия, что всё пойдёт как надо. И я провёл корректировку вашего сознания. Вот и всё. Надеюсь, тема исчерпана? — Очевидно, Штернбергу не слишком хотелось это обсуждать: речь стала отрывистой, на скулах проступил бледный румянец. Удивительно было, что он вообще ответил, а не отделался приказом замолчать.

— А если я не хочу, чтобы моё сознание вот так насиловали, проводили в нём какую-то корректировку, — сердито сказал Хайнц. — И вообще…

— Вот только не надо мне объяснять, как это гнусно и прочее, — прервал его офицер с отталкивающей усмешкой. — Сначала вам так вовсе не показалось, не правда ли?

Хайнцу захотелось кинуть в него чем-нибудь. Каким же гадом он всё-таки иногда бывает. И ведь, самое интересное, он полностью прав… Однако вспышка возмущения быстро погасла — Хайнц догадался, ему просто-напросто сунули в зубы то, что он в данный момент хотел получить: да, я сволочь, что и требовалось доказать, отстань.

Хайнц плёлся далеко позади Штернберга и раздумывал, как бы ему, рядовому, объяснить высокопоставленному офицеру и оккультисту, что тот перестарался, сделал лишнюю работу, покалечил людей, которые и без всяких специальных мер пошли бы за ним куда угодно. Он ведь мысли читает. Так как же он этого не понимает? Или не хочет видеть, не верит? Самому себе не верит?

Штернберг то и дело беспокойно оглядывался, и даже сквозь завесу снега было видно, что лицо у него злое, и он, наверное, хотел бы крикнуть Хайнцу «заткнись» — если б таким окриком можно было заставить человека перестать думать.

Они спустились с горы и некоторое время шли вдоль высокого крутого берега узкой речонки, подёрнутой ледком. Ноги скользили по припорошённой снегом смёрзшейся гнилой листве, и Хайнц, ступая след в след за офицером, раз чуть не съехал прямиком в воду. Штернберг не ждал, покуда он, отряхиваясь и шёпотом ругаясь, взберётся по предательски скользкому склону, однако поднялся выше, подальше от опасного берега, а вскоре и вовсе свернул в лес.

Когда между деревьями показался просвет, Штернберг резко остановился, предупреждающе поднял руку и снял с плеча карабин. Хайнц замер на месте. Тишина обступила его со всех сторон, лишь глухо слышалось глубокое и ровное дыхание леса в густых кронах сосен. Снег легко касался воспалённых губ и льнул к сукну шинели. Хайнц напряжённо осматривался по сторонам, но ничего не видел, кроме широких сосновых стволов и переплетения веток. Штернберг осторожно двинулся вперёд, от дерева к дереву. Хайнц снял автомат с предохранителя и последовал примеру командира, хотя по-прежнему не понимал, что могло того насторожить.

Деревья расступились, открывая расстилающийся под низким небом белый простор у подножия крутой, поросшей чёрным ельником горы. Хайнц, уткнувшись плечом в сосновый ствол, глядел на эту дикую, мрачную гору, очертания которой растворялись за свинцово-белёсой завесой снега, и почему-то от этой картины беспокойно и тоскливо тянуло в груди, словно он оказался в полнейшем одиночестве на другом конце света, посреди неведомой заснеженной земли. Хайнц посмотрел на Штернберга: того определённо не мучили никакие страхи, он опустился на одно колено, взял на изготовку карабин и теперь пристально вглядывался сквозь редеющий снег в чёрный ельник. Весь облик офицера выражал такую спокойную, нерушимую уверенность, что у Хайнца мгновенно потеплело на душе. Пусть его поступки иногда отвратительны, подумалось Хайнцу, но где ещё найти такого человека, чья вера в собственные силы согревала бы окружающих подобно жару от костра, подобно солнечным лучам… Ещё подумалось, что офицер совсем недаром оставил себе карабин, а Хайнцу отдал автомат: очевидно, Штернберг не возлагал никаких надежд на Хайнца как на меткого стрелка и взял оружие гораздо большей прицельной дальности, отводя себе главную роль в той охоте, которую они вели. Это показалось Хайнцу весьма оскорбительным. «Как солдат я, значит, не имею ценности, я нужен лишь в качестве источника энергии, вроде аккумулятора…» Тут Штернберг раздражённо покосился на него и проговорил свирепым шёпотом:

— Ну чего вы заладили, как барышня, «нужен» — «не нужен», хватит уже рассусоливать, не слышно из-за вас ни черта!

— Что значит «хватит», оторопел Хайнц, — думать хватит? «Похоже, он из-за меня не слышит мыслей того, кто находится на той стороне, в ельнике, если, конечно, там вообще кто-то есть. Может, он засёк польского археолога?» Хайнц сделал честную попытку вообще не думать — не получалось. Он окинул взглядом заснеженное поле и вдруг понял, что тёмное пятно, принятое им поначалу за камень, на самом деле — лежащий в снегу человек. Едва ли это мог быть кто-то иной, кроме беглеца-учёного.

Наконец Штернберг поднялся и махнул рукой:

— Ладно, пошли. Но смотрите в оба, они всё ещё где-то поблизости. Только в случае чего в спину мне ненароком не пальните…

От таинственного предупреждения Хайнцу сделалось очень не по себе и совсем не хотелось выбираться на простор, лишённый всяких укрытий. Штернберг, с карабином в руках, почти бегом направился к лежащему посреди поля человеку. Хайнц, выставив автомат, пошёл следом, невольно пригибаясь из-за острого чувства собственной уязвимости.

Поляк лежал в снегу, подогнув руки и ноги. Голова неестественно запрокинута назад, искажённое лицо совершенно неузнаваемо, а вместо горла зияет рваный чёрно-красный провал. Снег густо запорошил окровавленное пальто, тихо падал в остекленевшие глаза и в страшную глубокую яму под щетинистым подбородком.

Большой угловатый чемодан валялся рядом, равномерно присыпанный снежным пухом.

Штернберг встал над погибшим, опустив оружие. А Хайнца продрал такой ужас, что земля качнулась под ногами. Сначала старики на капище, теперь ещё и это… Кто его вообще так? Собака? Волк? Не дай бог, здесь, ко всему прочему, ещё и волки водятся…

Штернберг коснулся ладонью плеча мертвеца и сразу отдёрнул руку, не то с брезгливостью, не то со страхом.

— Санкта Мария, райские кущи и адская бездна, — по-книжному затейливо выразился он в христианском ключе и добавил что-то языческое: — Сожги меня Первосолнце…

— Оберштурмбанфюрер, разрешите вопрос, — не выдержал перепуганный Хайнц.

— Если б я ещё знал на него ответ, — отмахнулся Штернберг и вновь склонился над трупом. — Ведь чертовщина же какая-то жуткая, — добавил он себе под нос. — Впервые вижу, чтобы зверь не оставлял ментального отпечатка… К тому же эти сюда даже не сунулись, вот что интересно. Посмотреть посмотрели, а подойти побоялись…

— Кто такие «эти», вконец перепутался Хайнц.

— Надеюсь, вам не доведётся этого узнать. Давайте-ка убираться отсюда, и поживее, пока нас не заметили.

Штернберг поднял чемодан, сделал пару шагов, но внезапно дёрнулся, будто его ударили по спине.

— Ах ты, проклятие, только этого ещё не… Ложись, дурак! — Он кинулся к Хайнцу, отшвырнул его, как котёнка, — и, падая, Хайнц услышал короткий и резкий свистящий звук, оборвавшийся тупым щелчком, и в следующее мгновение увидел, что офицер с перекошенным лицом схватился за какую-то короткую палку, вроде дротика, торчавшую из его плеча чуть повыше алой повязки со свастикой. Все сомнения Хайнца вмиг смыло горячей волной отчаянной злости: сволочи, командира ранили! Длинной очередью из бившегося в плечо автомата Хайнц прошил тьму ельника и, уловив там какое-то движение, вновь открыл бешеный огонь, не жалея патронов. Человек, мелькнувший среди тяжёлых мохнатых ветвей, даже не думал отстреливаться и, судя по всему, немедленно обратился в паническое бегство. Если верить мимолётному зрительному впечатлению, он носил диковинный головной убор в виде примятого конуса; Хайнц запоздало сообразил, что эта непривычная глазу деталь одежды была остроконечным капюшоном, и вообще, метатель дротиков обряжен был даже не в гражданское, а в какой-то дурацкий карнавальный костюм, вроде женского платья. Хайнц, бросившийся было в погоню, в замешательстве остановился, опустил дымящийся ствол автомата и неуверенно сказал в сторону ощетинившегося ельника:

— Гадина. Ну и катись, клоун дерьмовый…

Хайнц обернулся и увидел, как Штернберг, подхватив чемодан, поспешной, но шаткой походкой идёт к лесу. Хайнц перезарядил автомат и тоже отступил в тень деревьев, не отводя взгляда от противоположного края поля: боялся, что стреляющий дротиками снайпер в капюшоне, кто бы он ни был, может возвратиться и привести серьёзное подкрепление.

За первым же деревом офицер, привалившись спиной к стволу, осел на землю. Взялся обеими руками за торчавший из плеча дротик и, жутко скалясь и судорожно запрокидывая голову, с глухим рычанием выдрал его из себя. Предмет оказался короткой, меньше полуметра, толстой стрелой без оперения, с грубым четырёхгранным наконечником, маслянисто блестевшим от крови. Штернберг отбросил эту штуковину и какое-то время сидел без движения, болезненно зажмурившись, зажимая рану ладонью. Его лицо, с росою пота над верхней губой, было белее крахмального воротника сорочки. Хайнц стоял рядом, беспомощно озираясь: у него при себе даже не было медицинского пакета.

— Чемодан открой, — вполголоса сказал Штернберг.

Хайнц замешкался.

— Не заперт, — ответил на его мысль офицер.

Помимо сложного замка на чемодане имелись обычные защёлки. В боковом отделении лежали какие-то папки, плоская коньячная бутылка, футляр для очков и аптечка. Пока Хайнц копошился, раздирая бумажную упаковку бинтов, Штернберг, тихо постанывая сквозь зубы, выбрался из обмундирования, как из доспехов, — и удивительно было видеть среди холодной снежной белизны тёплую золотистую бледность человеческого тела и горячие багрово-красные потёки от обильно кровоточившей раны, широким пятном отпечатавшейся на рукаве наполовину снятой рубашки.

Хайнц бросился помогать офицеру перевязывать рану, но тот остался крайне недоволен его суетливыми стараниями.

— Туже накладывай повязку. Туже, я сказал. Тьфу, ну что ты, чёрт возьми, делаешь, дай сюда…

Наматывая слой за слоем поверх быстро проступающего сквозь марлю красного пятна, Штернберг наставительно изрёк:

— Солдат без индивидуального медицинского пакета — это я просто не знаю что. Записной самоубийца.

«Вы же сами сказали только оружие взять», — оскорблено подумал Хайнц.

— А собственной головы на плечах нет? — ядовито поинтересовался офицер. Влезши кое-как обратно в китель и шинель, он здоровой рукой притянул к себе распахнутый чемодан, достал тёмную бутылку, крепко зажал её между коленей, выковырял кинжалом пробку и надолго присосался к горлышку, двигая острым кадыком. Хайнц от такого зрелища совершенно обалдел: нет, ну нашёл, в самом деле, время и место коньячиной накачиваться. С минуты на минуту может вернуться тот стрелок с подкреплением, а он тут расселся…

— Они больше не придут, — сообщил Штернберг, оторвавшись от бутылки. — Ты их своей беспорядочной пальбой напугал до недержания. Я серьёзно. Они ж никогда ничего подобного не видели.

«Чем изгаляться, лучше бы объяснили, кто они вообще такие», — мрачно подумал Хайнц.

— Наёмники или вроде того, — сразу откликнулся Штернберг. — Не исключено, разбойники. Сознание у них темнее гнилого погреба, читать их очень тяжело, так что ничего более определённого сказать не могу… Хорошо хоть в артерию не попали. Это надо отпраздновать, — и снова приник губами к бутылке.

«Читать», — мысленно повторил Хайнц. Читать кого-то. Вот как это называется. Как он легко об этом… «Разбойники». Он имеет в виду мародёров? Хайнц внимательно поглядел на валявшуюся в снегу окровавленную стрелу.

— Это арбалетный болт, — объяснил Штернберг. — Такая штука со ста шагов пробивала любые доспехи. Стой мы ближе, насквозь бы прошло…

Почему арбалетный, тупо удивился Хайнц.

— Потому что стреляли из арбалета, — насмешливо пояснил офицер. — Такая средневековая винтовка. Вас в школе вообще учили чему-нибудь, кроме распевания «Хорста Весселя»? Ты сам-то читал книги, кроме повестушек про юность фюрера? Ещё писателем хочешь быть…

Даже это помнит, рассердился Хайнц.

— Так это был самый настоящий старинный арбалетчик? — помолчав, растерянно произнёс он, в очередной раз проваливаясь по горло в ужас: это что же получается, мы прямиком в Средневековье угодили? «Временные аномалии»… И как теперь назад?

— Так же, как сюда шли.

Кажется, его паника порядком позабавила оккультиста, или же коньяк, выхлестанный на голодный желудок, уже давал офицеру себя знать. Широко улыбаясь и разрумянившись от выпивки, Штернберг глядел на Хайнца с насмешливым сочувствием.

— «Старинный арбалетчик», — он усмехнулся. — Не переживай, в плен к какому-нибудь там Фридриху Барбароссе мы не попадём. При смещении временных слоёв крупногабаритные физические объекты, не защищённые экранами, надолго в чужом времени не задерживаются. Они либо сразу распадаются на элементарные частицы, — офицер осклабился ещё шире, — либо вскоре возвращаются на исходный временной уровень. Пошли, — он поднялся, захлопнул чемодан, закинул за плечо так и не пригодившийся карабин и, с чемоданом в правой руке, как ни в чём не бывало, зашагал вперёд.

Всё было так, как и прежде: пролетал крупный снег, офицер быстро и уверенно шёл впереди. Поначалу даже и не похоже было нисколько, что он ранен, и Хайнц окончательно уверился в его нечеловеческой, неуязвимой, почти божественной природе. Однако к тому времени, как они добрались до чёрной реки, без движения лежавшей в своём узком ложе меж крутых склонов, Штернберг стал всё чаще устраивать передышки: клал чемодан на землю и стоял, ссутулившись, бессмысленно глядя куда-то вдаль. Вид у него был мученический. Догадавшись, что командир принадлежит к той породе людей, которым легче застрелиться, чем признать, что они нуждаются в помощи, Хайнц попросил позволение понести чемодан и получил разрешение, тщательно замаскированное под выражение общего недовольства. Чемодан, полный глухо бряцающих металлических стержней-ключей, оказался чудовищно тяжёл. Хайнц пёр его, через каждые две минуты меняя руки, и молился о том, чтобы Штернберг, как-то уже совсем нехорошо побледневший, дошёл до капища своим ходом, потому что тащить на себе двухметрового офицера в придачу к этому сундуку для Хайнца было бы равносильно гибели под горной лавиной…

Внезапно ноги заскользили по крутому косогору, деревья дружно наклонились вправо, Хайнц отчаянно выгнулся всем телом, ловя остатки равновесия, но упал прямо на чемодан и под штернберговское тоскливое «О Санкта Мария» стремительно понёсся вниз, только ветер свистел вокруг. Хайнц вцеплялся пальцами в землю, но ловил заснеженную гниль слипшихся листьев, клочьями летевшую следом. Чемодан вырвался из-под него, подобно норовистому животному, и дальше Хайнц просто катился кубарем, до тех пор, пока его не обожгло ледяное пламя, охватившее правую руку, и всё это сопровождалось омерзительным тугим треском тонкой плёнки льда и чувством огромного, невообразимого унижения, страшного отвращения к себе. «Да лучше б я вовсе на свет не родился…» Он ещё успел увидеть, как офицер, оскальзываясь, бежит вниз по склону, точно мальчишка, и тут ледяные змеи устремились за шиворот и под каску, и рот закрыла холодная свинцовая ладонь. Спустя мгновение Хайнца выдернула за шиворот и бесцеремонно сбросила на землю некая очень решительная сила, и он упёрся взглядом в ломаный взгляд Штернберга.

— Ну ты даёшь, герой! Спортсмен, чёрт бы тебя побрал! Нашёл время для купания! Вроде не сезон, а? Почему под ноги не смотришь, обалдуй?!

— Ви… виноват… — закашлялся Хайнц. По подбородку текла вода, во рту был привкус ила.

— Да уж конечно виноват! Вижу, что виноват! — Офицер наклонился, выволакивая застрявший во льду у самого берега чемодан. — Смотри у меня, балбес ты кривоногий, если ещё и бумаги намокли… Я тебе устрою заплыв! Обратно полезешь, понял? Сам тебя туда вышвырну!

— Виноват… простите, командир… — Хайнц едва не плакал. Ему хотелось умереть на месте.

— Тьфу, гадство. Ну вот что теперь с тобой, с таким, делать? Замёрзнешь ведь, ко всем свиньям!

Хайнц чувствовал, что холод уже вплотную подступил к нему, дыша в мокрый затылок, и скоро примется пожирать его с костями. Промокшая на спине шинель ледяным грузом давила на плечи, из рукавов текло, лопатки сводило, и из самого нутра по всему телу пошла колотить такая дрожь, что зубы выбивали барабанную дробь.

— Ты вообще понимаешь, олух, у меня нет времени с тобой сейчас цацкаться! Они там и так могут десять раз всё с землёй сровнять, пока мы шляемся туда-сюда…

— Командир, вы идите… — убито произнёс Хайнц, про себя проклиная своё ничтожество. — Я тут сам как-нибудь…

— Что? Ты — сам? — с издевательским оскалом поинтересовался Штернберг.

— Ну, костёр разведу…

— Костёр… Дур-рак, — офицер сгрёб Хайнца за воротник и зашипел:

— Ты совсем, что ли, башку отморозил? Ты поляка этого как следует рассмотрел? Разглядел, что с ним стало? Ты знаешь, кто ему глотку вырвал?

— Никак нет… Собака, наверное.

— Вот и я не знаю. «Собака». Хороша собака, дьявол её побери! Всё живое и хоть сколько-нибудь чувствующее оставляет ментальный след, ясно? Вроде отпечатка пальцев. — Штернберг в упор вколачивал всё это в Хайнца, с каждым словом рывком приподнимая его над землёй, и Хайнц ничего не видел, кроме разъярённого лица офицера: видел сбитые уголки на белоснежных резцах (словно однажды этот хищник вцепился в то, что оказалось ему не по зубам), видел засохшую кровь на кромках тонких ноздрей, лилово-сизые тени на подглазьях, нелепые разноцветные глаза за надтреснутыми очками — и что-то дикое и отчаянное в этих глазах, безмолвно кричащее, не находящее выхода, безнадёжное, подобно последнему взгляду осуждённого перед залпом расстрельной команды.

— Только ментальный отпечаток человека, причём экстрасенса, может не поддаваться прочтению, — зло продолжал Штернберг. — Никак не зверя! Я понятия не имею, кто так поработал над тем недоноском, да и мало ли какое дерьмо тут вынесло этими сдвигами… Я не желаю, чтобы эта дрянь ещё и тебя, идиота, на закуску получила! Хватит с меня на сегодня трупов, понятно?! Вместе пойдём!

Офицер резко отпустил Хайнца, и тот, не удержавшись на ногах, упал мокрой спиной в снег.

— Чего разлёгся? — тут же зарычал Штернберг. — Ждёшь, пока прибор в сосульку смёрзнется? Двигайся, двигайся! Шевелись, солдат! Левой! Левой! А ну бегом марш!

И Хайнц побежал в гору, оскальзываясь на снегу, придерживая на груди автомат — хорошо хоть оружие и патроны не попали в воду. Офицер больше не доверял ему чемодан, тащился с этим треклятым сундучиной сзади, ругаясь, шипя, поминая Санкта Марию и призывая на голову злосчастного рядового все громы небесные.

Кое-как перевалив через гору, они свернули к ельнику в неглубокой лощинке, и там офицер приказал остановиться. Он повелел Хайнцу идти собирать хворост, а после наломать побольше лапника, сам же сел у поваленного дерева на чемодан, откинулся спиной на ствол и изнурённо прикрыл глаза. Хайнц бродил кругами, опасаясь далеко уходить от командира. Снег не проникал сквозь сплетение ветвей, землю густо устилал нетронутый тёмный мох. В ельнике было сумрачно и страшновато.

Подтаскивая лапник, Хайнц удостоился созерцания самого настоящего чуда: Штернберг вытянул из груды хвороста ветку, пристально посмотрел на неё, и она занялась ярким огнём. Ветку он сунул в быстро разгоревшийся костёр. Затем помог Хайнцу соорудить заслон из лапника и ветвей упавшего дерева между двумя стоящими рядом молодыми елями, в нескольких шагах от костра. Работали молча. Поначалу Хайнц радовался, что командир его больше не ругает — недовольство этого человека заставляло его чувствовать себя полнейшим ничтожеством, — но и молчание офицера ему отчего-то скоро перестало нравиться. Хайнц пристроил на распорках неподалёку от костра мокрую шинель и полез к самому огню греться, но его всё равно знобило, и наваливалась неподъёмная усталость, переходящая в сонное оцепенение.

— Не спи, в костёр упадёшь, — прикрикнул на него Штернберг, подошёл, взял за плечи и подтолкнул к подстилке из лапника под заслоном, велел снимать и китель, и ботинки заодно, если мокрые, только не совать их вплотную к огню, а сам снял шинель и завернул в неё раздевшегося до рубахи Хайнца с головой, будто в огромный чёрный кокон. Хайнц подобрал ноги и очутился в теплоте первозданной, утробной тьмы, насыщенной запахом крови и горьких трав. Штернберг сел рядом, достал из чемодана бутылку с остатками коньяка и поднёс горлышко к губам Хайнца.

— Пей.

Хайнц послушно набрал полный рот, и у него глаза на лоб полезли от обжигающей горечи, аристократический напиток на деле оказался сатанинским пойлом. Он с трудом проглотил огненную жижу и закашлялся.

— Да кто ж так коньяк пьёт, — с досадой сказал офицер. — Ты мелкими глотками пей.

Хайнц заставил себя отпить ещё немного.

— Ну и пакость, хуже шнапса, — не удержавшись, выдохнул он.

— Если уж для тебя «Курвуазье» пятнадцатилетней выдержки пакость… — проворчал Штернберг. — А, что ты, в самом деле, понимаешь… — Он покачал в ладони бутылку и медленно допил остатки.

От коньяка Хайнц моментально осоловел. В желудке будто раздавили колбу с горючим веществом, вмиг вспыхнувшим, и жар растёкся по телу до самых пяток. Он смотрел на ритуальную пляску рыжего пламени, и ему казалось, что пламя в нём и вокруг него, но не испепеляющее, а согревающее, возрождающее, рассыпающее в холодный сумрак спящего леса тысячи искр жизни. Штернберг вдруг положил ему на плечи тяжёлую руку, и его ладонь была как лепесток огня. Хайнц ощутил, что от сидящего совсем близко человека исходит такое тепло, будто в его жилах вместо крови течёт жидкое пламя. Неудивительно, что холод ему нипочём… Хайнц покосился на офицера. Тот отрешённо глядел в огонь. «А ведь он спас меня от арбалетчика, — внезапно подумалось Хайнцу. — И сейчас ждёт, покуда я согреюсь у костра». Хайнцу стало совестно от того, что он смел думать о командире как о циничном психопате. И ещё Хайнц вспомнил, что задерживает командира, отложившего выполнение важнейшей задачи из-за неуклюжести какого-то рядового. «Простите меня», — виновато подумал Хайнц, уткнувшись носом в жёсткий воротник офицерской шинели, огромной, как палатка.

— Не извиняйся, — произнёс Штернберг. — Всё равно придётся дожидаться завтрашнего утра, чтобы провести обряд. Лучше было б, конечно, подождать на капище. Только бы туда в наше отсутствие никто не сунулся…

Значит, всё заново, поёжился Хайнц. Восемь человек лишились чувств, когда Зеркала, заработав, стали забирать энергию. «А теперь нас всего двое. Выходит… выходит, мы вообще погибнем, когда снова приведём эти штуковины в действие?..»

— Не исключено, — спокойно согласился Штернберг.

«Боже мой, — затосковал Хайнц, — я же не хочу…»

— Я тебя и не заставляю, — ровно сказал офицер. — Когда доберёмся до капища, возвращайся в деревню. Только, когда пойдёшь туда, не сходи с дороги, в условиях темпоральной нестабильности на проторённых путях всегда безопаснее. Иди прямиком к генералу Илефельду, если он ещё не сбежал. Тебя, разумеется, сразу потащат на допрос по поводу нарушения приказа фюрера. Ничего не бойся, просто сваливай всё на меня. Мол, начальник распорядился, вот и выполняли. Ты человек подневольный, вряд ли они тебе что-нибудь сделают…

— Командир, я с вами, — с обидой сказал Хайнц.

— Тогда не трясись.

— Я и не трясусь…

От мысли, что уже завтра ему, скорее всего, суждено погибнуть, Хайнца всё равно начало трясти, да ещё как, зуб на зуб не попадал. Он пытался успокоиться, подумать о чём-нибудь другом, и Штернберг, конечно, прекрасно это чувствовал и говорить начал, верно, лишь затем, чтобы как-то его отвлечь.

— Сегодня ты видел подлинную цену милосердия, — тихо говорил он, неторопливо подбирая с земли прутики и прошлогодние еловые шишки и кидая их в огонь. — Цена ему — моё сегодняшнее поражение. У меня был отличный шанс раз и навсегда избавиться от Эдельмана. Просто нажать на спусковой крючок, и всё. Я этого не сделал. Отрыжка гуманистического воспитания, снисхождение к обезоруженному и всё такое прочее. Вас уже воспитывали иначе. И правильно, наверное. Не откладывай на завтра убийство врага, если можешь уничтожить его сегодня. Запиши эту дерьмовую истину в свой дневничок, если раньше тебе её не заколотили в мозги вожатые в Гитлерюгенде.

И про дневник знает, смутился Хайнц. А вот насчёт милосердия — неправда… «Подлинная цена ему — то, что я сейчас сижу у костра, в тепле, а не околеваю на морозе в промокшей одежде».

Штернберг глянул на Хайнца и с усмешкой покачал головой. Хайнц неуверенно улыбнулся в ответ. Страх перед завтрашним немного отпустил: всё-таки умереть во имя спасения родины, да ещё вместе с таким человеком — пожалуй, самый лучший финал, какой только можно себе пожелать.

— Командир, разрешите вопрос?

Разумеется, этот вопрос офицер уже услышал. Тем не менее, усмехнувшись, сказал:

— Разрешаю.

— Если наша… операция… завершится успешно, то мы… ну, то есть, даже если нас уже не будет… наша страна совершенно точно одержит победу?

— Абсолютно точно, это я тебе обещаю.

А что стало бы, если б победили не мы, почему-то подумал вдруг Хайнц почти против воли — с таким чувством, будто заглядывает в пропасть. Действительно, что ли, пришли бы красные варвары с Востока и везде установили бы свой коммунизм, а всех немцев сослали бы в Сибирь? Командир-то наверняка знает…

— Насчёт Сибири вполне возможно… — задумчиво произнёс Штернберг. — А если говорить в общем… Ну что было бы… Позор пострашнее версальского. Вечный. Несмываемый. Победителей, как известно, не судят, зато побеждённых… Что ещё… Раздел территории непременно имел бы место. Для оставшихся в живых — чёрная слава агрессивных выродков. А среди победителей долго ходили бы легенды о существовавшей некогда державе-фениксе, державе-чудовище, державе-насильнике. И если б победители решили отплатить нам нашей же валютой, то небо рыдало бы над нами кровавыми слезами…

— Но ведь мы победим?

— Обязательно.

Пятна от ярких языков огня мельтешили у Хайнца перед глазами подобно серым бабочкам. Искры летели в тёмный воздух. Ослепительное пламя пожирало разбитые бомбами дома. Пламя перебирало страницы «еврейских» книг, из которых когда-то всей школой сложили огромный костёр. Пламя золотым ореолом окружало светлые волосы сидящего рядом человека в чёрном. Какие-то бессвязные видения проносились вокруг, затягивая под тонкий лёд дремоты. Офицер тряхнул Хайнца за плечо:

— Не спи. Как только обсохнешь, сразу пойдём.

Хайнц выпрямился, но надолго его не хватило. Всё под ним поплыло, офицер снисходительно проворчал: «Ладно, бог с тобой…» — и, едва Хайнц повалился на пахучие еловые ветви, как сон мгновенно выключил весь мир, будто повернув большой чёрный рубильник.

* * *

Проснулся Хайнц от голода — и от холода. Мёрзли колени и подложенные под голову руки: пока он спал, шинель сползла с него куда-то за спину — зато спине было очень тепло. Он повернулся и едва не уткнулся носом в лохматый светлый затылок. Хайнц вскочил, с него мгновенно слетел весь сон. Вот тебе и раз. Его превосходительство Штернберг изволили дрыхнуть, что называется, без задних ног, с преступным безрассудством поручив охрану стоянки воле слепого случая. Офицер, укрывшись другим краем шинели, спал в обнимку с карабином, не сняв перекошенных надтреснутых очков. Поначалу Хайнц здорово на него разозлился за эдакое безобразие. Ругается, призывает к порядку, твердит о нехватке времени, а сам — вот, пожалуйста. Командир, мать его так. Любая тварь могла их тут, спящих, прикончить как нечего делать…

Хайнц надел сыроватые ботинки, раздул тлевший костёр, снял с перекладины почти просохшую шинель и огляделся. Сложно было понять, сколько времени прошло — в ельнике царил всё тот же серый сумрак. Однако кое-что переменилось: на стволах ближайших деревьев появились вырезанные угловатые значки, руны, а вокруг костра на земле был проведён большой ровный круг. Штернберг постарался, понял Хайнц. Эти магические закорючки у него, похоже, вместо охраны. Хайнц вернулся под заслон, хотел разбудить офицера, но, посмотрев на него, решил подождать. У спящего Штернберга лицо было до крайности замаянное. Дыхания его совсем не было слышно, только мерно приподнималось и опускалось плечо.

Хайнц сел рядом, положил на колени автомат и вскоре принялся бороться с вновь подступившей дремотой. Несмотря на все усилия, он засыпал с открытыми глазами. Ему даже приснился сон — лёгкий, быстрый, необыкновенно яркий. В этом сне из еловой чащобы к костру бесшумно вышла женщина, очень высокая и стройная, с гипнотическими светло-голубыми глазами в морозном блеске серебристых ресниц, с почти белыми, льняными волосами, ливнем спадавшими по спине и плечам почти до колен; и одета она была во что-то белое, груботканое, с затейливой вышивкой по краю. Женщина с полуулыбкой любопытства наклонилась к обалдело таращившемуся Хайнцу, не смевшему произнести ни слова, не то что поднять автомат, и взяла его лицо в тёплые ладони. От её рук пахло сеном и свежим ржаным хлебом. В единый миг Хайнц почувствовал и этот уютный аромат, и в нехарактерных для сна мельчайших подробностях разглядел склонённое к нему лицо, покрытое лёгким золотистым загаром, угловатое и длинноносое, но своеобразно красивое. Разглядел даже маленькие деревянные бусины на узкой налобной повязке, прихватившей волосы женщины, даже выскользнувший из-за ворота при наклоне амулет на кожаном ремешке — ровный круг из золота, засиявший в свете костра, как маленькое солнце. Разглядел и начало нежной раздвоенной тени там, откуда выскользнул амулет, и смущённо отвёл глаза. Женщина с улыбкой сказала не то «мальчик», не то «солдатик» — вернее, она ничего не произнесла, но каким-то образом Хайнц понял, что всё-таки она что-то сказала, — а затем легонько подула на него и с озорным смешком выпрямилась. Она была совсем взрослая женщина, должно быть, лет тридцати, а он был просто мальчишка, напуганный её красотой гораздо больше, чем — и это он тоже явственно разглядел — широким ножом в потёртых ножнах на её грубом, мужском, с тяжёлыми медными бляхами поясе. На костяную рукоять этого ножа она положила руку, когда приблизилась к спящему офицеру и склонилась над ним, всматриваясь в него странно-сосредоточенно, словно собираясь не то поцеловать, не то зарезать.

— Пожалуйста, не трогайте его, он ранен, — будто бы попросил Хайнц, и женщина шагнула прочь от костра. В сумраке её лицо внезапно резко подурнело, заострилось, вытягиваясь, скрадываясь белёсым туманом, и тут Хайнц, вздрогнув от испуга, вынырнул из дремоты и досадливо замотал головой, стряхивая остатки сна.

* * *

Вокруг простирается давно знакомое Штернбергу заснеженное пространство, арендованное под его кошмары посреди серых полей беспамятства. Здесь всегда стоят бараки, упираются в суконное небо сторожевые вышки и дыбится колючая проволока. На сей раз Штернберг оказался не на территории концлагеря, а вне её, зато в большой компании: извивающийся от почтительности лагерный комендант Зурен, омерзительный приятельски ухмыляющийся Ланге, безымянный профессор медицины из Равенсбрюка, с лицом, как резиновая перчатка, гестаповец Шольц со своим липким вниманием доносчика, надменный, угрожающе прищурившийся Мёльдерс, пара смутно знакомых чиновников с каменными челюстями и даже сам рейхсфюрер со своими подслеповатыми выпученными очочками и стянутым воротником жабьим горлом. Всё это вместе — какая-то важная инспекция. Паноптикум, Матерь Божья, какой паноптикум, изумляется Штернберг, шагая куда-то вместе с ними плечом к плечу. Они идут вдоль высокого проволочного заграждения, протянувшегося из ниоткуда и уходящего в бесконечную даль. На столбах висят массивные белые изоляторы: по проволоке пущен электрический ток. По ту сторону заграждения стоят заключённые. Их — тысячи, сотни тысяч, миллионы, огромная, как море, до самого горизонта, безмолвная толпа истощённых, неразличимо-похожих, одетых в полосатые робы людей. Сыплет снег вперемешку с жирной гарью, что исторгают трубы крематориев, повсюду высящиеся на бескрайней равнине подобно дьявольским деревьям с дымной, подсвеченной багровым сиянием широкой кроной. На горизонте трубы сливаются в настоящий лес, и болезненно набрякшее над ними небо захлёбывается горькими дымами.

— Следует энергичнее заполнять концлагеря, — разглагольствует Зурен. — Уничтожение низших рас путём работы — чрезвычайно выгодное в экономическом плане предприятие. Скажем, за одного заключённого завод платит, чисто символически, по пятьдесят пфеннигов в день. Маловато, но если учесть, что продолжительность жизни заключённого в среднем девять месяцев, да ещё с утилизации трупа — волосы, золотые коронки — мы имеем в среднем по двести марок, не считая доходов от использования костей и пепла…

Штернберг замирает на месте. За проволокой, среди заключённых, в самом первом ряду, стоит Дана — такая, какой он её отчётливее всего помнит, — в замызганной робе, с коротким ёжиком тёмных волос. Она смотрит на него — на экспонат передвижной выставки обмундиренных уродов — широко распахнутыми отчаянными глазами и вдруг (только не надо, умоляю, молчи!) тихо произносит:

— Доктор Штернберг?

— Откуда эта грязная тварь вас знает? — живо интересуется Гиммлер.

Мёльдерс глумливо скалится.

— Доктор Штернберг, — безнадёжно повторяет девушка.

Под тяжелеющим от свинцового подозрения начальничьим взглядом Штернберг отвечает с делано беззаботной усмешкой:

— Даже не представляю, господа, откуда она может меня знать. Понятия не имею, кто она такая.

— Она вас раньше где-то могла видеть?

— Не знаю. Сам я вижу её впервые в жизни, — продолжает открещиваться Штернберг, с ужасом понимая, что уже по горло вляпался, что будут копать, будут вынюхивать, поволокут на допрос Дану (его Дану! Господи, как она снова попала в концлагерь?!) и, пока всё из неё не выбьют, не успокоятся, а потом примутся и за него…

Однако рейхсфюреру — вернее, двойнику рейхсфюрера, синтезированному из вещества кошмара, — приходит в голову другая идея:

— Пристрелите её!

Это сказано Штернбергу. Он, не чувствуя себя, принимается шарить рукой на поясе, отстранённо соображая, кому из этих упырей первому залепит пулю в лоб, но мучительно не находит оружия.

Зурен с холуйской улыбочкой тащит из кобуры «вальтер»:

— Рейхсфюрер, вы позволите?

Штернберг в тошном оцепенении смотрит, как комендант поднимает пистолет.

— Что касается конкретно этого трупа, — продолжает лекцию Зурен, — то с него доход пойдёт лишь как с удобрения для германских полей, но даже эта малость уже деньги…

Звучит оглушительный выстрел.

Тюрингенский лес

5 ноября 1944 года (вечер)

Штернберг проснулся, весь в холодном поту, с осознанием огромной страшной непоправимости, готовый хоть зубами вцепиться в комендантское горло. Было сумрачно, горел костёр, солдатик ещё раз с громким треском переломил о колено сухую ветку. Спохватившись, оглянулся на него — вскочившего, дикого, всклоченного, — и пролепетал:

— Виноват, командир…

— Дурак, — злобно сказал Штернберг. Сердце колотилось как бешеное. Во рту было гнусно, в желудке было гадко, несвежая сорочка отвратительно липла на спине и под мышками к телу, а на душе, будто помои расхлестали. Муторная боль в плече, заклеенном задубевшим бинтом, воспринималась с мрачным удовлетворением.

Штернберг сел, вбил в податливый мох приклад карабина, с трудом удерживая и утихомиривая тоскливое бешенство, и раздражённо провёл ладонью по подбородку, колюче-шершавому от пробивающейся щетины.

— Дерьмо, — высказался он, давя взглядом съёжившийся костёр. — Паскудство собачье. Срань поганая.

Солдатик даже вздрогнул: если уж командир нашёл такую замену своей обычной изысканной «Санкта Марии», значит, дела, похоже, совсем плохи.

— Ты почему меня раньше не разбудил, балда? — накинулся Штернберг на солдата. Тот совершенно опешил. По-детски задрав домиком серые брови, заныл:

— Виноват, командир…

— Да ты вообще какие-нибудь другие слова заучил, кроме своего «виноват»?

— Виноват…

— Тьфу.

Кошмар ещё напоминал о себе сладковатым трупным привкусом в каждом ощущении. Штернберг медленно приходил в себя. Кости и пепел, вертелось в голове. Кости и пепел, удобрение для германских полей. Скорее бы уж забыть эту мерзость. Но ведь — Дана, Дана, как давно она ему не снилась… Кости и пепел. От кого-то из лагерных чиновников Штернбергу доводилось слышать, будто в сельском хозяйстве успешно используют удобрения из человеческих останков. Это ж каким выродком надо быть, чтобы до такого додуматься? Какой же новой, обездушевлённой разновидностью мышления требуется обладать? Это ведь какие-то полумеханические марсиане выдумали: когда живое, маленькое и тёплое, русоволосое, с огромными зелёными глазищами, с шелковистыми предплечьями, с едва ощутимым бесцветным пушком на чуть впалом животе между нежно выступающими тазовыми косточками (воспоминание о том, как они вместе лежали на узкой доске за бортом действительности, под светом луны-прожектора, внезапно так тряхнуло Штернберга, словно он упал на проволоку под высоким напряжением) — когда вот такое изумительное чудо, предназначенное для того, чтобы какой-нибудь счастливец на всю жизнь сошёл с ума от восторга (и разве мало их, этих откровений, русых, белокурых или черногривых), сначала используют как тягловую силу для огромного каменного катка — утрамбовывать улицы в лагере — и одновременно как движущуюся мишень для ублюдка с пистолетом (который потом ещё похваляется, как ловко стреляет в девушек, попадая им точно в груди) или в качестве подопытного материала для тварей в белых халатах, а потом, когда угаснет мерцание души, то жалкое и страшное, что останется от плоти, — кости, обтянутые кожей, — сначала кидают в топку, а затем толкут на удобрение, и ведь какие-то скоты будут набивать брюхо картошкой, выращенной на полях, тем удобрением посыпанных… Штернберг тихо, с ненавистью взвыл сквозь стиснутые зубы. Солдатик испуганно шарахнулся.

Всего лишь минутная слабость (сказал бы сейчас Зельман). Скверные, как утреннее похмелье, последствия банальной (тьфу, слово-то какое мерзкое, отдающее не то анатомией, не то извращением), банальной влюблённости (и всё? И ты это всего лишь вот так именуешь?), влюблённости господина в рабыню. Древние египтяне когда-нибудь жалели своих рабов? А римляне?.. Ах, у нас же двадцатый век, цивилизация! Да? Меньше века, тончайшая плёнка отделяет наше время от русских помещиков с их крепостными и американских плантаторов с их неграми. Какой же Зурен марсианин? Самый обыкновенный надсмотрщик… Но разве кто-нибудь когда-нибудь прежде ставил перед собой сознательную цель уничтожить толпы рабов смертным голодом и непосильным трудом?

Параллельно этим мыслям в памяти самопроизвольно прокручивалась во всех подробностях та, последняя, ночь под белым прожектором, дофантазированная до несвершившегося завершения, — и в глазах заплясали радужные искры уже не от костра, от твердокаменного напряжения в корне, глупого и неуместного. Да, страна достойна своих героев, издевательски подумал Штернберг. Грязный, как чёрт, подраненный, небритый, голодный, с неизлечимым косоглазием и монументальной эрекцией — встречайте спасителя Третьей Империи.

Солдатику тоже хотелось есть, и он со смутной надеждой посматривал на Штернберга — так, словно тот способен был выпросить у глухих серых туч, едва видных из недр ельника, манну небесную вместо снега. Штернберг завозился, устраиваясь на куче лапника как можно неудобнее, чтобы до пришедшего в полную боеготовность орудия наконец дошло, что ничего ему не светит, и с раздражением покосился на почтительно пялившегося на него солдатика, который почти всерьёз подумал, что командир сию минуту достанет из своего волшебного чемодана свиную ногу и яблочный пирог.

— Что смотришь? — бросил Штернберг. — Ты же, пока я спал, шоколада натрескался, в кармане у тебя почти целая плитка лежала, так чего тебе ещё надо? У меня ничего нет, и материализовывать мыслеформы я не умею.

Машинально читая этого недотёпу, Штернберг и про недавнее укромное поедание шоколада прочёл без труда. Солдатик от его необдуманных слов ужасно расстроился, так ему сделалось за себя стыдно. К тому же его, бедолагу, запоздало осенило, что Штернберг наверняка сумел бы разломить этот несчастный шоколад на манер библейских хлебов. Штернбергу стало и смешно, и жалко этого охламона, и за себя совестно — хреновый из тебя, партайгеноссе, отец-командир получился, половину парней ты просто бездарно угробил (сука ты, хуже Ланге) и этого пацанёнка только зря изводишь (а вообще-то, как офицеры на фронтах умудряются воевать, командуя бестолковой оравой таких вот пимпфов?). Но ведь, если честно, молодец парень, хоть и нелепый, а держится. И дело уже не в ментальной корректировке: она, после поломки рунического амулета-привязи, не помешала бы солдату драпануть во все лопатки, особенно после того, как он узнал, что же над ним учинил так называемый командир, чернокнижник и нехристь… И в спину не пальнул. Сначала, конечно, напугался, набычился — а потом, что удивительно, простил, от души. Вот тебе и пимпф. Штернберг, набирая мальчишек для энергетического резерва, этого рядового Рихтера, помнится, занёс в список самым последним, потому как выбирать больше не из чего было. Хиловатым казался парень. Сплошной комок сомнений. Самокопание, дневничок… Хе, ты на себя-то посмотри: кривое отражение этого Рихтера.

— Ладно, извини, — выдал Штернберг прежде, чем успел сообразить, какие слова он, офицер, собирается сказануть рядовому. Солдатик, естественно, молча на него вытаращился. В уставе не написано, что полагается отвечать в таких случаях — «Извинение принято, оберштурмбанфюрер»?

— Садись сюда. — Штернберг подвинулся. Рихтер смущённо уселся рядом. Солдатика беспокоило какое-то недавнее происшествие, а сам он ничего не хотел говорить: думал, что это теперь всё равно неважно, раз им совсем скоро придётся погибнуть.

Штернберг поглядел на макушку парня, украшенную похожим на воронку вихром: аура над ней посерела от обречённости. По старой памяти о гимназической привычке пальцы просто чесались, и Штернберг с оттяжкой залепил щелбан прямо в вихор. Солдатик ойкнул.

— Фаталист доморощенный. Чтоб я такого нытья больше не слышал. Я сказал «вероятно», а вовсе не «обязательно». И вообще, если боишься, тебя никто не заставляет.

— Я не боюсь, — соврал солдатик.

— Ты что-то видел, пока я спал. Что-то странное. На что это было похоже?

Солдатик скованно молчал и думал о какой-то женщине, о титьках в вырезе платья и подобной чепухе. Нашёл время. Штернберг ещё раз придирчиво оглядел рунический барьер и оградительный круг. Всё вроде правильно. И никем не тронуто.

— Командир, разрешите вопрос… А тут призраки водятся? — смущённо спросил Рихтер.

Штернбергу снова стало смешно. К тому же он наконец прочёл, что парню всего лишь приснился растревоживший его сон.

— Вообще-то, я забыл тебя предупредить. Тут неподалёку пролегает их тропа, они по ней ходят на водопой.

— Какая тропа?.. — Солдатик, побледнев, вцепился в автомат.

Штернберг не выдержал, загоготал. Рихтер оскорблено выпрямился. Ай, как нехорошо издеваться над парнишкой… Штернберг, всё ещё ухмыляясь, потрепал солдата по плечу.

— Нечего вздрагивать. Если б кто-нибудь вздумал составить нам компанию, я бы сразу почувствовал. Да и моё ржание, уверен, уже распутало всех тварей в округе, и в Тонком мире в том числе… Кстати, почему тебе приснилась взрослая женщина, а не молоденькая девочка? Что за Эдиповы замашки?

Про Эдипа солдатик ничего не знал, но на всякий случай покраснел. Штернберг затёр ногой оградительный крут и принялся срезать с твёрдой коры руны-обереги. Ему вспомнилось, как он некогда издевался над Францем, вот так же, как над этим нелепым мальчишкой. У Штернберга на мгновение в глазах потемнело, словно с едва подсохшей раны грубо содрали бинт, да ещё двинули туда чем-то холодным и острым. Последнее, что он помнил о Франце, — какой густой и липкой была кровь оруженосца между пальцами. Отсутствие Франца ощущалось почти физически, как сквозная дыра под грудиной, — и ещё Штернберг всё отчётливее понимал, что он без своего оруженосца всё равно как без рук.

Кем Штернберг был для Франца? Просто начальником. Никаких операций над сознанием ординарца, вроде ментальной корректировки, Штернберг не проводил. Вёл себя порой попросту мерзко: считал вполне позволительным изощрённо насмехаться над «деревенщиной». Никакой особой благодарности выказывать не желал. Выходных почти не давал. Правда, платил много, и даже очень много, но ведь это нельзя было назвать заслугой, деньги для Штернберга, едва он надел форму СС, стали совершенно естественным продуктом его личности, вроде пламени, которое он вызывал по первому желанию, да и не его эти деньги были, он своей властью подключил Франца к общей кормушке, и только. Откуда же тогда у ординарца бралась эта спокойная, без капли раболепия, доброжелательность, эта невозмутимая, без тени самоунижения, преданность?..

Солдатик сразу заметил перемену в настроении командира и не смел больше не то что рта раскрывать, а даже думать о чём-либо определённом. Они продолжили путь. Ельник нехотя выпускал их из-под тяжёлого тёмного полога, ловя настороженный слух в липкую паутину своего оцепенелого безмолвия. Светлеющий воздух словно наполнялся серебряной пылью. Под ногами вновь заскрипел снег. Чёрные вершины обступивших их берёз в арестантских одеждах беспорядочно мотались под ледяным ветром, скребя по низкому взлохмаченному небу, а впереди шумно дышал ровно поднимающийся в гору сосновый лес.

Штернберг поглядел на циферблат наручных часов. Часы стояли. Они давно уже встали, с самого начала погони за поляком, а может, и раньше, во время ритуала. Чутьё, однако, подсказывало Штернбергу, что у костра они проторчали непозволительно долго и что день всё быстрее катится под откос к вечеру, будто колымага с отказавшими тормозами — к глубокой чёрной реке. Чтобы успеть выйти к капищу до наступления темноты, следовало если не поторопиться, то, во всяком случае, не медлить, и уж тем более нигде больше не застревать. Штернберг сам волок чемодан с бумагами и ключами от Зонненштайна, даже не потому, что не доверял важный груз Рихтеру, а скорее из-за того, что эта свирепая тяжесть, ломавшая его самоуверенную осанку и клонившая к земле, была епитимьей за Франца, и епитимьей даже слишком лёгкой. Силы всё равно возвращались. Рана болела, но не особенно донимала. Несгибаемый организм не подвёл Штернберга и на сей раз: лимит слабостей и недостатков его двухметрового тела был полностью исчерпан на зрении, близорукостью и косоглазием, а всё остальное было безукоризненно функционирующим, самовосстанавливающимся и совершенно неубиваемым.

Штернберг гнал себя выполнять свой долг. Он запретил себе думать о концлагерях. Да, там ежедневно тысячи людей превращаются в пепел. Но если сейчас из-за этого отступиться, сдаться, то в пепел превратится вся Германия. «Или ты желаешь, чтобы союзники в конце концов подмяли Германию, твою Германию под себя? Ты хочешь жить в стране — или оставить после себя страну — подобную изнасилованной во все места девке с переломленным солдатскими сапогами хребтом? Нет? Тогда иди».

Спустившись с горы, они пошли вдоль широкого оврага, то и дело обходя поваленные сосны, уткнувшиеся макушками в овраг и оттого напоминавшие убитых солдат, чьи ноги торчат наружу из воронки от разорвавшегося снаряда. Здесь Штернберг впервые после столкновения с арбалетчиком ощутил чьё-то постороннее присутствие, более того, чьё-то пристальное внимание, холодное и тяжёлое, как каменная глыба. Штернберг пока не стал делать никаких поспешных выводов, просто прибавил шагу, надеясь, что они быстро минуют неприятное место — ведь оно, судя по количеству поваленных деревьев, явно было каким-то скверным, а гранитно-холодное внимание едва ли могло принадлежать существу из плоти и крови.

Топавший впереди и беспокойно оглядывавшийся на Штернберга солдат внезапно резко остановился, точно споткнулся, и от него взрывной волной ударил страх. Парень принялся тыкать взятым на изготовку автоматом куда-то в сторону.

— Командир, смотрите, — зашелестел он трагическим шёпотом. — Смотрите, это ж волк… Громадный волчара… А вдруг это тот самый, который учёного сожрал…

Штернберг зашарил взглядом по мешанине снега и сосновых стволов, беспорядочно, будто выпавшие из коробки карандаши, разбросанных среди немногих оставшихся стоять деревьев. Он не видел ауры. Если где-то поблизости и был волк, то разве что в виде трупа.

— Да вон же, на сосне стоит, — напряжённо прошептал солдатик.

Штернберг проморгался, поправил на носу очки и всмотрелся в бурелом уже обычным, не Тонким, зрением. И вскоре, действительно, отыскал волка. Серебристо-белый зверь, то ли совсем седой, то ли альбинос (ведь в Тюрингии решительно неоткуда взяться полярному волку), трудноразличимый в своём роскошном камуфляжном обмундировании на фоне заснеженного склона горы, стоял на стволе упавшего дерева, лежащем наклонно поперёк другого ствола, и неотрывно глядел на людей, поставив торчком острые уши. В его неподвижности, картинной позе и суровой красоте было больше от скульптуры, чем от настоящего волка. Собственно, Штернберг никогда раньше и не видел настоящих волков, разве что в клетках в зоопарке. Кто их знает, может быть, в природе они как раз такие и есть, какими их обычно художники изображают.

Единственное, от чего Штернбергу стало не по себе, — он по-прежнему не видел ауры зверя. Хотя это могло быть всего лишь следствием крайней измотанности.

— Командир, давайте я в него очередью, — предложил Рихтер. — А не то ведь сейчас как прыгнет, — мрачно пояснил парень.

— С такого расстояния не прыгнет. Кроме того, — Штернберг вспоминал всё то, что когда-либо слышал и читал о волках, — они редко нападают на людей.

— То летом, — возразил солдатик.

— Не только. Нападают раненые или больные. Этот на больного уж никак не похож. Вот если ты в него пальнёшь, то с первого раза убьёшь вряд ли, а ранишь наверняка, и тогда он действительно станет опасен.

«Лучше бы, чем разговоры разводить, вдарили в него из карабина», — подумал солдатик, промолчав.

— Не буду я в него стрелять, — сказал Штернберг. — Он просто наблюдает за нами. Волк, между прочим, за километр отличит палку в руке человека от ружья. Но, если он тебя так раздражает, можно его отпугнуть. И вовсе ни к чему тратить патроны.

Штернберг постучал стволом карабина о металлические замочки чемодана и оглушительно гаркнул, так, что снег с веток посыпался. Волк, действительно, тут же соскочил с поваленного дерева и стремительными бесшумными скачками понёсся над землёй, сливаясь со снегом, — но не прочь от людей, а, наоборот, прямиком к ним.

— Я же говорил, — в ужасе взвыл солдатик, выпуская из автомата длинную очередь. На выстрелы волк обратил внимания не больше, чем генерал, ведущий армию в наступление. Происходило нечто уже совершенно противоестественное.

— Чёрт, — Штернберг прицелился. На весь лес грохнул выстрел. Мимо. Рядом надрывно трещал автомат — почему же проклятая тварь до сих пор не покатилась по снегу с пулей в брюхе? Второй выстрел Штернберг сделал почти в упор.

В следующее мгновение взбесившаяся зверюга длинным прыжком швырнула себя точно между ними, и Штернберг едва не был убит ошалевшим солдатом, расстрелявшим последние в обойме патроны прямо ему под ноги. Штернберг только успел отгородиться карабином, как палкой, когда волк, вблизи оказавшийся ненормально огромным, сшиб его с ног мощным скачком. Падая, Штернберг увидел перед собой оскаленную пасть, полную сахарно-белых зубов в тягучей прозрачной слюне, и больше уже не видел ничего, потому что кувырком покатился в овраг, потеряв в яростно хлеставших его кустах карабин и фуражку, и только каким-то чудом не выколол себе глаза о ветки и не свернул шею. Плюхнувшись в глубокий снег на дне, Штернберг долго не мог понять, где верх и где низ, пока, встав на четвереньки, не выбрался из заснеженной кучи прелых листьев, застрявших в волосах и набившихся за шиворот.

Ругаясь и отплёвываясь, он придал сидевшим наискось очкам более-менее горизонтальное положение, ощупал глубокую жгучую царапину на скуле и, окончательно придя в себя, схватился за кобуру, дико озираясь по сторонам. Волка нигде поблизости видно не было. В овраг тяжело сползала вязкая тишина, вызывавшая самые скверные подозрения о том, что могло произойти там, наверху, с нелепым солдатиком.

— Рихтер! — загорланил он, размахивая пистолетом. — Рихтер, отзовись! Хайнц!!! Сопляк чёртов, только попробуй сдохни!

В горле что-то болезненно оборвалось, и Штернберг яростно закашлялся, пятернёй придерживая очки. На краю оврага не было заметно ни малейшего движения. Снежная тишина рушилась сквозь редкую сеть сосновых ветвей со свинцового неба.

— С-санкта Мария… В бога и в фюрера… Святую деву через всю дивизию… — Тщетно пошарив по снегу в поисках карабина, Штернберг полез по почти отвесному склону, сжимая в раненой руке пистолет, а здоровой цепляясь за ветви кустов.

Выбравшись наверх, он понял, что оказался на другой стороне оврага. Он так боялся увидеть на противоположном краю пятна крови и безжизненное тело, и невольно у него вырвался стон облегчения, когда он заметил цепочку человеческих следов, уходивших вверх по склону. Значит, мальчишка всё-таки успел убежать… При этом глаз нигде не различал волчьих следов. Штернберг впечатал в переносицу очки и сощурился. Ну ни черта похожего на звериные следы.

И тут он вновь увидел волка. Серебристый зверь появился откуда-то незаметно, словно нарисовался остро заточенным грифелем на мятом листе истоптанного снега. Волк злобно ощерился, развернув в сторону Штернберга треугольные уши.

— Гад, сам напросился, — пробормотал Штернберг, беря зверя на мушку. — Ну и подыхай, раз ты такая скотина.

Упругое сопротивление спускового крючка сорвалось в выстрел, оружие толкнулось в руку. Волк не шелохнулся. Прямо за ним пуля чиркнула по сосновому стволу, выбив брызги трухи.

— Вот оно что, — прошептал Штернберг, холодеющей рукой заталкивая «парабеллум» в кобуру. О пистолете можно было забыть. У зверя не было ауры, он не оставлял следов, его не пугали выстрелы, пули пролетали сквозь него, не причиняя никакого вреда. Это был обитатель Тонкого мира, но весьма странный, видимый обычным человеческим зрением, с чем Штернберг сталкивался впервые.

В легендах о Зонненштайне говорится, что капище охраняют два чёрных волка. А волк только один. И к тому же белый, как снег.

— Отчего ты, тварь, раньше-то не показывался? — заговорил Штернберг, туго заводя себе пружину нервов злобой, чтобы заглушить страх. — И зачем сейчас припёрся? Ведь дело уже почти завершено. Или раньше боялся? Ты, шавка, только на раненых да на беспомощных сопляков нападаешь, да? А ну иди сюда, псина драная! Я тебя хоть трижды раненный голыми руками напополам порву, понял?!

Волк издевательски скалился.

— Ты, болонка паршивая, похоже, не понимаешь, с кем связываешься, — продолжал накручивать себя Штернберг. Бешенство было сейчас его силой, эта сила покалывала в пальцах напряжённо вытянутой вперёд руки, стекаясь в невидимый жгучий шар, дрожащий над верхней фалангой указательного пальца, в плотный сгусток злобы, энергетический снаряд — который, вырвавшись на свободу, нанесёт по этой твари, кем бы она ни была, удар такой мощности, что все оставшиеся в округе деревья улягутся веером, как при падении метеорита.

Волк внезапно стронулся с места и почти без разбега перемахнул через овраг.

Не отводя от зверя взгляда, Штернберг махнул рукой, будто швырнул гранату. Энергетический удар на мгновение словно вынул из него душу, задействуя все силы его существа. Такой атакой можно было в пыль раскрошить железобетонную стену. Отражению она из-за своей избыточной мощи не подлежала в принципе — но всё же каким-то образом была отражена. Как?.. Это было последнее, о чём успел подумать Штернберг, когда его же собственный энергетический удар швырнул его об землю, и небо взорвалось густой кровавой пеной, чёрные сосны склонились шатром и сознание разнесло на клочья боли, далеко разлетевшиеся по бездне абсолютного ничто.

* * *

В лицо ему тихо падал снег.

— Г-господи. — Штернберг с трудом расклеил губы.

В белом мареве вокруг начинала угадываться какая-то определённость: лицо щекотали лёгкие холодные поцелуи снежных хлопьев, торжественной толпой двигавшихся из бесконечной вышины, отчего казалось, что само небо движется навстречу. Он навзничь лежал в снегу.

— С-санкта Ма… — Не договорив, Штернберг чихнул, уделав кровавыми брызгами воротник шинели. — …И двадцать тысяч арийских шлюх, — внятно закончил он, вытирая подбородок. Руки были на месте, ноги тоже. Боль сковывала всё тело, но её природа была понятна: последствия энергетического удара. «Как из меня дух-то не вышибло», — подивился Штернберг.

Шмыгая кровоточащим носом, он приподнялся на локтях — и тут же от изумления повалился обратно. Прямо на него смотрела молодая женщина. Она стояла поодаль, обеими руками держась за длинную, выше её роста, крепкую палку, и глядела на Штернберга с таким гадливым презрением, словно он был не офицер и экстрасенс, приходящий в сознание после сокрушительного энергетического удара, а пьянчуга, валяющийся в грязной луже рядом со свиньями.

Штернберг с трудом встал, пошатываясь.

Женщина слегка приподняла свой длинный шест, похожий на древко копья без наконечника, и утвердила в снегу прочнее, чтобы вновь на него опереться. Незнакомка была очень высока — ростом, пожалуй, Штернбергу до подбородка, если не выше, — при его-то двух целых и пяти сотых. Она носила нечто вроде короткой, неправильного покроя, накидки из густого серовато-белого меха. Под накидкой — груботканое белое платье чуть ниже колен, подпоясанное широким кожаным ремнём с медными бляхами, смахивающим на музейный экспонат; ноги обуты в меховые сапоги. Женщина была стройна, даже худа (какой-то агрессивной, поджарой худощавостью) и длиннонога, с широкими плечами и широкими сильными бёдрами, очертания которых чётко вырисовывались под платьем. Самым поразительным в незнакомке были роскошные, белые как лён волосы, укрывшие её до самых бёдер подобно второй накидке, и ещё лицо: в светлых, как замёрзшая вода, глазах с косым разрезом, высоких твёрдых скулах, угловатости, первобытной красоте было что-то такое — острое, резкое, царапающее — не то кошачье… не то волчье…

Штернберг не мог расслышать ни единой мысли женщины. Отшельница, местная колдунья? Нетающий лёд её пронзительных светло-голубых глаз — это было так странно, так зловеще-знакомо…

Штернберг невольно отшатнулся от тени мелькнувшей где-то в сумерках сознания догадки — и вдруг получил такой удар палкой по левому запястью, что в затянутом тучами небе на миг вспыхнули солнце и звёзды. Удар пришёлся точно по тому месту, до сих пор болезненному, которое весной сорок третьего медики собирали буквально из осколков, — и горячей вспышкой отозвался в раненом плече.

— За что?! — ахнул Штернберг, прижимая к себе правой рукой несчастную левую. Только не руки. Только не руки. Кости целы? Вроде целы… Чёртова психопатка, с чего вдруг она взбесилась? Штернберг отскочил от нового замаха. Палка со свистом рассекла воздух, разгоняя шарахнувшиеся во все стороны снежные хлопья.

Женщина двинулась прямо на него, ожесточённо пластая съёжившийся воздух длинной крепкой палкой с полустёршимся сложным орнаментом — которая служила ей, видать, и посохом, и оружием, вроде как у странствующих буддийских монахов. Штернберг, отступая и увёртываясь, выхватил из кобуры пистолет и пальнул в воздух для острастки.

— А ну угомонись сейчас же, не то следующая пуля тебе достанется! — рявкнул он.

Ни на выстрел, ни на предупреждение беловолосая бестия не обратила ни малейшего внимания. Своей палкой она орудовала отточенно-ловко, с пугающим профессионализмом, а в сосредоточенном выражении её угрюмого лица не было ничего, кроме глухой деловитой злобы.

Штернберг отскочил, уворачиваясь от очередного удара, и снова выстрелил — на сей раз пуля взметнула фонтанчик снежной пыли у самых ног женщины. Бестию не испугало и это. Уже в следующее мгновение она выбила пистолет из руки Штернберга и замахнулась снова. Он перехватил палку (едва не вскрикнув, так отдалось болью в раненом плече) и рванул из рук женщины, вращая и выкручивая. Незнакомка неожиданно легко отдала оружие, но в тот миг, когда Штернберг в замешательстве сжал палку в руках, не зная, что делать дальше, бестия белой молнией бросилась вперёд и с разворота врезала ему ногой в пах. Шинель смягчила удар, но Штернберга всё равно переломило пополам от адской боли. Палку у него мгновенно отобрали и ей же сначала со всей силы ткнули в раненое плечо, а затем вбили в затылок едкую серую муть, на какое-то время сплошь застлавшую глаза.

Штернберг лежал на боку и чувствовал, как капающая из носа кровь точит снег под щекой. Его сделали, как последнего желторотого сопляка. И, главное, кто сделал-то? Психованная баба с дрыном…

У бестии, похоже, ещё и имелись какие-то свои принципы. Лежачих она не била. Она снова встала неподалёку, по-мужски широко расставив длинные сильные ноги, оперлась на посох и принялась смотреть. В её льдистых глазах была бездна жестокого звериного любопытства. Она напоминала кошку, играющую с добычей. Штернберг, едва не потерявший сознание от удара по голове, долго не шевелился, и бестия в конце концов нетерпеливо потыкала его палкой в бедро — вставай, мол, развлечение только начинается.

Штернберг лежал, подобрав ноги и спрятав на груди драгоценные руки, и думал: концлагерь. Именно так, от самой земли, смотрит на мир заключённый, сбитый с ног надзирателем. Именно так заключённый поджимает конечности в жалкой попытке защитить самое уязвимое — живот, пах, промежность — от надзирательских сапог. Именно вот это заключённый видит над собой — безнадёжно непонятное, тупо любопытствующее, бессмысленно жестокое, бессмысленно всевластное, бессмысленное.

Бестия поднесла конец палки к его лицу. Штернберг не выдержал — зажмурился, закрыл ладонями глаза. Бестия выдернула из-под его ладоней очки, подцепив посохом за дужку, подбросила их, поймала, повертела в руках, уронила на землю и придавила ногой, словно растаптывая большое насекомое. В снегу глухо хрустнули стёкла.

Снег, лес, небо — всё растворилось в белом мареве. Но женщина виделась режуще-отчётливо, даже лучше, чем через очки. Всё прочее было неразличимо и уже несущественно.

— Значит, ты и есть страж Зонненштайна, да?.. — вполголоса спросил Штернберг. — Почему же ты пришла именно теперь, не раньше? Почему? Что тебе нужно?

Бестия глядела на него с холодным отвращением. Она ничего не произносила — и, тем не менее, Штернберг услышал ответ, словно бы ворохом опавших листьев прошелестевший в его сознании, — даже не столько слово, сколько образ:

Умри

Штернберг сразу ощутил бесконечную скуку, бесконечную усталость.

— Слушай, ну сдался тебе мой труп, — утомлённо сказал он. — Ты и так едва не сломала мне руку, чуть не вышибла мозги, энергетический удар и не считаю. Неужели мало?.. Позволь мне вернуться, позволь закончить начатое.

Бестия презрительно скривилась.

Вставай

Дерись

Умри как мужчина

Штернберг тяжело вздохнул. Сначала Эдельман, теперь эта. До чего же они все надоели.

— Да не буду я вставать, — сообщил он, — мне и так хорошо. Я, может, полежать хочу. У меня всё тело болит. А если я встану, ты мне, чего доброго, опять пониже пояса двинешь. Ты ведь даже не представляешь, насколько это больно. К тому же, если ты такими целенаправленными ударами в итоге сделаешь меня скопцом, то мой род по мужской линии прервётся, а ему, между прочим, почти полторы тысячи лет. Тебе, вообще, не совестно?

Бестия даже как-то растерянно моргнула: очевидно, её повергла в полное недоумение забота противника о мелочах, в свете обрисованной ему перспективы совершенно уже незначительных.

Поднимайся

Умри как мужчина

— Не поднимусь, — упёрся Штернберг. — Не могу и не хочу. Да и что ты заладила: «как мужчина, как мужчина»? Удар ниже пояса — это, по-твоему, по-мужски? Интересно, как ты тогда представляешь себе значение этих слов? Что ты, женщина, вообще можешь об этом знать?

Последнего ему определённо не следовало говорить. Взъярившись, бестия замахнулась посохом, и лишь глубинный инстинкт самосохранения вовремя отбросил Штернберга из-под сокрушительного удара. Тяжёлая палка с глухим уханьем врезалась в снег возле его левого плеча. Затем бестия скакнула вперёд и упала на него, как хищник на добычу. Она села на него верхом, сжав сильными бёдрами, обеими руками резко опустила посох ему на горло и, верно, переломила бы ему кадык, если б Штернберг не успел перехватить палку. Он отвёл посох вверх и вбок, преодолевая нечеловеческое сопротивление крупных грубоватых рук с побелевшими от напряжения костяшками, и всё это время видел прямо над собой льдистые глаза, полные светлого сияния холодной злобы, и выскользнувший из-за ворота женщины золотой амулет в виде солнечного круга, покачивающийся на кожаном ремешке. «Никогда бы не подумал, что на Зонненштайне когда-то служили жрицы, а не жрецы, и уж тем более не смог бы представить, что они были такими чудовищами…»

Извернувшись всем телом, Штернберг сумел-таки сбросить с себя нечисть и откатился в сторону. Вскочил на ноги и отбежал подальше — почти наугад, едва различая в густом тумане катастрофической близорукости смутные тени деревьев. Бестия презрительно оскалилась.

Дерись

— Не буду я с тобой драться! — крикнул Штернберг. — Я в жизни не поднял руку ни на одну женщину, не собираюсь этого делать и впредь, ясно? Возвращайся туда, откуда пришла! Оставь меня в покое! У меня есть дело, которое я должен, во что бы то ни стало завершить, как ты не понимаешь!

Бестия пошла прямо на него, и тут Штернберг, порывавшийся броситься бежать, должно быть, на несколько секунд потерял сознание — потому что всё вокруг померкло, он пошатнулся, упал в снег, а когда поднялся, то увидел перед собой, уже совсем близко, не беловолосую жрицу-воительницу, а эсэсовца в чёрной шинели, слишком хорошо знакомого ему эсэсовца, Дитриха Мёльдерса, очень убедительного, правда вооружённого всё тем же длинным жреческим посохом. Бестия извлекла детальный образ врага из памяти Штернберга с такой лёгкостью, что Штернберг впервые засомневался в состоятельности своих собственных сверхчувственных способностей и навыков.

Лже-Мёльдерс даже передвигался дёрганой походкой оригинала, но лицо у него было уж слишком вражьим — чрезмерно острым, каким-то волчьим. Такой образ, пожалуй, польстил бы настоящему Мёльдерсу. Штернберг ощутил, как против воли за грудиной завязывается и зреет тяжёлый, горячий ком ненависти. Это существо, сменив обличье, заставляло Штернберга принять свои правила: жертва должна сопротивляться. Иначе, видимо, убийство не представляло для бестии интереса.

Штернберг отвёл взгляд, чтобы не видеть ненавистного лица.

— Я не буду с тобой драться.

Тогда сдохнешь как собака

Штернберг отступал, отскакивая от ударов. Он, раненый, уже окончательно выдохся, пришедшийся по коленям удар повалил его на землю, он откатился, вскочил, налетел спиной на массивный древесный ствол, спрятался за ним от нового удара. Тварь, растянув безгубый рот в отвратительно-знакомой Мёльдерсовой ухмылке, принялась лениво ходить кругами, иногда замахиваясь палкой, то ли ожидая, пока Штернбергу совсем откажут силы, то ли надеясь, что он, загнанный, предпримет что-нибудь поинтереснее, чем беготня вокруг дерева.

Только теперь Штернберг в полной мере осознал, что живым его отпускать не собираются. И ему стало страшно. Погибал не он — погибало будущее его страны.

— Я должен идти, — почти умолял он, хватаясь за бугристую дубовую кору, чтобы не упасть от слабости. — Должен вернуться к Зонненштайну. Оставь меня наконец!

Нет

— Почему? Ты же меня допустила… ты же мне позволила… ты никогда раньше меня не останавливала… Или… или эти сны… Но что я сделал не так? Скажи, что я сделал не так? В чём я перед тобой провинился?

Ты разрушаешь Зеркала

Ты который не знает чего он хочет

Ты разрушаешь Зеркала

— Я знаю, чего хочу! — хрипло выкрикнул Штернберг. Он одичало метался вокруг дерева, из последних сил увёртываясь от ударов. В какой-то момент он, спрятавшись за широким стволом, не мог видеть твари — когда же бестия показалась, то это был уже не злорадно ухмыляющийся Мёльдерс, а строгий Эдельман, небрежно держащий в руках жреческий посох.

— Я знаю, чего хочу, — повторил ему Штернберг. — Хочу только одного: победы для моей страны. Ради этого я согласен сдохнуть. Но сначала должен завершить своё дело! Позволь мне вернуться на капище. Дай моей стране достойное будущее! А после можешь делать со мной всё, что пожелаешь…

Нет

Ты который не верит в то что он делает

Ты искажаешь Зеркала

— Да чёрт с ней, с верой, когда есть долг! — заорал Штернберг. — Какая, к дьяволу, вера со всеми этими концлагерями? Издеваешься? Вера во что? Я должен, и всё тут! Должен! Это моя страна, мой долг — дать ей победу! Я должен, и неважно, что я при этом думаю!

Лже-Эдельман ткнул его посохом в рёбра, и, когда Штернберг, задохнувшись от боли, упал плечом на дубовый ствол, оборотень ударил его палкой под подбородок — несильно, иначе наверняка сразу убил бы. Штернберг тюкнулся макушкой в дерево и сполз в снег. Перед глазами всё плыло. Тварь склонилась к нему, на красивом лице Эдельмана прорезалась чужая, волчья усмешка.

Приходя верь

Не веря не приходи

Раз пришёл плати

Тебе нечем платить

Ты разбит изнутри

Ты разбиваешь Зеркала

Штернберг с трудом поднялся, цепляясь пальцами за вековые морщины дубовой коры.

— По-твоему, было бы лучше, если б я действительно верил во всё это дерьмо? Вроде того, что Гитлер — самый достойный человек на земле? Или что во всём виноваты евреи? Или что ради блага нации надо морить голодом и жечь в топках детей и женщин?.. Да, есть такие, которые верят! Но ведь Зеркала таких не принимают, я видел! Ты же, получается, сама себе противоречи…

Штернберг подавился словами, получив страшный удар по раненому плечу, и не упал лишь потому, что дерево высилось рядом несокрушимой опорой, и он привалился спиной к стволу, больше не имея сил уворачиваться, только прикрываясь руками, и удары посыпались на него градом — по ногам, по плечам, по голове. Он повалился на колени, отплёвываясь кровью, чувствуя, что прикушенный язык превратился с одной стороны в рубленый бифштекс, а дёсна возле зубов сочатся солёным.

Суть сила жар намерения

Только это для Зеркал имеет значение

Это же мои собственные слова, дошло до Штернберга сквозь боль и одурь.

Был огонь

Остался пепел

Был свет

Остался чад

Был жар

Осталась копоть

Ты который делает то чего делать не желает

Ты мараешь Зеркала

Бестия схватила его за длинные волосы на макушке и рванула его голову вверх так, что чуть не хрустнули шейные позвонки.

Была вера

Осталась ложь

Ты который не верит сам себе

Ты оскверняешь Зеркала

Обличье бестии смазалось, исказилось, и теперь вместо красавца Эдельмана к Штернбергу склонялось непереносимо омерзительное на вид существо неопределённого пола и неясной родовой принадлежности. Полузверь-получеловек в светло-серой эсэсовской шинели, всё больше смахивавшей на волчью шкуру. «И вот этакая дрянь меня убьёт, — с гадливым изумлением подумал Штернберг, — подобной пакости ведь даже с перепою не примерещится». Его едва не вырвало от отвращения, когда корявая, покрытая жидким белым волосом мускулистая рука с тёмными когтями крепко сжала ему горло — и с размаху приложила затылком к дереву.

Ты больше не нужен Зеркалам

Ты разрушаешь Зеркала

Ты не достоин Зеркал

Умри

Штернберг, извиваясь от удушья, судорожно глотая воздух широко раскрытым ртом, нашаривал на поясе рукоять кинжала.

Умри

— Да иди ты! — прохрипел Штернберг, выдирая кинжал из ножен. Длинный клинок вспорол заснеженный воздух серым блеском и глубоко увяз в боку оборотня, словно в густой слизи. Едва ли грубоматериальное оружие могло серьёзно ранить обитателя Тонкого мира, но всё же честная сталь с выгравированным на ней девизом обладала куда большей силой, нежели пуля. Бестия мгновенно ослабила хватку, отшатнулась. Штернберг вырвался, попятился на непослушных ногах, держась за горло и заходясь в надсадном кашле.

— Ну что? Получило паёк, чучело волосатое? — сипло выкрикнул он. — Иди сюда, мразь! Добавка будет!

Нет уж, если и подыхать, то только не сейчас, сказал он себе. Ни в коем случае не сейчас. Сначала — Зонненштайн, даже если для того, чтобы снова попасть на капище, придётся у самого дьявола хвост выдрать…

Припадая на одну ногу, Штернберг медленно обходил бестию по кругу. Кинжал в его руке был как материализовавшаяся и закалённая отчаянием ярость, как вылезшее из уязвимой плоти стальное жало. Тварь ухмылялась. Похоже, она была довольна.

— Чего скалишься? — зашипел Штернберг. — Страшилище. Что, все жрецы Зонненштайна были такие уроды? Теперь понятно, почему Зеркала меня приняли. В вашем профсоюзе я был бы просто красавцем…

Оскорблений — Штернберг это уже знал — бестия не сносила. Она бросилась к нему, кромсая воздух тяжёлым посохом, и Штернбергу вновь пришлось отступать, отшатываясь от бешеных махов палки, глухо взвывавших возле самого лица и откидывавших с разбитого лба слипшиеся от крови волосы.

— Ты, тварь! Озверела от скуки? — продолжал изгаляться он, подкарауливая момент, когда можно будет атаковать и ударить наверняка. — Чьё проклятие пригвоздило тебя к этому месту? Сколько веков ты тут сходишь с ума от безделья? Или у тебя тоже — долг?

Он кинулся на землю прямо под ноги бестии, получил посохом по хребту — так, что отозвалось во всех внутренностях, — но уже рванулся вперёд и вверх, вбивая кинжал в тошнотворную аморфную полуплоть, вонзая в неё стальные пальцы, снова падая и увлекая оборотня за собой. От удара о землю у Штернберга на мгновение потемнело в глазах. Он перекатился, подминая под себя извивающееся и яростно царапающееся, ударил коленом, вдавил в снег, прижал лезвие кинжала к неожиданно тонкому и нежному на ощупь горлу — и в рябящей серой дымке рассеивающейся дурноты увидел…

У него перехватило дыхание, кинжал выпал из руки. На него в упор смотрела Дана.

Дана.

При одном взгляде на это большеглазое, эльфовое лицо Штернберга с ног до головы окатила сладкая слабость. На какое-то мгновение он забыл вовсе, что перед ним — морок, призрак, новая хитрая личина. Его тело было подобно дереву, низким шатром склонившемуся над узкой лесной рекой, блаженно-оцепенелыми ветвями обнимающему её, льнущую к твёрдым обнажённым корням вкрадчивыми касаниями тёмной хмельной воды. Была луна-прожектор за зарешеченным окном, был узкий плот, уносимый тихим течением беспамятства, а всё, что было после, — не более чем перебой в дыхании, стеснение в груди от ополоумевшего сердца, последняя судорога усыплённого разума.

— Дана?.. — хрипло прошептал он.

Девушка с гримасой тошного омерзения сбросила его с себя, двинув ему в живот острым коленом, и схватила обронённый им кинжал. И Штернберг понял, что проиграл окончательно и безнадёжно. Понял это, когда увидел, как мучительно-знакомо кривятся от отвращения обветренные губы, как неумело держит кинжал поцарапанная, с угловатыми костяшками, совсем мальчишечья лапка, как безукоризненно точно воспроизведён рисунок шрамов на полудетской голове со встопорщенной густой шёрсткой отрастающих волос. На его невозможной противнице была роба заключённой, а не курсантская униформа — и полосатая ткань была в яркой крови с той стороны, куда пришёлся удар кинжалом. Последнее Штернберга просто убило, и уже не действовали никакие доводы здравого смысла.

Это было гораздо страшнее, чем удар ниже пояса. Сил защищаться больше не оставалось. Совсем.

— Не смей! Не трогай! — выдохнул Штернберг, отступая на подгибающихся ногах. — Чудовище, как ты посмела…

Он с трудом отдавал себе отчёт в том, что перед ним — издевательский обман. Это была вылитая Дана — с её эльфовыми ужимками, враждебным молчанием, гипнотическим взглядом зелёных глаз. Он отступал, пока ещё мог идти. Он не смел поднять на неё руку.

Защищайся

Он уже не слышал. Не посмел оттолкнуть её, ударить — даже когда она ринулась к нему с первым выпадом, пробным, пока только любопытствуя, что он будет делать после того, как лезвие чиркнет его по рёбрам.

Штернберг пошатнулся, но удержался на ногах. Горячее сочилось по онемевшему боку, впитываясь в шерстяную ткань. Прежде Штернберг упорно гнал от себя мысль о том, что здесь, в этом заснеженном лесу, в его личной ледяной преисподней, от него зависит лишь продолжительность приведения приговора в исполнение, но никак не решение об отмене. Теперь же он спокойно принял это к сведению. Он больше не желал тянуть, он слишком устал. И даже был признателен бестии за то, что под самый конец всего она приняла именно тот образ, который Штернберг хотел бы унести в багаже памяти как можно более чётким и подробным (надеясь, что таможенники на границе Хель всё-таки дадут разрешение на провоз такого непростительного богатства).

Внезапно Штернберг осознал нечто, до глубины души его поразившее: он был признателен чудовищу ещё и за то, что оно своей полнейшей властью над ним снимало с него всякую ответственность за будущее. Следующий удар холодным железом разом вычеркнет его изо всех списков тех, с кого можно и следует спрашивать. Он будет совершенно ни при чём — и в том случае, если вражеские танки войдут в Берлин, и в том случае, если оберштурмфюрер Ланге, накачавшись шнапсом по случаю победы, потащит на станок для порки ещё одну Дану (Барбару, Татьяну, Рахиль…). Именно от груза этой непосильной ответственности Штернберг, втайне от себя самого, мечтал избавиться — что было для него немыслимо: слишком глубоко уходили корни, слишком высоко вздымалась крона. Чтобы отделить дерево от корней, нужно просто срубить его.

Впервые за всю жизнь Штернберг почувствовал, каков вкус истинной свободы. Она щедрой сияющей струёй примешивалась к крови, наполняя его лёгкостью бестелесности. Все путы рассыпались пылью. Он с благодарностью глядел на свою избавительницу, жадно любуясь ею, — пусть это всего лишь иллюзия, но иллюзия прекрасная, позволяющая вообразить, будто перед ним и вправду стоит его маленькая узница, неловко держа перед собой эсэсовский кинжал, огромный в её детских пальчиках. Вот эти тёмные, как лесная чаща, зелёные глаза, в которые он смотрел почти до обморока; вот кошачьи скулы, по которым он, оторвавшись от истерзанных губ, водил языком, дичая от восторга; вот тонкая шея, на которой его людоедские укусы оставляли фиалковые синяки (в день отъезда Дана, помнится, то и дело смущённо прикрывала их ладонью, а он всё отводил её руки). Возможно даже, бестия затеяла этот маскарад, выполняя последнее желание осуждённого — ведь таковым у Штернберга, конечно, стало бы желание увидеть свою пленницу и ученицу, хотя бы на миг.

Больше Штернберг не сделал назад ни шага.

Что-то металось по клетке сознания белой птицей — пронзительное, отчаянное, очень важное. Что, что? Собраться с мыслями, пока ещё есть возможность думать. Вспомнить, пока ещё вспоминается — кто знает, быть может, там, на границе, все воспоминания изымают, как личные вещи у арестантов. Вспомнить — сейчас… Вспомнить о родине, обречённой на разрушение и гибель. Вспомнить о родных, так и не сумевших понять и простить. Об Эммочке. О генерале Зельмане… Да, о нём стоит вспомнить. Ведь он предчувствовал, что прощается со мной навсегда: мучился, молчал, а я всё видел, но так ничего и не сказал. «Для меня было бы величайшей честью быть отцом такого сына, как вы». А я так и не надумал произнести вслух, что только благодаря ему сумел понять, зачем людям нужны не только матери, но и отцы. И сколько же всего ещё я так и не сказал…

Дана.

Штернберг смотрел в зелёные глаза своей убийцы и видел в них лишь лютую звериную злобу. Не так, совсем не так глядела бы на него сейчас настоящая Дана. Хотя — почему не так?..

Опять начинается. Ты до сих пор не понял, что со всеми этими ментальными корректировками заморочил голову прежде всего самому себе?

Штернберг осторожно положил ладони на плечи приблизившемуся существу, с благоговением узнавая теплоту, хрупкость, подвижные острые косточки под тонкой нежной кожей и арестантской ветошью. Зелёные кошачьи глаза Даны-бестии расширились удивлённо и гневно. Всё, сейчас ударит.

То, что он собирался сказать, не имело никакого отношения к стоящему рядом созданию, оно упразднялось, оно служило лишь материализовавшимся воспоминанием, чтобы легче дались слова, которые он должен был во что бы то ни стало произнести, пока его губы не потеряли способность двигаться, пусть эти слова могли услышать только снег, лес да холодный ветер. Палача больше не существовало, палач отменялся.

— Как жаль, что ты меня сейчас не слышишь, — тихо сказал Штернберг, глядя в белую пустоту впереди. — Ты теперь никогда и не узнаешь, и всё из-за меня… Нет, напротив, ты-то уже давно всё прекрасно знаешь, ты ведь умница, это я такой идиот, о Господи, каких ещё поискать надо… Ведь как бы я ни уверял себя в обратном, я же жить без тебя не могу, я попробовал, и вот видишь, какая мерзкая чепуха из этого вышла. Я просто раб. Вокруг столько вещей, во имя которых я обязан умереть, тогда как ради тебя стоило бы жить… Я слишком много всего должен — но хочу только одного: каждое утро своей жизни просыпаться рядом с тобой, потому что, — он умолк, слепо глядя в белое марево, пересиливая себя, преодолевая дрожь и потому не чувствуя, как притихла рядом невольная слушательница, в хмурой растерянности поднимая на него сумрачные дикарские глаза. — Потому что… Боже, какой я, оказывается, трус. Хуже всего, когда колючая проволока натянута внутри… Я люблю тебя. Я трус, я должен был повторять тебе это каждый день, снова и снова. Ты свет, ты чудо, ты величайшее счастье. Я люблю тебя. Прости, я уже не приеду. Я всегда, покуда себя помню, буду тебя любить…

Штернберг устало прикрыл глаза, отдав самое последнее, что поддерживало его силы. Он ждал удара, холода стали меж рёбрами и ослепительной вспышки боли — но не чувствовал ни малейшего движения возле себя. Странная тишина застыла рядом. Внезапно что-то мягко и легко, словно снег, дотронулось до его губ, и он, оглушённый собственными словами, жадно ответил, в смятении узнавая в робком касании неумелый поцелуй, — и спугнул сладостную иллюзию. Он больше ничего не чувствовал. Больше не ощущал ничьего присутствия. Он открыл глаза и никого не увидел. У ног, словно стрелка компаса, лежал длинный кинжал с чёрной рукоятью. С неба медленно-медленно, будто завораживая само время, падал лохматый снег.

* * *

Возвращаясь к оврагу, Хайнц проклинал себя за трусость. Когда волк, сбив с ног командира, в прыжке развернулся к Хайнцу, трясущимися руками пытавшемуся перезарядить автомат, последние остатки самообладания рухнули в пропасть, как взорванный мост. Хайнц не выдержал и бросился бежать. Он нёсся неведомо куда, не видя ничего вокруг, и уже почти ощущал, как тяжёлые лапы толкают его в заледеневшую от животного ужаса спину, швыряя в снег, и на затылке смыкаются мощные челюсти. Он осознал, что никто его не преследует, только когда совершенно выбился из сил. Обернулся в ту сторону, откуда шла вихляющая цепочка его следов, и долго стоял с автоматом наперевес, выжидая. Безмолвный лес, высясь вокруг храмовыми колоннами заиндевелых сосен, презрительно прислушивался к его шумному срывающемуся дыханию. Волк так и не появился.

Хайнц пошёл обратно, сначала медленно, затем всё быстрее. Стремительно нарастающее ощущение катастрофы подгоняло его, лесная тишина словно выталкивала его из себя. Хайнц снова побежал. Он ненавидел себя. Он струсил, оставил командира, раненого, один на один с огромной хищной тварью. Случись что с командиром, Хайнцу, наверное, никогда уже отсюда не выбраться, и так ему, чёртову трусу, и надо…

В одиночку в этом зачарованном зимней стужей лесу было страшно. Иногда Хайнцу казалось, что у него отказывает слух: уши сдавливала мертвейшая тишина. Порою, напротив, собственное дыхание было подобно шуму исполинских кузнечных мехов, а щелчок переломившегося под каблуком трухлявого сука звучал громко, как пистолетный выстрел. Скоро Хайнц потерял всякое чувство времени — впечатление было такое, будто он идёт уже целую вечность, и только вид собственных следов на снегу убеждал его в том, что он не сбился с пути.

У оврага Хайнц никого не обнаружил.

— Командир, — позвал он, опасливо подойдя к краю. Внизу тоже никого не было.

— Командир, — звал Хайнц, спускаясь в овраг. В ушах шумело, вокруг трещали ветви промёрзшего кустарника. На самом дне из глубокого снега, как надгробие, торчал чемодан. Хайнц вцепился в эту неподъёмную ношу с такой поспешностью, словно прикосновение к ней могло передать ему знание о том, что же случилось со Штернбергом.

— Командир, — вполголоса звал Хайнц, ступая по следам офицера. Он выбрался на другую сторону оврага, едва вытянув за собой адский груз. Следы уходили дальше в лес — странные, беспорядочные. Хайнц не мог понять, что здесь происходило. Офицер топтался на месте, шёл, падал, снова поднимался и снова падал. Хайнц подобрал валявшийся в снегу «парабеллум», засунул в карман. Неподалёку заметил пятна крови. Волчьих следов видно не было. Только человеческие.

Страх нагнетался, точно высоким давлением в барокамере.

Лес становился гуще, сосняк сменился дубравой. Среди деревьев стали попадаться тёмные камни, за завесой начавшегося снегопада похожие на вылезшие из земли спины доисторических животных. Хайнц медленно шёл вперёд, волоча чемодан и не отнимая пальца от спускового крючка автомата.

Вскоре Хайнц увидел офицера. Штернберг сидел на затоптанном снегу, привалившись спиной к дереву, и своей полнейшей неподвижностью походил на мертвеца. Снег густо усеял белым крапом черноту его шинели и запутался в волосах, из-за чего издали казалось, что офицер коронован венцом из инея. Затаив дыхание, Хайнц подошёл ближе. Он боялся окликнуть командира, больше всего на свете боялся, что тот не ответит. Штернберг был без очков, и его лицо казалось почти незнакомым. Взгляд немигающих глаз был остановившийся, пустой — или так только чудилось из-за того, что всепроникающий ровный белый свет, исходивший будто от самого снега, наполнял его глаза какой-то гранёной холодной ясностью. И вовсе не такой уж он и урод, заметил вдруг Хайнц. Не так уж и сильно безобразит его это злосчастное косоглазие, в сущности, не очень-то сейчас и заметное, а что до глаз разного цвета ну да, странно, но не более того. Его лицо — даже теперь, осквернённое многочисленными ссадинами и кровоподтёками, — было лицом молодого божества из чертогов Одина.

— Командир, — боязливо позвал Хайнц. — Командир, вы меня слышите?

Офицер чуть шевельнулся. Хайнц уронил чемодан, закинул автомат за спину, засуетился вокруг, бессмысленно и радостно приговаривая:

— Я так боялся, что не отыщу вас… Разрешите, я помогу вам подняться… Вы простудитесь, если будете тут сидеть… Вот ваш пистолет… А волчара, похоже, всё-таки сбежал… Я так виноват, что оставил вас, простите, я не должен был… Давайте, я вам помогу…

Хайнц неуклюже забросил вялую руку офицера себе на плечи и попробовал встать, но понял, что эта задача ему совершенно не по силам. Чтобы поднять такого верзилу, как Штернберг, требовались как минимум два Хайнца. Офицер, потревоженный его беспомощными рывками, со слабым стоном запрокинул голову, прежде прижатая к боку рука бессильно откинулась, и Хайнц с содроганием увидел на ладони кровь, а на чёрной шинели — надрез.

— Командир… Что здесь произошло? Кто тут был?

Штернберг, закатывая глаза, понёс какую-то околесицу:

— Не стреляй в неё… Не стреляй в неё… Умоляю, не стреляй…

— Я не собираюсь ни в кого стрелять, — заверил его Хайнц. — Вы замёрзли, вы ранены, вам надо отдохнуть. Сейчас вот мы доберёмся до этих камней и разведём костёр. Вставайте, ну же. Ну прошу вас…

Хайнц полез в чемодан за бинтами, но в упаковке ничего не осталось, кроме жалкого клочка. Штернберг тем временем, с видом уже куда более осмысленным, попытался подняться, цепляясь за дерево. Хайнц поднырнул под его руку и чуть не упал под навалившейся на плечи чудовищной тяжестью.

— Командир, вы сможете идти?

— Да… думаю, да… — прошелестел над ухом Штернберг.

Хайнц крепко сжал запястье соскальзывавшей с плеча холодной руки и постоял немного, привыкая. Затем нагнулся за чемоданом и, сжав зубы, выпрямился. Колени тряслись, пот градом катился по спине. «У меня получится», — твёрдо сказал себе Хайнц и, пошатываясь, двинулся вперёд.

Они шли сквозь снег, метущий навстречу, и этот путь в медленно сгущающейся вечерней тьме и снежной круговерти был для Хайнца кошмарным сном наяву. Каждый миг казалось, что следующий шаг станет последним и сил больше не останется даже на вдох. Каждый раз, когда ноги кое-как плетущегося рядом офицера подкашивались, Хайнц боялся, что рухнет вместе с ним и никогда уже не поднимется, и снег заметёт их обоих. Но сквозь нестерпимую усталость стальным ростком пробивалось понимание того, что никогда ещё никому он, Хайнц, не был нужен так, как нужен сейчас. И он шёл дальше.

Когда лес внезапно расступился и впереди распахнулась снежная мгла, почти скрывшая огромные каменные клыки капища, Хайнц был настолько измотан, что не ощутил ничего, даже облегчения. Но он громко сказал валившемуся с ног офицеру:

— Командир, мы на месте. Всё будет хорошо. Мы пришли.

— Хорошо не будет, — в полубеспамятстве пробормотал Штернберг. — В любом случае не будет.

Тюрингенский лес, окрестности Рабенхорста

6 ноября 1944 года

Заря в раскрывшейся на востоке воспалённой плоти низких туч походила на кровавую рану. Штернберг отбросил опустевшую флягу и посмотрел в сизое небо, чувствуя головокружение. От бессонницы и выпивки всё внутри звенело и осыпалось битым хрусталём. Тело казалось хрупко-стеклянным, почти прозрачным, а чёрное обмундирование словно бы превратилось в тяжёлую корку засохшей грязи. Рука, то и дело поправлявшая найденные в чемодане запасные очки, сильно дрожала. Не надо было пить. Мало что на свете было более скверным, чем то пойло, что обнаружилось во фляге в одном из мёртвых автомобилей. Но без выпивки было уж совсем тошно.

Рихтер всё ещё спал под брезентовым навесом у тлеющего костра, и Штернберг, выкрав у паренька часть восстановившихся сил и начертив на земле пару рун, отнимающих энергию, сделал его сон ещё более продолжительным и глубоким. Пусть спит. Он не должен видеть того, что здесь вскоре начнётся. Ему не понять — пока. Возможно, когда-нибудь потом…

Штернберг знал, что его вина перед этим мальчишкой и тысячами других, подобных ему, ничего не выбиравших, ничего не решавших, ни в чём не виноватых, достойных только самого лучшего, — будет безгранична и непрощаема до конца времён. Сгущавшийся и тяжелевший призрак этой вины сидел рядом, как угрюмый собутыльник, пока Штернберг тянул шнапс из фляги, — а затем Штернберг смазал призраку флягой по скорбной морде, и тот нехотя растаял. Штернберг не нуждался ни в совете, ни в укоре. Подобное нынешнему чувство абсолютной собственной правоты прежде посещало его лишь однажды — когда он шёл к Дане с изготовленным для неё швейцарским паспортом в руках. Но тогда эта правота была как благословение свыше; теперь же она была как гранитный взгляд хтонического чудовища — перехватив его, человек падал замертво.

Штернберг сидел на чемодане на краю площади — дожидающийся прибытия поезда пассажир на перроне. Это была последняя станция. Грохот небесных поездов терзал его слух, грохот выстрелов, грохот мерного солдатского шага, громыхание гусениц по брусчатке, вой сирен, звон бокалов, щелчки плетей. Небо, качаясь, плыло на восток, туда, где кто-то наигрывал на окровавленных клавишах призрачную мелодию, нежную, как «Аве Мария». Впервые в жизни Штернберга по-настоящему повело от выпивки.

Ждать, в сущности, было нечего. Хоть десять восходов, один за другим, хоть ни одного. Теперь неважно. Для его родины солнце уже, должно быть, не взойдёт никогда.

Штернберг поднял себя на всю высоту своего огромного роста и побрёл на середину капища. Чемодан он поставил рядом с жертвенником, мельком отметив, что кто-то унёс лежавшее на алтарной плите тело оруженосца — это, впрочем, тоже было уже неважно. Штернберг огляделся. Металлические пластины, Малые Зеркала, как он их называл, его озарение, его детище, без которого невозможна была правильная работа древнего каменного комплекса, пили винный свет зари, наливаясь ярким блеском, целые и невредимые. Ни одна пуля не задела их, ни один вандал их не тронул. Что сейчас может быть естественнее — расчистить снег у экранов и вокруг скважин для ключей, время ещё есть… возможно, даже регулировки никакой не понадобится, прошли всего лишь сутки… Что может быть понятнее — повторить всё то, что он уже проделал, но на сей раз довести до конца, ведь никто теперь не сумеет помешать… Но как его страна распорядится тем драгоценным даром, который он добудет для неё? На что она бросит силы? На что уйдёт преподнесённое ей время? Разумно оно будет потрачено и толково — или же бездарно и бессмысленно? Уложатся ли учёные в прогнозируемые сроки? Примут ли их разработки на вооружение? И сколько же тогда ещё продлится эта война?

Одно несомненно: всё это время будут дымить трубы концлагерных крематориев. У каждого крематория в среднем по полдесятка топок. В одну топку помещается шесть трупов. Скорость сожжения — полчаса. Полторы тысячи трупов в сутки. Сегодня — полторы тысячи. Завтра — полторы тысячи. И через день. И ещё через день. И ещё. И ещё. До конца войны. До победы?.. И после победы. Помножить всё на количество крупных концлагерей. Ничего не значащей единицей в этих миллионах могла стать Дана.

Теперь Штернберг был уверен, что Зонненштайн оставит его в живых. Теперь он точно знал, что на самом деле нужно духу этого места, — и знал, что сумел расплатиться. И что же, выходит, вот так оплачивается гарантия многолетней бесперебойной работы женского концлагеря Равенсбрюк?

Штернберг достал из ножен кинжал и посмотрел на выгравированный на клинке девиз. «Моя честь зовётся верностью». Он долго не мог заставить себя сдвинуться с места. В смятении поглядел на громаду скалы за рекой — с той стороны на него словно бы взирали тысячи невидимых очей. Зеркала ждали, Зеркала были готовы исполнить всё, что он им прикажет.

Приказа так и не последовало.

До боли в ладони сжав рукоять кинжала, Штернберг направился к полукругу металлических экранов. Первый удар дался ему с таким невероятным трудом, с такой острой мукой, будто он целил в себя самого. Клинок пропорол тонкий слой стали и с визгом пополз вниз, раздирая гладкую поверхность Зеркала, точно крышку консервной банки. Дальше пошло легче. Ещё пара ударов крест-накрест, и вместо Зеркала — завивающиеся металлические лохмотья, трепещущие на деревянной раме. Штернберг опрокинул конструкцию на себя и несколькими ударами о колено переломил рёбра жёсткости и деревянные подпорки. Он поволок исковерканное Зеркало, как большую изувеченную птицу, через площадь, швырнул на алтарь и пошёл обратно, чтобы приняться за следующее. Он работал молча и остервенело, с горькой яростью раздирая будущее на обагрённые зарёй клочья. Лезвие кинжала, отвратительно скрипя, кромсало тонкие металлические листы, искорёженные рамы щетинились белыми щепами. Удар, глухой хлопок пробитого насквозь экрана, скрежет, дребезжание, тонкий звон, сухой треск, удар. Удар — виселица твоё будущее, оберштурмфюрер Ланге. Удар — виселица твоё будущее, комендант Зурен. И твоё тоже, профессор Гебхардт. И твоё, рейхсфюрер. И твоё, фюрер, тоже… Вот вам ваше «расширение жизненного пространства». Вот вам ваше «окончательное решение». Вот вам ваши «низшие расы». Вот вам за грохот прикладов в дверь, за расстрел на месте, за вагоны-«телятники», за колючую проволоку, за битком набитые бараки, за голод, за медицинские лаборатории, за «внутрилагерную линию», за дым из труб крематориев, за невытравимую вонь сжигаемых тел, за живые скелеты, за пепел с неба, за порки, за селекцию, за «аппелли», за Дану. Отдельно за Дану. И за Франца. Не будет вам никакой победы, никогда. Только поражение, в прах, в пыль, в ничто, навеки.

Это была бойня. Груда растерзанных Зеркал всё выше громоздилась над алтарём, сверкая измятыми полосами вспоротого металла. Штернберг, взъерошенный, с безумным искажённым лицом, с окровавленными руками, изрезанными острыми краями разодранных стальных листов и исколотыми щепами, хрипло дыша, чёрным вороном метался по площади, кидался на оставшиеся экраны и, расправляясь с ними с неистовством варвара, тащил их к жертвеннику, спотыкаясь в глубоком снегу, и, после того как последнее из Малых Зеркал упало в гору обломков, Штернберг с утробным воем бросился к мегалитам капища и очнулся, лишь когда остриё кинжала отскочило от гладкой каменной поверхности, едва не вывихнув ему руку. Тогда он вновь метнулся к алтарю, схватил валявшийся рядом чемодан, распахнул его и, заходясь в полоумном хохоте, принялся швырять в гору деревянных обломков и металлических обрывков стержни-ключи, чертежи, папки с документацией. В довершение всего забросил в кучу сам чемодан, упавший на самый верх и оставшийся лежать там раскрытым, будто пасть аллигатора.

Штернберг стоял перед высокой кучей искорёженного дерева и металла, присыпанной изумлённо и беззащитно белеющими бумагами, переступая и пошатываясь, словно перед горой трупов. Он закричал, не слыша себя, воздев сведённые судорогой руки, и вся гора разом вспыхнула яростным пламенем, толкнувшим навстречу волну нестерпимого жара, едва не опалившего волосы. Штернберг отшатнулся, упал на колени. Пламя с треском пожирало тонкие деревянные каркасы Малых Зеркал, и в огне корчились бумаги. Выпестованные чертежи, выстраданные формулы, подробнейшие описания — всё съёживалось, уходило в небытие, рассыпаясь клочьями пепла. Штернберг низко опустил взъерошенную голову, содрогаясь в беззвучном плаче без слёз. Два года работы. Его вера, его надежда. Будущее его Богом проклятой родины. Всё полыхало в этом огромном костре, вздымавшемся до воспалённых небес. Огненные вспышки взрывов, заглушающих гул бомбардировщиков, разбивали дома. Огненный смерч пожирал квартал за кварталом, пламя сметало палисадники, сдувало маскировочные сети, бесновалось за стенами и вырывалось из оконных проёмов, рушились колокольни, лопалось готическое кружево витражей, падали головни, вышибая фонтаны искр, плавился асфальт, рушились бомбоубежища, погребая толпы людей. Теперь так и будет. Только так. До самого конца.

В ужасе от содеянного Штернберг бросился прочь, дико оглядываясь назад, в огненную пропасть, не в силах подняться на ноги, по-животному, на четвереньках, уползая по обнажившимся от жара мокрым камням, по снегу, путаясь в полах шинели. Нестерпимо жаркое пламя полыхало внутри, выжигало душу, и не было никаких сил выдержать. Штернберг упал лицом в снег, затих ненадолго, дёрнулся, дрожа и задыхаясь, перевернулся на спину, сжимая зубами рвущийся наружу вой, взрывая снег скрюченными пальцами, борясь, но не умея превозмочь. Будущего больше нет. Дурак, предатель. Твоего будущего нет. Тебя и самого уже нет. Всех нас уже нет. Таких, как ты, будут разыскивать, вылавливать и вешать после торжественного зачитывания приговора. Таких, как Рихтер, будут просто убивать на подступах к разрушенным бомбёжками городам.

Такие, как Дана, будут жить. Если прежде доживут до конца войны. Но теперь им недолго осталось ждать.

Рассветное золотистое небо в паутине истончившихся облаков слепило глаза. Не было больше ни сил, ни смысла терпеть. Штернберг неверными движениями тяжелораненого нашаривал на поясе пистолет. Шершавая рукоять сразу намертво приросла к липкой от крови ладони, палец автоматически сдвинул флажок предохранителя. «Видишь, я больше не лгу себе», — подумал Штернберг, обращаясь не столько к беловолосой жрице, которая наверняка сейчас его слышала, сколько к Дане, которая слышать не могла, но наверняка что-то чувствовала… «Я всё сделал правильно. Да, вот теперь я всё сделал правильно. Но такого я не вынесу, прости. Я слишком хорошо знаю, что будет. После такого я не хочу, не могу, не имею права жить».

Рука так тряслась, что Штернберг поранил мушкой верхнюю губу, ствол болезненно застучал по резцам, и Штернберг даже испугался, что разобьёт себе зубы. Глупо было сейчас беспокоиться о такой мелочи, но Штернберг всё же на полминуты откинул руку с пистолетом в мягкий успокаивающе-холодный снег, чтобы унялась дрожь, а затем поднёс пистолет к лицу уже обеими руками. Вся эта процедура чем-то напоминала осмотр в кабинете дантиста. Руки всё равно здорово тряслись. Как это вообще делают, чтобы ствол не плясал во рту, зубами его, что ли, надо держать, или просто наплевать на такую ерунду? Можно упереть в нёбо, под углом, вот так. Кислый вкус металла. Господи, до чего же, оказывается, мерзко и страшно… Довольно паники. Это ведь гораздо надёжнее, чем в сердце или в висок. Ещё одно небольшое усилие. Красное на белом — это очень красиво. Это будет как кровавый нимб. Ну же. Крепко зажмурившись, Штернберг вдавил большим пальцем спусковой крючок. И за миг до выстрела что-то с силой ударило его по рукам.

* * *

Хайнц проснулся с трудом, ничего не соображая, совершенно не понимая, где он находится. Было холодно, пахло гарью. Хайнц сел, потёр ладонями лицо. Всё тело ломило, будто вчера весь день окопы рыл, мешки с песком перетаскивал… Хайнц вспомнил. Не попадая непослушными руками в рукава шинели, он торопливо полез из-под брезентового навеса. Светало, уже совсем скоро должно было взойти солнце. Командира нигде поблизости видно не было. У костра на земле были вырезаны тонкими линиями несколько угловатых значков, при взгляде на которые Хайнцу отчего-то сделалось дурно, и он поскорее отошёл в сторону. Костёр почти потух, но, тем не менее, откуда-то явственно тянуло дымом. Офицер всё не показывался. Хайнцу стало не по себе. Почему командир его не разбудил? Неужели всё-таки решил провести операцию в одиночку?

Переполненный самыми скверными предчувствиями, Хайнц схватил автомат и побежал, меся ногами рыхлый снег, к капищу. Высившиеся вокруг площади в несколько рядов исполинские чёрные камни угрожающе нависли над ним, закрывая небо. Пробежав между их обледенелыми боками, Хайнц резко остановился и даже в испуге отпрянул назад, уткнувшись спиной в каменную глыбу: посреди площади, прямо на жертвеннике, полыхал гигантский костёр, длинные бледные языки пламени рвались и гасли в золотистом утреннем небе. Громоздились какие-то обломки, сплошь облитые огнём, подтаявший снег вокруг был истоптан, и не было уже на площади металлических экранов, которые, насколько Хайнц понял из скупых объяснений Штернберга, были важны для всего дела не менее чем древние каменные громады.

А затем Хайнц увидел командира. Офицер навзничь лежал в снегу, раскинув руки, и, казалось, отдыхал. Потом он медленно, словно бы задумчиво, поднял руку с пистолетом, будто целясь в небо. Хайнц глядел с тупым удивлением, ничего не понимая. Офицер повернул пистолет к себе и взял уже обеими руками. Хайнц понял всё. Холод ужаса происходящего плеснул в лицо, и он молча рванулся с места. Никогда в жизни он ещё так не бегал, даже когда удирал от волка. Он ни о чём не думал. Просто на бегу со всего размаху пнул по дрожащим рукам с пистолетом, и сразу грохнул выстрел.

На секунду Штернберг застыл в неподвижности, с приоткрытым оскаленным ртом, жалобно зажмурившись, — уже, должно быть, считал себя покойником. Затем осторожно открыл глаза. Хайнц стоял прямо над ним. Во взгляде Штернберга было абсолютное изумление мига рождения. Никогда и ни у кого прежде Хайнц не видел подобного взгляда, обнажающего самую душу.

Но уже в следующее мгновение лицо офицера исказилось от дикой ярости.

— Ты… ты… — потрясённо забормотал он, поднимаясь, и Хайнц в страхе попятился. — Ты чего это, солдат… Ты что себе позволяешь… Я тебя спрашиваю, ты что себе позволяешь, сопляк недоделанный?! — Офицер вдруг сорвался на оглушительный крик. — Устава не знаешь?! Тебя сюда звали?! Тебе что-нибудь приказывали?! Нет!!! А раз нет, так кругом и шагом марш отсюда!!!

— Виноват, командир, но я никуда не пойду, — сквозь зубы сказал Хайнц. На всякий случай отошёл подальше, но заметил, что пистолет валяется в снегу рядом со Штернбергом, подскочил, ногой отбросил «парабеллум» — и тут же попался в стальные руки офицера, которые затрясли его, как щенка, надавали увесистых оплеух и отшвырнули в сторону. После этого Штернберг несколько успокоился и заозирался в поисках пистолета.

— Не делайте этого, — тихо и отчаянно сказал Хайнц, едва придя в себя после офицерских затрещин.

Штернберг саркастически усмехнулся:

— Ты, пимпф, ещё будешь решать за меня, что мне делать и что нет?

Офицер направился в ту сторону, куда улетел пистолет. Хайнц беспомощно смотрел, как он уходит. Руки сами потянулись к оружию.

— Ни с места…

Штернберг, не оборачиваясь, сухо рассмеялся:

— Стреляй, ради бога, буду тебе необычайно признателен.

Хайнц забросил автомат за спину и побежал за офицером.

— Не делайте этого, прошу вас!

— Пошёл вон, — отмахнулся Штернберг, наклоняясь за пистолетом. Хайнц с разбега толкнул офицера в раненое плечо, и тот, сдавленно вскрикнув от боли, повалился в снег. Хайнц схватил «парабеллум» и отбежал на самый край площади.

— Командир, я вас умоляю! — закричал он оттуда. — Одумайтесь!..

— Рядовой Рихтер, приказываю вам вернуть оружие, — севшим от бешенства голосом произнёс Штернберг, поднимаясь. — Немедленно! — прогремел он.

Хайнцу стало жутко. Никогда ещё он так в открытую не шёл поперёк приказов — но отступать не желал. Он извлёк из «парабеллума» магазин и выбросил патрон из патронника.

— Виноват, командир, но оружие я верну вам только в таком виде, — твёрдо произнёс он, пряча патроны в карман и протягивая рукояткой вперёд пустой пистолет.

Штернберг глянул с такой злостью, что Хайнц попятился на полусогнутых ногах, отступая с капища в сторону реки. Офицер едва шёл следом, пошатываясь, но что-то всё равно вело его за смертью, выхваченной у него из-под самого носа. Где-то он потерял свой кинжал и алую нарукавную повязку, на шинели не хватало пуговиц, лицо было вымазано сажей от жертвенного костра, всё ещё полыхавшего у него за спиной. Хайнц внезапно понял, что же горело в том костре. И даже засомневался на мгновение, имеет ли право судить, жить или умереть бредущему к нему человеку, раздавленному тяжестью своей вины.

— Я не знаю, почему вы так поступили, — начал Хайнц, медленно отходя по пологому склону к реке, — но, раз вы это сделали, значит, так было нужно… Пусть эта война проиграна, пусть! — продолжал он не то про себя, не то вслух, не то говоря, не то только думая. — Германия жива, пока живы мы. Мы и есть Германия! Особенно для тех, кто нас ждёт… Только не говорите, что вы никому не нужны, что вас некому ждать. Каждого человека хоть кто-нибудь на свете да ждёт! И всякие ваши корректировки тут совершенно ни при чём!

Судя по тому, как исказилось лицо офицера, последние слова Хайнца угодили в самое больное место. Хайнц стоял уже у самой кромки берега, вокруг из снега и серой плёнки льда торчал слабо шелестевший сухой камыш. Отступать дальше было некуда. Одной рукой Хайнц протягивал офицеру разряженный пистолет, а другой вынул из кармана патроны и зашвырнул их на середину реки, в нетронутую ещё льдом тихую тёмную воду. Штернберг, подковыляв поближе, вдруг стремительно и цепко схватил Хайнца за запястье протянутой руки, дёрнул на себя и попытался содрать с него висевший за спиной автомат. Хайнц, вырываясь, поскользнулся, упал, увлекая за собой едва стоявшего на ногах командира, и вдруг почувствовал, как рука проламывает лёд и погружается в холодный ил и мелкий песок. Тогда другой рукой Хайнц вцепился в длинные волосы офицера и потянул его голову вниз, прямиком в ледяную воду.

— Значит, «мы рождены погибнуть за Германию», да? — приговаривал он, снова и снова окуная сопротивляющегося, фыркающего и отплёвывающегося Штернберга лицом в чёрную воду. — Ну а жить-то для Германии кто будет? Вот остынь немного да подумай над этим на трезвую голову…

Тут Штернберг глотнул воды и захлебнулся, и Хайнц, поднявшись, оттащил его, задыхающегося от кашля, вверх по пологому склону — а то ведь ещё вздумает топиться на этом мелководье, с него станется, — как следует похлопал его по спине и, пока офицер не успел прийти в себя, снял автомат и бросил оружие в реку.

Откашлявшись, Штернберг замер, затих, и Хайнц опустился рядом, кладя руку ему на плечо. Рука чувствовала сильную дрожь.

— Ты, конечно, прав… Прости, — едва слышно пробормотал Штернберг. — Я просто очень устал… слишком устал… чудовищно устал, вот и всё… Но ты абсолютно прав… И знаешь что… Спасибо.

Яркий солнечный свет залил отвесно вздымающуюся над речной гладью огромную скалу, бросив отсвет на погружённый в полумрак низкий берег за капищем, стоявшим на фоне ослепительного неба гротескными чёрными тенями.

Штернберг неподвижно и безучастно сидел на снегу, низко склонив голову, и, казалось, пребывал в полнейшей прострации. Но его внезапный взгляд из-под путаницы мокрых волос был изумлённым, растерянным, светящимся странной пронзительной пустотой — и в то же время совершенно новым, ищущим, словно высматривающим маяк на самой кромке горизонта. И, должно быть, что-то Штернбергу удалось высмотреть в той видной лишь ему одному дали, потому что он с трудом поднялся, опираясь на плечо Хайнца, и тихо сказал:

— Пошли. Здесь нам делать уже точно нечего.

Они медленно пересекли окружённую монолитами площадь и побрели по дороге.

* * *

Громада скалы давно скрылась за верхушками заснеженных деревьев, синие тени становились короче, впереди в высокое небо поднимались редкие дымки из печных труб над заиндевевшими крышами домов. Деревня дремала в солнечной морозной тишине.

Подойдя к тому дому, что в продолжение нескольких дней служил жилищем Штернбергу и его подчинённым, Хайнц ощутил кислый пронзительный запах гари. Окна и двери были выбиты, и угольной чернотой зияли выгоревшие комнаты. Хайнц растерянно озирался по сторонам. На крыльце дома напротив увидел пожилую женщину, сметавшую со ступеней снег. Она сердито поворачивалась к ним спиной, словно не желала замечать остановившихся неподалёку солдата и офицера, поддерживающих друг друга, пошатывающихся от усталости. Но они всё не уходили, и женщина раздражённо покосилась на них из-за плеча. Затем спустилась с крыльца.

— Ну что вам здесь ещё надо?

— Нам бы немного погреться, если вы будете так добры, — сказал Хайнц. — К тому же мой командир ранен.

— Вы видали, что ваши тут наделали? — закричала женщина. — Погрелись. Полдеревни спалили.

— Ну почему сразу полдеревни, — смущённо возразил Хайнц. — К тому же это не мы, нас здесь не было. Мы на Зонненштайне были, — помедлив, добавил он.

— У тех самых камней, что ли? И вам там совсем ничего не сделалось? — Женщина поглядела на них как-то по-иному. — Ну проходите…

Позже Хайнц в слежавшейся, пахнущей недрами платяного шкафа, но чистой одежде сидел за столом и слушал рассказ женщины о том, как накануне эсэсовцы в панике покидали деревню, боясь подхватить какую-то принесённую с Зонненштайна невиданную заразу, за считаные минуты превращающую молодых людей в стариков, и, уходя, подожгли дом напротив — вроде по приказу самого генерала.

— А вечером тут парень один приходил, — рассказывала дальше женщина, — тоже, значит, от тех камней. Чудной какой-то: память у него, что ли, отшибло, но не совсем, а вроде как наполовину. Как зовут его — помнит, где живёт — помнит, а как здесь очутился — не знает. Лет, пожалуй, пятнадцати, крепкий такой паренёк, на помешанного-то ведь и не похож вовсе. Шваб. Всё по-своему балакает, еле поймёшь, чего говорит. Костюмчик на нём вроде как у твоего командира, чёрный и ладно скроенный, только новёхонький и как будто с чужого плеча, великоват малость. И орден такой большой на шее болтается. Неужто уже воевал? Ну, сейчас даже дети воюют, вот до чего дожили… И, главное, откуда этот орден взял — тоже не помнит…

Хайнц слушал, затаив дыхание.

— А сейчас он где? Ну, парень этот…

— Да с утра в Штайнхайд ушёл, что ему здесь делать? В Швабию свою добираться будет…

Хайнц на цыпочках прошёл в соседнюю комнату и осторожно оттянул занавеску с окна. Сияющие полосы солнечного света легли на белую кровать, подобную тихому заснеженному острову. Золотистые руки Штернберга лежали поверх одеяла, ладони были забинтованы. Хайнц в первый раз видел эти руки без колец. Не по-офицерски длинные волосы Штернберга были зачёсаны назад, открывая высокий лоб, перехваченный ослепительно-белой полоской бинта; чистое, бледное лицо его с закрытыми глазами, удивительно красивое, было необыкновенно спокойно, настолько спокойно, что Хайнц даже испугался. Но веки лежащего слабо вздрогнули, и задрожали ресницы. И Хайнц стоял рядом, ожидая, что вот сейчас командир проснётся и тогда услышит замечательную, невероятную, просто потрясающую новость.

Content

Оксана Ветловская
ИМПЕРСКИЙ МАГ. ОРУЖИЕ ВОЗМЕЗДИЯ

Тюрингенский лес Ноябрь 1944 года

1. ПЕРВОСВЯЩЕННИК

Франконский лес, Адлерштайн 14 октября 1944 года

Адлерштайн 17 октября 1944 года

Адлерштайн 18 октября 1944 года

Адлерштайн 19 октября 1944 года

Адлерштайн 20 октября 1944 года

2. ПО ТУ СТОРОНУ ЗЕРКАЛА

Адлерштайн 21 октября 1944 года

Вайшенфельд 5 сентября 1944 года

Адлерштайн 23 октября 1944 года

Мюнхен 9 августа 1944 года

Адлериггайн 24 октября 1944 года (ночь)

«Вольфсшанце» (Восточная Пруссия) 29 августа 1944 года (утро)

Адлерштайн 24 октября 1944 года (ночь)

«Вольфсшанце» (Восточная Пруссия) 29 августа 1944 года (после полудня)

3. МИССИЯ

Адлерштайн 26 октября 1944 года

Берлин 16 сентября 1944 года

Адлерштайн 24 октября 1944 года

Вайшенфельд 17 сентября 1944 года

Адлерштайн 28 октября 1944 года

Адлерштайн 29 октября 1944 года (ночь)

Штахельберг — Мюнхен 24–25 июля 1944 года

Адлерштайн 30 октября 1944 года (вечер)

4. MECCA

Рабенхорст (Тюрингенский лес) 3 ноября 1944 года

Штахельберг 27–28 июля 1944 года

Вайшенфельд — Ванслебен-на-Зее 23–29 сентября 1944 года

Рабенхорст 4 ноября 1944 года

Тюрингенский лес 5 ноября 1944 года

Тюрингенский лес 5 ноября 1944 года (вечер)

Тюрингенский лес, окрестности Рабенхорста 6 ноября 1944 года