Фейбер Мишель

Огненное евангелие

Огенное евангелие

Миф о Прометее

Мишель Фейбер

Огненное евангелие

Прометей (др. — греч. Προμηθεύς) — древнегреческий титан, защитник смертных от произвола богов, подаривший людям огонь и жестоко наказанный за это Олимпом. Образ Прометея всегда привлекал к себе лучшие умы мировой культуры: от древнегреческого Эсхила до Дж Байрона, П.Шелли и Дж. Апдайка в литературе, Ф. Листа и А. Скрябина в музыке, Тициана в живописи. В «Огненном евангелии» Мишеля Фейбера этот миф не сразу очевиден: непритязательный университетский профессор, с брюшком и сбежавшей невестой, по чистой случайности становится обладателям древней рукописи, способной подорвать основы христианства. Почему такой «герой» решается опубликовать такую «бомбу»: из честолюбивого желания прославиться, разбогатеть и утереть нос более пронырливым коллегам? Или все-таки ради великой идеи, желая «зажечь факел разума» и «усовершенствовать человечество»?.. Поедая бесчисленные «твиксы» и «сникерсы», запивая их алкоголем из крошечных бутылочек в мини-баре отеля, пережив покушение и оказавшись в руках экстремистов, современный Прометей открывает все свои тайны… Кроме того, «Огненное евангелие» является безусловной сатирой на современный издательский бизнес, остроумно и тонко раскрывающей незамысловатые секреты того, как «лабаются» бестселлеры и новомодные литературные звезды!

Моя неизменная благодарность Еве

БЫТИЕ

И я также свидетельствую всякому слышащему слова пророчества книги сей: если кто приложит что к ним, на того наложит Бог язвы, о которых написано в книге сей.

Иоанн из Патмоса[1]

Куратор музея распахнул очередную старинную дверь, и, словно по команде, с нее сорвалась львиная голова. Большая каменная голова, высеченная в незапамятные времена, обрушилась на пол. Брызнули осколки керамической плитки. Голова докатилась до левой лапы и замерла с разинутой пастью и отбитыми передними клыками, свирепо уставившись в мозаичный потолок.

— Невероятно, — сказал Тео, чувствуя, что ситуация требует экспрессивного выражения.

— В порядке вещей, — мрачно отозвался куратор. — Мародеры хотели прихватить и эту голову. В ход пошли топоры, лом, даже огнестрельное оружие. Кто-то выстрелил в львиную шею и после рикошета получил пулевое ранение в ногу. Его дружков это только повеселило. В результате они переключились на другой экспонат.

Тео вошел в оголенный зал с опущенными глазами, словно склоняя голову перед безмерной печалью Аллаха в этом оскверненном святилище, а может, просто восхищаясь затейливым орнаментом. На самом деле его взгляд искал следы крови. Здесь, помимо случайного ранения, были и убийства. Но с тех пор полы здесь подмели и протерли. Правда, недостаточно тщательно. Здесь и там поблескивало стекло, валялись осколки глиняной посуды, какие-то лоскуты.

Куратору тоже досталось в этой передряге. В самом центре наспех сделанной повязки на лбу, больше похожей на подгузник, виднелось розоватое пятно крови, никак не сочетавшееся с темно-серым двубортным костюмом, дорогими туфлями и очень смуглым лицом. Зачем бинтоваться допотопным подгузником, когда можно наложить пару швов и заклеить рану бактерицидным пластырем?

«Выпендривается», — подумал Тео, понимая, что это в высшей степени немилосердно.

Перед ним настоящая жертва, сомневаться не приходится. Но существует тонкая грань между жертвой трагических обстоятельств и прирожденным неудачником. Прирожденные неудачники вызывают раздражение: бродят с видом побитой собаки и нелепой повязкой на голове. Они притягивают беду, и не столь уж важно, идет война или нет, нимб незаслуженного страдания в результате им обеспечен. В кураторе Тео сразу заподозрил человека этого сорта. Великая несправедливость войны и окровавленная повязка на голове придали ему статус мученика, и он старательно играл свою роль. Меланхолическая обреченность, которую газетчики любят описывать как «тихое достоинство», сквозила в каждом его слове, в каждом жесте.

«Не я, черт возьми, испоганил твою страну», — подумал Тео, и ему сразу сделалось совестно, хотя это была истинная правда. Он был лингвистом-исследователем из торонтского Института классических языков, а не каким-то бравым янки из захолустья. К тому же не американцы, а сами иракцы разграбили музей.

— Здесь лежали рукописи Оттоманской империи, — куратор говорил скорбно тихим монотонным голосом. — У нас были свитки эпохи династии Аббасидов. У нас было издание Корана 1787 года с пометками Екатерины Великой.

— Весьма печально, — сказал Тео.

— У нас была глиняная табличка из Урюка, одного из важнейших городов Месопотамии, с еще не расшифрованными руническими письменами.

— Трагично, — сказал Тео. А про себя подумал: «Только не надо мне рассказывать о значении Урюка. Я не вчера родился». И почему, спрашивается, он упрямо говорит по- английски, хотя Тео приветствовал его по телефону на безукоризненном арабском? Этот тип как будто желает подчеркнуть свою униженность в захваченной стране.

— У нас были брачные контракты седьмого века до нашей эры, — продолжал свою литанию куратор, подняв голову, отчего повязка сзади заломилась за воротничок. — Времен Сеннакериба.

— Ужасно, — сказал Тео. У него было нехорошее предчувствие: если не перехватить инициативу, то куратор наверняка напомнит ему о том, что Ирак — это колыбель цивилизации и что он был мирным плавильным котлом знаний и терпимости, еще когда большинство других народов находились в стадии варварского младенчества, бла-бла-бла. Все так, но Тео был не расположен выслушивать это от меланхоличного коротышки с подгузником на голове. — Послушайте, мистер Мухибб. Если это не слишком… э… резко с моей стороны… может, мы сосредоточимся на том, что у вас еще есть? В конце концов, именно поэтому я здесь.

— Они унесли все, все, — стенал куратор, заламывая руки. — Здесь не осталось ничего, что мародеры посчитали бы стоящим их внимания.

Тео вздохнул. Он привык к подобным протестам. Это были своего рода заклинания, рассчитанные на случайных свидетелей, в чьих головах могли зреть планы новых налетов. Чтобы выяснить, какие ценности спасены, какие экспонаты унесены в подвал или заблаговременно припрятаны музейными ра- ботинками у себя дома, посетитель должен завоевать доверие куратора, а это многочасовые разговоры и застолье с выпивкой, вот тогда правда начнет выходить наружу, один раритет за другим, и под конец Тео сможет еще раз вернуться к щедрому предложению своего института. Но он не был уверен, что у него хватит терпения пройти через эту тягомотину. Во-первых, он пытался похудеть, а обильный арабский ужин с множеством блюд никак не поспособствует уменьшению живота. К тому же первоначальное намерение завязать приятельские отношения с иностранными коллегами неожиданно утратило былой пыл. Каких-то сорок пять минут назад подружка сообщила ему по мобильному телефону, что ей нужно личное пространство, чтобы разобраться со своими жизненными приоритетами. Главным ее приоритетом, подозревал он, был атлетичный красавчик Роберт, фотографирующий живую природу.

— В пятницу я уже буду в Торонто, — ответил он ей, поджариваясь в мосульской пробке по пути в музей.

— Мне нужно мое пространство сейчас, — возразила она.

— Погоди… я-то чем тебе мешаю? — сказал он. — Я тут, ты там, совершенно одна. По крайней мере, хотелось бы так думать…

— Я хочу, чтобы ты понял. Когда ты вернешься, все может измениться.

— Все?

— Между нами.

— Тогда… зачем интриговать? Скажи сразу. — «Валяй, — подумал он про себя. — Говори прямо: зачем мне полнеющий академический сухарь, когда у меня есть поджарый фотограф, гоняющийся за гребаными антилопами?»

— Мне нечего сказать, кроме того, что мне нужно мое пространство, вот и все.

— Ну, что ж… (он чихнул, аллергическая реакция на дизельные выхлопы, смешанные с влажным воздухом)…можешь им подавиться.

У Тео, следовавшего за куратором через залы разграбленного музея, было сильное желание схватить его за грудки и заорать ему в лицо: «Вы берете эти деньги или не берете?

Все очень просто. Мы выставляем ваши сокровища в институте в течение пяти лет, а в обмен отстегиваем вам приличные деньги на реставрацию. Через пять лет в Ираке все устаканится, и отремонтированный музей получит назад свое добро. Так по рукам?»

— Извините. — Куратор жестом предложил ему остановиться и прислушаться. Со стороны главного входа донесся слабый стук в дверь.

Звонок не работал, как и система оповещения; динамики были вырваны с мясом, из стен повсюду торчали голые провода.

— Извините, — повторил куратор. — Пожалуйста, подождите здесь минутку. — Он поспешил назад, чтобы открыть неожиданному гостю.

Тео присел на опустошенный шкафчик полированного дерева, лежавший на боку, без ящичков с каталожными карточками. Он огляделся: комната была голой, если не считать того, что осталось от застекленной витрины, опилок и в дальнем углу неподъемного ассирийского крылатого быка на пьедестале, от которого разило мочой и дезинфицирующим средством. Он услышал, как открылась и закрылась массивная входная дверь. Хотелось закурить, чтобы скоротать ожидание. Ну не абсурд ли: в помещении, где еще недавно хозяйничали воры и отморозки, думать о том, чтобы не осквернить воздух сигаретным дымом?

Вдруг посыпались все оконные стекла. Раздались три или четыре мощнейших взрыва. По залам будто смерч пронесся, сопровождаемый ярчайшим светом и обжигающим жаром. Тео заморгал. Если бы не очки, он бы ослеп. Он опустил голову к коленям, на которые нападало битое стекло, и из волос посыпались новые осколки.

Он встал, и у него хватило ума удержаться от поползновения стряхнуть с себя мусор голыми ладонями. Вместо этого он решил отряхнуться как дрожащая собака. И обнаружил, что и без того дрожит.

Он сделал несколько шагов в сторону выхода, но потом благоразумно передумал. Снаружи раздавались крики и новые взрывы. Куратора с его нелепой повязкой, вероятно, разнесло по всей улице на сотни кусков, облепивших стены домов и случайные машины, как брызги грязи или свежие граффити. Тео посокрушался о том, что был таким сдержанным, мог бы проявить хоть чуточку тепла. Грех считать человека назойливой мухой за две минуты до его гибели. То-то и оно: в стране, где все наперекосяк, поди угадай, кому на роду написано докучать тебе до конца дней, а кто тебе дарит последние драгоценные мгновения своей жизни. В стране, где все наперекосяк, просто невозможно быть со всеми великодушным. Скорее сам станешь трупом или тебя заживо съедят паразиты в человечьем обличье.

На улице определенно стреляли. Ирак в данный момент своей истории изобиловал возбужденными людьми, которые не знали и не желали знать, где на карте мира находится город Торонто, и которые, неожиданно столкнувшись с молодым канадцем мужеского пола и не зная, что с ним делать, на всякий случай пальнули бы в него. Тео устремился к лестнице в центре здания. Он вспомнил про туалеты в подвальном помещении. Можно спрятаться в туалете или в кладовой, пока все не утихнет.

Спустившись до середины спиральной лестницы, он обратил внимание на то, что барельеф хорошо беременной богини, впечатлившей его еще при первой ходке вниз, пострадал от взрывов. Ее живот — неожиданно пустой — разломился, как яйцо. Он опустил взгляд на пол, где валялись отвалившиеся куски.

Среди каменного развала, почти выпавшие из ткани, в которую они были завернуты, лежали девять свитков папируса.

ИСХОД

— «25 классических джазовых композиций». Разве это не твои диски? — удивилась она.

— Нет, твои, — сказал он.

— Я их даже ни разу не слышала.

— Кто бы спорил. — Они стояли в прихожей квартиры, в которой прожили вместе четыре года и восемь месяцев. Книжный шкаф, после того как все его книги вынули, выглядел совсем сиротски: зияющие проемы светлого соснового дерева со случайно прикорнувшим самоучителем в бумажной обложке в углу. — И все же это не мои диски. Я их подарил тебе.

— Вот именно. Ты их купил, не я.

— Это был рождественский подарок, — он старался говорить ровным голосом. — Я подумал, что если начать с легких вещей, в которые почти любой сразу въезжает, то со временем ты начнешь ценить джаз.

— Мне не нужны «легкие вещи», — парировала она. — И твой снисходительный тон.

Он поставил коробку на пол и вернулся к сильно оскудевшей этажерке с компакт-дисками, где собранные ею музыкальные образцы уставились на него с безразличием единообразного рока. Образовались пустоты рядом с ее Брайаном Адамсом и группой REO Speedwagon там, где раньше были его Джон Адаме и Стив Райх; трудно себе представить, что почти пять лет они мирно пролежали бок о бок. Тео вынул диск «25 классических джазовых композиций» из алфавитного порядка, который он поддерживал со дня, когда они с Мередит съехались. (Р означала «Разное», Д — «Джаз». Он помнил свои колебания перед принятием этого решения так же ясно, как их первое занятие любовью.) Диск был в нераспечатанной целлофановой обертке.

— Ты даже не спросила, откуда у меня на лице эти порезы.

— Брился?

— А нос и лоб? Пожалуй, не мешало наложить несколько швов.

Она издала вздох. Так и быть, снизошла.

— Ну, и откуда же?

— Я был в музее Мосула, когда снаружи разорвалась бомба. Вылетели все окна. На меня посыпались осколки стекла.

Она отхлебнула кофе из кружки, которую сжимала так сильно, что ее узкое запястье побелело.

— Нам не следовало входить в Ирак, — сказала она.

— Ну да, так полагают многие, — заметил он сухо. — Включая тех, кто взорвал лимузин некоего политика рядом с музеем, где я в тот момент находился. Позже я узнал из новостей, что жена этого политика… э… разлетелась во все стороны. Ее голову обнаружили в вестибюле музея. Она пробила окно, как пушечное ядро, и отлетела от стены.

На Мередит это маленькое проявление сублимированной радости по поводу расчленения женского тела не произвело должного впечатления.

— Нам не следовало туда входить, — повторила она. — Никому, каким бы ни был предлог. Воевать, наводить порядок, предлагать деньги, вести переговоры, строить, качать нефть, делать новостные репортажи или документальные фильмы. Мы должны предоставить их самим себе. Там без нас хватало безнадежного отребья и безумцев, а мы сделали их еще безнадежнее и безумнее, так что нам лучше убраться оттуда к чертовой матери, предоставив им делать все, что они пожелают, и ближайшие сто лет даже не смотреть в их сторону.

Она задохнулась. В глазах стояли слезы. Он знал: от того, как он поведет себя сейчас, зависит ее потенциальный нервный срыв минут через десять, после чего, опустошенная, она будет искать утешения в сексе. Может, подождать? Нет, десять минут — это, пожалуй, слишком долго.

— Я снесу вещи к машине, — сказал он.

— Твоя девушка постаралась? — спросил Лоуэлл, когда они тронулись.

— В смысле?

Лоуэлл был товарищем Тео по университету. Он по-дружески мог помочь перевезти вещи на холостяцкую квартиру, но в таком эмоциональном деле его дружеского участия явно не хватало.

— Царапины на лице.

— Это от стеклянных осколков.

— Ясно.

— Я только что вернулся из Ирака. Город Мосул. Зашел в музей. Снаружи взорвалась бомба. Это было политическое убийство. Здание пострадало. Я тоже.

Лоуэлл засмеялся:

— Знаешь, отдыхать в зоне боевых действий…

— Я не отдыхал. Меня послал институт договориться об отправке к нам части экспозиции.

— Облом.

— Да. Особенно для иракцев, погибших при атаке террористов.

— Для них это в порядке вещей. И они отправляются прямиком на небо, правильно? Или в рай, или в нирвану, или как там они это называют. Я читал. Каждому парню — пятьдесят девиц на загляденье. Вот где шум- гам, аду и не снилось.

Тео улыбнулся в задумчивости. Ясно, что Лоуэлл не тот человек, с которым можно поделиться своим грандиозным открытием.

На заднем сиденье, среди книг и дисков, одежды и обуви, рядом с барахлящим плеером, который, казалось, был давно выброшен, велосипедным шлемом и керамической кружкой с рисунком из фильма «Там, вдали» лежал дипломат, а в нем — девять свитков. Им предстояло наконец завершить свое долгое путешествие. Еще несколько миль из одного пригорода Торонто в другой, и они обретут покой в своем новом доме.

Он уже не мог больше ждать. Эти папирусы прожигали дно его дипломата. Все равно что везти порнографические журналы и не иметь возможности в них заглянуть. Нет, в его влечении к свиткам не было ничего извращенного, сравнение с порно… всего лишь метафора. Метафора надежд, нашептываемых с заднего сиденья, всего того, что эти папирусы сделают для него в будущем.

Свитки были, безусловно, подлинные в том смысле, что не приходилось сомневаться: в барельефе их запечатали в тот самый исторический момент, когда была создана скульптура, то есть без малого две тысячи лет назад. Герметичная печать вкупе с консервантами, коими была пропитана оберточная ткань, позволили сохранить папирусы в идеальном состоянии: плотные и одновременно эластичные, они избежали участи большинства старинных манускриптов, готовых от ветхости рассыпаться. Уже одно это делало свитки необыкновенными. Обычно — хотя это слово не слишком подходит к открытию двухтысячелетней давности, ну да ладно — подобного рода находка вызывала короткую сенсацию в газетах, после чего годами о ней ничего не было слышно, пока реставраторы и ученые спорили о том, как попытаться извлечь хоть какой-то смысл из жалкой мульчи, прежде чем она окончательно превратится в прах. Обнаружить столь древний свиток, который можно просто развернуть и прочесть, как последний выпуск «Торонто стар», было вещью неслыханной.

Обнаружить девять таких свитков, написанных старательным почерком новообращенного христианина первого века новой эры по имени Малх, было сродни чуду.

Братья и сестры, я благодарю вас за ваши письма и прошу простить меня за то, что так долго на них не отвечал. Я недостоин такого терпения. Точнее сказать, раб Малх недостоин, раб Малх заслуживает не больше внимания, чем издохший уличный пес; слушайте же его лишь постольку, поскольку его слова свидетельствуют о величии Иисуса Назареянина, Мессии, Сына Божия.

С точки зрения прозы, не самый зажигательный вступительный залп, особенно для атеиста, каким был Тео. Но что его пробило тогда, в мосульском музее, при первом просмотре свитков: они были написаны на арамейском. Будь они на коптском или курдском или фарси, даже на классическом арабском (этот язык Тео вполне мог разбирать с помощью коранического глоссария), он бы посчитал их национальным достоянием, на каковое претендовать не вправе. Унести их даже из разграбленного музея, вокруг которого горели автомобили и запекалась человеческая плоть, было бы воровством. Но арамейский… арамейский язык был его любимым чадом. Он знал его лучше кого-либо в Северной Америке и лучше многих ученых-лингвистов на Ближнем Востоке. Наткнуться на арамейские мемуары, буквально упавшие к ногам, да еще в столь драматический момент жизни… слишком ошеломляющее совпадение, чтобы его проигнорировать. Эти свитки ждали не кого- нибудь, а Тео. Другого объяснения не существовало.

Воистину почти вся моя жизнь была ничтожной в том смысле, что жизнь всякого человека, пока он не узрит Иисуса нашего Христа, не привносит ничего ценного в этот мир. Мои первые тридцать пять лет, как мне тогда представлялось, были полны сладостных достижений и горьких разочарований; но теперь я ясно вижу, что ничему не противоборствовал и ни в чем не преуспел.

Покинув материнский дом, я зарабатывал свой хлеб как переписчик малозначимых высказываний малозначащих персон, изображавших из себя великих правителей, а также как сплетник и доносчик. Официально я именовался иначе. Но именно эти слова характеризуют степень моей полезности.

Свою первую должность я исполнял при дворе прокуратора Валерия Грата. Голова моя была подобна пылающему фонарю тщеславной гордости, оттого что я служу человеку столь высокого чина. Я переводил его банальнейшие высказывания с латыни на язык толпы. Для более важных заявлении у него были другие переписчики. Три года я этим занимался. С таким же успехом я мог бы окунать свое перо в потоки уличных нечистот, бегущих по сточной канаве, и писать на земле. Но слишком уж я жаждал продвижения по службе.

Это все, что Тео пока удалось прочитать из-за кучи житейских дел. Если не считать нескольких часов в самолетах — листаешь мятые рекламные журнальчики да поглядываешь на девушек в униформе, исполняющих ритуальный танец под названием «Ваша безопасность», — у него для серьезных размышлений не оставалось свободного времени. Уже реализация плана, как добраться от музея до багдадского аэропорта, превратилась в головоломку с запредельным градусом волнений, что можно было считать главной местной забавой. Чего только с ним за это время не случилось — почти случилось, — так что на Мередит, будь они по-прежнему вместе, это наверняка произвело бы сильное впечатление. И тот факт, что все передряги были рутинными, — вполне обыденные риски, поджидавшие всякого, у кого хватило безрассудства оказаться в такой момент в Ираке, не какие- то особые опасности, сопряженные с солдатской службой, — лишь добавлял экзотической дрожи. Он мог бы поведать о них как бы между прочим, спокойно, этаким добродушным тоном, в том же духе, в каком наш фотограф описывал свои столкновения с дикими животными.

Ладно, бог с ней, с Мередит. Теперь у него есть свитки, которые потенциально способны занять куда более важное место в его жизни, чем любая женщина. Отношения могут завязаться не раз и не два. Другое дело — поворотное открытие.

О том, чтобы папирусы принадлежали ему, распорядились высшие силы, это ясно. В багдадском аэропорту, с мокрыми от пота подмышками, он сдал чемодан в багаж, решив не оставлять свитки в ручной клади. Поставить чемодан на ленту транспортера, который, возможно, увозил его в небытие, было равносильно пытке, но он рассудил, что это все же меньший риск, нежели попытаться пронести папирусы с собой мимо секьюрити. Он понятия не имел, просвечивается ли сдаваемый багаж в отношении подозрительных предметов; в каком-то смысле ему бы этого хотелось, хотя бы потому, что параллельно на наших глазах происходит сущий идиотизм, когда людей заставляют выстаивать в очереди, просвечивая рентгеном их ручную кладь и конфискуя у них тюбики с зубной пастой. Зачем подвергать унизительной процедуре пожилую даму из-за набора пилок для ногтей в допотопной сумочке, если в это самое время ничто не мешает террористу погрузить в багажный отсек самолета чемодан, начиненный взрывчаткой? Ладно, что сделано, то сделано. Его чемодан благополучно проследовал куда надо.

В Афинах те пятнадцать минут, что он провел в ожидании багажа на круговом транспортере, в плане стресса мало чем отличались от горящих улиц Мосула. Но, опять-таки, высшие силы его берегли. Чемодан выкатился целым и невредимым. Он тут же сдал его на рейс до Торонто, где по прилете еще раз пережил нервотрепательные пятнадцать минут безотрывного глядения в черную дыру, из которой должен был появиться багаж. И вновь его чемодан как ни в чем не бывало выехал на ленте. Ворох пропотевших рубашек, брюк, носков и мятый пиджак с аккуратно завернутым в грязную одежду величайшим археологическим открытием тысячелетия — эти сокровища он вынес из зоны боевых действий, вытащил их, можно сказать, из полымя и привез домой.

Домой? Не совсем, не без приключений. Вскоре после приземления в Торонто ему был предложен сомнительный выбор: уехать из собственной квартиры, снять новое жилье и воздержаться от физического воздействия на свою девушку, вдруг получившую приставку «экс». Как раз в такие минуты политика канадского правительства, выступающего против распространения огнестрельного оружия среди населения, представлялась в высшей степени разумной.

— Ты в порядке?

Участливый голос вырвал Тео из плена грез.

— Да, — ответил он, несколько раздосадованный попыткой Лоуэлла искусственно создать этакий интимный тет-а-тет.

— Есть чем заняться?

— Есть. Большой перевод.

— Ara. — Судя по лицу Лоуэлла, ответ его не слишком убедил. То ли счел это враньем, то ли полагал, что затвориться в убогой квартирке и корпеть над мертвым языком — занятие, недостойное мужчины в подобной ситуации. Может, считал, что новоявленному брошенному рогоносцу больше пристало ходить по кабакам, напиваться с дружками и трахать баб.

— Большой во всех смыслах, — сказал Тео. — Есть ощущение, что в моей жизни начинается совершенно новый этап.

— Так держать, — прочирикал его товарищ.

МАЛХ

Братья и сестры во Христе! Я пишу эти слова в состоянии крайней угнетенности; хочу надеяться, что вы их прочтете в состоянии глубокого умиротворения. Живот мой раздирают постоянные боли, и еда проходит через мои внутренности, не насыщая меня. Мой истерзанный желудок не дает мне уснуть. Четыре месяца длится эта пытка. Плоть и глаза мои пожелтели, волосы мои выпадают, и в тишине слышно, как разговаривают мои внутренности. Я расчесываю себя, как шелудивый пес. Хвала Господу! Если бы не возложенная на меня миссия, знаю, быть бы мне уже покойником и лежать в могиле!

Но довольно о плоти и ее недугах. Тело — это колесница для странствующего духа. И пусть моя колесница годна разве только на растопку, и колеса разболтаны, и оси скрипят. Но еще в ней восседает мой дух. Хвала Господу!

Братья и сестры, я благодарен вам за вопросы в ваших письмах ко мне по поводу надлежащего поведения для человека, пребывающего с Иисусом. Я прошу у вас прощения за то, что вам так долго пришлось ожидать моего ответа. Знайте, что после того, как я потерял место в храме Каиафы, не имел я постоянного пристанища. Я летал от дома к дому как птица или, лучше сказать, шнырял как крыса. Я всем говорю, что живу в доме отца моего. Истинно так, ибо живу я в доме нашего Отца Небесного или, по крайней мере, надеюсь вскоре там поселиться! Но покамест я сную по земле, ведение моих дел далеко от совершенства.

Ваши письма сохраняет для меня мой отец, тоже Малх, и я их забираю при первой возможности. Однако, в отличие от нашего возлюбленного Иисуса и его Небесного Отца, Малх с Малхом никогда не были родственными душами. Особенно сейчас, когда я потерял место в храме, и в кармане у меня ни полушки, и лицо мое обезображено, и тело мое оскверняет воздух вокруг. Всякий раз при моем появлении мой отец обращается к стоящим рядом, будь то слуги или прохожий, говоря: И это мой сын? Ужели судьба уготовила мне такого сына? И другие подобные речи. Лишь по окончании сего ритуала мне позволяется переступить порог дома и забрать письма от вас, братья и сестры. Но довольно. Больше об этом ни слова. Хвала Господу!

Ты спросил меня, Азува, в своем последнем письме, как быть, если мужчина, не верующий во Христа, полюбил женщину, живущую во Христе. Я не могу вспомнить из моих бесед с Фаддеем и Иаковом, чтобы наш Спаситель что-то говорил на эту тему. По свидетельству Фаддея, Иисус часто повторял, что никто не войдет в Царство Небесное, нежели только через Него. Однако они, то есть Фаддей и Иаков, так и не спросили Спасителя при жизни, значит ли это, что праведникам в дальних странах, ни разу не слышавшим слова Иисуса и тем более не видевшим Его не по своей вине, не дано войти в царство вышних. Иаков полагал, что это так; смысл слов учителя ясен. Фаддей не соглашался, призывая нас пристальней всматриваться в движения души Христовой, когда он странствовал среди людей. Он, Иисус, нередко хвалил благочестивых нищих, незаметно наблюдая за ними и ставя их в пример в своих проповедях. Фаддей вспоминал, как однажды бедная вдова опустила в ящик для пожертвований в храме всего две медные монеты, тогда как перед ней богатые люди оставляли гораздо больше. Наверняка я рассказывал эту историю в предыдущем письме. Из-за болезни память моя уж не та, что раньше, а свои обязанности я теперь исполняю только в паузах между отправлениями нечистот из обоих отверстий тела.

Но вернемся к истории вдовы. Для Фаддея в этом эпизоде заключался больший смысл, нежели просто достойная восхищения жертва, которая была беднячке не по карману. Он обратил внимание на то, что Иисус позволил вдове уйти. Он не заговорил с ней и не велел ученикам за ней последовать. Она осталась в полном неведении о Его существовании, и, при всей своей любви к ней, Он этому попустительствовал. Для Фаддея это было доказательством того, что праведные, пусть даже далекие от Христа, не обречены на вечные муки. Обречены те, кто слышали о Христе и отвергли Его. В качестве еще одного доказательства он, Фаддей, указал на то, что Христос вернется во славе, чтобы судить живых и мертвых, весьма скоро, еще при нашей жизни. Однако, несмотря на все наши свидетельства, за свою жизнь мы можем надеяться вывести из невежества лишь сотни человек. Означает ли это, что Царство Небесное открыто только для сотен и закрыто для тысяч и тысяч на земле?

Помнится, дойдя до этого места, Фаддей и Иаков всякий раз начинали спорить на повышенных тонах и размахивать руками.

Сам я полагаю, что в Царстве Небесном есть множество судилищ и райских садов и врат и залов, и в некоторые из них попадут невежественные праведники, в то время как истинно спасенные пребудут во внутреннем храме вместе со Спасителем. И я готов согласиться с Фаддеем, когда он говорит, что те, кто слышал призыв Иисуса, но отвергли его, будут отринуты. Так вот что я тебе скажу, дорогой Азува: женщине во Христе, которой добивается мужчина, не верующий во Христа, предстоит тяжкий труд. Ибо, пока он остается в неведении, он еще может войти в Царство Небесное, но как он услышит твое свидетельство о Христе и рассмеется тебе в лицо, так будет отринут. Посему великая сила нужна твоему убеждению, в противном случае ты преуспеешь только в том, что отнимешь у него посмертную жизнь.

Впрочем, далее рассуждая, сознаю, что много недель прошло с тех пор, как ты отправил мне свое письмо. Жизнь же требует действий, а действия следуют тогда, когда им дан толчок. В случае с этой парой я полагаю так: если что и не было сделано, когда ты писал это письмо, то уж сделано позже и не может быть исправлено, так что я только зря потратил чернила. Как бы там ни было, ты задал вопрос, и я на него ответил. Хвала Господу!

«Какой зануда, — подумал Тео. — Можно охренеть».

Час ночи в новой квартире. Откинувшись на спинку непривычного стула и уткнувшись коленями в непривычную столешницу, он воззрился на экран компьютера со словами Малха в переводе. Концы развернутого на столе оригинала были прижаты четырьмя тяжелыми кофейными кружками. Пустыми, разумеется. Не хватало только, чтобы свитки, на протяжении двух тысячелетий сохранившие свой первозданный вид, безнадежно испортил пролитый кофе. В идеале их следовало поместить между двумя листами свинчиваемого плексигласа, но подобное оборудование имелось только в институте, а вынести оттуда исследовательский планшет, пожалуй, проблематичнее, чем вывезти свитки из Ирака.

Тео ущипнул себя за переносицу и зажмурился. В целом, той ажитации, которой он от себя ждал, нет и в помине. Желудок набит отвратительной пиццей, «Пепси» и печеньем с шоколадной крошкой. Голова раскалывается, спина ноет. Прощай, дорогостоящий эргономичный стул; увы, Мередит «забыла» напомнить, чтобы он его забрал — в отличие от диска «25 классических джазовых композиций». Во рту неприятные ощущения, и не только после так называемой радостной еды, но и после сегодняшнего разговора с университетскими начальниками. Их не впечатлило то, что в Ираке он был на волосок от гибели; их волновало только одно: они оплатили его билет туда и обратно, а где результат?

— Да поймите вы, куратор погиб! — напомнил им Тео. — Его просто разнесло на куски!

— Могли задержаться в Мосуле, — заметил один из начальников. — В музее назначили бы нового куратора. Поговорили бы с ним…

— Или с ней, — заметил другой. — Ситуация-то была благоприятная. После ущерба, вызванного этим… м-м-м… инцидентом. Новый куратор горел бы желанием показать свою решительность и компетентность.

Тео не верил своим ушам. Мередит часто жаловалась, что он холоден и расчетлив. Посмотрела бы она на этих ребят. Столпы цивилизации! Гиены, кружащие вокруг места кровавой бойни!

Хорошо, что промолчал про свитки. Не их собачье дело. Дайте только обрести финансовую независимость, тогда он им скажет, куда они могут засунуть свой институт.

Обводя взглядом свою жуткую новую квартиру, Тео откинулся назад, и его дешевый стул угрожающе под ним заскрипел. Ничего, скоро он купит кое-что получше, вроде того стула, который Мередит у него умыкнула. Он купит все, что его душа пожелает. Включая «Алка-Зельцер». Вообще-то душа его желала «Алка-Зельцер» прямо сейчас, но магазины закрыты. И аптечка в ванной пуста, если не считать флакончика с жидкостью для снятия лака для ногтей, великодушно оставленного хозяйкой. Ко всем прочим прелестям стены выкрашены в оранжевый цвет. Кто, спрашивается, красит стены оранжевой краской? Японские наркоманы? Дилетантки-массажистки? Престарелые голландские гомики? Неудивительно, что хозяйка сбавила цену. Дело не в сломанной микроволновке и не в капризном душе. Оранжевые стены — вот главная причина.

Он сделал глубокий вдох и велел себе расслабиться. Потом закурил, повернувшись спиной к свитку, дабы часом не спалить свое будущее в результате случайно отлетевшей искры. Втянул в легкие наркотик с ментоловым запахом, выпустил облачко в сторону оранжевой стены, снова втянул и снова выпустил. Курил он торопливо, без удовольствия, как на остановке, когда боишься пропустить автобус. Докурив, он раздавил бычок в недоеденной моцарелле, где его и оставил.

Из компьютерных колонок лилась композиция «Звездные пространства» Джона Колтрейна, звуковой эквивалент запаха, с помощью которого собака помечает свою территорию. Дом не будет домом, пока Колтрейн не сбрызнет его своим саксофоном. Правда, звук пришлось убавить почти до шепота, дабы не помешать соседям. Вчера они пришли знакомиться, с подарком. Как бы говоря: «Вы же не превратите в ад жизнь людей, которые пришли к вам с печеньем?» Дикий сакс Трейна, смешанный с тихим урчанием кулера в системном блоке, дал приятный гибрид, вызывавший отдаленное беспокойство.

Тео подумал, не пойти ли ему спать. И тут же в памяти всплыла первая проведенная здесь ночь — не лучшее воспоминание. Кровать скрипела. Постельное белье казалось казенным, да и Мередит не было рядом. Комната тесная, на потолке красный огонек — обязательный прибор в целях безопасности — всю ночь мигает. Чем-то он напоминал залетевшее насекомое; хотелось встать и его прихлопнуть.

В такой квартирке с неудобной кроватью, инопланетной мигалкой и оранжевыми стенами непросто было уверовать в то, что очень скоро он разбогатеет и сможет купить какой угодно дом и где угодно. А верить надо. Нельзя забывать, что в его руках исторические реликвии сродни пирамидам. Да! Пирамидам! Перед ним, прижатые к столешнице четырьмя кофейными кружками, лежит чудо Античности. Колосс Родосский, храм Артемиды, висячие сады Семирамиды уничтожены и превратились в миф, а свитки… свитки вот они, в его безраздельном владении.

А вместе с тем, пока все не признали их баснословную ценность, свитки были всего лишь деталью этой квартирки наравне с пустой коробкой из-под пиццы и не вполне исправным плеером. Ослепительный миг эйфории, когда он впервые увидел их на полу мосульского музея, равно как и сияние ожидаемой славы, успели померкнуть. Любовь с первого взгляда скоротечна. Ну, увидел свитки, ну, забрал их, а дальше что? Вызов, как их конвертировать в блестящее будущее, оказался коварнее, чем он думал.

Несомненно, миллионы людей заинтересуются его открытием. Но он не может продать свитки миллионам желающих. Единственное, что он может продать, это перевод слов Малха с арамейского на английский — вот тут-то и закрадывались сомнения. И не только по причине того, что от этой прозы веяло смертной скукой.

Сам процесс перевода демистифицировал свитки, превращал их в нечто заурядное. Как профессиональный лингвист, поставивший перед собой задачу, Тео готов был заниматься самоедством и терзаться по поводу несовершенства эквивалентов арамейских корней глагола и этичности изменения синтаксиса «сказуемое-подлежащее-дополнение» на «подлежащее-сказуемое-дополнение». Мысленно он совершил деконструкцию, расчленив текст на отдельные слова и части фраз, а в результате первозданный образец архитектуры, восьмое чудо света, свелся к простой инвентаризации камней. После чего, посредством цифрового шрифта, он заново собрал камни на экране компьютера, стоящего на пластмассовом пьедестале. Результат ничем не отличался от прочих файлов, таких же фикций в реальной вселенной, как eBay или CNN.com или электронная рассылка с предложениями дешевой виагры и способов увеличения пениса.

Он бросил взгляд на свиток, распятый перед ним на столе, и постарался себе напомнить, что эти чернильные знаки на древнем папирусе поразительны, сенсационны, бесценны.

«Я только зря потратил чернила» — первая фраза, которая бросилась ему в глаза.

Неужели это правда? Нет, не может быть, не должно быть.

Ну да, Малх зануда. И что? Это же не какое-нибудь трепло из Задриски-Пойнт, штат Миссури, пишущее в своем блоге. Речь идет об авторе самого старого из сохранившихся образцов христианской литературы! Он был лично знаком с двумя учениками Иисуса! Он полностью посвятил себя труду евангелиста, когда святой Павел, а тогда еще Савл из Тарса, был обычным головорезом на римской службе и волок в тюрьму последователей незаконной веры. Даже если Малх нытик и пустышка, он все равно Фигура с большой буквы, черт подери!

Тео с удвоенным рвением принялся за дело.

А сейчас к вопросу моего возлюбленного брата Хореша.

Тео пожевал нижнюю губу. Переводить Хореш как Джордж? Нажав на клавишу backspace, он стер шесть букв и напечатал «Джордж». Затем стер «Джордж» и напечатал «Хореш». Часы в правом нижнем углу экрана показывали 1:27. Его ждет холодная постель, в желудке бултыхается моцарелла, инкрустированная салями и приправленная бутылкой «Пепси», а в это время Мередит обхватывает ногами шею атлета и фотографа, специалиста по живой природе.

Ты спрашиваешь меня, как на самом деле зовут Фаддея. Фаддей, когда я адресовал ему этот вопрос, ответил мне, что его зовут Фаддей. Так что сообщаю тебе, что его зовут Фаддей.

— Твою мать! — в отчаянии вскричал Тео и отправился спать.

Поутру, с воспаленными глазами, в слегка запотевших от горячего кофе очках, Тео переводил дальше.

Однако, говоря доверительно, как друг другу, я думаю, не будет нелояльным с моей стороны сказать, что если ты задашь этот же вопрос не мне, а матери Фаддея, то она тебе ответит, что его зовут Иуда. Именно так все его звали, пока другой Иуда, предатель, не покрыл позором это имя. Скажу больше, если тебе улыбнется удача и ты увидишь Иуду, то есть Фаддея, ибо он ступил на стезю вседневного свидетельства славы нашего Спасителя, мой тебе совет приветствовать его как Фаддея и ни при каких обстоятельствах не произносить вслух другого имени. Ибо это его слабое место.

Сие мне понятно. Я знал одного и второго Иуду и даже присутствовал в храме Каиафы, когда Иуда Предатель получил свою плату. И мне, как и Фаддею, досадно видеть, что благодаря этим деньгам Иуда растолстел и обленился.

Но больше всего меня угнетает то, что я стоял рядом в ту самую минуту, когда замышлялось предательство Спасителя, и не испытал угрызений совести. Я почувствовал лишь укол зависти к такой сумме, показавшейся мне слишком щедрой за подобную услугу.

Сколь же подлым было мое сердце в последние дни моей прежней жизни, пока я не оказался на Голгофе и сердце мое не обожгла, очистив его, кровь Спасителя.

Таким был Малх.

ЧИСЛА

— Двести пятьдесят тысяч долларов и ни цента больше, — сказал Баум, откинувшись на спинку стула, и луч солнца из окна за его спиной превратил матовые линзы его очков в сияющие круги. — Это четверть миллиона.

Тео нахмурился. Слово «миллион» повисло в воздухе дразнящей иллюзией. Реальная же цифра, без этого магического седьмого знака, говорила всего лишь о тысячах. Это было не совсем то, чего он ожидал после своих изысканий в области авторского аванса.

— Такую прибыль вы можете запросто получить всего за несколько часов продаж, — возразил он. — Считаете меня полным идиотом?

— Напротив, — сказал Баум, ничуть не оскорбившись. — Если продажи начнут действительно зашкаливать, вы выиграете по-крупному. Сначала аванс одним росчерком пера, а потом роялти до конца дней.

— Мизерные роялти, — сказал Тео, стараясь придать голосу скорее кислое, нежели отчаянное звучание. — Возможно, самые мизерные и запоздалые за всю издательскую историю. Видимо, мне нужно пройти курс повышения квалификации по алгебре, чтобы уяснить, каким образом микродроби в конечном счете увеличат мой первоначальный доллар. Любой мало-мальски приличный юрист или агент посмотрит на меня как на сумасшедшего.

Баум снова подался вперед и вцепился в Тео ласково-безжалостным взглядом.

— Что они уже и сделали, не так ли? — просипел он. — Мало-мальски приличные, и просто приличные, и, возможно, даже не самые приличные. Никто не пожелал представлять ваши интересы.

— Неправда, — сказал Тео. Он почувствовал, что покраснел, а когда это с ним происходило, рубцы на лице начинали зудеть. Зажили они неудачно; лучше бы он сразу наложил швы, вместо того чтобы мчаться домой, где его ждали сплошные унижения. Будь он проклят, если еще раз позволит себя унизить. — Я обратился только к двум агентам, — возразил он. — Вообще к пяти, но трое не ответили на мои звонки. Из тех же, с кем я встретился, одна заявила, что не занимается религиозной литературой, чем я был раздосадован, так как об этом она могла мне сказать и по телефону. Второй же заинтересовался. Даже очень.

— Но вы пришли ко мне один.

— Он… он мне не показался. Не срослось. И тогда я решил посмотреть, что будет, если обратиться к издателю напрямую. Я хочу сказать, важность этой книги выходит за всякие рамки. Это не тот случай, когда людей надо убеждать, чтобы они ее прочли.

— Конечно, — тихо согласился Баум. — Конечно.

Он снял очки и вытер их о галстук, рассеянно глядя на свой стол. Добрых тридцать секунд он потратил на одну линзу, затем принялся за вторую. А тем временем в других комнатах издательства «Элизиум» трезвонили телефоны, и сотрудники что-то отвечали. Аппарат Баума непрерывно мигал, но беззвучно, если не считать отрывочных кликов, как будто кто-то нервно сглатывал. Тео разглядывал офис: шеренга книг-близнецов в твердом переплете подле бачка с питьевой водой, экспозиция прошлых публикаций, постеры главного и пока единственного бестселлера, африканские статуэтки, эскизы обложек на стенах, нераскрытые картонные коробки, а еще, в дальнем углу, гора рукописей (некоторые до сих пор запечатанные в нестандартные упаковочные пакеты), — вероятно, самотек. Тео не ожидал увидеть такой Эверест. Он рисовал себе гору, не столь удручающую и тем более не выставленную на всеобщее обозрение.

— Такая книга, как ваша, неизбежно вызывает разнотолки в такой индустрии, как наша, — сказал Баум. — У меня нет иллюзий. Вы обращались в Oxford University Press, Knopf, Harcourt, Grove Atlantic, Little, Brown, HarperCollins, Penguin… возможно, еще какие-то издательства, про которые я не слышал. Подозреваю, что вы связывались практически со всеми, у кого большие тиражи. И под конец пришли ко мне.

— «Элизиум» — очень уважаемое издательство академических текстов, — заметил Тео.

— Ну да, ну да, — отмахнулся Баум. — А также, всего пару лет назад, мелкая рыбешка, аутсайдер, воробышек, прыгающий вокруг гиен в надежде, что, когда пиршество закончится, ему тоже что-нибудь перепадет.

В его голосе появилась жесткость. Впервые с тех пор, как он пригласил Тео в свой офис, в нем не осталось ничего от тихого букиниста.

— Два года назад, во время разудалой резни, которую издатели называют книжкой ярмаркой, когда главные хищники растащили все «большие книги», оставив после себя кровавые следы, ну и мне, как всегда, по мелочи — требуху да когти, я случайно наткнулся на рукопись норвежского школьного учителя, в переводе не совсем двуязычного энтузиаста, об играх, в которые родители должны играть со своими детьми в процессе их обучения арифметике. Эта тоненькая книжечка, как вам наверняка известно, стала неожиданным бестселлером «Элизиума». Мало того, она обставила все прочие книги с той ярмарки — все эти разрекламированные романы, за права на которые выкладывались астрономические суммы, все эти рукописи, доставляемые шофером на лимузине, все эти золоченые гранки. Она оттопталась на них своими маленькими вязаными скандинавскими пинетками. И мы по сей день продаем тысячи экземпляров в неделю озабоченным папам и мамам, желающим петь перед сном таблицу умножения вместе со своими малышами.

Тео помалкивал. Когда человек так завелся, лучше его не перебивать.

— Я похож на брюзгу, Тео? Значит, брюзга. Слишком долго я был воробьем, прыгающим вокруг гиен. Я состарился, дожидаясь своего часа. Я прекрасно понимаю, что мой детский арифметический шедевр не убедит престижных авторов отдать в «Элизиум» свой magnum opus[2] «Умножь на семь в мажоре» так и останется счастливой случайностью, и на следующей франкфуртской книжной ярмарке агенты будут мне впаривать пособие «Как с помощью джаз-балета обучить свою собаку геометрии».

— Моя книга не обучает собак геометрии, — напомнил ему Тео. — Мистер Баум, поймите, это новое евангелие! Это ранее не известное описание жизни и смерти Христа, написанное на арамейском, языке самого Иисуса. Если на то пошло, это единственное евангелие на арамейском; все остальные написаны по-гречески. И оно более раннее, чем от Матфея, Марка, Луки и Иоанна, причем существенно. Я не могу понять, почему издатели не сбились с ног в стремлении это напечатать. 99,99 % книг, по большому счету, не представляют никакой ценности. А эта — настоящая ценность.

Баум печально улыбнулся.

— Тео, вы упорно называете это книгой. Вот вам проблема № 1. Мы имеем дело не с книгой, а с тридцатью страницами текста максимум, если набрать крупным шрифтом, с широкими полями. Мы не можем это напечатать отдельным памфлетом. Вывод очевиден: мы должны уплотнить текст за счет рассказа, как вы нашли эти свитки, как вывезли их из Ирака, плюс любопытные факты об истории и структуре арамейского языка, а также что вы ели на завтрак по прилете в Торонто, и так далее и тому подобное. Для «Элизиума» это риск. Мы ведь понятия не имеем, умеете ли вы писать. А это, что бы вы ни думали по поводу «Умножь на семь в мажоре», для меня не последнее соображение.

— Я написал несколько статей об арамейском языке в лингвистических журналах, — сказал Тео.

— Попробую угадать. Ваш гонорар за эти статьи составил пару бесплатных экземпляров. Не двести пятьдесят тысяч долларов. — На этот раз Тео не успел возразить, а Баум продолжал: — Проблема № 2: свитки, по большому счету, украдены. Вот почему Oxford University Press, Penguin и все остальные не хотят ввязываться, как вам известно.

К такому повороту Тео был готов и заранее выработал линию защиты.

— Я смотрю на это иначе. Моя совесть чиста. Если бы вы спросили в музее, были ли у них эти свитки до моего появления, последовал бы ответ: «Какие свитки?» Все знали: нет у них никаких свитков. Я изучил инвентарные списки музея, все до последней статуи, монеты или таблички, на момент начала войны. Свитки в них не упомянуты. Так что официально они не существуют. С таким же успехом они могли выпасть из дупла дерева на улице или оказаться на берегу, выброшенные морской волной.

Баум устало кивнул.

— Любой из этих сценариев был бы гораздо предпочтительней с правовой точки зрения, но уже поздно строить гипотетические версии. Суть не меняется: это серая зона. Музей не знал о существовании того, что вы унесли. Находка же представляет собой особую ценность, и иракский народ, безусловно, не захотел бы с ней расстаться в обычных обстоятельствах. Как они себя поведут, если мы это опубликуем, остается большим вопросом. Может, никак не отреагируют. В конце концов, сейчас они… озабочены другими вещами. Сама концепция иракского народа, включая тех, кто выступает от его имени, и тех, кто его представляет, повисла в воздухе. Но подозреваю, что рано или поздно кто-нибудь в Ираке наверняка потребует возвращения свитков. Что может и не создать проблему для нашей книги, которая к тому времени успеет разойтись энным тиражом. А может и создать, если какой-то иракский адвокат докажет, что наша прибыль незаконна и мы должны ее вернуть. Не знаю.

Серая зона. Я отлично понимаю, почему другие издатели побаиваются ступать на эту территорию. Я и сам потом могу пожалеть о том, что на нее залез.

— А как же Библия? — Голос Тео зазвенел, и он ничего не мог с собой поделать. — Разве не любой вправе издать Библию, если возникнет такое желание? Или Диккенса или Марка Твена или «Путешествия Гулливера»… все, чему больше ста лет. Да, какому-то человеку или общественному институту могут принадлежать права на оригинальную рукопись, но это уже отдельный вопрос. Текст, сами слова не защищены копирайтом. Это сфера общего доступа.

— Отсюда проблема № 3, — подхватил Баум. — Наш друг Малх упокоился гораздо раньше Диккенса. Это означает, что, когда наша книга выйдет из печати, единственные слова, которые будут железно охраняться авторским правом, будут ваши слова. Ваш захватывающий рассказ о том, как вы обливались потом при мысли, что секьюрити в багдадском аэропорту может конфисковать чемодан. Ваше драматическое описание, как вы заклеивали все лицо пластырями. И все такое.

Копирайт сохранит каждое ваше слово как священную реликвию. В то время как слова Малха разойдутся в Интернете через сорок восемь часов или сколько там требуется времени, чтобы выложить текст на веб-сайте.

— Это не так. Мой перевод будет защищен копирайтом.

— Разумеется, разумеется. Они его перефразируют, поменяют тут и там несколько слов. Или махнут рукой. Интернет — скользкий зверь. Отруби одну голову, и на ее месте вырастут семь новых. Только об этом подумаю, как у меня разыгрывается язва. И тем не менее я хочу книгу напечатать. Назовем это одержимостью? — Он улыбнулся, показав вставные зубы. Не зря он назвал себя старым человеком.

— И все-таки условия смехотворные, — сказал Тео.

— Условия не смехотворные, — возразил Баум. — Контракт принесет вам чек на четверть миллиона долларов, а мне головную боль на полмиллиона. Не забывайте, что «Элизиум» считается — или до сих пор считался — академическим издательством. В нашем деле очень небольшие суммы переходят из рук в руки. Зачастую авторы вообще не получают аванса. Наш профиль — не бестселлеры. Наш профиль — это… это…

Баум вскочил со стула, подошел к ближайшему книжному шкафу и, выдернув с полки охапку худосочных изданий, принялся шлепать их на стол перед Тео, одно за другим — раз, два, три, четыре, — как игральные карты. «Аскет готики: парадоксальное сочинение Джованни Пиранези»… «Приоткрытая дверь в будущее: поэтессы и политический гнет в Иране, 1941–1988»…

— Да, но моя книга совсем из другой категории, — горячился Тео. — Я не о качестве, я о простом количестве тех, кто захочет ее прочесть. Их нельзя сравнивать. Эта книга произведет взрыв.

Баум отошел от письменного стола и остановился перед постером «Умножь на семь в мажоре», на котором два мультяшных ребенка, сидя в пенной ванне, пускали мыльные пузыри цифр в лицо умиленным родителям. Лицо Баума опять сделалось кротким и словно угасшим, он снова стал похож на забитого букиниста.

— Да, — пробормотал он. — Боюсь, что так.

НО ВСЯКИМ СЛОВОМ, ИСХОДЯЩИМ ИЗ УСТ БОЖИИХ

Девушка-визажист легонечко пошорхала соболиной кисточкой по лбу, прошлась по носу, погладила брови кончиком наманикюренного пальца. В этом было что-то эротическое, особенно если учесть, что он сидел в гримерном кресле, а она склонялась над ним в блузке с глубоким вырезом, из-под которого выглядывал кружевной розовый лифчик.

— И о чем же ваша книга? — поинтересовалась она.

— Называется «Пятое евангелие», — последовал ответ. У него было детское желание тут же достать книгу из пакета и продемонстрировать. Что говорить, в смысле дизайна «Элизиум» прыгнул выше головы: особые штампы, двойной супер; на первом как бы фотографическая реконструкция Голгофы с вырезанным крестом, сквозь который проглядывал второй, с великолепно воспроизведенными фрагментами рукописного текста Малха. После всех заверений Баума, что это сугубо академическое издательство, после малобюджетной простенькой обложки «Умножь на семь в мажоре», «Элизиум» стремительно ворвался в «премьер лигу». Взять хотя бы одно название, тисненное серебряной фольгой.

— По ней сделают кино? — спросила визажистка.

— Нет, — сказал он. Хотя… кто знает, чего ожидать от Голливуда? — Это не вымышленная, а подлинная история. Я обнаружил свитки, старинные свитки, написанные в первом веке неким Малхом. Этот человек знал Иисуса. Видел его своими глазами.

— Bay, — особого энтузиазма в голосе девушки не прозвучало.

— Вам знакомы четыре канонических Евангелия? От Матфея, Марка, Луки и Иоанна?

— Ну так, — ответила она с полузакрытыми глазами, припудривая ему подбородок.

— Из этих четверых двое совершенно точно не знали Иисуса, другие же двое хоть и знали, но не факт, что они были кошерными, извиняюсь за выражение.

— Я похожа на еврейку? — Между четкими прорисовками бровей пролегла морщинка.

— Нет. Просто я хотел сказать, что мы не знаем, были ли Евангелия от Матфея и Иоанна действительно написаны их рукой. Самые ранние из сохранившихся манускриптов написаны гораздо позднее описываемых в них событий людьми, которые копировали копии с копий. С копий чего? Мы не знаем. Может, Матфей и Иоанн действительно написали свои воспоминания. Может, кто-то другой это написал пятьдесят лет спустя.

Он разглагольствовал с неприятным ощущением, что пробалтывается раньше времени — в гримерном кресле, а не перед камерами, под нажимом блистательной Барбары Кун, исповедующей всяких звезд. Но ничего не выражающее личико этой «нимфетки из Долины» олицетворяло для него массового зрителя, которого он пытался завоевать. Баум внушил ему, что первые дни после выхода книги будут решающими. «Пятое евангелие» — это не та вещь, которая может «отлежаться», а потом постепенно набирать обороты. Оно должно сразу зажечь людей во всем мире с помощью продуманной кампании.

— Мои свитки — самый настоящий оригинал, — произнес Тео проникновенно, насколько это возможно, когда тебе припудривают мясистую ямочку на верхней губе. — Малх собственноручно записал на папирусе свой рассказ. И Малх был там. Евангельская история разворачивалась, так сказать, на его глазах. Он был в Гефсиманском саду в ночь предательства. Это ему тогда отрубили ухо.

— Да? — Проблеск интереса. — Надо же. Каждый день узнаешь что-то новенькое, работа такая. Был тут у нас на шоу вчера один. Типа главный эксперт по жестокому обращению с детьми. Так он обнаружил в мозге участок, отвечающий за тяжелые воспоминания на почве сексуальных травм. Вроде как особый отдел в передней части мозга, он показал его на диаграммах, и если туда вколоть новый препарат, то можно избавиться от этой психологической травмы. Я сразу подумала: «Вот что человеку нужно».

— Кстати, о человеке, — пошутил он устало. — Вы уверены, что мне нужен весь этот грим?

— Расслабьтесь, — ответила она с апломбом первой молодости. — Вы же не хотите служить отражателем для этих жутких софитов. Сейчас вы — вылитый гангстер.

По шкале унижений, пережитых им за последние дни, выступление в ток-шоу Барбары Кун было не лучше и не хуже прочих. По крайней мере, миссис Кун прочла книгу, что большинству ведущих ток-шоу оказалось не под силу, при всей худосочности текста (126 страниц, вместе с виньетками Тео). После отличного вступительного слова — настолько солидного и развернутого, что почти нечего было к этому прибавить, — она оставила ему два варианта: помахать в камеру и откланяться или подвергнуть евангелие от Малха серьезному анализу. Ни то ни другое программой не предусматривалось. Это же телевидение, где надо создать иллюзию сложности в изящной упаковке за четыре минуты. Слава богу, это непрямой эфир, так что он избавлен от постыдного сообщества жующих резинку и по сигналу аплодирующих зевак.

— Малх ведь не был собственно учеником, я правильно понимаю? — начинает миссис Кун, чья объемистая грудь при ближайшем рассмотрении оказывается слегка помятой, зато лицо идеально гладкое и непроницаемое.

— И да, и нет, — отвечает Тео. — Каждый, кто следовал за Иисусом, был учеником, и Малх, определенно, таковым себя считал. Он не входил в число двенадцати, которых Иисус сам выбрал. Как, впрочем, и Марк или Лука. Малх воочию видел Иисуса. Видел, как его распинали. Он был там.

Режиссер, коренастый седовласый мужчина в черной рубашке и кремовых брюках, высовывается откуда-то сбоку.

— Хорошо, нормально. Только старайтесь избегать ответов типа «и да, и нет».

— Перезаписываем этот кусок? — вопрошает Тео.

— Пока сойдет. Один раз — не криминал. Главное, не повторяйтесь.

— Итак, мистер Гриппин, — вступает миссис Кун.

Тео моргает. Он до сих пор не привык к своему литературному псевдониму. Каждый раз, когда какой-то журналист или ведущий ток-шоу произносит его вслух, Тео испытывает инстинктивное желание обернуться и посмотреть, к кому это они обращаются. Но Бауму удалось его убедить, что «Тео Грипенкерль» может стать проблемой как для книгопродавцов, так и для покупателей: слишком велик риск переврать фамилию при запросе в поисковой системе, а то и просто ее забыть. То ли дело «Гриппин», просто и со вкусом, притом не затеряется на нашем рынке, наводненном книжными новинками.

— Наш рынок наводнен новыми евангелиями? — заметил Тео не без сарказма.

Баум пожал плечами:

— Если вы настаиваете, пусть будет Грипенкерль. Вам решать.

Тео усилием воли снова фокусирует внимание, заставляя себя вернуться в грешное тело на кремовой кушетке в телестудии, где записывается ток-шоу Барбары Кун. Его грешное тело одето с изысканной небрежностью, включая пиджак, специально купленный перед промоушен-туром. Волосы вымыты и уложены, шрамики на лице тщательно замазаны косметикой. Он спешит зажечь в глазах огонек этакого доброжелательного, но знающего

3 Огненное евангелие 65 себе цену интеллектуала, которого наверняка заметят и оценят телезрители.

— Пожалуйста, называйте меня Тео, — просит он.

— Скажите, Тео, — обращается к нему миссис Кун. — В какие именно годы писал Малх?

— Примерно 38–40 год от Рождества Христова, что-то вроде этого. — Тео делает секундную паузу на случай, если режиссер потребует точную дату, а затем продолжает: — За тридцать, а то и пятьдесят лет до написания самого раннего новозаветного Евангелия, насколько нам известно, и всего через пару лет после смерти Христа. В сущности, как только он знакомится с Иисусом, Малх тут же отказывается служить соглядатаем у Каиафы и начинает проповедовать. Он отдает этому все свое время в течение нескольких лет, а затем его сражает серьезный недуг — истощение организма, предположительно цирроз или рак печени, что-то в этом роде, и тогда он садится за мемуары.

— Я извиняюсь, — снова вмешивается режиссер, — но с последовательностью событий у нас не все гладко. Этот парень заболевает после карьеры проповедника, которая началась с его знакомства с Иисусом, а где же сам Иисус? Мы его еще не видели. Дайте нам сначала Иисуса, и желательно пораньше, тогда все будет отлично.

— Мне кажется, пора заговорить Малху. — Тео раскрывает «Пятое евангелие» на закладке. — Его слова гораздо важнее моих. Если вы… э… если позволите, я прочитаю эпизод в Гефсиманском саду. Только что Иуда предал Иисуса. — Он опускает глаза к тексту, стараясь не отвлекаться на ближайшую камеру, которая быстро и бесшумно подбирается к нему, как такой крупный бронированный хищник. — Все это время Малх шнырял вокруг, собирая информацию для первосвященника Каиафы. Дальше цитата:

По знаку Иуды солдаты выдвинулись вперед. И тут до меня дошло, что я, то есть мое тело оказалось зажатым между римской стражей и последователями Иисуса. Я подумал, что в этом нет для меня никакой опасности, ведь солдаты знали, что я служу Каиафе, а в это время один из рабов Иисуса сказал: Господин, позволь зарезать шакала. Вдруг я оказался на коленях, решив, что крепыш обрушил на мое плечо свой кулачище, так что у меня разом подогнулись ноги. На самом же деле, как я узнал потом, этот человек мечом отсек мое правое ухо, и оно повисло, как женская серьга.

Тогда Иисус, выйдя вперед, велел своему рабу остановиться и добавил: Мое воинство куда могущественнее этого. Неужели думаешь, что я не мог бы призвать сонм ангелов, чтобы они сразились за меня? Но время еще не пришло.

Меня заливала кровь, голова шла кругом, я упал вперед и уткнулся лицом Ему в пах, а Он взял мою голову в свои нежные руки…

— Я извиняюсь, — встревает режиссер. — Есть проблема. Пах. Особенно в сочетании: пах и Иисус. Шоу Барбары Кун рассчитано на массового зрителя. Нам следует быть осторожными с гейскими ассоциациями. Джонни Матис[3] — пожалуйста. СПИД, в разумных пределах, — о'кей. Армани, Ив Сен-Лоран… упоминайте на здоровье. Но однополая любовь с Иисусом…

— Здесь нет никакого сексуального подтекста, я уверен, — Тео заморгал, ослепленный софитами. — Пах — это просто… э… важная часть тела, только и всего. Место, где… э… нижний торс соединяется с ногами. Я мог написать «чресла», но счел это излишне архаичным. Понимаете, в своем переводе я хотел сохранить баланс между прямотой, без всяких экивоков, арамейского языка оригинала и странноватым елизаветинско-древнееврейским гибридом, к которому нас приучила Библия короля Иакова…

— К тому же длинновато, — продолжает режиссер. — Слишком длинно. Чтение вслух, в телевизионном формате… работает, только если вы актер. Понимаете… актер! — он сопроводил это манерным жестом, показавшимся Тео, откровенно сказать, «голубоватым».

Барбара Кун, как истинный профи, почувствовав, что уходит энергетика, перехватывает бразды правления.

— Поговорим о вас, — воркует она. — Что вы ощутили, впервые увидев свитки?

— Страх, — отвечает он, нервно вытирая припудренный лоб. — Страх, что сейчас разорвется очередная бомба, и я окажусь погребенным под обломками в туалете мосульского музея.

— Под которыми пролежите еще две тысячи лет, — миссис Кун выдает остроту с непроницаемым лицом.

Он кивает с идиотской улыбкой, испытывая облегчение, оттого что она снова уводит разговор в непринужденное русло. А в то же время у него закрадывается подозрение, что она, возможно, в душе его презирает по какой-то причине, догадаться о которой ему не суждено, так как для этого надо было бы прожить с ней бок о бок не один год.

— Сколько времени у вас ушло на перевод свитков?

— Несколько дней. Может быть, неделя.

— Всего неделя?

Он понимает по ее тону, что не то ляпнул. А если уточнить, что объем текста не такой уж большой, то он еще больше увязнет, тем самым дав всем понять, что книжечка-то вышла худосочная.

— Я работаю быстро, — поправляется он. — Мой арамейский, пожалуй, не хуже, чем у большинства людей французский.

— Придется вырезать, — встревает режиссер. — Эта фраза имела бы смысл только в Канаде.

— Извините, — говорит Тео.

— Мы не в Канаде, — замечает ему режиссер не без сварливости.

— Спасибо, я понял.

— А что вы испытали, Тео, когда закончили перевод? — миссис Кун гнет свою линию.

— Э… облегчение. Облегчение от хорошо сделанной работы.

— Ну а подъем? Радостное возбуждение? — Видно, как она подгоняет его под стереотип, который не обманет зрительских ожиданий.

— Удовлетворение. — Это прозвучало как последнее слово в бойкой торговле.

— Ara, — кивает Барбара Кун и поворачивается к камере, чтобы немного пообщаться с армией своих поклонников. — Читателей этого евангелия, вне всякого сомнения, поразят разночтения между версией Малха и известными нам каноническими версиями. Например, Малх описывает эпизод в Гефсиманском саду, когда Иуда предает Иисуса, и после этого один из учеников отсекает его ухо мечом…

Тео молча кивает. Этим кратким резюме миссис Кун дала ему понять, что его хорошо отрепетированный, полный драматизма чтецкий номер, только что запечатленный камерой, обречен на забвение.

— В Библии, — продолжает миссис Кун, — и, в частности, в Евангелии от святого Луки, который был лекарем, говорится, что Иисус, коснувшись уха, исцелил его. Но в описании Малха этого нет. Он идет домой и там бинтует рану, которая потом долго гноится — Малх рассказывает об этом в подробностях — и в конце концов заживает. Так он навсегда и остается с этой висящей хрящевиной.

— Или женской серьгой, как ее красноречиво называет сам Малх, — вставляет Тео.

— Иными словами, — гнет свое миссис Кун, — никакого чуда не произошло. Святой Лука его придумал. Он солгал. Как, по-вашему, христиане к этому отнесутся?

— Э… с интересом, я полагаю.

Миссис Кун склоняет голову набок — такой классический жест легкого изумления, который камера берет крупным планом.

— Тео, я могу спросить, какого вы вероисповедания?

— Я человек неверующий.

Она откидывается назад, изображая задумчивость.

— А если бы я попросила вас представить… Будь вы верующим, какие чувства вы бы испытали, прочитав о том, что последними словами Иисуса на кресте были не «Совершилось!» и не «В руки Твои предаю дух Мой», а «Кто-нибудь, прошу, добейте меня»?

— Э… думаю, это заставило бы меня взглянуть по-новому на Иисуса как на человека и содрогнуться от страданий, выпавших на его долю.

— А на самом деле, Тео? Это евангелие действительно на вас так подействовало?

Тео откидывается на спинку стула, борясь с приступом клаустрофобии; он чувствует, как на лице через слой пудры проступают капли пота, а из всех мониторов и линз телекамер, отраженные в стекле, на него смотрят его собственные красные глаза.

— Да, — коротко выдыхает он.

СУДЬИ

Официально с выхода «Пятого евангелия» в свет прошло пять дней. Тео сидел в номере совершенно безлюдного лос-анджелесского корпоративного отеля, куря сигарету за сигаретой и поедая арахис. Этот номер был его очередной ночлежкой в стремительной промоутерской кампании по городам и весям Америки. Орешки предлагались в мини-баре холодильника вкупе с разными конфетами, запашистыми легкими закусками и выпивкой.

— Суперпредложения для волос и ногтей, — разглагольствовал «ящик», этакий громадный робот, нависший над изножьем кровати. Тео запустил пальцы в кормушку из фольги и выудил очередной орешек. Вкуснятина — слегка намасленные, глазурованные солью, но при этом шелковисто гладкие, жаль только, что так мало. Если на то пошло, на картинке орешков больше, чем внутри. Полезная надпись для аллергиков гласила: «ОСТОРОЖНО! СОДЕРЖИТ ОРЕХИ».

— …пять удобных точек, — вещали с экрана. — Мы будем рады вас видеть!

Тео открыл холодильник и снова закрыл. Его эскорт, местный агент по продажам издательства «Элизиум», в девять вечера угостил его китайским ужином, поэтому оголодать он никак не мог, тем более что в это время он обыкновенно уже спал. Следовало включить силу воли, чтобы ограничить потребление орешков одним пакетиком. Да и на кой тебе всякие «твиксы» и «сникерсы»! К тому же не забывай: стоимость всей этой фигни будет включена в счет за номер, и спустя недели или месяцы какой-нибудь дотошный ревизор в головном офисе «Элизиума» внимательно изучит страницы с перечнем всех его трат, включая арахисовые орешки. На одной распечатке будет количество проданных экземпляров «Пятого евангелия», а на другой — количество поглощенной автором снеди из мини-бара.

Ну, не идиотизм: переживать по поводу ничтожных трат, когда на твоих банковских счетах оседают сотни тысяч долларов! Или сам оплачивай дополнительные расходы, или уж наберись наглости и потроши холодильник на всю катушку. Как ни досадно, но он никак не мог решиться ни на то, ни на другое.

Ему постоянно, чуть не ежеминутно, надо было знать, успешно ли расходится книга. В каждом городе, куда он приезжал, агенты по продажам заверяли его, что спрос феноменальный. То же самое говорили ему продавцы в книжных магазинах. В их витринах почти всегда находилось место для рекламного экземпляра бок о бок с новейшими бестселлерами о сексапильных криминологах, прославленных футболистах, неотразимых наркоманах, конспирологических теориях и посттравматическом синдроме нации, пережившей 11 сентября, преломленными через пронзительную сагу о страдающей от анорексии девушке-подростке из Нью-Йорка и ее воображаемой подружке Куки. И конечно же, пособием по обучению детишек арифметике «Умножь на семь в мажоре». Предзнаменования были многообещающими.

Но он отдавал себе отчет в том, что новые книги, фильмы и компакт-диски частенько расхватываются в момент ажиотажного спроса, однако стоит первой волне схлынуть, как многое из этого оказывается пшиком. Большие коробки с уцененной продукцией и многочисленные развалы буквально ломятся от «лидеров продаж» и «будущих шедевров». Баум всячески давал ему понять, что аванс 250 тысяч долларов есть глупейший акт отцовского великодушия, выброшенные на ветер деньги, но он, издатель, перенесет это со стоическим мужеством. Тео же мечтал его опровергнуть, показать, что старый лис купается в деньгах.

И вообще, это его первая книга, поэтому неуемное желание автора узнать, как ее встретили в большом мире, вполне простительно, черт побери!

Он сделал глоток из банки «Севен-ап», которую не помнил, как открыл, чтобы запить батончик «Твикса», который не помнил, как развернул. Между тем цифры на прикроватных электронных часах из 12:58 трансформировались в 1:23. Плохо дело. Если ему суждено поспать — при условии что он тотчас ляжет и сразу вырубится, — то не больше пяти часов. В 6:30 он должен подняться, чтобы успеть на поезд до Сан-Диего.

— В стоимость включен чехол ручной работы из настоящей воловьей кожи, если вы закажете прямо сейчас!

Тео нажал на кнопку пульта, и реклама исчезла. На экране снова появилось меню гостиничных услуг. В них входил круглосуточный доступ в Интернет в холле на первом этаже.

Через десять минут Тео уже сидел за компом в мягко освещенном холле под присмотром молодого сонного латиноса в ливрее. Кроме него, здесь был только корейский бизнесмен с навороченным мобильником, в который он постоянно что-то нашептывал, а при этом его пальцы летали по клавиатуре. Трудно сказать, чем он занимался, но, во всяком случае, к просмотру книжного раздела сайта Amazon это точно не имело отношения.

Тео ввел свое имя в поисковик Amazon, и тот ему мгновенно выдал такую информацию:

Роберт Грипенкерль: «Das Schicksal eines freien deutschen Schriftstellers»[4] (переплет неизвестен)

Людвиг Бюттнер (автор)

Рецензий от читателей пока не поступало. Будьте первым.

Буркнув от досады, он ввел в поисковую строку «Гриппин» и в ответ получил следующее:

«Пятое евангелие: свидетельство Малха, потерянного апостола» (в твердом переплете)

Тео Гриппин (автор)

Под его именем стояло пять звезд, из которых две с половиной были позолочены. Рецензии пятидесяти девяти амазонских заказчиков идеально пополам поделили свои симпатии и антипатии к книге. Означает ли это, что только пятьдесят девять человек ее купили? Нет, конечно. Вчера в городе Фресно в магазине «Варне и Нобл» он своими глазами видел, как двадцать с лишним посетителей рассчитались в кассе за «Пятое евангелие».

Технические подробности

Твердый переплет: 126 страниц

Издательство: «Элизиум»

Язык: английский

ISBN-13: 978 00073 13266

Размеры: 9,3 χ 6,1 χ 0,7 дюйма

Amazon.com Рейтинг продаж: 74 в разделе книг

74-я позиция — фантастически высокое место в сравнении с 32457-м, например, но эти расклады весьма обманчивы. Книга может выстрелить в рейтинге в результате ажиотажного спроса в одном конкретном городе. Возможно, два десятка человек, услышавших вчера его интервью по радио Fresno KFSR, наперегонки бросились на Amazon, и компьютерный мозг воспринял их заказы как свидетельство массовых продаж, отчего книга резко взлетела в рейтинге на коротком временном отрезке, а потом статистика снова придет в равновесие.

Тео постарался отвлечься от цифр и сосредоточился на аннотации.

Тео Гриппин, ведущий эксперт в области новозаветного арамейского (языка, на котором говорил Иисус), сделал археологическое открытие века: девять папирусных свитков, написанных всего через несколько лет после распятия Христа. Малх, бывший раб иерусалимского первосвященника Каиафы, обращается в новую противоречивую веру в результате очной встречи с Иисусом. Он присутствует на Голгофе во время казни, одним из первых видит воскресшего Христа и находится рядом с апостолами, закладывающими фундамент будущей церкви. Гриппин рассказывает об удивительной истории свитков и о трудностях перевода, но сердцевиной книги является непосредственно рассказ Малха, который сегодня звучит так же откровенно и ярко, как во времена, когда он был написан, — в первом веке нашей эры, при зарождении величайшей религии западной цивилизации.

Те, кто приобрел эту книгу, также купили:

«Династия Иисуса: неизвестная история Христа, Святого семейства и зарождения христианства» Джеймса Д. Табора $10.88

«Код да Винчи» Дэна Брауна $7.99

«Записи Иисуса: разоблачение величайшего сокрытия в истории» Майкла Бэйджента $10.85

«Потерянная гробница Иисуса» DVD $19.99

Тео помрачнел при виде непрошеных довесков к его труду. Будь прокляты эти стяжательские упражнения в области лжеакадемической науки, это неуклюжее шулерство и теология а-ля Микки Маус! Он размечтался о более достойной, альтернативной версии Amazon для образованных людей, о сайте, где подобный ширпотреб отсекался бы автоматически. Он почувствовал себя классическим дирижером, вынужденным делить сцену с группой подвывающих поп-див.

Но вернемся к рецензиям…

Джулия Аргандона из Коста-Месы, Калифорния, предложила следующее мнение (семнадцать из пятидесяти девяти посетителей сайта, судя по всему, нашли его «полезным»):

«Хотя я еще не прочла книгу, но уже горю желанием, поэтому спешу высказаться заранее. Посетители сайта, призывающие ее не читать, это люди с промытыми мозгами, марионетки католической церкви, которая на протяжении ста лет совращала малолетних. Кого они интересуют? Я уже ЛЮБЛЮ эту книгу».

Ах, Джулия Аргандона, храни тебя Господь. Слепая безоговорочная поддержка — то, что необходимо каждому автору. Хотя… нет никакой гарантии, что она одобрит книгу по прочтении. И все же, это в копилку продаж. Или нет? Даже из такого текста нельзя вывести со стопроцентной уверенностью, что человек купит книгу.

Читатель/читательница под ником Взыскующий истины с восточного побережья США написал следующее:

«Эта книга, выйди она раньше, сэкономила бы мне кучу денег. Тому, кто всю жизнь задавался вопросами, кем чудотворный (нет!) плотник (нет!) из Назарета (нет!) был в действительности (или не был?), следует непременно купить эту книгу. Но потом вы можете пожалеть о своем решении, потому что правда причиняет боль!»

«Вот лучший ответ прямодушного читателя», — подумал Тео. Хотя несколько слов о содержании книги не помешали бы.

Зато в следующей рецензии, от Фрэнка Р. Фельперина (Сонома, Калифорния), он их получил с избытком:

«Эта книга небольшая по объему, зато огромной важности. Ведь здесь мы имеем дело с первым непосредственным описанием новозаветных событий, когда авторство не подвергается сомнению. Самыми ранними документами Нового Завета до сих пор считались письма Павла, продиктованные переписчику (и, вероятно, подвергшиеся его редактуре). Они были написаны на греческом, и на том, как Павел воспринимал Иисуса, лежала печать вдохновения, ибо автор не был с ним знаком. Далее, хронологически, находятся Евангелия и Откровение Иоанна, в той или иной последовательности, ближе к концу первого века. Ни один из этих текстов не опирается на оригиналы, к тому же есть немало свидетельств о том, что были переделки и откровенное сочинительство. Экстраординарность мемуаров Малха заключается в том, что они написаны его собственной рукой, на арамейском, всего через несколько лет после распятия Иисуса.

Конечно, существует вероятность того, что Тео Гриппин — мошенник, а его утверждения, будто он обнаружил свитки, такая же фальшивка, как и „факты“, коими нас потчуют Бэйджент и компания. Но Гриппин известен как ученый и эксперт по арамейскому языку, с безупречным академическим послужным списком (приведен в подробнейшем приложении), который до сих пор не проявлял склонности к сенсационной журналистике. И вообще, одни названия его предыдущих публикаций (например, „Отдельные аномалии в постахеменидском арамейском языке: антиэлленизм и ивритские гибриды“) заставляют усомниться в том, что такой трезвый ум способен изобрести столь велеречивый и гротескный текст, каковым являются мемуары Малха.

Вот лишь некоторые примечательные моменты его свидетельства:

1. Малх присутствует при распятии, повергающем в шок учеников Иисуса. Он наг, на деревянном брусе видны следы экскрементов. Иисус (непреднамеренно) мочится на Малха, оказавшегося в непосредственной близости. Подобные детали могут быть восприняты чрезвычайно болезненно многими христианами.

2. Мертвое тело Иисуса висит на кресте несколько дней по обычаю публичных казней. Стервятники (их породу арамейский оригинал не уточняет, и Гриппин в своей сноске посвящает этому вопросу семнадцать строк!) выклевывают ему глаза и рвут внутренности.

3. Упоминание об Иосифе Аримафейском и положении во гроб отсутствует. Мать Иисуса (Мириам) и еще несколько женщин (очевидно, знакомых Малху, но непоименованных, кроме Ревекки и Ависаги) вместе с Малхом несут посменное дежурство на Голгофе. После того как римские солдаты снимают кресты с казненными и тело Иисуса „падает на землю, как куль муки“, близкие устраивают простое погребение, оплаченное Малхом.

4. Упоминание о воскресении, в привычном понимании этого слова, отсутствует. Малху и другим своим последователям Иисус, здоровый, как прежде, является в видении или галлюцинации, таким же, как до казни. Он объясняется с ними жестами, их смысл все горячо обсуждают между собой. Спустя несколько недель, на протяжении которых видения все чаще посещают учеников, они собираются вместе. В этом месте стиль Малха, привычно трезвый, приземленно описательный, неожиданно поднимается до восторженно-поэтической медитации. Нам непонятно, что произошло, но ученики выходят после собрания в состоянии приподнятости и самоуверенности. Проскальзывают намеки на употребление галлюциногенов.

Эти и многие другие детали потенциально могут сильно ударить по христианству как общественному институту. Тот факт, что Малх не скептик, а новообращенный, делает его свидетельство лишь более угрожающим, а гриппиновские пространные предисловие и послесловие, не дающие нам настоящего ключа к его побудительным мотивам, кроме, разумеется, горячей любви к арамейскому языку, придают книге убедительности незаинтересованного комментатора.

Это основополагающее чтение для всякого, кто хочет понять, что ждет самую мощную религию западного мира в ее далеко не безоблачном будущем».

Двадцать три из пятидесяти девяти посетителей сайта сочли рецензию Фрэнка Фельперина «полезной», что, с учетом затраченных им усилий, представлялось не очень-то великодушным. Впрочем, Тео тут же осознал, что у «Пятого евангелия» были не только поклонники:

«Я не купил эту книгу, так что автор не поживится за мой счет. Я прочел ее за два дня в местном книжном магазине. Так называемое евангелие от Малха — это грубая мусульманская подделка с целью подорвать нашу веру. Все это мы проходили. Не пора ли им уже успокоиться?»

Так высказался К.Стефанюк из Дулута, Джорджия. Столь же пренебрежителен был Бойд Бинз из Туледо (Толедо, надо полагать), Огайо:

«Не тратьте ваши денежки, это полное фуфло. Вся история улажилась в тридцать страниц в середине, а все остальное акадимический выпендреш про армейский язык, на котором, типа, говорил Иисус. Лучше бы Гриппин отдал это писателю, тогда бы вышло че-то путное, а так он вывалил все как есть, и кому-то это, наверно, даже понравиться. Только этот тип, Малхиус, кому он интересен? Ну, отрезали ему ухо, ну, увидел он распятие, и это все? На пятьдесят страниц? Пусть Гриппин вирнется туда, где он нашел эти свитки, и нароет там еще добра, может, хватит на целую книгу. Только он скорее накатает еще одну, а из этой ни фига не сделает. Знаю я этих авторов».

Арнольд П. Линч из Висконсина, многообещающе отрекомендовавшийся «лингвистом-библеистом», свою рецензию озаглавил «ПОДВОХИ». Он не стал тратить время на краткое изложение «Пятого евангелия», не посчитал он также нужным упомянуть хоть какие-то события, описанные в тексте, предпочтя с ходу вынести свой суровый приговор:

«Обычная история с древними документами: вмешательство посредников и переводчиков искажает смысл. При слове „евангелие“ мгновенно включается сирена тревоги — этот средневековый термин никак не вписывается в контекст событий первого века. В плюс можно записать то, что Малх предлагает несколько потенциально ценных наблюдений в отношении последних дней плотской инкарнации Иешуа, но, вы уже догадались, он всюду фигурирует под искаженным именем „Иисус“, а его отец с раздражающим упорством называется „Богом“ или даже „Господом“ вместо единственно правильного Яхве. Это ли не свидетельство того, что Тео Гриппин является орудием Сатаны, достойным стать в один ряд с каббалой короля Иакова[5]. (Обратите внимание на регистрационный номер ISBN: 1+3+2 66 = 666.) Апостол Павел (позже его слово будет подвергнуто цензуре/извращено) сказал: „Всякий, кто призовет имя Яхве, спасется“[6]. Если вы откроете (пер)версию короля Иакова, вы там не увидите имени Яхве, а если не увидите, то и не сможете его призвать, а значит, не спасетесь. Хитро! Итак, завершая: прочтите эту книгу ради интереса, но помните о ловушках и подвохах. Здесь всюду чувствуется рука Сатаны».

Джеральдина Де Баррес из Спаниш-Форк, Юта, породила у Тео ожидания мормонского угла зрения на материал, но все ограничилось следующим:

«Я начала читать эту книгу с открытой душой, заинтересовавшись темой. Начало, связанное с Тео Гриппином, когда ты следуешь за ним в Ирак и там он попадает под бомбежку, мне понравилось. Но потом появился этот зануда с язвой, похожий на священника, и сразу сделалось скучно. Я отложила книгу и больше к ней не возвращалась. Может, если бы я дочитала до конца, дальше стало бы интереснее. Обычно авторы стараются закончить яркой кульминацией, но это первая книга Тео Гриппина, так что тут не угадаешь. Может, Дэн Браун напишет по ней роман, и после этого она станет блокбастером».

Чарльз Вольман по прозвищу Книгоед под загадочным заголовком «ДЖОЙС МОЛОДЦА!» написал:

«Тео Гриппин говорит, что нашел рассказ очевидца Иисуссова разпятия. Так из его рассказа сразу видно, у Иисуса не было ни одного шанса, умер он, как пить дать. И книга эта, сто пудов, большая лажа. (Хотя не такая уж большая, всего 120 страниц.) А на самом-то деле Иисус ВЫЖИЛ, про это все давным-давно знают в иззатерических кругах, и окончательно доказал Донован Джойс в „Иисуссовом свитке“ (New American Library, 1972, жаль, давно распродана). ДЖОЙС МОЛОДЦА! А этот Гриппин просто пытается наварить на популярности Иисуса. Такие книги только подрывают веру в непреложные факты. И чего на очереди? Иисус был женщиной, и вот он отправился в Норвегию, чтобы стать викингом! Не вешайте нам лапшу на уши».

Стефани Гайтнер из Цинциннати, заняв более философскую позицию, великодушно отдала ему две звезды, несмотря на довольно снисходительный тон в отношении автора:

«Человек, написавший это, полагает, что он нашел нечто, сокрытое от посторонних глаз две тысячи лет тому назад. На самом деле ничто не может быть сокрыто или найдено без воли Божьей. Слово Его нельзя ни утратить, ни извлечь по случаю. Сохраненные в Библии свидетельства были выбраны Иисусом, чтобы через них говорить с людьми на протяжении двух тысячелетий, от распятия до наших дней. Любые за это время обнаруженные документы, будь то свитки Мертвого моря или так называемое евангелие от Иуды или это так называемое евангелие от Малха, увидели свет только потому, что именно сейчас они зачем-то Господу понадобились. Я не знаю, зачем понадобилось евангелие от Малха, но за этим стоит Господь, и Тео Гриппин является орудием Всевышнего, верит он в это сам или не верит. Каждое написанное им слово, не говоря уж о каждом его вздохе, рождено Высшим Разумом, позволяющим его пальцам бегать по клавиатуре или водить пером. Христиане, не бойтесь этой книги. Открывается все, что должно быть открыто, и сокрывается все, что должно быть сокрыто».

— Ваш кофе и круассан, сэр.

Эти слова были произнесены уже в третий раз, однако только сейчас Тео уразумел, что они обращены к нему. Знойная женщина за стойкой бара говорила тихо, время-то позднее, но некоторое раздражение, прозвучавшее в ее голосе, вывело-таки его из транса.

— Э… спасибо, одну секунду, — отозвался Тео. Ему хотелось прочесть еще одну, последнюю рецензию. Это был как наркотик, пусть даже не приносящий кайфа и неприятный на вкус.

Теса Боуден, не указавшая, откуда она родом, ограничилась краткой и очень милой заметкой:

«Мистер Гриппин, до вашей книги я считала себя спасенной и истинной христианкой. Иисус надежно держал меня, как младенца, на своих руках. Теперь я чувствую себя потерянной и одинокой. Я вижу, что он был такой же, как я, ничем не лучше — из кишок и костей, покрытых кожей. Все мы желаем чего-то большего и на этих желаниях строим свою мечту о рае, но когда останавливается сердце, то обрывается мечта. За мою жизнь у меня было немало споров с атеистами, я прочла много антихристианских книг, однако вера моя оставалась крепка. Не смешно ли, что бедный тихий Малх, так любивший Иисуса, и вы, человек без сверхзадачи, насколько я могу судить, оказались теми, кто выключил для меня Свет. Вообще-то не смешно. Вы хоть дали себе труд подумать о таких людях, как я, прежде чем предлагать свою книгу миру? Уверена, что нет. Наслаждайтесь вашими гонорарами, мистер Гриппин, и прочими атрибутами успеха. Мне не за что вас благодарить».

ВСЕ, О ЧЕМ МОЖНО БЫЛО ТОЛЬКО МЕЧТАТЬ

— Доброе утро, — раздался голос из-за двери. — Доставка в номер.

Тео бросил взгляд на лежащую рядом с ним Дженнифер — вдруг она замотает головой или бросится за одеждой. В ответ она расслабленно кивнула. Единственное, чем она решила оградить свою личную жизнь, это натянуть простыню поверх голой груди.

— Входите.

Обслуга тоже оказалась женщиной. Она и глазом не моргнула при виде знаменитого автора в постели с роскошной блондинкой, которая только вчера днем, знакомясь, дружелюбно протянула ему руку в вестибюле отеля.

— Два свежевыжатых апельсиновых сока, два кофе, один тост с омлетом, один с глазуньей, два кекса с черникой, два письма и… э… диск Джона Колтрейна.

Она не шутила. Все это лежало на серебряном подносе.

Тео заказал завтрак, но не диск. Даже с такого расстояния он узнал фотографию на обложке. Удивленный, он обратил к Дженнифер вопросительный взгляд.

— Волшебная кредитная карточка, — пробормотала она с озорной ухмылкой. — Плюс курьер.

Они позавтракали в постели, наслаждаясь солнечным теплом, струящимся через балконное стекло. Из встроенных динамиков Дженниферова ноутбука неожиданно громко и с приличным качеством звучала композиция Колтрейна «Звездные пространства». То и дело раздавалось как бы легкое заикание, но, учитывая довольно абстрактный характер самой вещи, это не могло испортить ему удовольствия.

— Будь со мной начеку, — сказала Дженнифер, и глаза ее блеснули из-под растрепанной челки. — Тебе стоит только обмолвиться, как я уже могу исполнить твое желание.

— Да уж вижу, — сказал он.

Комната, при всех своих размерах, пропахла сексом. На полу возле кровати валялись два использованных презерватива — один ночной, второй утренний. О презервативах также позаботилась Дженнифер.

— Ты очень внимательная, — сказал он.

— Пустяки, я тоже люблю этот диск, — сказала она. — И настроение подходящее.

Вытерев масляные пальцы о простыню, она взяла с подноса компакт-альбом и раскрыла его, как миниатюрную книжечку, продолжая потягивать кофе. Колтрейн в своем неизменно щеголеватом пурпурном костюме смотрел на них из тенистого убежища, готовый вдохнуть жизнь в свой саксофон.

— Ты по-прежнему номер один, — сказала она.

Тео оставалось только гадать, к кому она обращается — к Колтрейну или к нему.

— В книжном рейтинге «Нью-Йорк тайме», — уточнила она. — Вторую неделю подряд.

— Откуда ты знаешь?

— Проверила электронную почту, пока заказывала CD.

— Когда ты успела? Пока я моргал?

— Я шустрая, — констатировала она, как будто это входило в ее обязанности.

Тео прочел письма, которые портье присовокупил к их завтраку. Оба письма были от литературных агентов. Первая корреспондентка приветствовала его на этаком современном арамейском — Šlama 'lохип! — прежде чем изложить свое предложение. Такие усилия заслуживали дополнительных очков. Зара Обатунде производила впечатление совсем молоденькой девушки.

— Она производит впечатление совсем молоденькой девушки, — заметила Дженнифер. Взгляд ее был направлен в другую сторону, поэтому он не понял, как она умудрилась прочесть письмо.

— Да, — согласился он.

— Ты будешь получать много таких писем, — пообещала она.

Другое письмо было от Мартина Ф. Салати, уже четвертое за время этого промоушен-тура.

— Этот тип меня преследует, — сказал Тео.

— Я его знаю, — отозвалась Дженнифер. — Марти Салати. Хорош. Настоящий профи.

— Не обзавестись ли мне агентом?

— Ты немного опоздал. — Она сделала в воздухе жест изящной ручкой, как священник, дающий благословение. Он не сразу сообразил, что ее жест означал подписание контракта.

— И вообще, это уже не так существенно, — продолжила она. — Дела у тебя, Тео, идут превосходно. Ты, наверно, и сам еще не осознал, что произошло с твоей книгой. Ты, скажем так, вышел на уровень, на который мало кто из авторов выходит. Ты сейчас… — она подыскивала слова, — …где-то там, — ее рука взмыла к потолку, и простыня снова соскользнула с ее груди.

Тео промокнул остаток желтка кусочком тоста. Сакс Колтрейна и барабаны Рашида Али метались по спальне новобрачных: погонялись друг за дружкой по стенам и потолку, нырнули под занавески, выскочили на балкон и уже оттуда взмыли в отсыревшее небо Балтимора.

Тео нравился этот город. Хотя он и считался одним из самых опасных. А отель «Харборфрант» нравился ему особенно. До семидесятых прошлого века на этом месте был облюбованный крысами банановый склад, который затем трансформировался в сияющую цитадель роскошных апартаментов. При этом прислуга вовсе не выглядела высокомерной; все были с ним чрезвычайно милы и держались по-домашнему. Все, кроме этой безумной горничной Филипины, которая вчера выговаривала ему на своем ломаном английском со слезами и потрясанием шваброй. Но в самом факте, что кто-то встретил книгу в штыки, не было состава преступления, а при том что «Пятое евангелие» вот уже вторую неделю держалось в списке бестселлеров на первом месте, он мог себе позволить известную снисходительность.

— Когда уходит мой поезд на Филадельфию? — поинтересовался он у Дженнифер.

— 12:35, — ответила она без запинки. — Но, если хочешь, можем поменять на авиарейс в 15 часов. Твое выступление в «Бордерс» вечером, в полдевятого.

— Я бы немного прогулялся.

— Можно заказать в номер все, что тебе заблагорассудится, — сказала она.

— Спасибо, но хочется размять ноги.

Она погладила его бедро через простынку.

— Μ мм, по этой части ты мастак.

«Звездные пространства», дойдя до титульной композиции, икнули на очередной цифре. Колтрейновский сакс выпустил однозвучную автоматную очередь и заиграл дальше.

— Моя любимая вещь, — сказала Дженнифер. — Обалдеть.

— Да. Тебе не кажется, что после смерти Эллис Колтрейн им следовало бы изменить название?

Это он ее так испытывал, подумать только. Мередит, услышав данный вопрос, вытаращила бы глаза. Но дело в том, что его жизнь за эти пару недель сделала слишком крутой разворот, и он стал относиться к госпоже Удаче с некоторым подозрением. Дженнифер, в смысле удачи, была последней соломинкой. Ты знакомишься с очередным представителем «Элизиума» в очередном городе из тех, которые должен объехать, и видишь не обычного эскорта, не мало что знающую помощницу, а старшего редактора, к тому же красавицу, умницу и поклонницу джаза, а через несколько часов она оказывается с тобой в одной постели. А если, ко всему прочему, она еще и в курсе скандальной истории появления на свет «Звездных пространств»… нет, это было бы чересчур.

— Не знаю, — ответила она. — Не все ли равно, называется он «Звездные пространства» или «Венера»? Кто знает, как назвал бы его сам Джон, будь он жив?

— Я думаю, «Венера», — сказал он. — Или, может, вообще не выпустил бы альбом.

— Значит, мы должны поблагодарить за него Эллис. Она его выпустила, тебе нравится, мне нравится, все довольны, верно?

— Ммм. У меня сомнения насчет струнных. (Тут он соврал: от струнных он был всегда в восторге. И на кой он выступал адвокатом дьявола?) Наложить струнные и индийские инструменты на дорожку, изначально записанную всего четырьмя музыкантами… ну, не знаю.

— Джон и Эллис были партнерами, — напомнила ему Дженнифер. — В любви и в искусстве. Он ее поддерживал на все сто.

Тео снова откинулся на подушки. У него пропало желание с ней спорить или дело было в том, что она прошла тест?

— Ну да. Наверное, наилучшим решением было бы поместить неавторизованные записи на диске большего формата, в качестве бонуса. Тогда каждый мог бы составить собственное мнение.

— Почему нет, — согласилась она. — Максимальный выбор. Беспроигрышный вариант.

Он выскользнул из постели, подошел к джакузи, секунду подумал, а затем уединился в душевой кабине и повернул кран.

Струя горячей воды — то, что сейчас нужно. На пару минут он подставил под нее лицо, потом разорвал подарочный пакетик с шампунем и намылил голову, привычно обратив внимание на проплешину под мыльными пальцами. Потом втер очистительную пену в волосатый низ живота, привычно обратив внимание на отсутствие того, о чем любят талдычить все журналы здоровья, — брюшного пресса. Обычный мужчина с обычными дефектами. А тут суперженщина, в обнаженном виде еще более стройная и совершенная, чем в одетом. Вот чем оборачивается бестселлер № 1. Вот что ты получаешь в придачу к деньгам.

— Не стоит менять поезд на самолет, — сказал он ей несколько минут спустя, вытираясь досуха полотенцем. — Хочется немного пройтись. Полчаса. Погреться на солнышке, поглядеть на прохожих. К полудню я буду на вокзале.

Пока он был в душе, она не теряла времени даром. Волосы уложены, на губах блестит помада, низ затянут в узкую прямую юбку, верх укрыт свежей белой блузкой и замшевым пиджаком. На экране ее ноутбука выстроилась шеренга электронных писем, а Колтрейн успел поставить точку.

— Я пойду с тобой, — сказала она.

— В этом нет необходимости, правда.

— Уж побалуй меня. Ты мне нравишься, но мне также нравится моя работа, а она, в том числе, состоит в том, чтобы проследить, что ты благополучно отправился в Филадельфию на свою следующую встречу.

Он натянул брюки и смутился, оттого что пояс подчеркнул его выпирающий животик.

— Кажется, я чего-то не понимаю, — сказал он. — Мои выступления с каждым днем становятся все менее важными, верно? С учетом огромного успеха книги. Все про нее слышали, а кто еще не слышал, все равно узнает, что бы я ни делал. Короче, предположим… я так не поступлю, но… предположим, я надрался в балтиморском баре и пропустил публичное чтение в Филадельфии. Это что-нибудь изменит?

Дженнифер наклонилась и, поцеловав его в щеку своими чувственными губками, проворковала:

— Не возгордись, дружок-пирожок.

Тео прогуливался вдоль балтиморской гавани, облизывая мороженое. Дженнифер несла пластиковый пакет с его покупками (толстый альбом об истории города с глянцевыми фотографиями, который он собирался послать матери на день рождения, несколько дисков с записями Рашана Роланда Кирка, новая рубашка). Пакет был тяжел для ее тонкого запястья, и она то и дело меняла руки, прикладывая сотовый то к одному уху, то к другому, чтобы ответить на звонки коллег.

День был на загляденье. Семьи с детьми заполонили берег, не ограничившись шопингом; по воде весело сновали лодочки, похожие на диснейлендовских морских змеев. По пристани туда-сюда расхаживал человек-оркестр, перебирая клавиши аккордеона, дудя в трубу и гремя тарелками, привязанными к коленям. Тео показал пальцем на бурную возню возле мусорного бака: там, охаживая крыльями друг дружку, сшиблись две утки.

— Ух ты, — воскликнул Тео. — Это нечто.

— А что тебя, собственно, удивляет? — спросила Дженнифер.

— Как только они выдерживают в такой сутолоке? Казалось бы, их давно должны были спугнуть.

— У них повышенная мотивация.

Словно в подтверждение ее слов, из переполненного бака наземь свалился здоровенный краб, который бы потянул на несколько баксов.

— Ух ты, — снова вырвалось у Тео. Уже пройдя мимо, он поминутно оборачивался, желая убедиться, как там эти две утки.

— Пусть сами разбираются с этим дерьмом, и без них обойдемся, — сказала Дженнифер кому-то в трубку. — Есть другие дистрибьюторы, работающие по двадцать четыре часа в сутки без выходных. Они нам гарантируют доставку, даже если придется задействовать Federal Express. Очень надо выслушивать, как эти клоуны плачутся нам в жилетку по поводу автомобильных пробок! Господи, мы книгами торгуем или стальным брусом?

Тео доел мороженое. Губы его стали липкими от шоколада. Дженнифер, не прекращая разговора, зажав трубку между плечом и подбородком, достала из кармана пиджака и протянула ему что-то вроде пакетика с презервативом, но когда он его разорвал, внутри обнаружилась влажная салфетка.

— Баум? — произнесла она в трубку. — Насчет Баума не беспокойтесь. Он душка, но… — Она забрала у него салфетку и вытерла пропущенное им шоколадное пятнышко. — Ситуация выходит за пределы… э… сферы влияния мистера Баума. Он и сам знает, это не секрет. Как вам объяснить? Вот увидите, когда сделка с «Оушеном» даст первый результат, все эти… э… консультации окажутся ненужными. Вы меня пони… Вот и хорошо. Да. В любое время. Это моя работа.

Спустя несколько минут Дженнифер и Тео вышли на пирс, чтобы отдать должное великолепному зданию старой электростанции, превращенной в книжный супермагазин «Барнс и Нобл». Вчера Тео там выступал, но дело было позднее, и Дженнифер из такси провела его сразу внутрь. Он мысленно отметил великолепный аквариум с огромными рыбами-ангелами и то, как остроумно переделали дымовые трубы в книжные полки, но все это мимоходом, поскольку голова его была занята другим: предстоящим выступлением. Не будучи прирожденным исполнителем, он относился к публичным чтениям как к тяжелому испытанию, тем более что слушатели реагировали на слова Малха вздохами удивления, бормотанием и восклицаниями. После ответов на вопросы и раздачи автографов он был так эмоционально выхолощен, что ему хотелось только одного — чтобы Дженнифер отвезла его обратно в отель.

Сегодня, видя этот трансформер на расстоянии, Тео мог по-настоящему оценить его архитектурные достоинства. Притом что здание было выстроено с более чем прозаической целью — вырабатывать электричество, в нем ощущалось мрачное величие кафедрального собора. Гигантская фаллическая гитара в честь расположенного внутри «Хард рок кафе», словно шпиль, вонзалась в лазурное небо.

— Извините, — раздался голос откуда-то снизу. — Вы ведь Тео Гриппин?

Он опустил взгляд. Ему улыбалась темнокожая женщина в инвалидном кресле. Она была толстая и уродливая, в ярко-желтом спортивном костюме, с коротенькими ножками в кожаных ботинках. Белки глаз у нее тоже были ярко-желтыми.

— Вчера у вас было публичное чтение, — она мотнула головой в сторону «Барнс и Нобл».

— Совершенно верно, — сказал Тео. — Вы там были, мэм? Я вас не видел.

— Нет, — ответила она. — Собиралась, но в этом кресле разве заберошься? — Последнее слово она произнесла так, как его часто произносят люди низшего сословия.

— Очень жаль, — посокрушался Тео.

— Мы можем вам чем-то помочь, мэм? — спросила Дженнифер.

— Я прочитала вашу книгу, мистер Гриппин, — сказала темнокожая, не сводя глаз с Тео. — «Пятое евангелие».

— О, спасибо.

— Благодарите не меня, мистер Гриппин, — сказала она. — Господь велел, чтобы я ее прочитала. Антиресная книга.

— Э… рад это слышать.

— Я бы хотела получить ваш автограф. У меня есть специальный блокнот для автографов.

— Я… э… с удовольствием.

Ее короткие пальцы зашевелились в складках спортивного костюма из полиэстера. Тео инстинктивно наклонился к ней, чтобы расписаться в блокноте для знаменитостей.

Но вместо блокнота она вынула пистолет. Черное дуло уставилось Тео точно в лоб, и это было так мощно, так устрашающе, как если бы выстрел уже прогремел.

— Вы сотворили зло, мистер Гриппин, — она произнесла это скорее печально, чем гневно. — И отправитесь прямиком в ад.

У Тео все поплыло в глазах. При том как бешено колотилось его сердце, видимо, не осталось крови для поступления в мозг. Я не готов, хотелось ему сказать, но времени на это уже не было.

— Опустите пистолет, мэм. — В пустоте, как эхо, прозвучал голос Дженнифер.

Тео качнулся на ногах, и лицо темнокожей женщины снова сфокусировалось. А тем временем между ними материализовался второй пистолет. Один, гуляющий, теперь смотрел ему в грудь. Другой уткнулся женщине в переносицу, рядом с глазной впадиной. Этот новый ствол был неподвижен; его сжимала изящная белая ручка с тонким запястьем; на спусковом крючке лежал безукоризненно наманикюренный пальчик.

— Спрячьте его, мэм.

Темнокожая подчинилась приказу.

— А теперь уезжайте.

Женщина бросила на Тео прощальный испепеляющий взгляд. А затем молча вцепилась в шины инвалидного кресла, резко развернулась и покатила прочь. Колеса заскрипели по береговой линии.

Тео, рухнув на колени, издал несколько гортанных звуков и выпустил мутную струю, смесь «Пепси» и шоколадного мороженого. На спину ему легла рука Дженнифер.

— Извини, извини, — простонал он.

— Тебе не за что извиняться.

Он поднял глаза. Ее лицо было поразительно, пугающе спокойным.

— Я… кажется, я не привык к пистолетам.

— Это Мэриленд. Здесь у каждого есть пистолет.

Она уже убрала оружие туда, где прятала его раньше. Тео тщетно пытался представить полость в ее плотно прилегающей, сшитой на заказ одежде, где могла бы поместиться железная игрушка и при этом не выпирала бы, но факт, что смогла.

Он еще раз содрогнулся всем телом и стравил. Поразительно, такая животная реакция на простую штуковину, миллион раз виденную в развлекательном формате. В кино герои при виде оружия, как правило, становятся такими живчиками, принимаются скакать, как кузнечики, или же, наоборот, застывают наподобие скалы, от которой пули должны отскакивать, точно теннисные мячики, и поэтому их можно игнорировать. У Тео было такое чувство, будто его внутренности разворотило снарядом. Следы блевотины на груди казались пятнами крови. Он неуклюже попытался их отчистить.

— Эй! — Дженнифер помахала в воздухе его пакетом. — Ты купил новую рубашку, очень кстати.

Он понурился. Ее самообладание, вместо того чтобы его ободрить, подействовало лишь еще более угнетающе. Это она должна была рыдать на коленях, биться в истерике, а он бы ее успокаивал или отвешивал ей оплеухи.

— Неужели тебя ничто не может ошарашить? — спросил он.

— Еще как ошарашило, — ответила она. — Я тоже человек. Но всем нам приходится действовать, не так ли? — Она провела по волосам чуть дрожащей рукой, что можно было бы назвать реакцией на стресс, если бы при этом она не бросила мимолетный взгляд на часы. — Мы оба пережили шок. Я предлагаю вернуться в отель и там вместе отойти от случившегося.

Он кивнул. Но это было не столько согласие, сколько просто рефлекс. Он не хотел быть в номере отеля вместе с Дженнифер. Ни сейчас, ни в будущем. У него было одно желание — поскорей убраться из Балтимора, жуткого места, по которому разгуливают жуткие люди. Ему хотелось сидеть в поезде, в пустом купе, чтобы за окном пейзаж смазывался в такое расплывчатое пятно, а само путешествие приятно растянулось во времени, на многие дни и недели, и чтобы поезд так никогда и не добрался до места назначения.

— Вот что. Давай-ка поскорей отправим тебя в Филадельфию, — заявила Дженнифер. — Я сделаю один звонок, и ты полетишь самолетом.

ЧИСЛА

— Я надеюсь, Дженнифер о вас хорошо позаботилась, — сказала Томоко Стайнберг с едва заметной улыбкой, сопровождая его из зала для встречающих к выходу, за которым начиналась многоуровневая парковка аэропорта Джона Кеннеди. Эта миниатюрная японка была воплощением пародийного шика в своей футболке восьмидесятых с надписью «ФРЭНКИ ГОВОРИТ: РАССЛАБЬСЯ». Будучи больше размера на четыре, футболка выполняла роль платья, а белый хлопок эффектно контрастировал с красными парчовыми колготками. Ее сапожки до икр, при всей своей белоснежности, были такими потертыми и сморщенными, словно она носила их много лет подряд, не снимая. Ей было под пятьдесят, а выглядела она на двадцать пять. Поисковая система, куда Тео вчера зашел, сообщила, что она вдова знаменитого скульптора.

— Да, пожалуйста, — сказал Тео. — То есть… да, спасибо.

Он вымученно засмеялся, бредя рядом с ней через зал ожидания. Он бесконечно устал.

— Вы, наверно, бесконечно устали, — сказала она, осторожно уводя Тео в сторону, пока его не зашибла ватага бразильских туристов, разогнавших свои тележки с чемоданами.

— Я готов проспать неделю.

— Думаю, одной ночи вам вполне хватит, — сказала она. — Удобную кровать, во всяком случае, я вам обещаю.

— А, так Дженнифер вам рассказала про этот кошмарный отель в Филадельфии?

Его номер в Филли оказался на втором этаже богатого и престижного заведения с видом на главную улицу. Под его окном небольшая группа протестантов решила его порадовать христианскими серенадами и оскорбительными выкриками. Все попытки Дженнифер его отвлечь с помощью плотских утех успеха не имели, и на очередную презентацию книги он отправился в подавленном настроении. Когда же он вернулся в отель, Дженнифер вдруг объявила, что должна срочно улететь назад в Балтимор («Возникли кое-какие обстоятельства») и что, возможно, она присоединится к нему в Бостоне. Он лежал один в постели, среди маленьких бутылочек из-под спиртного, тупо глядя на клубящийся над ним сигаретный дым и слушая вопли протестантов. Этих религиозных фанатиков не остановить.

— Кошмарный отель? — эхом отозвалась Томоко Стайнберг.

— Там было… э… шумновато.

— Мои авторы, когда они приезжают в Нью-Йорк, не ночуют в отелях, — заверила она его. — Они ночуют в нашем доме.

Видимо, под «нашим домом» она подразумевала бывшую студию покойного мужа, переделанную под офис «Оушен груп», мультимедийной компании, находящейся в процессе слияния с «Элизиумом».

— Я бы не хотел доставить вам неприятности.

Она хохотнула, обнажив золотой зуб.

— Смешно, ничего не скажешь. В данных обстоятельствах.

Стайнберговское жилище, хотя и расположенное в стратосфере богатых кварталов Манхэттена, оказалось меньше и причудливее, чем ожидал Тео. Дружелюбного вида молоденькая практикантка Хезер открыла им дверь с такой обезоруживающей непринужденностью, что все эти электронные сенсоры, массивный стальной замок и стекло толщиной в три пальца не показались ему ни угрожающими, ни неприступными, а просто прибамбасами, над которыми сами жильцы привычно посмеиваются.

Весь первый этаж, такие открытые соты, выкрашенные в небесно-голубой цвет и украшенные авангардными штучками-дрючками, гудел от общей бурной деятельности, в основном сосредоточившейся вокруг плоских компьютеров и сканнеров/принтеров. Черно-белый зернисто-фактурный постер Филиппа Гласса, играющего на электрооргане для избранных кинорежиссеров на синематеке, висел на видном месте возле окна, забранного железными прутьями, которые отбрасывали на него прихотливую решетчатую тень. Телефоны трезвонили беспрерывно, но их в основном игнорировали; преобладающим фоном была мелодичная разноголосица — это молодые люди тихо переговаривались между собой.

— Кофе и все, что нужно, — бросила Томоко через плечо и показала Тео на лифт. — Прошу.

— Не знаю, как я это выдержу, — простонал Тео, устраиваясь поглубже на кушетке, в которой частенько утопал зад блистательного Билла Стайнберга и которая, несмотря на прожоги от сигарет и следы эпоксидки, осталась нетронутой.

— Что именно?

— Сегодняшний вечер.

— Выдержите, — сказала Томоко. Она опустилась на четвереньки на роскошный берберский ковер и свернутым в трубочку журналом начала поддразнивать своего шпица. — Завтра все забудете. А перед Бостоном у вас будет два дня передышки.

— Я долго убеждал себя, что в этом есть своя прелесть, — раздумчиво сказал он. — Пока на меня не наставили пистолет.

— Эти поэты! — она фыркнула. — Нет, я вам сочувствую, правда. Представляю, что вы пережили.

— На мои чтения приходит все больше и больше психов.

Миссис Стайнберг опустилась на локти перед собакой и делала ей глазки.

— Что вы хотите, эта книга кого угодно сведет с ума, — бросила она в паузе между нечленораздельными звуками, выражавшими материнскую нежность. — Вы же это понимали, когда над ней работали.

Со своего места Тео не мог видеть выражение ее лица, только ластовицу на ее колготках. Он в тоске обшарил взглядом комнату, борясь с подступающей паранойей. Здесь ему вроде бы ничто не угрожало: он среди доброжелателей, интеллектуалов, готовых прийти на помощь, в уютном лофте, где еще недавно создавались шедевры искусства. Он пьет отлично сваренный кофе и ест вкусное пирожное. Его окружают интересные экспрессионистские картины талантливой молодежи, резные африканские статуэтки и японские орнаменты. Шпиц симпатичный и хорошо воспитанный. Все хорошо, хорошо, хорошо.

— Страницы, из-за которых люди лезут на стенку, написаны Малхом, — произнес он наконец. — Я за них не отвечаю.

Она повернула к нему лицо, позволив собаке завладеть трофеем.

— Не скромничайте, — сказала она. — Малх — это блеск. Блистательная придумка.

Повисла пауза. Шпиц по кличке Типпэкс[7] положил свою мягкую головку на свернутый журнал и закрыл глаза.

— Малх не придуман, — сказал Тео. — Это реальное лицо.

— Таким он и воспринимается, — в голосе Томоко Стайнберг звучало искреннее восхищение.

— Вы не поняли, — попробовал ей объяснить Тео. — Я не шучу. Я действительно обнаружил эти свитки. И действительно перевел их с арамейского на английский. Малх, Иисус, распятие… это все правда.

Она смотрела на него в изумлении, с полуоткрытым ртом.

— Bay. — Только сейчас до нее, кажется, дошло, в какой тайный клад вложилась ее компания. — Тогда это еще лучше, чем я думала.

Дальше произошла неловкая, чтобы не сказать, ужасная сцена, отчасти сглаженная необходимостью срочно убрать с ковра осколки стекла совместными усилиями. Дело в том, что он швырнул кофейную чашку об стену, но попал в бар. Ни ему, ни ей не захотелось вызывать уборщицу для наведения порядка. Поэтому, ни слова не говоря, оба дюйм за дюймом на коленях прочесывали ковер, собирая мелкие фрагменты и бросая их в пустое ведерко из-подо льда. Довольно долго в лофте слышались лишь отдельные звуки — их ровное дыхание, учащенное дыхание Типпэкса да звяканье стекла о металл.

Крупные осколки довольно быстро удалось собрать, а вот мелкие в каком-то несметном количестве застряли в берберском ворсе. Тео и Томоко следовало проявлять бдительность, чтобы не пораниться. Они и проявляли. Их обоюдная бдительность была чем-то вроде интимной близости, тем, что их объединило. Он первым нарушил молчание:

— Я прошу прощения.

— Пустяки. Я видала кое-что похлеще. Уверяю вас, что бы вы ни выкинули, это будут лишь цветочки.

— Вы говорите об авторах?

— Да. И о моем муже. О святом Билле Стайнберге, этом божьем даре пластическим искусствам. Критики любили повторять, что он не столько высекал скульптуры, сколько атаковал их. Замечание весьма справедливое, но атаковал он не только глиняные изваяния.

— Спасибо. Мне сразу стало легче.

Она одарила его снисходительной улыбкой.

— Давайте лучше сосредоточимся на том, чем вас занять в ближайшие часов десять. Потом вы ляжете спать. А утром проснетесь новым человеком.

Вручную дальше собирать мельчайшие частицы не имело смысла.

— Здесь есть пылесос? — спросил Тео.

— Вряд ли.

— В таком огромном доме нет пылесоса?

— У нас есть чем убирать. Точнее, кому.

Каждый день в половине одиннадцатого приходит уборщица со своим пылесосом.

Томоко подняла ковер за четыре конца. Теперь он напоминал козлиную тушу. Она открыла окно и начала вытрясать ковер.

— Разве это не опасно для прохожих? — спросил Тео.

— Мы на третьем этаже, — последовал беззаботный ответ. — Ветер все разнесет.

На публичное чтение в книжный магазин набилось столько народу, сколько позволяли правила пожарной безопасности Нью-Йорка, и даже чуть больше. Такого сбора организаторы не помнили со времен Джоан Роулинг. Тео отсиживался в офисе, уставившись в бокал с вином, который он держал на коленях. Вместе с ним в комнате было еще четыре или пять человек; сказать точнее он бы не смог, так как все внимание сосредоточил на собственных коленях, и имена тех, кому он только что пожал руки, уже успели вылететь у него из головы.

«Интересно, — думал он, — на меня так действует пилюля, которую мне дала Томоко перед самой посадкой в такси, или я просто схожу с ума?» Это herbal pick-me-up, тонизирующее средство из трав, заверила она его, произнеся «herbal» как «erbil», на американский манер. Он сразу вспомнил свой ожесточенный спор с Мередит по поводу лингвистического идиотизма употребления формы «ап historical». Эта живая картинка целиком заполнила его мозг, не оставив места для взвешенного решения, принимать или не принимать пилюлю. Даже сейчас, когда его кишки словно сами по себе разгуливали по комнате, ему на ум почему-то пришел еще один контраргумент для своей бывшей подружки: ты ведь не станешь говорить «an heated argument», правильно?[8]

— Фенаа-менально, — произнес организатор вечера, человекоподобное существо в футболке эльфа. — Фенаа-менально.

Этот тип, чье имя у Тео постоянно вылетало из памяти, был кладезем информации о всевозможных успехах «Пятого евангелия».

Фонтанируя, тип забивал ему голову массой бесполезных сведений, тем самым заполняя время до начала публичного чтения.

— Еще немного, и вы обгоните «Унесенных ветром», — заметил он.

— Обгоню? — переспросил Тео.

— Тираж — двадцать восемь миллионов экземпляров на круг.

— На круг? — снова переспросил он.

Организатор вечера развел руки в стороны, показывая книжный рынок во всей его бескрайности.

Один из его коллег усомнился в сказанном:

— Гонишь, дружище. Ни одна книжка в Америке не разойдется тиражом больше двух миллионов.

Эльф проглотил наживку.

— Я сказал «на круг», Матт. «На круг» не означает только проданные книги, равно как и только в Америке. Я говорю о мире в целом, включая все заказы и все аккумулированные за год тиражи в магазинах от Амстердама до Пекина.

— Этого ты не можешь знать, — возразил Матт. — Гадание на кофейной гуще.

— Гадание, основанное на арифметических выкладках. О'кей, пусть это не гарантированные продажи. Пусть будут массовые возвраты. Хотя сомневаюсь. Я сильно в этом сомневаюсь.

Томоко Стайнберг, судя по всему, хорошо знавшая организатора, встряла в их разговор:

— На самом деле истинная картина выглядит еще оптимистичнее. Цифры по «Унесенным ветром» отражают суммарное количество проданных экземпляров, начиная с первого издания. А оно вышло… бог знает когда. Сто лет назад.

— В тридцатых, — подсказал эльф. — Ну да, все эти подсчеты обманчивы. Ты считаешь, что продажи «Пятого евангелия» недооценены, Матт считает наоборот. Я же просто пытаюсь дать мистеру Гриппину ориентировочные цифры. Взять, к примеру, «Хижину дяди Тома». Те же двадцать восемь миллионов. А книга вышла в 1852 году. К концу этого года, за пару лет максимум, мистер Гриппин, вы разойдетесь тиражом, на который у Гарриет Бичер-Стоу ушло полтора столетия. Вот такие дела.

— Поразительно, — сказал Тео. В его бокале плавала пылинка, посверкивая в лучах флуоресцентной лампы. Слегка взболтав вино, он наблюдал за тем, как яркая точка кружится в красной жидкости.

— Нам еще далеко до «Гарри Поттера» и «Властелина колец», — развивал свою мысль эльф. — Я не говорю, что мы их когда-нибудь догоним. А вот «Код да Винчи» — почему нет. Дайте время.

В офис вернулась сотрудница, выходившая оценить собравшуюся аудиторию.

— Хороший контингент, — сообщила она присутствующим. — Все цвета кожи, все возрасты. Кроме детей. Но это ведь не «Гарри Поттер».

— Это сочинение Малха, жившего в первом веке нашей эры, — заметил Тео, глядя в бокал. — Давайте сразу внесем ясность. Это его книга, не моя.

— Вы подарили ее миру, — возразила молодая женщина. Сразу видно, воспитанный человек. Она выглядела такой свежей и искренней в своей накрахмаленной белой блузке. Ни с того ни с сего Тео вдруг мысленно увидел ее стоящей перед ним на коленях и делающей ему минет, как какая-нибудь порнозвезда.

— О чем уже начинаю сожалеть, — сказал ей Тео.

— Расслабьтесь, — вмешалась Томоко. — Люди хотят, чтобы книга их будоражила. Даже когда они демонстрируют свое недовольство. Надо же переключиться после всей этой бессмысленной развлекательной жвачки, которую мы потребляем с утра до вечера.

— Слушайте, мне только что пришло в голову отличное сравнение, — снова встрял эльф с вдохновенно озаренным челом. — «Властелин колец», «Код да Винчи» — они стоят не в одном ряду с «Пятым евангелием». Все-таки это беллетристика. А тут мы имеем дело с описанием более-менее реальных событий. Как у Дэйва Пельтцера в «Ребенке по имени „Оно“». Многие считают, что эта книга побила все рекорды. Да, хорошо продавалась, но мир она не всколыхнула. Сказать вам, сколько расходилось экземпляров в год в среднем? Не двадцать восемь миллионов. И даже не два и восемь десятых миллиона. Меньше семисот тысяч. Меньше семисот тысяч. Только вдумайтесь, друзья мои. Реальная история. Жизненные бедствия. Интерес масс-медиа. Автор готов повсюду выступать с чтениями, только позовите. И всего семьсот «т».

— Я посчитала, что «Ребенок…» — это дерьмо, — подала голос свежая молодка, сразу как-то смазав иллюзию невинности в глазах Тео. — И не стала покупать книгу.

— Тебе она досталась бесплатно, — съязвил Матт.

— Я хочу сказать, что эта так называемая «история из жизни» была… э… определенным образом подана. А у Малха я этого не почувствовала.

Матт кивнул.

— Да, Малх будет классом повыше. Ближе к… Анне Франк.

— Двадцать пять миллионов экземпляров, — отреагировал эльф без запинки. — Мировые продажи, начиная с 1947 года. Как говорит Матт, «платите той же монетой». Анну Франк, судя по всему, мы далеко обставим еще до конца года. Какой, мистер Гриппин, вы получили аванс, не скажете?

— Не помню, — ответил Тео, загипнотизированный песчинкой, казавшейся ему ничтожно малым дельфином, застрявшим в стоячей бухточке.

— Его ограбили, это все, что я могу вам сообщить, — сказала Томоко Стайнберг. — Если бы он сразу обратился в «Оушен», мы бы его оценили по достоинству.

— А вот интересно… — Матт повернулся к Тео. — Мистер Гриппин?

— Ммм?

— Эти свитки. Они сейчас где?

— Сейчас?

— Где вы их держите? Оригиналы. Папирусы.

Тео поднес к губам бокал и сделал изрядный глоток. Скоро ему придется сфокусироваться, чтобы предстать перед публикой.

— Папирусы? — повторил он. — У себя в квартире.

— Не в тайной банковской ячейке?

Тео устало улыбнулся:

— Это только в романах Дэна Брауна и в книжках по конспирологии документы хранятся в тайной банковской ячейке. А у нас реальная жизнь.

— Ну, не знаю, мистер Гриппин. В реальной жизни, в Нью-Йорке, если у вас дома лежат документы исключительной ценности и вы уезжаете с чтениями по городам и весям, можете не сомневаться, найдется немало людей, которые постараются залезть к вам в дом, чтобы их украсть.

— Не забывайте, что я живу в Канаде.

— При всем уважении, мистер Гриппин, канадское гражданство — это не оберег от всех неприятностей.

В этот момент фоновая музыка, запущенная в книжном магазине, оборвалась на полуслове. Из динамиков послышалась живая атмосфера зала, где множество людей перешептывались, сопели, ерзали на стульях и все такое прочее. Сладкий голос, который не ассоциировался у Тео ни с кем из тех, кому он был представлен, произнес:

— Спасибо за терпение. Пожалуйста, проверьте, выключены ли ваши мобильные телефоны. Наступает поистине важный момент. В издательском деле было не так много случаев, когда бы книга… — ну и так далее. Тео внимал этой риторике так, будто она не имела к нему никакого отношения, будто он по ошибке решил, что это надо бы послушать.

Эльф сделал к нему шаг и вскинул свою человекоподобную руку. Тео дернулся, но тип просто глянул на часы.

— Шоутайм, — объявил он.

ДЕЯНИЯ

Пусть никто не говорит, что, когда пришел час распятия, Спаситель проявил малодушие. Ибо, увы, такие разговоры были. Симон из Капернаума[9], когда-то самый ревностный из учеников, а ныне потаскун и пьяница, рассказывает всем, кто готов его выслушать, что Иисус умер, как последний изгой, как трусливый разбойник, да просто как домашний скот, без чести и достоинства. Интересно, с каким достоинством принял бы смерть сам Симон в подобных обстоятельствах, спросит кто-то. Только не я. Господь учил нас любить наших врагов. И как же досадно, что Симон, которому пристало быть горящим маяком для нашего узкого круга, стал нашим врагом и только и желает, чтобы наш фитиль погас и мы остались в темноте.

Но довольно о Симоне. Вы просили меня рассказать о последних днях нашего Спасителя, а вместо этого я трачу слова на человека, который проливает на себя дешевое вино и якшается с блудницами. И вовсе не так, как это делал Господь, чтоб вы понимали! Это поведение свиньи. Но хватит о Симоне и его грязных нападках на Спасителя.

Проявление малодушия перед лицом тяжелых увечий — это не простой вопрос. Дух может явить храбрость, а тело слабость. Или, лучше сказать, тело может действовать, не руководствуясь соображениями смелости или слабости, просто действовать. Когда солдаты схватили нашего возлюбленного Иисуса за запястья, чтобы уложить на крест, а над ним склонился человек с молотком. Господь закричал и прижал руки к телу, как ребенок, которого мать щекочет за бока. Это не было малодушием. Так плоть откликается на провокацию.

Я прошу вас, братья и сестры, представить себе, как к вашему нежному запястью подносят железный гвоздь, и вы понимаете, что сейчас молоток вгонит его в вашу плоть и кости. Кто из нас не содрогнется? Кто из нас будет спокойно лежать со словами: Делай, что должен?

В саду, где я впервые увидел Его, наш возлюбленный Иисус принес себя в жертву, и это был акт высшей смелости. Я своими глазами видел, как Творец вселенной отдал себя на поругание. Симон снова и снова спрашивает: Почему не было явлено чудо? На что я говорю: Можно ли желать большего чуда, чем то, что Творец всего сущего, приняв земное обличье, отдает себя на заклание? Не странно ли, что Симон, которому было даровано право быть каждодневно рядом с Иисусом, есть, ходить и сидеть рядом с Ним, так что в его уши, в уши Симона, Иисус непосредственно вкладывал свои мудрые речения, так ничего и не понял? А я, который был в присутствии Спасителя лишь дважды и у которого даже двух полноценных ушей-то нет, все понял? Но довольно о Симоне.

Солдаты коленями прижали руки Господа и привязали их к поперечине. Затем они вогнали гвозди в кисти нашего возлюбленного Иисуса. Он закричал; из-под гвоздей ударили красные фонтаны. Солдаты спешили закончить свою работу, чтобы поднять раненые кисти Спасителя по-над сердцем и таким образом лишить Его милости умереть от потери крови. Толпа встретила солдат ликованием, когда основание креста вошло в лунку. Простите их, друзья мои. Они не испытывали ненависти к Иисусу. Как и к другим людям, которых истязали в тот день.

Братья и сестры, вам не довелось быть свидетелями распятия, и я молюсь о том, чтобы и впредь не пришлось, ибо эта ужасная картина порождает страсти, которые невозможно объяснить. Скажу одно: есть некая радость в том, когда ты видишь трудную работу исполненной. Два тяжелых поперечных бруса лежат на земле, а на них тяжелый мужчина (Иисус был роста умеренного, но не худой); поэтому с поднятием креста поднимаются и сомнения в душе: а справятся ли солдаты с задачей? Видя, как они надрываются, ты забываешь об их подлой затее и хочешь им пособить в трудном деле. Солдаты стонут, лица их делаются красными от натуги, тяжелый крест заваливается, и многие мужчины в толпе невольно подаются вперед, готовые подставить плечо и принять на себя часть ноши. Да и женщины тоже.

Братья и сестры, мне напомнили о вопросе, кто из учеников находился там в тот день. Ответить на него не просто. Во-первых, потому, что распинание на кресте растягивается не на один день; это не столько казнь, сколько пытка, и с наступлением ночи в лучшем случае умирает один приговоренный. В первый день собирается больше всего народу, а дальше с каждым днем все меньше людей приходит посмотреть, насколько приблизился час смерти. Во-вторых, когда я пришел на Голгофу, я не знал в лицо никого из учеников, кроме Иуды и, может быть, еще одного-двоих, виденных в Гефсиманском саду при слабом освещении. Мне кажется, я бы вспомнил человека, отсекшего мне ухо, но с тех пор я его не видел.

Поэтому определенно я могу сказать лишь о женщинах, которых уже знал как жен и дочерей старейшин храма. Шесть или семь из них жались друг к дружке на Голгофе. Ребекка и Ависага, о которых вы знаете из предыдущих моих писем, и другие родственницы старейшин, включая дочь самого Каиафы.

Как же я их презирал всего неделей ранее! Помню, как Каиафа обсуждал со мной опасное легкомыслие женщин, подпавших под обаяние неотесанного пророка из Капернаума. Мы уподобляли Иисуса бешеному псу с текущей слюной, который заразил бешенством свою первую жертву, а дальше зараза пошла гулять от дуреχи к дурехе, от одной пустой головы к другой. Точнее, от дыры к дыре, сказал Каиафа, и я загоготал, как придурочный. Я весь дрожал от удовольствия, что удостоился посмеяться над шуткой первосвященника храма! Я хохотал бы еще громче, осмелься кто-нибудь тогда мне предсказать, что не пройдет и недели, как я подхвачу ту же заразу, что и эти женщины! Какая сладкая зараза! Пусть она распространяется из уст в уста и от сердца к сердцу, пока эта болезнь не поразит весь мир!

Но возвращаюсь к своему рассказу. Последовательницы Иисуса пришли на Голгофу, объединенные общей печалью. Дочь Каиафы была, как всегда, необыкновенно хороша, даже в слезах. Кого-то плач превращает в дурнушек, а кого-то нет. Но я отвлекся, простите. Как я уже объяснил, я не могу точно ответить на вопрос об учениках. Можно не сомневаться, что там был Симон; мы вправе за многое его осуждать, но не за это. Иаков и Андрей, как вы знаете, сделались моими друзьями в последующие недели и месяцы. Они оба клянутся, что были там, но я готов усомниться, как ни горько в этом признаваться, ведь они всем сердцем любили нашего Спасителя. Дело в том, что их воспоминания расходятся в деталях с тем, что я видел своими глазами. Поэтому ограничусь следующим: если они и были с нами, то совсем недолго.

Среди распятых в тот день был человек по имени Варавва, и большая часть толпы пришла поглазеть на него. Он умер быстро, потому что, как я слышал, брат дал ему яд. После смерти Вараввы многие вернулись в город. Если вы, как и я, изучали поведение людей, то вы знаете, что они подобны животному стаду. Что-то привлекло внимание одного или двоих, тут же появляются другие, и вскоре собирается толпа. Потом один уходит, за ним еще двое, потом дюжина, и вскоре толпа рассасывается.

Так же и на Голгофе. Была настоящая толчея, когда Спасителя прибивали гвоздями к кресту, но еще до заката солнца большинство ушло; а после смерти Иисуса от толпы не осталось и двух десятков. Наше бдение на холме — я говорю о женщинах и о себе — в ожидании, когда снимут с креста нашего Господа, вокруг которого уже кружили птицы, было до того одиноким, что и не высказать. Отдельные ученики, если они и пришли, видимо, потом нашли способ провести время приятнее. На холме было несколько мужчин, ждавших, когда с крестов снимут их братьев или отцов, но, насколько я помню, только Малх и женщины радели возле Иисуса. Тяжело томиться, не зная, когда все закончится. И все же от рыбаков[10] можно было ожидать большей терпеливости.

Но вижу, что я забежал в конец, не рассказав середины. Давайте вернемся к тому времени, когда наш возлюбленный Иисус еще был жив. Простите меня, братья и сестры, что я перескакиваю туда-сюда. Я по профессии сплетник, а не историк. Кроме того, мое плачевное здоровье позволяет мне взяться за перо раз или два за день, после чего мне требуется отдых. Будь я крепче, складнее был бы и мой рассказ, который бы летел от начала к концу с уверенностью выпущенной из лука стрелы. Но что написано, то написано.

Итак: крест с Иисусом принял вертикальное положение. Это был последний из воздвигнутых в тот день крестов. Шесть преступников заняли на них свои места, и наш Спаситель оказался шестым с краю. В первый час зрелище на Голгофе было из тех, что привлекают внимание большой толпы. Распятые дергаются и извиваются. Они похожи на человека, который ворочается в постели, тщетно пытаясь найти удобное положение. Или на человека во время плотских утех. Но спустя время движения их становятся замедленными, и каждый находит собственный незатейливый способ сделать следующий вдох. Вот тогда толпа и начинает расходиться, оставляя умирающих попечению родных и друзей.

Иисус воскричал: Отче, зачем Ты оставил Меня? после чего на долгое время умолк. Его опухшие глаза были открыты, как и Его рот. Я ждал. Другие зеваки, потеряв терпение, отвернули головы в стороны, но я не сводил глаз с Иисуса. Но вот его челюсть задвигалась, как у жующей коровы. Он издавал звуки, которые я недослышал. Я подумал, что Он говорит или собирается что-то сказать, и мне очень захотелось разобрать слова. Я подошел ближе, и так как солдаты меня знали, они позволили мне приблизиться к кресту и даже до него дотронуться. Я задрал голову к нашему возлюбленному Учителю, стоя в тени от нагого тела.

Кто-нибудь, прошу, добейте Меня! воскликнул Он. Это были последние слова, вырвавшиеся у Него во время истязания, хотя Его общение со мной этим не ограничилось, о чем я скажу ниже.

Болезненно дрожащими руками Он попытался подтянуться повыше, но в очередной раз сорвался, и тут Его внутренности сами собой отворились. Сверху на мое лицо полилась моча, а по деревянному брусу, прямо мне на руку, потекли нечистоты. В толпе раздался смех, а римские солдаты стали мне давать издевательские советы на своем языке. Но я не обращал внимания. Божественная струя обожгла мой лоб, прожгла насквозь мой череп и опалила мою душу. Глаза мои ослепли, но теперь я все видел ясно как никогда.

Я увидел мир как будто сверху, словно парил над самой высокой горой. Люди далеко внизу, включая толпу на Голгофе, казались меньше муравьев и терялись, как капли дождя в горячем песке. Городские дома были как мелкая галька, а храм как безделушка в пыли.

А в голове моей звучал голос Иисуса, говорившего: Призрачен этот мир, как призрачны его радости и печали. Призрачен Рим и призранен Иерусалим. Только Я Есмь. Я Господь, созидающий и разрушающий все сущее. Я Царь воинства небесного, но Я также вижу хромого мужа, плетущегося домой на закате дня, и вдову, ворочающуюся во сне.

Из чего Я состою? Я состою из тех, кто в Меня верует. Вместе мы сильны и совершенны.

И Я говорю капле дождя: Войди в Меня.

ОТКРОВЕНИЯ

Первое, что Тео осознал, придя в себя, это то, что он не может нормально дышать. Его руки совершенно онемели, если они у него вообще были. Может, их оторвало? От одежды попахивало дымом. Не сигаретным; скорее, костровым. Его рот был плотно сжат, как будто губы обгорели и склеились. Он пытался дышать носом, наполовину забитым спекшейся кровью.

— Как бы не задохнулся, — раздался голос. — Может, снимем пластырь?

— Начнет орать, — произнес другой.

— Кто его здесь услышит? — возразил первый. Оба, на слух, молодые парни.

Щеки Тео коснулись сильные пальцы и, что-то там нащупав, одним движением сорвали с его губ липкий пластырь. Он сделал судорожный вдох, вдох боли и облегчения.

На него откуда-то выплыли два лица. Одно принадлежало красивому арабу с блестящими черными кучерявыми волосами и губами Купидона; другое — омерзительному белокожему типу без подбородка, в толстых очках, с выпирающим лбом и редкими завитками на голове. Клоун, прошедший несколько курсов химиотерапии.

— Ты у нас еще пожалеешь о том, что тебя мама родила, — пообещал ему белокожий тоном, не оставлявшим никаких сомнений.

Последнее, что запомнил Тео, прежде чем очнуться в странной квартире привязанным за руки и за ноги к широкому креслу, обитому искусственным велюром, это вопросы слушателей в книжном магазине Pages. Он мысленно видел множество людей, но не помнил, как от них ушел.

Для чтения он, как всегда, выбрал рассказ Малха о распятии, в несколько сокращенном виде, чтобы уложиться в отведенные двадцать пять минут, и голос его звучал вполне адекватно. По окончании чтения в аудитории наблюдался привычный разброс эмоций: кто-то выглядел невозмутимым, кто-то ошарашенным, одни плакали, другие мотали головами или уставились в пол, люди поглядывали на часы, спокойно отправляли эсэмэски, раскачивались в трансе и так далее.

В своих разъездах по стране, а в Америке результаты продаж «Пятого евангелия» превзошли все ожидания, Тео не раз убеждался в разрушительном воздействии книги на людей, но предпочитал сосредоточиваться на обратных примерах. Подобно тому, как автор презираемого всеми критиками романа всю жизнь не расстается с доброжелательной рецензией в «Санди тайме» от 1987 года, в которой его благосклонно сравнили с Теккереем, Тео цеплялся за любое доказательство, что «Пятое евангелие» — это увлекательное историческое открытие и триумф переводческого мастерства. Да, конечно, какое-то количество читателей эта книга повергала в уныние, но таких, хотелось думать, было меньшинство. Как насчет того старика в Атланте, сказавшего, что она примирила его с дочерью? Или этого парня в… в… забыл, в каком городе, где в кофе-шопе при книжном магазине стоял бюст Шекспира из папье-маше? Он сказал, что «Пятое евангелие» — это глоток свежего воздуха в спертой атмосфере однообразной библеистики. А еще была молодая женщина в Уилмингтоне, пожалуй, немного чудная, но зато дружелюбная, она одолжила у него ручку для автографов и написала на своей визитке электронный адрес, дабы продолжить их увлекательный разговор об арамейском в «более располагающей обстановке», где вокруг не маячат люди с такими лицами, будто из них только что вынули душу.

В общем, каждый город на особицу и каждую аудиторию следовало воспринимать такими, какие они есть. Нью-йоркская аудитория была смешанная, ничего необычного, никаких выкрутасов. Более выдержанная, чем в других местах. Обмен вопросами-ответами, по мнению Тео, проходил в нормальном режиме, особенно если учесть, что от недавнего стресса и «erbil»-пилюли у него поехала крыша. В какой-то момент к нему обратился коротышка в рубашке поло и клетчатых брюках:

— Мистер Гриппин, вы слышали новости из Канзаса?

— Канзаса? — У него мелькнула мысль ответить шуткой из «Волшебника Изумрудного города», но интуиция подсказала, что лучше не надо. — А что случилось в Канзасе?

— Два часа назад там застрелилась пятнадцатилетняя девочка. В кровати, рядом с ней, полицейские нашли вашу книгу.

По залу прокатился нервный ропот.

— Это… э… ужасно. Настоящая трагедия, — пробормотал Тео. — Она умерла?

— Да, мистер Гриппин, она умерла.

— Не знаю, что и сказать.

— По словам журналиста, эта девушка, прочитав вашу книгу, разочаровалась в жизни. Что вы думаете по этому поводу, мистер Гриффин?

— Гриппин, — поправила его ответственная за вечер сотрудница магазина вежливо, но твердо. — Нашего гостя зовут мистер Тео Гриппин.

— Мне плевать, как его зовут, — огрызнулся коротышка. — Я спрашиваю…

И тут… что? Ослепительная вспышка. Удар по голове. Темнота. И наконец после, как ему показалось, нескольких недель беспомощных попыток снова прийти в сознание, постепенная материализация в обшарпанной квартире, пропахшей старой пиццей и соусом барбекю. Даже кресло, к которому он был привязан, источало эти запахи.

Из-за слабого жутковатого света квартира напоминала гараж. Ее контуры были размытыми. То есть не так: размытым было его зрительное восприятие. В суматохе, возникшей в читальном зале, он потерял очки.

— Где я? — спросил он.

Меж тем эти двое отошли в другой конец комнаты и переговаривались там вполголоса, так что Тео не мог ничего расслышать из-за постоянно бубнящего старого телевизора.

— На этот счет ты можешь не волноваться, приятель, — ответил ему белокожий.

— Отсюда ты никуда не уйдешь, — добавил араб.

— Меня ждут в Бостоне, — заметил им Тео. Конечно, глупость сказал, но пока он что-то не вызнает про своих похитителей, любая его фраза может показаться в равной степени умной и глупой. Сейчас важно вовлечь их в диалог.

— Твой книжный тур закончен, — успокоил его белокожий.

— Можешь расслабиться, — вторил ему араб.

Тео осторожно подергал свои путы. Про себя он решил: если он способен натянуть веревки, пусть даже и безрезультатно, значит, руки у него целы, хотя он их и не ощущает. Видимо, они онемели от стягивания или из-за неестественного положения. Он то ли сидел, то ли сползал в кресле, не имея возможности ни усесться прямо, чувствуя опору под ногами, ни по-настоящему улечься. Руки его были привязаны к мягким подлокотникам, причем веревки, опутавшие кисти, как он предполагал, тянулись к задним ножкам кресла. Его щиколотки тоже были привязаны, предположительно к передним ножкам. Едва ли он испытывал бы больше неудобств, будь он даже прикован к скале.

Пустая коммерческая телеболтология сменилась новостями. Ведущая с гнусавым прононсом повторяла главные новости дня. Одна из них имела прямое отношение к Тео.

— Полиция по-прежнему разыскивает двух мужчин, похитивших противоречивого автора, Тео Гриппина, из книжного магазина Pages в «Пенн-плаза» на Манхэттене, вчера в девять вечера. Похитители скрылись под покровом дыма из сигнальных ружей. К несчастью, одна из ракет вызвала пожар, в котором до приезда пожарных погибли три человека. Еще десять пострадали от ожогов и сильного задымления, двое из них находятся в критическом состоянии. Глория Маккинли, Манхэттен.

Еще один гнусавый женский голос продолжил:

— Pages открылся в «Пенн-плазе» год назад с перспективой стать самым популярным книжным магазином в Нью-Йорке. Его девизами были «Любая книга для любого читателя» и «Книжная сеть — это не опасно». То, что вы сейчас видите за моей спиной, это мечта, превращенная в пепел. Рядом со мной Митч Мерритт, менеджер магазина Pages. Митч, ваши ощущения?

— Не очень, мягко говоря, хорошие. — Это был мужчина-эльф. — Сами видите, во что превратился наш магазин. Огонь и вода уничтожили значительную часть площадей, включая книги и имущество. Ущерб может составить… лучше не думать. Но главное — погибли люди… это настоящая трагедия. Мы все в шоке, просто в шоке.

— Спасибо, Митч.

За репортажем последовал краткий пересказ «Пятого евангелия» для тех зрителей, которые были еще не в курсе того, что ведущая назвала «inflammatory nature», «огнеопасным материалом». Тео про себя отметил, что она поставила ударение на четвертом слоге, да еще сделала из него этакий клаксонный дифтонг — «oary», что тут же вызвало в памяти их споры с Мередит, раздражавшей его привычкой говорить «interplanetoary» вместо «interplanetary» и «cemetairy» вместо «cemetery»[11].

«Живым отсюда тебе не выйти. Так что по поводу лингвистических тонкостей можешь не заморачиваться».

Экранные новости, посвятив «Пятому евангелию» и его трагическим последствиям больше трех минут, переключились на другое бедствие — Ирак. Телеведущая передала слово корреспонденту по имени Ховард, который суровым тоном сообщил зрителям (а если иметь в виду Тео, то слушателю), что такой-то город неподалеку от Багдада стал свидетелем «одного из самых ожесточенных боев со времен окончания войны». Пошли разные статистические выкладки, но Тео был поглощен его собственной историей: он припоминал фразу, на которую сразу не обратил внимания, будучи сильно озабочен тем, как Мередит произносит слово «cemetery». Они говорили что-то о полиции и об острой нехватке информации. Иными словами, это означало: никто не имеет ни малейшего представления о том, где он и кто его захватил, а значит, шансы на внезапное освобождение равны нулю.

Телеэкран буквально излучал плохие новости. И вдруг, словно осознав, что нарушены законы, требующие развлекать аудиторию, канал решил покаяться в форме короткого сюжета о японском бизнесмене, который купил на аукционе купальный халат Джона Леннона за 350 тысяч долларов. «У нас в Японии преклоняются перед Джоном Ленноном, — пояснил бизнесмен на почти безукоризненном английском. — Этот халат буквально пропитан историей. Он был на Джоне в то утро, когда его первая жена Синтия узнала о том, что он провел ночь с Йоко. Так что халат прикасался не только к его коже, но и… кто знает, к чьей еще?» На это телеведущая, чтобы закончить заранее записанное интервью изящной виньеткой, отреагировала вопросом: «Ховард, ты не думаешь, что после 1968 года этот халат по крайней мере пару раз постирали?» И получила от своего корреспондента ожидаемый ответ: «Хотелось бы верить».

На этом новости кончились; на очереди спорт «после короткой рекламы».

Ранее Тео подался вперед, чтобы лучше слышать телевизор. Теперь он попробовал откинуться назад и пристроить голову на мягком изголовье. Но он был привязан таким образом, что сделать это ему не удалось. Внезапно его накрыла мощная волна клаустрофобии, абсолютная уверенность в том, что наступил край, и тогда он рванулся из своих пут. В какие-то две секунды он успел мысленно увидеть, как отрываются ножки кресла — дешевые, тонкие ножки, возможно, изъеденные древоточцем, — и как он вскакивает на ноги с глубоким выдохом облегчения, такой Прометей освобожденный. Прекрасное видение. Но не более того.

— В межсезонье Кэмпбелл подписал двухлетний контракт, — распинался «ящик», — который может потянуть на десять с половиной миллионов. Вероятно, он будет выходить на замену Дюку ЛаМонту, прошлогоднему игроку стартового состава, чтобы помочь «Великанам» улучшить скоростную игру, равнявшуюся 4,3 ярда за одно владение…

— Извините… — позвал он слабым голосом. — Извините…

— Чего тебе, посланец Сатаны? — рявкнул белокожий.

Тео замешкался с ответом. Он не привык к обращению «посланец Сатаны», разве что на сайте Amazon.

— Я очень хочу пить, — признался он. Сущая правда. Он охрип, даже говорить больно. — Можно воды?

— Я бы тебе не советовал, приятель.

— Почему?

— Что входит, то и выходит. Ты же не хочешь обмочиться?

Тео на секунду задумался.

— Я готов рискнуть, — просипел он. — Такое ощущение, что горло забито горячей золой.

— Плохо твое дело.

Странные типы снова заговорили между собой. Но появилась нотка напряжения, и через минуту или две араб, потеряв терпение, перешел почти на крик:

— Он должен сделать заявление, а для этого ему нужен голос! Нормальный, узнаваемый голос! А если он будет непохожим, все скажут, что это фальшивка.

Прошло еще пару минут, после чего перед лицом Тео зависла смуглая рука с банкой «Пепси».

— Открывай.

Тео разлепил губы и позволил арабу влить струйку колы в пересохший рот. Нёбо обожгло. Лучше бы дали простой воды. Может, это было частью истязаний. А может, в холостяцкой квартире просто не было чистых стаканов или чашек.

— Спасибо, — сказал Тео. Пролитая кола шипела на его заросшем подбородке и на передке рубашки. Пожар в горле поутих.

— Пожалуйста, — машинально ответил араб и исчез из виду.

Для него потянулись часы ожидания, томительного ожидания. Араб несколько раз прошел мимо него с едой и питьем для своего кореша, сидевшего сиднем перед телевизором. Это был довольно тщедушный парень в затрапезной одежде. Его кожа красиво выделялась на фоне голубой рубашки. Тео даже подумал, не сказать ли ему: «Слушайте, отличная рубашка!» или что-то в подобном роде, вдруг получится переломить ситуацию. Но сдержался, понимая, как фальшиво это прозвучит. Его похитили и привязали к креслу двое головорезов, а то и психов, планирующих его убить, а он стесняется сказать комплимент, попробовать втереться в доверие. Вместо этого он время от времени повторял «извините?» или «эй?», хотя подозревал, что именно такую безвольную тактику избирают обреченные заложники, которых ждет пуля в висок.

За теленовостями, в другом конце комнаты, последовала запись комедийного шоу середины девяностых.

— Ты это смотришь? — через какое-то время поинтересовался араб.

Белокожий не ответил, но, видимо, жестом показал «нет», потому что араб задал ему следующий вопрос:

— Так давай выключим?

— А вдруг спецвыпуск новостей?

— Про что? Про нас?

— Почему нет.

— Остынь. И что, по-твоему, они скажут? Что полиция вычислила нашу квартиру и сюда уже едут копы? Так тебе по телику и сообщили!

— Я не хочу превращаться в Швейцарию! — взвыл голос из «ящика», и вдруг как будто стая голодных чаек захлопала крыльями — это был записанный смех, сопровождающий любой ситком.

— Евреи, прикинь! — раздраженно бросил араб. — Мы чего, должны смотреть на этих евреев? Пустые шутки, пустой смех, пустая жизнь! Читал я про этого Сайнфелда. Самый богатый в шоу-бизнесе, у него свой авиационный ангар, а там стоят все эти «порше», на которых он даже не ездит, потому что у него есть личный шофер, прикинь. Вот почему страна загибается! Слышь, как смеются эти придурки? Над нами смеются, ты понял?

— Нури, уймись. У тебя паранойя.

— У меня паранойя? А кто из нас смотрит еврейский ситком и ждет про себя спецвыпуск новостей? Не будет новостей, пока нет записи! Вот сделаем запись, тогда будут и новости.

Тео повесил голову на грудь, вдыхая запахи дыма и приторно сладкой колы, которыми пропиталась рубашка. Запись. Второй раз они упомянули это слово. Запись его казни? Тео попытался вообразить себя человеком, который вышел из смертельной передряги и пишет про это книгу. Я мысленно записал все, что мне пока удалось узнать: (1) одного из моих тюремщиков зовут Нури; (2) со мной собираются сделать запись, чтобы потом дать ее в эфир с неизвестной для меня целью. И тут меня осенило: я понял, что является ключом к моему спасению. Тео закрыл глаза в надежде, что вот сейчас мелькнет молния и его осенит. Но увидел лишь кромешный мрак.

Теплая рука похлопала его по щеке. Он открыл глаза. Вновь над ним склонились две странные физиономии. Лицо араба сделалось напряженнее, его густые черные брови почти сошлись у переносицы.

Лицо белокожего, напротив, казалось более умиротворенным, а может, просто отсутствующим.

— Это было предопределено, ты ведь и сам понимаешь, да? — в его протяжном голосе слышались странновато чувственные нотки. — Просто каждый из нас играет свою роль.

— Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, — сказал Тео, — но если я вас чем-то лично обидел, то…

— Тебе придется покаяться, — закончил за него белокожий. — Еще как покаяться.

Спустя несколько часов Тео уже знал все, что ему хотелось узнать, и даже больше относительно мотивов его похищения.

Короткий ответ заключался в том, что, по мнению его похитителей, «Пятое евангелие» нарушало естественное функционирование социополитического ландшафта, в связи с чем они намеревались записать на видеокамеру заранее приготовленную для него речь, с тем чтобы потом распространить ее в СМИ.

Длинный ответ, как показалось Тео, был на добрых два часа длиннее, чем следовало. В рукописном виде получилась бы целая книга, и ее издателю, если таковой нашелся бы, пришлось бы нанять редактора с хорошо работающей головой. Впрочем, история в изложении Нури и его непоименованного белого сообщника никогда не ляжет на стол издателя; она существовала исключительно в размягченных мозгах этой пары, написанная микроскопическим неразборчивым полуразмытым почерком, такой загадочный плод любви, расшифровать который было дано только им одним.

Насколько Тео мог судить, недовольство «Пятым евангелием» у Нури связано с тем, что оно является орудием сионизма. История Малха деморализует христиан, заставляя их усомниться в божественной сущности Христа. Она добавляет весомости утверждению евреев, что Иисус не был Мессией, и призывает христиан, пока не готовых навсегда расстаться с Библией, взглянуть на Новый Завет как на поддельное приложение к Ветхому. В некоторых американских штатах и по непонятным причинам в Румынии и Венгрии распространились новые христианские секты, ждущие прихода Мессии и упорно штудирующие Ветхий Завет. По телевизору показывали кадры, как новообращенные, выйдя на улицы балканских городов с Библией в руках, демонстративно вырезают из книги Новый Завет заточенными ножами. Нури, конечно, плевать хотел на эти секты и всех этих сумасшедших. Он как-никак мусульманин. Но его беспокоит, что эти секты — явный симптом разлагающегося христианства и движения в сторону Торы как высшего религиозного авторитета западного мира. Это неизбежно укрепит в евреях уверенность в себе, поможет им завербовать в свои ряды новых сторонников и приведет к повсеместному распространению сионизма, что, в свою очередь, лишь усугубит и без того плачевное положение палестинцев. Коварное восхождение сионизма к мировому господству окажется двояким: ключевые фигуры в американской администрации перейдут из христианства в иудаизм, а ее политика отныне будет встречать меньшее сопротивление, так как тысячи избирателей также обратятся в иудейскую веру. Таким образом, на мемуары Малха, в конечном счете, ляжет прямая ответственность за геноцид мусульман в Палестине.

Теория белокожего, в сравнительном смысле, выглядела несколько экстравагантно. Ей не хватало политической остроты анализа Нури, а ее логические построения не казались столь же надежными. А еще она изобиловала мудреными словами, что в сочетании с внешностью автора и его акцентом, ассоциировавшимся у Тео с собирателем тележек в «Уолл-Марте», придавало его разглагольствованиям особую нелепость. А может, этот тип таким образом пародировал «Пятое евангелие»? Если так, то его память и способность к механическому повторению впечатляли.

Суть его аргументации, если слово «суть» приложимо к кастрюле пережаренной фасоли, сводилась к тому, что Иисус никогда не существовал в телесной оболочке, а был голограммой или трансфокальным объектом, который Бог оживил. Так называемые ученики являлись магическими адептами или биоспиритуальными каналами, чья священная функция заключалась в том, чтобы трансформировать высшую информацию на входе в голограмматическую информацию на выходе. В определенных точках — побережье Галилейского моря, Кана, Голгофа и так далее — они становились особым образом и, одновременно сфокусировав свою энергию, создавали синхронизированное воплощение живого псевдочеловека, т. е. Иисуса. Историческое воздействие таких воплощений было частью продолжающегося по сей день божественного проекта по улучшению человеческой расы; такое событие, как распятие, замышлялось как эволюционный спусковой механизм превращения избранных индивидуумов в прототипы homo sapiens высшего порядка. К сожалению, в этой игре участвовал и Сатана, чья задача состояла в том, чтобы не допустить эволюционного прорыва, держа человечество в состоянии звериного невежества, дабы люди, вместо того чтобы избрать путь чистоты и сексуального воздержания, погрязли во грехе и в конце концов оказались в аду.

Тут белокожий прервал свои разъяснения, чтобы подкрепиться кексом в целлофановой обертке и баночкой «Пепси» после затянувшейся речи, да и горло у него тоже саднило, ведь он, как и Тео, наглотался дыма.

— Ну… э… а при чем тут я? — осмелился задать вопрос Тео.

— Сатана — это Князь лжи, — ответил белокожий с полным ртом. — А Малх был одним из его каналов. Сатана выбрал Малха, чтобы подорвать силу воздействия распятия.

Адепты новой веры раскусили его, но он их перехитрил и спрятал свитки в животе беременной статуи. Потому что Бог не заглядывает в животы беременных. Таков договор с Геей[12].

— Я не знал, — сказал Тео.

— Мало кто об этом знает. Вот откуда врожденные пороки, выкидыши и все такое. Теоретически Бог мог бы вмешаться и все поправить, но, как я сказал, существует договор.

— Кажется, не очень хороший договор.

Белокожий пожал плечами.

— Мир должен жить в гармонии с женским принципом, — произнес он без особого энтузиазма.

— Все-таки… э… как я вписываюсь в эту общую картину?

— Ты купился на лживые слова Сатаны, ты перевел их на английский, и твоя книга отравила мир. Но СМИ подвержены как ядам, так и противоядиям. Короче, мы тебя посадим перед видеокамерой, и ты исправишь принесенное зло.

— Объяснив зрителям то, что вы мне сейчас объяснили?

Белокожий расхохотался, обнажив крупные кривые зубы.

— Ты шутишь? Тебе никто не поверит. Истина слишком сложна для обычных мозгов. Люди понимают только самые простые вещи. Настоящую простую историю. — Он сунул руку в карман рубашки и достал вдвое сложенный листок. — Вот… мы ее заранее для тебя написали.

ИНТЕРЛЮДИЯ: ПРОРОЧЕСТВО

Меньше чем через день по завершении этой книги произойдет следующее:

Мередит и ее бойфренд остывают после любовных подвигов; медленно испаряются капли пота, покрывающие их обнаженные тела. Мередит делает глоток из бутылки «Перье», стоящей возле кровати. Вода стала совсем теплой в этой парижская парилке.

Громкость телевизора теперь, когда любовная возня закончилась, кажется чрезмерной. Будь воля Мередит, она бы его просто не включала, но Роберт отмечает приближение оргазма истошными воплями, и как, спрашивается, ей поутру смотреть в глаза другим гостям отеля за завтраком?

Что-то праздники затянулись. Она устала от жары, от покупки тряпок, в которые она, не будучи француженкой, не влезает, от воплей Роберта в постели, от его бесполезной информации об устройстве фотокамеры и рассказов о чудесном спасении от хищников. Она даже чуть-чуть устала от собственных оргазмов. Это что-то вроде блиномании: ей подавай еще, хотя она только что отведала очередной; минуту назад она сказала себе, что это был последний в ее жизни, и вот уже снова отплясывает в постели жигу, полируя коленками его уши и стукаясь пальцами ног о полированную медь изголовья.

Вылив на ладонь немного «Перье», она брызгает водой на разгоряченный лоб. Телевизор переходит к новостям. Французский диктор рассказывает что-то про «Le Cinquième Évangile»[13]. Затем на экране появляется Тео. Он сидит в кресле в непринужденной позе, и на нем точная копия той самой кошмарной рубашки, которую он грозился себе купить, когда они еще были вместе. Несмотря на эту мерзость, выглядит он неплохо. Он без очков, и это тоже ему на пользу.

— Я хочу извиниться, — говорит он, и внизу экрана появляется синхронный французский перевод: Je veux demander pardon.

ПЛАЧ ИЕРЕМИИ

Тео покорно улыбнулся направленному на него лучу света от настольной лампы. Предпоследняя суфлерская карточка упала из рук белокожего на пол, и он поднял вверх последнюю порцию. Текст на этой карточке, как и на предыдущих, был напечатан огромными буквами и без орфографических ошибок. В самом низу — написанное от руки красным фломастером напоминание: «ПОМАШИ В КАМЕРУ».

— И… собственно, это все, что я хочу сказать, — произнес Тео. — Когда я все выдумывал, мне не приходило в голову, что это может кому-то причинить боль. Я надеялся разбогатеть и решил, что с помощью обмана смогу добиться своего. Я поступил скверно и не рассчитываю, что вы меня простите. И все же, простите меня, пожалуйста. И… э… можете выбросить мою книгу в мусорное ведро, туда ей и дорога. О'кей?

Он неуклюже помахал в камеру, как было велено. Нури выключил аппаратуру. Воцарилось молчание. Обрез, лежавший на коленях у белокожего, все это время был направлен на Тео. Теперь, когда записанная видеокассета перекочевала в сумку, его посетила естественная мысль: оставят ли его в живых…

— Как мое обращение? — спросил он заискивающе.

— Отлично, — ответил белокожий совершенно бесстрастно.

— Я старался, — сказал Тео. На лбу выступил пот. На этот раз Нури не стал вытирать его белой салфеткой. — Эти короткие заминки… Не знаю, обратили ли вы внимание, но я делал их нарочно. Я подумал, что так будет выглядеть более натурально. Как будто я на ходу обдумываю слова, понимаете?

— Без проблем, — прокомментировал белокожий.

Тео осторожно откинулся на спинку кресла и очень медленно сложил руки на коленях. Быть может, если не делать резких движений, эти ребята не станут его сразу связывать. Как же приятно, когда у тебя свободны руки. Даже если тебе нечем их занять, это ни с чем не сравнимое облегчение — просто сидеть, не будучи опутан десятиметровой бечевкой, которая врезается тебе в запястья.

— Свяжи его, — приказал белокожий.

Нури вместе с белокожим сели на кушетку и начали смотреть видеокассету с самого начала, чтобы удостовериться, все ли в порядке. При заново включенном телевизоре комната наполнилась голосами. Пока в «ящике» шеф-повар объяснял разницу между жаркой и паркой, Нури с белокожим беспрестанно прокручивали исповедь Тео то вперед, то назад, обсуждая достоинства и недостатки записи.

— Вырежи паузы, — решил белокожий. — Толку от них никакого. Пустой эфир.

— Телевизионщики вырежут, если понадобится, — возразил Нури. — У них для этого есть специальное оборудование.

— Не надо их искушать. Они могут вырезать больше, чем нужно. Если мы им вручим пленку, которую можно сразу дать в эфир, они, скорее всего, не станут ничего трогать.

— Они так и так не станут ничего трогать. Это же динамит, ты чего. У них это называется scoop. — Последнее слово он произнес с характерной арабской интонацией, как будто речь шла о центральной доктрине ислама.

— И как только ваш старый добрый стейк закричит «ой», вынимайте его из сковородки, — объяснял шеф-повар.

— Вырежи паузы, — повторил белокожий.

— Потом хорошенько вымочите его в вине, вот так…

— …остановился на этой теме, поскольку книги об Иисусе пользуются таким огромным спросом, — звучал прерывающийся голос Тео Гриппина. — Взять… э… тот же «Код да Вин…» об Иисусе. Взять… э… Иисусе.

Взять…

— Это не так просто, — артачился Нури. — Если я напортачу, нам придется все перезаписывать.

— Фигня. Вот он сидит.

— Мне телик мешает, ну.

— Вырежи паузы, Нури. Это же видеокамера, а не ракетный комплекс.

— А тем временем у нас рядом тихо себе жарятся в масле баклажаны…

— Ни минуты тишины, — стенал Нури. — Раньше здесь было тихо.

— Будет тебе скоро тишина.

— А сейчас нельзя?

— Через пять минут новости.

И все продолжалось. Голос Тео Гриппина заикался взад-вперед, а словосочетания в его исповеди, такие, как «поддельные свитки» и «моя жадность», повторялись снова и снова.

— Et voilà![14] — воскликнул шеф-повар. — Что означает по-французски «сюпэр».

Руки Тео опять онемели. В этот раз его поза была не столь мучительной; если прежде его связывали в бессознательном состоянии, как куль, то сейчас он постарался принять положение, при котором только его кисти и ступни оказались вывернуты. А кроме того, перед самой записью ему разрешили помочиться в большой пластиковый стакан, так что мочевой пузырь не распирало. Зато, на его беду, он почувствовал тяжесть в желудке, хотя уже полутора суток ничего не ел.

Если он выживет и захочет написать книгу о своем плене, ему лучше не слишком распространяться на тему уро- и гастроэнтерологии, чтобы не выглядеть вторым Малхом.

— Продолжаются поиски двух мужчин, похитивших противоречивого автора, Тео Гриппина, из книжного магазина Pages в «Пенн-плаза» на Манхэттене, во вторник, — заговорила с экрана телеведущая. — Похитители, стреляя из сигнальных ружей, устроили пожар, в котором погибли три человека. Еще один мужчина, серьезно пострадавший в огне, умер сегодня утром в госпитале «Бельвью». Это литературный агент Мартин Салати. Другой инцидент произошел в местечке Плацитас под Санта-Фе, где состоялось публичное сожжение экземпляров книги Гриппина «Пятое евангелие». Мужчина начал поливать бензином груду книг, не видя, что их уже подожгли. В результате взорвалась канистра, и мужчина превратился в живой факел. Член городского совета Санта-Фе, Джон Делакрус, в связи с этим сказал следующее: «Кажется, этой книге больше подходит другое название — „Огненное евангелие“. Я обращаюсь ко всем гражданам. Пожалуйста, успокойтесь. Прочтите ее, если хотите, но не стоит из-за нее рисковать собственной жизнью. Помните, что это всего лишь книга».

Вот именно! Тео хотелось крикнуть это своим мучителям, но он прикусил язык. Вдруг телевизор замолчал, и в комнате наконец-то стало тихо.

— Зачем ты выключил? — спросил белокожий.

— Мы все услышали.

— Ладно, Нури. Будь по-твоему.

Пауза. Потом послышалось шипенье — это открыли бутылку «Пепси».

— Зря мы сожгли этих людей, — сказал Нури.

— Никого мы не сжигали. Просто вспыхнул пожар. Случайно.

— Зря мы сожгли этих людей, — повторил Нури. В его тоне не чувствовалось какой-то особой муки или напора, скорее глубокое, давно вынашиваемое сожаление человека, который когда-то давно продал все свои детские игрушки, и теперь ему их не хватало.

— Это сторонники Гриппина, — возразил белокожий. — Они уселись у него в ногах.

— Там были стулья, — напомнил ему Нури.

— Они пришли, чтобы выразить ему свое восхищение. Чуть ли не боготворить! Ты слышал, как они аплодировали, Нури. Они бы попросили у него автографы, если бы им представился такой шанс.

— О том, чтобы сжигать людей, уговора не было. Сигнальные ружья мы взяли, чтобы пустить дым.

— Жаль, так вышло. Считай, что им не повезло. Но все равно им гореть в аду. До конца дней, Нури. Это намного дольше, чем полчаса в книжном магазине.

Похоже, последнее объяснение успокоило араба. Он снова принялся за монтаж исповеди.

— И… собственно, это все, что я хочу сказать, — звучал голос Гриппина. — И… И… собственно… собственно, это все…

Нури понес видеозапись на ближайшую телестанцию, а белокожий остался дома. Вообще-то Тео надеялся на обратное: что белокожий уйдет, а Нури останется. Интуиция ему подсказывала, что с Нури он сумеет завязать разговор на более… как сказать… человеческом уровне, что ли. Очевидно, интуиция подсказала белокожему то же самое.

Пытаясь устроиться поудобнее, Тео положил голову на подлокотник кресла. До него начал доходить смысл сделанного. Миллионы людей, которые его до сих пор просто недолюбливали, теперь его по-настоящему возненавидят. Христиане и нехристиане в равной степени будут на улице его оплевывать. Но за что?

Хороший вопрос. За последние несколько недель интервьюеры раз сто задавали ему вопрос, что побудило его обрушить на мир «Пятое евангелие», и он по-разному отбрехивался. Но в глубине души он вынашивал честолюбивую надежду, надежду, в которой он не признавался даже самому себе. Вообще-то, по природе, он не был альтруистом; всякие там идеалы — нет, это не про него. Но когда дело дошло до «Пятого евангелия», Тео поневоле, после безжалостной вивисекции, обнаружил в себе скрытый идеализм: он возжелал усовершенствовать человечество. Он захотел дать людям средство, помогающее избавиться от пагубного пристрастия к религии, чтобы они перестали поклоняться мертвым и начали решать проблемы живых. Мемуары Малха, нежданно-негаданно явившиеся таким потрясением, развеют двухтысячелетнее идолопоклонство и зажгут факел разума, и тогда миллионы духовных калек отбросят свои костыли и примут на себя всю полноту ответственности.

«Не возгордись, дружок-пирожок», — наверняка сказала бы ему Дженнифер.

В любом случае эта мечта лопнула, как мыльный пузырь. Скоро омерзительная исповедь Тео Гриппина прозвучит в эфире; все страны, где продавалась его книга, покажут видеоролик самого презренного литературного шулера на свете. О факеле разума пора забыть; все захотят зажечь только один факел — под Тео Гриппином.

Но поверят ли люди в подлинность его признания, вот вопрос. Можно ли быть столь доверчивыми? Почему нет. Если сайт Amazon со всеми этими читательскими рецензиями, этим ящиком Пандоры, его чему-то научил, то по крайней мере одной вещи: нет такой литературной поделки, неслыханно, смехотворно, вызывающе фальшивой, которая бы где-нибудь кого-нибудь не растрогала до слез своей правдивостью. Может, ему следовало снабдить свое признание тайными подсказками — подозрительной жестикуляцией или ритмическим морганием, своего рода шифром, понятным для опытных детективов. Хотя с учетом того, что он не имел ни малейшего представления о том, где находится и кто его похитил, не очень понятно, какую тайную информацию он в принципе мог бы передать.

Сколько нужно времени арабу, чтобы передать видео и вернуться? Он сказал, что немного. «Немного» — это сколько? Даже если считать, что они сейчас в Нью-Йорке — тоже не факт, — можно только гадать, где находится ближайшая телестанция. К сожалению, настенных часов в пределах видимости не наблюдалось, от наручных же, с учетом крепко стянутых бечевкой опухших запястий у него за спиной, было мало толку. Несмотря на невозможность предсказать, когда араб вновь появится, Тео полагал, что должен каким-то образом мониторить время. Так поступали все выжившие заложники, люди, в часы кризиса сумевшие сохранить голову. Может, считать до шестидесяти, снова и снова, а каждую минуту обозначать цоканьем пересохшего языка…

— Компания Virgin Galactic планирует отправлять в космос ежегодно до пятисот пассажиров, за двести тысяч долларов каждого…

Снова заработал телевизор, что в теории должно было облегчить ему подсчет минут и часов, но на самом деле только затрудняло. Из «ящика» бурлящим потоком текла пустая инфоразвлекаловка, лихорадочная и бытовая, занудная и дразнящая, все время балансирующая на грани кульминации, бесконечно долго подбирающаяся к сути, вечно торопящаяся и безнадежно отстающая, неизменно обещающая вернуться через минуту.

Лучше бы он видел картинку, вместо того чтобы довольствоваться голосами. Привязанный к креслу, он разглядывал лишь то, что было непосредственно перед ним, а именно книжный шкаф с дешевыми бумажными изданиями, чьи названия на пестрых корешках он не мог прочесть без очков. Вывернув шею, можно было еще краем глаза углядеть закрытую дверь в ванную.

— Вызывающий много толков рэпер Хулиган Аммо подал в суд на «Тойоту» за то, что компания использовала его образ без разрешения. Он утверждает, что карикатурный уличный панк, пытающийся украсть накладку с колеса «Тойоты Омеги» в рекламном ролике, списан с него. Адвокаты Хулигана назвали рекламу «подлой» и «безвкусной» и уже подали иск на полтора миллиона долларов в качестве компенсации морального ущерба.

Тео вжался в кресло в надежде подавить очередной приступ клаустрофобии. Хоть бы они не так жестко его связали, хоть бы чуть-чуть ослабили веревки. А еще лучше привязали бы только за одно запястье или только за шею, по-собачьи. Как бы он был им благодарен, он даже не помышлял бы о бегстве. Как бы ему в этом убедить белокожего? Тогда он сможет нормально дышать. А то и сбежать.

Он постарался переключиться на другую тему. Рэпер по кличке Хулиган Аммо хочет получить полтора миллиона долларов компенсации за то, что его обвинили, пусть даже в карикатурном виде, в плохом поведении. Американский сценарист заработал миллионы за ситкомовский сериал ни о чем. Футболист согласился попинать мяч за десять с половиной миллионов «зеленых». А что он, Тео, получил за свое «Пятое евангелие»? Какие-то паршивые двести пятьдесят тысяч в виде аванса. И толику горячего секса. Ну и еще, возможно, получит несколько миллионов в качестве роялти, если останется в живых.

Стоп: откуда эти материалистические мысли? Разве человека под угрозой смерти не должно посещать высокое откровение? Разве он не должен отринуть мелочные заботы и прозреть для главных истин? Что с ним происходит? С какой стати завидовать богатству футболистов и эстрадников, когда мозгу отпущены, вероятно, последние мгновения перед полным и окончательным забвением? Почему в нем крутятся мысли о том, где аутодафисты Санта-Фе раздобыли экземпляры «Пятого евангелия» (дешевая книжная распродажа?), зато там не находится места для мудрости перерождения?

А может, в этом и состоит основной урок? Человеческое сознание слишком ветрено и непоседливо, чтобы подчиниться строгой дисциплине, необходимой для истинного просветления даже под страхом смерти? Когда Роберт Кеннеди истекал кровью на полу в кухне отеля «Амбассадор», вспоминал ли он о том, как сделал лучше жизнь беднейших и обездоленных американцев, и обрел ли покой от сознания сделанного, или взгляд его отмечал сальные пятна на лопастях вентилятора под потолком? Были ли последние мысли Мартина Лютера Кинга связаны с плохо убранным гостиничным номером в то утро? А Авраам Линкольн, простертый на балконе театра «Форд» с пулей в голове, испытывал ли он чувство гордости за подаренные им миру слова «Все люди рождены равными» или оставшиеся ему несколько секунд земных ощущений он посвятил разгадыванию смысла фарсовой фразы «Вы, хорлопастая старая вертихвостка»[15], которую он только что услышал со сцены?

А Иисус? Как насчет Иисуса? Он висел на кресте не один час, возможно, не один день; у него было предостаточно времени, чтобы продумать любые откровения, самые совершенные и прочувствованные предсмертные слова. А вместо этого, если верить Малху, все его мысли были сосредоточены на том, как это потрясающе, невыразимо, офигительно больно — умирать, когда твои запястья пробиты гвоздями. А может, он в первую очередь был озабочен тем, чтобы не обделаться на глазах у своей матери?

Обделаться. Тео не зря вспомнил именно сейчас про физиологические отправления: у него вот-вот должен был случиться понос. Он зарождался в прямой кишке, откуда все тело простреливала острая ножевая боль. Вот уже час как он играл в опасную игру, каждые десять минут на мгновение приоткрывая анус, чтобы понемногу выпускать токсичный газ. Неужто белокожий не понимал, чем дело пахнет; во всяком случае, он продолжал сиднем сидеть перед телевизором.

— В стоимость включен чехол ручной работы из настоящей воловьей кожи, если вы закажете прямо сейчас!

Даже при расстроенном желудке Тео не мог не отметить про себя загадочное совпадение: реклама, звучавшая в лос-анджелесском отеле, теперь повторилась здесь. Как раз из-за таких мелочей, подумал Тео, распространено мнение, что в жизни все взаимосвязано. Как раз такие мелочи привлекают внимание душевнобольных.

— А вот интересно, — сказал он небрежно, но достаточно громко, чтобы быть услышанным в другом конце комнаты. — Как вы, ребята, познакомились?

Ответа не последовало. Тео не рискнул повторить вопрос, дабы ему снова не заклеили рот скотчем.

«Ящик» запел, такой хор в развеселом клубе, прославляющий зубную пасту. Типичная постироническая реклама, ностальгирующая по эйзенхауэрской эре невинности, которую сатирически высмеивали в рекламных роликах девяностых, пока сама сатира не устарела. «Когда-то мы потешались над этими чистыми звонкими а-ля Дорис Грей песенками во славу маргарина, — слышалось в подтексте новоявленного шедевра, — но сейчас-то мы знаем, что эти люди жили в век простых ценностей, в утраченном раю».

— Мерзость, — прорвало белокожего. Это как будто не относилось ни к кому конкретно, к Тео во всяком случае. — Помойка. Дрянь, дрянь, дрянь, дрянь.

— Простите, — обратился к нему Тео. — Мне очень, очень надо в туалет.

Двухсекундная пауза, затем страшный грохот перевернутого стола вместе со всеми тарелками и чашками. Тео вздрогнул, когда в сантиметрах от его лица вдруг выросла перекошенная серая физиономия: потный лоб, выпученные от ярости глаза, учащенное дыхание с аптечным запашком.

— Сиди на месте, — прошипел тип. — Сиди, пока все не кончится.

— Пока что не кончится?

Белые глаза как будто источали боль. Их лица сблизились почти вплотную.

— Все, — задохнулся белокожий и сделал рукой круговое движение, вобравшее в себя эту комнату и целый мир.

И ЦЕПИ

УПАЛИ С РУК ЕГО

Прошел час или два или три, за это время была описана тысяча и одна жизнь, по несколько секунд на каждую. Знаменитости, достигнув зенита славы и осуществив заветные мечты, прошли курс лечения от наркозависимости и умерли. Спортсмены были куплены и проданы. Музыкантам позволили исполнить отрывочек из песни, после чего их смела со сцены реклама. Политики объяснили, почему они были правы, актеры повосторгались своими последними фильмами, а жительница Бермуд похвасталась своим котом, весящим сорок восемь фунтов. Увидеть этого красавца Тео не мог, но чей-то голос поведал ему, что котяра размером с шестилетнего мальчика, так что у него мысленно сложилась довольно яркая картина. Другие голоса сообщили ему про школьный автобус в Лахоре, свалившийся в ущелье, про большую опасность, которую представляют для вселенной люди-ящерицы из видеоигры Ultima 6, про его последний шанс заполучить оригинальную дюпоновскую зажигалку всего за $99,99 и не менее оригинальный гермесовский брелок за $49, а еще про то, что Шанталь собирается-таки сыграть свадьбу, хотя Джо-Джо представил ей неопровержимые доказательства, что Брэд соблазнил ее мать.

Кажется, у Тео начался бред. Входная дверь открывалась, но уже через пару минут она открывалась снова, а до того она все-таки была закрыта, просто он принимал желаемое за действительное, проходили еще минуты, и вот дверь открывалась по-настоящему, а потом в течение нескольких минут она явно была закрыта, и все это время телеголоса смеялись, шипели и бессвязно лопотали.

Наконец дверь на самом деле открылась.

— Что за запах? — поинтересовался араб с порога.

— Неважно, — ответил белокожий. — Что с пленкой?

Нури закрыл дверь, снял куртку (характерное шуршание нейлона).

— Я передал ее на телевидение.

— Почему так долго?

— Пришлось добираться двумя автобусами. И дожидаться удобного момента.

— Ты уверен, что она попала куда надо?

— Сто процентов.

— Ты сам видел, как ее распечатали?

— Нет, конечно. Расслабься, парень. Что-что, а это они не проигнорируют. Завтра ее увидит вся Америка. Может, уже сегодня! — Он радовался, как мальчишка в ожидании, что его одобрительно похлопают по спине.

— Я тут чуть не свихнулся, Нури, — астматический присвист сделал голос белокожего еще более устрашающим. — Уже решил, что ты все запорол.

— Ты должен в меня верить, парень! Ты чего? А как же «Два человека, две веры, одна миссия»?

— Садись, Нури, — устало сказал белокожий. — Будем ждать, когда покажут в новостях.

Но араба не так-то просто было усадить.

— Послушай, дружище. Ты же знаешь, как я отношусь к телевидению. Еврейские ситкомы, еврейские новости, мыльные оперы… Это вредно для мозгов! Раньше мы разговаривали. А сейчас мы совсем не говорим.

— Почему, говорим.

— Не так, как раньше.

— Ситуация меняется.

Пауза.

— Что мы будем делать с Гриппином? — спросил Нури.

— Ничего.

— Мы не можем ничего не делать.

— Запросто.

— Ты сказал, что мы отвезем его на север и отпустим в лес.

— Если бы у нас была машина. Но нам пришлось ее бросить. Прикажешь тащить его пятьдесят миль на спине? Или прокатиться с ним на автобусе? «Да, и еще один билет нашему другу с повязкой на глазах и заклеенным ртом».

— Ты сам сказал — «в лес».

— Забудь про лес. Это была красивая идея, а от красивых идей порой приходится отказываться. Мы должны считаться с реальностью.

Снова пауза.

— Значит, ты его пристрелишь? — спросил Нури. — Да?

— Расслабься, приятель. Предоставим все самой природе.

— Природе? Это в каком смысле?

— А в таком, что хер я ему теперь дам «Пепси», — огрызнулся белокожий. — И ты ему больше ничего не давай.

— Не ругайся, парень. Мы не ругаемся, или ты забыл? Наши языки должны прославлять Господа, забыл?

— Ладно, ладно… как скажешь.

— Без меня, — сказал Нури.

— С тобой, — белокожий произнес это скорее мрачно и устало, чем раздраженно. — Ты сядешь рядом со мной перед телевизором, и мы будем вместе ждать новостей.

— Я не собираюсь сидеть две недели или сколько там понадобится, пока этот парень умирает в кресле от голода и жажды. Ты в своем уме?

Тут белокожий вскочил на ноги и заорал:

— Ты, парень, хочешь быстрой развязки? Хочешь с этим покончить?

Завязалась потасовка с пыхтением, спотыканием и покрякиванием. В своем воображении Тео рисовал борьбу титанов. Ему уже виделось, как эти двое сцепились из-за обреза, тот неожиданно выстреливает и белокожий замертво падает на пол. Но вместо этого, мгновением позже, обрез в руках белокожего возник перед его собственным носом.

«Как жаль», — только и успел подумать он, и в этот миг раздался большой взрыв.

Пуля унесла его через пространство, за лунные пределы, за пределы видимого небосвода. Он парил где-то на окраине Солнечной системы, в миллионах миль от Земли. Он был по-прежнему привязан к креслу, которое вместе с ним медленно крутилось в безвоздушной тьме, создавая иллюзию, что планеты и звезды вращаются вокруг него. Он знал, что это не так. Он был маленьким продырявленным кусочком мяса из Канады, болтающимся в пустоте, подобно множеству бесчисленных частиц.

— Мы прах, — так Малх закончил свое евангелие. — Но прах с миссией. Мы в себе несем семена нашего Спасителя, которые взойдут в тех, кто придет за нами.

«Проклятье, — подумал Тео. — Я не оставил детей».

— Жаль, приятель, — произнес Нури. — Жаль, что так случилось.

Вселенная Тео перестала вращаться и слепилась в молодого араба, стоящего перед ним на коленях.

Тео задергался в кресле, ловя ртом воздух, одуревший от подскока адреналина, после того как рухнул вниз с высоты миллионов миль, чтобы снова оказаться в своей телесной оболочке. Нури отдувался, развязывая бечевку на его щиколотках.

— Тебе надо в больницу, — сказал араб.

Высвобожденные руки Тео лихорадочно обшаривали все тело — лицо, шею, грудь, живот — в поисках пулевого отверстия. Одежда была облеплена обуглившимися кусками полиуретановой пены. Его ладонь задержалась на правом боку, под ребрами, где ощущалась пузырящаяся мокрота и боль ободранной кожи.

— Лучше не трогай, — посоветовал Нури.

— О господи, — простонал Тео. — Я умираю.

— Ты не умираешь, — сказал Нури. — Рана неглубокая. Такая… э… — Он чуть-чуть поводил в воздухе пухлыми пальцами, обозначая легкое прикосновение.

— Поверхностная?

— Вот-вот, — подтвердил Нури и показал на большую дыру в кресле, след главного повреждения от выстрела.

В квартире стояла странная тишина. Телеболтовня прекратилась. Жалюзи на окнах, доселе опущенные, оказались подняты, и можно было разглядеть облачное послеполуденное небо.

— Что произошло? — спросил Тео. — Где… э… ваш друг?

— Он хотел тебя пристрелить, но я отвел винтовку.

— Он мертв?

— Нет, он… спит. — Нури бросил взгляд в другой конец комнаты, а затем посмотрел на свои пухлые руки.

— Вы его вырубили?

Похоже, этот намек на его физическую удаль немного смутил Нури.

— Он не очень сильный. Вообще-то он больной. Кости и вообще. Дела у него неважные. Он принимает в день по десять-пятнадцать таблеток.

Тео не знал, как на это реагировать.

— Вы спасли мне жизнь, — наконец вымолвил он. — Спасибо.

Нури, кажется, его не слышал. Он думал о другом, о чем-то таком, что требовалось высказать немедля.

— Ты его не осуждай, — произнес он с чувством. — Он не всегда был таким. Когда-то… — Нури мысленно погрузился взглядом в историю их отношений, и его роскошные карие глаза затуманились. — Когда-то он был, в общем-то, нормальным мусульманином.

Тео сел прямо. Бок у него дергало, а тут еще открылась прямая кишка.

— А потом что случилось? — спросил он у Нури.

Тот пожал плечами, как бы давая понять, что это не к нему вопрос.

— Не знаю. Если хочешь, можешь идти. Я не хотел этих осложнений. Я хотел одного — остановить твою книгу, что я и сделал. Моя миссия выполнена. Ты можешь вызвать полицию, мне все равно. Тюрьмы я не боюсь. Я ничего не боюсь.

Тео попробовал подняться, но опять сел.

Из пулевого отверстия в кресле вылетела труха. Нури взял его за кисть и помог встать.

— Я никому не скажу, обещаю, — заверил его Тео. Ковер у него в ногах окрасился кровью. Хорошо бы раздобыть что-то вроде бинта; уж если начало везти, так, может, и дальше…

Его обещания не произвели на араба никакого впечатления.

— Я знаю, ты будешь говорить всем, кто согласится тебя выслушать, что твое признание было вынужденным. Но это неважно. Слова сказаны, их услышали. Назад их уже не возьмешь. Дело сделано.

— Я в том смысле, что никому не скажу про вас. Скажу, что я не разглядел своих похитителей, так как их лица были постоянно закрыты масками. И… и что они отвезли меня в лес.

Нури робко улыбнулся.

Тео собрался со всей возможной поспешностью с учетом жутковатой кровоточащей раны, обезвоживания организма и уделанных трусов. Пока он в ванной отжимал покоричневевшую губку, его терзал страх, что белокожий очнется и выстрелит в него вторично. Через полтора месяца копы ворвутся в квартиру и обнаружат труп Тео Гриппина с размозженной башкой, а все потому, что он слишком долго и тщательно обрабатывал промежность. Но белокожий не очнулся. Он продолжал лежать на кушетке без сознания, завернутый в одеяло. Рот его был безвольно раскрыт, а дыхание затруднено из-за вывалившегося языка.

Нури дал Тео чистое белое кухонное полотенце вместо бинта и тесную кожанку на молнии, чтобы прижать сложенное полотенце к ране.

— Я не возьму вашу куртку, — запротестовал Тео.

— Она не моя, — печально ответил Нури. — Это его куртка. И он ее давно не носит.

Тео застегнул молнию. Ансамбль из яркой узорчатой рубашки, тесной кожанки и подмокших брюк вряд ли прокатил бы на шоу Барбары Кун. Бумажник на месте, и на том спасибо. Перед выступлением в Pages он планировал переложить его во внутренний карман пиджака, чтобы удобнее себя чувствовать, сидя на жестком пластиковом стуле, но в последний момент забыл, пиджак же наверняка сгорел вместе с половиной книг.

— Тебя правда зовут Грипенкерль? — спросил Нури, открывая входную дверь.

— Да, — ответил Тео. Ворвавшийся в квартиру свежий ветерок прошуршал старыми обертками из-под еды и прочим мусором. С кушетки донесся звук, как будто всхлипнул ребенок.

— Еврейская фамилия?

Тео покачал головой.

— Немецкая.

— Это хорошо, — сказал Нури и действительно вздохнул с облегчением. — Тебе нужен автобус номер 12.

— Номер 12, — повторил Тео, направляясь к лестнице шатающейся походкой.

— Сразу садись в автобус! — крикнул Нури ему вдогонку. — Это плохой квартал. Здесь могут и покалечить.

ЛЮДИ

Тео Грипенкерль неуверенно шел по улице, которую никогда раньше не видел. В лучах заходящего солнца мрачная городская застройка выглядела совсем зловеще. Огромные прямоугольники обнаженной земли, усыпанной щебнем после сноса бог весть какого дома, были обнесены стальной решеткой и колючей проволокой. Тротуары окаймляла мусорная пестрядь. Загадочные овальные диски из металла, торчащие среди дешевых проржавленных автомобилей на стоянке строительной фирмы, были украшены сделанными на скорую руку граффити, этими безвкусными иероглифами эпохи хип-хопа. Самозахваченный дом, где жили Нури и белокожий, судя по всему, был единственным обитаемым жилищем в округе, да и то не факт: почти нигде в окнах не горел свет. На фоне раскаленного неба дом казался гигантским надгробным камнем.

— Как насчет пососать, мистер?

Из-за телефонной будки, в которой от вырванного с мясом телефона остались только торчащие провода, к нему обращалась чернокожая женщина в синтетическом светлом парике, с размалеванным красным ртом. Тео остановился в недоумении. В последние недели к нему подходили сотни женщин за автографом или утешением или чтобы по крайней мере быть замеченными Автором. На мгновение ему показалось, что женщина ждет от него этой услуги.

— Пятнадцать баксов, — запросила она.

Тео оглядел ее сверху донизу. Пальцы ее ног и сами ноги напряглись из последних сил и слегка дрожали, пытаясь удержать такую массу тела на вызывающе высоких каблуках. Как желе, дрожало ее солидное декольте. На одной груди была вытатуирована длиннохвостая птица, летящая к ее горлу.

Тео извлек бумажник из кармана мокрых брюк и достал оттуда двадцатидолларовую купюру.

— Сдачи не надо, — сказал он и поспешил дальше.

Собственно, «поспешил» это громко сказано; точнее, побрел, стараясь побыстрее переставлять ноги. Если бы за ним кто-то увязался — та же проститутка или грабитель, — у него не было бы ни одного шанса. Каждый шаг отзывался острой болью в боку. Он попробовал припадать на одну ногу — вдруг поможет? Не помогло.

Несколько сотен шажков, и он добрался до главной улицы. Это была типичная главная улица — ряд витринных фасадов, заслоняющих остатки старой архитектуры. Под паутиной электрических проводов и дорожных приспособлений сновали машины. Профессиональные заведения уже закрылись, в отличие от торговых точек, фастфудов и видеосалонов; люди входили внутрь, другие прогуливались мимо. Слышался смех, кто-то торговался, кто-то оживленно спорил и вовсе не о «Пятом евангелии». Жизнь продолжалась.

Тео зашел в дежурный магазин и взял бутылку воды. Он подумал было купить еще пачку сигарет, но его горло до сих пор саднило после пожара. Вот вам секрет, как бросить курить.

Кассир продержал его с бутылкой не меньше минуты, внимательно изучая пятидолларовую бумажку. У Тео промелькнула мысль, что он по ошибке дал кассиру пятьдесят долларов. Но вот наконец бумажка оказалась в кассе, и он получил сдачу.

— Спасибо, — сказал Тео.

— Приятного вам вечера, — отозвался кассир, протягивая гласные.

Тео вышел на улицу и приложился к бутылке. Вода пролилась, и он опустил взгляд, собираясь вытереться. Из-под кожанки вылезло порозовевшее кухонное полотенце. Он затолкал его обратно и привалился к косяку.

— Простите, — крикнул он торгашу через головы выстроившихся к нему покупателей. — Где здесь ближайшая больница?

Торгаш его проигнорировал, зато старушка в очереди показала артритным пальцем в сторону запада:

— Двенадцатый автобус.

Тео ее поблагодарил и двинулся дальше, то и дело отпивая из бутылки. Сейчас бы лежать в теплой чистой постели, вдыхая аромат сухой кожи, натертой тальком до шелковистой гладкости. Может, ну ее больницу, а лучше в гостиницу? Там он, по крайней мере, сможет истечь кровью со всеми удобствами, вместо того чтобы полночи прождать в отделении экстренной медицинской помощи бок о бок с бомжами и прочим отребьем.

Он увернулся, чтобы избежать столкновения со спешащей парочкой, и налетел на урну. Земля под ним утратила ровность, а брючины внизу затрепетали. Он стоял на вентиляционной решетке, через которую шел теплый воздух из подземки. Вот оно, счастье. Он пристроился так, чтобы эта волна максимально проникала под одежду. За полчаса брюки высохнут, и он будет избавлен от неприятных ощущений, когда влажная ткань при ходьбе трется о бедра и ляжки. Вот славно-то. Избавиться от страданий — чем не благородная цель?

Так он простоял около восьми минут в приятном предвкушении, пока до него не дошло, что он вот-вот потеряет сознание, и если он ударится лбом о железную решетку, то благородная цель избавления от страданий не будет достигнута. И он снова зашагал.

Попытался, во всяком случае. Его продвижению помешал высокий чернокожий парень в футболке в желто-зелено-красную полоску с изображением великолепной львиной головы. Возможно, растафарианец[16], хотя он и не был похож на Медузу-Горгону с торчащими во все стороны дредами. Напротив, он был очень коротко острижен. Вылитый Джон Колтрейн. Одеть его в костюмчик с иголочки, и он превратится в Джона Колтрейна.

— У тебя, брат, потерянный вид, — сказал раста. По выговору не с Ямайки, а скорее из Бронкса. — Ты слышал об Иисусе?

— Да, — ответил Тео. — Я слышал об Иисусе.

Лучезарная улыбка.

— А по твоему лицу, брат, этого не скажешь.

— Мне хреновато, — сказал Тео. — Пулевое ранение.

— Ишь ты, у меня тоже. — Раста тут же задрал рубашку. Тео подался вперед и увидел слева на груди, ближе к подмышке, отталкивающий шрам. В остальном парень был в отменной физической форме.

— Ирак, брат.

— Ирак? — эхом отозвался Тео.

— Я морпех. Бывший.

— Христианский растафарианец из морпехов?

Двойник Колтрейна опустил рубашку, и шрам исчез из виду.

— Раста — это больше не для меня, — сказал он. — Хайле Селассие был, конечно, великий человек, но он не Мессия. Есть только один Мессия.

— Так считают многие, — кивнул Тео. Перед глазами сновали туда-сюда огоньки, как мальки.

— Раста для меня была такой короткой фазой после Ирака, — объяснил Колтрейн-десантник. — По возвращении домой я не мог сразу найти общий язык с обычными людьми.

— Понимаю.

— Мы там, знаете, мно-о-о-го дров наломали.

— Знаю.

— Нам сказали, что отправляют нас туда спасать чью-то задницу. Вранье все это, приятель! Никого мы не спасаем. Только все крушим. А Ирак, между прочим, это колыбель цивилизации, ты в курсе?

— Да, я… что-то читал об этом.

— Сад Эдем находится там. В Басре. — Колтрейн хлопнул себя ладонью по лбу, словно только что сделал для себя ошеломляющее открытие. — Я патрулировал сад Эдема, прикинь. На ремне висит граната, в руке автомат. Стреляю во все, что движется! Разве это правильно?

— Неправильно. — Тео переминался с ноги на ногу. Рана горела, жгла бок, как будто в нем устроили жаровню для барбекю. — Послушайте, мне надо идти. Как насчет денег?

— А сколько тебе надо, брат?

— Нет, это я предлагаю вам деньги.

Колтрейн-десантник широко улыбнулся.

— Что, брат, принял меня за попрошайку? Мне не нужны твои деньги. Я проповедую слово Божье.

— Вы молодец. — Реплика вышла неуклюжая, и он уже подыскивал другую, как вдруг вырубился. На пару секунд, не более. Очнулся же в объятьях морпеха, как бы невзначай поддерживавшего его на ногах за счет своих стальных мускулов. — Простите меня, простите.

— Двигай-ка ты в больницу, дружище. — Колтрейн произносил раздельно каждый слог, как будто сомневался в способности Тео воспринять его добрый совет. — Обещаешь?

— Обещаю, — ответил Тео, снова обретая почву под ногами.

— Подлатай тело и потом наполни его Иисусом. У меня сработало.

— Спасибо вам. — Он уже сделал пару шагов, когда почувствовал, что морпех сунул ему в руку что-то шуршащее. Только бы не его жалкие велфэровские деньги.

— Прочитай это, брат, — прозвучало ему вдогонку. — Ничего важнее тебе не попадется. Это перевернет твою жизнь. Гарантирую, брат.

— Спасибо. Огромное вам спасибо.

Тео побрел дальше. Ему надо двигаться прямиком в больницу, если он вообще надеется туда попасть. Кто бы к нему ни обращался, нельзя отвлекаться. Правой, левой, шагай, шагай.

Шестое чувство подсказало ему затормозить. Он чуть не налетел на врытый в землю железный столб в форме креста с иконкой автобуса на макушке и названием улицы, а также номером автобуса на поперечине.

Тео забрался под козырек и присел на скамеечку. Он слегка расстегнул молнию на куртке, сунул под нее колтрейновский памфлет и снова застегнул. У него создалось впечатление, что под кожанкой все гораздо мокрее и липче, чем следовало ожидать, будь его рана действительно поверхностной, как утверждал Нури.

Посидеть — что может быть лучше? Отличная идея, одобренная его ногами. Слишком много он прошагал; теперь надобность в этом отпала. Белокожий с обрезом его уже не догонит, и проститутка не схватит за руку с предложением пососать. Так что можно расслабиться.

— Извините, — раздался женский голос над ухом.

Он повернулся. Рядом с ним сидела на скамейке дама лет сорока с гаком: добрые глаза, крупный нос, длинные темные волосы.

Кроме них двоих, больше никто автобуса не ждал.

— Надеюсь, я не слишком назойлива, — сказала она. — Я могла вас где-то видеть?

— Вряд ли, — ответил он. — Я не живу в Нью-Йорке.

— Может, по телевизору?

Он медлил с ответом, подыскивая альтернативное, но при этом убедительное объяснение. Вот только он был слишком уставшим и ослабевшим для таких игр.

— Может быть. Я… я писатель, — в конце концов признался он.

— Правда? — В ее реакции сквозило неподдельное уважение, готовое перерасти в откровенное восхищение без особых усилий с его стороны. — Могу я спросить, какие книги вы написали?

— Всего одну, — сказал он. — Называется «Пятое евангелие».

Глаза ее сузились, а между бровей образовались морщинки; она пыталась вспомнить, слышала ли раньше это название.

— Боюсь, что я… Простите, но, кажется, оно мне не встречалось.

Его облегчение было таким глубоким, что губы сами раздвинулись в улыбку. Видимо, Бог все-таки есть.

— Пустяки, — сказал он.

— У нас с мужем маленькие дети, — оправдывалась она. — Мы теперь читаем меньше, чем раньше.

— Ничего.

— Ваша книга имела успех? Я хочу сказать, она… оправдала ваши ожидания?

Он снова улыбнулся. В уме даме не откажешь. Умеет вести разговор. Не измеряя успех в цифрах, не говоря ни слова о продажах, она помогала ему сохранить достоинство. Отталкиваясь от ее формулировки, даже жалкие пятьсот экземпляров можно считать успехом, если его ожидания были достаточно скромны. Он явно не ждал такого такта, такой учтивости от незнакомки на автобусной остановке.

— Вроде все сложилось неплохо, — ответил он. — Грех жаловаться.

Она кивнула, заранее нащупывая наиболее безопасный поворот для продолжения беседы.

— А кто ваш издатель?

— «Элизиум».

— «Элизиум»! — И вновь ее уважение было совершенно искренним. — Я скажу об этом Джо! «Элизиум» выпустил потрясающую книгу, которая нам очень дорога. Она изменила нашу жизнь!

С его лица не сходила улыбка. Этак у него голова отвалится.

— Здорово, — сказал он.

— Это еще не все! — воодушевленно продолжала она. — Мы заказали через Amazon подержанный экземпляр, и когда развернули бандероль и раскрыли книгу, то оказалось, что она с автографом! Вы представляете! Подписана собственной рукой Йонаса Лиффринга, вот так!

— Удивительно, — сказал Тео. Жаль, транспортные власти Нью-Йорка не обеспечивали пассажиров подушками на остановках. С каким удовольствием он бы сейчас прилег.

— Мы прочитали эту книгу раз сто.

— Как она называется?

— «Умножь на семь в мажоре». Она учит маленьких детей математике. У нас одному четыре, а другому два с половиной, и они уже знают таблицу умножения! Ну, не чудеса?

— Да уж.

Наконец подошел двенадцатый, и дама поднялась. А за ней и Тео. Продолжая улыбаться, он сделал шаг к ярко освещенной двери. И упал. Упал, черт его дери.

Вырубился, как лампочка. Как Тео ни старался, он не мог встать, не мог совлечь с себя пелену темноты, которая его обволокла и поместила туда, где время теряет всякий смысл и где столетия могут пронестись, как считаные секунды. Целую вечность он пролежал словно в западне, приговоренный к еще одной вечности, а за ней и третьей. То и дело к нему подходили покойники и молча на него глазели. Каждому он говорил: «Простите». Марти Салати. Мужчине, сгоревшему в Санта-Фе. Мистеру Мухиббу в мосульском музее. Безымянной девушке из Канзаса. Удовлетворенные, они отходили прочь, оставляя его в темноте.

А затем вдруг, притом что он по-прежнему ничего не видел, он начал чувствовать. Незримые руки несли его куда-то. Бестелесные голоса что-то озабоченно бормотали. Кто-то занимался его спасением. Теплая ладонь гладила его по лицу и слегка похлопывала.

— Не уходи от нас, не уходи от нас, — шептал ему в ухо женский голос. Обладательница голоса держала его за руку, и он ее сжал в ответ.

— Вот так, — сказала она. — Держитесь.

Вокруг гомонила улица, а она запела:

— Одиножды один будет один…

ЭПИЛОГ

АМИНЬ

Это только часть того, что я увидел и услышал у подножия креста нашего Спасителя. Я записал для вас лишь то малое, что тогда уразумел; самые блистательные откровения я не в силах выразить на бумаге. Ведь рука, держащая перо, принадлежит телу, стонущему и урчащему.

И в этом, братья и сестры, наша беда: мы говорим о вещах, кои высказать невозможно. Мы пытаемся сохранить в нашей грешной плоти смыслы, которые ей не дано удержать, как не дано безумцу положить в кошелек лунную дорожку. Мы тщимся рассказать историю, дабы увлечь других за Иисусом, но Иисус не есть история. Он конец всех историй.

Книги серии:

Карен Армстронг «Краткая история мифа»

Мишель Фейбер «Огненное евангелие»

Нацуо Кирино «Хроники Богини»

Дубравка Угрешич «Снесла Баба Яга яичко»

Виктор Пелевин «Шлем ужаса»

Маргарет Этвуд «Пенелопиада»

Дженет Уинтерсон «Бремя»

Филип Пулман «Добрый человек Иисус и негодник Христос» и другие

Примечания

1

Человек неизвестного происхождения, живший на о. Патмос в момент написания текста, ок. 95–96 гг. нашей эры, или, возможно, 68–69 гг., или в какое-то другое время, в неназванном документе, впоследствии получившем известность как «Апокалипсис», перепечатанном в Библии (1611) предположительно в переводе Томаса Рэвиса, Джорджа Эббота, Ричарда Эйдеса, Джайлса Томсона, сэра Генри Сэвила, Джона Перина, Ральфа Рэйвенса и Джона Хармара, однако в целом воспроизводящем издание 1526 года в переводе непоименованного Уильяма Тиндейла.

2

Главный труд (лат.). (Здесь и далее прим. переводчика.)

3

Американский исполнитель романтического джаза. После интервью 1982 года, в котором певец признался в своей нетрадиционной ориентации, ему угрожали расправой.

4

Судьба одного свободного немецкого писателя (нем.).

5

Имеется в виду новый английский перевод Библии 1611 года издания.

6

Канонический текст звучит так: «Всякий, кто призовет имя Господне, спасется» (Рим. 10, 13).

7

Tipp-Ex (торговая марка) — корректирующая жидкость, штрих-замазка.

8

Суть спора сводится к употреблению перед «h» артикля «а» или «аn». Historical — исторический; heated argument — горячий спор.

9

Он же апостол Петр.

10

Намек на двух братьев, апостолов Петра и Андрея.

11

Interplanetary — межпланетный; cemetery — кладбище.

12

Богиня Земли в греческой мифологии.

13

«Пятое евангелие» (фр.).

14

Здесь: готово (фр.).

15

Актер Джон Бут убил президента Линкольна из пистолета в правительственной ложе во время исполнения комедии «Наш американский кузен».

16

Последователь зародившейся на Ямайке религиозной секты, считающей Рас Тафари (он же Хайле Селассие, бывший император Эфиопии) верховным божеством.

Content

Фейбер Мишель Огненное евангелие

Огенное евангелие

Миф о Прометее Мишель Фейбер Огненное евангелие

БЫТИЕ

ИСХОД

МАЛХ

ЧИСЛА

НО ВСЯКИМ СЛОВОМ, ИСХОДЯЩИМ ИЗ УСТ БОЖИИХ

СУДЬИ

ВСЕ, О ЧЕМ МОЖНО БЫЛО ТОЛЬКО МЕЧТАТЬ

ЧИСЛА

ДЕЯНИЯ

ОТКРОВЕНИЯ

ИНТЕРЛЮДИЯ: ПРОРОЧЕСТВО

ПЛАЧ ИЕРЕМИИ

И ЦЕПИ УПАЛИ С РУК ЕГО

ЛЮДИ

ЭПИЛОГ АМИНЬ

Примечания