Джекоб Эббот

Ксеркс. Покоритель Вавилона

Глава 1

Мать Ксеркса

Великолепие Персии. – Мать Ксеркса. – Камбиз. – Честолюбие и эгоизм царей. – Влияние, оказываемое великими правителями на общество. – Деяния великих завоевателей. – Цезарь. – Дарий. – Вильгельм Завоеватель. – Наполеон. – Герои и завоеватели. – Главный мотив их действий. – Кир. – Характер и жизнь Камбиза. – Жены Камбиза. – Камбиз женится на своей сестре. – Смерть Камбиза. – Смердис, маг. – Хитрость Смердиса. – Смердис чувствует шаткость своего положения. – Смердис под подозрением. – Его обман раскрыт. – Смерть Смердиса. – Воцарение Дария. – Болезнь Атоссы. – Греческий врач. – Обещание Атоссы. – Беседа Атоссы с Дарием. – Осуществление ее планов. – Четыре сына Атоссы. – Артобазан. – Спор за право на трон. – Ксеркс и Артобазан. – Споры. – Влияние Атоссы. – Спартанский изгнанник. – Его мнение о преемственности власти. – Решение. – Смерть Дария

В умах многих людей имя Ксеркса ассоциируется с высшей степенью величия и богатства. Этот монарх был правителем древней Персидской империи в период, когда она находилась на пике своего великолепия и могущества. Славу и величие Ксеркса не умаляет манера, в которой греческие историки поведали нам о его жизни. Греки победили Ксеркса: излагая его историю, они приумножают богатство и могущество его империи, возвеличивая свои подвиги.

Матерью Ксеркса была Атосса, дочь Кира Великого, основателя Персидской империи. Кир был убит в Скифии – дикой, варварской стране, лежавшей к северу от Черного и Каспийского морей. Преемником стал его сын Камбиз.

В древности мерой могущества царства или империи считались территории, над которыми властвовал монарх и которые использовал для усиления личной власти и богатства. Царь или император имел больше дворцов, денег и жен, чем самые богатые его подданные, а когда его одолевало честолюбие, он отправлялся на завоевание соседей. Удовлетворив страсть к романтическим приключениям и героическим свершениям, приобретя славу непобедимого воина, он мог закончить поход, прибавив дворцы, богатства и жен соседей к своим собственным.

Однако Божественное Провидение, таинственная сила, которая правит страстями и порывами людей, приносит общую пользу, извлекаемую из отдельных зол, сделало амбиции и эгоизм царей великолепным средством сохранения порядка. Поясним наше утверждение. Великие древние деспоты не смогли бы накопить свои богатства, набрать и снарядить армии для военных кампаний, если бы их владения не имели постоянной всеобъемлющей системы общественной организации, позволявшей планомерно развиваться торговле и сельскому хозяйству. Таким образом, монархи с неограниченной властью, пусть даже честолюбивые, эгоистичные и деспотичные, были лично заинтересованы в установлении порядка и справедливости на всех покоренных территориях. На деле – чем сильнее были их честолюбие, эгоизм и гордыня, тем сильнее становился их личный интерес, ибо чем больше порядка, спокойствия и процветания было в стране, тем больше доходов поступало в казну, тем многочисленнее и сильнее становилась армия.

Было бы ошибкой полагать, что результатом деяний великих героев, властителей и завоевателей, время от времени появляющихся в человеческой истории, являются лишь смуты. Действительно, за военными походами, осадами, вторжениями и разгулами жестокости часто следовали великие потрясения, но это исключения из правила, а не правило. Верность нашего утверждения подкрепляется тем фактом, что для содержания армии необходимо намного больше социального порядка, спокойствия и развитой промышленности, чем эта армия в состоянии уничтожить. Разрушительные деяния великих завоевателей привлекают больше внимания и производят большее впечатление на человечество, чем неприметные, терпеливые и долгие труды по организации общественного порядка. Однако эти труды, незаметные подавляющему числу людей, поглощают гораздо больше энергии и сил великих властителей. Нам следовало бы подвести итог жизни Цезаря, сказав, что он организовал Европу, а не завоевал ее. Мосты, дороги, юридическая и монетная системы, календарь и другие средства и инструменты общественного устройства, меры по развитию ремесел и поддержанию мира – более серьезный вклад в развитие человечества этого великого завоевателя, чем его сражения и победы. Подобным же образом Дарий организовал Азию. Вильгельм Завоеватель завершил или, вернее, приблизил завершение общественной организации Англии. Истинным достойным памятником карьере Наполеона является успешное учреждение эффективных органов государственной власти, юридической системы и кодексов, а не надменная колонна из трофейных пушек, воздвигнутая на Вандомской площади.

Эти соображения, хотя и непривычные, но без сомнения истинные, с моральной точки зрения не облагораживают и не принижают образы великих правителей. Во всей своей деятельности – устройстве общественной жизни или безжалостном завоевании и разрушении – эти правители прежде всего руководствовались эгоизмом и честолюбием. Государственное устройство они совершенствовали ради укрепления пьедестала личной власти, а мир и порядок среди своих народов поддерживали так, как хозяин подавлял ссоры своих рабов, ибо для продуктивной деятельности необходимо согласие работников. Властители определяли правовые нормы и учреждали суды для соблюдения этих прав; защищали право собственности; пересчитывали и классифицировали подданных; строили дороги и мосты; поощряли торговлю; вешали грабителей и искореняли пиратство – делали все, чтобы сбор налогов и вербовка армий велись беспрепятственно. Безусловно, многими из них двигали более высокие, более благородные побуждения. Некоторые, глядя на процветающую и богатую державу, вероятно, испытывали гордость, какую испытывает хозяин процветающего, богатого поместья. Другие, как Альфред Великий (англосаксонский король, 849–899 гг. – Пер.), искренне заботились о благоденствии ближних своих; их прямой или косвенной целью было счастье всего человечества. Однако невозможно отрицать, что в большинстве случаев главным побудительным мотивом героев и завоевателей было эгоистичное и безрассудное честолюбие. Будучи направлен на усиление личной власти, этот мотив, по воле Провидения, становился средством сохранения мира и порядка, а не губительного разрушения.

Но вернемся к Атоссе. Ее отец Кир, заложивший фундамент великой Персидской державы, для героя и завоевателя был довольно благородным и справедливым. Вполне вероятно, он желал обеспечить благоденствие и счастье миллионам своих подданных. Но его сын Камбиз, брат Атоссы, вырос в предвкушении получения в наследство огромного богатства и власти. Как случается с сыновьями богатых и могущественных людей во все времена, он с раннего детства испытывал недостаток отцовского внимания, не научился контролировать свое поведение и вырос необузданным, самолюбивым и эгоистичным. Как мы уже говорили, его отец был неожиданно убит в сражении, и юный Камбиз унаследовал Персидскую империю. Его царствование было коротким, безрассудным и закончилось трагически[1].

Пожалуй, он был одним из самых свирепых, безответственных и гнусных монстров, когда-либо живших на земле.

По традиции персидские монархи в те дни имели много жен. Когда монарх умирал, его преемник наследовал не только трон предшественника, но и его семью. У Кира было несколько детей от разных жен: сыновья Камбиз и Смердис и несколько дочерей, среди которых самой незаурядной была Атосса. Придворные дамы обычно жили в разных дворцах или в изолированных апартаментах одного дворца, поэтому их практически никто не видел из посторонних. Взойдя на трон и став владельцем отцовских дворцов, Камбиз увидел одну из дочерей отца, влюбился в нее и пожелал сделать ее одной из своих жен. Он привык к безграничному повиновению и удовлетворению своих прихотей, но этот шаг вызывал у него опасения, и он посоветовался с персидскими судьями. Обсудив проблему, судьи ответствовали, что изучили все государственные законы. Они не нашли закона, позволяющего мужчине жениться на своей сестре, но обнаружили множество законов, разрешающих царю Персии делать все, что он пожелает.

Камбиз прибавил сводную сестру к сонму своих жен, а вскоре женился и на другой отцовской дочери. Одной из этих двух принцесс была Атосса.

Деспотизм Камбиза не знал пределов. Завоевав Египет, он приказал убить своего брата Смердиса и одну из своих сестер. Затем он и сам был убит. Атоссе удалось уцелеть в штормовых волнах этого ужасного царствования, и после смерти Камбиза она благополучно вернулась в Сузы.

Если бы Смердису удалось пережить Камбиза, он стал бы его преемником, однако, как мы уже говорили, он был убит по приказу брата. Убийцы хранили факт смерти Смердиса в глубочайшем секрете, и в Сузах, столице Персии, появляется еще один Смердис. На самом деле это был маг, которого Камбиз оставил управлять страной в качестве регента на время своего отсутствия. Этот маг решил узурпировать трон под именем принца Смердиса, прибегнув к множеству хитростей. Он скрывался от посторонних взглядов, общаясь только с несколькими фаворитами, не знавшими настоящего Смердиса. Чтобы предотвратить подозрения и заговоры, маг изолировал друг от друга тех, кто знал Смердиса. Что касается женщин королевской семьи, в такой изоляции после смерти царя не было ничего необычного. «Смердис» не изменил традицию, но уединение принцесс и цариц было более строгим. Благодаря принятым мерам самозванец смог избежать разоблачения в течение нескольких месяцев. Все это время он жил в поразительной роскоши затворником, терзаемым страхом.

У его страха была очень веская причина. Разоблачить его могли по ушам! За несколько лет до описываемых событий, когда маг занимал еще скромное положение, он прогневил чем-то своего повелителя, и тот наказал его, приказав отрезать уши. Поэтому лже-Смерди-су приходилось тщательно скрывать свое увечье с помощью прически и головного убора, но даже со всеми мерами предосторожности он не чувствовал себя в полной безопасности.

В конце концов один из придворных, человек наблюдательный и проницательный, заподозрил обман. Он не имел доступа к самому Смердису, но его дочь Федима была одной из жен Смердиса. Правда, царедворец был лишен общения с собственной дочерью, но он ухитрился передать ей весточку с вопросом, действительно ли ее муж – истинный Смердис. Дочь ответила, что не знает, поскольку никогда не видела другого Смердиса, если он существовал. Тогда придворный попытался связаться с Атоссой, но это оказалось невозможным. Атосса, разумеется, хорошо знала своего брата, а потому маг полностью лишил ее всякого общения с внешним миром. В качестве последнего средства царедворец послал своей дочери просьбу пощупать уши мужа, пока тот спит. Он признавал рискованность своей затеи, но дочь ответила, что выполнит просьбу: она более других заинтересована в разоблачении обмана. Федима сознавала грозящую ей опасность и поначалу боялась, но потом отважилась как-то ночью провести ладонью под тюрбаном спящего на диване мужа и обнаружила отсутствие ушей[2].

После этого разоблачения был организован заговор с целью свергнуть и уничтожить узурпатора. Заговор оказался успешным. Смердис был убит, томившиеся в заключении царицы освобождены, и на трон взошел Дарий.

Атосса, по существовавшему тогда странному закону престолонаследия, на который мы уже ссылались, стала женой Дария и в период его долгого великолепного правления часто и с блеском появлялась на исторической сцене.

Ее имя удивительным образом связано с исследовательской экспедицией, посланной Дарием в Грецию и Италию. Фактически причиной этой экспедиции послужила сама Атосса. Она болела и тайно страдала, никому не рассказывая о своей болезни (природа ее болезни была такова, что она не желала ни с кем говорить о ней), пока хватало сил. Наконец царица набралась решимости проконсультироваться с греческим врачом, привезенным в Персию в качестве пленника и прославившимся в Сузах медицинскими познаниями и талантом врачевателя. Грек сказал, что займется ее лечением при условии, что она выполнит одну его просьбу. Атосса хотела заранее узнать, в чем состоит просьба, но врач, умолчав о сути дела, сказал, что его просьба не опорочит царицу и не унизит ее достоинство.

На этих условиях Атосса согласилась. Врач заставил ее торжественно поклясться в том, что после излечения она выполнит любую его просьбу, если это не затронет ее честь и достоинство. Затем он приступил к лечению: составлял для нее лекарства, сам ухаживал за ней, и Атосса излечилась. Наступил момент, когда врач изложил свою просьбу: пусть Атосса найдет способ убедить Дария послать его на родину.

Верная своей клятве, Атосса, оставшись с Дарием наедине, заметила, что пора ему подготовиться к покорению какой-нибудь страны. Она напомнила царю о находящейся в его распоряжении огромной военной силе, с помощью которой он легко мог бы расширить свои владения. Превознося его гениальность и энергию, Атосса сумела разжечь его честолюбие, убедила в том, что он способен на великие деяния, которые прославят его имя.

Дарий с интересом и удовольствием выслушал предложения Атоссы и сказал, что и сам уже обдумывал подобные планы. Он собирался построить мост через Геллеспонт или Боспор, чтобы объединить Европу и Азию; он также планировал вторжение в страну скифов – народа, который победил его великого предшественника Кира, погибшего в бою со скифами. Дарий полагал, что безмерно прославился бы, если бы одержал победу там, где был наголову разбит Кир.

Атосса стала убеждать мужа отложить вторжение в Скифию и сначала завоевать греков, присоединив их земли к своим владениям. Скифы – варвары, сказала Атосса, их страна не стоит сил, потраченных на завоевание, а Греция – достойный приз. К тому же Атосса была лично заинтересована в завоевании Греции, ибо ей нужны рабыни из Греции: женщины из Спарты, Коринфа и Афин, о привлекательности и достоинствах которых она много слышала.

Такой необычный подход к вторжению на другой континент потворствовал тщеславию Дария-воина. Подумать только! Завоевать могущественнейший народ на земле ради того, чтобы подарить рабынь своей царице! Дарий слушал речи Атоссы, и им все больше овладевало беспокойство. Он склонился к ее точке зрения и решил послать в Грецию разведывательную экспедицию, назначив проводником греческого врача Атоссы, которая достигла своей цели.

Полный отчет об этой экспедиции и различных приключениях путешественников приведен в нашей истории Дария. Здесь отметим, что греческому врачу полностью удалось осуществить свой план: он сумел сбежать. Чтобы обмануть царя в отношении своих истинных намерений, он притворился, будто не желает покидать Сузы, и распорядился делами на время своего отсутствия. Царь тоже прибег к хитрости, чтобы убедиться в искренности заверений врача, но ему не удалось раскрыть обман. Итак, экспедиция отправилась в путь, а греческого врача в Персии больше никогда не видели.

У Атоссы было четыре сына, старший из них – Ксеркс. Однако он не был самым старшим из всех сыновей Дария, у которого были и другие сыновья – дети от жены, с которой он сочетался браком еще до восшествия на трон. Самым старшим из тех детей был Артобазан. Принц Артобазан был добродетельным, простодушным и не очень честолюбивым, но, будучи самым старшим сыном своего отца, он заявлял права на престол. Атосса не признавала его притязаний, утверждая, что преемником Дария должен стать самый старший из ее сыновей.

Эту проблему необходимо было решить до смерти Дария, ибо Дарий, всегда участвовавший в войнах, собирался следовать со своей армией в Грецию; до этого, по законам и традициям Персидской державы, он должен был установить преемственность власти.

Немедленно разгорелись ожесточенные споры между сторонниками Артобазана и Ксеркса. Каждая сторона отстаивала законность притязаний своего кандидата. Мать и друзья Артобазана настаивали на том, что он – самый старший сын и, следовательно, наследник. Но Ксеркс – внук Кира, возражала Атосса, поэтому он законный наследник персидского трона.

В одном отношении она была права, поскольку Кир основал империю и был законным властителем, а у Дария не было наследственных прав на престол. Он был высокопоставленным вельможей, но не царской крови; его назначили преемником Кира во времена крутого перелома, так как в царской семье не нашлось принца, который мог бы взойти на престол. Те, кто настаивал на наследственной преемственности, имели основания считать правление Дария регентством, а не царствованием. Ксеркс был старшим сыном Атоссы, дочери Кира, а следовательно, истинным представителем царской династии. Это не лишало Дария права властвовать при жизни, но после его смерти трон несомненно должен был унаследовать Ксеркс.

В этих доводах была большая доля истины и справедливости, но такой взгляд на предмет спора не очень нравился Дарию, так как в некоторой мере отрицал его как законного носителя власти. Трон в этом случае переходил не столько его сыну, сколько внуку его предшественника: хотя Ксеркс был сыном Дария и внуком Кира, в преемственности власти признавался приоритет последнего. Атосса могла бы торжествовать, ведь Ксеркс наследовал бы трон как ее сын и наследник, а не как сын и наследник ее мужа. По этой причине такой подход не устраивал Дария. Влияние Атоссы на мужа и персидский суд было почти безграничным, но Дарий колебался и тянул с решением: он не мог отдать предпочтение старшему внуку Кира в обход своего старшего сына, признав тем, что не является законным носителем верховной власти.

Так обстояли дела с преемственностью власти, когда в Сузах появился грек по имени Демарат – свергнутый правитель Спарты, бежавший из своей страны от политических бурь в надежде найти убежище в столице Дария. Демарат нашел способ примирить гордость Дария-правителя с его личными предпочтениями как мужа и отца. Он объяснил царю, что по принципам наследственной преемственности власти, принятым в Греции, Ксеркс является наследником не только Кира, но и Дария, поскольку является старшим сыном, рожденным после его восшествия на престол. Согласно греческим законам, отметил Демарат, сын имеет право наследовать то положение, которое отец имел в момент рождения этого сына. Поэтому ни один из сыновей, рожденных до воцарения Дария, не имеет права на персидский трон. Артобазана можно рассматривать как сына вельможи Дария, тогда как Ксеркс – сын Дария-царя.

В конце концов Дарий согласился с этой точкой зрения и назначил Ксеркса своим преемником на случай, если не вернется из дальнего похода. Он не только не вернулся, но даже не дожил до начала похода. Вероятно, вопрос преемственности не был решен окончательно, ибо после смерти Дария споры возобновились. О том, как этот вопрос разрешился, будет рассказано в следующей главе.

Глава 2

Египет и Греция

Ксеркс узурпирует власть. – Его послание Артобазану. – Новые дебаты по вопросу преемственности. – Совет Атоссы. – Решение Артобазана. – Незаконченные войны Дария. – Египет и Греция. – Характер египтян. – Характер греков. – Архитектура. – Памятники Греции. – Египетская архитектура. – Очертания Египта. – Дельта Нила. – Богатства Египта. – Отсутствие дождей в Египте. – Разлив Нила. – Подготовка к вторжению. – Постепенный подъем воды. – Вид страны во время наводнения. – Три теории. – Доводы против первой теории. – Вторая и третья теории. – Доводы против них. – Мысли простых людей по поводу наводнения. – История царя Ферона. – Его наказание. – Продолжение истории царя Ферона. – «Ниломеры». – Использование «ниломеров». – Грандиозные сооружения Египта. – Сравнительный возраст различных объектов. – Древность пирамид. – Египет – цель завоевателя. – Связи Египта с Персией. – Ксеркс решает сначала покорить Египет. – Евреи. – Египтяне покорены. – Возвращение в Сузы

Распоряжения о престолонаследии, заблаговременно отданные Дарием, не предотвратили новых споров после его смерти. Ксеркс был на месте и сразу стал исполнять царские обязанности. Артобазан[3] отсутствовал, и новый царь послал ему весть о смерти отца и намерении взять власть в свои руки.

Ксеркс подчеркнул, что в этом случае брат станет второй по важности персоной в державе с соответствующими почестями и государственными обязанностями. Более того, Ксеркс послал Артобазану множество роскошных даров, чтобы умиротворить соперника и показать ему свое дружеское расположение.

Артобазан ответил, что благодарен за подарки и с радостью принимает их, но считает себя законным наследником трона и, когда станет царем, будет относиться к своим братьям, особенно к Ксерксу, с величайшим уважением.

Вскоре Артобазан вернулся в Мидию, и при дворе с новой силой разгорелся спор о том, кому быть царем. В конце концов состоялось открытое заседание суда под председательством Артабана, брата Дария и дяди соперничающих принцев. Принять решение поручили Артабану или потому, что подобный вопрос был в его компетенции, или потому, что его выбрали судьей для решения данного спора. Сначала Ксеркс не хотел подчиниться решению суда, утверждая, что трон принадлежит ему по праву и никто не должен в этом сомневаться. Кроме того, он уже властвовал, а согласившись на рассмотрение дела в суде под председательством дяди, фактически отказывался от своих преимуществ и рисковал, полагаясь на милость Артабана.

Но Атосса, рассчитывая на справедливость и беспристрастность Артабана, посоветовала сыну согласиться на предложенный план. Она не сомневалась, что Артабан вынесет решение в пользу Ксеркса. «А если нет, – добавила она, – ты просто станешь не первым человеком в государстве, а вторым. В конце концов, разница не так уж велика».

Вероятно, у Атоссы были серьезные основания полагать, что Артабан решит вопрос в пользу ее сына.

Ксеркс наконец согласился подчиниться решению суда. Состоялось торжественное заседание: вопрос о престолонаследии обсуждался в присутствии всей аристократии и высших государственных чиновников. В зале стоял трон, на который после вынесения решения должен был взойти счастливый победитель. Артабан выслушал доводы сторон и вынес решение в пользу Ксеркса. Артобазан воспринял решение суда добродушно и без возражений. Он первым поклонился царю, признавая его верховную власть, и сам проводил его к трону.

Ксеркс сдержал свое обещание, сделав брата вторым человеком в государстве. Он дал ему высокий командный пост в армии, и Артобазан преданно служил царю до своей гибели в сражении, о чем мы расскажем позже.

Как только Ксеркс утвердился на троне, ему пришлось решать, какую из двух войн, начатых его отцом, продолжить в первую очередь: войну в Египте или войну в Греции.

Персидская империя простиралась на запад до Малой Азии и побережья Средиземного моря и граничила с европейской Грецией, находившейся к северу от нее, и с азиатским Египтом, лежавшим к югу. Греки и египтяне были богаты и сильны, а их земли плодородны и прекрасны, но по своим главным характеристикам эти страны очень различались. Египет располагался в длинной узкой долине в глубине материка. Греция же состояла из бесчисленного множества островов и полуостровов; ее протяженное, извилистое побережье омывалось синими водами Средиземного моря. Монотонность египетской равнины нарушалась лишь разнообразной растительностью и городами, деревнями и величественными памятниками, воздвигнутыми человеком. А Греция могла похвастаться живописным ландшафтом: сменяющими друг друга горами и долинами, отвесными скалами, пологими пляжами, каменистыми, неприступными мысами. Характер и дух народов обеих стран формировался под влиянием географических особенностей земли, которую они населяли. Египтяне были мирным, спокойным и безобидным народом земледельцев. Всю свою жизнь они качали воду из реки, терпеливо пахали жирную, плодородную почву и снимали богатый урожай зерновых. Греки пасли стада в горных ущельях или охотились на диких животных в лесах. Они строили галеры для морских путешествий, работали в шахтах и выплавляли металлы. Они возводили мосты, крепости, храмы и города, создавали статуи из мраморных блоков, высеченных из горных пластов. Поразительно, как влияет перепад высоты в несколько тысяч футов на формирование характера нации.

Архитектурные чудеса Египта и Греции отличаются друг от друга так разительно, как природные условия. В каждом случае эти сооружения не только прекрасно гармонируют с пейзажем, но и украшают его, хотя следует признать, что это гармония контраста, а не сочетания. В Греции, где сам ландшафт величествен и прекрасен, главной целью архитекторов была красота. Абсурдно было бы среди горных утесов, водопадов и бушующих морских волн возводить величественные монументы, и греческие художники интуитивно чувствовали это. Архитекторы возводили прекрасные храмы, чьи белые симметричные колоннады украшали горные склоны или венчали вершины холмов. Скульпторы создавали статуи, украшавшие сады и рощи; строили фонтаны, мосты и акведуки; вершины зубчатых скал превращались под их руками в башни и крепостные стены. В Египте, где местность была равнинной и однообразной, архитектурные творения принимали величественные формы и колоссальные размеры: ряды огромных колонн, громадные статуи, высоченные обелиски и пирамиды, словно горы, поднимались среди пышной зелени долины. Природа дарила стране элементы красоты, а человек завершал ландшафт, дополняя его величием.

Форму и размеры Египта можно представить волнистой зеленой лентой в дюйм шириной и в ярд длиной, небрежно брошенной на большую карту. Чтобы завершить образ, представим бегущую в центре ленты серебристую нить – великий Нил. Приближаясь к морю, лента, представляющая плодородную долину, расширяется и превращается в дельту, шедро удобренную илом великой реки.

В реальности богатая, плодородная долина, образованная наносами разливов, даже выдавалась в море; река разделялась на три огромных рукава примерно в сотню миль длиной, два из которых образовывали обширный треугольник, который именовался Дельтой по названию греческой буквы дельта. Плодородная долина Дельты (шириной 25 или 30 миль) выше по течению Нила постепенно сужалась, ограниченная грядами бесплодных холмов и песчаной пустыней, подступавшими все ближе к реке. Страна состояла из двух длинных полос по обе стороны Нила. Во времена Ксеркса эти земли были густо населены, на каждом возвышении находились деревня или город. Жители пахали землю, выращивали богатые урожаи зерновых культур, большая часть которых отправлялась по реке к устью, а оттуда на торговых судах по Средиземному морю в разные страны Европы и Азии. Кроме того, через пустыню за египетской пшеницей приходили караваны. Как мы знаем из Священного Писания, сыновья Иакова снаряжали такие караваны, когда случался неурожай в Ханаане.

В древности, как и в наше время, Египет славился двумя природными чудесами. Во-первых, там почти не было дождей; они были так редки, что дождь считался чудесным явлением, нарушающим обычный порядок жизни, как землетрясение в Англии или Америке. Вода, капавшая из собравшихся на небесах облаков, была странным явлением, и все население взирало на дождь с изумлением и благоговением. За исключением редких, волнующих случаев, египтяне не видели ни дождя, ни снега, ни града. Всегда светило солнце, а небо было безоблачным. Эти метеорологические условия страны сохранились до наших дней, и арабы, живущие теперь на берегах Нила, хранят собранные урожаи на открытом воздухе, а крышами их хижинам служат легкие лиственные покровы, защищающие обитателей от солнца.

Вторым природным чудом Египта были ежегодные разливы Нила. Примерно в середине лета крестьяне, жившие по берегам реки, обнаруживали, что уровень воды начинает постепенно подниматься. Поток становился все более бурным, но причины этого таинственного явления не выявлялись, так как небо оставалось голубым и безоблачным, а солнце сверкало во всем своем великолепии. Правда, египтяне не удивлялись и не искали никаких объяснений: разлив Нила в определенное время года стал привычным явлением. Все наблюдали бушующие воды год за годом с самого детства и ожидали ежегодный разлив Нила в привычное время. Они, вероятно, сильно удивились бы, если бы это не случилось, поскольку воспринимали разлив как нечто само собой разумеющееся.

Когда вода поднималась, постепенно заполняя каналы и низины и предупреждая о приближении наводнения, египтяне деловито завершали приготовления. Урожай убирали с полей, фрукты и зерно складывали в хранилища без крыш, построенные на возвышенностях вне досягаемости разбушевавшейся стихии. Водные потоки растекались во все стороны, пруды и озера расширялись день ото дня, покрывая луга и пашни. Пока вода поглощала сушу, воздух становился все суше, солнце палило все жарче, а на небе по-прежнему не было ни облачка.

С развитием наводнения пропорции воды и суши, очертания временных берегов постоянно менялись. Жители собирались в своих деревнях, построенных на холмах, некоторые из которых были насыпаны их руками. Вода поднималась все выше, пока над ее поверхностью не оставались отдельные заполненные людьми островки. Наконец вся долина становилась обширным водным пространством, похожим на летнее море. Днем оно сверкало отраженными лучами тропического солнца под голубым сводом, а ночью отражало бесчисленные звезды безоблачного неба.

Наводнение достигало пика в октябре. Затем вода постепенно спадала, оставляя на равнине илистые, очень плодородные наносы.

Как мы уже отметили, сами жители равнины, с детства привыкшие к разливу Нила, не интересовались его причинами. Но современные им философы и иноземные путешественники, посещавшие Египет, неоднократно пытались найти объяснение этому явлению. Геродот упоминает и рассматривает три теории.

Первое объяснение: подъем воды в реке вызывается господствующими в это время года северными ветрами со Средиземного моря, которые гонят воду в устье реки и выше по течению. Геродот считал это объяснение неудовлетворительным: иногда, по его утверждению, не было северных ветров, а наводнение наблюдалось, как в обычный сезон. Кроме того, были известны другие реки, подобным образом расположенные по отношению к господствующим морским ветрам, нагоняющим воду в устья. Но на них никогда не было наводнений.

Вторая теория состояла в том, что Нил берет начало не во внутриматериковых озерах или горах, как остальные реки, а в далеком неизвестном океане с другой стороны материка. Далекий океан, по мнению сторонников этой теории, испытывает огромный ежегодный прилив и отлив, и его воды изливаются в русло реки. Но эта теория несостоятельна, ибо нильские воды во время наводнения остаются пресными, то есть не подпитываются соленым океаном.

Третья гипотеза: подъем уровня воды происходит из-за летнего таяния снегов в горах, где зарождается река. Против этого предположения Геродот выдвигает еще более убедительный довод, чем против первых двух: река течет с юга, а путешественники на собственном опыте убедились: в том направлении жара возрастает с каждой лигой (мера длины), создавая невыносимые условия для жизни. Нелепо предполагать существование там снегов и льдов, что подтвердили туземцы из еще более отдаленных районов. Следовательно, эта причина исключается.

Научные теории обсуждались философами и учеными, простые люди проще решали данную проблему. Их воображение превращало реку в живой организм. Когда они видели поднимающиеся, а потом отступающие воды, то представляли Нил живым разумным существом, управляемым таинственными силами, природа коих неизвестна. Существо милостиво к стране и ее обитателям – ежегодно по своей собственной воле дарит им плодородие и изобилие. Люди преклонялись и благоговели перед загадочной, чудотворной рекой и были бесконечно ей благодарны.

Среди древних египетских легенд есть одна о царе Фероне, которая замечательно иллюстрирует эти чувства. Во время одного из наводнений, когда царь с придворными наблюдал за прибывающей водой, из-за сильного ветра уровень поднялся более обычного, водовороты усилились, разбушевались волны. Такое поведение реки объяснялось ее гневом. Ферон, гордый и высокомерный, как большинство египетских царей, с вызовом бросил в один из водоворотов копье… Он тут же ослеп!

Продолжение этой истории, хотя не имеет отношения к характеру Нила, довольно любопытно. Ферон оставался слепым десять лет, а затем сверхъестественные силы объявили ему, что срок его наказания истек: зрение вернется, если его глаза омоет добродетельная женщина. Ферон бросился выполнять это условие, не предполагая, какими трудными окажутся поиски добродетельной женщины. Сначала он испытал собственную жену. Она омыла его глаза – безрезультатно. Затем он подверг испытанию всех придворных дам, множество женщин различного общественного положения, выбирая тех, кто прославился своими добродетелями. Ему пришлось разочароваться. Наконец он нашел жену одного крестьянина. Она омыла его глаза, и монарх мгновенно прозрел. Царь достойно вознаградил крестьянку, чья добродетель была подтверждена неопровержимо. Остальных женщин царь собрал вместе и заточил в одном из своих городов, а затем сжег город вместе с несчастными.

Однако вернемся к Нилу. В различных частях долины были воздвигнуты колонны c разметкой в кубитах (единицах длины, равных 0,5 м) и их долях, предназначенные для точного измерения уровня воды, – «ниломеры». Одна такая колонна стояла близ Мемфиса в самой высокой точке Дельты, а другие – выше по течению. Эти «ниломеры» используются до настоящего времени.

Причиной точного измерения высоты подъема воды было не любопытство, а государственные интересы. От размаха наводнения почти полностью зависела плодородность земли, а от урожая зависела способность людей платить налог. «Ниломер» служил правителям критерием, по которому регулировался ежегодный налог. Существовала сеть каналов, отводивших воду к отдаленным полям. Когда вода поднималась высоко, открывались плотины; когда река входила в свои берега, плотины закрывались, а часть воды задерживалась в ирригационной системе.

Во времена Ксеркса Египет славился своими огромными сооружениями и руинами монументов, чье происхождение уже тогда терялось во тьме веков. Пирамиды, таинственные и величественные, предстали пред глазами Геродота такими же, какими их увидел Наполеон. Геродот размышлял над происхождением и историей пирамид так же, как философы и путешественники наших дней, только он знал о пирамидах гораздо меньше, чем известно сейчас. Задумываясь, мы поражаемся древности архитектурных чудес Египта в сравнении с тем, что считается древним в западном мире. Старинным зданиям колледжей Оксфорда и Кембриджа две-три сотни лет. В Лондоне сохранилась городская стена, возраст которой семь веков. И это считается глубокой древностью, хотя остатки римских укреплений в Британии и других европейских странах старше. Люди с благоговением смотрят на эти образцы древнего зодчества, так долго противостоящие разрушительному влиянию природы. Что касается пирамид, то если бы мы смогли вернуться на двадцать пять веков назад, то обнаружили бы путешественников, взирающих на эти загадочные и величественные сооружения с тем же благоговением. Однако, проследив долгую историю пирамид, обелисков, гигантских статуй и храмов, мы остались бы далеки от разгадки тайны их происхождения.

Таким был Египет, изолированный от остального мира, изобильный и богатый. Длинная и узкая зеленая долина, испещренная величественными творениями рук человеческих, знаменитая аномальными явлениями природы и, как их следствие, удивительным течением жизни ее обитателей, всегда волновала воображение человечества. Честолюбивые завоеватели считали эту загадочную страну особенно заманчивым местом для свершения славных военных подвигов. Еще Кир, основатель Персидской монархии, размышлял о том, как присоединить Египет к своей империи. Он не успел осуществить свои планы, оставив их в наследство своему сыну Камбизу. Дарию удавалось держать Египет в подчинении в течение почти всего царствования, лишь в конце своей жизни он столкнулся с мятежом. Это случилось, когда Дарий готовился к грандиозному военному походу против Греции. Перед персидским царем остро встал вопрос, что делать в первую очередь: усмирить египтян или завоевать греков. Дарий неожиданно умер, не решив эту дилемму, оставив ее в наследство своему сыну.

Успешное восстание одной из провинций отцовской империи в период новых завоеваний было очень опасным, и Ксеркс решил сначала провести египетскую кампанию, отложив покорение Греции до тех пор, пока долина Нила вновь не покорится власти Персии.

Великий полководец Мардоний, главнокомандующий персидской армией, на которого Ксеркс возлагал большие надежды, очень неохотно согласился с этим планом. Ему не терпелось завоевать Грецию. Подавление мятежа на покоренной территории не могло принести ему большой славы. Он жаждал нового поля деятельности. Но Ксеркс настоял на своем, и армии отправились в Египет. На своем пути они пересекли Иудею, где вернувшиеся из вавилонского плена люди восстанавливали свои города и вновь заселяли страну. Ксеркс подтвердил привилегии, дарованные им Киром и Дарием, и оказал помощь. Затем он направился к Нилу. Мятеж был с легкостью подавлен. Не прошло и года, как царь покинул Сузы, а весь Египет был вновь покорен, и главари мятежников наказаны. Оставив наместником брата, Ксеркс благополучно вернулся в Сузы.

Это произошло на втором году его царствования.

Глава 3

Дебаты о предполагаемом вторжении в Грецию

Советники Ксеркса. – Возраст и характер Мардония. – Пути к славе. – Кровь унаследованная и кровь пролитая. – Характер Артабана. – Его совет Ксерксу. – Восстание в Ионии. – Первый поход на Грецию. – Ксеркс созывает общественный совет. – Речь Ксеркса. – Ксеркс перечисляет необоснованные нападения афинян. – Ксеркс предлагает построить мост через Геллеспонт. – Радостное волнение Мардония. – Его речь. – Мардоний презрительно отзывается о греках. – Пророчества Мардония. – Перерыв в заседании. – Речь Артабана. – Его объяснения. – Артабан возражает против войны. – Поражение Датиса. – Артабан предупреждает Ксеркса об опасности затеянного военного похода. – Артабан говорит о репутации греков. – Недовольство Ксеркса. – Его гневный ответ Артабану. – Ксеркс встревожен. – Он готов отказаться от своих планов. – Ночное видение Ксеркса. – Второе явление призрака. – Ксеркс поверяет свои сны Артабану. – Мнение Артабана. – Артабан занимает место Ксеркса. – Призрак появляется в третий раз. – Артабан убежден. – Решение о походе принято. – Возможно, призраком был Мардоний

Двумя главными советниками, к мнению которых Ксеркс прислушивался, были Артабан – его дядя, по решению которого он получил персидский трон, и Мардоний, главнокомандующий его армией. Ксеркс был молодым человеком, благородным и полным надежд на великие свершения, но гордым, надменным и самоуверенным. Мардоний, профессиональный солдат, был старше и жаждал отличиться в великой военной кампании. Миру и счастью человечества при всех монархических и деспотических правлениях во все времена мешает искаженное общественное мнение. Почему-то считается, что те, кто не удостоился величия по праву рождения, могут прославиться лишь на поле брани. Правда, многим удается стяжать немеркнущую посмертную славу благодаря силе своего разума или выдающимся моральным качествам, но что касается быстрого достижения высоких почестей и славы, в истории человечества мы видим лишь два пути: знатное происхождение или огромные кровавые бойни и разрушения. Создается впечатление, что единственной эффективной дорогой к славе является кровь: унаследованная или пролитая. Слава, полученная благодаря кровопролитию, уступает славе правителя, но никакая другая с ней не сравнится, она единственно вторая. Тот, кто разграбил город, высоко возносится в глазах своих современников; выше лишь тот, чей дед разграбил город.

Ради справедливости следует отметить, что это положение вещей в наше время быстро изменяется. Время рыцарства, время славы, заработанной в войнах убийствами и грабежами, кровопролитием и разрушением, уходит в прошлое; грядет век мира и развития промышленности на благо комфорта и счастья человечества. Сейчас внимание мира привлекают те, кто благодаря своей коммерческой или производственной деятельности кормит и одевает миллионы своих ближних или открывает новые способы международного общения, приобщая к цивилизации дикарей и населяя пустыни. В то же время слава, заработанная убийствами и разрушением, все менее почитается и все быстрее забывается.

Во времена Ксеркса не было другого пути к славе, кроме войны, и для Мардония единственной возможностью отличиться и возвыситься было завоевание огромной территории. Чем красивее, богаче и счастливее была бы покоренная им страна, тем большая слава ему досталась бы. Поэтому Мардоний был очень заинтересован в завоевании Греции и добивался нужного решения всеми доступными ему средствами.

Но Артабан, дядя Ксеркса, умудренный жизненным опытом, неторопливый и осторожный, гораздо лучше двух более молодых людей осознавал опасность войны и был склонен сдерживать, а не поощрять юношеское честолюбие племянника. Ксеркс смог привести убедительные доводы за военные действия в Египте, поскольку вспыхнувший мятеж был прямым вызовом его власти. Однако в случае с Грецией такой причины не было. Правда, Персия уже дважды воевала с афинянами. Первый раз афиняне помогали своим соплеменникам в Малой Азии в бесплодной попытке восстановить независимость, и правители Персии сочли их помощь подстрекательством к восстанию. Второй раз персы под предводительством Датиса, одного из полководцев Дария, вторглись в Грецию неподалеку от Афин и потерпели сокрушительное поражение в великой битве при Марафоне. Первая из этих войн осталась в истории под именем Ионийского восстания, вторая – как первое персидское вторжение в Грецию. Обе эти войны произошли во время царствования Дария, причем поход под командованием Датиса был предпринят незадолго до восшествия на трон Ксеркса. Поэтому большое количество командиров, участвовавших в той военной кампании, до сих пор служили при дворе или в армии Ксеркса, расквартированной в Сузах. Эти войны были закончены, и Артабану не хотелось ставить под вопрос их результаты.

Но Ксеркс хотел еще раз попытаться завоевать Грецию. Когда подошло время для подготовки, он созвал на большой совет полководцев, знать и властителей провинций, чтобы изложить им свои планы. Ксеркс обратился к высокому собранию:

– Друзья мои, смелый поход, который я предлагаю вам и прошу вашего содействия, не является новым или моим личным начинанием. Я предлагаю осуществить великие замыслы моих предшественников, которые сами непреклонно воплощали их, используя все свои силы и могущество. Их власть теперь перешла ко мне, а с властью и ответственность за завершение трудов, которые они успешно начали.

Очевидное предназначение Персии – править миром. С тех пор как Кир начал этот великий труд, покорив Мидию, границы нашей империи неуклонно расширялись и теперь охватывают всю Азию и Африку, за исключением владений далеких варварских племен, которые, как дикие звери, живут в своих лесах, а потому недостойны того, чтобы тратить силы на их покорение. Этими великими завоеваниями мы обязаны отваге, энергии и военной мощи Кира, Камбиза и Дария, моих знаменитых предшественников. Они покорили Азию и Африку; остается Европа. На меня возложена ответственность закончить то, что они начали. Если бы мой отец был жив, он сам завершил бы свой труд. Он далеко продвинулся в военных приготовлениях, но умер, оставив свое дело мне. Поэтому любые мои колебания могут рассматриваться как нарушение долга.

Все вы помните беспричинные нападения афинян во время Ионийского восстания вместе с мятежниками. Они пересекли Эгейское море, вторглись на наши земли, захватили и сожгли город Сарды, столицу нашей Западной империи. Я не познаю покоя, пока не отомщу им, предав огню Афины. Многие из вас, присутствующих здесь, помнят судьбу армии Датиса. Те из вас, кто принимал участие в том походе, не нуждаются в моих призывах к мщению за ваши личные обиды. Я уверен, что все вы поддержите мое начинание с величайшей преданностью и рвением.

Мой план завоеваний греческих территорий состоит не в том, чтобы, как прежде, отправить войска на галерах через Эгейское море. Нет! Я предлагаю построить мост через Геллеспонт и отправить армию в Грецию по суше. Этот способ, который, я убежден, осуществим, более безопасен, а само строительство моста через Геллеспонт будет славным деянием. Греки не смогут противостоять грандиозной силе, которую мы на них обрушим. Мы непременно победим. Насколько мне известно, за греческими землями нет другой державы, способной соперничать с нами. Наша империя раскинется во все стороны от моря, Персия станет властительницей всего обитаемого мира.

Я уверен, что могу положиться на ваше искреннее содействие, и не сомневаюсь, что каждый из вас пришлет мне из своей провинции столько людей и необходимых для войны припасов, сколько в его силах. Те, кто внесет самый щедрый вклад, будут удостоены высочайших почестей и наград.

Вот так обратился Ксеркс к своему совету. В завершение речи он сказал, что не желает проявлять деспотизм, и предложил всем присутствующим свободно изложить свое мнение о предложенной военной кампании.

Пока Ксеркс говорил, душа Мардония бушевала в огне энтузиазма, каждое царское слово раздувало пламя. Как только царь позволил советникам высказаться, Мардоний пылко поддержал его следующими словами:

– Владыка, я не могу не выразить мое высочайшее восхищение твоей величайшей силой духа и решительностью, вдохновившими тебя на замыслы, достойные твоего величия и славы. Ты могущественнее любого правителя, когда-либо жившего на земле, легко предвидеть, что ни одному из будущих монархов не удастся затмить твою славу. Ты несомненно завоюешь весь мир, и этот подвиг останется непревзойденным в веках. Мы все восхищаемся твоей силой воли и гордостью; ты не оставишь неотмщенными оскорбительные набеги греков. Мы завоевали народы Индии, Египта, Эфиопии и Ассирии, не нападавшие на нас, из благородных государственных интересов. Так неужели мы остановимся на нашем славном пути, когда видим народы, противостоящие нам и оскорбляющие нас? Нет! Наша честь и достоинство не позволят нам этого.

Мы не должны сомневаться в успехе похода, к которому ты призываешь нас. Я знаю греков; они не устоят против силы нашего оружия. Я неоднократно сталкивался с ними. Я воевал с ними в провинциях Малой Азии, и результаты тебе известны. Я сражался в правление Дария, твоего отца, в Македонии и Фракии… вернее, искал сражений, ибо, хотя я пересек всю страну, врагу удавалось избегать меня. Их невозможно было найти. Да, их имя славно, но во всех своих начинаниях они руководствуются глупостью и капризами. Они не могут даже объединиться.

Они говорят на одном языке и, если бы обладали благоразумием и дальновидностью, поняли бы, что следует всем вместе бороться против окружающих их народов. А они раскололись на множество мелких государств, истощили свои силы на бесполезные раздоры. Я убежден в том, что, перейдя Геллеспонт, мы промаршируем до самых Афин, не встретив на пути врага; если даже столкнемся с сопротивлением, оно будет незначительно и не задержит нас надолго.

В одном из своих предсказаний Мардоний не ошибся. Когда армия персов достигла Фермопильского ущелья, открывавшего на севере дорогу к греческим территориям, она обнаружила там всего триста воинов, готовых противостоять ей.

Закончив свою речь, Мардоний сел. В зале воцарилась торжественная тишина. Придворные и военачальники не стремились к лишениям и опасностям дальнего похода. В случае успеха военной кампании Ксеркс получит доступ к богатствам новых территорий, Мардоний может рассчитывать на щедрое вознаграждение, но что достанется им? Но они не смели открыто выступить против воли царя и хранили молчание; скорее всего, они не знали, что сказать.

Все это время Артабан, почтенный дядя Ксеркса, сидел молча, размышляя, оправдаются ли его возражения годами, рангом и родством с юным монархом. Насколько разумно и безопасно предупредить племянника о последствиях, к которым может привести непомерное честолюбие. В конце концов он решился высказаться.

– Я надеюсь, – обратился Артабан к царю, – что другие мнения не вызовут твоего неудовольствия. Полезно услышать все точки зрения. В этом случае разумное и верное выступит еще более разумным и верным. На мой взгляд, задуманное тобой таит множество опасностей и должно быть рассмотрено со всех сторон. Когда Дарий, твой отец, составлял план вторжения в страну скифов, простирающуюся за Дунаем, я советовал ему воздержаться. Выгоды, извлеченные из такого похода, казались мне недостаточными для оправдания расходов, тягот и опасностей. Однако моими советами пренебрегли. Твой отец отправился в поход. Он переправился через Босфор, пересек Фракию, затем перешел Дунай, но после долгой и утомительной борьбы с ордами варваров, населяющими бескрайние степи, был вынужден прекратить войну и вернулся, потеряв половину своей армии. План, который ты предлагаешь, как мне кажется, полон таких же опасностей, и я очень боюсь, что он приведет к таким же результатам.

У греков репутация храброго и грозного противника. Вполне возможно, что эта репутация заслужена. Они отразили и изгнали могучую армию Датиса, нанеся ей огромные потери. Я допускаю, что твоя армия будет более сильной. Чтобы провести войска через северные области Европы в Грецию, ты наведешь мост через Геллеспонт. Ты имеешь огромный флот в Эгейском море, но необходимо помнить, что греки тоже обладают сильным военным флотом в тех водах. Нельзя исключать, что они атакуют твой флот и уничтожат его. Предположим, что они это сделают, а затем, двигаясь на север, подойдут к Геллеспонту и разрушат твой мост, отрезав путь к отступлению. Фортуна капризна; если она изменит тебе, вся твоя армия может погибнуть.

В прошлом твой отец едва избежал подобной участи. Когда его войска находились за Дунаем, скифы подобрались к мосту, намереваясь разрушить его. Если бы не исключительная преданность и рвение Гистиея, оставленного охранять мост, они достигли бы своей цели. Страшно представить, что спасение всей персидской армии под водительством властителя империи зависело от преданности и твердости одного человека! Можешь ли ты подвергать свою армию и себя огромному риску? Можешь ли рассчитывать на такое же счастливое избавление?

Даже сама громадность твоей армии может ускорить ее гибель, поскольку все, что ведет к величию, всегда подвергается рискам, соответствующим величию. Так высокие деревья и башни, словно нарочно, навлекают на себя громы небесные.

Мардоний приписывает грекам недостаток благоразумия, сноровки и отваги, презрительно отзывается о них как о воинах. Я не думаю, что эти обвинения справедливы по отношению к народу, против которого выдвигаются, и делают честь человеку, который их выдвигает. Поносить врага, тем более отсутствующего врага, неблагородно и неразумно. В конце концов, как я опасаюсь, мы обнаружим, что греки проявят военные качества, отличные от тех, которые приписывает им Мардоний. Греки славятся дальновидностью, мужеством, ловкостью и отвагой; может статься, что эти утверждения соответствуют истине.

Исходя из сказанного, я советую распустить данное собрание и все тщательно обдумать, прежде чем принять окончательное решение.

Возможно, после зрелого размышления ты сам откажешься от своего плана. Если же ты решишь, что его следует претворить в жизнь, умоляю тебя не принимать участия в этой экспедиции. Пусть Мардоний возглавит войско и примет на себя всю ответственность. Но в этом случае я воочию вижу, как на землях афинян или лакедемонян собаки пожирают трупы доверенных ему воинов.

Ксеркс был очень недоволен услышанной речью, особенно потому, что она была произнесена его дядей, и дал гневный ответ. Он обвинил Артабана в слабости духа и трусости, недостойных его высокого положения. Человек такого ранга не должен уступать наглым домогательствам греков, заявил Ксеркс. Если бы не уважение, которое он испытывает к Артабану, брату своего отца, он строго наказал бы его за высокомерное и бесчестное противостояние планам повелителя.

– Все равно, – продолжал Ксеркс, – я осуществлю свои планы, но не удостою тебя чести сопровождать меня в походе. Ты останешься в Сузах с женщинами и детьми, будешь проводить время в недостойных мужчины удовольствих, близких твоей слабости. Что касается меня, то я должен выполнить и выполню свои планы. Даже если бы я последовал твоему трусливому, унизительному совету, то не смог бы долго избегать войны с греками, ибо уверен в том, что, если я не нападу на них, они сами скоро нападут на мои провинции.

С этими словами Ксеркс распустил собрание, но его тревога не угасала. Хотя он высокомерно отверг совет Артабана, приведенные доводы произвели неизгладимое впечатление. Чем дольше Ксеркс обдумывал ситуацию, тем больше его охватывало уныние, более серьезными становились сомнения. Наконец он понял, что Артабан был прав, а он ошибался. Ксеркс не находил покоя, пока к вечеру не решился отвергнуть собственный план. Он вознамерился на следующее утро довести свое решение до сведения Артабана и знати, отменить отданные приказы собрать армию. Приняв решение, Ксеркс успокоился и заснул.

Ночью у него было видение. Возникшая перед ним прекрасная, сверкающая фигура пронзила его взглядом и произнесла:

– Неужели ты откажешься от своего плана и не пойдешь войной на Грецию? И это после того, как ты приказал персам собирать войско? Такое непостоянство нелепо и недостойно твоего величия. Вернись к своему плану. Неуклонно и дерзко воплощай его в жизнь.

Видение исчезло. Проснувшись утром, Ксеркс вспомнил события вчерашнего дня, сравнил их с впечатлениями, навеянными сном, разволновался и смутился. Потом разные точки зрения пришли в его мозгу в равновесие; страхи, вызванные убедительными предупреждениями Артабана, перевесили гордыню, возрожденную ночным видением. Ксеркс решил отказаться от своих планов. Он созвал своих советников и объявил, что после размышлений убедился в правоте дяди, поэтому откладывает военный поход и отменяет приказ, отданный войску. Это заявление было встречено членами совета с бурной радостью.

На следующую ночь Ксеркс опять увидел сон. Перед ним возник тот же призрак, выражение его лица было не дружелюбным, как накануне, а суровым и недовольным. Грозно указуя перстом на испуганного правителя, призрак воскликнул:

– Ты отверг мой совет, отказался от своего плана; теперь я объявляю тебе: если ты немедленно не возродишь свой план и не выполнишь его до конца, то как скоро ты взлетел на вершину власти, так же скоро ты будешь унижен, за чем последует твоя гибель.

Призрак неожиданно исчез, а Ксеркс очнулся, дрожа от страха.

Как только настал день, Ксеркс послал за Артабаном и поверил ему свои сны.

– Обдумав твою речь, я хотел отказаться от своих планов, – сказал он, – но эти сны могут быть указанием свыше, я должен повиноваться.

Артабан пытался переубедить Ксеркса, уверяя, что сны нельзя рассматривать как волю небес. Сны – смутное и беспорядочное воспроизведение мыслей, блуждающих, когда разум и здравое суждение одурманены сном. Ксеркс возразил, что это объяснение годится для его первого сна, но повторение предупреждения является сверхъестественным и божественным. Чтобы подвергнуть реальность призрака новому испытанию, он предложил Артабану на следующую ночь занять свое место. «Облачись в мои одежды, корону, – сказал царь, – и взойди на трон. После этого удались в мои покои, ложись на мое место и засыпай. Если призрак – посланник небес, он несомненно появится перед тобой. Если нет, я признаю, что это лишь сон».

Артабан поначалу возражал против некоторых деталей замысла Ксеркса, поскольку не понимал, зачем притворяться царем. Если видение божественно, его не обманешь ухищрениями. Но Ксеркс проявил настойчивость, и Артабан уступил. Царедворец согласился занять место царя: взошел на его трон, а затем лег на его ложе. Не веря в реальность видения, он был спокоен и вскоре заснул.

В полночь Ксеркс, спавший в соседнем помещении, был неожиданно разбужен громким пронзительным криком, доносившимся из комнаты, в которой спал Артабан. Через мгновение к нему ворвался сам дядя, обезумевший от страха. Он видел призрака. Тот появился перед Артабаном, недовольно жестикулируя, глаза его сверкали гневом. Призрак осыпал Артабана упреками за попытки отговорить Ксеркса от похода в Грецию, чуть не выжег ему глаза раскаленным железом. Старику едва удалось соскочить с ложа и выбежать из комнаты.

Артабан сказал, что теперь убежден: божественная воля направляет Ксеркса на вторжение в Грецию. Поэтому он будет всячески способствовать успеху этого предприятия. Снова созвали высокое собрание, рассказали о трех видениях и объявили окончательное решение: армия должна безотлагательно готовиться к походу.

Мы считаем необходимым повторить здесь утверждение, часто встречавшееся в других книгах этой серии: при изучении древней истории в наши дни не так важно знать действительные события, происшедшие в глубокой древности, как слухи вокруг них, сохранившиеся через две тысячи лет. Например, не имеет большого значения, существовал ли такой персонаж, как Геракл. Но каждый образованный человек должен знать историю его подвигов в изложении древних авторов. С этой точки зрения наша задача – рассказать историю Ксеркса, не пытаясь отделить правду от вымысла. Что касается событий, описанных в данной главе, мы предлагаем нашим читателям сомнительные факты в том виде, в каком представили их нам древние историки, оставляя каждому читателю возможность решить для себя вопрос о реальности изложенного. Добавим, что некоторые полагают, будто призраком, который напугал Артабана и Ксеркса, был Мардоний.

Глава 4

ПОдготовка к нападению на Грецию

Приказы провинциям. – Способ сбора денег. – Современный способ боевого и денежного обеспечения армии. – Приготовления Ксеркса. – Четыре года, потраченные на подготовку. – Вооружение. – Провиант. – Строительство кораблей. – Персидские владения на севере Эгейского моря. – Афонский мыс. – Рискованное плавание. – План похода, разработанный Ксерксом. – Былое кораблекрушение Мардония. – Страшный шторм. – Гибель флота Мардония у горы Афон. – Проект канала. – Греки не вмешиваются. – Планы инженеров. – Проведение работ. – Наведение моста через Стримон. – Зернохранилища и склады. – Ксеркс покидает Сузы и отправляется в поход. – Меандр. – Келены. – Пифий. – Богатство Пифия. – Его беседа с Ксерксом. – Размеры богатств Пифия. – Его предложение Ксерксу. – Вознаграждение Ксеркса. – Его ответ на предложение Пифия. – Истинный образ Пифия. – Вид золота и серебра. – Благодарность Ксеркса подвергается испытанию. – Ксеркс убивает сына Пифия. – Многочисленные объекты внимания армии. – Платан. – Искусственный мед. – Соленое озеро. – Золотые и серебряные шахты. – Ксеркс призывает греков покориться. – Они отвечают высокомерным отказом

Как только вопрос о вторжении в Грецию был решен, правителям всех провинций империи разослали приказ начинать необходимые приготовления: набирать армию, производить вооружение, строить корабли и запасать провизию. Ксеркс собирался вооружить огромную армию, для чего требовались колоссальные деньги. Он рассчитывал на государственные доходы и налоги провинций (сатрапий). Приказы сатрапам Азии, особенно правителям западных провинций, граничивших с Грецией, были очень подробными и должны были исполняться беспрекословно.

В наши дни могущественные нации накапливают вооружение и средства ведения войны в арсеналах и военных гаванях, чтобы в случае нападения или обороны всеми средствами можно было воспользоваться в самый короткий срок. Что касается денежных средств на срочные военные расходы, то современные государства обладают огромным преимуществом по сравнению с древними. В результате колоссального сосредоточения капитала в руках индивидуумов и доверия населения к правительствам современных государств с устоявшимся режимом эти правительства могут в любой момент использовать огромные запасы золота и серебра, обещая платить ежегодные проценты на одолженный капитал. Правда, в таких случаях существует условие, по которому правительство может вернуть основной капитал и аннулировать ежегодные выплаты. Но в реальности никто не ждет, что одолженные суммы будут когда-либо выплачены: кредиторы желают не возврата долга, а предпочитают надежный ежегодный доход. Иногда правительства стимулировали своих кредиторов снижать получаемый ими процент, угрожая выплатить долг полностью.

Хитрости, с помощью которых правительство одного поколения может пожинать военную славу, перекладывая тяжесть расходов на другое поколение, в древности еще не были известны. Ксеркс не владел наукой образования государственного долга; кроме того, вероятно, не слишком полагался на персидские запасы, если они существовали. Для вооружения армии, строительства кораблей и военных колесниц он должен был немедленно собрать необходимые средства с помощью податей. Провиант для снабжения огромной армии необходимо было заготовить и разместить в хранилищах. Все это безусловно требовало времени. Небывалый размах военных приготовлений подтверждается тем фактом, что на них потребовались четыре года. Правда, этот срок включает время, потраченное на дебаты, описанные в предыдущей главе.

Все это время главным полем деятельности были западная часть Малой Азии и побережье Эгейского моря. Налоги и подати собирались во всех концах империи, но главные доходы поступали из тех провинций, которые находились ближе других к будущему театру военных действий. Каждая провинция поставляла то, что обычно производила. Одни поставляли лошадей, другие – оружие и амуницию, третьи – корабли, четвертые – провиант. Корабли строились различных размеров и моделей: одни были военными кораблями, предназначенными для сражения, другие – транспортными, предназначенными для перевозки войск или военных припасов. Было много особых кораблей: длинных, с плоскими палубами и прямыми бортами. Будучи поставлены бок о бок поперек пролива, они могли образовать мост. Все было спланировано очень тщательно.

Все крупномасштабные подготовительные работы велись на азиатском берегу Эгейского моря. Форсирование Геллеспонта должно было стать первым свершением персидской армии, но читателю не следует полагать, что в тот момент европейское побережье было всецело в руках греков. Персы давным-давно завоевали Фракию и часть Македонии, а потому северные берега Эгейского моря и многие острова уже находились под властью Ксеркса. Владения греков лежали южнее, и Ксеркс не ожидал вражеского сопротивления до тех пор, пока его армия, форсировав пролив, не подойдет к окрестностям Афин. Вся северная область, через которую лежал путь персидской армии, уже принадлежала Ксерксу. Вряд ли здесь могли возникнуть какие-то трудности, кроме неожиданно разбушевавшейся стихии и природных преград. Разумеется, сам Геллеспонт, который предстояло преодолеть по плавучему мосту, таил в себе опасность. Но была еще одна опасная преграда, более грозная: мыс горы Афон.

В северо-западной части Эгейского моря с материковой Греции далеко выступали два или три своеобразных мыса. Самый северный и самый большой из них был образован колоссальным горным массивом, поднимающимся из воды и связанным с материком узким перешейком. В древние времена высочайшей вершиной этого каменистого нагромождения была гора Афон. В наши дни она называется Монте-Санто, или Священная гора. На ее склонах раскинулось множество мужских и женских монастырей и других церковных учреждений, построенных в Средние века.

Гора Афон очень знаменита в древней истории. Она тянулась вдоль мыса на много миль и резко обрывалась у моря величественными скалами. Гора была так высока, что, как говорили, отбрасываемая ею на закате тень достигала острова Лемнос, до которого было 20 лиг. Древним мореплавателям, направлявшимся в Грецию и Италию на хрупких судах, эта гора с вершиной, закутанной штормовыми облаками, с вечно бушующим у подножия прибоем казалась предвестником беды. Еще больше их пугали рассказы о бесчисленных морских чудовищах, пожиравших несчастных моряков, которых безжалостные волны выбрасывали из разбитых кораблей на скалы.

Согласно плану Ксеркса, его армия, перейдя Геллеспонт по мосту, направится далее через Македонию и Фессалию по суше, а вдоль побережья поплывет сопровождающая ее эскадра боевых и транспортных кораблей. Людям удобнее маршировать к цели по суше, а припасы, вооружение и всевозможное имущество легче перевозить морем. Для этой цели была необходима огромная эскадра, и Мардония тревожили опасности, ожидающие ее при огибании Афонского мыса.

У Мардония была личная причина для волнения, ибо он несколько лет назад попал в страшную беду на том самом месте. Это случилось во время царствования Дария. В одной из военных кампаний, руководство которой поручил ему Дарий, он вел очень большой флот вдоль побережья. Когда корабли приблизились к страшному мысу, неожиданно разразился шторм.

В этот момент Мардоний находился с северной стороны мыса, ветер дул с севера к берегу. Казалось, чтобы избежать надвигающейся опасности, флот должен был изменить курс и пойти против ветра, но из-за внезапных и сильных порывов ветра сделать это не удавалось. Ураганный ветер срывал паруса, под напором волн ломались весла. Вскоре стало ясно, что для спасения эскадры нужно обогнуть мыс и добраться до спокойной воды с подветренной стороны. Рулевые и гребцы изо всех сил пытались держаться дальше от берега.

Но все их усилия оказались тщетными. Безжалостный шторм одно за другим швырял суда на скалы, разбивая их в щепки, отрывал моряков от обломков, за которые они судорожно цеплялись, и затягивал в кипящие водовороты к чудовищам, уже готовым сожрать их. Море превратилось в безжалостного монстра, подкармливающего своих отпрысков богатой добычей. Немногим из несчастных моряков удалось выбраться на берег. Цепляясь за опутанные водорослями камни, они отползали от бушующего прибоя, но вместо спасительной суши оказывались заключенными на дне пропасти между отвесными грозными скалами. Спасение оборачивалось продлением страданий. Все моряки погибли от голода и холода.

Мардонию не улыбалось вновь сразиться с грозной стихией. Афонский мыс, высокий и скалистый, был соединен с материком низким, ровным, не очень широким перешейком. Ксеркс решил прорыть канал сквозь этот перешеек, провести через него свой флот и так избежать штормового плавания в обход мыса. Через канал не только смогла бы пройти огромная эскадра, он стал бы надежным средством связи, необходимым Ксерксу на весь период вторжения.

Можно было ожидать, что греки вмешаются и не допустят строительства канала, но они не вмешались, хотя близко от перешейка жило очень много греков. Афонский мыс был довольно большим: около тридцати миль в длину и четыре-пять миль в ширину. На нем разместились несколько городов. Канал, который собирался прорыть Ксеркс, должен был быть таким широким, чтобы в нем смогли разойтись две триеры. Триеры – это галеры, снабженные тремя рядами весел, самые большие из всех, какие тогда строились. Поскольку весла были такой длины, как ширина триеры, то канал необходимо было сделать очень широким.

Инженеры разметили землю, отметив границы будущего канала столбами и веревками, и начались земляные работы. Огромное количество людей разделили на бригады по национальной принадлежности. По мере того как траншея постепенно углублялась, по ее стенкам ставили лестницы, а на них размещали людей. Землю с дна в корзинах передавали из рук в руки наверх, и другие работники уносили ее прочь.

Работа на разных стадиях часто прерывалась из-за обвала берегов, поскольку землекопы пытались копать перпендикулярно вниз. На участке, отведенном финикийцам, такого не случалось, ибо финикийцы работали более продуманно: ширина их части канавы наверху была вдвое больше, чем внизу. Поэтому склоны были пологими и крепкими. Когда канал был прорыт, в него пустили воду.

Севернее Афонского мыса, неподалеку от границы между Македонией и Фракией, с юга к Эгейскому морю текла река Стримон. Армии Ксеркса, марширующей от Геллеспонта, пришлось бы форсировать эту реку. Прорыв канал через Афонский перешеек и удалив препятствие на пути своего флота, Ксеркс решил облегчить продвижение войска, наведя мост через Стримон.

Царь также приказал, чтобы вдоль дороги, по которой пойдет армия, построили много зернохранилищ и складов: часть из них на побережье Македонии и Фракии, а часть по берегам Стримона. Пшеница, выращенная в Азии, подвозилась транспортными судами по мере их ввода в строй и размещалась в охраняемых амбарах. Никаких особых мер обороны не предусматривалось. Хотя все работы велись на европейском побережье, называемом греческой территорией, эта часть страны давно находилась под властью персов. Независимые государства и города Греции находились южнее, и их жители, казалось, не собирались мешать персам. Вероятно, они не понимали, с какой целью проводятся эти грандиозные работы на их северных границах.

Ксеркс все это время оставался в Персии, а когда подготовка на границах приблизилась к завершению, решил переместиться во главе своего войска в Сарды. Сарды – столица его западных владений – находились недалеко от границы. Ксеркс собрал армию и, покинув столичные Сузы, с помпой направился к Малой Азии. Пройдя Малую Азию, армия форсировала реку Галис, считавшуюся в те времена западной границей империи, хотя владения Ксеркса простирались гораздо дальше. Перейдя Галис, внушительная процессия вступила во Фригию.

Известна романтическая история о беседе Ксеркса с вельможей по имени Пифий, проживавшим в одном из фригийских городов. Перейдя Галис, текущий на север и впадающий в Понт Эвксинский, армия двинулась дальше на запад, пересекла почти всю Фригию и подошла к истокам рек, текущих на запад к Эгейскому морю. Самой известной из этих рек был Меандр. Город был построен точно в том месте, где зарождался Меандр – источник находился на главной площади, оформленный и украшенный как фонтан в современном городе. Город назывался Келены.

Когда армия подошла к Келенам и расположилась лагерем, Пифий устроил роскошные и очень дорогие развлечения для командиров, которых было очень много. Однако Пифию это показалось недостаточным, и он попросил передать царю, что готов обеспечить его военную кампанию всем, чем угодно, и сделает это с превеликим удовольствием.

Такая щедрость и доказательства богатства поразили Ксеркса, и он стал спрашивать своих приближенных, кто такой Пифий. Те ответили, что после Ксеркса он богатейший человек в мире. Более того, он так же щедр, как и богат: в свое время он подарил Дарию прекрасное дерево и виноградную лозу из чистого золота. А по происхождению, добавили придворные, Пифий – лидиец.

Лидия располагалась к западу от Фригии и славилась своими богатствами. Страну пересекала река Пактол, знаменитая золотоносными песками, а поскольку правители и знать монополизировали сокровища, находимые как в реке, так и в горах, откуда она брала начало, некоторые из них стали безмерно богатыми.

Ксеркс, потрясенный рассказами о богатствах Пифия, послал за ним и спросил, каковы размеры его состояния. Это был довольно зловещий вопрос, ибо при таких деспотических правителях, какими были персидские цари, единственным надежным способом сохранения богатства было его утаивание. Расспросы государственных мужей о размерах накопленного подданным состояния часто были прелюдией к их конфискации.

Однако Пифий в ответ на вопрос царя сказал, что без колебаний готов дать полный отчет о своем состоянии: он тщательно все подсчитал, чтобы определить, сколько может внести в военную кампанию Персии. Как оказалось, у него две тысячи талантов (талант – денежная и весовая единица в Древнем мире. – Пер.) серебра и четыре миллиона без семи тысяч статеров (статер, или статир – золотая или серебряная монета в Древней Греции и Персии. – Пер.) золота.

Даже если бы мы знали сейчас истинную ценность статера, мы не смогли бы определить точную сумму, объявленную Пифием. Ценность денег сильно меняется в разные века. Ученые, специально интересующиеся этим вопросом, пришли к заключению, что количество золотых и серебряных монет, о которых Пифий сообщил Ксерксу, равнялось примерно тридцати миллионам долларов.

Объявив о количестве своего золота и серебра, Пифий добавил, что все это он с радостью отдаст царю на ведение войны, оставив для собственных нужд рабов и фермы.

Щедрость Пифия и его несомненный интерес к царским деяниям доставили Ксерксу колоссальное удовольствие.

– С тех пор как я отправился в поход, ты – единственный человек, – обратился он к Пифию, – который радушно принял меня и мою армию, а кроме гостеприимства, предлагаешь мне все свои богатства. Однако я не лишу тебя твоих сокровищ. Напротив, я прикажу своему казначею заплатить тебе семь тысяч статеров, которых тебе не хватает до четырех миллионов. Если ты всегда будешь так благороден и щедр, как сейчас, тебя никогда не оставят процветание и счастье.

Если бы мы могли закончить на этом наш рассказ о Пифии и Ксерксе, какими щедрыми и благородными остались бы они в нашей памяти! Но увы! Как часто щедрость и благородство властителей превращается при ближайшем рассмотрении в эгоизм и лицемерие. Пифий был одним из самых безжалостных тиранов, живших на земле. Всех людей, обитавших в его обширных владениях, он держал в унизительном рабстве, заставляя тяжко трудиться в своих шахтах. Умножая богатства Пифия, сами рабы жили в жуткой нищете. Несчастные приходили с жалобами к жене Пифия. Она жалела их, но ничем не могла облегчить их положение. Однажды она решилась продемонстрировать мужу суетность и глупость жизни, цель которой лишь накопление серебра и золота, показать, как ничтожна власть богатства в удовлетворении человеческих нужд. Она устроила роскошный праздник: прекрасная посуда и мебель из серебра и золота, но… почти никакой еды. Все ласкало глаз, только нечем было утолить голод. Знатный гость сидел, страдая от голода посреди непревзойденной роскоши, так как невозможно питаться серебром и золотом.

Что касается заверений Ксеркса в благодарности и дружбе, им пришлось пройти жестокое испытание очень скоро после описанной беседы. У Пифия было пять сыновей. Все они служили в армии Ксеркса и должны были отправиться в дальний и опасный поход вместе с царем, оставив отца в одиночестве. Учитывая заверения Ксеркса, Пифий решился положиться на его искренность и попросил оставить одного из сыновей дома.

Услышав эту просьбу, Ксеркс пришел в ярость.

– Да как ты смеешь, – воскликнул он, – являться ко мне с такой просьбой? Ты и все, кто принадлежит тебе, – мои рабы и должны повиноваться мне безропотно. За такую наглую просьбу ты заслуживаешь самой строгой кары. Однако, учитывая твое хорошее поведение в прошлом, я не стану карать тебя, как ты того заслуживаешь. Я прикажу убить того из твоих сыновей, которого ты так нежно любишь. Остальных я пощажу.

И разъяренный царь приказал убить сына, которого Пифий надеялся удержать дома, на глазах отца, а затем велел разрубить тело пополам и бросить одну половину вправо от дороги, а другую – влево, чтобы его армия могла «промаршировать между ними».

Покинув Фригию, войска двинулись на запад. Их ближайшей целью, как уже говорилось, были Сарды, где они должны были задержаться до наступления весны. Историк упоминает ряд объектов, привлекавших внимание Ксеркса и его полководцев во время марша. Эти заметки дают нам представление о географических особенностях страны и, в некоторой степени, идеях и манерах того времени.

Например, упоминается один город, расположенный не в истоках реки, как Келены, а в месте, где река, один из притоков Меандра, исчезает. Река спускалась с гор, как и многие другие, а затем в том месте, где находился город, неожиданно срывалась в глубокое ущелье и исчезала. Она появлялась значительно ниже и спокойно текла к Меандру.

На границе между Фригией и Лидией дорога разветвлялась. Одна дорога поворачивала на север, в Лидию, другая – на юг, в Карию. На развилке стоял монумент, воздвигнутый Крёзом, великим царем Лидии и современником Кира, для обозначения восточных границ своего царства. Персы с интересом разглядывали веху, отмечавшую в более древние времена восточную границу владений Крёза и западную границу их собственной империи.

В тех местах росла особая порода деревьев – платаны. Один платан, огромный и прекрасный, так восхитил Ксеркса, что он объявил себя владельцем дерева, украсил его золотыми цепями и поставил около него охрану. Это обожествление, вернее, преклонение перед деревом является замечательным примером ребяческих капризов, которыми часто руководствовались в своих действиях древние деспоты.

На своем пути армия сталкивалась и с другими достопримечательностями и чудесами. В одной из областей народ делал искусственный мед из зерна, в другой население выпаривало воду соленого озера и получало соль, а еще встречались серебряные и золотые шахты. Все это развлекало и удивляло персов, однако не мешало их неуклонному продвижению. Наконец, армия благополучно дошла до великого города Сарды, где Ксеркс стал ждать наступления весны.

А пока он послал гонцов в Грецию с призывом покориться. Это была обычная формальность, выполняемая перед тем, как армия собиралась атаковать город, крепость или царство. Гонцы Ксеркса переправились через Эгейское море и передали требования царя греческим властителям. Как и ожидалось, призыв оказался тщетным. Гонцы вернулись, принеся от греков не согласие подчиниться персам, а непреклонные изъявления враждебности и неповиновения. Разумеется, обеим сторонам не оставалось ничего другого, как готовиться к грядущему столкновению.

Глава 5

Переправа через Геллеспонт

Зима в Малой Азии. – Разрушение моста. – Негодование Ксеркса. – Нелепое наказание моря Ксерксом. – Ксеркс приказывает возвести новый мост. – Сооружение нового моста. – Строительство моста завершено. – Солнечное затмение. – Армия отправляется в поход из Сард. – Приказ о походе. – Колесница Юпитера. – Колесница Ксеркса. – Прибытие в долину Трои. – Великое жертвоприношение. – Подавленное настроение армии. – Способ вербовки в армию. – Положение солдат. – Тяготы и лишения. – Буря на горе Ида. – Абидос. – Парад войск. – Ксеркс рыдает. – Причина рыданий Ксеркса. – Комментарии писателей. – Беседа с Артабаном. – Артабан снова предупреждает. – Тревога Артабана. – Ксеркс не убежден. – Совет Артабана относительно использования в войне ионийцев. – Мнение Ксеркса об ионийцах. – Артабану разрешено вернуться. – «Потешный» морской бой. – Речь Ксеркса. – Переход по мосту. – Предварительные ритуалы. – Приказ к выступлению в поход. – Движение флота. – Смятение и беспорядок

Хотя древняя Малая Азия находилась на той же широте, что и Нью-Йорк, там практически не было настоящей зимы. Снег выпадал только на горных вершинах, ледяная корка покрывала только спокойные реки. В воображении местных жителей снег и мороз ассоциировались не с собственными зимами, а с холодными северными землями, о которых им мало что было известно, кроме диких, преувеличенных слухов и легенд.

Но несколько месяцев в году дули ураганные ветры и лили холодные дожди, так что Ксеркс был вынужден ждать наступления хорошей погоды. Правда, ему не удалось полностью избежать разрушительного влияния зимнего ненастья. Пока он пережидал в Сардах, разразившаяся страшная буря разметала наведенный через Геллеспонт мост. Когда Ксерксу доложили об этой катастрофе, он сильно разгневался. Ярость его была направлена как на море, разрушившее мост, так и на архитекторов, которые не сумели построить крепкое сооружение, способное противостоять стихии. Царь решил покарать волны и строителей. Он приказал высечь море огромным бичом и бросить в воду цепи как вызов могучей стихии и твердое намерение подчинить ее своей воле. Палачи, выполнявшие этот бессмысленный приказ, во время экзекуции кричали морю слова, продиктованные им Ксерксом:

– Жалкое чудовище! Это наказание налагает на тебя Ксеркс, твой повелитель, за то, что ты оскорбило его, хотя он ничего плохого тебе не сделал. Царь Ксеркс непременно одолеет тебя, хочешь ты того или нет. Он ненавидит и презирает тебя, омерзительное создание, за твою безмерную жестокость и тошнотворную горечь твоих вод.

Людей, построивших мост, неспособный выдержать зимний шторм, Ксеркс приказал обезглавить.

Утолив жажду мести, Ксеркс назначил на строительство второго моста новых инженеров и рабочих. Эти работники уже прекрасно понимали, что от прочности моста зависит их жизнь, а потому предприняли все мыслимые меры предосторожности. Они выбрали самые крепкие корабли и поставили их так, чтобы они наилучшим образом противостояли давлению потока. Каждое судно было надежно закреплено на месте тяжелыми якорями. Корабли поставили в два ряда, в каждом ряду их было более трехсот. Это сооружение не доходило до азиатского берега на ширину одного-двух кораблей, оставляя проход лодкам и судам, чтобы не нарушать коммуникации. Это не мешало переправе, так как корабли служили опорами моста, тянувшегося до самого берега.

Надежно закрепив корабли-опоры, строители натянули от берега до берега два толстых каната: концы их были надежно закреплены, для чего в землю врыли громадные столбы с кольцами. Канаты, проходившие по палубам над водой, стянули крепким такелажем, так что каждое судно оказалось надежно связано с остальными.

Поверх канатов соорудили настил из древесных стволов, а на стволы набросали ветви, чтобы заполнить щели и выровнять поверхность. Эту «подушку» покрыли толстым слоем земли, и получилась дорога, по качеству не уступавшая проложенным по суше. По сторонам воздвигли высокие брустверы, чтобы вид воды не возбуждал лошадей и вьючных животных, пересекавших пролив вместе с воинами.

Когда строительство моста было завершено, Ксерксу в Сарды сообщили, что все готово к началу похода. Однако тут случилось событие, поначалу встревожившее царя. Солнечное затмение! Затмения в те времена считались грозными сверхъестественными знамениями. Ксеркс разволновался и захотел узнать, что предвещает воцарившаяся темнота. Он приказал магам обсудить затмение и высказать свое мнение. Маги отвечали, что солнце – хранитель божественности греков, а луна охраняет персов и погасший дневной свет несомненно означает, что в предстоящей борьбе небеса отворачиваются от греков. Это объяснение удовлетворило Ксеркса, и приготовления к походу были продолжены.

Войско, покидавшее Сарды, представляло грандиозное зрелище. Впереди двигались караваны мулов, верблюдов, лошадей и других вьючных животных, сопровождаемые погонщиками и ответственными за имущество. Следом шли многочисленные войска, собранные из всех народов, подвластных персам. Затем со значительным интервалом выступали тысячный отряд всадников в роскошном снаряжении и тысяча копьеносцев, волочивших по земле огромные копья в знак уважения и покорности царю.

За копьеносцами перед царем следовала священная процессия, на которую потрясенные зрители взирали с величайшим благоговением. Во-первых, там было десять роскошно украшенных священных лошадей; каждую вел конюх в богатой одежде, словно жрец, совершающий обряд. За лошадьми катилась священная колесница Юпитера, очень большая, искусно выполненная и обильно украшенная золотом. Колесницу тащили восемь белых лошадей. Ни одному человеку не дозволялось коснуться колесницы, поэтому возничий шел сзади, управляя упряжкой вожжами, протянутыми под колесницей. Следом прекрасные, специально подобранные кони тянули колесницу самого Ксеркса. Рядом с царем сидел его возничий, знатный персидский юноша.

За царской колесницей снова шли войска. Среди них – отборный двухтысячный корпус царских телохранителей – тысяча пеших и тысяча конных, вооруженных великолепно и богато, чтобы почеркнуть их высокий статус и особые обязанности. За телохранителями следовали десять тысяч пехотинцев и десять тысяч всадников, замыкавших персидскую часть войска. С интервалом в четверть мили топало бессчетное количество слуг и другого люда, обычно сопровождавшего армию. Это была пестрая, беспорядочная и шумная толпа.

Первой целью этой огромной человеческой массы был Абидос; наведенный через пролив мост связывал Абидос, расположенный на азиатской территории, и Сест на европейском берегу Геллеспонта. Путь к Абидосу лежал на север через провинцию Мисия (Мизия). Проводники вели армию в глубине страны, чтобы избежать изрезанного побережья и множества мелких речушек, текущих на запад к морю. Обойдя справа гору Ида, войско прибыло к берегу Скамандера и встало лагерем в долине Трои.

В те дни мир был полон легенд о военных подвигах, совершенных несколькими веками ранее при осаде и захвате Трои. Каждый великий полководец, проходивший мимо, по традиции прерывал поход и проводил некоторое время в местах древних сражений, чтобы воодушевиться, укрепиться духом, подстегнуть свое честолюбие и почтить память павших героев. Ксеркс традиции не изменил. Как впоследствии и Александр Великий. Ксеркс обследовал окрестности, поднялся на руины крепости Приама и, удовлетворив любопытство, приказал принести в жертву богам тысячу быков и совершить величественное возлияние в честь павших героев, освятивших своими подвигами долину.

Ксеркс безусловно испытывал радостное возбуждение, которое вряд ли разделяли его несчастные солдаты, приближаясь к реке, переправа через которую таила много опасностей и знаменовала начало истинных тягот. Состояние армии и ее перспективы были в высшей степени удручающими. Во-первых, никто не шел в поход добровольно. В наше время (по крайней мере, в Англии и Америке) новобранцев, особенно из бедных слоев общества, соблазняют различными льготами и выплатами, перед которыми они не могут устоять. Сам процесс рекрутирования вполне добровольный; тех, у кого есть дом, друзья, невеста, ясные цели в жизни, вербовщики не беспокоят. Совсем не так обстояло дело с солдатами Ксеркса. Они были рабами, собранными со всей империи; их безжалостно оторвали от родных домов, бежать им было некуда. Их жизнь в военном лагере была полна лишений. В наши дни, когда завербовать солдат гораздо сложнее, а на обучение современным методам ведения войны требуется гораздо больше труда и времени, о солдатах заботятся. Но во времена Ксеркса гораздо легче было набрать новых рекрутов, чем тратиться на обеспечение здоровых и комфортных условий уже набранным. Разумеется, вооружение и амуниция приближенных к царю военных частей были великолепны, хотя это было лишь украшением, и не их личным, а царским. Что касается любой мелочи для личного комфорта – еды, одежды, укрытия от непогоды или приличных условий для отдыха, – рядовые воины были этого лишены. Они не имели личного интереса в военной кампании, им не на что было надеяться в случае победы. Если им удастся выжить, они продолжат влачить жалкое существование. Но на это был ничтожный шанс, ибо одержит агрессор победу или потерпит поражение, простых солдат почти всегда ждала неизбежная смерть. Армия Ксеркса была ордой нищих, жалких и отчаявшихся рабов, гонимой вперед бичами командиров.

Как-то ночью эта беспомощная людская масса была захвачена врасплох страшной бурей, разыгравшейся среди скалистых склонов и ущелий горы Ида. Порывы сильного ветра, ливень, гром и молнии обрушились на дрожавших от страха людей, не имевших никакой защиты от разбушевавшейся стихии. Очень многие погибли от холода или прямых попаданий молний. А потом, когда армия достигла равнины Трои близ Скамандера, всей речной воды не хватило, чтобы утолить жажду людей и огромных стад вьючных животных, так что многие тысячи ужасно страдали от жажды.

Боевой дух войска пал, и в Абидос прибыла подавленная и отчаявшаяся армия. Однако это не имело особого значения. Покой властителя, такого деспотичного и величественного, как Ксеркс, не могла потревожить горькая судьба его рабов. Ксеркс прибыл в Абидос и стал готовиться к форсированию пролива в манере, подобающей грандиозности этого события.

Первым делом требовалось устроить пышный парад, причем не ради полезных военных целей, а лишь для того, чтобы царь мог потешить свою гордыню видом великой армии. На холме неподалеку от берега Геллеспонта установили величественный беломраморный трон, с которого Ксеркс самодовольно взирал на длинные колонны пеших и конных воинов, ряды палаток, бесчисленные стада вьючных животных на суше, с одной стороны, и армаду судов, стоящих на якоре в море, с другой. Вдали соблазнительно маячили берега Европы, а через пролив тянулась длинная, великолепная дорога, готовая принять армию по мановению царской руки.

Глубокие душевные волнения чувствительных людей способствуют слезливости. Ксеркс, взволнованный и преисполненный гордости от сознания невыразимого величия момента, смягчился и вначале сиял от счастья. Вскоре Артабан, стоявший рядом, заметил сверкающие в царских глазах слезы. Артабан спросил, в чем дело, и Ксеркс ответил: «Печально сознавать, что, как ни велика масса людей, шествующих передо мной, через сто лет ни одного из них не будет в живых».

Мягкосердечность, проявленная Ксерксом, в сочетании с неумолимой жестокостью по отношению к огромному количеству людей, о смертности которых он сейчас скорбел, вызвала разнообразные комментарии писателей всех веков, пересказывавших эту историю. Артабан сразу ответил племяннику:

– Не следует царю тревожиться из-за человеческой смертности. В большинстве своем лишения и страдания людей так ужасны, что они предпочитают смерть жизни, поэтому в некотором отношении смерть надо считать не бедой, а избавлением от бед.

Теория Артабана обретала неопровержимое доказательство в лице несчастных солдат Ксеркса, маршировавших перед ним.

Признав правоту дяди, Ксеркс поспешил сменить грустную тему и спросил, испытывает ли еще Артабан сомнения в успехе похода, которые он выражал в Сузах на первом совете. Артабан, как оказалось, был полон дурных предчувствий, но искренне надеялся, что пророчества призрака подтвердятся.

– Я много думал об этом, – продолжал Артабан, – и мне кажется, что существуют две очень серьезные опасности.

Ксеркс попросил уточнить.

– Обе они происходят из колоссальности твоих замыслов. Во-первых, у тебя так много боевых и транспортных судов, что, если при высадке на греческое побережье вдруг разразится шторм, я не представляю, как ты сможешь для всех найти убежище. Там нет гаваней для такого огромного количества судов.

– А вторая опасность? – спросил Ксеркс.

– Во-вторых, очень трудно найти пропитание для такого множества людей, собранных в твоих армиях. Невозможно даже подсчитать, сколько провианта может понадобиться громадной армии. Твои хранилища скоро опустеют; ни у одной страны, через которую ты пройдешь, нет ресурсов для прокорма такого множества ртов; боюсь, что поход неизбежно закончится голодом. Чем меньше сопротивления ты встретишь и чем дальше продвинешься, тем будет хуже для тебя. Я не представляю, как избежать этой опасности, и потому не знаю ни минуты покоя.

– Я признаю твои доводы не лишенными оснований, – ответил Ксеркс, – однако в великих начинаниях никогда не следует держать совет с нашими страхами. Я готов испытать многие лишения, но не откажусь от поставленной цели. Кроме того, благоразумные и осторожные советы не всегда самые лучшие. Тот, кто не рискует, ничего не добивается. Мои жизненные наблюдения доказывают, что смелые и решительные гораздо чаще добиваются успеха, чем те, кто взвешивает и обдумывает каждый шаг, бездействует при малейшем признаке опасности. Если бы мои предшественники поступали в соответствии с твоими принципами, Персидская империя никогда не достигла бы своего величия. Продолжая действовать по тем же принципам, я с уверенностью ожидаю таких же успехов. Мы завоюем Европу, а затем с миром вернемся в Персию, не столкнувшись ни с голодом, которого ты так сильно боишься, ни с другим страшным бедствием.

Услышав эти слова и поняв, что Ксеркса не переубедить, Артабан перестал его отговаривать, но один совет отважился предложить: этот совет касался использования в войне ионийцев. Ионийцы по происхождению были греками. Их предки пересекли Эгейское море и расселились в разных местах вдоль побережья Малой Азии, в западных провинциях Карии, Лидии и Мисии. Артабан считал рискованным вести этих людей в бой против их соплеменников. Как бы ни были они лояльны в начале похода, когда окажутся на земле своих праотцов и услышат, что враг говорит на их родном языке, тысяча разных обстоятельств может поколебать их преданность и привести к мятежу.

Артабану опять не удалось убедить Ксеркса. Царь считал, что брать в армию ионийцев вполне безопасно.

– Во время вторжения в Скифию, когда Дарий оставил ионийцев под командованием Гистиея охранять мост через Дунай, – напомнил Ксеркс, – они проявили стойкость и преданность, доказали, что им можно доверять, и сейчас я доверюсь им. Кроме того, они оставили свое имущество, своих жен и детей, все, что им дорого, в Азии. Пока в наших руках такие заложники, ионийцы не посмеют пойти против нас.

Ксеркс добавил также, что, поскольку Артабан так сильно озабочен результатами экспедиции, он не станет принуждать его идти с армией дальше, разрешает вернуться в Сузы и взять там на себя управление державой до царского возвращения.

В программу парада войск, во время которого состоялась эта беседа между Ксерксом и его дядей, входил «потешный» морской бой в Геллеспонте между флотами двух наций для увеселения царя. Победили финикийцы. Ксеркс пришел в восторг от сражения и величественного зрелища.

Вскоре Ксеркс отправил Артабана в Сузы в качестве регента империи, после чего созвал придворных и полководцев и объявил, что настал час переправы через Геллеспонт. Царь произнес напутственную речь, призвал приступить к великим военным трудам с решимостью и непреклонной волей, заявил, что после победы над греками ни один другой враг в обитаемом мире не сможет справиться с персами.

Распустив совет, царь отдал приказ на следующий день на рассвете перейти мост через Геллеспонт. Утром, как только стал рассеиваться мрак, на мосту сожгли различные благовония, разбросали ветви мирта – символ триумфа и радости. Ожидая появления солнечного диска, Ксеркс стоял с чашей, полной вина, собираясь принести жертву богам. Когда первые ослепительные лучи сверкнули над горизонтом, Ксеркс вылил вино в море, затем швырнул в воду чашу, бесценный золотой кубок и персидский меч. Древний историк, описавший церемонию, был не уверен, предлагались эти дары в знак преклонения перед солнцем или должны были умилостивить море, раздраженное и оскорбленное предыдущим наказанием.

Одно обстоятельство указывает на то, что дары все же предназначались солнцу. Во время жертвоприношения Ксеркс обратился к великому светилу с речью, которую можно было бы рассматривать как просьбу о защите. Царь призвал солнце сопровождать и защищать экспедицию, охранять ее от всех бед, пока он не завершит свою миссию: подчинит всю Европу персидскому владычеству.

Затем армия тронулась в путь. Порядок процессии был похож на тот, в каком войско покинуло Сарды. Караваны вьючных животных брели впереди и позади многочисленных полков всех наций. Эта бесконечная процессия шла по мосту весь первый день. Сам Ксеркс и предметы культа проследовали через Геллеспонт на второй день. Впереди двигался многочисленный конный отряд, шлемы всадников были украшены гирляндами; затем выступали священные лошади, тянувшие колесницу Юпитера, за нею – сам Ксеркс в своей боевой колеснице. Развевались знамена, гремели трубы. В тот момент, когда колесница Ксеркса вкатилась на мост, флот, отведенный на период подготовки к азиатскому берегу, пришел в движение и величественно направился к берегам Европы, сопровождая властелина. Так прошел второй день.

Еще пять дней переправляли остатки армии и караваны с военным имуществом. Командиры подгоняли бичами людей и животных, стремясь ускорить процесс; в результате, как всегда бывает при перемещении таких огромных масс, все смешалось в невообразимом грохоте и пыли. Уклоняясь от бичей, люди и животные спешили вперед и падали, создавая заторы, телеги ломались. Многие, усталые и истощенные, так и не поднялись, погибнув в дикой давке. Однако вся эта орда переправилась на Европейский континент. Люди были охвачены страхом неизвестности, не имея представления о тех ужасах, которые придется испытать им в войне, затеянной их безрассудным властителем.

Глава 6

Парад войск в Дориске

Флот и армия разделяются. – Херсонес. – Страдания от жажды. – Тебр. – Равнина Дориска. – Приготовления к грандиозному смотру. – Способ подсчета. – Огромное число воинов. – Кавалерия. – Отряды арабов и египтян. – Общее количество войск. – Многообразие народностей. – Одежды и снаряжение. – Необычные одеяния. – Разнообразие оружия. – Аркан. – Разнообразие одежд. – «Бессмертные». – Привилегии «бессмертных». – Флот. – Ксеркс проводит смотр войскам. – Ксеркс принимает парад флота. – Женщина-адмирал. – Ее таланты. – Численность флота. – Трек Демарат. – История Демарата. – Детство его матери. – Обмен. – Аристон, царь Спарты. – Соглашение. – Рождение Демарата. – Демарат свергнут. – Его побег. – Вопрос Ксеркса. – Замешательство Демарата. – Демарат дает характеристику спартанцам. – Удивление Ксеркса. – Ответ Ксеркса. – Его недовольство. – Извинения Демарата. – Его благодарность Дарию. – Демарат защищает спартанцев. – Спартанцами управляет закон. – Ксеркс снова выступает в поход. – Разделение армии. – Стримон. – Человеческие жертвоприношения. – Армия подходит к каналу. – Смерть инженера. – Похороны инженера. – Пышный пир. – Разорение и опустошение страны

Как только войско Ксеркса переправилось через Геллеспонт на европейский берег, армии и флоту пришлось разделиться и некоторое время двигаться в противоположных направлениях. Армия оказалась в центре длинного, узкого полуострова, называемого Херсонес, и, прежде чем отправиться маршем по северному побережью Эгейского моря, должна была пройти пятнадцать или двадцать миль на восток, чтобы обогнуть залив, омывавший полуостров с севера и запада. Флот сразу устремился на запад вдоль побережья, а армия повернула на восток. Встреча должна была состояться на северном побережье.

Медленно и мучительно войска добрались до перешейка, затем двинулись на запад на некотором отдалении от моря, чтобы путь не был извилист, как прибрежная полоса, и чтобы форсировать реки выше по течению, где вода была чистой. Несмотря на эти меры, действительность часто не оправдывала надежд. Людей и животных было так много, все они так мучались жаждой от жары и усталости, что выпивали всю воду и оставляли за собой сухие русла.

Первой большой рекой на пути армии после вступления в Европу был Гебр. Неподалеку от устья Гебра, где он впадал в Эгейское море, расстилалась широкая долина – долина Дориска – и стояла большая крепость, воздвигнутая по приказу Дария во времена покорения им этой части страны. Эта крепость имела важное значение, она возвышалась над всеми густонаселенными и плодородными землями, орошаемыми Гебром. Ксеркс, намеревавшийся провести грандиозный смотр своих войск и пересчитать их на европейской территории, рассудил, что Дориск прекрасно подходит для этой цели. С крепостных стен царь мог инспектировать свои армии, марширующие в долине. Флоту было приказано подойти к берегу в том же месте. Когда войска вступили в долину, корабли уже были на рейде.

Войска остановились, и начались приготовления к смотру. Первым делом необходимо было установить численность армии. Поскольку воинов было так много, что о поголовном пересчете не могло быть речи, поступили очень остроумно. В центре долины вплотную друг к другу поставили десять тысяч человек и очертили занятое ими пространство. Затем по проведенной на земле линии возвели каменный забор высотой около четырех футов с проходами в противоположных стенах, через один воины могли входить, через другой – выходить. Затем воинов заводили в получившийся загон, пока он не заполнялся до отказа. Предполагалось, что их число равняется десяти тысячам. Затем воинам приказывали выйти и загоняли новую партию, и так измерили всю армию. Пешими воинами загон заполнился сто семьдесят раз; следовательно, общее число пехотинцев составило один миллион сто семьдесят тысяч. Необходимо помнить, что это численность сухопутных сил.

Этот метод был применим лишь к пехотинцам, составлявшим основную массу войска. Однако в армии были и другие рода войск, которые были более строго организованы, чем простая пехота. Их число учитывалось при зачислении на службу. Например, в кавалерии служили 80 тысяч человек. Еще были отряд арабов на верблюдах и отряд египтян на боевых колесницах. Численность обоих отрядов доходила до 20 тысяч. Кроме сухопутной армии, еще полмиллиона человек находилось на кораблях. Как ни огромны эти числа, по мере продвижения армии численность ее все время возрастала. Ксеркс заставлял войска каждого царства или области, через которую он проходил, присоединяться к своей армии. В конце концов, когда персидский царь достиг сердца греческой территории, по оценке Геродота, на которого мы полагаемся в этой истории, численность людей, связанных с армией Ксеркса, составляла более 5 миллионов. По современным меркам армия в 100 тысяч солдат (1/50 часть от 5 миллионов) считается огромной. В реальности даже половины этого числа, около 50 тысяч, во времена американской революции хватило британской армии, чтобы на первых порах одерживать убедительные победы над колонистами. «Если десять тысяч солдат не подавят мятеж, – заявил один из ораторов в британской палате общин, – то уж пятьдесят тысяч сделают это наверняка».

Геродот добавляет, что, кроме пяти миллионов, непосредственно связанных с армией, за войском шла громадная, разношерстная масса женщин, рабов, поваров, хлебопеков и прочего люда, пересчитать или приблизительно оценить число которых было невозможно.

Однако вернемся к смотру. Когда численность армии была определена, необходимо было разделить людей по национальностям и составить из них национальные части. Современные историки предлагают полный перечень этих отрядов с детальными описаниями вооружения некоторых из них. Всего в армии Ксеркса были представлены более пятидесяти народов: и высокоцивилизованные нации, и полуварварские племена. Естественно, маршируя длинными колоннами по равнине, армия блистала всевозможными одеяниями и снаряжением. На некоторых воинах были бронзовые шлемы и железные кольчуги, другие носили льняные туники или грубые одежды из шкур животных. Кроме шлемов, виднелись колпаки и тиары. Один свирепый на вид отряд носил шапки из шкуры верхней части конской головы с торчащими вверх ушами и гривой. Вместо щитов эти воины несли перед собой шкуры журавлей, что делало их похожими на монстров: полузверей-полуптиц, попытавшихся принять человеческий облик и привычки. Другой отряд, казалось, состоял из рогатых воинов, поскольку на них были шапки из бычьих голов с торчащими рогами. Использовались не только прирученные животные, но и дикие: одни народы оделись в львиные шкуры, другие – в шкуры барсов. Видимо, чем свирепее было животное, которому принадлежала шкура, тем почетнее считалась одежда. Оружие также было разной формы и размера. Копья – некоторые с железными наконечниками, другие с каменными или просто заостренные и обожженные; многообразные луки со стрелами, мечи, кинжалы, пращи, дубины, дротики и многое другое оружие, какое могли придумать цивилизованные люди или варвары; там были даже арканы – оружие современных американских аборигенов. Древний историк описывает аркан следующим образом: длинный кожаный ремень, свернутый кольцами и заканчивающийся петлей, которую воин набрасывал на врага, опутывая лошадь и всадника и сваливая обоих на землю.

Одежды также были разнообразны по тканям, покрою и цветам, зачастую очень ярким и пестрым. Свирепые варвары носили простую одежду, тем не менее отражавшую их свирепость. Кое-кто раскрашивал шкуры, полагая, что чем страшнее, тем красивее. Один из отрядов варваров вообще был почти раздет. Оружием им служили дубины, а вместо одежды они раскрасили свои обнаженные тела наполовину в белый и наполовину в ярко-красный цвет.

Возглавлял это пестрое войско, согласно своему высокому рангу, пышности и качеству снаряжения, отряд из десяти тысяч персов, называемых «бессмертными». Их назвали так потому, что число их никогда не менялось: как только умирал один из воинов, его место тотчас занимал другой, жизнь которого считалась продолжением жизни умершего. Таким образом, подобно вымыслу о том, что король Англии «никогда не умирает», десять тысяч персов назывались бессмертным отрядом. Это были тщательно отобранные воины, пользовавшиеся очень важными привилегиями и почестями. Отряд был конным, их одежда и доспехи были богато украшены золотом. В военных походах «бессмертных» сопровождали жены и дети, следовавшие за войском в повозках. Кроме того, для перевозки имущества и провианта в распоряжении отряда находился караван верблюдов.

Пока бесчисленные сухопутные войска разбивались на отряды и маршировали по долине, морским командирам приказали подвести суда ближе и поставить их на якорь в длинный ряд носами к берегу. Между береговой линией и кораблями осталась полоса воды, по которой должен был проплыть корабль Ксеркса во время смотра.

Когда все было готово, Ксеркс взошел на свою боевую колесницу и медленно покатил по равнине, внимательно, с огромным интересом осматривая длинные шеренги воинов во всем их многообразии. Ему пришлось проехать много миль, чтобы увидеть всех. Когда смотр сухопутных сил завершился, царь подкатил к берегу, поднялся на борт царской галеры и уселся на палубе под позолоченным навесом. Гребцы взялись за весла, и галера поплыла вдоль ряда кораблей. Корабли, как и воины, пришли из многих стран и были очень разнообразны. Только сухопутная армия набиралась в царствах и областях, расположенных в глубине Азии, а корабли и моряков предоставили приморские народы, жившие на побережьях Черного, Эгейского и Средиземного морей. Египтяне снарядили двести кораблей, финикийцы – триста, киприоты – пятьдесят, киликийцы и ионийцы – по сотне; множество других народов и племен тоже внесли свою лепту.

Разумеется, экипажи кораблей были укомплектованы жителями стран, их построивших, а одним из отрядов командовала лично царица. Имя этой дамы-адмирала – Артемисия. Она была царицей Карии, маленькой страны в юго-западной части Малой Азии со столицей Галикарнас. Хотя историки называют Артемисию царицей, в реальности она была регентшей, поскольку правила от имени своего сына, совсем еще ребенка. Кария должна была снарядить пять кораблей. Артемисия, женщина честолюбивая, обожавшая приключения и отличавшаяся мужским складом ума, решила принять участие в экспедиции. Под ее командованием оказались не только ее собственные корабли, но и корабли с нескольких соседних островов, значительная часть флота. Во время плавания Артемисия прекрасно справлялась со своими обязанностями, а впоследствии стала одним из самых умелых командиров. Она не только хорошо командовала кораблями, но и принимала активное участие в военных советах, где ее выслушивали с большим вниманием, а ее мнение влияло на принятие решений. В сражении при Саламине она сыграла выдающуюся роль, о чем мы поговорим позже.

Общее число первоклассных галер Ксеркса превышало двенадцать сотен – более чем достаточно, чтобы оправдать дурные предчувствия Артабана, утверждавшего, что в случае неожиданного шторма ни одна гавань не сможет укрыть флот. Сейчас, выстроенные в ряд у побережья, корабли растянулись на много миль.

Ксеркс медленно плыл вдоль кораблей. Стоявшие рядом придворные и полководцы с любопытством разглядывали корабли, отмечали различие национальных костюмов и снаряжения. Среди свиты царя находился грек по имени Демарат, изгнанник, бежавший в Персию и радушно принятый Дарием за несколько лет до описываемых событий. Оставшись при персидском дворе, он решил присоединиться к затеянному Ксерксом вторжению в Грецию.

Политическая ситуация, сложившаяся на родине Демарата и заставившая его бежать из Греции, очень необычна. Мы расскажем его историю.

Мать Демарата родилась в высокопоставленной и очень влиятельной в Спарте семье, но в детстве была удивительно некрасива, даже уродлива. По соседству с домом ее родителей находился храм, посвященный Елене, при жизни считавшейся самой прекрасной женщиной в мире. Няня девочки посоветовала носить дитя каждый день в этот храм и молить об избавлении от уродства. Мать согласилась, только велела няне по дороге в храм и обратно никому не показывать лицо ее несчастного ребенка. Няня день за днем носила дитя в храм и, держа девочку на руках перед святыней, молила небеса о милосердии к беспомощной крошке и послании ей дара красоты.

Видимо, эти мольбы были услышаны. Однажды, когда няня после молитвы возвращалась домой, ей встретилась незнакомая женщина, спросившая, что у нее в руках. Няня ответила, что это дитя. Женщина захотела увидеть его. Ссылаясь на запрет, няня отказалась показать личико ребенка. Однако женщина продолжала настаивать, няня согласилась и подняла покров. Незнакомка погладила лицо ребенка и сказала, что теперь девочка станет самой прекрасной женщиной Спарты.

Слова незнакомки оказались пророческими. Черты лица девочки быстро менялись, и она вскоре стала такой прелестной, как прежде была безобразной. Когда пришло время, на ней женился спартанский вельможа по имени Агет, близкий друг царя.

Царя Спарты звали Аристон. Он уже дважды был женат, его вторая жена была жива, но у него не было детей. Когда Аристон познакомился с прекрасной женой Агета, то пожелал ее для себя и начал обдумывать план достижения желанной цели. Наконец он придумал способ: предложил Агету обменяться подарками и взять любой предмет на выбор из принадлежащих царю при условии, что и Агет подарит царю все, что тот пожелает. Агет не раздумывая согласился на это предложение. Поскольку Аристон уже был женат, Агету и в голову не пришло, что предметом, который выберет царь, будет его собственная жена. Стороны скрепили это глупое соглашение торжественной клятвой, а затем сообщили друг другу, что выбрали. Агет получил что-то из драгоценностей, дорогих одеяний или позолоченного оружия, но навсегда потерял прекрасную жену. Аристон отрекся от второй жены и привел во дворец третью – хитростью добытый бесценный трофей.

Через семь или восемь месяцев родился Демарат. Один из рабов сообщил об этом Аристону, когда тот заседал в общественном трибунале. Весть удивила Аристона, и он воскликнул, что это не может быть его ребенок. Впоследствии он отрекся от своих слов и признал Демарата своим сыном. Ребенок вырос и после смерти отца унаследовал власть. Однако судьи, слышавшие, как отреагировал Аристон на известие о рождении сына, вспомнили об этом. Когда Демарат стал царем, другой наследник заявил права на престол и со временем создал сильную оппозицию. Начались раздоры; враги восторжествовали, и права Демарата были аннулированы; он бежал из страны, спасая свою жизнь. В Сузах он появился в конце правления Дария, и по его совету царь решил вопрос о преемнике в пользу Ксеркса, о чем мы рассказали в конце первой главы. Ксеркс чувствовал себя обязанным Демарату и, став царем, оставил грека при дворе и щедро вознаградил.

Демарат решил сопровождать Ксеркса в греческую экспедицию. Когда персидские военачальники с гордостью смотрели на масштабные приготовления к завоеванию враждебного государства, Демарат, находясь в центре событий, смотрел вокруг с не меньшим интересом, но с противоположными чувствами. Страна, на которую должна была обрушиться эта страшная разрушительная сила, была его родиной.

После смотра Ксеркс послал за Демаратом. Когда грек явился в крепость, царь обратился к нему так:

– Демарат, ты грек и хорошо знаешь своих соплеменников. Сегодня ты увидел мой флот и мою армию, выскажи мне свое мнение. Думаешь ли ты, что греки станут защищаться против такой силы или сразу подчинятся без сопротивления?

Поначалу Демарат пришел в замешательство. Он не знал, как ответить на поставленный вопрос, затем он спросил царя, хочет ли тот услышать прямой и честный ответ или вежливый и угодливый.

Ксеркс хотел услышать правду.

– Если таково твое желание, я скажу чистую правду. Греция – дитя бедности. Ее жители обучились мудрости и дисциплине в суровых жизненных условиях, а потому их твердость и смелость неукротимы. Они все заслуживают этой похвалы, но более всего мои соплеменники – народ Спарты. Я уверен, что спартанцы отвергнут любое предложение покориться твоей власти и будут бороться до последней возможности. Их малая численность по сравнению с твоим войском не окажет никакого влияния на их решение. Если даже вся остальная Греция подчинится тебе, оставив спартанцев одних, а они смогут выставить более тысячи воинов, то сразятся с тобой.

Ксеркс немало удивился и подумал, что неправильно понял речь Демарата.

– А ты сам, – спросил он, – посмел бы сразиться с десятью воинами? Ты правил спартанцами, а правитель наверняка стоит не меньше двух обычных воинов. Утверждая, что спартанцы могут одолеть силу, превосходящую их в десять раз, ты должен бы сам сразиться с двадцатью. Это явная нелепость. На деле такая решимость сражаться при большом неравенстве сил означает только гордыню и дерзкую самонадеянность. Но даже соотношение десять к одному или двадцать к одному ничто в сравнении с истинным неравенством, ибо мы выставим против спартанцев огромную силу, которую они не смогут победить. Я выставлю тысячу воинов против каждого из них.

Кроме того, – продолжал царь, – существует огромная разница в качестве войск. Все греки – свободные люди, а все мои воины – рабы, безропотные и покорные. Таких солдат, как мои, привычных всецело подчиняться чужой воле и живущих в постоянном страхе порки, можно заставить идти в сражение против превосходящего по численности врага, но я не верю, что на это способен свободный человек. Я не верю, что можно заставить войско греков встретиться с армией персов лицом к лицу. С какой стороны ни смотреть, твое мнение необоснованно и порождено невежеством и поразительным высокомерием.

– Царь! Я заранее знал и опасался, – отвечал Демарат, – что, высказав правду, оскорблю тебя. Я не стал бы говорить, что думаю о спартанцах, если бы ты не приказал мне быть откровенным. Надеюсь, ты не подозреваешь меня в чрезмерной пристрастности к людям, которых я восхвалял; ведь они мои злейшие враги, навсегда изгнавшие меня с родной земли. А твой отец приютил и защитил меня. Искренняя благодарность за его милости побуждает меня давать оценки, благоприятствующие твоему делу.

Как ты справедливо заметил, я не буду сражаться один против двадцати или десяти воинов; даже против одного, если не возникнет крайняя необходимость. Я не говорю, что любой спартанец может успешно противостоять десяти или двадцати персам. Если в бою один на один они не превосходят других воинов, то, когда организованы в отряд, даже маленький, их превосходство не вызывает сомнений.

Если говорить о свободе как причине того, что их трудно повести в безнадежное сражение, то эту свободу нельзя считать неограниченной, похожей на свободу дикарей, где в бою каждый дерется по своей воле для собственного удовольствия. Свобода греков определяется законом. Спартанские воины – не чьи-то рабы, подгоняемые бичом, – в этом ты прав, но все они преисполнены чувства долга, который обязывает их повиноваться. Власть закона над ними гораздо сильнее, чем власть бича над твоими подданными. Кодекс чести предписывает им сохранять ряды, твердо удерживать свои позиции, сражаться или погибнуть.

Вот какова правда о них. А если мои слова кажутся тебе глупыми, в будущем я промолчу.

Я честно высказал все, что думаю, потому что ты приказал мне это сделать. Тем не менее я искренне желаю, чтобы все твои замыслы исполнились.

Опасность, которую могла бы представить маленькая армия Спарты бесчисленным войскам Ксеркса, показалась царю нелепой, и он не рассердился, услышав предупреждения Демарата, а, улыбнувшись, отпустил советника.

Оставив в крепости Дориска военный гарнизон и губернатора, Ксеркс направился вдоль северного побережья Эгейского моря. Огромные орды людей и животных, заполонившие все дороги, пожирали все съедобное, что попадалось им на пути, и выпивали все ручейки и речки. Однако провианта и воды все равно не хватало, и пришлось разделить войско на три колонны. Одна продолжала путь вдоль берега, вторая маршировала в глубине страны, а третья – между ними. Так войска могли опустошать более обширную местность. Кроме того, все мужское население этих областей, способное носить оружие, заставляли присоединяться к армии, топтавшей их земли, – армии оборванной, морально и физически ослабленной, страдающей от голода, жажды и невзгод. Этот поход, возможно, был самым гигантским преступлением против прав и счастья человека, какое только было совершено на земле.

Время от времени армия останавливалась по разным причинам; иногда – чтобы выполнить религиозные обряды, предназначенные умилостивить высшие силы земли и воздуха. Наконец, все три колонны добрались до Стримона, где должны были вновь воссоединиться, там уже был построен мост. В жертву реке принесли пять белых лошадей. Неподалеку, в месте под названием Девять Путей, Ксеркс решил принести человеческие жертвы божеству, которого персы почитали властителем земных недр. Несчастных людей, предназначенных в жертву этому божеству, закапывали живыми. По приказу Ксеркса воины схватили девять юношей и девять девушек из местных жителей и похоронили заживо!

Медленно продвигаясь, армия достигла канала, прорытого через перешеек Афонского мыса. Ближайшим к этому месту городом был Акант. Флот прибыл к месту встречи почти одновременно с армией. Ксеркс осмотрел канал, остался очень доволен и щедро наградил главного инженера по имени Артахей.

К несчастью, через считаные дни после этого и за несколько дней до входа флота в канал Артахей умер. Царь счел это событие большой бедой и серьезным предупреждением: плохая судьба ожидает все дела, в которых он полагался на таланты этого инженера. Ксеркс отдал приказ подготовиться к пышным похоронам, и в должный час тело торжественно опустили в могилу. На месте захоронения был возведен величественный монумент, для чего пришлось собрать механизмы со всей армии.

Находясь в Аканте, Ксеркс заставил местных жителей устроить грандиозное пиршество для всей своей армии, что разорило их. Войско уничтожило не только все съестные припасы окрестных обитателей, но и все, что им пришлось закупить в отдаленных районах. Во время пиршества солдаты расположились группами прямо на земле на открытом воздухе, но для Ксеркса и знати построили огромный шатер, расставили роскошную мебель, накрыли столы золотой и серебряной посудой, подобающей торжественной церемонии. Все, что местные жители наживали годами прилежного труда, – продовольствие, золото, серебро – оказалось на столах в царском шатре. Когда взыскательные и жадные гости насытились, Ксеркс со спутниками покинули шатер, воины разбрелись, терпеливо поджидавшая толпа местных жителей разрушила шатер и, расхватав свое золото и серебро, исчезла в далеких лагерях.

Персы разорили поборами местное население. Те, кто избежал насильной вербовки в армию Ксеркса, покидали свои дома и уходили прочь в надежде в другом месте найти средства к существованию. Когда Ксеркс приказал флоту пройти канал, а армии продолжить поход, он оставил за собой разоренную, обезлюдевшую страну.

Ксеркс направился к порту Терма, расположенному в северо-западном уголке Эгейского моря, последнему месту встречи армии и флота перед вторжением в Грецию.

Глава 7

Подготовка греков к обороне

Греки. – Два выдающихся государства Греции. – Греческие цари. – Происхождение обычая двоецарствия. – Близнецы. – Совет Дельфийского оракула. – План, как удостовериться в том, кто старший. – Разногласия в обществе. – Компромисс. – Характер спартанцев. – Их высокий моральный дух. – Афиняне. – Город Афины. – Спарта и Афины бросают вызов персам. – Земля и вода. – Пустые таблички. – Леонид. – Его жена обнаруживает надписи на табличках. – Три шпиона. – Тревога в Афинах. – Греки обращаются за советом к Дельфийскому оракулу. – Ответы. – Различные толкования пророчеств оракула. – Афинский флот. – Фемистокл. – Предложенный союз. – Собрание спартанцев и афинян. – Посольство в Аргос. – Аргив отвергает предложение спартанцев. – Посольство на Сицилию. – Требования Гелона. – Послы отправляются на остров Керкира. – Фессалия. – Река Пеней. – Темпейская долина. – Фермопильское ущелье. – Вопрос должен быть решен. – Посланцы из Фессалии. – Переговоры. – Решение защищать Олимпийское ущелье. – Флот уходит в плавание. – Совет царя Македонии. – Греки отступают к Фермопилам. – Ксеркс посещает Фессалию. – Прекрасный вид на равнину. – Ксеркс в Олимпийском ущелье

Теперь мы должны на время оставить Ксеркса с его армией и обратить внимание на греков: выяснить, как они готовились к борьбе с врагом.

Двумя греческими государствами, наиболее отличившимися в событиях, связанных с вторжением Ксеркса, были Афины и Спарта. Афины располагались близ полуострова Пелопоннес, а Спарта лежала в центре долины в южной части полуострова. Каждый из этих городов служил центром маленького, но очень энергичного и могущественного государства. Оба государства были независимы; каждое установило свою особую форму правления; в них были свои законы, обычаи и традиции. Государственные системы, определяющие характер обществ, были в высшей степени не похожи.

Афины и Спарта, хотя и назывались республиками, имели правителей, по исторической традиции называемых царями. Однако на деле эти цари были скорее военачальниками, командующими армиями, чем суверенными правителями государств. В те дни этих правителей их народы называли tyrarmus, от чего произошло современное слово тиран. Однако понятие tyrannus не имело оскорбительного значения, какое ассоциируется с его современным производным – деспот; это производное не является синонимом древнего слова. По этой причине историки обычно используют слово «царь», что не отражает истинного смысла.

С древних времен в конституции Спарты сохранился странный закон, по которому в стране всегда должны быть два царя, правящие совместно, как римские консулы в более поздний период. Этот обычай поддерживался представлением о том, что при подобном разделении исполнительной власти остается меньшая вероятность ее превращения в деспотическую. Однако согласно древним легендам, двоевластие обязано своим происхождением следующим событиям.

В очень ранний период в истории Спарты, когда ее народ, как и в других государствах, был привычен к одному правителю, умер один царь, оставив жену по имени Аргея и двух детей-младенцев, своих преемников. Дети были близнецами, а отец умер почти сразу после их рождения. В то время царский титул не был полностью наследственным: после смерти царя народ собирался и решал, кому быть преемником. Но если не существовало необыкновенной причины, выбирался старший сын прежнего монарха. И в этом случае народ решил, что царем должен стать старший сын.

И тут возникла серьезная трудность: как определить, кто из близнецов старше? Они были так похожи друг на друга, что ни один посторонний человек не мог различить их. Мать сказала, что тоже не может различить их и не знает, кто родился первым. На самом деле ее утверждение не соответствовало истине. Мать знала, кто первенец, но хотела видеть царями обоих сыновей.

Растерянные спартанцы обратились за советом к Дельфийскому оракулу. Оракул, как обычно, дал двусмысленный ответ: избрать царями обоих наследников, но высшие почести воздавать первенцу. Ответ, принесенный посланцами в Спарту, только усугубил ситуацию: как воздавать почести первенцу, если никто не знает, кто родился первым?

Кто-то из судей предположил, что Аргея знает, кто из детей старше. Поэтому нужно посмотреть, кого она купает или кормит первым. Этот план был одобрен. Судьи послали во дворец прислужницу, которой поручили следить за матерью; так смогли установить очередность рождения близнецов. С того момента оба мальчика считались принцами, но тому, который родился первым, отдавалось предпочтение.

Когда дети достигли возраста, нужного для правления государством, они не различались ни по внешности, ни по силе, ни по своим достижениям; и тот, кто считался младшим, был мало расположен подчиняться брату. У обоих были друзья и сторонники, образовавшие соперничающие партии; в стране возникли серьезные гражданские разногласия. Наконец пришли к компромиссу: власть поделили, и возникла система двух правителей, передающих наследственные права по двум линиям от отца к сыну через многие поколения. Разумеется, это приводило к бесконечной ревности и разногласиям, а зачастую к открытым конфликтам между двумя соперничающими линиями рода.

Спартанцы были земледельцами, возделывали долину в юго-восточной части Пелопоннеса, орошаемую водами реки Эврот и ее притоков. Они жили очень просто и гордились своим суровым образом жизни, отвергающим роскошь и утонченность. Мужество, дерзость, пренебрежение тяготами жизни и способность безропотно переносить жестокие и длительные страдания – вот качества, которые они ценили. Спартанцы презирали богатство точно так, как другие народы презирают изнеженность и щегольство. Их законы препятствовали торговле, чтобы одни люди не становились богаче других. Их одежда была простой, дома – неуютными; питались они черным хлебом из муки крупного помола, а деньги делали не из золота и серебра, а из железа. При этом они были самыми стойкими воинами в мире.

Но при всей простоте образа жизни они были очень гордыми. Все земледельческие работы в их государстве выполнялись рабами, а свободные граждане, занятые военной службой, были так же благородны, как аристократия любого другого народа. Иногда и в наши дни, когда деньги так высоко ценятся, люди сохраняют гордость, несмотря на свою бедность. Спартанцы гордились бедностью. Они могли стать богатыми, если бы захотели, но они презирали богатство, свысока смотрели на все излишества и роскошь. Кстати, к труду они относились с тем же презрением. Однако спартанцы были очень взыскательны ко всему, что касалось военного снаряжения, хотя оно было довольно простым и грубым; и даже в военных походах их сопровождали рабы.

Афиняне были совершенно другими. В их государстве сформировались высшие слои общества, интеллектуальные и утонченные. Афины славились пышностью архитектуры, храмами, цитаделями, скульптурами и разными общественными организациями, которые превратили страну в интеллектуальный центр Европы, густонаселенный и богатый, с обширными торговыми связями и мощным флотом. Короче говоря, спартанцы были суровыми, неукротимыми и лишенными изящества. Афиняне были богатыми, интеллектуальными и утонченными. Могущество обеих наций было почти равным, и они оставались вечными соперниками.

В Греции было много других городов и государств, но в то время Афины и Спарта были самыми значительными и решительными в своем отказе подчиниться персидскому господству. Отношение Афин и Спарты к персам было так хорошо известно, что Ксеркс не послал свой ультиматум в эти два полиса. Несколькими годами ранее, когда в Грецию вторгся Дарий, он посылал ультиматум в Афины и Спарту, но его требования были с негодованием отвергнуты. В те времена существовал обычай посылать в знак подчинения превосходящей силе немного земли и воды, что являлось формой передачи своей страны под власть заявившего на нее права правителя. Когда Дарий отправил своих послов в Грецию с призывом к капитуляции, послы по установившейся традиции потребовали, чтобы греческие правительства послали царю земли и воды. Как мы уже сказали, афиняне с возмущением отказались подчиниться. Спартанцы не удовлетворились простым отказом, а схватили послов и бросили в колодец, заметив, что землю и воду для царя Персии они могут найти в колодце.

Греки узнали кое-что о планах Ксеркса еще до того, как получили его ультиматум. Первая информация была передана спартанцам Демаратом, когда тот еще находился в Сузах, следующим способом. В те дни существовал обычай писать стальным острием на воске, нанесенном тонким и ровным слоем на металлическую или деревянную пластинку. Такие надписи легко читались. Демарат взял две пластинки и, удалив с них воск, нацарапал короткое сообщение о будущем нашествии персов на поверхности металла. Затем он восстановил слой воска, чтобы скрыть буквы, и послал обе пластинки Леониду, царю Спарты, с его посланниками. У них было с собой много различных предметов, поэтому обыскивавшая их персидская стража не обратила внимания на чистые таблички, и посланники благополучно добрались до Леонида.

Леонид, истинно спартанский воин, не привыкший к тонким ухищрениям, не придал значения чистым табличкам и отложил их, не поняв, что они могут означать. Но его жена Горго оказалась более любопытной. Она внимательно осмотрела таблички, осторожно удалила немного воска и заметила буквы. Взволнованная и обрадованная, Горго продолжала работу, пока не удалила весь воск. В результате появилось сообщение, и Греция была предупреждена.

Услышав, что Ксеркс в Сардах, греки послали туда трех переодетых гонцов узнать как можно больше о персидской армии и планах царя. Но этих гонцов раскрыли, схватили и пытали до тех пор, пока они не сознались, зачем их послали. Гонцов уже собирались убить, когда о них узнал Ксеркс. Он отменил казнь, приказал провести пойманных греков по всему лагерю и позволить осмотреть все до мелочей. Затем царь отпустил гонцов, приказав вернуться в Грецию и рассказать обо всем, что они видели. Как заметил Ксеркс, греки сдадутся гораздо быстрее, если узнают, как велика сила персов, которой бессмысленно сопротивляться.

Афины, находившиеся севернее Спарты, должны были первыми подвергнуться нападению. Весь город охватила тревога, когда население узнало о приближении армии Ксеркса. Некоторые ударились в панику и хотели покориться; другие пришли в ярость и выкрикивали угрозы и оскорбления. Предлагались и обсуждались планы обороны; в конце концов послали гонцов к оракулу в Дельфы, чтобы узнать свою судьбу и получить божественное указание, как лучше избежать опасности. Гонцы услышали страшный ответ, предрекавший ужасные бедствия обреченному городу. Один из жителей Дельф предложил им обратиться к оракулу еще раз со смиренной просьбой дать совет, как избежать надвигающейся опасности или хотя бы преуменьшить ее. На второй вопрос посланники получили ответ таинственный и неясный: благополучие города связывалось с Саламином и «деревянными стенами».

Посланники вернулись в Афины и доложили полученный ответ, смысл которого озадаченный народ никак не мог понять. Когда-то афинская крепость была обнесена деревянным забором, и некоторые подумали, что это и есть упомянутые «деревянные стены». Следовательно, необходимо вновь построить частокол, укрыться в цитадели, дождаться там персов и защищаться.

Другие решили, что эти слова относятся к кораблям: оракул имел в виду, что следует отправиться навстречу врагам и дать бой на море. Саламин, упомянутый оракулом, – остров неподалеку от Афин, к западу от города, между Истмом и Коринфом. Те, кто полагал, будто «деревянные стены» означают флот, думали, что решающий морской бой должен произойти у Саламина. Это толкование в конце концов победило.

Флот афинян состоял почти из двухсот кораблей. На строительстве этих кораблей для Афин настоял влиятельный общественный деятель по имени Фемистокл. Когда в государственной казне накопилось много денег – доходы с нескольких шахт, принадлежавших городу, – поступило предложение разделить деньги между гражданами, что дало бы маленькую сумму каждому. Фемистокл воспротивился, настаивая на том, чтобы на эти деньги правительство построило и снарядило флот. Его план был одобрен, флот построен и теперь мог послужить Афинам и сразиться с персами, хотя их военно-морские силы превышали афинские в шесть раз.

Необходимой мерой было создание конфедерации греческих государств или тех из них, кто хотел бы объединиться, а также формирование объединенной армии. Более мелкие государства либо уже подчинились персидскому правлению, либо размышляли, что безопаснее: покориться надвигающейся сокрушительной силе или присоединиться к афинянам и спартанцам в их почти безнадежных попытках сопротивления. Афиняне и спартанцы на время забыли о собственных разногласиях и ссорах, чтобы разработать необходимые меры для создания широкой конфедерации.

Все это происходило в то время, когда Ксеркс медленно двигался от Сард к Геллеспонту и от Геллеспонта к Дориску, как было описано в предыдущей главе.

Собрание афинян и спартанцев постановило разослать послов во все государства Греции, а также в соседние страны с просьбой присоединиться к союзу.

Первым греческим городом, в который прибыли послы, был Аргос, столица царства, лежавшего на Пелопоннесе между Афинами и Спартой. Аргос и Спарта, будучи соседями, беспрестанно воевали. Совсем недавно Аргос потерял в сражении со спартанцами шесть тысяч человек, а потому вряд ли был расположен заключать дружественный союз.

Когда послы вручили послание, жители Арголиды ответили, что ждали этого предложения с момента, как услышали о приближении Ксеркса к Греции, и обращались к Дельфийскому оракулу с вопросом, как лучше поступить. Оракул, по их словам, дал неблагоприятный ответ, но они согласились бы вступить в союз со спартанцами при условии, что получат командование над половиной пелопоннесских войск. Будучи главными на Пелопоннесе, они заявили, что им надлежит командовать всей армией, и они готовы отказаться от своих справедливых притязаний, удовольствуясь половиной.

Спартанцы ответили, что не могут согласиться на эти условия. Это они – главная нация, поэтому должны командовать всей армией, тем более что у них целых два царя, а в Аргосе всего один. Уступив командование над половиной армии, они ущемят законные права одного из своих царей.

И предполагаемый союз не состоялся. Народ Аргоса заявил, что подчинится Ксерксу не менее охотно, чем наглым требованиям и высокомерным претензиям о главенстве Спарты.

В поисках союзника послы направились в столицу Сицилии Сиракузы к царю Гелону. И здесь возникли те же трудности, что прервали переговоры в Аргосе. Прибыв в Сиракузы, послы заявили Гелону, что если персам удастся покорить Грецию, то следующей их целью станет Сицилия и лучше сицилийцам встретиться с врагом на далекой чужой территории, чем на своей собственной. Гелон признал справедливость этих доводов и обещал снарядить большое войско, морское и сухопутное, но при условии, что он лично будет командовать союзной армией. Разумеется, на это условие спартанцы не согласились. Тогда Гелон пошел на уступку: он не будет претендовать на командование сухопутными силами, если под его начало отдадут флот. Это предложение отвергли уже афинские посланники, заявив царю, что обратились к нему с просьбой помочь войсками, а не военачальниками. Флотом должны командовать афиняне, заявили послы, ибо они не только самый древний народ в Греции, но и первыми встретят захватчиков; следовательно, им надлежит играть ведущую роль в войне.

На это Гелон заявил послам, что, поскольку они хотят получить все, не желая идти на уступки, пусть немедленно покинут его владения и сообщат своим соплеменникам, что им нечего ждать от Сицилии.

Послы отправились на Керкиру, остров в Адриатическом море у западного побережья Греции. Теперь этот остров называется Корфу. Казалось, здесь их ожидал первый успех. Народ Керкиры согласился немедленно снарядить флот и послать его в Эгейское море. Островитяне сразу же принялись за работу, собираясь выполнить свои обещания, но на самом деле это было лишь притворством. Они сомневались, к какой стороне примкнуть: к грекам или персам, а потому под разными предлогами затягивали отправку эскадры до тех пор, пока в их помощи уже не было нужды.

Самыми важными в переговорах афинян и спартанцев с соседями были переговоры с Фессалией. Фессалия была царством в северной части Греции – на той территории, куда вступят персидские армии, повернув к северо-западному побережью Эгейского моря. Особенности географического положения и рельефа Фессалии придавали этой стране особую важность в преддверии грядущего конфликта.

Фессалия представляла собой обширную долину, со всех сторон окруженную горами и орошаемую рекой Пеней и ее притоками. Направляясь на восток к Эгейскому морю, Пеней вытекает из долины по узкому ущелью между горами Олимп и Осса. В древности это ущелье называлось Олимпийским ущельем, и часть его представляла прекрасную и романтичную узкую горную долину, называемую Темпейской долиной. Через ущелье вилась дорога – единственный путь в Фессалию с востока.

Горные массивы к югу от Темпейской долины громоздились до самого моря, закрывая все восточные подходы. Поэтому путь Ксеркса в Грецию лежал по побережью к устью Пенея и далее вверх по реке через Темпейскую долину в Фессалию, затем на юг к Пелопоннесу в обход Оссы, Пелиона и других гор с запада. Если бы Ксерксу удалось преодолеть Олимпийское ущелье и Темпейскую долину, он беспрепятственно достиг бы южной границы Фессалии, откуда оставался последний проход из Фессалии в Грецию – ущелье Фермопилы.

Армии Ксеркса не оставалось ничего другого, кроме как маршировать на юг через Фессалию и пробиваться сквозь два узких и опасных ущелья: одно у горы Олимп при вступлении в страну и другое в Фермопилах при выходе из нее. Следовательно, для греков было очень важно решить, какое из этих двух ущелий сделать последней линией обороны против лавины наступающих вражеских войск.

Решение во многом зависело от настроения Фессалии. Правительство, сознавая опасность ситуации, в которой оказалась страна, не дожидалось, пока афиняне и спартанцы пришлют послов, а еще до того, как Ксеркс перешел Геллеспонт, отправило послов в Афины, чтобы выработать согласованный план действий. Послы должны были сообщить афинянам, что правительство Фессалии со дня на день ожидает ультиматума Ксеркса; необходимо срочно решить, что делать. Сами фессалийцы не желают покоряться персидскому царю, но не могут в одиночку противостоять его огромному войску; пусть южные греки решат: включать Фессалию в свой план обороны или не включать. В первом случае фессалийцам придется оборонять Олимпийское ущелье между Олимпом и Оссой, тогда следует немедленно послать сильную армию, чтобы заранее занять позиции. Если же южные греки примут решение не защищать Фессалию, тогда линией обороны станет Фермопильское ущелье. В этом случае Фессалия вольна покориться ультиматуму персов.

Греки решили, что правильнее защищать Фессалию и принять бой в Олимпийском ущелье. Они быстро снарядили большой отряд и погрузили его на корабли. Ксеркс в это время пересекал Геллеспонт. Покинув Афины, греческий флот прошел по узкому проливу Эврип между островом Эвбея и материком и остановился в удобном для высадки месте к югу от Фессалии. Оттуда греки двинулись на север к Пенею, закрепились в самой узкой части ущелья между горами и стали ждать приближения врага. Отряд насчитывал 10 тысяч воинов.

Вскоре прибыл гонец от царя Македонии, чья страна примыкала к Фессалии с севера. Македонский царь пылко убеждал греков не давать сражение в Темпейской долине, поскольку войска Ксеркса огромны и противостоять им в таком месте невозможно. Лучше отойти к Фермопилам, узкому и неприступному ущелью, оборонять которое намного легче.

Кроме того, по словам гонца, проникнуть в Фессалию Ксеркс может и в обход Темпейской долины. Местность между Фессалией и Македонией гориста, но непроходимой ее назвать нельзя. Возможно, Ксеркс поведет свою армию той дорогой. В этом случае единственный выход для греков – отступить к Фермопильскому ущелью и там закрепиться. Нельзя терять ни минуты: Ксеркс пересекает Геллеспонт, и вся страна объята страхом.

Греки решили последовать совету македонского царя. Они покинули лагерь в Олимпийском ущелье, отступили на юг и стали ждать завоевателя в Фермопилах, а народ Фессалии покорился Ксерксу, как только был получен ультиматум.

Напомним, что в конце предыдущей главы мы покинули Ксеркса в Терме, откуда он хорошо видел на южном горизонте вершины Олимпа и Оссы. Расстояние до них равнялось 50 милям. Ксерксу объяснили, что между этими горами течет к морю река Пеней, а лежащее между ними ущелье является главным входом в Фессалию. Прежде Ксеркс, как предполагал царь Македонии, собирался идти кружным путем, но сейчас решил взглянуть на ущелье. Он приказал подготовить быструю сидонскую галеру, захватил подобающую охрану, под прикрытием небольшого флота отправился к устью Пенея и поднялся вверх по течению до ущелья.

С предгорий у входа в ущелье открывался вид на всю Фессалию – широкую долину, ровную, цветущую и плодородную, окруженную далекими горными хребтами на фоне чистого синего небосвода. Посреди прекрасной долины грациозно извивался Пеней со своими бесчисленными притоками, собирая воды и постепенно превращаясь в широкий, величавый поток на дне ущелья у ног наблюдателя. Ксеркс спросил проводников, существует ли какое-то место, куда можно отвести воды Пенея. Проводники ответили отрицательно, ибо со всех сторон долина окружена горами.

– Тогда, – заявил Ксеркс, – фессалийцы поступили мудро, покорившись мне. Если бы они заупрямились, я возвел бы здесь огромную плотину, остановил бы реку, превратил бы их страну в озеро и утопил бы их всех.

Глава 8

Вступление Ксеркса в Грецию

Наступление армии. – Наступление флота. – Остров Скиаф. – Остров Эвбея. – Проливы Артемисий и Эврип. – Аттика. – Саронический залив. – Остров Саламин. – Волнение в стране. – Сигналы. – Часовые. – Продвижение флота. – Десять галер-разведчиков. – Корабли охранения захвачены. – Варварский обряд. – Грек-герой. – Побег одного экипажа. – Сигналы тревоги. – Возвращение персидских галер. – Монумент из камней. – Дальнейшее движение флота. – Флот бросает якоря в заливе. – Шторм надвигается. – Ярость шторма. – Гибель множества кораблей. – Разграбление погибших кораблей. – Скиллий, знаменитый ныряльщик. – Разногласия в греческом флоте. – Ревность и зависть к афинянам. – Положение афинян. – Эврибиад назначается командующим. – Споры в греческом совете. – Тревога эвбейцев. – Греческие лидеры подкуплены. – Меры предосторожности персов. – Планы персов раскрыты. – Греки решают дать сражение. – Эврип и Артемисий. – Наступление греков. – Сражение. – Ночной шторм. – Жуткая картина. – Затишье после бури. – Ужас эвбейцев. – Их планы. – Греки отходят. – Надпись на скалах. – Командующие персидского флота вызваны к Фермопилам

Ранним летом из Термы, последней большой стоянки персидской армии перед вступлением в Грецию, почти одновременно выступили войска и флот. Армия пересекла Македонию и Фессалию, добралась до северной границы Фокиды. Продвижение было медленным, с обычными в таких случаях трудностями, но не случилось ничего, что помешало бы войскам приблизиться к Фермопильскому ущелью. То, что произошло в Фермопилах, является главной темой следующей главы, а в этой главе мы расскажем о перемещениях флота.

Чтобы ясно представить передвижение флота, читателю необходимо иметь четкое представление о географии побережья и морях, по которым предстояло плыть кораблям. Из Термы флоту предстояло направиться на юг вдоль берегов, и этот путь был свободен на сотни миль. Далее под прямым углом к побережью протянулась группа из четырех островов. В этой истории нас интересует только один из них – внутренний, который назывался Скиаф. Скалистый мыс Магнесия резко поворачивает на запад напротив этих островов, тянется на 30 миль, потом поворачивает на юг и восток. Образовавшуюся выемку заполняет длинный остров Эвбея, который можно считать продолжением континента, поскольку на севере и востоке Эвбея отделена от материка затопленными долинами. Заливая эти долины, море образует проливы. Один из проливов в древности назывался Артемисий; другой, что на западе (в самом узком месте) – Эврип. Все острова и прибрежная часть материка были скалисты и очень живописны, густо населены и усеяны множеством храмов, крепостей и городов.

Достигнув южной оконечности Эвбеи и повернув на запад, мы наткнулись бы на материковый мыс Аттика, в центре которого располагался город Афины. Дальше находится широкий Саронический залив, отделяющий Аттику от Пелопоннеса. В центре Саронического залива лежит остров Эгина, а в северной его части остров Саламин. Путь персидского флота из Термы лежал вдоль побережья до острова Скиаф, затем вдоль берегов Эвбеи к ее южной оконечности, далее в Саронический залив к острову Саламин. Это около 250 миль. На своем пути флот столкнулся со множеством опасностей, о которых мы расскажем далее.

Огромная персидская армия медленно приближалась по суше, а флот, не менее ужасный, надвигался по морю. Разумеется, все греческое население пребывало в волнении и страхе. Особенно страшным было положение больных и увечных – беспомощных и потому пребывавших в молчаливой растерянности. Матери, жены, девушки и дети обезумели от ужаса.

Мужчины, тоже охваченные страхом, но слишком гордые, чтобы показывать свой страх, собирали оружие или готовились спрятать своих жен и детей там, где они были бы избавлены от грядущих страданий. На холмах выставляли часовых, которые должны были предупредить о приближении врага, договаривались о сигналах, собирали дрова для сигнальных костров. Все дороги, ведущие в отдаленные области Греции, были запружены людьми, бегущими от наступающей персидской армии. Усталые и печальные, беженцы тащили самое ценное, что хотели спасти. Матери несли детей, мужчины – золото и серебро, многие поддерживали больных или ослабевших родственников.

А в это время Ксеркс восседал в своей боевой колеснице в центре наступающей армии, взволнованный, счастливый и гордый при мысли о величайшей славе, которую принесут ему страдания покоренных народов.

Флот под командованием братьев и кузенов Ксеркса, назначенных адмиралами, двигался вдоль берега, рассчитывая беспрепятственно дойти до удобного для соединения с армией места, не встретив греческие боевые корабли. На всякий случай адмиралы отобрали десять самых быстрых галер с хорошо вооруженными воинами и послали их вперед на разведку: они должны были плыть быстро, но со всеми предосторожностями. Вряд ли разведчики могли попасть в опасную ситуацию, но при встрече с отдельными вражескими кораблями их нужно было захватить. Кроме того, экипажам приказали замечать все до мелочей, чтобы сообщить флоту все важные сведения.

Ничего особенного не случилось, пока разведчики не добрались до острова Скиаф. Там их заметили три греческих корабля – дозор, выставленный для наблюдения за передвижениями врага.

Греческие галеры немедленно подняли якоря и поплыли прочь. Персы взялись за весла и бросились в погоню. Очень скоро они догнали один из греческих кораблей и после короткого боя захватили его. Взяв в плен экипаж и выбрав из него самого благородного моряка, как выбрали бы быка из стада, персы принесли его в жертву одному из своих божеств на носу захваченного корабля. Этим религиозным обрядом они освятили свою победу.

Персам удалось догнать и захватить второй греческий корабль. Понимая, что сопротивление бесполезно, экипаж этого корабля сдался без боя – слишком убедительным было превосходство врага. Лишь один из греков не желал сдаваться. Он дрался как тигр и прекратил наносить яростные удары, только когда персы окружили его. Почти без чувств он упал на окровавленную палубу. Настроение его врагов вдруг резко изменилось. Персы, только что яростно сражавшиеся с ним, испытали жалость и восхищение. Они омыли и перевязали его раны, напоили и вернули к жизни. Когда несколько дней спустя разведчики вернулись к флоту, они взяли этого грека с собой и представили командирам как героя, достойного восхищения и уважения. Остальные члены команды стали рабами.

Третья греческая галера направилась на север, команде удалось высадиться на побережье Фессалии, и персам достался пустой корабль. Через Фессалию экипаж добрался до Греции, распространяя по пути вести о приближении персов. Кроме того, эта информация, согласно первоначальному плану, передавалась с помощью сигнальных костров, расположенных на возвышенностях Скиафа и Эвбеи.

Кроме трех дозорных кораблей, персы не заметили других признаков врага и решили вернуться к основному флоту с трофеями и полученными сведениями. Еще когда их посылали на разведку, то приказали возвести монумент из камней в самой дальней точке их похода. Так часто поступали в подобных случаях, чтобы доказать, что посланцы действительно добрались до места, о котором докладывают. Камни для монумента персы привезли на одной из галер.

Эта галера и две другие подошли к маленькому скалистому островку за Скиафом, и моряки воздвигли монумент в виде пирамиды. Затем разведчики вернулись к основным морским силам. Вся экспедиция заняла 11 дней.

Флот тем временем благополучно двигался на юг вдоль побережья Магнесии. Никто не думал, что грядет страшная катастрофа – первое из бедствий, обрушившихся на персидский флот, чуть не погубившее его. Это была страшная морская буря.

Корабли зашли на ночь в длинный и мелкий залив со скалистыми мысами с обеих сторон и длинным пляжем между ними – отличное убежище и место отдыха в тихую погоду, но не защищавшее от буйного ветра или высоких волн во время шторма. Командиры предполагали переночевать здесь и на следующий день отправиться дальше.

Залив был слишком мал, чтобы выстроить в один ряд вдоль берега все корабли. В конце концов рядов оказалось целых восемь. Внутренний ряд галер стоял у самого берега, а другие на разных расстояниях от него. Каждый корабль удерживался на своем месте якорями. Ночь прошла благополучно, но перед утренней зарей появились первые признаки шторма. Небо заволокло грозовыми тучами, море вздыбилось высокими волнами. Поднялся сильный ветер, он дул с востока и пытался выбросить корабли на берег. Моряки встревожились, несколько командиров попытались спасти свои корабли. Если галеры были маленькими, их вытаскивали на песок подальше от грозного прибоя. Другие укрепляли якорные цепи или сбрасывали добавочные якоря. Кто-то, наоборот, поднимал якоря и пытался на веслах отвести галеры в более безопасное место. Из-за лихорадочных попыток спасти корабли в заливе воцарилась полная неразбериха.

Тем временем буря разыгрывалась все яростнее. Из-за разбушевавшегося моря весла стали бесполезными. Шквалистый ветер завывал в парусах, рвал такелаж. Море одну за другой срывало галеры с якорей, одни выбрасывало на пляж и раскалывало в щепки, другие разбивало о скалистые мысы. Некоторые корабли заполнялись водой и тонули на своих якорных стоянках вместе с экипажами. Погибло множество людей; те, кому удалось выбраться на берег, дрожали от страха, ежеминутно ожидая нападения коренных жителей. Надеясь избежать этой опасности, персы вытащили на берег обломки погибших кораблей и построили из них укрепления. Здесь они вознамерились защищать свои жизни оружием, которое время от времени выбрасывало им море.

Шторм бушевал три дня. Погибли около трехсот галер, не считая огромного количества транспортных и более мелких судов. Обитателям побережья досталась богатая добыча, включая золотую и серебряную посуду, которую еще долго выбрасывали волны. Говорили, что и персы сумели вернуть себе много сокровищ, использовав одного греческого ныряльщика, которого держали в своем флоте. Этот ныряльщик по имени Скиллий был широко известен своей способностью подолгу оставаться под водой. Впоследствии сложили легенду о том, как Скиллий сумел сбежать к грекам, прыгнув в море с палубы персидской галеры и всплыв через десять миль посреди греческого флота!

Через три дня буря утихла. Персы привели в порядок галеры, которые еще можно было починить; собрали остатки флота, забрали защитников построенной наспех крепости и вновь поплыли на юг.

К тому времени греческий флот собрался в узком морском заливе к северу от Эвбеи – в проливе между Эвбеей и материком. Это был объединенный флот, собранный из кораблей государств, согласившихся войти в союз. Как обычно бывало с союзными войсками, особым согласием греки похвастаться не могли. Афиняне, снарядившие гораздо больше кораблей, чем другие, считали, что имеют право командовать, но остальные союзники были объяты завистью: афиняне внесли огромный вклад, потому что превосходили всех богатством и военной мощью. Все соглашались подчиниться одному из спартанцев, но никто не желал поступить под командование афинянина. Союзники заявляли, что, если командующим изберут афинянина, они уведут свои корабли по домам.

Афиняне, хотя и негодовали из-за несправедливого отношения, были вынуждены покориться обстоятельствам. Они не могли позволить себе поймать союзников на слове и разрушить флот, ибо защита Афин была той важной целью, из-за которой он был собран. Другие государства могли заключить мир с завоевателем и покориться ему, но у афинян такой возможности не было. От всей Греции Ксерксу нужно было признание своей власти, но Афинам он жаждал отомстить. Афиняне в свое время сожгли персидский город Сарды, и царь не мог успокоиться, пока в отместку не предаст огню Афины.

Все прекрасно понимали, что собранный флот должен сразиться с персами для защиты афинян. Поэтому афиняне отказались от своих претензий на командование, втайне решив, что, когда война закончится, они сумеют отомстить нынешним союзникам за оскорбление.

Командующим флотом назначили спартанца: его звали Эврибиад.

Так обстояли дела, когда оба флота оказались на расстоянии прямой видимости в проливе между северным краем Эвбеи и материком. Пятнадцать персидских галер, беспечно вырвавшихся вперед, неожиданно наткнулись на греческий флот и были захвачены греками. Экипажи взяли в плен и отправили в Грецию. Остальные персидские корабли вошли в залив и бросили якоря в его восточной части под защитой мыса Магнесий, теперь оказавшегося к северу от них.

Потрясенные огромной величиной персидского флота, греки поначалу решили, что сражаться бессмысленно. Собрали совет и после долгих бурных дебатов решили, что лучше всего отступить к югу. Жителей Эвбеи, уже охваченных ужасом, решение союзников, обрекавшее их на гибель, погрузило в полное отчаяние.

Правительство острова немедленно собрало очень много денег и отправилось с ними к Фемистоклу, одному из самых влиятельных афинских лидеров. Фемистоклу обещали эти деньги, если он сумеет уговорить командующих флотом остаться и дать персам бой у Эвбеи. Фемистокл согласился на условия эвбейцев и взял деньги. Малую их часть, но представлявшую значительную сумму, он предложил главнокомандующему Эврибиаду при условии, что тот задержит флот. Еще часть денег была роздана другим влиятельным лицам, выбранным очень продуманно. Все было сделано конфиденциально; разумеется, львиную долю денег эвбейцев Фемистокл оставил себе. Деньги чудесным образом повлияли на мнения морских командиров. Созвали новый совет, аннулировали прежнее решение и постановили дать врагам бой в месте, где флот находился в тот момент.

Персы предусмотрели вероятность того, что греки могут попытаться улизнуть через Эврип. Чтобы отрезать путь к отступлению, они послали 200 самых крепких и быстрых галер с приказом обогнуть Эвбею и войти в Эврип с юга, решив, что в этом случае греческий флот будет окружен и не сможет сбежать. Пока посланный отряд огибал остров, основная часть флота несколько дней оставалась у входа в северный пролив.

Эти 200 галер персы послали тайно, надеясь, что греки не раскроют их план. Однако план был раскрыт: именно тогда великий ныряльщик Скиллий сбежал с одного флота на другой, якобы проплыв 10 миль под водой[4].

Греки отправили небольшой отряд кораблей с приказом войти в Эврип с юга и встретить посланные в обход персидские галеры, а основными силами решили немедленно атаковать главный персидский флот. Несмотря на нелепые разногласия, влияние интриг и взяток на лидеров, в дни сражений греки всегда проявляли неукротимую силу воли и мужество. Более того, в этой ситуации они сочли очень важным защитить занятые позиции. Эврип был прекрасной морской дорогой к Афинам, а Фермопильское ущелье открывало путь к Афинам по суше. Фермопилы находились всего в нескольких милях к западу от Артемисия, где стоял флот. Греческая армия заняла последний рубеж в Фермопильском ущелье, к которому неумолимо приближалось огромное войско Ксеркса. Принимая во внимание узость пролива Эврип, персидский флот решил прорваться в Грецию через залив Артемисий. Отказ от попыток до конца защищать свои позиции на море означал для греков предательство сухопутной армии. Точно так же провал сухопутной армии явился бы предательством флота.

И однажды утром греки двинулись в атаку на персов – к великому удивлению пришельцев. Увидев, как греки сами лезут в клещи, персы решили, что враг обезумел. Однако к вечеру им пришлось переменить свое мнение о безумии греков, которые смело ворвались в гущу персидского флота, где вскоре были окружены. Греческие корабли образовали круг носами наружу, кормами к центру и ожесточенно сражались весь день. К ночи снова разразилась буря в виде грозового ливня со шквалистым ветром, таким сильным, что оба флота с радостью покинули театр боевых действий. Озабоченные поисками убежища от бури, персы отошли на восток, а греки на запад к Фермопилам; все занялись ремонтом судов и заботой о раненых. Ночь выдалась ужасная, в особенности для персов. Порывы ветра и морские течения уносили в море обломки и раздувшиеся трупы, а суда сбивались так тесно, что весла сталкивались и становились бесполезными. Все персидские моряки в ту ночь были охвачены паникой и ужасом. Порывы ветра, удары грома, столкновение уцелевших судов с жертвами кораблекрушения и друг с другом, высокие волны не прекращались ни на минуту. Кромешная тьма усугубляла панику, а ослепительные вспышки молний на мгновение освещали такую жуткую картину, которая не могла привидеться в самом страшном сне. Голоса командиров, выкрикивавших приказы, вопли извивавшихся в агонии раненых, крики дозорных, предупреждавших об опасности столкновения, переплетались с завываниями ветра и ревом волн. Воцарился неописуемый хаос.

Ярость неожиданно налетевшей бури в открытом море была еще сильнее: отряд кораблей, посланных вокруг Эвбеи, был разбросан и уничтожен.

К утру буря, натворившая столько бед на море, но принесшая обитателям уютных жилищ прохладу, утихла. Когда встало солнце, воздух был неподвижным, небо – безоблачным, море – безмятежным, как будто не было накануне ни сражения, ни шторма. Тела погибших и обломки кораблей унесло далеко в открытое море. Смелость (или жестокость?) вернулась к участникам сражения, и бой завязался с новой силой. С переменным успехом он продолжался более двух дней.

Все это время жители острова Эвбея с тревогой и печалью следили со скал за ожесточенным морским сражением, страшась уготованной им доли. Если их защитников разобьют, то весь персидский флот высадится на остров, разграбит и разрушит их жилища, сметет все живое с лица земли. Эвбейцы предположили худшее, поэтому заранее переправили все свое добро и скот в южную часть острова, готовые в любой момент бежать на материк. Греческие командиры, понявшиее, что флоту, возможно, придется отступить, послали гонцов к островитянам с советом убить весь скот, поджарить мясо на разведенных в долине кострах и все съесть, поскольку скот через пролив перевезти не удастся. Лучше забрать с острова сытое население, чем отдать провиант в руки персов. В случае, если островитяне так избавятся от домашнего скота, Эврибиад обязался перевезти людей и их ценности в Аттику.

Сколько тысяч мирных и счастливых домов было бесповоротно уничтожено безжалостным вторжением!

На четвертый день персы, раздраженные упрямым сопротивлением греков, подготовились к более решительным действиям. Но вдруг они увидели маленькую лодку, вышедшую им навстречу из пролива. В лодке оказался их соотечественник, сообщивший, что греки ушли. Весь флот, сказал посланец, отплыл на юг. Персы поначалу не поверили этим сведениям, заподозрив засаду или военную хитрость, затем медленно и осторожно вошли в пролив. Пройдя полпути к Фермопилам, они остановились в месте под названием Гистиея, где на скалах увидели надпись, адресованную ионийцам, которых вопреки совету Артабана Ксеркс привел в составе своего войска и заставил сражаться против соотечественников. Воззвание было написано большими, бросающимися в глаза буквами на поверхности скалы, обращенной к морю: проплывающие мимо ионийские моряки легко могли прочитать его.

Флот бросил якорь в Гистиее, поскольку командиры были немного растеряны и не знали, что дальше предпринять. Их нерешительности положил конец посланник Ксеркса, прибывший на галере из Фермопил. Он сообщил, что Ксеркс уже дал там великое сражение, победил греков и завладел ущельем. Гонец также предложил всем морским командирам, кто пожелает, прибыть на место боя и осмотреть его. Эти вести, распространившись по флоту, вызвали бурное волнение и радость. Собрали все лодки и маленькие корабли, чтобы доставить моряков в Фермопилы. Прибыв туда, они своими глазами увидели, что гонец не обманул: Ксеркс действительно завладел ущельем, а греческий флот исчез.

Глава 9

Сражение при Фермопилах

Фермопильское ущелье. – Его расположение. – Древние укрепления. – Вид на Фермопильское ущелье. – Союзные войска. – Леонид, царь Спарты. – Споры по поводу обороны Фермопил. – Принятое решение. – Характер спартанцев. – Их гордость. – Спартанцы украшаются перед сражением. – Приближение Ксеркса. – Персидский всадник. – Его наблюдения. – Доклад всадника. – Беседа с Демаратом. – Ксеркс разбивает лагерь близ ущелья. – В ущелье посылаются войска. – Поражение персидского отряда. – На помощь вызываются «бессмертные». – «Бессмертные» идут в атаку. – Героизм греков. – «Бессмертные» отброшены. – Измена Эфиальта. – Радость Ксеркса. – Тропа. – По тропе отправляется персидский отряд. – Фокейцы отступают. – Греки окружены. – Решение Леонида. – Леонид отпускает основную часть греков. – Его благородство. – Леонид оставляет фиванцев. – Ксеркс атакует. – Жестокий бой. – Смерть Леонида. – Рассказы о сражении. – Два инвалида. – Ксеркс осматривает место боя. – Его обращение с телом Леонида. – Послание флоту. – Ксеркс посылает за Демаратом. – Предложенные им планы. – Возражения адмирала. – Решение Ксеркса

Фермопильский проход был не ущельем среди гор, а узким пространством между горами и морем. Горы были круты и недоступны, а море у берега – мелким. Узкий проход между мелководьем и горами тянулся на много миль, сужаясь на входе и выходе. В середине ущелье было пошире; в древности оно славилось теплыми источниками, выбивающимися из-под камней, там устраивали ванны.

Фермопильское ущелье считалось очень важным с военной точки зрения еще задолго до Ксеркса, поскольку располагалось на границе между двумя греческими государствами, часто воевавшими между собой. Одним из этих государств была Фессалия, а другим – Фокида, лежавшая к югу от Фессалии. Граница между государствами была гористой и непроходимой для войск, поэтому тот, кто хотел вторгнуться на территорию соседа, мог обогнуть горы только в Фермопилах.

В древности жители Фокиды, защищаясь от фессалийцев, построили поперек ущелья стену с хорошо защищенными воротами, а для большей надежности с внешней стороны стены подвели воды теплых источников, превратив землю в трясину. Старая стена давным-давно развалилась, но болото осталось. Ущелье опустело и заросло дикими растениями. В одну сторону открывался вид на море и маячившие вдали скалы Эвбеи, а с другой громоздились величественные, неприступные горы, покрытые лесами, испещренные неизведанными ущельями. Они грозно смотрели на узкий проход, змеей извивавшийся вдоль берега.

Государства с обеих сторон Коринфского перешейка выиграли бы от обороны ущелья. Эти государства, посылая по нескольку сот человек к Фермопилам, не считали, что делают достаточный вклад в союзное войско. Сначала они отправляли отряды, которые могли снарядить немедленно, и готовились послать больше войск, как только сумеют вооружить их. Однако Ксеркс и его орды приближались быстрее, чем ожидалось. Когда Леонид, находившийся в Фермопилах, узнал, что персы в количестве одного или двух миллионов человек совсем близко, он мог противопоставить им только три или четыре тысячи воинов. Встал вопрос: что делать?

Те греки, что пришли с Пелопоннеса, склонялись к тому, чтобы покинуть Фермопилы и отойти к перешейку. Перешеек, по их словам, был не менее выгодной позицией, чем та, на которой они находились. Пока они будут отходить к ней, к ним подойдут большие подкрепления. Они настаивали на том, что с их малыми силами просто сумасшествие – сопротивляться миллионам персов. Но этому плану ожесточенно противились греки, представлявшие эту сторону Пелопоннеса, ибо, покинув Фермопилы и отойдя к перешейку, они оставили бы свои страны во власти безжалостного врага. После долгих споров было решено остаться в Фермопилах. Греки заняли позиции и закрепились по мере возможности в ожидании вражеской атаки. Леонид и три сотни его воинов приготовились первыми отражать врага. Остальные расположились по всей длине Фермопильского прохода, кроме одного отряда из Фокиды, укрывшегося в горах над позицией спартанцев. Поскольку Фокида была ближайшим к Фермопилам государством, она предоставила больше всего воинов – тысячу. В итоге внизу остались только две или три тысячи человек.

Судя по тому, что было сказано о суровости и свирепости спартанцев, едва ли можно заподозрить их в личном тщеславии. Но в своей внешности они очень трепетно относились к волосам. Спартанцы носили очень длинные волосы. В их обществе длина волос служила знаком отличия свободных людей от рабов. Сельскохозяйственными и прочими тяжелыми работами занимались рабы, составлявшие значительную часть населения, а свободные спартанцы, хотя вели простую и суровую жизнь, были горды и высокомерны. Они представляли военную аристократию, а военная аристократия неизменно более горделива и властна, чем другие.

Необходимо помнить, что спартанские солдаты считали ниже своего достоинства заниматься любым полезным трудом; они высоко ценили дикую свирепость тигра и имели склонность к варварской красоте. Никогда они не относились к своей внешности более требовательно, чем перед сражением. Поле боя было главной сценой, где они демонстрировали не только силу, стойкость духа и героизм, но и личные украшения, совместимые с простотой и строгостью их облачения, которые могли бы оценить варвары с такими же пристрастиями. По этой причине, разместившись на своем посту в горловине ущелья, спартанцы принялись украшаться к предстоящему сражению.

Армии Ксеркса неуклонно приближались. Сам Ксеркс хотя и не думал, что греки могут выставить против него эффективную силу для сопротивления, но предполагал, что они попытаются оборонять ущелье, и на всякий случай послал вперед разведчика. Вскоре греки увидели одинокого всадника, остановившегося на возвышении и оглядывавшего окрестности. Он слегка углубился в ущелье и при малейшей опасности был готов умчаться прочь. Разведчик заметил укрепления, построенные поперек прохода, и спартанцев перед ним. За укреплением находились и другие воины, но всадник не мог их увидеть. Греки не придали особого значения его появлению и вновь предались любимым занятиям: кто-то занимался атлетикой и гимнастикой, кто-то приводил в порядок красное облачение, яркое, но простое по крою, кто-то расчесывал длинные волосы.

Казалось, что они готовятся к празднеству, но в действительности эти люди готовились к смерти. Воины прекрасно понимали, что скоро погибнут страшной, мучительной смертью.

Всадник внимательно изучил все, что предстало перед его глазами, и не спеша поскакал обратно к Ксерксу. Отчет разведчика немало позабавил царя. Он послал за Демаратом, спартанским беженцем, с которым, как помнит читатель, долго беседовал на параде войск в Дориске. Когда Демарат явился, Ксеркс передал ему все, что сообщил разведчик.

– Спартанцы в ущелье, – сказал царь, – и ведут себя так, словно их ждет развлечение. Что это значит? Полагаю, ты теперь признаешь, что они не собираются сопротивляться нам.

Демарат покачал головой:

– Повелитель, ты не знаешь греков, и я сильно опасаюсь, что, высказав мои знания о них, оскорблю тебя. Судя по увиденному твоим посланником, это был отряд спартанцев, сознающих, что их ждет жестокая битва. Воины, занимающиеся атлетическими упражнениями и украшающие свои волосы, самые страшные воины Греции. Если ты сможешь победить их, тебе больше нечего будет бояться.

Ксерксу слова Демарата показались в высшей степени нелепыми. Царь был убежден в том, что воины в ущелье – какой-то маленький отряд, вряд ли помышляющий о серьезном сопротивлении. Как только они увидят персов, немедленно отступят. А потому Ксеркс приказал армии встать лагерем у входа в ущелье и подождать несколько дней, чтобы греки успели освободить путь. Однако греки оставались на своей позиции, не обращая никакого внимания на грозное присутствие превосходящих сил противника.

В конце концов Ксеркс решил, что пора действовать. Утром пятого дня царь послал отряд, достаточный, как он полагал, для того, чтобы захватить всех греков, находившихся в ущелье, и привести их к нему живыми. Этот отряд состоял из мидян, считавшихся лучшими воинами в персидской армии после «бессмертных», которые, как мы уже говорили, превосходили всех остальных. Ксеркс полагал, что мидяне легко выполнят его приказ.

Мидяне отправились в ущелье. Через несколько часов от них примчался выбившийся из сил, задыхающийся гонец и попросил подкреплений. Подкрепления были посланы, а к ночи вернулись остатки первого отряда и подкреплений, обессиленные долгим бесплодным сражением. Погибших они оставили в ущелье, а истекающих кровью раненых принесли с собой.

Изумленный и взбешенный Ксеркс решил, что дальше так продолжаться не может. На следующее утро он лично встал во главе «бессмертных» и отправился к греческим укреплениям. Там на возвышении поставили трон, и царь сел наблюдать за сражением. Тем временем греки невозмутимо выстроились на позиции в ожидании атаки. Все подходы были усеяны изрубленными телами персов, убитых накануне. Некоторые трупы были словно выставлены напоказ, представляя устрашающее зрелище, другие втоптаны в трясину.

«Бессмертные» пошли в наступление, но из-за узости ущелья их превосходство в численности не принесло никакого результата. Греки стояли непоколебимо. Атака персов разбилась об их строй, как о каменную стену. Необходимо отметить, что копья греков были длиннее персидских, к тому же они превосходили персов в мускульной силе и атлетической подготовке. В долгом жестоком бою персы падали замертво один за другим, греческие же ряды оставались сплоченными. Иногда греки расчетливо отступали, сохраняя строй и порядок. Персы бросались в погоню, думая, что побеждают, но преследуемые вдруг становились преследователями и сражались с тем же героизмом и бесстрашием, что и прежде. Спартанцы оттесняли врагов, в пылу погони нарушивших строй, и рубили их с удвоенной силой. Ксеркс, окруженный командирами, видел все это собственными глазами, был взволнован и раздражен. Трижды он вскакивал с трона с громкими яростными воплями.

Однако все усилия «бессмертных» оказались тщетными, и с наступлением ночи они были вынуждены отступить и оставить грекам их укрепления.

Подобное положение сохранялось еще день или два, а затем у шатра Ксеркса появился какой-то грек, попросивший о встрече с царем, чтобы сообщить нечто важное. Ксеркс приказал привести к нему грека. Тот сказал, что его зовут Эфиальт и он знает одну тропу, вьющуюся по скрытому горному ущелью. По этой тропе он может провести отряд персов к горной вершине, нависающей над Фермопильским проходом перед позицией греков. Добравшись до этой вершины, продолжал Эфиальт, легко спуститься, окружить греков и покончить с ними. Тропа была тайной, и о ней знали очень немногие. Эфиальт охотно брался провести по ней персов за соответствующее вознаграждение.

Царь был очень удивлен, но и восхищен тоже. Он немедленно согласился на предложение Эфиальта и приказал в ту же ночь послать в ущелье большой отряд.

В северной части Фермопильского ущелья брал исток маленький ручей, впадавший в море. Тропа, которую собирался показать персам Эфиальт, начиналась в этом месте, сначала шла вдоль русла, потом поворачивала на юг, теряясь в глубоких лощинах, и затем спускалась по горным склонам в нижней части ущелья. Именно там было приказано занять позицию тысяче фокейцев, когда разрабатывался план обороны Фермопил. Поскольку о тайной тропе никто не подозревал, то фокейский отряд должен был не отражать атаки с гор, а контролировать вьющееся внизу ущелье и не пропускать персов, если тем удастся разбить спартанцев.

Персидские воины всю ночь карабкались вверх по крутой тропе среди скал и пропастей, страшных и при дневном свете, а в кромешной ночной тьме тем более опасных. На рассвете персы выбрались на узкие высокогорные долины вблизи от фокейского лагеря. Заросли низкорослых дубов прикрывали подкрадывавшихся персов, но утренний воздух был тих, фокейские часовые услышали шорох листьев и немедленно подняли тревогу. Необходимо отметить, что оба отряда были сильно удивлены. Персы не ожидали обнаружить врага на такой высоте, а греки искренне верили, что над ними неприступные горы.

Завязался короткий бой, в результате которого фокейцы были выбиты из лагеря и отступили вверх в горы в южном направлении. Персы не решились на преследование. Они заняли позицию ниже по склону, что позволяло им контролировать проход. Здесь они стали ждать дальнейшие приказы Ксеркса.

Греки, находившиеся в ущелье, сразу поняли, что теперь их положение стало критическим. Пока персидский отряд не спустился в ущелье, они еще могли отступить, но если останутся на месте, то через несколько часов будут окружены и не смогут получать продовольствие. Даже если они сумеют некоторое время отражать атаки с фронта и с тыла, им грозит голодная смерть. Греки поспешно собрались на совет.

Мы не можем точно сказать, что там происходило. Многие полагают, что Леонид советовал отступить всем, кроме него самого и трехсот спартанцев. «По вашим законам в такой ситуации, – обратился он к остальным грекам, – вы вольны поступать так, как считаете целесообразным: отойти с занимаемой позиции или защищать ее. Однако по нашим законам такой выбор не рассматривается, мы должны сражаться до конца. Нас послали сюда из Спарты защищать Фермопильский проход. Мы не получали приказа отступить. Следовательно, мы должны остаться. И если персам суждено преодолеть это ущелье, значит, они пройдут по нашим могилам. Ваш долг – отступить. Наш долг – остаться здесь, и мы останемся».

Можно сказать, что в безнадежной ситуации глупо жертвовать жизнями трехсот человек, но Леонид поступил благородно и великодушно, отпустив других греков. Нельзя ему отказать в героизме. Понятие о чести здесь доведено до неоправданной крайности, но уже более двух тысячелетий весь мир, единодушно не одобряя решение Леонида, так же единодушно восхищается им.

Но Леонид оставил в ущелье отряд фиванцев, которые, как он подозревал, могли переметнуться к врагу. Приговорил ли он их таким образом к смерти за возможную измену, неизвестно. Известно лишь, что отпущенные с позиции греки вышли на открытую местность внизу, а спартанцы и фиванцы остались. До нас дошли сведения о том, что некоторые греки, не желая оставлять спартанцев одних в страшной опасности, решили остаться и разделить их судьбу, но фиванцы остались очень неохотно.

На следующее утро Ксеркс стал готовиться к последней попытке овладеть Фермопилами. Начал он с торжественного религиозного ритуала в присутствии всей армии, а затем, как обычно, спокойно позавтракав, отдал приказ об атаке. Его войска обнаружили Леонида с отрядом не на укреплениях, как раньше, а далеко перед ними. Спартанцы выдвинулись в более широкую часть ущелья навстречу своей страшной судьбе. И здесь произошло ожесточеннейшее сражение. Воины бились так, словно единственной их целью было взаимное уничтожение. Когда пал Леонид, началась борьба за его тело, отчаянная, яростная борьба, порожденная ненавистью. Четырежды тело Леонида захватывали персы, и четырежды греки вновь завладевали им, и в конце концов отступили, унося тело с собой за укрепления. Немногие уцелевшие собрались на небольшой высоте в более широком месте прохода. Снизу поднимался ведомый Эфиальтом персидский отряд. Спартанцы были измучены боем, их раны кровоточили, мечи и копья изломаны, их вожак и почти весь отряд уничтожен. Однако их дикая свирепость и мужество не покидали их до самого конца. Лишившись оружия, они дрались кулаками и зубами, пока не падали на землю. Бой кончился лишь тогда, когда все греки были убиты.

После сражения ходили слухи, что одному или двоим греческим воинам удалось избежать страшной гибели. Вроде бы в городе около Фермопил остались два солдата с воспалением глаз. Один из них, услышав, что спартанцы остаются в ущелье, по собственной воле присоединился к ним, решив разделить судьбу товарищей. Он приказал слуге провести его на позиции. Слуга выполнил приказ и в ужасе бежал. Больной солдат остался и сражался бок о бок с остальными. Второй солдат спасся и вернулся в Спарту, но до конца своих дней не мог смыть с себя позорное пятно за то, что его соплеменники считали нарушением долга: он не разделил судьбу своего отряда.

Говорили и о другом воине, посланном с какой-то миссией в Фессалию и не вернувшемся после исполнения поручения, и еще о двоих, которых послали в Спарту. Но эти двое вернулись, когда узнали о надвигающемся сражении. Один из них поспешил в ущелье и погиб с отрядом, а второй немного замешкался, и ему удалось спастись. Никто не знает, насколько правдивыми были те слухи, ясно одно: за крохотным исключением, в том бою погибли триста спартанцев.

Фиванцы в самом начале боя всем отрядом перешли на сторону врага.

Когда все закончилось, Ксеркс явился на поле боя, усеянное тысячами мертвых тел, почти все они были телами персов. Бреши в разбитой стене укрепления были заткнуты трупами; в трясину втоптано множество изуродованных тел и сломанного оружия. Когда Ксеркса подвели к телу Леонида и сказали, что это труп предводителя отряда, царь возликовал и, упиваясь победой, приказал обезглавить тело и пригвоздить его к кресту.

Затем Ксеркс велел вырыть огромную яму и похоронить всех убитых персов, кроме тысячи тел, которые оставили на земле. Засыпанную могилу забросали листьями. Так царь хотел скрыть колоссальные потери, понесенные его армией. Когда все было закончено,

Ксеркс отправил флоту послание, которое упоминалось в конце предыдущей главы, пригласив морских офицеров осмотреть поле боя.

Демарат утверждал, что если персидская армия двинется к Пелопоннесу напрямую, то вряд ли легко завладеет полуостровом: слишком сильным будет сопротивление на перешейке. Однако напротив Спарты неподалеку от побережья расположен остров Кифера, которым, по его мнению, овладеть довольно легко. Оказавшись во власти персов, остров станет базой для будущих действий по завоеванию всего полуострова. С Киферы можно будет посылать на материк любые по численности отряды в любое время. Демарат посоветовал отделить от флота 300 полностью укомплектованных кораблей и немедленно отправить их на покорение острова.

Адмирал всецело воспротивился этому плану, что не должно удивлять нас, поскольку, выделив на предложенное мероприятие 300 кораблей, он значительно ослабил бы весь флот. От флота останутся жалкие остатки, заверял он царя, и эти остатки не смогут противостоять греческому флоту, ведь бури уже погубили 400 кораблей. По мнению адмирала, флоту морем и армии по суше следует наступать одновременно и вместе завершить завоевание Греции. Адмирал также посоветовал царю остерегаться советов Демарата, поскольку Демарат – грек и желает предать и погубить персидскую армию.

Выслушав противоположные мнения, царь решил последовать совету адмирала.

– Я поверю тебе, – сказал он адмиралу, – но впредь не желаю слышать ни слова против Демарата, ибо я убежден, что он мой истинный и верный друг.

И с этими словами Ксеркс распустил советников.

Глава 10

Предание огню Афин

Офицеры возвращаются на свои суда. – Греческий флот отступает к Саламину. – Фессалийцы. – Их враждебность по отношению к фокейцам. – Поражение фессалийцев. – Военная хитрость фокейцев. – Отряд призраков. – Фессалийская кавалерия. – Западня для кавалерии. – Кавалерия попадает в западню. – Наступление армии. – Жестокости и зверства. – Священный город Дельфы. – Гора Парнас. – Вершина Парнаса. – Кастальский источник. – Оракул. – Архитектурное сооружение. – Произведения искусства. – Вдохновение оракула. – Разоблачение. – Паника в Дельфах. – Жители Дельф обращаются к оракулу. – Ответ оракула. – Чудо в храме. – Разгром персов. – Призраки воинов. – Ужас в Афинах. – Афинянам советуют бежать из города. – Безысходность. – Некоторые из афинян остаются. – Положение дел в Акрополе. – Величественные архитектурные сооружения. – Статуя Минервы. – Парфенон. – Ксеркс в Афинах. – Афины преданы огню. – Цитадель захвачена и сожжена. – Ликование Ксеркса. – Гонец послан в Сузы

Удовлетворившись осмотром поля боя в Фермопилах и выслушав рассказы участников жестоких схваток с отчаянными защитниками ущелья, командиры персидского флота вернулись на свои суда и приготовились отплыть на юг вдогонку за греческим флотом, который сбежал к Саламину. Персы догнали их там, и состоялась великая морская битва, вошедшая в историю как битва при Саламине – одна из самых известных морских битв древности. Отчет об этом морском бое станет темой следующей главы, а в этой главе мы проследим за действиями армии на суше.

Теперь, когда Фермопильский проход оказался в руках Ксеркса, ему был открыт путь ко всей огромной территории, расстилавшейся к северу от Пелопоннеса. Разумеется, прежде чем попасть на сам полуостров, предстояло преодолеть сопротивление греков на Коринфском перешейке. Севернее перешейка места, где греки могли бы успешно обороняться, не было. Доступ в страну открывали тысячи путей через равнинные и горные долины и вдоль берегов рек. Необходимы были лишь хорошие проводники.

Предоставить проводников были готовы фессалийцы. Они покорились Ксерксу еще до сражения в Фермопилах и теперь считали себя его союзниками. Кроме того, фессалийцы были заинтересованы в том, чтобы провести персидскую армию, поскольку испытывали враждебные чувства к народу, обитавшему южнее Фермопил, – эту страну Ксеркс собирался опустошить в первую очередь. Этим народом были фокейцы. Как мы уже говорили, Фокида была отделена от Фессалии неприступными горами, и единственный путь в Фокиду лежал через Фермопильский проход. Через Фермопилы фокейцы и фессалийцы непрерывно совершали набеги друг на друга задолго до вторжения персов. Фессалийцы подчинились Ксерксу, а фокейцы вознамерились оказать ему сопротивление и ради этой цели вступили в союз с другими греками. Возможно, в большой мере на решимость фокейцев сопротивляться повлияло решение фессалийцев капитулировать. Фокейцы ни в коем случае не желали оказаться на одной стороне со своими давними врагами.

Фессалийцы были настроены так же враждебно. Во время их последнего набега на Фокиду они потерпели поражение из-за военных хитростей фокейцев, что глубоко оскорбило их. Этих военных хитростей, необычных и удачных, было две.

Расскажем сначала о первой. В Фокиду вошло очень большое фессалийское войско, и фокейцы никак не могли справиться с ним. И вот однажды отряд фокейцев из 600 воинов обмазал мелом лица, руки, одежду, оружие и под покровом ночи (хотя, возможно, сияла луна) напал на вражеский лагерь. Фессалийские часовые в страхе бежали, и воины, не совсем очнувшись от сна, завидев похожие на призраки фигуры, с испуганными воплями бросились врассыпную. Ночная атака – обычно дело опасное, поскольку в темноте и неразберихе невозможно отличить друзей от врагов, и в такой ситуации воины часто гибнут от рук своих же. В данном случае эта трудность была устранена необычной маскировкой фокейцев. Они прекрасно знали, что каждый непобеленный – фессалиец. В этом сражении фессалийцы потерпели полное поражение.

Вторая хитрость носила совсем другой характер и была направлена против кавалерии. Фессалийская кавалерия славилась на весь мир. Обширные равнины в центре Фессалии представляли прекрасные условия для обучения кавалерии, а цветущие долины и склоны окрестных гор служили великолепными пастбищами. Многие народы Греции, планируя оборону или отправляясь в военные походы, зачастую считали свои армии несовершенными, если в них не было фессалийской конницы.

Когда отряд фессалийской конницы вторгся в Фокиду, фокейцы прекрасно знали, что не в силах выстоять в открытом бою, и задумали заманить врага в западню. Они выкопали длинную канаву и, заполнив ее корзинами или бочками, набросали сверху тонкий слой земли. Затем они скрыли все следы земляных работ слоем листвы. Подготовившись таким образом и постепенно отступая, фокейцы заманили фессалийцев в ловушку. Бочки были достаточно крепкими, чтобы выдержать пеших фокейцев, но оказались слишком хрупкими под тяжестью всадников. Лошади проваливались, ломая ноги, воцарилась неразбериха, и, когда фокейцы повернули назад и набросились на врага, победа была одержана очень легко.

Фессалийцы не забыли и не простили это. Они жаждали отомстить и ради мести были готовы провести армии Ксеркса в страну своих врагов.

Персидские войска двинулись в Фокиду, наводя ужас на местных жителей неописуемыми жестокостями. Персы вошли в восхитительную и плодородную долину реки Кефис, заселенную трудолюбивыми крестьянами, усеянную множеством городов и городков. На эту мирную, счастливую и изобильную страну орды персов обрушились с мощью разрушительной бури. Они разграбили города, унесли все, что можно было унести, и уничтожили то, что были вынуждены оставить. Сохранился список из 12 сожженных в долине городов. С жителями также обращались с беспредельной жестокостью. Некоторых хватали и заставляли следовать за армией в качестве рабов, других убивали; многих подвергали таким пыткам, что они завидовали мертвым. Многие женщины, замужние и девушки, умирали от жестокого насилия со стороны озверевших солдат.

Самые удивительные события, произошедшие при движении армии Ксеркса к Афинам через Фокиду, связаны с атакой на Дельфы. Дельфы – священный город, где жил оракул; он находился вблизи горы Парнас и Кастальского источника – мест, знаменитых по греческой мифологии.

Парнас – название короткого горного хребта, а не одиночной горы; но самый высокий пик тоже назывался Парнасом. Высота этой горы, по современным измерениям, около 8 тысяч футов, и почти круглый год ее вершина покрыта снегом. На защищенных от ветра и освещенных солнцем склонах растут мхи и немногие альпийские растения. С вершины Парнаса в наши дни открывается вид на всю Грецию, словно вы смотрите на карту. У подножия хребта серебрится Коринфский залив, на севере виднеются равнины Фессалии с голубовато-серыми далекими вершинами Олимпа, Пелиона и Оссы.

На самом деле Парнас – двуглавая гора, между пиками которой начинается ущелье, расширяющееся к подножию горы и переходящее в прекрасную долину, затененную рядами деревьев, пышной зеленью и цветами. В горной долине, связанной с первой долиной, в лавровой роще из-под камней выбивается бурный источник. Этот источник дает начало потоку с мшистыми берегами, который, огибая скалы, вьется вниз по горным ущельям, переходя в спокойную равнинную реку, направляющуюся через плодородную холмистую местность к морю. Это знаменитый Кастальский источник – согласно древним греческим мифам, излюбленное место отдыха Аполлона и муз, воды которого стали символом поэтического вдохновения.

Город Дельфы был построен на нижних отрогах Парнасской горной системы, но выше окружающей местности. Город представлял амфитеатр как бы на коленях горы, с глубокими отвесными ущельями со всех сторон. При таком расположении Дельфы считались практически неприступными в военном отношении. Кроме того, верили, что город находится под особым покровительством Аполлона.

В древности Дельфы были известны всему миру не только оракулом, но и своими архитектурными сооружениями, изобилием произведений искусства и необъятной ценности сокровищ, накопившихся за многие годы. Множество богатых и могущественных правителей, прибывавших в Дельфы за ответом оракула, приносили огромные деньги или ценные подарки святилищу. Некоторые строили храмы, другие возводили портики или колоннады. Кто-то украшал улицы города красивыми зданиями или статуями, другие дарили золотую и серебряную посуду. В результате богатые и величественные Дельфы стали считаться чудом света. Представители всех народов стремились туда, чтобы увидеть его великолепие или получить советы оракула в опасной ситуации.

К периоду царствования Ксеркса Дельфы уже несколько веков наслаждались славой средоточия божественного вдохновения. Говорили, что впервые эта особенность была обнаружена следующим образом. Пастухи, пасшие стада в горах, однажды заметили, что несколько коз, собравшихся у горных расщелин, очень странно ведут себя. Подойдя к ним, пастухи обнаружили, что из расщелин дует таинственный ветер, необыкновенно возбуждающий всех, кто вдохнул этот поток воздуха. Все необычное в те дни считалось сверхъестественным и божественным. Весть о чуде разлетелась повсюду, а влияние вдыхаемого воздуха на людей и животных стало почитаться божественным вдохновением. На том месте был построен храм, появились жрецы и жрицы, город начал расцветать, и с течением времени Дельфийский оракул стал самым знаменитым в мире. Поскольку необъятные сокровища состояли главным образом из даров и подношений, полагали, что они находятся под божественным покровительством. Сокровища действительно были защищены отчасти природной недоступностью Дельф, отчасти укреплениями, время от времени достраиваемыми жителями. Однако самой главной защитой считался гнев богов, который непременно обрушился бы на любого, осмелившегося на святотатство. История об отражении войск Ксеркса удивительна. Мы, как и в других случаях, перескажем эту историю нашим читателям так, как она дошла до нас в изложении древних историков.

Основные силы армии направились прямо на юг к Афинам, являвшимся главной целью Ксеркса. Но большой отряд, отделившись от войска, двинулся западнее, к Дельфам, чтобы ограбить храмы и город и отправить сокровища царю. Услышав об этом, жители Дельф оцепенели от ужаса, а затем обратились к оракулу, надеясь узнать, что нужно делать со священными сокровищами. Поскольку сокровища невозможно защитить от такого могучего врага, следует ли их закопать в землю или унести подальше в какое-нибудь безопасное место.

Оракул ответил, что со священными сокровищами ничего делать не надо. По его словам, божество способно само защитить то, что ему принадлежит. Жителям Дельф следует позаботиться о себе, своих женах и детях.

После этого ответа народ перестал беспокоиться о священных сокровищах и удалил свои семьи и имущество в безопасное место южнее города, в котором остались военный гарнизон и небольшое число жителей.

Когда персы приближались, в храме случилось чудо, которое должно было предостеречь нечестивых захватчиков. Там находились доспехи, очень дорогие, пышно украшенные золотом и драгоценными камнями, – дар какого-то греческого государства или царя. Доспехи висели во внутреннем, священном помещении храма, ни одна человеческая рука не могла их коснуться, это было бы святотатством. Когда персы приблизились, эти доспехи оказались перед храмом. Жрец, первым увидевший их, изумился и преисполнился благоговейным страхом. Он сообщил о чуде воинам и оставшимся в городе жителям, эта весть взволновала их и укрепила их боевой дух.

Пробужденные чудом надежды на божественное вмешательство оправдались: как только персидский отряд приблизился к холму, на котором были расположены Дельфы, грянул гром, вспыхнула молния, и на ряды захватчиков покатились две огромные горные вершины. Воспользовавшись паникой в рядах персов, защитники Дельф бросились на врагов и довершили разгром. В этот бой их вели призраки двух древних героев, уроженцев Дельф, которым были посвящены два дельфийских храма. Призраки появились во главе отряда защитников Дельф в образе высоких, до зубов вооруженных воинов и бросились на персов, проявляя чудеса силы и героизма. Когда бой закончился, призраки исчезли так же таинственно, как возникли.

Тем временем главные силы армии Ксеркса во главе с монархом приближались к Афинам. В городе воцарилась паника. Еще когда греческий флот прекратил сражение в проливе Артемисий перед боем в Фермопилах и обогнул Саламин, правители Афин признали безнадежной оборону города и приказали жителям спасаться, кто как может. После этого объявления все начали в отчаянии готовиться к побегу. Представить эту картину может лишь тот, кто сам был свидетелем эвакуации целого города. Главной причиной всеобщего ужаса был персидский флот, ибо греческие корабли оставили все побережье беззащитным. Персы в любой момент могли высадиться в нескольких милях от города. Не успела весть о грядущей опасности разлететься по городу, как пришла еще более грозная новость: Фермопильский проход захвачен персами и вся персидская армия приближается по суше. После этого паника усилилась. Все дороги, ведущие из города на юг и запад, вскоре были запружены несчастными, измученными, потерявшими всякую надежду на спасение беженцами. Армия отошла к Истмийскому перешейку, чтобы занять последний рубеж для защиты Пелопоннеса. Беженцы из последних сил стремились к берегу моря, где их грузили на транспортные корабли, посланные флотом, и перевозили на Эгину, Саламин, другие южные острова и места побережья. Там беженцы надеялись найти спасение.

Однако кое-кто остался в Афинах. Это была та часть населения, которая верила, что «деревянные стены», упомянутые оракулом, – не корабли, а деревянный забор вокруг цитадели. Мужчины укрепляли забор и присоединялись к маленькому гарнизону защитников крепости.

Цитадель Афин – Акрополь – была богатейшей, прекраснейшей и величественнейшей крепостью в мире. Акрополь был построен на вытянутой каменной скале. Все ее стороны, кроме единственной, по которой можно было подняться к крепости, были отвесными. Овальная каменная площадка имела 1000 футов в длину и 500 футов в ширину – около десяти акров. Эта площадь на вершине и подступы к ней с запада были застроены самыми колоссальными и великолепными архитектурными сооружениями, какие знала древняя Европа. Храмы, колоннады, лестницы, арки, портики, башни и стены в совокупности представляли необыкновенное зрелище. В отдельности они поражали дорогим материалом, богатством украшений, красотой и совершенством работы скульпторов и архитекторов. Потрясало количество и разнообразие бронзовых и мраморных статуй, стоявших в храмах и на террасах. Например, высота статуи Минервы, созданной великим афинским скульптором Фидием еще во времена Дария после знаменитого сражения при Марафоне, вместе с пьедесталом достигала 60 футов. Опираясь на длинное копье, словно колосс часовой, возвышавшаяся над зданиями Минерва стояла слева от главного входа и была видна с расстилавшейся внизу местности. Если смотреть с той же точки, то в отдалении от Минервы справа можно было увидеть величественный храм – Парфенон, один из самых знаменитых храмов мира. Руины этих сооружений, опустевшие и покинутые, сохранились до наших дней на скале, которую они когда-то украшали, напоминая о своем былом величии.

Подойдя к Афинам, Ксеркс без труда овладел обезлюдевшим городом. Все, кто остался, собрались в цитадели. Они построили деревянную ограду через единственный склон, по которому можно было добраться до ворот; собрали груды огромных камней, которые намеревались сбрасывать на захватчиков, когда те попытаются подняться на Акрополь.

Разграбив и спалив город, Ксеркс укрепился на холме напротив цитадели и поставил там машины, метавшие огромные горящие стрелы. Эти стрелы огненным ливнем обрушились на деревянный забор и уничтожили его. Однако доступ к Акрополю все еще был затруднен из-за отвесных стен каменной платформы, на которой стояла крепость. Кроме того, осажденные были готовы бросать огромные камни на головы наступавших персов.

Однако в конце концов после долгого боя и огромных потерь армии Ксеркса удалось пробиться в цитадель: персы нашли тропинку, по которой смогли вскарабкаться на стену. Здесь после отчаянного сражения с защитниками они открыли ворота своим собратьям. Разъяренные оказанным греками сопротивлением, персы изрубили весь гарнизон и укрывшихся в крепости афинян, затем разграбили и подожгли Акрополь.

Сердце Ксеркса, достигшего главной цели своей военной кампании, трепетало от радостного волнения. Разграбление и уничтожение Афин было тем главным удовольствием, которое он обещал себе все время, потраченное на колоссальную подготовку к походу. Теперь, когда цель была достигнута, царь послал гонца в Сузы с триумфальной вестью.

Глава 11

Битва при Саламине

Расположение Саламина. – Передвижения флота и армии. – Стратегия греков. – Причины отхода флота к Саламину. – Военный совет. – Консультации и дебаты. – Противоречивые мнения. – Совет в смятении прерывается. – Фемистокл. – Беседа с Мнесифилом. – Фемистокл ищет Эврибиада. – Созыв нового совета. – Фемистокл укоряет. – Фемистокл убеждает остаться у Саламина. – Беженцы на Саламине. – Мнения коринфян. – Волнения на совете. – Негодование Фемистокла. – Эврибиад решает остаться у Саламина. – Землетрясение. – Приближение персов. – Опасное положение греков. – Ксеркс созывает военный совет. – Помпезные приготовления. – Мнения персидских офицеров. – Мнение царицы Артемисии. – Доводы Артемисии против нападения на греческий флот. – Эффект речи Артемисии. – Чувства участников совета. – Недовольство греков. – Сикинн. – Дерзкая военная хитрость Фемистокла. – Он посылает Сикинна к персам. – Послание Фемистокла. – Меры, предпринятые персами. – Персы захватывают Пситталию. – Греки окружены. – Аристид. – Он прорывается через персидский флот. – Беседа Аристида с Фемистоклом. – Аристид передает свою весть собранию. – Эффект речи Аристида. – Новые вести. – Безрассудная смелость Парета. – Благодарность греков. – Последние приготовления к бою. – Трон Ксеркса. – Писцы. – Немедленное наказание. – Речь Фемистокла. – Фемистокл грузит своих людей на корабли. – Волнение и замешательство. – Начало битвы. – Ожесточенность битвы. – Современный морской бой. – Ксеркс наблюдает. – Артемисия. – Враги Артемисии. – Ее ссора с Дамасифимом. – Хитрость Артемисии. – Артемисия нападает на Дамасифима. – Артемисия убивает Дамасифима. – Мнение Ксеркса о доблести Артемисии. – Развитие сражения. – Персы отступают. – Героизм Аристида. – Аристид захватывает Пситталию. – Греки побеждают. – Возмещение ущерба. – Ксеркс решает бежать. – Море после битвы. – Исполнение древнего предсказания

Саламин – остров неправильной формы, расположенный в Сароническом заливе к северу от Эгины и к западу от Афин. Порт Афин располагался на берегу напротив Саламина, сами Афины стояли на возвышенности в 4 или 5 милях от моря. От афинского порта до залива у южной стороны Саламина, где находился греческий флот, было тоже 4–5 миль. Когда Ксеркс предавал огню город, люди на кораблях видели дым страшного пожара.

Коринфский перешеек находится в 15 милях через пролив к западу от Саламина. Отступая из Афин к перешейку, армия должна была обогнуть залив, а следовавший за ней флот двигался через пролив по прямой.

Стратегия греков состояла в том, чтобы держать флот и армию как можно ближе друг к другу. Когда войска сосредоточились в Фермопилах, корабли врагов встретились напротив – в проливе Артемисий. Пока Леонид со своими спартанцами день за днем стояли насмерть в Фермопилах, корабли отчаянно удерживали свою позицию. Неожиданное исчезновение из этих вод греческого флота, сильно удивившее персов, было вызвано тем, что греки получили весть о гибели отряда Леонида. Греки понимали, что следующим рубежом будет оборона Афин сухопутными войсками, поэтому флот отошел к Саламину. Это была ближайшая позиция для помощи армии, защищавшей Афины. Когда на флоте узнали, что Афины пали, а остатки армии отошли к перешейку, немедленно встал вопрос: следует ли флоту отступить через залив к перешейку, чтобы быть ближе к армии на ее новых позициях, или остаться на месте и сражаться насмерть с персидскими эскадрами, которые непременно подойдут сюда. Командующие флотом собрались на совет, чтобы обсудить этот вопрос.

У афинских и коринфских лидеров были противоположные мнения, которые чуть не привели к открытому столкновению. Учитывая обстоятельства, такое различие точек зрения неудивительно. Разногласия не могли не возникнуть – слишком разным было положение этих городов по отношению к угрожавшей им опасности. Если бы греческий флот отошел от Саламина к перешейку, он получил бы преимущества в защите Коринфа, но удалился бы от афинской территории и бросил бы все, что осталось в Аттике, на милость завоевателя. Афиняне выступали за то, чтобы флот остался у Саламина, а коринфяне предлагали отойти к перешейку, ближе к армии.

Совет был созван еще до того, как пришла новость о падении Афин. Поскольку персы хлынули в Аттику бесчисленными ордами, а у греков не было сил защищать город, они понимали, что его падение неизбежно. Новость о захвате и разрушении Афин пришла во время заседания. Это, вероятно, и решило вопрос. Командующие из Коринфа и других городов Пелопоннеса заявили, что глупо дольше оставаться у Саламина и пытаться защищать уже захваченную страну. Совет распустили, командующие вернулись на свои корабли, пелопоннесцы решили уйти на следующее утро. Эврибиад, главнокомандующий всем греческим флотом, понял, что больше не сможет удерживать корабли у Саламина; часть их в любом случае наутро отступит. Поэтому он решил уступить неизбежному и отвести к Истму весь флот. Эврибиад отдал соответствующие приказы. Когда совет распустили, была ночь, а флот должен был уйти наутро.

Одним из самых влиятельных и выдающихся афинских командиров был военачальник по имени Фемистокл. Вскоре после того, как Фемистокл вернулся с совета на свой корабль, его посетил другой афинянин по имени Мнесифил. Под покровом ночи встревоженный Мнесифил подплыл к кораблю Фемистокла на лодке, чтобы узнать решение совета и обговорить планы на завтра.

– Покидаем Саламин, – ответил на его вопрос Фемистокл, – и уходим к перешейку.

– Но в этом случае мы не сможем встретиться с врагом. Я уверен, что, если мы уйдем отсюда, флот рассеется, каждая эскадра со своим командующим отправится защищать свое собственное государство или искать безопасное место независимо от остальных. Мы никогда больше не сможем собрать силы. Результат – неизбежный распад союзного флота. Ни Эврибиад, ни кто-то другой ничего не смогут сделать, чтобы предотвратить этот распад.

Мнесифил так пылко и красноречиво расписывал опасность, что произвел на Фемистокла неизгладимое впечатление. Фемистокл ничего не ответил, но, судя по выражению лица, склонен был принять точку зрения Мнесифила. Мнесифил убеждал его немедленно отправиться к Эврибиаду и попытаться заставить того отменить решение совета. Фемистокл не высказал ни согласия, ни отказа, но сошел в лодку и приказал гребцам отвезти его к галере Эврибиада. Мнесифил, добившись своей ближайшей цели, отплыл на свой корабль.

Лодка Фемистокла подошла к галере Эврибиада, и Фемистокл крикнул, что хочет поговорить с главнокомандующим по очень важному делу. Когда доложили Эврибиаду, он пригласил Фемистокла к себе. Фемистокл поднялся на борт и в разговоре с командующим привел доводы Мнесифила, а именно: если флот покинет нынешнюю позицию, разные эскадры неизбежно разделятся и никогда больше вместе не соберутся. Фемистокл упорно убеждал Эврибиада созвать новый совет, чтобы изменить решение и вместо отступления дать бой персам при Саламине.

Фемистоклу удалось убедить Эврибиада, и немедленно приняли меры к созыву нового совета. Прямо среди ночи послали гонцов к главным командирам флота с приглашением немедленно собраться на корабле главнокомандующего. Лишь недавно распущенные командиры разволновались. Коринфяне, довольные решением покинуть Саламин, предположили, что план собираются пересмотреть, и явились на совет, полные решимости противостоять такой попытке.

Когда все прибыли, Фемистокл сразу открыл дискуссию, даже не дав возможности Эврибиаду объяснить, почему вновь созван совет. Один из коринфских командиров прервал его и укорил за поспешность. Фемистокл ответил коринфянину колкостью на колкость и продолжил свою речь. Он убеждал совет пересмотреть предыдущее решение и остаться у Саламина. Но теперь Фемистокл приводил аргументы, отличные от тех, которыми убедил Эврибиада. Он не мог в глаза обвинить командиров в том, что, покинув Саламин, они бросят союзников и уйдут к своим берегам. Это только оскорбило бы их, вызвало враждебность и заставило бы противостоять любому его предложению.

Поэтому Фемистокл выдвигал другие причины.

– Саламин – гораздо более выгодная позиция, чем побережье перешейка, – говорил он. – Здесь маленькому флоту удобнее ожидать атаки превосходящих сил. У Саламина мы частично защищены с флангов материковыми мысами, на нас можно напасть только спереди, где подходы очень узкие. У перешейка, наоборот, длинное, незащищенное побережье без всяких выступов. От сухопутной армии флоту все равно не будет серьезной поддержки, и он окажется в уязвимом положении. Кроме того, многие тысячи людей бежали на Саламин в поисках убежища, и бросить их – значит предать.

Это и была та главная причина, по которой афиняне так сильно не желали покидать Саламин. Несчастными беженцами, которыми кишел остров, были их жены и дети; именно они были бы обречены на страшную смерть, если бы флот отступил. Коринфяне, учитывая, что Афины уже потеряны, считали сумасшествием медлить в окрестностях руин, когда еще можно спасти другие города в других областях Греции. Оратор от коринфян сердито оборвал Фемистокла:

– Тому, кто не имеет родины, следовало бы молчать. Раз ты не представляешь государство, у тебя больше нет права участвовать в наших советах.

Этот жестокий отпор возмутил Фемистокла и пробудил в нем гнев против коринфянина. Он осыпал противника упреками и в заключение сказал, что у афинян есть двести кораблей, поэтому они все еще государство. Такая мощная сила дает им гораздо больше прав быть выслушанными на общих советах, чем любому коринфянину.

Затем Фемистокл обратился к Эврибиаду с мольбой остаться у Саламина и дать сражение персам, так как это единственная надежда на спасение Греции. Он заявил также, что афинская часть флота никогда не отойдет к перешейку. Если остальные командующие решат уйти к Истму, афиняне заберут всех (кого смогут) беженцев с Саламина и берегов Аттики; пробьются к Италии, где имеют право на некоторые территории, чтобы основать там новое государство, а Грецию покинут навсегда. Если эти доводы Фемистокла и не убедили главнокомандующего Эврибиада, то заявлением о том, что афинские корабли покинут флот, он был встревожен. Поэтому Эврибиад решительно высказался за то, чтобы флот остался у Саламина. В конце концов и остальные командиры согласились с этим решением, и совет был распущен. Все вернулись на свои корабли. Близилось утро. Всю ночь моряки пребывали в волнении и тревоге, всем не терпелось узнать результаты переговоров. Сознание торжественности решительного момента, преобладавшее ночью, к заре сменилось ужасом из-за случившегося землетрясения, которое чувствовалось не только на суше, но и на море. Люди сочли это явление грозным предупреждением небес. Чтобы умиротворить богов, решили немедленно принести жертвы и совершить особые обряды.

Тем временем персидский флот, который мы оставили в проливах между Эвбеей и материком близ Фермопил, обнаружил исчезновение греческого флота и последовал за врагом на юг через пролив Эврип, обогнул мыс Суний (южный мыс Аттики), а затем, двигаясь на север вдоль западного побережья Аттики, подошел к Фалерну, находившемуся недалеко от Саламина. Завершив дела в Афинах, Ксеркс решил отправиться на встречу с флотом по суше.

Полный успех персидской кампании теперь казался неизбежным. Вся местность к северу от полуострова покорилась персам. Будучи отброшенной со всех позиций, греческая армия отошла к Истму в надежде остановить наступление победоносного врага. Командующие персидским флотом, гоня греческие эскадры из пролива в пролив, наконец увидели беглецов в заливе у Саламина, их последнем убежище. Казалось, греки только и ждут, чтобы их флот уничтожили.

Ксеркс, как только прибыл в Фалерн, созвал большой военный совет на борту одного из кораблей с целью назначить план и время атаки.

Созыв этого совета и само обсуждение были организованы с большой помпой. Собрали командиров всех наций, представленных в армии и флоте, персидских военачальников и знать. На предназначенном для совета корабле провели тщательную подготовку к приему столь важных гостей. Установили трон для царя и сиденья для командующих согласно их рангу. Особое место было предназначено Артемисии, царице Карии, которая была одним из самых выдающихся адмиралов. Мардоний, по этикету царских советов того времени, присутствовал в качестве представителя царя и руководителя обсуждения, то есть был посредником между царем и его советниками, поскольку сам монарх занимал слишком высокое положение и обращаться к нему напрямую не полагалось.

Когда подошло время начала дискуссии, царь приказал Мардонию опросить всех командующих: стоит ли атаковать греческий флот у Саламина. Мардоний выполнил приказ. Выступавшие с жаром высказались за нападение, приводя различные доводы для подтверждения своего мнения; они выразили желание немедленно нанести последний удар.

Наступила очередь Артемисии, и оказалось, что ее мнение сильно отличается от мнения остальных. В начале своей речи Артемисия извинилась перед царем за то, что осмеливается давать ему совет. Она сказала, что, будучи женщиной, не струсила, совершила не самые ничтожные деяния в прежних битвах, а потому надеется, что имеет право высказать свою точку зрения.

– Мардоний! Передай царю, – продолжала Артемисия, как и другие, обращаясь к Мардонию, – что, по моему мнению, не следует атаковать греческий флот у Саламина, а нужно уклониться от боя. Мне кажется, что сейчас морская битва не принесет никаких выгод, но подвергнет наш флот большой опасности. Правда в том, что греки, всегда свирепые воины, доведены до отчаяния своими потерями. Здесь эти люди так же превосходят на море твоих людей, как мужчина – женщину. Я уверена в том, что очень опасно сражаться с ними, когда они так разъярены и оскорблены. Что бы ни советовали другие, я не ручаюсь за то, что твои замыслы увенчаются успехом.

Кроме того, греки больше всего жаждут вступить в бой здесь, и не в наших интересах потакать им. Я знаю, что у них мало продовольствия на флоте и острове Саламин, а кормить им надо не только войска, но и множество обездоленных и беспомощных беженцев. Если мы предоставим их самим себе, отрезав пути к отступлению, то вскоре они окажутся в еще более бедственном положении. Или мы можем оставить их в покое и немедленно уйти к Пелопоннесу для взаимодействия с армией. Тогда мы избежим опасности сражения, и я уверена, что греческий флот никогда не посмеет последовать за нами и атаковать нас.

Члены совета прислушивались к неожиданной речи Артемисии с величайшим вниманием и интересом, но с очень разными чувствами. Среди собравшихся у Артемисии было много друзей. Они с тревогой и неловкостью слушали ее, так как прекрасно знали, что царь желает принять бой; боялись, что дерзкое и энергичное сопротивление царскому желанию навлечет на Артемисию царскую немилость. Были и другие, кто завидовал влиянию Артемисии, завидовал благосклонности к ней царя. Эти люди слушали ее с тайным наслаждением, ибо свято верили, что она навлечет на себя царский гнев, и ее постигнет опала. Но надежды и страхи врагов и друзей Артемисии оказались беспочвенными. Ксеркс не высказал недовольства. Наоборот, он восхитился искренностью и красноречием Артемисии, хотя заявил, что последует совету остальных командующих. Затем он распустил совет и отдал приказ готовиться к битве.

Прошло дня два. Греки, с самого начала очень неохотно подчинившиеся решению Эврибиада остаться у Саламина и дать персам бой, принятому под влиянием Фемистокла, с приближением решающего момента чувствовали все большее неудовольствие и тревогу. Недовольные стали выступать решительно и открыто; Фемистокл испугался, как бы некоторые из командиров не подняли мятеж и не покинули бы позицию у Саламина. Чтобы предотвратить дезертирство, Фемистокл решился на отчаянную уловку.

У Фемистокла был раб по имени Сикинн, умный и образованный человек, учитель его детей. В древности часто случалось так, что образованные люди из-за военных конфликтов попадали в рабство, а на своей родине до пленения они занимали такое же высокое общественное положение, как их хозяева. Фемистокл решил послать Сикинна в персидский флот с вестью, которая заставила бы персов принять меры к тому, чтобы греческий флот не рассеялся.

Снабдив раба секретными инструкциями, с наступлением ночи Фемистокл посадил его в лодку и приказал гребцам плыть туда, куда им укажут. Лодка тихо отошла от галеры Фемистокла и, стараясь держаться подальше от стоявших на якорях греческих кораблей, поплыла на юг по направлению к персидскому флоту. Когда лодка приблизилась к персидским кораблям, Сикинн попросил, чтобы его провели к командующему. Во время беседы он сообщил, что прислан Фемистоклом, адмиралом афинской части греческого флота.

– Мне поручено передать тебе, – добавил Сикинн, – что Фемистокл считает дело греков проигранным и готов перейти на сторону персов. Но, учитывая его положение на флоте, он не может сделать это открыто. Поэтому он послал меня сообщить тебе, что греческий флот разобщен и беспомощен из-за разногласий между командирами, всеобщего уныния и отчаяния. Некоторые эскадры намереваются тайно бежать; но если ты предотвратишь дезертирство, заперев пролив, то отрежешь им путь к отступлению, и весь флот неизбежно попадет в твои руки.

Выполнив поручение, Сикинн спустился в свою лодку и вернулся к греческому флоту так же тайно, как его покидал.

Персы решили немедленно принять меры, предложенные Фемистоклом, чтобы предотвратить побег части греческого флота. Между Саламином и побережьем Аттики (к востоку от Саламина) лежал островок Пситталия, контролировавший пролив между Саламином и материком. Ночью персы послали корабли на захват Пситталии. Так они надеялись предотвратить отход греческих кораблей в этом направлении. Персы предполагали, что главным театром военных действий станут именно окрестности Пситталии, а потому островку предстояло стать убежищем для поврежденных кораблей и раненых воинов, которые устремятся к ближайшей суше. Захват Пситталии казался очень важным шагом. Одновременно персы послали еще один большой отряд кораблей к перешейку с приказом расположиться так, чтобы не пропустить ни один греческий корабль, попытавшийся обойти Саламин и уйти через северо-западный пролив. Эти меры обеспечили полное окружение греческого флота, хотя у персов не было полной уверенности в том, что ни одному греческому кораблю не удастся сбежать со сцены.

Первое известие об окружении принес грекам военачальник Аристид, которому ночью с большим трудом удалось пробиться к греческому флоту с острова Эгина через ряды персидских галер. В прежних политических распрях, бушевавших в Афинах, Аристид был главным соперником Фемистокла. В тех конфликтах он потерпел поражение и был изгнан из Афин. Сейчас ему удалось с огромным риском пробиться сквозь вражеские ряды, чтобы сообщить соотечественникам о нависшей над ними опасности и попытаться спасти их.

Когда Аристид прибыл на греческий флот, командующие совещались, в гневе осыпая друг друга упреками. Причина жарких споров была все та же: отходить к перешейку или остаться на месте. Аристид вызвал с совета Фемистокла, крайне удивленного неожиданным появлением давнего врага. Аристид начал разговор с того, что в такой опасной ситуации им следует забыть о личной вражде и соперничать лишь в том, как лучше защитить свою родину. Он сказал, что приплыл с Эгины с целью присоединиться к флоту и оказать любую помощь, какую способен, и что бесполезно теперь спорить о том, следует ли отходить к перешейку, поскольку это уже невозможно.

– Флот окружен, – добавил Аристид. – Персидские корабли со всех сторон. Я еле пробился сквозь их ряды. Даже если весь совет и сам Эврибиад полны решимости отойти к перешейку, им это не удастся. Вернись и скажи им, что они должны обороняться здесь – выбора у них нет.

В ответ Фемистокл сказал, что очень доволен сообщением Аристида.

– Персы заняли нынешние позиции благодаря известию, которое я сам послал им. А сделал я это для того, чтобы принудить к битве тех греков, которые не желают сражаться, – ответил Фемистокл. – Но ты сам должен выйти к собранию и передать эту весть командующим. Они не поверят, если услышат ее от меня. Иди и расскажи, что ты видел.

Аристид вошел к собравшимся и сообщил, что покинуть Саламин теперь невозможно, поскольку море к западу охраняется рядами персидских галер, готовых перехватить любой греческий корабль. Он сам только что приплыл с Эгины, с трудом проскользнув сквозь строй персидских кораблей, хотя добирался на маленькой лодке под покровом ночи. Сомнений у него нет – греческий флот полностью окружен.

Сказав это, Аристид удалился. Хотя он мог выступить свидетелем, принимать участие в дебатах права не имел.

Весть Аристида вызвала колоссальное волнение, но вместо того, чтобы привести к согласию, внесла еще больший разлад. Те, кто раньше желал отступить, теперь пришли в бешенство оттого, что им не дали использовать такую возможность, пока она еще была. Другие не поверили Аристиду и все еще хотели покинуть Саламин. Но были и третьи, укрепившиеся в своей решимости остаться и радовавшиеся тому, что дезертирство стало невозможным. Дебаты были жаркими и бестолковыми из-за того, что все в разной мере верили сообщению Аристида. Многие вообще не поверили. Это хитрость афинской партии (утверждали они) и тех, кто поддерживает афинян в их усилиях удержать флот на нынешней позиции.

Сомнения в истинности сообщения Аристида вскоре были развеяны новым неоспоримым свидетельством: пока продолжались дебаты, пришла весть о том, что со стороны персидского флота подошла большая триера. Она оказалась греческим кораблем с острова Тенос, который Ксеркс в процессе своих завоеваний то ли захватил, то ли присоединил, чтобы пополнить свои армии. Командир корабля, не желая сражаться против своих соотечественников и воспользовавшись ночной тьмой, дезертировал из персидского флота и привел свой корабль к грекам. Звали командира Парет. Он подтвердил слова Аристида, уверил греков в том, что они полностью окружены и им остается готовиться к атаке, назначенной на утро. Прибытие этой триеры сослужило хорошую службу грекам: положило конец бесполезным спорам и объединило в подготовке к отражению атаки. Греки были бесконечно благодарны Парету и его товарищам, предприимчивым и мужественным, за решение в таких обстоятельствах разделить с ними грядущую опасность. После сражения они приказали выгравировать все их имена на священном треножнике, который послали к оракулу в Дельфы, где он долго хранился памятником этому образцу патриотизма и преданности.

Ночью энергично велась подготовка к битве на кораблях обоих флотов. Разрабатывались планы, отдавались приказы, проверялось и размещалось на палубах, чтобы быть под рукой, оружие. Командиры и солдаты обменивались просьбами и распоряжениями на случай своей гибели. Командиры и более сильные духом старались подбодрить и воодушевить слабых и нерешительных. Те, кто дрожал от страха перед предстоящей битвой, делали вид, что сгорают от нетерпения.

Ксеркс приказал поставить свой трон у подошвы горы на материке, чтобы лично наблюдать за битвой. Вокруг него собралась охрана и слуги; среди них секретари и писцы с письменными принадлежностями, чтобы увековечить грядущую битву и записать имена тех, кто отличится смелостью или успехами. Ксеркс справедливо полагал, что приготовления, о которых осведомлен весь флот, послужат стимулом для командующих, заставят их сражаться с удвоенным пылом. Записи под личным присмотром повелителя служили не только для награждения, но и для наказания. Командиры, потерявшие свои корабли, часто спасались на берегу. Их ловили, приводили к трону Ксеркса, где им предстояло искупить свою вину или расплатиться за постигшее несчастье: их безжалостно обезглавливали на месте. Часто так казнили и греческих командиров, сражавшихся против соотечественников по принуждению персов, но делавших это недостаточно успешно.

Перед утренней зарей Фемистокл собрал на берегу Саламина как можно больше воинов и обратился к ним с речью, традиционной для греческих военачальников перед битвой. Он сказал им, что в грядущей битве результат будет зависеть не от соотношения численности противников, а от их решимости и героизма. Он вспомнил примеры того, как маленькие отряды, объединенные строгой дисциплиной, мужественные и энергичные, побеждали превосходящего врага. Да, персы многочисленнее, признал Фемистокл, но он уверен в победе, если греки будут преданно повиноваться приказам и действовать согласованно и смело, претворяя в жизнь планы своих командиров.

Как только Фемистокл закончил свою речь, он приказал воинам возвращаться на корабли. Затем флот выстроился в боевом порядке.

Несмотря на строгую дисциплину, свойственную греческим войскам любого рода, во время построения царили волнение и неразбериха, нараставшие с приближением решающего часа. Туда-сюда сновали корабли, сталкивались весла, бряцало оружие, звучали приказы командиров и отклики моряков. И в этом ужасном шуме огромные эскадры сближались; каждая сторона стремилась начать битву. Когда бой разгорелся, никто в точности уже не мог вспомнить, как он начался. Кто-то утверждал, что бой начал корабль, незадолго до сражения посланный на Эгину за помощью и утром возвращавшийся через ряды персидских кораблей. Другие говорили, что греческая эскадра атаковала персов, а у некоторых так разыгралось воображение, что они описывали женскую фигуру в утреннем тумане, манящую греков в бой. Они даже слышали ее голос: «Вперед! Вперед! Не время медлить!»

Вскоре во всех углах Саламинского пролива бушевало сражение, яростное, отчаянное, смертельное. Редко человеку удавалось видеть что-либо подобное и вряд ли довелось бы увидеть снова. В современных сражениях дым орудий вскоре заволакивает сцену сражения непроницаемой пеленой, за грохотом артиллерии не слышно других звуков. Вследствие этого невозможно ни увидеть, ни услышать истинные ужасы войны. Дым и канонада надежно скрывают страшную картину. Но ничто не могло помешать Ксерксу, наблюдавшему бой со своего трона. Воздух был прозрачен, небеса чисты, на море никакого волнения; в конце сражения обстановка была такой же, как в его начале. Ксеркс мог следить за каждым кораблем; он видел, кто наступал, а кто отступал. Среди сотен вступивших в бой кораблей царь мог наблюдать за каждой отдельной схваткой от начала до конца. Он видел, как воины дерутся на палубах, как ломается оружие, как уносят раненых, как, словно насекомые, барахтаются на гладкой поверхности моря упавшие в воду. Он видел относимые к берегам обломки, захваченные корабли, которые победители тянули в безопасное место; экипажи их были перебиты, сброшены за борт или уведены в рабство.

Один инцидент крайне заинтересовал и взволновал Ксеркса, хотя он не понял, что там произошло на самом деле. А произошло вот что: Артемисия применила одну из своих военных хитростей. Необходимо напомнить, что среди командиров персидского флота у Артемисии было много врагов. Многие завидовали почестям, которые оказывал ей царь, и ее влиянию на него. Эти ревность и зависть отчетливо проявились на большом военном совете, когда царица высказала свое мнение о предложениях других командующих. Среди самых решительных ее врагов был капитан по имени Дамасифим. Артемисия успела поссориться с ним, еще когда флот проходил через Геллеспонт. Хотя страсти на время поутихли, стороны сохранили враждебные отношения.

Случилось так, что в битве при Саламине корабли, на которых находились Артемисия и Дамасифим, сражались в одной части залива. Когда бой достиг своей кульминации, галера под командованием Артемисии и еще несколько ее кораблей, вероятно, в пылу преследования оторвались от остальных персидских галер. На помощь грекам неожиданно подошли их соотечественники. Персы, оказавшись в большой опасности, начали отступать, преследуемые греками. Мы называем отступающие корабли персидскими, поскольку они сражались за персов, но на самом деле это были корабли из стран Эллады, которые Ксеркс подкупом или силой привлек на свою службу. Греки отличали противников по персидским флагам на их кораблях.

В сумятице отступления Артемисия заметила, что ближайшая к ней персидская галера принадлежит Дамасифиму. Она немедленно приказала спустить персидский флаг, применила несколько хитростей, позволявших принять ее корабль за греческую галеру, и начала действовать так, словно была одним из преследователей. Она подвела свою галеру к галере Дамасифима, приказала команде атаковать и потопить корабль, заявив, что только так они могут спасти свои жизни. Ее воины атаковали противника с дикой яростью. Афиняне, находившиеся поблизости, увидели, что Артемисия атакует персидский корабль, сочли ее своей и ринулись дальше, бросив корабль Дамасифима на милость Артемисии. Ее милость была такова, какую можно ожидать от женщины, добровольно принявшей на себя командование военной эскадрой, не на жизнь, а на смерть сражавшейся с такими жестокими воинами, как греки, и считавшей все это увеселительной прогулкой. Артемисия и ее воины убили Дамасифима вместе со всем экипажем, потопили корабль, а когда опасность миновала, вернулись к персидскому флоту. Возможно, Артемисия не питала враждебных чувств к экипажу злополучного корабля, но она сочла разумным не оставлять живых свидетелей.

Ксеркс с нескрываемым удовольствием и интересом следил за этой схваткой. Он видел, как галера Артемисии напала на какой-то корабль, но полагал, что это вражеский корабль. Правда, возникли сомнения, принадлежал ли нападающий корабль Артемисии. Командиры, окружавшие Ксеркса, уверяли, что кораблем командовала Артемисия. Они узнали его по некоторым особенностям корпуса. Ксеркс стал следить за развитием боя с еще большим интересом, а когда увидел результат, осыпал Артемисию похвалами, заметив, что мужчины в его флоте ведут себя как женщины, тогда как единственная женщина действует как мужчина.

Таким образом, хитрость Артемисии сработала дважды. Были обмануты и греки, и персы, а она выиграла от обоих обманов. Царица спасла свою жизнь, заставив греков поверить, что она их друг, и прославилась среди персов, заставив их поверить, что потопленный ею корабль – вражеский.

Хотя эта и другие сцены сражения приносили Ксерксу немалое удовольствие, постепенно его любопытство и интерес сменились нетерпением, раздражением и яростью, поскольку повсюду греки начинали побеждать. Несмотря на распри и взаимную враждебность командиров на советах, когда пришло время действовать, воины проявляли слаженность, решительность и твердость, а также хладнокровие, осторожность и дисциплину. В конце концов ряды персов дрогнули и везде они были вынуждены отступать. Поразительный пример неукротимой смелости, свойственной в подобных обстоятельствах грекам, проявил Аристид. Читатель помнит, что персы ночью овладели островом Пситталия, находившимся почти в центре сражения, с двойной целью: использовать его в качестве убежища в ходе битвы и не допустить, чтобы то же самое сделал враг. У Аристида сейчас не было своих кораблей. Он был изгнан из Афин по наущению Фемистокла и других своих недоброжелателей. Он явился к Саламину с Эгины в одиночестве, чтобы рассказать соотечественникам о том, что они окружены персидским флотом. Когда началось сражение, его оставили зрителем на побережье Саламина. Охранять берег остался и небольшой греческий отряд. В ходе битвы, когда Аристид понял, что помощь этого отряда вряд ли понадобится грекам, он взял на себя командование, на лодках или галере перевез людей через пролив и высадился с ними на Пситталии. Они захватили остров и убили всех воинов, которых оставили там персы.

К исходу дня выяснилось, что греки одержали победу, но этой победы было недостаточно, чтобы заставить персов уйти навсегда. Хотя огромное количество персидских кораблей было уничтожено, многие уцелели и ночью ушли на свою стоянку в Фалерн. Грекам было не до них. Весь следующий день они собирали рассеявшиеся корабли из своего флота, ремонтировали их, заботились о раненых; выполняли много неотложных дел, которые всегда найдутся на флоте после битвы, даже если одержана победа. Греки точно не представляли состояние персидского флота, осталась ли опасность возобновления битвы на следующий день, и потому все свои силы бросили на укрепление обороны и перегруппировку флота для подготовки к любому повороту событий.

Однако Ксеркс не собирался возобновлять военные действия. Поражение в этой битве нанесло окончательный удар по его надеждам на продолжение завоевания Греции. Он тоже заставил своих людей срочно перегруппировывать уцелевшую часть флота, а сам, подавленный и отчаявшийся, обдумывал планы, но не новых сражений, а безопасного и быстрого возвращения домой, в Сузы.

Повсюду ветры и течения несли в Средиземное море обломки судов, спутанный такелаж, сломанные весла, разнообразное оружие, раздувшиеся трупы. В конце концов многие из этих скорбных свидетельств недавней битвы прибились к берегам Африки – берегам варварской страны, называемой Колиада. Дикари вытаскивали обломки на песок, использовали их как топливо для своих костров, радовались неожиданным приобретениям, хотя не подозревали, какой страшной трагедии ими обязаны. Это обстоятельство напомнило грекам древнее пророчество, давным-давно произнесенное в Афинах, смысла которого они прежде не понимали. Пророчество было следующим:

«Колиадские жены на берегах Африки будут жарить пищу на персидских веслах».

Глава 12

Возвращение Ксеркса в Персию

Мардоний. – Его дурные предчувствия после битвы. – Уныние Ксеркса. – Мардоний обращается к царю. – Мардоний предлагает завершить завоевание Греции. – Результат обращения Мардония. – Ксеркс советуется с Артемисией. – Артемисия колеблется. – Ее совет Ксерксу. – Ксеркс прислушивается к совету Артемисии. – Его тревога усиливается. – Ксеркс начинает отступление. – Он отсылает свою семью. – Волнение на греческом флоте. – Преследование персов. – Спор военачальников. – Фемистокл остается в меньшинстве. – Еще одна военная хитрость Фемистокла. – Его послание Ксерксу. – Двуличность Фемистокла. – Отступление Ксеркса. – Ужасы отступления. – Страдания из-за голода. – Голод и болезни. – Ксеркс переходит Геллеспонт. – Судьба Мардония. – Ксеркс прибывает в Сузы. – Распутный образ жизни Ксеркса. – Три его сына. – Артаксеркс убивает своего брата. – Артаксеркс восходит на престол

Мардоний, как мы помним, был главнокомандующим войсками Ксеркса, вторым человеком после самого Ксеркса – командиром самого высокого ранга в греческом походе. В реальности он был вроде премьер-министра, на которого возлагалась ответственность почти за все действия по управлению военной кампанией. Люди такого положения, ожидая от своих властителей высочайших наград и почестей в случае успеха, всегда имеют причины для опасений в случае провала. Поэтому ночью после битвы при Саламине Мардоний был охвачен страхом. Нельзя сказать, что он не верил в будущий успех похода, если будет позволено его продолжить, но знал характер деспотов, правивших в те времена великими империями, и прекрасно понимал, что в любой момент могут появиться посланные Ксерксом стражи с приказом отрубить ему голову. Тревога Мардония усиливалась, так как подавленный и встревоженный после битвы Ксеркс явно обдумывал какой-то необычный план. Вскоре Мардоний заметил признаки того, что Ксеркс планирует отступление, и после долгих колебаний решился поговорить с царем, попытаться разогнать его тревоги и страхи, внушить более радужный взгляд на перспективы военной кампании. Мардоний обратился к царю так:

– Не отрицаю, что вчерашнее сражение прошло не так успешно, как мы желали, но это поражение, как и предыдущие бедствия, с которыми мы сталкивались, в конце концов не так страшно. Во время этого похода ты, владыка, неуклонно и триумфально продвигался вперед. Твои войска успешно преодолевали любое сопротивление на суше. С ними ты пересек Фракию, Македонию и Фессалию. Ты сломил самое отчаянное сопротивлене в Фермопильском ущелье, завоевал всю Северную Грецию, предал огню Афины. Поэтому ты не должен сомневаться в успехе похода. Мы видим, что все великие цели, которые ты поставил, достигнуты. Да, флот понес огромный урон, но мы должны помнить, что на армию, а не на флот возлагались наши надежды. Армия в безопасности, и греки не смогут привести на поле боя силы, которые нанесли бы ей серьезный ущерб.

Такими словами Мардоний стремился возродить дрогнувшие мужество и решимость царя, но обнаружил, что почти не добился успеха. Ксеркс молчал, задумчивый и угнетенный тревожными мыслями. Наконец Мардоний предложил ему (если царь считает нужным вернуться в Сузы), чтобы часть армии под его, Мардония, командованием завершила успешно начатый поход. Мардоний был убежден в том, что для этой цели ему хватит 300 тысяч воинов.

Казалось, это предложение произвело благоприятное впечатление на Ксеркса. В реальности его устроил бы любой план, открывавший ему возможность избежать опасностей, которые, по его мнению, угрожали ему со всех сторон. Ксеркс сказал, что посоветуется с другими военачальниками, так и сделал, но прежде, чем принять окончательное решение, решил посоветоваться с Артемисией. Он не забыл, что она рекомендовала ему не нападать на греков у Саламина. Как оказалось, ее совет был в высшей степени разумным. Поэтому царь решил снова выяснить ее мнение.

Ксеркс вызвал Артемисию и, отослав всех командиров и свое окружение, наедине обсудил создавшееся положение.

– Мардоний предлагает не заканчивать поход из-за последнего поражения, поскольку флот – не самая важная часть нашего войска, а армии не нанесено никакого урона. Он предлагает, чтобы в случае, если я решу вернуться в Персию, я оставил бы с ним триста тысяч воинов для завершения покорения Греции. Скажи мне, что ты думаешь об этом плане. Ты была так проницательна и дальновидна в отношении боя при Саламине, что я желаю знать именно твое мнение.

Артемисия подумала немного и сказала, что в таких сложных обстоятельствах очень трудно выбрать правильное решение, но, пожалуй, самым мудрым будет принять предложение Мардония.

– Поскольку он по собственной воле предлагает остаться и завершить покорение Греции, ты можешь без всякого риска для себя позволить ему попробовать. Главной целью вторжения в Грецию, как ты сам объявил, было сожжение Афин. Эта цель достигнута. Следовательно, ты выполнил задуманное и можешь вернуться домой с честью. Если попытка Мардония будет удачной, слава достанется тебе. Его победы будут рассматривать как успешное завершение начатого тобой. С другой стороны, если он потерпит поражение, вина и позор падут только на него. В любом случае ты сам, твои интересы и твоя честь в безопасности. Если Мардоний хочет взять на себя ответственность и риск, я предоставила бы ему такую возможность.

Ксеркс с готовностью принял точку зрения Артемисии: люди всегда с радостью принимают такой совет, который согласуется с их желаниями. Ксеркс решил немедленно вернуться в Персию и оставить Мардония завершать завоевание. Поэтому он решил пройти на север по суше в сопровождении большой части своей армии и всех высших командиров, у Геллеспонта передать Мардонию командование войсками, которым предстояло остаться в Греции, а с остальными пересечь Геллеспонт и вернуться в Персию.

Если паника является причиной побега, то побег, в свою очередь, усиливает панику. В соответствии с этим общим законом, как только Ксеркс решил бежать из Греции, его страхи усилились. Его постоянно мучали мысли о том, что с ним будет, если побег не удастся. Вдруг разрушится мост из кораблей, как тогда перейти Геллеспонт? Чтобы помешать греческому флоту отплыть на север и разрушить мост, Ксеркс решил как можно дольше скрывать собственное бегство. Для этого одновременно с быстрыми приготовлениями к отступлению по суше он привел свой флот и начал строить из кораблей плавучий мост от материка к острову Саламин. Он продолжал эти работы весь день, отложив побег до наступления ночи. Свою семью и родственников он погрузил на корабль Артемисии под ответственность испытанного и преданного придворного. Артемисия должна была как можно быстрее переправить их в Эфес, укрепленный город в Малой Азии, где, полагал Ксеркс, они будут в безопасности.

Подчиняясь приказам Ксеркса, ночью флот бросил строительство моста, все остальные приготовления и отплыл к Геллеспонту, чтобы защищать там плавучий мост до прибытия царя. На следующее утро греки, к своему величайшему изумлению, обнаружили, что враг исчез.

На греческом флоте воцарилось величайшее волнение. Командующие решили немедленно броситься в погоню. Подняли паруса, снялись с якорей, гребцы взялись за весла, и вся эскадра вскоре пришла в движение. Флот приблизился к острову Андрос, но сколько моряки ни вглядывались в далекий горизонт, нигде не было ни следа беглецов. Корабли подошли к берегу, и командиры собрались на суше на совещание, созванное Эврибиадом.

Начались дебаты, в ходе которых вновь вспыхнули вечные разногласия между афинянами и пелопоннесскими греками. Правда, теперь для разногласий появилась новая причина. Столица афинян сожжена, их страна разграблена, их жены и дети обречены на страдания в изгнании. Ничего не осталось у афинян, кроме надежд на отмщение. Разумеется, они наставали на том, чтобы обогнать персидские галеры, добраться до Геллеспонта прежде Ксеркса и разрушить мост, отрезав тем самым путь к отступлению. Эту тактику отстаивал Фемистокл. Эврибиад и пелопоннесские командиры не считали целесообразным доводить персов до крайности, раздражать их близким преследованием. Персы все еще грозный враг, и если расположены сейчас покинуть страну, то греки не должны мешать им. Разрушение моста послужит лишь тому, что враг останется на их земле. Фемистокл оказался в меньшинстве. Решено было позволить персам отступить.

Оставшись на совете в меньшинстве, Фемистокл пустился на одну из тех дерзких хитростей, которые отмечали всю его карьеру. Он послал второе лицемерное, якобы дружеское послание царю персов. Для выполнения поручения он использовал того же Сикинна, которого посылал на персидский флот накануне битвы при Саламине. Сикинну выделили галеру с избранным, преданным экипажем. С людей взяли торжественную клятву никому, ни при каких обстоятельствах не раскрывать суть их миссии. В этой компании Сикинн тайно, под покровом ночи покинул греческий флот и направился к побережью Аттики. Там он оставил галеру с экипажем, с двумя помощниками отправился к персидскому лагерю и напросился на беседу с царем. Удостоившись аудиенции, Сикинн сказал Ксерксу, что послан Фемистоклом, самым выдающимся греческим военачальником, чтобы сообщить следующее: греки намеревались поспешить к Геллеспонту и перехватить там царя, но он, Фемистокл, отговорил их из дружеских чувств к царю, которыми было вызвано и его предыдущее предупреждение перед Саламинской битвой. Благодаря настойчивости Фемистокла греческие эскадры останутся на своих позициях у южного побережья, и Ксеркс сможет спокойно покинуть Грецию.

Все это была ложь, но Фемистокл подумал, что его заверения сослужат ему хорошую службу: если в будущем его постигнет обычная судьба самых смелых и преуспевающих греческих военачальников и придется бежать из страны, спасая свою жизнь, важно наладить взаимопонимание с царем Персии заранее. Правда, взаимопонимание, основанное на притворстве, вряд ли может быть надежным. В реальности для греческого военачальника фальшивое обращение к персидскому царю для приобретения дружбы было подлым предательством.

Ксеркс продолжал двигаться на север. Местность, по которой шла армия, уже была разграблена ею в предыдущем походе к югу; теперь, по возвращении, было бесконечно трудно обеспечивать армию едой и водой. Сорок пять дней потратили персы на возвращение к Геллеспонту, и все это время армия испытывала все большие лишения. Измученные, страдающие от голода воины постоянно страшились нападения врагов. Тысячи больных и раненых, поначалу пытавшихся следовать за армией, по мере движения войск постепенно теряли всякую надежду. Некоторых оставляли на стоянках; другие падали на обочинах там, где силы окончательно покидали их; повсюду, загромождая дороги, валялись сломанные колесницы, мертвые или умирающие вьючные животные, трупы солдат, которых некому было хоронить. Короче говоря, все дороги, ведущие к северным провинциям, представляли ужасную картину, столь обычную для отступающей огромной армии.

Голод доводил людей до крайностей. Они ели корни и стебли растений, обдирали кору с деревьев и пожирали ее в тщетной надежде хоть немного, ненадолго поддержать жизненные силы. В таких случаях возникают некоторые формы заразных болезней, быстро довершающих то, на что одному голоду понадобилось бы гораздо больше времени. Как и следовало ожидать, разразились сыпной («лагерный») тиф, холера и другие страшные болезни. К Эгейскому морю подошла доведенная до последней степени страданий, разлагающаяся, отчаявшаяся толпа.

Наконец, Ксеркс с жалкими остатками своей армии прибыл в Сест на берег Геллеспонта. И обнаружил разрушенный мост. Ветры и штормы уничтожили то, что решили пощадить греки. Огромное сооружение, стоившее стольких трудов и времени, совершенно исчезло, не оставив никаких следов, кроме полузасыпанных песком обломков на берегу.

Под рукой было несколько маленьких лодок. Ксеркс погрузился в одну из них, его помощники – в другие, и, бросив изголодавшихся, больных воинов, они благополучно достигли азиатских берегов, Абидоса.

Из Абидоса Ксеркс отправился в Сарды, а из Сард очень быстро добрался до Суз. Мардоний остался в Греции. Он был полководцем с огромным опытом военных кампаний и, предоставленный самому себе, без труда перегруппировал армию и привел ее в боевое состояние. Но свои планы претворить в жизнь он не сумел. После многочисленных приключений, успешных и неудачных, которые мы не будем здесь описывать, он проиграл решающее сражение и был убит на поле боя. Персидской армии пришлось отказаться от дальнейшей борьбы, и она навсегда была изгнана из Греции.

В Сузах, в своих дворцах, Ксеркс чувствовал себя в безопасности, и это наполняло его радостью. Он вспоминал лишения, природные бедствия, другие опасности и благодарил судьбу за счастливое избавление. Он преисполнился решимости никогда больше не подвергать себя таким рискам. Он вкусил славы, теперь посвятит свою жизнь удовольствиям. Не следует ожидать от такого человека особой разборчивости в методах достижения удовольствий и в компаньонах, с которыми он желал бы разделить свои удовольствия. Вскоре жизнь царя превратилась в непрерывную цепь развлечений, пиров и пороков. Ночные увеселения затягивались до следующего утра и плавно перетекали в следующую ночь. Управление страной попало всецело в руки его министров. Он пренебрег всеми своими обязанностями ради утоления своих непомерных аппетитов и страстей.

У Ксеркса было три сына, которые могли считаться наследниками трона: Дарий, Гистасп и Артаксеркс. Гистасп жил в соседней провинции, остальные дома. При царском дворе находился выдающийся военачальник, которого звали, как и дядю царя, Артабаном. Как мы помним, дядя Артабан изо всех сил пытался отговорить Ксеркса от похода на Грецию, но он исчез из вида, когда царь отослал его в Сузы при первом переходе через Геллеспонт. Второй Артабан был командиром царских телохранителей и, следовательно, исполнителем царских приказов. Обустроившийся в своем дворце, окруженный родней и защищенный Артабаном и его гвардией, монарх верил в то, что все тяготы и неприятности позади, а впереди долгая, счастливая жизнь в удовольствиях и безопасности. Но он глубоко заблуждался. Опасность уже нависла над ним: Артабан замышлял его уничтожение.

Однажды в разгар пирушки Ксеркс из-за чего-то рассердился на своего старшего сына Дария и приказал Артабану убить его. Артабан отказался подчиниться. Царь был пьян, когда отдавал этот приказ, и Артабан полагал, что, протрезвев, он ничего не вспомнит. Однако царь не забыл. На следующий день он спросил, почему не был выполнен его приказ. Артабан испугался за собственное благополучие и решил немедленно приступить к выполнению давно задуманного плана по уничтожению всей семьи Ксеркса и собственному воцарению. Начальник охраны смог вовлечь в свои интриги самого доверенного царедворца, с его помощью проник ночью в спальню царя и убил его во сне.

Оставив окровавленное орудие убийства рядом с жертвой, Артабан бросился в спальню Артаксеркса, разбудил его и возбужденно сказал, что его венценосный отец убит и убил его Дарий.

– Он убил его, – продолжал Артабан, – чтобы завладеть троном, а чтобы утвердиться во власти, он намерен убить тебя. Вставай и защищай свою жизнь.

У Артаксеркса начался приступ ярости. Он схватился за оружие, бросился в апартаменты ни в чем не повинного брата и зарубил его на месте. Затем произошли другие страшные убийства. Среди жертв резни оказались Артабан и все его приспешники. Затем Артаксеркс спокойно овладел троном и стал царствовать вместо своего отца.

Примечания

1

История Камбиза изложена в первой главе книги «Дарий Великий».

2

Более детальное описание ее поступка приводится в истории Дария.

3

Плутарх, рассказывая об этих событиях, дает имя Артобазана в другой орфографии. Мы используем имя, данное Геродотом.

4

Есть основания полагать, что Скиллий сбежал ночью на лодке, но таким образом, чтобы возникли слухи о его подводном плавании.

Content

Джекоб Эббот
Ксеркс. Покоритель Вавилона

Глава 1 Мать Ксеркса

Глава 2 Египет и Греция

Глава 3 Дебаты о предполагаемом вторжении в Грецию

Глава 4 ПОдготовка к нападению на Грецию

Глава 5 Переправа через Геллеспонт

Глава 6 Парад войск в Дориске

Глава 7 Подготовка греков к обороне

Глава 8 Вступление Ксеркса в Грецию

Глава 9 Сражение при Фермопилах

Глава 10 Предание огню Афин

Глава 11 Битва при Саламине

Глава 12 Возвращение Ксеркса в Персию

Примечания